В лето 1264 от Рождества Христова, в знойный июльский полдень над обнесённой зубчатыми каменными стенами старинной Падуей[1] повисло жаркое марево. Лёгкие призрачные облачка незаметно растворялись в мутном светло-голубом небе. Город стих, будто устав от неимоверной духоты и извечного шума торговых площадей, когда на университетский двор из прохлады залов небольшими группами высыпали облачённые в одинаковые длинные плащи школяры. Многие несли в руках навощённые дощечки и палочки-писала, они что-то негромко обсуждали, сопровождая свои слова и доводы красноречивыми жестами.

От одной из групп отделились два молодых человека, на вид лет около двадцати пяти, и неторопливо проследовали к украшенным аккуратной резьбой массивным боковым дверям. Если бы какой прохожий ненароком вслушался в беседу этой пары, то вряд ли бы что разобрал и понял: школяры, как ни странно, говорили по-русски.

Один из них, ростом повыше, темноволосый, кареглазый, с несколько полноватым лицом, обрамлённым короткой каштановой бородкой, с немного припухлыми губами под ровными и тонкими стрелками усов, обращался ко второму, коренастому белокурому красавцу с пронзительно-дерзким и вместе с тем немного насмешливым взглядом ярко-голубых глаз:

— Вот, Тихон, четвёртый год мы тут. Закончили тривиум, получили степени бакалавров искусств. И всё на княжеское серебро. Вот и думаю: как дальше быть? Не довольно ли? Сколько нам ещё в этой Падуе дармовые харчи проедать? Да и есть ли смысл? Князя Даниила[2] понять было можно: желал он нас с тобой определить в свиту к сыну своему, Роману. Хотел посадить Романа на австрийский престол, женил его на Гертруде, вдове герцога. Да только ничего из этой затеи у князя не выгорело. Роман бежал, в Галич воротился, а ныне, говорят, и вовсе помер. Так, может, хватит нам учиться? Как думаешь? Что нам здесь теперь делать?

— Право слово, не ведаю, друже Варлаам. — Голубоглазый красавец передёрнул плечами. — Может, у князя Данилы какая задумка об нас есть. А коли воротимся, дак разгневаем его токмо.

Варлаам наморщил чело, задумчиво провёл ладонью по слегка вьющимся волосам, сощурил глаза и искоса глянул в сторону прямоугольной крепостной башни.

— Хоть бы купчишка какой русский попался на торгу, попросили бы его весть передать, — досадливо пробормотал он. — А так, живём тут, зубрим латынь, неизвестно для чего!

— Зато сколь всего сведали, Варлаам, право слово! Об том помысли! — неожиданно пылко возразил товарищу Тихон. — Да рази ж кто с Руси когда тут был, учился!

— Это ты верно сказал. Не зря, конечно, мы с тобой тут три года на скамьях сиживали. Даст Бог, пригодимся на княжеской службе. Вот только… Далеко от нас сейчас Русь, Галич. Что там теперь, как там? Не знаем, мучаемся, тоскуем.

Школяры поднялись по широким каменным ступеням крыльца и проследовали по крутой лестнице на верхний этаж колледжа. Здесь по обе стороны узкого и длинного коридора располагались утлые комнатки, в которых жили ученики и преподаватели университета. Вскоре оба друга достигли своего скромного жилища. В высокое стрельчатое окно, выходящее во двор, падал солнечный луч. На столе были разложены книги и свитки, многие из них были в беспорядке разбросаны.

— Сколько можно тебе говорить! Складывай ты листы и книги в стопки, свитки сворачивай и не путай их друг с другом. А особо важные помещай вон в те медные вазы, — укорил товарища Варлаам. — Спору нет, ты способен и умён, но я не понимаю, как ты можешь настолько хорошо учиться, не прикладывая к тому значительных усилий. Вот, к примеру, где пропадал ты давеча[3] ночью? Неужели нашёл себе новую подругу?

— Да тебе-то что до сего, Варлаам, право слово? — удивился, по привычке передёрнув плечами, Тихон. — Всё едино дланью машешь, на меня глядючи. Окромя книг, будто и не видишь окрест ничтоже. А девчата здешние хороши, право слово! Страстны, пылки! И весёлые, лёгкие норовом. Эх, да что с тобою?

Видя, что Варлаам неодобрительно косится на него, Тихон смолк.

— Ну и кто теперь? Снова дочь булочника или сестра оружейника? — По припухлым устам Варлаама скользнула презрительная усмешка.

— А вот и нет! Коли хошь ведать, дак графская дочь. Вот верь не верь, а тако!

— Ого! Высоко летаешь, стало быть, соколик. Смотри, как бы с высоты-то камнем наземь не сигануть.

Тихон не успел ответить. В дверь комнатки раздался настойчивый громкий стук.

— Эй, руссы! — просунулась в дверь черноволосая голова школяра Пьетро. — Вас вызывает сам падре Доменико. Велел, чтобы вы поторопились. Наверное, где-нибудь нашкодили. Ох, и достанется вам! — Он громко рассмеялся.

Извечный наушник, Пьетро был нелюбим школярами и не один раз бывал бит за свои кляузы и доносы. Сейчас он, довольно потирая руки, с насмешкой смотрел на встревоженные лица руссов.

Едва не бегом миновав коридор, Варлаам и Тихон поднялись в покои ректора университета, падре Доменико.

Полный и статный учёный муж сидел за длинным столом, покрытым скатертью тёмно-синего бархата. По правую руку от него восседал худощавый человек в чёрной сутане и полукруглой шапочке на голове. На груди у него золотился большой наперсный крест, костлявые долгие пальцы незнакомца перебирали чётки.

— Вот, ваша эминенция[4], эти двое и есть наши руссы, — обратился к нему падре Доменико. — Тот, что повыше ростом — Варлаам, а второй — Тихон. Подойдите ближе, — приказал он школярам. — Перед вами архиепископ, сеньор Орсини. Он желает удостоить вас беседой. Кланяйтесь же ему.

Руссы послушно склонили головы, но под благословение архиепископа не пошли и остались стоять.

В палате наступило продолжительное молчание.

Варлаам наконец решился заговорить:

— Мы, право, не знаем, отчего обратили на себя внимание столь высокопоставленной особы. Ибо мы обычные рядовые ученики здешней школы.

— Нет, молодые люди, вы не обычные ученики, — заговорил архиепископ. Голос у него был злой, пронзительный, неприятный. — Насколько мне известно, вас послал на обучение герцог Малой Руси[5] Даниэль! Так?

— По вашим меркам, он уже не герцог, а король. Ведь папа прислал ему золотую корону, — возразил, чуть заметно ухмыльнувшись, Варлаам.

Архиепископ вперил в него полный угрозы и гнева взгляд своих маленьких глаз-буравчиков, но сдержался и спокойно продолжил:

— Вам известно, что король Даниэль, хотя он и принял корону из рук легата[6], отказался перейти в лоно истинной Церкви. Несмотря на все наши старания, он по сей день остался упрямым, исполненным гордыни еретиком! Надеюсь, вам известно также о том, что его святейшество римский папа Урбан, наместник престола святого Петра и владыка всех благочестивых христиан, призвал к войне против монголов, литовцев и русских схизматиков[7]!

— Да, мы об этом слышали, — кивнул головой заметно насторожившийся Варлаам.

— Так вот я призываю вас принять нашу единственно правильную христианскую веру! Вы три года живёте здесь, и из великого числа учеников университета вы, насколько я знаю, одни из лучших. Так ли, падре Доменико? Каким по счёту выпускником тривиума был Варлаам?

— Четвёртым, ваша эминенция.

— А Тихон?

— Шестым.

— И это из более чем сотни школяров! Похвально, молодые люди, весьма похвально. Так направьте же отныне ваши знания, ваш ум на служение истинной Церкви. Довольно пребывать вам в схизме! Даю вам три дня, чтобы вы приняли решение. Его святейшество папа…..

Молчавший доселе Тихон внезапно перебил архиепископа:

— Так ты что ж, изменниками нас почитаешь?! Почему должны мы принимать вашу веру?! Руссы мы, но не венгры, не немцы. У нас, на Руси, свои обычаи, своя, православная, вера. И вера — не кафтан, кой снять можно и в другой переоблачиться.

Архиепископ не выдержал и, разозлившись, закричал:

— Нечестивцы! Схизматики! Змеи! Упрямые заблудшие души! Да я вас в темницу брошу, я вас — на костёр! Вы смеете презреть волю самого папы! Это он, он повелевает вам креститься!

— Не распаляйте себя гневом, святой отец, — громким решительным голосом прервал его Варлаам. — Мы ведь как думаем? Вот примем мы католичество, воротимся в Галич, и как встретит нас князь Даниил? Хлебом-солью? Нет, он нас в поруб[8] как отметчиков[9] посадит, под запоры крепкие, и будем мы там сидеть без толку, пока не окончим жизни свои. Ну, и какой в этом смысл? А вот если останемся мы православными, совсем иной приём на Руси нас ожидает. Тогда сможем мы как-то на князя повлиять. Тихонько, подспудно будем склонять его к союзу с папою. Вы ведь больше хотите, верно, чтоб он католиком стал, а не мы. Ибо где князь, там и держава. Мы же — всего лишь княжеские слуги.

Архиепископ, щуря маленькие глазки, багровел от ярости.

— Схизматики! — заорал он. — Да будьте вы прокляты, прокляты! Гореть вам в аду! Если не примете истинной веры, так и знайте: доберусь я до вас! Жалкие безумцы! Еретики! Да я вас — на костёр!

Вскочив со скамьи, он стремглав выбежал из палаты. Из коридора донеслась его громкая брань.

— Ступайте! Оставьте меня одного! — приказал школярам насупившийся падре Доменико.

Школяры послушно вернулись к себе в покой.

— Ну и болван же этот архиепископ! Ну и пень! — с презрением промолвил Варлаам. — Сдаётся мне, он ничего не понял из того, что я говорил. Такие, как он, упрямы и тупы, как ослы. Вот велел ему папа, и теперь он исполняет его волю, не разбирая, для чего.

— А ты, друже, что, воистину стал бы князя к латинству склонять? — хитровато прищурившись, спросил его Тихон.

— Да нет, конечно. Это я так говорил, чтоб от него отделаться.

— Тогда, выходит, право слово, не столь уж и туп бискуп[10] сей. Не поверил он тебе, вот и раскричался.

Друзья посмотрели друг на друга и невольно рассмеялись.

— Вот что, Тихон, — оборвал нежданное веселье Варлаам. — Думаю, надо нам отсюда ноги уносить, и чем скорей, тем лучше.

— Покуда мы здесь, в университете, нам ничто не грозит. Падре Доменико не позволит…

— Падре Доменико и рад бы, но не сможет уберечь нас от костра. Надо бежать, друг. Вот что. Пойдём-ка перетолкуем с ним.

Школяры поднялись обратно в палату ректора.

— Падре Доменико! Позвольте. — Уловив короткий кивок седовласого наставника, Варлаам подошёл к столу и сказал: — Я знаю, вы были добры к нам с Тихоном. И я прошу вас оказать нам услугу, быть может, последнюю. Дайте нам добрых лошадей, чтоб доскакать до Венеции. Мы должны бежать. Мы знаем, что нас ждёт при отказе стать католиками.

Падре Доменико горестно вздохнул и закачал головой.

— Мне будет так жаль расстаться с вами, дети мои возлюбленные! Но ты прав, Варлаам. Вам следует уехать из Падуи и возвратиться к себе на родину. Я дам вам письмо к одному своему старинному приятелю, Джузеппе Коломбини. Он капитан торгового судна и возит товары из Венеции в Задар[11]. Доберётесь до Кроации, там вас не тронут. Бан[12] и король Бела[13] пребывают в мире и дружбе с князем Даниилом.

— Мы благодарны вам, падре, за помощь, — опустив голову, проникновенно вымолвил Варлаам.

— Нам так жаль покидать школу! — воскликнул Тихон.

По щеке его скатилась слеза. Глядя на него, прослезился и падре Доменико.

Порывисто вскочив, он заключил обоих школяров в объятия.

— Помните, помните, как вам было здесь хорошо, возлюбленные дети! — шептал он, всхлипывая. — И да пребудет с вами Бог! Помните, что и вы, и мы — христиане!

…Вечером Тихон и Варлаам, сменив плащи школяров на жупаны тонкого сукна, навьючив свой скудный скарб на легконогих саврасых жеребцов, выехали из университетских ворот.

— Надо спешить. Скоро сумерки, стража закроет все городские врата, — говорил Варлаам.

— Успеем, — беспечно отмахнулся Тихон. — Мне, друже, надобно тут… — Он замялся. — Дельце одно спроворить. Дак ты езжай, я тя догоню.

— Какое ещё дельце? — подозрительно покосился на товарища Варлаам. — С девкой свидеться! — Догадался он и сплюнул от негодования. — Ну, нашёл тоже час!

— Да я вборзе.

— Поедем вместе. Не бросать же тебя тут одного. Где она живёт, твоя разлюбезная?

— Возле Палаццо делла Раджоне.

— Близкий свет! Ну что ж, скачем.

Друзья поторопили жеребцов.

Возле одного из высоких каменных домов, примыкающих к площади Трав, Тихон остановился, спешился и прислушался.

В вечерний час тишина и покой царили вокруг величественных зданий с мраморными портиками[14]. Лёгкий ветерок обдувал разгорячённые скачкой лица. Где-то вдали раздавалась негромкая песня лютниста. Тихон бросил в решётчатое забранное зелёным богемским[15] стеклом оконце камешек. Тотчас в окне вспыхнул неяркий свет, проскользнула чья-то лёгкая тень, затем послышался тихий стук шагов по лестнице.

— Сеньорита Беата! — громко шепнул Тихон. — Это я, ваш друг. Мы уговорились о встрече.

Тонкая фигура в длинном плаще приблизилась к стоявшим в глубокой нише у фасада школярам.

Девушка сбросила с головы капюшон. Иссиня-чёрный каскад волос рассыпался, струясь, по её плечам.

— А это кто с тобой? — вопросительно воззрилась юная красавица на Варлаама.

— То друг мой. Беата, дева моя красная! Я пришёл… Мы должны расстаться. Нам надо бежать из города.

— Бежать? Как жаль, мой возлюбленный! Но давай не будем терять времени. — Бойкая девица ухватила Тихона за рукав плаща и потянула его к входу в какой-то тёмный подвал, находящийся сбоку от ниши.

— Тихон, друже! — окликнул его по-русски Варлаам. — Ради всех святых, помни, что нам надо спешить! Орсини мог проведать о нашем отъезде и послать погоню!

Оставшись один, он застыл в нетерпеливом ожидании. Длани тряслись от волнения. Стараясь успокоиться, Варлаам плотно сжимал уста. Чёрт бы побрал этого глупого мальчишку! Какие там могут быть девки, если их могут схватить и бросить в темницу!

Топот копыт нарушил мысли Варлаама. Вздрогнув, он порывисто метнулся к двери подвала.

— Тихон, скорей!

В неярком свете лампады увидев товарища, он силой потащил его к выходу, решительным жестом отодвинув в сторону цепляющуюся за одежду Тихона девушку.

Школяры стремглав выскочили за решётчатую ограду дома, отвязали от изгороди и взобрались на своих коней и поспешили к городским воротам. Прохладный вечерний ветер свистел в ушах и задувал в распалённые лица. Сходу проскочив ворота, прогромыхав по мосту через вонючий ров, беглецы окунулись в сумеречную напоённую жужжанием насекомых мглу. Где-то вдали они слышали громкие крики.

«Видно, в самом деле этот проклятый архиепископ погоню снарядил», — пронеслось в голове у Варлаама. Ударив хворостиной, он поторопил жеребца.

…Утром они, переведя коней на рысь, проскакали вдоль поросшего пшеницей поля, затем свернули на дорогу, ведущую через буйно зеленеющий дубово-буковый перелесок, и вскоре выехали к берегу узенькой, журчащей по камням речушки. У реки росли величественные толстоствольные тополя, рядом с ними склоняли к воде густые ветви плакучие ивы.

Варлаам непрестанно оглядывался назад. Всё было тихо, никаких преследователей, только пастух выводил на зелёный лужок у опушки стадо коров.

— Зря ты меня торопил, друже, право слово, — недовольно ворчал Тихон. — С Беатою толком и проститься не дал.

— Да забудь ты об этой бабёнке, Тихон! Одна у нас теперь забота — как бы домой, на Русь, поскорее вернуться. А ты заладил: Беата да Беата! Ну, посидит она, погорюет, потоскует по тебе, а потом замуж отдадут, и не вспомнит о тебе больше. Мы ж с тобой учили: аберрация близости. То есть время, срок. Когда случилась какая беда или, наоборот, радость недавно, то кажется она важной, главной, а проходит лето, другое — и смиряется, утихает душа, и уже думаешь, а стоило так страдать иль радоваться? Хронос, время. Оно сглаживает страсти, утишает гнев, усмиряет веселье. Так устроен мир.

— Тебе б в попы идти, — усмехнулся Тихон.

— В попы? Нет, друже, не пойду. Голоса у меня нет. Да и не умею проповеди честь. Не в том стезю свою вижу.

— А в чём?

— Службу князю править буду. Может, послом куда поеду или в хронисты пойду — тоже дело нужное. Там поглядим.

— Вот и я думаю на службу при княжом дворе наняться. Чай, пригожусь, право слово. Не каждый гридень[16] аль отрок[17] у князя Данилы в Падуе учился.

За разговорами друзья достигли стен портовой материковой части Венеции. Варлаам достал из сумы грамоту и прочитал фамилию капитана и название улицы.

— Это где-то здесь, в порту. Спросим. Наверное, многие знают Джузеппе Коломбини. Так и падре советовал. А коней продадим, как только с ним уговоримся.

Он поехал по вымощенной булыжником мостовой, увлекая за собой всё ещё печально вздыхающего по красавице Беате товарища.

На холмах Подолии и Волыни желтела трава, воздух был свеж, прозрачен, как случается в начале осени, когда яркие праздничные краски лета ещё не поблекли, не потускнели, но дыхание холода уже чувствуется везде и во всём, невольно навевая в душу некую подспудную, не до конца постигнутую силою разума грусть. В грусти этой, как и в шелестящих сохнущей листвой дубах, буках, грабах была некая особая прелесть, и было даже немного приятно думать о прошедшем лете, воспоминания о нём вызывали не горестные вздохи, а лёгкую улыбку.

Варлаам и Тихон, переведя на шаг купленных в Угрии[18] соловых[19] фарей[20], отпустили поводья и молча любовались окрестностями. Наконец-то, думалось, после долгого странствования они опять очутились дома, где и люди ближе и приятней, и сама природа словно бы радуется возвращению блудных своих детей.

На обоих путниках были лёгкие дорожные вотолы[21] из грубого сукна, ноги облегали тёмно-зелёного цвета порты и короткие сапоги-поршни[22] без каблуков, мягкие и удобные при ходьбе. Войлочные шапки покрывали головы, время от времени они смахивали с чела пот — было ещё жарко, хоть и наступила осень.

Позади остались долины Дуная и Тисы, венгерская пушта с её пылью и песком, увалы лесистых Карпат, склоны Розточе с бьющими у подножий целебными источниками. Вокруг простирались холмистые поля с вкраплениями лесов и перелесков, шлях то взвивался ввысь, то подходил к берегу очередной узенькой сереброструйной речки, то устремлялся вглубь леса. Дорога была знакомой; казалось, ничего не изменилось за те три года, что бывшие школяры провели в Падуе.

— Может, поторопим фарей, — нарушил молчание Варлаам. — Скоро Владимир.

— Что ж, давай чуток борзее поскачем, — с готовностью поддержал его Тихон.

Кони понеслись лёгкой рысью, перелетая с холма на холм. Варлаам вгляделся вперёд: вот-вот вдали, у окоёма[23], промелькнут крепостные стены Владимира-Волынского. Вон уже, кажется, и земляной вал, который они облазили ещё малыми детьми вдоль и поперёк, вон ров, дальше должен быть мост через болотистую речку Смочь. Но что это?! Где же крепость?! Где стены, ворота, сторожевые башни, стрельницы?!

Над валом виднелись лишь кучи мусора и обгорелые брёвна.

— Видно, беда стряслась! — Варлаам встревоженно переглянулся с Тихоном. — Скачем галопом!

Они пронеслись через Смочь, вспенив мутную воду, выскочили к месту, где раньше были ворота, и оказались на некогда оживлённых городских улицах. Странным выглядело то, что все дома и церкви Владимира стояли целые и невредимые, не было только стен и ворот. На месте города простиралось большое открытое со всех сторон село. Одиноко, как-то сиротливо возвышался по соседству с боярскими теремами белокаменный собор Успения Богородицы с высокими полукруглыми апсидами[24] и стрелой устремлённой в лазоревое небо колокольней.

— Я к своим! После увидимся! — бросил Варлаам через плечо товарищу и круто поворотил фаря.

Промчавшись по пыльной улице к крутому спуску с холма, он остановился у ворот приземистого небогатого дома, сложенного из буковых брёвен, и громко настойчиво постучал.

Уже через несколько мгновений Варлаам оказался в объятиях матери. Полная, черноглазая, в тёмной свите[25] и белом повойнике[26] на седых волосах, всполошно взмахивая руками, старая Марья быстро, бойким черниговским говорком, рассказывала:

— Ох, сынок, а у нас-ти, у нас чего было! Татарове опять приходили, сыроядцы негодные! Стены-ти вот градские порушили, изверги! Главный-ти вот у их нынче уж не Куремса, того наши князья одолели, а некий Бурундай[27]. Видали мы его — старый, лицо жёлтое, борода козлиная, а зенки-ти как сверкают — жуть! Ну да что об нас! Отец вон в огороде, тотчас покличу. Ты-ти как тамо, сынку?! Гляжу, одёжка не худая! Как оно тамо, во фрягах-ти[28]?! Ой, побегу, холопку[29] кликну, пущай на стол накрывает!

Привлечённый шумом, у огородной калитки возник отец Варлаама, Низиня — худой костистый старичок невысокого роста, с седой размётанной по ветру бородой. Обняв и расцеловав сына, он тихо прослезился.

Отец Варлаама был выходцем из Бакоты, с низовьев Днестра, потому и прозвали его во Владимире Низиней. В юные годы пришёл он на службу в молодшую дружину ко князю Даниилу и брату его Васильку, был гриднем, отроком, воевал с ляхами, венграми, татарами, а нынче, на старости лет, возвёл дом на склоне холма и тут жил со своей супругой, уроженкой Чернигова. Княжью службу он теперь правил редко, лишь иногда посылал к нему князь Василько Романович за каким-нибудь советом. Детей у них с Марией было трое: старшая дочь Пелагея вышла замуж за богатого купца из Дрогичина, а младший брат Варлаама умер от лихорадки пять лет тому. Со времени отъезда Варлаама в Падую жили старики одиноко и не слишком богато, хотя имели двух холопов — конюха-литвина и девку-челядинку.

Сидя за трапезой в горнице, Низиня рассказывал супившемуся сыну:

— Темника[30] татарского, Куремсу, побили мы, отогнали рати его от градов наших. Бежал Куремса в Сарай, к хану свому, а тот, сказывают, разгневался и повелел придушить его прямь на торгу тетивой от лука. И прикончил Куремсу сего простой овчар, что для татарина — превеликий позор, паче самой смерти. Но недолго радовали мы. На второе лето послал заместо Куремсы новый хан татарский, Берке, другого темника, Бурундая. Бурундай ентот — умный, хитрый, опытный, не то что Куремса был. Ещё в Батыевом походе он передовым отрядом у их начальствовал. Ну, в обчем, перемог[31] Бурундай наших князей. Велел сказать: ежели, мол, хотите жить со мной в мире, размечите города ваши. Князь Даниил к тому времени в угры бежал, брату же его, князю Васильку, и сыну старшому, Льву, пришлось повеленье татарское исполнять. Разрушили укрепленья в Луцке, Данилове, Львове, стены в Кременце и Стожке такожде с землёю сровняли. Вслед за тем добрался безбожный Бурундай и до нас. Иоанн, епископ Холмской, в стан еговый ездил, да темник упрямо своё гнул. А Кром Владимирский, сам знашь, Варлаам, крепкий был вельми, не могли его пòроками разрушить. И велел тогда Бурундай сжечь его. Тако и сотворили. А сделавши лихое, подступили татарове к Холму. И коли б не князь Василько, дак и Холм бы порушили.

— Как же это князь Василько отвёл от Холма беду? — спросил Варлаам.

— А вот как, сынку. Подъехал Василько с троими мурзами татарскими и с толмачом ко стенам холмским, склонить чтоб горожан к сдаче. Жители бо[32] Холма оборужились, самострелов у их великое было множество, и на заборол[33] вышли все, от мала до велика. Набрал князь Василько в руку камешков, стал бросать их и кричать воеводам холмским: «Эй ты, холоп Константин, и ты, холоп Лука Иванкович! Сей город — брата моего и мой! Сдавайтесь!» Но камешек брошенный был для воевод знак условный. Уразумели они, что не велит им князь врата открывать, и стояли они крепко на забороле, а Василька обругали последними словесами. Ну, а татары седьмицу под стенами копошились, да потом отступили, мир створили. После ходили Василько и Лев Данилович с Бурундаем вместях[34] Литву и ляхов воевать, а потом воротился Бурундай в ставку свою, на Днепр. В волостях наших волынских и галицких топерича баскаки татарские сидят — сборщики дани. Забирают людей русских — кого в войско, кого в неволю, с кажного дома берут меха, скотину. В обчем, лихонько.

— А князь Даниил?

— Воротился в Холм, да, говорят, занемог с той поры. Всё на папу, на угров с немцами надеялся, помощи искал, да какая от латинян помощь! Лучше б, верно, с татарами мирился.

— А кто сейчас в Орде царствует?

— Берке-хан, брат Батыев. И, сказывает, в бесерменскую[35] веру он перешёл. И многие мурзы и нойоны[36] им недовольны, и Бурундай в их числе.

— Да, там ведь, средь ордынцев, много христиан. Хоть и толка монофизитского[37], или несториане[38], а всё равно во Христа веруют, — задумчиво обронил Варлаам.

— Ты, сынку, отдохни тут малость да езжай-ка давай, верно, с Тихоном вместях, в Холм, предстань пред княжьи очи, — стал советовать отец. — Так, мол, отмолви, и так. Обучились, дале невмочь было, притеснять начали. Постýпите на службу, а тамо видно будет.

— А вы с матерью как? Тоже вам уехать отсюда надо. Если вороги лихие нагрянут, как обороняться, где хорониться?

— Нет, сынку. Куда нам! Старые, кому мы нужны. Да и дом тут свой, хозяйство. Не бросать же всё. А стены, глядишь, лето-другое минует, отстроят. Смилостивится, чай, Бурундай.

Варлаам тянул из глиняной кружки светлое пшеничное пиво, смотрел на морщинистое узкое отцово лицо, хмурил чело и думал, что всё отныне в его жизни и в жизни родных и близких ему людей будет совсем не так, как раньше. Тяжкая, трудная грядёт на Волыни пора.

Утром явился к нему Тихон, рассказал про свою мать, живущую в предместье у брата-гончара.

— Моим, Варлаам, тож хлебнуть пришлось. Зима голодная была, у брата корова подохла, да жена болела долго, и до сей поры болезная ходит, кашляет. А мать ничего, справная. Молодец она у мя! Никакая хвороба не берёт!

После полудня приятели наскоро собрались и поспешили в Холм. Долго ещё по пути они оборачивались и с тревогой и печалью смотрели на казавшийся им голым, раздетым без укреплений меж крутых холмов Владимир. Серебрилась окружённая болотами извилистая Луга, птицы спешили навстречу им в тёплые края, шумели листвой деревья, и стучала в волнении в голове у Варлаама мысль: «Как нам теперь? Что будет?»

Он успокоился и сосредоточился на другом, лишь когда показались впереди мощные укрепления города Холма — столицы князя Даниила.

Лет тридцать назад в местах этих, богатых живностью, князь Даниил учинил ловы, выслеживал в лесочках диких кабанов, гонялся за зайцами и лисицами, стрелял из лука диких уток. И высмотрел единожды поутру князь красивую, густо поросшую лесом гору с крутыми, обрывистыми склонами, обведённую вокруг широким полем. Узенькая речка Угор струйкой бежала у её подножия, проваливаясь на дно глубокого оврага, дальше на полночь блестела в солнечном свете топкая низина болота, а за ней, возле самого окоёма, различим был в ясную погоду Буг, по которому в мирное время плыли вереницами торговые суда.

На горе велел князь Даниил заложить малый градец и дал имя ему — Холм. Здесь, вдали от шумного, наполненного боярскими склоками и заговорами Галича, окружённый верными дружинниками, и поселился Даниил вместе со своей семьёй, отсюда рассылал он повеления волостелям и воеводам, здесь принимал иноземных посланников. Множество люду стекалось в Холм, селилось вокруг крепостных стен. Приходили и от немцев, и от ляхов, и из Литвы, и от татар бежали, и от княжеских усобиц из разных уголков Русской земли. Сёдельники, тульники[39], кузнецы по железу, по меди и по серебру умельцы ставили дворы свои на склонах сей красивой горы, обживали берега реки, окрестные овраги и даже на болоте возводили дома на сваях. Рос, украшался, хорошел Холм, с годами превратился он в один из самых больших и славных градов Червонной Руси[40].

Князь Даниил посвятил Холм преподобному Иоанну Златоусту и воздвиг в честь него соборную церковь с четырьмя сводами по каждому углу. Своды эти опирались на изваянные неким искусником каменные человечьи головы. Три окна в храме украсили «стёклами римскими». В алтаре церкви соорудили два огромных цельнокаменных столпа, и на них держался свод, украшенный золотыми звёздами на лазури. Внутренний помост был отлит из меди и чистого олова, блестящего, «яко зерцало». Двери алтаря вытесаны были из камня, галицкого белого и зелёного холмского, неким «хитрецом Авдеем». На передних дверях «бе изделан» лик Спаса, а на полуночных дверях — святой Иоанн Златоуст. Иконы, привезённые из Киева, украсили дорогим каменьем, златом и бисером. Икону святой Богородицы преподнесла в дар сей церкви сестра князя, Феодора, настоятельница женского монастыря во Вручии, многие колокола тоже привезены были из Киева, хотя некоторые из них лили уже на месте, в Холме.

Посреди города вознеслась к небесам огромная башня-вежа, основание её, высотой в пятнадцать локтей, изготовили из камня, верх же — из тёсаного дерева. Башня была побелена и, по словам летописца, она «светилась на все стороны». В башне были устроены окна и площадки, с которых можно было стрелять из луков и самострелов.

Неподалёку от башни раскинулся княжеский «сад красен», а рядом с ним построили по Даниилову повеленью церковь Святого Безмездника с четырьмя мощными столпами из тёсаного камня, поддерживающими купол.

За городом, на расстоянии поприща[41] от крепостных стен, воздвигли каменный столп высотой в десять локтей, на котором был изваян каменный орёл — родовой княжеский герб.

В лето 1259 случился в Холме великий пожар, в церкви Иоанна в пламени погибли многие иконы, и «медь от огня ползуща, яко смола». После пагубы сей князь Даниил обновил церковь и возвёл в любимом своём граде новый храм, во имя Пресвятой Богородицы. Из земли угров для этой церкви привезли огромную чашу багряного мрамора, обвитую змеиными главами. Чашу поставили перед церковными вратами и сделали из неё крестильницу.

Княжеский дворец, тоже частью сотворённый из камня, но частью — из дубовых и буковых брёвен, величественно выступал из зелени сада. По краям его возвышались теремные башни, круглые, с коническими позлащенными верхами, на которых развевались стяги с золотым львом на небесно-голубом фоне. К главному крыльцу вела дорожка из зелёного камня, само крыльцо было мраморное, ступени его покрывали багряные ковровые дорожки.

Но в роскошном нарядном дворце царила напряжённая тишина. Князь Даниил лежал в тяжкой хворобе, и у постели его собирались родичи и бояре. Слабела крепкая десница[42] могучего витязя и правителя, в горестный век нескончаемых бедствий сумевшего создать на Галичине и Волыни, в окружении развалин, посреди войн и иноземных нашествий, цветущую державу.

Неслышно скользили по застеленному цветастыми коврами хорезмийской[43] и персидской работы полу челядинцы; боясь нарушить тяжёлую тишину, в угрюмом молчании застыли у дверей покоев стражи — рынды[44] с бердышами[45] в руках; степенные бояре, шурша парчой и алабастром, тихо, стараясь не шуметь, ходили по просторным горницам.

В узком, длинном покое в муравленой[46] изразцовой печи играли языки пламени. Князь Даниил лежал на лавке, накрытый собольим одеялом. Серебрились волосы на его голове, густая сеть морщин покрывала измождённое болезнями и заботами лицо, карие глаза, обведённые сероватыми старческими кольцами, смотрели печально и слабо. И не верилось, что вот этот угасающий старец — и есть тот самый знаменитый на весь мир властитель, с которым считались монгольские ханы, заигрывали австрийский герцог, венгерский король и даже сам римский папа. Увы, всему на грешной земле приходит свой срок.

У изголовья тяжко больного князя стояли, понурив головы, сыновья — Лев, Мстислав и Шварн, здесь же был младший брат его, Василько, князь Владимира-Волынского, с сыном, Иоанном-Владимиром, по другую сторону от ложа находились супруга и снохи, все в строгих тёмных одеяниях, в убрусах[47] на головах.

Боярин Лука Иванкович, разворачивая с хрустом тяжёлый свиток пергамента, читал завещание.

Сыновья, бросая короткие взгляды на Луку, слушали. Златобородый Василько Романович, супя широкие светлые брови, искоса следил за племянниками.

Вот Даниилов первенец, Лев — высокий, немного сутулый, широкий в плечах, с тёмными, глубоко посажеными глазами, всегда молчаливый, погружённый в себя. Уже и не юноша, но муж, — как-никак стукнуло ему аж сорок три года, — не раз ходивший на рати. Старики говорили, вельми похож он на своего деда, Романа Великого, но было в нём что-то и от матери, первой жены Даниила, наполовину половчанки — какая-то кошачья порывистость, страстность, порою вспыхивающая из-под личины наигранного хладнокровия.

Средний сын Даниила, златокудрый синеглазый Мстислав, был прямодушен, наивен, храбр. Извечный весельчак, насмешник — с ним всегда и всем было легко и просто. Этот не умел скрывать своих помыслов, не таил ни на кого зла, а просто жил и радовался тому, что живёт. Из Мстислава будет добрый ратник и воевода, но державным властителем быть такому не дано.

Младший, Шварн, или Сваромир, сын Даниила от второго его брака с литвинкой, совсем ещё юноша около девятнадцати годов, болезненный и хилый, был паче прочих любим отцом. Так всегда: сильные любят слабых, защищают, оберегают их.

Отблески пламени падали на бледное лицо Шварна с тонкими бескровными устами, он беззвучно шептал молитву, сложив на груди руки, пепельного цвета волосы его редкими прядями падали на чело, глаза были печальны, порою в них вспыхивали искорки страха. Рядом с высокими братьями он казался особенно маленьким и каким-то даже жалким.

«Сыну моему Шварну, — чёл гнусавым бесстрастным голосом Лука. — Жалую Галич, Холм и Дрогичин….».

Лев резко вскинул голову, грозно прищурился, злобно покосился в сторону мачехи.

Княгиня Юрата ответила ему холодной усмешкой.

«Сыну моему Льву, — продолжал боярин, — даю в удел Перемышль и Львов….»

Лев стиснул длани в кулаки. По лицу его растёкся багряный румянец гнева. С трудом сдержавшись, чтобы не прервать чтение, он застыл на месте и отвёл взор в сторону. Изо всех сил старался он выглядеть равнодушным и не показывать своего озлобления.

«Вот как, стало быть, отче, — пронеслось у него в голове. — Наследником своим мальчишку содеял. Что ж ты наделал, отче?! Почто губишь самим собою созданное?! Смешно ведь, смешно! Кто сего Шварна слушать будет?! Ты погляди, погляди! Да он в боярской узде шею себе свернёт! А всё она сие устроила, стерва!» — обругал он в мыслях Юрату.

После того как князь Даниил бежал от Бурундая в Венгрию, между ним и старшим сыном состоялся долгий нелицеприятный разговор. Лев обвинял отца в слабодушии, в том, что зря столько лет искал он себе друзей на Западе, что пустое это было дело — надеяться на помощь папы в войне с монголами. Даниил и Лев тогда крепко повздорили, и теперь стало ясно, что княгиня Юрата искусно воспользовалась их ссорой.

«Выходит, слепа она, любовь родительская. Державу свою готов отец в жертву принести. Нешто не разумеет, что убивает все начинанья свои?!»

Отбросив на время беспокойные мысли, Лев неохотно вслушался в слова Луки:

«Сыну Мстиславу даю Луцк. Брату своему Васильку завещаю Владимир….».

Дальше шло перечисление сёл, которые Даниил передавал своей княгине и снохам, а также дарил монастырям и церквам. Лев почти не слушал, он то бросал недобрый взгляд на золотистую бороду дяди Василька, то на перепуганного, нахохлившегося Шварна («Тоже мне, князь!»), то на самодовольное, густо набеленное, миловидное лицо мачехи («Муж на смертном одре, а она довольнёхонька!»).

Наконец, Лука замолчал.

— А теперь покиньте меня, — глухо прохрипел Даниил. — Останься ты один, брат мой Василько.

Сыновья и снохи, тихо шурша одеждами, вышли из палаты. Юная жена Мстислава, дочь половецкого хана Тегана, не выдержав, вдруг расплакалась. Княгиня Добрава Юрьевна, супруга Василька, полная, статная жёнка лет пятидесяти, положила унизанную перстнями с самоцветами руку ей на плечо и стала шёпотом успокаивать.

— Чего ты, донюшка… — донеслись до ушей Льва её ласковые слова.

Князья с княгинями расположились в горнице. Шварн, медленно вышагивая вдоль стены, пробормотал:

— Чего-то долго они там, со стрыем[48].

— А ты поди, постучись, — огрызнулся Лев. — Как-никак, старший топерича меж нами.

Шварн сильно смутился и, густо покраснев, отошёл к слюдяному окну.

«Что, не по тебе шапка? На чело давит?» — со злостью подумал Лев. В палате воцарилось молчание. Пятеро княгинь в чёрных платьях в ряд сели на скамьи напротив Льва с Мстиславом.

Возле Юраты расположилась юная жена Шварна, княгиня Альдона, тоже литвинка, дочь покойного князя Миндовга[49]. Лев невольно засмотрелся на писаную красавицу. У Альдоны были большие лучистые глаза, а уста такие, что придворный гусляр назвал их «сладкими, стойно[50] мёд».

«Ну да на что она мне, девчонка сопливая!» — одёрнул себя Лев, глядя, как Альдона всхлипнула и поспешила вытереть платочком свой прелестный римский носик.

«Тоже мне, великая княгиня Галицкая и Холмская выискалась!» — Он вдруг тихо засмеялся, чем вызвал удивлённые и возмущённые взгляды княгинь.

Особенно вознегодовала жена Льва, Констанция, дочь венгерского короля Белы. Худая, костистая, с пепельного цвета волосами, в которых пробивалась уже первая седина, она недовольно зашевелила ноздрями своего острого длинного носа и гневно осведомилась у мужа:

— Чему ты смеёшься? Твой отец умирает!

Лев опасливо завертел головой, уловил злую насмешку в глазах Юраты и, ничего не ответив, молча махнул рукой.

В горнице снова воцарилось тягостное молчание. Вдруг Шварн, стоявший у окна, возгласил:

— Всадники скачут! Альдона, там твой брат, Войшелг! Вон я вижу его чёрную рясу!

Бирич[51] у крыльца воскликнул:

— Великий князь Литвы Войшелг!

Шварн, словно мальчик, выбежал из горницы. Ничего в этом юнце не было от великого князя, будто какой простодушный отрок спешил навстречу товарищу своих детских игр и беззаботно радовался, вмиг отбросив прочь все свои горести и печали. Красавица Альдона, мгновенно оживившись, пошла за ним следом. На лице Юраты появилось выражение досады.

— Да, непристойно, — сощурившись, с издёвкой качнул головой Лев. — Рази тако великий князь себя держать должон? Ты бы, матушка, поучила его малость розгами.

Юрата недовольно прикусила губу, боярин Лука, не выдержав, фыркнул, Добрава Юрьевна осуждающе сдвинула брови.

Вскоре на пороге палаты появился князь Войшелг, сын Миндовга. Поверх дощатой брони[52] на нём была чёрная монашеская ряса. Отбросив назад куколь[53], литвин по очереди поздоровался и облобызался с князьями.

Было что-то твёрдое, решительное и в то же время смиренное в чертах этого человека лет тридцати, с густо поросшим светлой бородой сухощавым лицом и свинцово блестящими глазами, такое, что люди, слышавшие о прежних и нынешних его делах, ни на миг бы не усомнились: всё сказанное про него — правда.

Лет десять тому назад князь Миндовг дал в удел сыну захваченную им Чёрную Русь[54] — городки Новогрудок и Слоним. В городках этих Войшелг принялся свирепствовать, как дикий зверь. Самый вид крови веселил его и забавлял, он наслаждался убийствами и муками жертв. Но вдруг нежданно сделался кровавый язычник добрым христианином, покаялся в грехах, постригся в монахи и пришёл во Владимир, к отшельнику Григорию Мудрому. В молитвах и странствиях по святым местам проводил время Войшелг до тех пор, пока год назад не сведал он об убийстве в Литве своего отца Миндовга. Тогда, отринув на время монашескую жизнь, поклялся он отомстить убийцам. С мечом в деснице явился Войшелг на родину, и там, единодушно признанный великим князем, истребил великое множество людей, называя их предателями. Карал и виновных, и невинных, не разбирая, где правда и где ложь. Всегда и везде ходил он в чёрной рясе поверх доспехов или мирской одежды, за что прозвали его «волком в шкуре агнца».

Вот такой человек стоял теперь перед Львом, он говорил, что прослышал о тяжкой болезни своего «второго отца» и приехал свидеться с ним, может статься, в последний раз на этом свете. Лев не верил ни одному слову Войшелга, за внезапным приездом его видел он происки честолюбивой мачехи.

«Хочет подкрепить стол[55] мальчишки сим зверем!» — думал Лев, расточая гостю ничего не значащие хвалебные слова.

И всё-таки была какая-то другая, тёмная, мыслишка, теснилась она где-то глубоко в голове, не хотел покуда Лев делиться ею не только с кем другим, но и с самим собою.

Явился мрачный Василько Романович, по дворцу забегала челядь, послали за епископом Иоанном.

«Кончается отец». — В суматохе Лев выскользнул из горницы и спустился на нижнее жило[56]. Остоялся немного в холодных сенях, успокоился, вздохнул сокрушённо об отце.

Собираясь вернуться обратно, он направил стопы к лестнице и тут едва не столкнулся с двумя людьми в необычных для такого скорбного часа нарядных кафтанах.

— Эй, вы кто таковы?

— Отроки мы. Посылал нас князь Даниил три года тому в Падую, в университет, — ответил высокий темноволосый молодец. — Вижу, не ко времени мы тут.

Он собрался выйти, увлекая за собой товарища.

— Погодите-ка. — Крепкая память сослужила Льву добрую службу. — Узнал я вас. Ты — Варлаам Низинич, а ты, кажись, Тихон. Тако? — Узрев согласные кивки отроков, он заключил: — Вот что. Отец мой при смерти лежит. Мне отныне служить как, согласны ли?

Он подспудно чувствовал, что эти двое в грядущем не раз пригодятся ему в трудных, запутанных делах.

Варлаам уже готов был тотчас согласиться, но Тихон вдруг попросил:

— Дай нам, княже, немного тута освоиться! А то ить[57] яко из огня да в полымя мы, право слово.

— Что ж, разумею, — кивнул Лев. — Токмо вот что. Здесь, в тереме, безлепо[58] не торчите. Ступайте-ка отсель покуда. Возле собора, на Горе, отыщите хоромы боярина Маркольта, немца. Скажете: князь Лев послал. Вот у него и укройтесь до той поры, пока я вас к себе не позову. А сюда очей чтоб не казали! — предупредил он напоследок, погрозив отрокам перстом.

Дождавшись, когда Варлаам и Тихон скроются за дверью, он тихо пробормотал:

— Вот с ентого и начнём.

Хоромы боярина Маркольта располагались на полуденном склоне Горы, над довольно крутым, обрывистым местом, густо поросшим дикой малиной. Осиновый забор, сильно накренившийся под тяжестью деревьев и кустарников, ограждал обширный двор от соседних строений — мазанок боярской челяди и крытых соломой утлых ремесленных избёнок. С другой стороны двор Маркольта примыкал к широкому шляху, за которым виден был собор Святого Иоанна Златоуста, выделявшийся на общем фоне своей праздничной бьющей в глаза красотой.

Боярский дом был сложен из серого камня, что отражало вкусы хозяина-немца. Ступени крыльца окаймляли мощные каменные ограждения, камень был здесь повсюду, и даже сам сад с вишнями, яблонями и толстоствольными дубами казался заключённым в тяжкие серокаменные доспехи.

Боярин Маркольт, низкорослый, вислоусый пожилой немчин с седыми волосами, остриженными в кружок, встретил Варлаама и Тихона посреди огромной каменной залы со сводчатым потолком. Сидя за столом, он медленно, жадными большими глотками поглощал из оловянной кружки светлый пшеничный ол[59].

— Кто фы такоффы? — спросил он, сверля непрошеных гостей колючим неодобрительным взглядом.

— Нас к тебе, боярин, послал князь Лев, — отвечал Варлаам. — Прямо от него и идём.

— О, принц Лео! — Маркольт удивился и насторожился. — Кнас Лео. — Повторил он, побарабанив перстами по столу. — И что он коффорил?

— Сказывал, можно будто у тя укрыться до поры до времени, — сказал Тихон.

Немец подозрительно сощурился, хмыкнул, ещё раз оглядел пристально нарядные кафтаны отроков, протянул:

— Та-ак, сначит. — И тут же спросил обеспокоенно: — Фы феть ненатолко? Ненатолко?

«Скуп. Даже сесть не предложил! Развелось вас тут таких, по доброте и милости князя Даниила!» — подумал с неодобрением Варлаам.

Сняв с пояса кошель, он вынул из него три серебряные монеты и протянул их Маркольту.

— Вели, боярин, накормить нас да покои какие определи. Мы у тебя, мыслю, надолго не задержимся. Но в накладе не останешься. Заплатим.

Варлаам со скрытым отвращением смотрел, как продолговатое лицо немчина просияло, он попробовал монеты на зуб, затем поднёс их к горящей свече и долго пристально рассматривал.

— Топро, — наконец изрёк он, хитро улыбнувшись. — Остафайтесь. Принц Лео — мой польшой трук!

…Вскоре уже недавние школяры, сытно отобедав горячими щами и начинённой овсяной кашей свининой, расположились наверху в светлой комнатёнке с забранным слюдой окном, выходящим на шлях. Это место боярского дома как бы выступало наружу и нависало над забором. Из окна было хорошо видно всё, что творилось на улице. А там, разгоняя кур и гусей, скакали взад-вперёд литовские ратники в кольчатых доспехах, у многих за спинами колыхалось что-то наподобие крыльев.

— Что их тут столько, право слово? — удивлённо спросил товарища Тихон.

— Не к добру это, друже. Помнишь, когда мы во дворец въезжали, литвин там, Войшелг, возле крыльца распоряжался.

— Дак и что? Войшелг сей — кум князя Льва. А сестра еговая — за князем Шварном.

— Неспроста, думаю, они тут отираются. — Варлаам задумчиво вздохнул. — Вот что, Тихон. На княжий двор нам покуда соваться не следует, а вот проведать, что да как, не мешало бы. Потому давай-ка переоденемся да на торг сходим. Всё там узнаем.

Переоблачившись в долгие серые свиты из валяного сукна, нахлобучив на головы грубые войлочные шапки, друзья оглядели один другого и, удовлетворённо заметив:

— И впрямь стойно крестьяне, — поспешили за ворота.

Торжище располагалось на подоле[60], у подножия горы, невдалеке от берега речушки. Широкую пыльную площадь окаймляли с одной стороны утлые мазанки и землянки городской бедноты, огороженные кое-где плетнём или просто густым кустарником, а с другой — крутой овраг, по склонам которого тянулись более богатые хаты гончаров и кожемяк. Пахло дымом, кожей, коровьим кизяком.

Друзья остановились возле прилавков торговцев щепетинным[61] товаром. По соседству молодая краснощёкая бабёнка в цветастом платке с оранжевыми жар-птицами бойко торговала розовыми шиферными пряслицами.

Тихон уже готов был подскочить к ней, но Варлаам цепко ухватил его за широкий рукав свиты.

— Не время. После, — зло одёрнул Низинич товарища и повернулся к торговцу пуговицами и застёжками:

— Скажи, мил человек, что такое в Холме стряслось? Суета, шум какой-то, вершники[62] иноземные по улицам разъезжают.

Маленький длиннобородый купчик поманил Варлаама перстом и, когда тот склонился к нему, вполголоса оживлённо заговорил:

— Князь Данило при смерти лежит. Нынче, бают, завещанье еговое огласили. Даёт молодшему сынку свому, Шварну, Холм с Галичем и Дрогичин впридачу. В обчем, старшого сына, Льва, обидели крепко. И бают, то мать Шварнова, княгиня Юрата, постаралась. А чтоб князь Лев чего ненароком не выкинул, в помочь собе литвинов позвала. Вот сии литвины ноне град-то да терем княжой и стерегут, яко псы цепные. И вот шо скажу те, человече добрый. Коль ты не здешний, дак ступал бы отсель вборзе. Как бы лихо не створилось тута. Еже[63], не дай Господь, помрёт князь Данило, благодетель наш, дак передерутся сыны его промеж собою, яко волки. Одна у нас надёжа — на князя Василька. Уж он, мудрый, мыслим, от при племяшей своих удержит. Да токмо как знать…

Пока Варлаам выслушивал негромкую речь купца, Тихон протиснулся-таки к краснощёкой молодице и вопрошал её. Варлаам, хмуро обернувшись, увидел, что жёнка громко хохочет, запрокинув голову, а Тихон что-то говорит ей, оживлённо перебирая перстами.

«Вот беспутный парень!» — Варлаам усмехнулся и подошёл к ним.

— Се — товарищ мой, Варлаам, Низинич. Тож из Володимира.

Молодица, лукаво подбоченясь, спрашивала:

— Чегой-то одежонка у вас худая. Не может того бысть, что отроки вы княжьи.

«Уже всё выболтал, дурья башка!» — ругнулся в мыслях Варлаам, но через силу улыбнулся и ответил: — Поиздержались мы малость, девица. Издалече едем.

Молодица снова звонко расхохоталась.

— Вот что, добры молодцы, — сквозь смех выговорила она. — Живу я одна, на подоле, у речки, на самом на отшибе. Ввечеру приходите, ждать вас буду. Хоть и небогата, да спроворю угощенье кой-какое. А дом мой коль не сыщете, дак вопросите, где Матрёна, вдова купецкая, живёт. Всяк мя тут знает.

Варлаам сухо поблагодарил женщину и снова сердито рванул Тихона за рукав. Они быстро прошли через ряды, в которых торговали конями, и свернули на одну из идущих от торжища кривых улочек. Мимо потянулись полуземлянки бедноты, некоторые, более просторные, окружали заборы. В скором времени друзья оказались на окраине посада, возле обрывающейся над рекой Угор кручи.

— Вот, верно, и дом Матрёнин, — указал Тихон.

— Что ж делать будем, друг? Что думаешь? Воротимся к Маркольту, или как? — спрашивал, в задумчивости поглаживая бородку, Варлаам.

— Ты как хошь, а я к немчину ентому боле ни ногой! — Тихон замахал руками. — Здеся вот, у Матрёны, покуда и поселюсь. Бабонька хоть куда, сразу видать.

— Беату, выходит, позабыл?

— Да что ты, Варлаам! — досадливо обронил Тихон. — Что попрекаешь мя всё! Ну, была Беата, дак где она ноне?

— Я тебя не упрекаю, но совет даю: остепенись, друже. Сам видишь, что вокруг происходит. Осторожнее быть надо. А ты всё этой Матрёне про нас выболтал. А если она сейчас вот возьмёт да и расскажет о нас княгине Юрате или литвинам тем? Отираются, мол, на торгу какие-то людишки подозрительные. И как придём мы к ней в дом, так нас с тобою под белы ручки и в поруб отведут. А потом поминай как звали.

— А ты, стало быть, всякого подозреваешь?! — Тихон внезапно вспылил. — Да ты глядел хоть на её, на Матрёну сию?! Сразу ж видать, право слово: простая она жёнка, до хитростей больших далека.

— В том-то, может, и беда, что далека. Возьмёт да случайно сболтнёт о нас, а потом пойдёт-поедет. Нет, Тихон, ты гуляй, с кем хочешь, я тебе не судья, но головы не теряй. Нельзя нам.

Друзья помолчали. Поршни их месили грязный песок, они спустились к реке, затем поднялись обратно на взлобок и оказались возле ворот купецкого дома. По описаниям Матрёны, это как раз и было её жилище.

— А неплохо, видно, твоя подружка устроилась, — присвистнул Варлаам, озирая крепкие дубовые врата, высокое крыльцо и большие окна с искусной резьбой на украшенных киноварью[64] наличниках. Края кровли и столпы крыльца тоже были богато изузорены и подведены краской.

Варлаам и Тихон остановились возле ворот, не зная, что делать дальше.

— Ну и как теперь, ждать здесь её будем, что ли? — насмешливо вопросил товарища Низинич. — До сумерек ещё часа два, — добавил он, глянув ввысь, на обложенное густыми кучевыми облаками небо.

С реки задул сильный ветер, неся с собой прохладу осеннего ненастья и навевая в душу грусть. Друзья, запомнив место, пошли дальше по кривой улочке посада, снова оказались возле реки, залюбовались розовым закатом. Было легко и свободно дышать, а налёт грусти тоже был не тягостным, а каким-то приятным. И не верилось, что где-то в эти часы идут войны, полыхают пожары, что кто-то страдает, умирает, печалуется. Жёлтые листья падали с шелестом на землю, и в их шуршании тоже была какая-то наводящая грусть прелесть, такая, которую трудно передать словами. Но вот позади остался поросший лесом пригорок, и взорам друзей открылось необъятное поле, ветер стал сильней, отрывистей, он засвистел в ушах, как выпущенная из татарского лука стрела, и место приятной печали заняла тревога, некое ожидание неизвестности, неясность грядущего, друзья обеспокоенно переглянулись и, не сговариваясь, молча повернули обратно к посаду.

Варлааму совсем не хотелось идти к Матрёне, но Тихон настоял и едва не силой потащил его к знакомому уже крутому крыльцу. Весёлая молодица, лукаво подбоченясь, встречала их в просторных сенях.

— А, знакомцы давешние! Что ж, входите. Гостям завсегда рада. Палашка! — окликнула она горничную. — Пирог готовь да кашу, да щи. Извиняйте, отроки княжьи, уж чем богаты, тем и рады. В теремах не сиживали, яства изысканные не едали. Мы ужо по-простому, по-домашнему. Без хытростей заморских.

Есть совсем не хотелось, но, чтоб не огорчать радушную хозяйку, Варлаам с поклоном и словами благодарности сел за стол рядом с Тихоном.

— Говоришь, одна живёшь тут, женщина добрая. Но, гляжу, дом у тебя добротный, и одета ты справно. Верно, пряслицами торгуешь, от этого и доход хороший имеешь? — спросил он, отведав вкусных щей.

— Дом сей от мужика достался. Сам-то он с товаром ушёл в Угры да тамо и сгинул. Огневица скрутила в пуште ихней. — Матрёна вмиг погрустнела и тяжело вздохнула. — Вот и живу вдовицей. Три года уж. Сперва белугою выла, нареветься не могла, ну а потом, що ж деять, мало-помалу стала мужние дела проворить. Да токмо пряслица — что, от их навар невелик. Частью на мужнино наследство живу. Ну, еще брат помогает. Всякую рухлядишку[65] с им вместях продаём на торгу, лавка у нас на двоих тамо. Ну, промысел кой-какой давеча наладили, скору[66] из Берестья[67] возим, ткани многоценные из немцев, сим такожде торгуем. Да ты ешь, ешь, добр молодец.

На некоторое время в горнице воцарилось молчание, а затем Тихон неожиданно спросил:

— А ты, Матрёна, о князе Даниле чегой-то нибудь слыхала? Бают, хвор он.

— Слыхивала, как же. Да токмо, мыслю, вам, отрокам княжим, поболе мово о сём ведомо. Аль не так? Аль и не отроки вы вовсе? — Она хитровато уставилась на гостей.

— Тут вот какое вышло дело, хозяюшка, — начал степенно, не торопясь, Варлаам. — Три года назад отправил нас с Тихоном князь Даниил в Падую, в университет, наукам разноличным обучаться. А воротились мы только что вот. Приходим в княжеский терем, а там нам и говорят: князь Даниил на смертном одре. Велели нам укрыться пока у боярина Маркольта, немца. Вот мы там поселились и ждём, не знаем, что дальше. Как нам быть?

Он передёрнул плечами.

— У Маркольта? — переспросила молодица и отчаянно всплеснула руками. — Да кто ж вам такое насоветовал?! Скряга, каких свет не видывал, Маркольт сей! Да и окромя того… Помните, верно, как на Чудском озере покойный князь Александр лыцарей ливонских посёк. Дак вот, слыхала я, Маркольт-то средь тех немцев ливонских был. И не лыцарем даже, а пешцем простым. Кажись, кнехтами[68] они у их прозываются. Еле спасся он тогды, выплыл на брег из-подо льда, а после сюда вот, в Холм-то, и подался. И бабьим своим худым умом смекаю, зря князь Данило таким, как он, потакает. Обжился тута немчин, разбогател, оженился на одной вдовушке боярской. Обольстил её словесами красными да вежеством своим бесстыжим. А потом боярыня та померла внезапу. Люди сказывали, яд он ей в яства подкладывал, такой, что медленно человека убивает. Тако вот сохла, сохла вдовушка сия и чрез год-то и почила. Ещё баили[69], уж не ведаю, правда аль нет, будто б Маркольт сей — полюбовник княгини Львовой, Констанции.

— Дак ить князь Лев нас к ему и послал, — недоумённо пробормотал Тихон.

Варлаам ожёг его неодобрительным взглядом (нечего, мол, болтать лишнего!) и поспешил перевести разговор на другое:

— За те три года, что мы на Руси не были, вижу, многое здесь переменилось. Бурундай похозяйничал на Волыни и в Галичине, городки разметал, данью города и сёла обложил. Не удалось князю Даниилу с мунгалами совладать.

— Да уж, отроче. — Матрёна, сев напротив Тихона, подпёрла кулачком румяную щёку. — Седьмицу цельную стоял Бурундай возле Холма. Ужо как свистели и кричали они под стенами — жуть! Дом ентот разорили, пожгли, пришлось его чинить, подновлять!

Говорила молодица с Варлаамом, а смотрела на Тихона, ясные, лучистые глаза её светились лукавинкой, улыбалась она и, казалось Низиничу, ждёт не дождётся, как бы поскорей остаться с Тихоном вдвоём.

Варлаам, усмехнувшись в усы, сказал:

— Что же, добрая женщина. Благодарю тебя за хлеб-соль, но пора мне. Смеркается за окном.

— Да куда ж ты?! — встрепенулась Матрёна. — На нощь-то глядя!

— Как куда?! — удивился Варлаам. — К Маркольту. Там мне быть велено.

— Да ну его ко всем чертям, Маркольта сего! Право слово, друже! Оставайся тут, у Матрёны. Она тебе в сенях постелит, — стал упрашивать товарища Тихон.

— Нет, Тихон, нет. — Низинич отрицательно замотал головой. — Ты оставайся, а я пойду.

Он поклонился хозяйке и поспешил на двор.

В небе сияла яркая луна. В её свете Варлаам, сжимая в деснице крыж висевшей на поясе сабли, быстро пересёк торговую площадь и поспешил по увозу на гору. Беспрерывно тревожно озираясь по сторонам, он вскоре достиг хором Маркольта. Во дворе за забором стоял шум, сверкали огни факелов. Варлаам остановился у ворот, прижался спиной к тыну и прислушался.

— Коффорили, принц Лео им так фелел, — узнал он знакомый голос скупердяя-немца.

— И где ж они, люди сии?! А ну, отвечай, не ври! — раздался другой голос, недовольный и грубый.

— Не снаю, Крикорий Фасильич!

— Так, может, те пятки погреть огнём, чтоб вспомнил враз?

— Нет, нет, фоефота! Я — не снаю! Ушли они. Наферное, что-то сапотосрили!

— А как их звать?

— Отин — Фарлаам, а трукой… — Немчин замялся. — Тьихон, кажется. Ну та, Тьихон.

— Вот что, немчура поганая! Оставлю я у тя шестерых воев. Еже те двое вернутся, тотчас их похватают — и в поруб. А ты воев моих покуда схорони. И помни: княгиня Юрата твоих заслуг не забудет. Но еже… Еже ко Льву передашься, гляди у мя! Я тя из-под земли вытащу, змий!

Тяжёлые сапоги с боднями[70] прогромыхали по ступеням крыльца. Варлаам, ни жив ни мёртв, застыл, прислонившись к тыну, и смотрел, как большой отряд оружных ратников выехал из ворот и медленно, шагом засеменил вдоль увоза в сторону княжеского дворца. Подождав ещё некоторое время, он опрометью бросился вниз к подолу. Возле торжища перевёл дух, огляделся, размашисто положил крест.

«Придётся у Матрёны схорониться. Чай, не выдаст баба. А как дальше, видно будет», — стучала у него в голове единственная верная мысль.

При виде знакомого дома на взлобке он снова прибавил шагу.

Над городом плыл тяжёлый колокольный перезвон. Стаи ворон и голубей закружились над колокольнями, взлетали выше, словно и не птицы то были, а души усопших прощались с земной жизнью, скрываясь в неведомой заоблачной выси.

В церквах служили заупокойные молитвы, весь Холм замер, застыл, поражённый горестным известием о кончине своего благодетеля и основателя. И только в княжеском дворце кипела своя, тайная и явная, ни на мгновение не останавливающаяся жизнь.

Дружинники Войшелга ещё с вечера, как стало ясно, что князь Даниил кончается, тихо обезоружили бояр и дружинников Льва и Мстислава. Не тронули лишь волынян князя Василька — даже дикие язычники, литвины, уважали этого честного, прямодушного старика.

В тереме распоряжался боярин Григорий Васильевич, спешно вызванный княгиней Юратой из дальней Бакоты. Повсюду в переходах застыли вооружённые до зубов сторонники Шварна и его матери — звероподобные литовские ратники.

В домовой княжеской церкви седой как лунь холмский епископ Иоанн, держа в руках золотой крест, обращался к стоявшим перед ним сыновьям умершего.

— Поклянитесь, чада мои возлюбленные, что свято исполнять будете волю почившего родителя своего, что жить станете в мире, но не во вражде и не погубите в греховном ослеплении своём славу земли Галицкой и Холмской, кою оберегал от всякаго ворога отец ваш! — звенел с амвона торжественный голос святителя.

Лев злобно посматривал на мачеху, которая, вся в чёрном, стояла вполоборота к нему и, время от времени опуская голову, быстро, как-то суматошно крестилась.

«Она енту клятву придумала, курва, ведьма, чаровница лесная! — думал он с ненавистью. — Ага, и Войшелг тут!»

Вид литовского князя, облачённого всё в ту же рясу, под которой, показалось, сверкнули железные вериги, поверг Льва в едва сдерживаемую ярость.

«Вот он — виновник бесчестья моего нынешнего! Понаставил всюду своих литвинов, обложил меня, яко волка затравленного! Ох, отомщу тебе, ворог! Коли жив буду, клянусь, клянусь! Не будет тебе покоя, зверюга! Выльется на рамена[71] твои гнев праведный! И не жди пощады и снисхождения! Не укроет тебя иноческая ряса! Только, Господи, позволь мне, позволь! Не ради себя — ради земли, ради памяти отцовой и дедовой!»

Бессильно сжимая руки в кулаки, стиснув зубы, Лев молчал. Он почти не слушал слов епископа, только вскользь глянул на то, как Шварн целует крест и даёт роту[72] не обижать братьев, как улыбается одними уголками сухих губ Юрата, как одобрительно перешёптываются бояре, среди которых выделяется высокий густобородый великан Григорий Васильевич.

«Вот на кого, стало быть, опираешься, княгиня Юрата! На давнего нашего ворога, что в Подолии и в Горбах за Перемышлем супротив отцовой воли волости своим ближникам раздавал!» — Лев взглянул на боярина с брезгливым презрением.

Крест замелькал совсем близко от него, да так неожиданно, что Лев вздрогнул и попятился.

— Поклянись, княже, — настойчиво потребовал Иоанн.

Лев тихо отмолвил:

— Клянусь в том, что не пойду на брата своего, князя Шварна, ратью, соуз имея с уграми и ляхами.

Он уже раньше продумал, что скажет и на чём будет целовать крест.

Прикоснувшись устами к холодному золоту, он тотчас отступил назад. Ненароком глаза его встретились с бледно-серыми очами Юраты. Мачеха недоверчиво, с подозрительностью смотрела на него исподлобья, свинцовый, холодный взгляд её словно говорил: «Ни единому слову твоему не верую. Ворог ты сыну моему».

Не выдержав ледяного блеска Юратиных глаз, Лев отвёл взор. Взглянул, уже с насмешкой, на суровое лицо Войшелга. Литвин молился, встав на колени перед канунником с распятием.

Круто повернувшись, Лев вышел в притвор и стал торопливо подниматься по винтовой лестнице на хоры. Навстречу ему спускался сверху князь Василько.

— Сей же час я сему Войшелгу всё скажу! — громко возгласил он, вихрем пронесясь мимо племянника.

Лев, встав возле массивного восьмигранного столпа на хорах, с любопытством вслушался в происходящее внизу.

— Тако скажу те, княже Войшелг! Не твоя здесь земля, не твоя вотчина, чтоб распоряжаться в ней, яко дома у ся! — гремел под сводами церкви гневный голос Василька. — Ратников своих почто по граду расставил?! По какому такому праву людей Льва и Мстислава похватал и из Холма выслал?! Почто сие действо с клятвою учинил тут, во храме?!

Лев выглянул из-за столпа и увидел, как Войшелг, зардевшись от стыда, всё так же стоя на коленях, обнимает Василька за ноги. Плечи литвина вздрагивали от рыданий.

«Святоша!» — Лев зло скрипнул зубами.

— Сказывал, я те в отца место! — продолжал бушевать разгневанный князь Василько. — Дак вот мой те совет отеческий: убери воев литовских со стен и с улиц! Не пятнай память брата моего покойного! И лиха никоторому из сынов его и бояр не смей чинить! Здесь тебе не Литва, не Неман!

По рядам бояр прошёл громкий ропот. Григорий Васильевич, чуя недоброе, поспешил поскорей улизнуть из церкви, за ним последовали многие другие. Княгиня Юрата тоже пошла к себе, Лев видел, как она поднималась, высоко неся гордую голову и подбирая полы долгого чёрного платья, по лестнице напротив.

«А вовремя стрый вмешался, — грустно усмехнулся Лев. — Топерича, после похорон да девятого дня, можно будет хоть спокойно в Перемышль отъехать».

В Перемышль. Да что он, в конце концов, мальчишка?! Сорок три года минуло. Ему б вослед отцу всей землёю Галицкою володеть! Уж он бы, Лев, сумел довершить всё родителем замысленное! И татар бы этих во главе с Бурундаем отогнал прочь, и грады бы поставил заместо снесённых, и баскаков бы в шею. Всех бы, весь мир заставил с собою считаться! А так… Ходить в подручных у безусого юнца и ядовитой гадюки! Нет, долго такое продолжаться не может. Ещё предстоит глядеть, как на чело Шварна водрузят корону, ту самую, которую отцу прислал римский папа! Щенок в короне! Это ли не глупая сказка! Это ли не несчастье! Во всём виноват проклятый святоша Войшелг! О, он, Лев, найдёт на него управу!

Идя по переходам дворца, через прохладные сени, Лев понемногу успокаивался, ярость и злоба его уступили место холодным размышлениям. И уже не уязвлённый в самое сердце человек, но державный муж шёл твёрдым шагом по долгому, освещённому факелами на стенах коридору.

«Чтобы сбросить татар, нужен соуз с Литвою. Полагаться на ляхов и угров нечего, равно как и на папу. Папа бо — наш враг. А вот литвины могли бы помочь. У покойного Миндовга была крепкая держава. И если б этот «мститель» её не развалил, таковою б и поныне оставалась. Что ж, надо искать в Литве друзей, сторонников, людей, на которых можно было б положиться. Но сперва — как избавиться от Войшелга?! Тоже мне кум!»

Лев вспомнил, что Войшелг был крёстным отцом его рождённого два лета назад сына Юрия, единственного их с Констанцией ребёнка, и невольно усмехнулся.

Словно из стены, выплыл сбоку немец Маркольт. Трясясь то ли от страха, то ли от холода, он поспешно пробормотал:

— У меня есть что тепе скасать, коспотин!

— Говори, только скорее. И тихо, не шуми. Здесь за каждым углом может хорониться соглядатай.

— Сфетлый принц, мне уталось уснать… Тфой прат и его пояре сопираются ф похот на Польшу. Поярин Крикорий Фасилиефич упештал на софете принца Шфарна, что этот похот принесёт ему польшую фыготу. Фтофстфующая королефа Юрата пыла сокласна с поярином Крикорием.

— А верна ли твоя весть? Не врёшь? — Лев, внезапно оживившийся, подозрительно покосился на немчина, всё тело которого била мелкая дрожь. — Гляди у меня, еже что не так.

— Я сам слышал, сфетлый принц. Мошешь ферить мне, как сепе! — воскликнул Маркольт.

— Ну что ж. — Лев зло усмехнулся. — Значит, на Польшу. Не терпится княгине Юрате и боярину Григорию. Ступай. — Он жестом руки как будто бы отодвинул немца от себя.

Маркольт послушно метнулся в темноту. Князь внезапно окликнул его:

— Постой. Подойди-ка. — Он задумчиво сдвинул брови. — Посылал я к тебе двоих отроков, Варлаама и Тихона. У тебя они, или Шварновы люди забрали?

— Ушли они. Кута, не снаю, сфетлый принц. Фитно, нетопрое почуяли. А фечером поярин Крикорий с орушными лютьми прихотил, фопрошал про них. Шесть фоиноф ф моём томе остафил.

— Вот как. — Лев ещё сильней нахмурился. — Ты, Маркольт, вели слугам своим их поискать. Может, хоронятся где-то в городе отроки сии. Надобны они мне вельми. Еже сыщешь, тотчас меня оповестишь. А покуда… — Князь достал из бархатного кошеля два золотых венецейских дуката и сунул их во влажную цепкую руку немчина. — Это тебе за весть. Ступай.

Маркольт исчез так же внезапно, как и появился, только пылающий на стене факел слегка колыхнулся под порывом воздуха.

«Словно в стену вошёл», — подумал Лев и снова зло усмехнулся.

Без малого две седьмицы скрывались Тихон и Варлаам у купецкой вдовы Матрёны. Весёлая молодица ежедень приносила им с торга свежие новости. Так отроки узнали о кончине князя Даниила, о похоронах и клятве Льва, о гневной речи Василька в домовой церкви и слёзах Войшелга.

Матрёна щедро кормила и поила молодцев, а вечерами, подперев рукой румяную щёку, слушала их рассказы о Падуе и университете. Вчерашние школяры с улыбками вспоминали недавнее прошлое, с уст их сходили учёные слова навроде «тривиум»[73] или «квадривиум»[74], что вызывало у вдовы удивление и смех. Женолюбивый Тихон искал случая соблазнить Матрёну, но вдовица, ловко уворачиваясь от его объятий в темноте переходов, только хохотала и грозила ему кулачком. Молодому шалопаю оставалось грустно вздыхать и делить с Варлаамом утлую комнатёнку на верхнем жиле дома.

Дни тянулись медленно, скучно, однообразно. Просиживая в бездействии в доме, отроки вели меж собой унылые разговоры, которые всякий раз сводились к одному вопросу: что им делать дальше? Как быть?

— Надо подать князю Льву весть о себе. Так, чтобы ни литвины, ни люди Шварна ни о чём не прознали, — говорил Варлаам, но, когда товарищ спрашивал, как же это сделать, лишь пожимал плечами и вздыхал.

И снова на выручку им пришла Матрёна.

Единожды за ужином, выслушав сетования молодцев, она неожиданно предложила:

— Экая беда у вас — князя увидати! Да коль хошь, заутре ж я вас к ему отведу!

— Да как же ты?! — удивился Тихон.

Матрёна в ответ презрительно фыркнула:

— Я ж частенько с братом вместях рухлядишку всякую в терем княжой таскаю. Брат-от в немцы ездит, привозит оттуда сукна анбургские[75] да лунские[76]. А сукна сии княгини покупать любят, особо Констанция, Львова жена. Вот и пойдём с тобою, Варлаам, поутру в терем, скажу я, будто ты гость торговый из Берестья. Ну, а дале сам смекай.

Тихон и Варлаам вопросительно переглянулись.

— А пожалуй, права ты, добрая женщина, — согласился после недолгого раздумья Варлаам. — Как думаешь, Тихон?

— Да я что, право слово. Я, сам знашь, с тобою завсегда заедино, — не замедлил поддержать его оживившийся товарищ. — Верно. Доколе тута нам задаром чужой хлеб есть?

На том и порешили.

…Телега медленно взобралась по увозу на гору, въехала в огромные провозные ворота княжеских хором и остановилась посреди окружённого высоченным тыном из острых плотно подогнанных друг к другу дубовых кольев двора. Здесь во множестве стояли запряжённые гужевыми широкогрудыми лошадьми и волами наполненные разноличным скарбом повозки. По соседству с Варлаамом грузный мужик в посконной[77] сряде[78] выгружал с воза тюки с мукой, в другом месте челядинцы носили в кадях солёные огурцы и капусту, неподалёку строгие ключники открывали замок на амбаре. И всюду видны были оружные люди, пешие и конные. Шум стоял на дворе, откуда-то сверху раздавался властный голос княгини Юраты. Вот она вышла на крыльцо, спустилась по ступеням на морморяную[79] дорожку, крикнула дворскому[80]:

— Яблоки вон туда, в бретьяницу[81]! А ол сюда, в погреб! Живей, раззявы!

Гневная, раскрасневшаяся на ветру, с распущенными волосами цвета соломы, тяжёлая, грузная, в меховом кожухе[82] коричневого цвета, она напоминала Варлааму медведицу. А ведь не так давно была тонка станом, миловидна, держалась скромно. Вот что делает с людьми власть! А может, она такая и была, да только притворялась голубкой нежной? Отрок качнул головой в ответ на свои мысли.

Вдоволь накричавшись, Юрата медленно поползла, задевая полами кожуха за ступени, обратно на крыльцо. Матрёна поспешила окликнуть её:

— Матушка-княгинюшка! Мы тут вам рухлядишку кой-какую привезли. Из стран полунощных. Брат и ентот вот купчишка из Берестья ходили. — Она указала на Варлаама. — Дозволь, принесём, поглядишь.

— Добро! — резко и, как показалось Варлааму, даже зло выпалила в ответ Юрата. — Пропустить сих двоих! — крикнула она рослым рындам с бердышами на плечах.

Вскоре Варлаам, сгибаясь под тяжестью сукон, уже шёл по переходам дворца. Матрёна семенила впереди, указывая путь. Они поднялись по двум винтовым лестницам, свернули влево и оказались в просторной палате, посреди которой стояли огромные столы, расположенные в виде буквы «Т».

Едва успели Варлаам с Матрёной разложить на столах лунские и фландрские дорогие ткани, как из боковых дверей одна за другой выплыли княгини. Следом за Юратой появилась Добрава Юрьевна, затем жёны Льва и Мстислава.

— Та, что слева, Констанция, — шепнула Варлааму Матрёна.

Все княгини были, как приличествовало, в тёмных платьях и убрусах.

— Что Альдона? — озабоченно нахмурилась Юрата.

— Не захотела идти, — ответила ей Констанция. — Твой сын, князь Шварн, недомогает, пьёт отвары. Она не отходит от его ложа.

Последней в палате показалась юная Ольга, невестка Василька, жена его сына, Владимира. Увидев разложенные на столах великолепные ткани, она ахнула от восторга.

Юрата смерила её недовольным взглядом. Дочь брянского князя Романа, Ольга, была пока что чужой среди сонма иноземок, одна Добрава Юрьевна, как говорили, души не чаяла в невестке.

Княгини стали перебирать, ощупывать ткани и вещи. Жене Мстислава понравился рытый[83] тёмно-синий бархат, Юрата выбрала для себя лиловое лунское сукно, Добрава Юрьевна залюбовалась узорчатыми цветастыми тканями и далматиком[84] изумрудного цвета.

Женщины старались не шуметь, говорили вполголоса, держались степенно, спокойно, Варлаам смотрел в их густо покрытые белилами лица и замечал, что Добрава и Констанция, очевидно, недолюбливают Юрату, а та, в свою очередь, не скрывает своей неприязни к жёнам обоих Даниловичей.

— А это сукно изготовляют во Фландрии, в городе Брюгге, — говорила княгиня Констанция, ощупывая плотную ткань.

— Доброе сукно, — подтвердила Добрава.

— А вот енто откель — из Анбурга? — спрашивала с любопытством курносенькая Ольга.

— Нет, светлая княгиня, — поправляла Матрёна. — Сие сукно из града Ипра, тож во Фландрии. А енти вот меха и кожи — с Готланда.

— Где такой? — осведомилась Констанция. — Князь Лев когда-то говорил, но я забыла.

— Готланд — остров. В Варяжском море[85], — пояснил с видом знатока Варлаам.

Констанция одобрительно кивнула ему, а Добрава Юрьевна, зевнув и перекрестив рот, спросила:

— Верно, хладно вельми тамо, в Готланде сем?

— Да, там сильные ветра, частые морские шторма, а вода даже в летнее время хладная, — стал рассказывать Варлаам, вспоминая всё, что знал о Готланде. — На острове этом — большой торговый город Висбю, туда свейские[86] и германские купцы свозят товары. Лунское сукно, меха, ворвань[87].

— Я покупаю вот этот далматик, — заявила Юрата, беря в руки лёгкое изумрудное платье.

— А я скору. Пойдёт мне на шапку, — сказала жена Мстислава.

Констанция примерила, надев на голову, бухарский плат, зелёный с синими и жёлтыми узорами.

— Какой красивый! — ахнула Добрава Юрьевна. — Ими тоже торгуют на Готланде? — спросила она.

— Да, княгиня, эти платы привозят арабские и персидские купцы. Но на Готланде торгуют не токмо ими. Есть ещё меха. — Матрёна принялась доставать из мешка собольи и куньи шкурки, княгини окружили её, и Варлаам, улучив мгновение, тихо сказал Констанции:

— Княгиня, я должен увидеть князя Льва.

Понятливая венгерка быстро сообразила, что за «купец» перед ней. Наигранно улыбнувшись, она медленно сняла плат с головы, свернула его, передала Варлааму и сказала:

— Я сейчас же пойду к князю Льву, пусть он заплатит за эту прелесть столько, сколько ты просишь. Следуй за мной.

Констанция увлекла Варлаама в боковую дверь, за которой потянулся долгий и узкий переход, затем они прошли через гульбище[88] с толстыми дубовыми столпами и очутились возле охраняемого двумя гриднями покоя. Велев одному из стражей сообщить о своём приходе, княгиня вскоре впорхнула в небольшую камору, посреди которой, протянув ноги к печи, с мрачным видом сидел на низком кленовом стульчике князь Лев.

Варлаам, не зная, куда сунуть ненужный уже плат, неловко поклонился ему в пояс. Констанция забрала у него плат, снова набросила его на голову и, капризно скривив губы, сказала мужу:

— Хочу купить. Такая красота. Хвалисская[89] зендянь[90]. Можно носить и зимой, в морозы, и на праздник надеть. Заплати купцу.

— Хорошо. — Лев, ухмыльнувшись, брезгливо отстранил её, но, узнав Варлаама, сразу оживился:

— Низинич! Слава Христу, цел и невредим! — Он вскочил со стульца и заходил по покою, размахивая руками. — Вот, отныне пред тобой — князь Перемышльский! Завещал отец Галич и Холм с Дрогичином Шварну, словно и не я старший сын у него. Словно и не я супротив Куремсы ратоборствовал, и на Австрию с ним хаживал, и под Ярославом угорского круля отбивал! И литву не я усмирял за набеги! Дак нет, отдать Галич юнцу безусому — глупее и измыслить трудно было! А всё она, мачеха!

Констанция при упоминании битвы под Ярославом, когда был разбит руссами её отец, король Бела, обиженно повела носом, как делала всегда, когда бывала недовольна.

— Ты-то как, Варлаам? Маркольт баил: сбежали вы с Тихоном от него. Где укрываетесь ныне? Не отыскали вас литвины? А боярин Григорий, лиха никоего вам не причинил? — забросал князь Лев молодца вопросами.

Варлаам коротко и точно отвечал, замечая, что лицо Льва понемногу проясняется, мрачная злость его уступает место спокойной задумчивости.

— Так как же, служить мне согласны? — спросил князь. — Я вас в обиду не дам. И в накладе не останетесь. Токмо ведайте: дел у вас обоих отныне будет невпроворот.

— Мы согласны, княже, — твёрдо промолвил Варлаам.

Лев остановился у слюдяного окна, забарабанил пальцами по раме, сказал, полуобернувшись:

— Вот как содеем, хлопче. Нынче же отъезжай в Перемышль, жди меня там. Скоро, опосля сороковин, приеду. А Тихон пускай у купчихи покуда остаётся, Маркольт будет чрез него вести передавать.

— А Маркольту веришь ли ты, княже? — спросил Варлаам. Он понимал: они с Тихоном втягиваются в сложную, запутанную игру страстей, тайную и явную, и выигрыш в ней — золотая корона Галича, — или достанется Льву, или… Об этом самом «или» Варлаам запретил себе думать. И ещё была такая мысль: он — служивый человек, его дело — исполнять княжьи порученья и не забивать себе голову тем, что последует за очередным событием.

— Маркольту? — переспросил Лев. — Маркольт не предаст. А коли супротив меня что содеет, откроются кой-какие его делишки. Несдобровать ему тогда. Он это знает, потому за меня и держится. Так вот. Ну, ступай. И поспешай в Перемышль.

Как только Варлаам скрылся за дверью, княгиня Констанция, удобно расположившаяся в мягком кресле в глубине покоя, спросила:

— Что ты говорил ему про Маркольта? Что вообще за человек этот Низинич?

— Отрок отцовый. Учился в Падуе, недавно воротился, — неохотно пояснил ей Лев, устраиваясь обратно на стульчик.

— А плат?

— Сама заплати за него этой Матрёне. Думаю, уразумела сразу, что Варлаам — никакой не купец.

Князь Лев вздохнул и потянулся, хрустя суставами.

— Такие вот мне и надобны. Хитрые, умные, готовые любое трудное дело толково исполнить. А эти ещё и там, на Западе, побывали, жизнь ту изнутри знают.

— Ты и меня до сих пор иноземкой почитаешь, — обиженно скривив уста, промолвила княгиня.

— А ты таковая и есть. Одеваешься до сей поры, яко иноземка, даже кокошник не носишь. Ходишь на молитву в костёл, исповедуешься у латинского патера. Не вышиваешь, как иные жёнки, зато держишься в седле не хуже любого удальца, любишь ловитвы, конные ристания, веселье. И батюшку своего кажное лето навещать ездишь. Рази не так?

— Ты не посмеешь заставить меня изменить веру и запретить посещать отца! — вспыхнула Констанция.

Лев недовольно поморщился.

— Вот что, — перевёл он разговор на другое, — сходи к Альдоне, узнай, чем болен Шварн. Скорее всего, огненное жженье, ничего опасного. Не дал Господь здоровья братцу. Ну да все мы под Богом ходим! — Князь перекрестился, посмотрев на иконы на ставнике[91].

Проводив шуршащую тяжёлым платьем Констанцию хмурым взглядом, он тихо пробормотал:

— Стало быть, на ляхов собралась, Юрата. Ну что ж. Вот тут-то Тихон с Варлаамом мне и подмогнут.

По устам его скользнула, тотчас утонув в густой бороде, хитроватая улыбка.

Юная Альдона, княгиня Галицкая и Холмская, сидела у ложа больного супруга. Шварн постанывал, беспокойно метался по подушке, бледное лицо его искажала боль. Альдона положила ему на живот свою прохладную ладонь, озабоченно спросила:

— Где? Здесь болит?

Чувствуя под рукой тёплое вздрагивающее в такт дыханию мужнино тело, она нежно гладила его и вымученно улыбалась.

— Вроде полегчало, — прошептал Шварн.

— Пройдёт всё, ладо, — принялась успокаивать его жена. — День-другой полежишь, схлынет боль твоя. С кажным такое бывает. То днесь[92] на пиру излиха вина ты хлебнул. Не нать было.

Шварн, смотря на неё, слыша ласковый шелест слов, чувствовал, как отпускает, стихает жгучая доселе боль в животе, а по телу, словно поддавшись прикосновению мягкой женской руки, растекается приятная расслабляющая нега.

Он перестал метаться, закрыл глаза, затих.

Альдона любовно провела ладонью по его прямым пепельным волосам, поправила одеяло из беличьих шкурок, замерла, прислушиваясь к ровному его дыханию.

Шварн заснул, Альдона с материнской заботливостью глянула на его полураскрытый рот, качнула с сокрушением головой в убрусе.

Ей нравилось ухаживать за вечно хворым юным князем, нравилось поддерживать всегда слабого, неуверенного в себе Шварна, оберегать, охранять его от бед, в этом видела она свой крест, своё назначение. Она старалась быть сильной, какой и должна была быть дочь Миндовга, великого князя Литвы, грозы ливонских рыцарей, татар и русских. Но вместе с тем где-то в глубинах души молодая женщина чувствовала: нужен ей иной человек, ни в чём не похожий на Шварна, такой, который сумел бы стать для неё надёжной, твёрдой опорой на извилистых дорогах бытия и на которого бы она могла положиться во всяком многотрудном деле. Но такого не находила она ни среди бояр, грубых и алчных, каждый из коих тянул в свою сторону, заботясь лишь о собственных прибытках, ни среди отроков и гридней, исполнительных, послушных, но и только. Один брат, Войшелг, как-то поддерживал и оберегал её, старался помочь, но Войшелг — монах, он лишь на время вернулся в мир, чтобы отомстить за убийство отца. Кроме того, брат был порывист, жесток, способен на необдуманные поступки, в которых потом раскаивался и плакал, стойно младенец. В нём просыпались порою решимость, твёрдость, но порывы её быстро таяли, уступая место слезам и молитвам. Непоследовательность Войшелга сильно огорчала Альдону, хотя он и относился к ней всегда ровно и по-отечески ласково. Нет, ей нужен был другой, совсем другой, неведомый покуда человек. Кто он? И кем мог быть? Или он — плод её больного воображения?

Потупив очи, Альдона вздохнула. Встав со скамьи, она бесшумно выскользнула из покоя, осторожно закрыв за собой дверь.

В горнице дворца её ожидал Войшелг. Он нетерпеливо расхаживал вдоль столов, и в такт его движениям колыхались в воздухе длинные полы чёрной рясы. Светлая борода литвина была растрёпана, жёсткие волосы торчали в разные стороны, походил он на монаха, только что вышедшего из затвора, да монахом, собственно, и был.

— Ну что? Как он? — набросился Войшелг с вопросами на вошедшую Альдону.

— Заснул. Утих. Полегчало, — шёпотом ответила молодая княгиня.

Внезапно, не выдержав, она уронила голову брату на грудь и разрыдалась.

— Мне страшно, — всхлипывая, призналась она.

— Что?! Кто тебя напугал, сестрёнка?! Ну-ка, ответь мне! Кто?! Какой боярин?! Дак я его тотчас на дыбу! А может, Лев? Я вижу, он зол за то, что не получил Галич. Дозволь, я схожу к нему, всё выскажу. Пусть он убирается в Перемышль и не смеет строить здесь свои козни!

Отстранив сестру, Войшелг собрался выйти. Альдона остановила его, судорожно ухватив за рукав рясы.

— Нет, нет, брат! Не надо! Я не боюсь Льва! Не то! Совсем не то!

— Ты же у меня смелая, сестрёнка! Помнишь охоту под Слонимом? Не испугалась ты ни дикого вепря, ни медведя. — По измождённому постами худому лицу Войшелга проскользнула лёгкая улыбка. — Что же тебя пугает? Что гнетёт?

— Сама не знаю, брат. Мой страх непонятен мне самой. Я боюсь… За Шварна, за нас за всех. Это как страх перед судьбою, перед неведомым. А что бояре, что Лев? Их я научилась не бояться!

Альдона смутилась, снова вздохнула и наконец, решившись, высказала брату всё, что было у неё в мыслях:

— Шварн — он слабый человек, слабый властитель. А мне… Мне хотелось бы, чтобы рядом был иной… Чтоб был для меня поддержкой здесь, на столе Галича и Холма. Ведь я женщина, я многого не сумею. Ты?… Но у тебя иной крест, иная стезя, брате.

— Разумею тебя, сестрёнка, — хмуря чело, мрачно изрёк Войшелг. Пригладив взъерошенную бороду, он задумчиво промолвил:

— Да ты не страшись никого. Научись быть мудрой, сдержанной в словах, не гневись излиха. И помни: всё в руце Господа нашего, Иисуса Христа.

Слова брата не успокоили молодую княгиню, но словно бы оттолкнули от неё на время тревожные мысли. Только что бередившие душу, они мало-помалу отхлынули, уступив место глубокой задумчивости.

Альдона прошла на гульбище, встала возле щедро изузоренных столпов, положила руки на перила, выглянула в сад. Осень царила за стенами дворца, жёлтая листва кружилась в напоённом влагой воздухе, обильно устилая мраморные парадные дорожки и тропинки меж деревами. Дубы, липы, грабы стояли обнажённые, неприветливые, пустынно было в саду. Неподалёку, возле крыльца высокий темноволосый человек укладывал на большую телегу рухлядь, рядом с ним суетилась молодая женщина. Кажется, Альдона её знала — это купеческая вдова с Подола.

Вот мужчина выпрямился, обернулся, глаза его упали на застывшую на гульбище княгиню; обомлевший от неожиданности, он смотрел на неё неотрывно, как на сказочное видение, и Альдона, вдруг нахмурившись, словно вспоминая что-то, тоже взирала на него, будто заворожённая, со смешанным чувством удивления и любопытства.

Почему так взволновал её этот неизвестный человек? Кто он? Наверное, судя по одёжке, прислужник купчихи, какой-нибудь приказчик или челядинец. Но смотрит не раболепно, а как будто дерзко даже.

Сзади подошла Добрава Юрьевна, положила руку на плечо Альдоны. Молодая княгиня, оторвав наконец взгляд от незнакомца, спросила с наигранным равнодушием:

— Кто это вон там, на дворе? Возле повозки?

— Купец один, из Берестья. Сукна привозил разноличные, показывал нам.

— Купец? Не похож он чегой-то на купца. — Альдона с сомнением качнула головой, замечая краем глаза, как высокий человек взбирается на телегу, ударяет хворостиной вола и как возок медленно, лениво раскачиваясь из стороны в сторону, вываливается за ворота.

Тем временем Добрава Юрьевна принялась оживлённо рассказывать ей про меха, кожи и ткани. Альдона, глуповато улыбаясь, рассеянно слушала её. Она сразу и не увидела, как появились на гульбище Ольга и Констанция. Становилось шумно, княгини наперебой расхваливали свои покупки, по очереди примеряли купленную Ольгой шапку куньего меха, затем бухарский плат Констанции. Сославшись на усталость, Альдона вскоре покинула своих довольных родственниц.

«Но отчего я столь волнуюсь? Какой взгляд у этого купца! Какие странные у него глаза — тёмные, большие, умные! Чародей он, что ли?»

Идя по тёмному переходу, она вдруг углядела впереди орлиный профиль князя Льва и круто остановилась, вздрогнув от неожиданности.

При тусклом свете факела на стене Лев беседовал с кем-то невидимым за столпом, а когда заметил Альдону, сделал предостерегающий знак и повернулся к ней.

— А, любезная княгиня! — На тонких, как у змеи, устах его заиграла ласковая улыбка. — Как мой брат? Боли в животе? Огненное жженье? Спит? Енто добро. Знахари бают: крепкий сон исцеляет, очищает тело от хворости, а душу от дурных мыслей. Ты чла, княгиня, лечебник княжны Евпраксии Мстиславны, нашей двоюродной прабабки? Нет? Прочти непременно. Моя покойная матушка часто отыскивала в нём полезные советы.

Альдона промолчала, слегка склонив голову. Лев также ответил ей поклоном головы и метнулся по переходу на гульбище, откуда раздавались громкие голоса княгинь, прерываемые звонким смехом Ольги.

Альдона заторопилась к Шварну. Ей внезапно подумалось, что она обязана, должна быть сейчас с ним рядом, чтобы защищать и оберегать его. От чего? От кого? Да хотя бы от этого Льва, за ласковыми словами которого таятся зависть, злоба, ненависть.

По переходу неслышно проскользила чья-то тень. Альдона испуганно вскрикнула. Большой чёрный кот с тихим урчанием перебежал ей дорогу и нырнул в щель за столпами.

Всполошно перекрестившись, молодая княгиня бегом помчалась в покои мужа.

По скользкому, обильно вымытому осенними ливнями шляху Варлаам спешил в Перемышль. Вот миновал он уже отроги Розточе, перед глазами его расстилалась равнина с пологими холмиками, возле которых скромно лепились маленькие деревеньки и хутора. Он замечал утлые хаты и мазанки, крытые соломой, видел всюду убогость, нищету, скорбно тупился и поджимал уста, беспокойно размышляя и вспоминая прошлое. Варлаам был ребёнком, когда вихрем промчалась по Волыни и Галичине Батыева рать, оставляя за собой одни руины, пепел на месте жилищ да полуобгоревшие трупы убитых людей — простых пахарей, ремественников, воинов. Потом князь Даниил стал заново отстраивать города. Подымались из развалин разрушенные сёла, жизнь мало-помалу налаживалась, и казалось, Галицко-Волынская земля возрождается, становится ещё краше, ярче, величавее, чем прежде. Но теперь холодом веяло на Варлаама, словно возвращалось то, прежнее, давнее, всплывали в памяти незабываемые картины страшных разгромов и смертей. Всюду, где он проезжал, видел он следы разорения, слышал жалобы на бесчинства бояр и татарских баскаков, на Бурундая, дочиста ограбившего и пожёгшего дома и амбары. И с горечью и болью душевной сознавал он, ощущал каждой частичкой тела своего, что бессилен помочь хоть чем-нибудь страждущим, мучающимся людям. Было тягостно, обидно, он старался побыстрее проехать мимо очередной деревни и всё торопил, нещадно стегая нагайкой, борзого скакуна.

По пути Варлаам то и дело вспоминал о юной красавице, которую узрел на гульбище княжеских хором в Холме. Словно сказочное видение, выплыла она откуда-то из тьмы перехода и стояла, опираясь руками о перила, меж столпами. И смотрела она на него как-то странно, завораживающе большими серыми своими очами. Лицо её со слегка впалыми ланитами и высоким челом, с вьющимися белокурыми локонами, пробивающимися из-под узорчатого плата на голове, было прекрасно, Варлаам зачарованно качал головой, вспоминая разлёт соболиных бровей и алые уста. Кто она? Наверное, молодая жена какого-нибудь ближнего боярина. Или близкая родственница одной из княгинь.

«Глупо это! — одёргивал себя Варлаам. — Кто я? Простой отрок, а она, судя по одёжке, из знатных. Так, поглядела, верно, да и позабыла тотчас. Хотя взгляд такой грустный. И чарующий».

Чуяло сердце молодца: не в последний раз видел он эту красавицу-жёнку.

Меж тем дождь всё усиливался, капли его проникали за шиворот, неприятно обжигая холодом, струи скатывались по усам и бороде, комья грязи летели из-под копыт.

В Перемышль Варлаам въехал на третий день пути. Небо понемногу прояснело, сквозь пелену серых туч проглянули голубые осколки неба, слабый солнечный луч упал на заборол городской стены. Варлаам остановил коня и стал осматривать крепость.

До Перемышля Бурундай не добрался, а может, и с умыслом не пошёл сюда, желая сохранить этот город как защиту от нападений венгров и поляков. Стены крепости были сложены из крепкого дуба и достигали в высоту шести-семи сажен. Над ними возвышался заборол, снаружи огороженный тыном из длинных, плотно пригнанных друг к другу жердей. Во многих местах чернели отверстия для стрел. Тын примыкал к прямоугольным зубчатым башням с оконцами, были башенки и поменьше, увенчанные двускатными крышами, окрашенными в зелёный цвет. Наверху кипела работа, слышен был стук топора и жужжание пилы.

Въехав в обитые медными листами ворота, которые с внешней стороны ограждала опускающаяся сверху металлическая решётка с острыми концами, Варлаам оказался на крепостном дворе. В некотором отдалении от стены располагалось небольшое торжище, по правую руку от него находился княжеский дворец, выложенный из дерева, с каменной башней посередине. Из-за крыши с золочёными краями выглядывал купол церкви, неподалёку от него виднелась дубовая башня-повалуша с узкими стрельчатыми забранными решёткой окнами.

Мимо Варлаама просеменил на низкорослых мохноногих лошадях небольшой татарский отряд. Его обдало терпким запахом конского пота и мочи. Досадливо сплюнув, Варлаам отвернулся и отъехал посторонь. Громко переговариваясь и смеясь, татары проскакали мимо торжища и свернули на одну из кривых улочек, ведущую к противоположным, западным, воротам крепости и дальше вдоль Подола к берегу Сана.

«Вот так. Хозяева земли». — Варлаам горестно вздохнул.

…Дружинник в шишаке[93] долго рассматривал грамоту князя Льва, затем задрал вверх голову и прокричал:

— Мирослав! Сойди-ка!

Человек лет тридцати, сероглазый, с длинными прямыми светло-русыми волосами, облачённый в лёгкий жупан поверх белой с алой вышивкой сорочки, легко сбежал по крутой винтовой лестнице с заборола.

— Прочти-ка. — Дружинник протянул ему грамоту и указал на Варлаама: — Ентот вот привёз.

Повертев грамоту в руках и прочитав её, Мирослав обратился к Варлааму:

— Ты, молодец, кто таков будешь? Князь Лев велит принять тебя с честью.

— Варлаам я, Низинич. Взял меня князь Лев на службу.

— Понятно. А я вот Мирослав, сын тысяцкого[94] здешнего. Может, слыхал? Род наш — один из самых древних на Руси. Пращур мой, Мирослав Нажир, ещё у Мономаха в первом ряду на совете сиживал. От него и повелось: каждого старшого сына в нашем роду Мирославом нарекают. Дед мой покойный вуем, воспитателем у князя Данилы был, а отец вот ныне — тысяцкий. Ране он и под Ярославом, и супротив Куремсы ратоборствовал. А ты сам откудова будешь?

— Из Бакоты отец мой. Сейчас во Владимире обретается. А сам я давеча от фрягов воротился.

— Ого! И что ж ты там делал?

— Учился там, в Падуе, по княжому повеленью. Воротился, а тут как раз и прознал: князь Даниил на смертном одре возлежит. Вот и пошёл ко князю Льву в отроки.

— Вот как. Ну, что ж. Пойдём, отроче, к нам в хоромы. Тамо и обскажешь, что ныне в Холме деется.

Обогнув бревенчатую ограду княжеского дворца, они проследовали к воротам большого, сложенного из толстого бруса дома с двускатной крышей и крутым крыльцом. Два оружных ратника несли возле ворот охрану.

Мимо Варлаама с Мирославом с гиканьем пронёсся вдоль шляха татарский отряд.

— Тот, передний, в округлой шапке, баскак Милей, — хмурясь, зло бросил Варлааму через плечо Мирослав. — В Бакоте твоей доселе свирепствовал, топерича тут, у нас.

Расположившись в горнице, Мирослав со своим отцом — тысяцким, седеньким низкорослым старичком, сначала сытно накормили гостя, а затем подступили к нему с вопросами. Варлаам поведал обо всём, что творится в Холме.

— Хоть и грех о покойниках худое молвить, а неразумно князь Данила поступил, — промолвил молодой Мирослав, выслушав его рассказ. — Зря он Шварну стол галицкий завещал. Такого князя, как Шварн, ни бояре, ни князья слушать не будут. И татары с ним не посчитаются николи. Тот же Милей лихоимствовать почнёт безнаказанно. Доныне-то он с опаскою, сторожко делишки свои проворит, боится, помнит, как князь Данила с Бакоты его погнал.

— Не тебе, птенец, князь Данилу судить! — сердито оборвал Мирослава отец. — У Шварна родичи в Литве, князь Войшелг. Вот он-то ему подмогой и будет. А у Льва у нашего такой опоры и подмоги нетути.

— Зато, отче, Лев — не юнец какой. На бояр крамольных, таких как Григорий Василич, он управу сыщет, а там, может, и с татарами как-нибудь поладит.

Тысяцкий недовольно засопел и досадливо махнул рукой, тем самым прекращая спор. Резко вскочив с лавки, он поспешил к двери, проворчав по дороге:

— Со Львом вашим каши не сваришь. Ведаю я, каков он.

Мирослав, поглядев ему вслед, промолвил:

— Там видно будет, как и что. Стало быть, отроче, князь Лев вскорости в Перемышль пожалует?

— Да вроде так. — Варлаам кивнул.

— И ты, выходит, такожде тут останешься. У тебя как — жена, чады?

— Да нет, откуда ж. Во фрягах не до того было.

— И невесты у тя несть?

— Нет покуда.

— Счастливый ты. — Мирослав тяжко вздохнул. — А то у меня вот… Была невеста, боярского роду. Дак, ты представь, пошла за Милея! Нет, ты подумай только! За Милея! За баскака вонючего! Тьфу! Ежели бы… Ежели бы отказала мне, дак ладно. А то… Сговорились, всё честь по чести, а она… За мунгала. — Голос Мирослава дрогнул, он закрыл руками лицо и сокрушённо затряс светло-русой головой. — Позор, одно слово. Польстилась на богатство, на рухлядь! А была моя Пелагеюшка, стойно пава! Ходила, так словно по воздуху плыла. И лицом красна, и умом сверстна. А вот так вышло. Топерича чад Милеевых нянчит.

Мирослав налил Варлааму и себе из ендовы[95] хмельного мёду, поднял чару и возгласил:

— Ну, за то, чтоб у тя так не вышло!

Почему-то Варлаам снова вспомнил молодую жёнку на гульбище.

Поздней осенью, после сороковин по отцу, в Перемышль примчался во главе малой дружины весь забрызганный дорожной грязью мрачный Лев. К тому времени Мирослав окончил работы на крепостном забороле. Варлаам поселился в доме тысяцкого и днями вместе со своим новым приятелем пропадал на стенах. Он рассказывал Мирославу, как устроены каменные гнёзда феодалов в италийских городах, говорил о потернах и барбаканах, о каменных округлых башнях.

— И у нас такое есть, — отвечал ему Мирослав. — И потайные ходы, и дверцы сокрытые в стене, такие же, как потерны твои, и пред вратами укрепления, что барбакан ихний. Только не любят у нас камень. Бают, холоден он.

— Зато не горит. Да и… Одно дело — дом, другое — крепость. Просто мало у нас на Руси камня, а древа — сколь угодно. И труден камень для обработки. Вот и редки потому у нас строенья каменные. Больше храмы да княжьи дворцы, чем стены городские, — говорил Варлаам.

…Лев вызвал его к себе на второй день по приезде.

Ступая по каменным плитам дворцовых переходов, Варлаам думал, что отныне надолго, а может, и навсегда связал он свою жизнь с этим честолюбивым, вечно хмурым человеком.

Князь сидел на широком дубовом стольце, подлокотники которого украшали резные волчьи головы с разверстыми пастями.

Поглаживая эти головы ладонями, Лев говорил:

— Первое важное дело доверяю тебе, Варлаам. Поедешь в Краков, к свояку моему, князю Болеславу. Скажешь ему и палатину[96]: брат мой Шварн порушил договор в Тарнуве, какой заключил с Болеславом мой покойный отец. Собирается он идти на Польшу войною. Пусть будет польский князь наготове, не даст застать себя врасплох. По сведениям моим, чрез две седьмицы намерены Шварн и его бояре в поход выступить. И, Варлаам, непременно добейся встречи с палатином. Свояк мой — дурак, не при княгине Констанции это сказано будет. Ибо княгине он по нраву. А палатин у Болеслава — умный. Всё содеет как надо. Ещё скажешь ему: мол, князь Лев сам против брата выступить не может, а вот предупредить вас — предупредил. Грамоты никакой тебе не дам, передашь всё на словах. Думаю, уразумел, почему так. Ну, с Богом, ступай. Выезжай тотчас, не мешкай. Ступай на конюшню, вели, чтоб скакуна тебе дали там порезвее. Поторопись. И помни: содеешь дело как надо — недолго будешь в отроках ходить. И ещё: никому, ни единой душе о поручении моём не сказывай.

Низко поклонившись князю, Варлаам едва не бегом ринулся на конюшню.

«Это хорошо, что он мне доверяет. Уж я постараюсь. Ежели сдержит своё обещанье, боярином стану, как Мирослав. А там…»

Он снова внезапно вспомнил красивую жёнку на гульбище холмского дворца.

В Краков Варлаам мчался галопом, с поводным конём. Добрых жеребцов дал ему старший конюх Льва. Первый — серый в яблоках тонконогий аргамак[97], второй — быстрый вороной актаз[98] с густой спадающей вниз гривой. Боясь утомить коней, Варлаам часто пересаживался с одного на другого.

Дорога шла по равнине, окаймлённой с южной, левой по ходу стороны отрогами Бескид. Горы, покрытые хвойным тёмно-зелёным лесом, проплывали где-то вдали под облаками, Варлаам изредка бросал на них взгляд, но времени, чтоб полюбоваться красотами осенней природы, у него не было — в горячке он гнал и гнал коней вдоль размытого дождями шляха.

Выглянуло слабое солнце, прорезав серую пелену туч, на душе стало как будто теплее и легче, Варлаам принялся прикидывать, далеко ли ещё до Кракова. Немного успокоившись, вытерев с чела обильный пот, он перевёл скакунов на рысь.

Вскоре впереди показались строения Тарнува. Не желая попадаться на глаза, Варлаам свернул со шляха и через густой перелесок выехал к берегу Дунайца. Река была узенькая, извилистая, до противоположного берега было рукой подать, но Варлаам, не зная брода, решил не рисковать и поехал вдоль берега, в сторону города. На его счастье, спустя примерно полчаса он наткнулся на стоянку рыбаков, которые за звонкие пенязи щедро накормили его свежей ухой и перевезли через Дунаец. Хотя уже смеркалось, Варлаам решил не задерживаться и продолжил свой путь.

Наутро он, уже не прячась, переехал по мосту через Вислу и оказался возле крепостных укреплений Кракова. Здесь, как и в Перемышле, шло строительство, клали новые стены, опоясывающие торгово-ремесленный район города — Старе-Място, возводили мощные каменные башни, ставили ворота. Зодчие-фряги в коротких плащах и узких штанах отдавали громкие приказы, везде царили шум, суета, каменная пыль струилась в воздухе.

Мимо большого выложенного из красного кирпича собора Святого Анджея и центральной городской площади, на которой выделялись крытые лавки суконщиков, Варлаам направился к Вавельскому холму, где размещался внутренний город с домами знати и королевским дворцом. Вообще, Краков казался Варлааму чем-то средним между Падуей и волынскими градами. В Старе-Мясте было много деревянных домов и даже мазанок, крытых соломой, но вместе с тем встречались обширные каменные строения богатых купцов и ремесленников. Было много кузниц, скудельниц, по широким прямым улицам разъезжало немало верховых. Доносилась речь и немецкая, и славянская, и угорская. У лавок суконщиков вовсе было столпотворение, а такого богатого выбора разноличных тканей прежде Варлаам не встречал нигде. Фландрские и лунские сукна соседствовали с восточной зендянью, рядом с отрезами драгоценной арабской фофудии[99] лежали византийские паволоки[100], даже заметил Варлаам у одного купца зелёный аксамит[101] с медальонами — великая редкость по нынешним временам. Здесь же торговали и щепетинным товаром — всяческими пуговицами, скрепками, гребнями, запонами.

Выбравшись из толпы, Варлаам въехал на Вавель. Остановив коней возле врат каменного королевского замка, он обратился к стражу в булатной кольчуге, в шеломе[102] с бармицей[103] и с копьём в деснице:

— Вели передать: гонец ко князю Болеславу. От свояка его, князя Льва.

…Гулко отдавались шаги на каменных плитах пола и на ступенях лестниц. Мрак и сырость окружили Варлаама. Через анфиладу тёмных залов он проследовал за начальником стражи — боярином в дощатом панцире и высоком коническом шлеме на голове, в главную палату дворца.

Ярко горели свечи. На небольшом возвышении посреди палаты стоял трон, на нём восседал одутловатый светловолосый человек лет около тридцати пяти. На голове его сверкала золотом зубчатая корона.

«Се и есть Болеслав», — понял Варлаам, прикладывая руку к груди и отвешивая ему поясной поклон.

На Болеславе была красная мантия, отороченная горностаем. Варлаам заметил невзначай, что левая щека князя слегка подёргивается. Время от времени он подносил к лицу десницу и оглаживал свои тонкие рыжеватые усы.

По левую руку от трона стоял высокий боярин в лилового цвета долгом платне, перетянутом поясом с раздвоенными концами. Бросалась в глаза его узкая чёрная борода, обрамляющая немного скуластое овальное лицо.

— Князь Лев шлёт тебе тревожную весть, княже польский Болеслав, — начал Варлаам, выпрямившись в полный рост. — Младший брат его, князь Холмский и Галицкий Шварн, презрел договор, заключённый в Тарнуве меж тобою, княже, и покойным князем Даниилом. Идёт он на тебя ратью. Не позднее чем через две седмицы выступит он на Краков.

Варлааму самому понравилось, как складно и вместе с тем немного высокопарно, уверенно и чётко изложил он свою мысль. Замолчав, он даже слегка улыбнулся.

Внезапно Болеслав, доселе спокойно слушавший его речь, с силой ударил кулаком по подлокотнику трона и заорал, словно его кто укусил:

— Что?! Рушить клятву?! Презирать договор?! Как он смеет?! Клятвопреступник! В геенне! В геенне огненной гореть ему! Проклятый схизматик! Голову! Голову ему с плеч!

Лицо князя исказила судорога, он хрипел, брызгая в бешенстве слюной, и вертелся на троне, как уж. Варлаам застыл в полупоклоне, растерявшись, не зная, что ему теперь делать.

Выручил высокий боярин. Заслонив собой бесновавшегося князя, он подошёл к Варлааму и спокойно промолвил:

— Мы благодарим князя Льва, нашего друга и родича, за его предупреждение. Дозволь, мы оставим эту палату.

Он взял Варлаама за локоть и вывел его в боковую дверь. Вослед им неслись дикие крики Болеслава.

Навстречу спешил седой старичок в суконном домотканом платье.

— А, пан лекарь! — обрадовался его появлению высокий. — Вы как раз вовремя! Князю опять плохо, с ним истерика. Получил недобрую весть и сильно разволновался. Прошу вас, поспешите и поскорее успокойте его.

— Да, да, пан палатин! Я бегу, уже бегу! — Старичок проворно юркнул в палату.

«Стало быть, се и есть палатин. Что ж, удача меня покуда не обходит», — подумал с тайным облегчением Варлаам, следуя за высоким вверх по крутой лестнице.

Поднявшись на верхний ярус дворца, они очутились в небольшой комнатке с узким стрельчатым окном, из которого был виден далеко внизу берег Вислы с широкой крутой излукой.

— Как зовут тебя, посланник? — спросил палатин, смерив Варлаама с ног до головы взглядом своих чёрных изучающих глаз.

Варлаам ответил.

— Молод ты, — по устам палатина скользнула снисходительная усмешка. — Не следовало сразу говорить нашему князю о такой большой неприятности. Ибо князь Болеслав не выносит никакой несправедливости, он — истинный христианин. Любое предательство ранит его тонкую, чувствительную душу, как острый нож. Теперь он будет скорбеть о душе князя Шварна, презревшего отеческие заветы, будет долго лить слёзы. А меж тем, — палатин вздохнул, — нам надо спешить собирать войско. Кстати, а князь Лев? Он выступит против Шварна?

— Достопочтимый палатин, князь Лев покуда не в силах оказать вам достойной помощи. У него слишком мало ратников. А у князя Шварна сильные союзники.

— Ты говоришь о Войшелге Литовском? — хитровато прищурившись, спросил палатин.

— Да, о нём.

Палатин промолчал, побарабанив пальцами по столу.

— Ну что же. Хоть так, — процедил он и, подняв глаза на Варлаама, сказал:

— Коней твоих накормят овсом, самого тоже голодным не оставят. Ступай.

Резким жестом руки палатин указал на дверь.

Внизу, в гриднице[104] к Варлааму подошёл княжеский слуга и протянул ему три шкурки горностая.

— Князь Болеслав дарит князю Льву, — коротко объявил он.

Варлаам поспешил спрятать подарки в дорожную суму.

Наутро, отоспавшись на полатях в гриднице, Варлаам стал готовиться в обратный путь. Прежде чем выехать из города, он направил стопы на центральную площадь в Старе-Мясте в надежде купить себе на память что-нибудь ценное. Благо в калите у него были пенязи и даже пара дукатов.

Возле лавок суконников, как и намедни, было не протолкнуться, и Варлаам пошёл к рядам торговцев щепетинным товаром. Пробираясь сквозь толпу, он внезапно почувствовал, как кто-то слегка толкает и тянет его за широкий рукав дорожной свиты.

— Эй, школяр! Что, проходишь мимо и не узнаёшь былых друзей? — раздался под ухом знакомый голос.

Варлаам порывисто обернулся.

Низкорослый молодой человек с шапкой густых, сильно вьющихся чёрных волос, облачённый в порванный на локтях поношенный кафтан и узкие тувии, улыбался ему во весь свой непомерно большой рот.

— Господи, Витело из Силезии! Вот уж кого не ждал увидеть! — воскликнул Варлаам, узнав одного из своих университетских приятелей. — Какими ж судьбами ты здесь?!

— Долго рассказывать, друг. Вот что. Я вижу, ты неплохо одет. Если у тебя в калите водятся звонкие пенязи, то давай-ка пойдём в корчму. Есть тут одна добрая поблизости. Там и потолкуем.

Ловко орудуя локтями, Витело провёл Варлаама через толпу, а затем увлёк его в неширокий переулок, в котором располагались лавки менял. В конце переулка и находилась просторная корчма. На двери её висел круглый щит с изображением развёрстой львиной пасти. Вскоре бывшие школяры уже сидели посреди горницы за большим, грубо сколоченным столом и налегали на копчёную колбасу с капустой, запивая её пшеничным пивом из больших оловянных кружек.

— Гляжу, ты, Витело, поиздержался. Кафтанчик на тебе худоват, на ногах тоже постолы[105] рваные. Какая беда стряслась? — спросил Варлаам, дождавшись, когда его жадно набросившийся на еду спутник утолит первый голод.

— Да вот, друг, пришлось мне из Падуи домой воротиться. Денег больше дядька не стал давать. А как вернулся во Вроцлав, прогнал он меня взашей. Мол, не желаю отныне этого дармоеда содержать. С той поры вот здесь, в Кракове, и отираюсь. Нанялся к одному пану писарем. Ну, а пан, известное дело, скуп, каждый грош считает. Вот и свожу кое-как концы с концами. А ты как? А Тихон, дружок твой, где теперь обретается?

— Да мы вот с Тихоном тоже университет покинули. На службе княжой нынче. По княжьему поручению я здесь.

— Ага, вон вы как, — протянул Витело, с наслаждением уплетая очередной кусок колбасы. — А я на службу не хочу. Лучше в монахи подамся. А что? Жизнь сытная, спокойная, не то что в миру. То рати, то голод, дрожишь вечно над каждым пенязем. Только не решил вот пока, куда ж лучше податься — к францисканцам или к доминиканцам.

— А твои учёные занятия? Ты жаждешь их продолжать? — спросил его Варлаам. — Но, верно, чтобы поступить в монастырь, нужен вклад?

— Конечно, нужен. — Витело вздохнул и с шумом отпил из кружки большой глоток. — Но я тщу себя надеждой подзаработать на переводах с греческого у одного местного аббата. Вот зиму как-нибудь проживу, а там, думаю, улажу свои дела.

— Всё читаешь Платона? — полюбопытствовал Варлаам. — Помнится, в университете тебя было не оторвать от «Тимея».

— Из-за этого мне и пришлось оставить Падую. Проклятый архиепископ донёс моему дядьке, что я, мол, еретик, отклоняющийся от канонов Святой церкви. Ну, дядька осерчал, а дальше… Остальное я тебе сказал. Но я не жалею. Теперь у меня намного больше свободного времени. Всё размышляю о Платоне и о его триаде. Понимаешь, Варлаам, вот есть три ипостаси: единое, ум, иначе — нус, и душа. Единое есть ипостась высшая, то есть, иными словами, это верхняя ступень мировой иерархии. — Опорожнив очередную кружку, Витело потребовал от корчмаря следующую.

Зеленоватые водянистые глаза его замутились. Подняв вверх перст, он громким голосом продолжил:

— Вот. Единое — это непознаваемая субстанция, тогда как вторая ступень иерархии Платона — ум, или нус, — познаваема. Но, понимаешь, Варлаам, между ними в учении Платона есть разрыв, пустота. И вот её призваны заполнить числа.

— Числа? — переспросил Варлаам. — Это уже мысли Пифагора. На твоём месте я бы не забивал себе голову языческими авторами.

— А хочешь знать, что есть числа?! — почти не слушая его, продолжал витийствовать Витело. — Числа — это первое докачественное расчленение единого. Ум же я представляю себе как перводвигатель.

— А это уже из Аристотеля, — заметил Варлаам. — Путаница у тебя в мыслях, друг мой.

— Нет никакой путаницы. Эти мысли — всего лишь желание углубить учение Христа, но никакая не ересь.

— Но ведь и твоё «единое», и нус, и «мировая душа», о которой толковали языческие мудрецы, всё это есть Бог. А Бог — он един, и нельзя разделять и расчленять его на всякие там части и ступени. — Варлаам с жаром заспорил с товарищем: — Бог — и есть «Мировой Разум» древних. Платон и Аристотель подспудно пришли к этому.

— Но я и не отвергаю твои мысли. Моя логика вовсе не противоречит христианству, — Витело пожал плечами. — По сути, я всего лишь повторяю доводы Ансельма Кентерберийского[106]. Впрочем, меня сейчас больше занимает геометрия и физиология. Но хватит, надоело. Не хочу напиваться. — Он решительно отодвинул в сторону пиво. — Лучше расскажи о себе, Варлаам. Ты, наверное, был в княжеском дворце?

— Да, был. — Варлаам выразительно приложил палец к устам и перешёл на шёпот. — Принёс вашему Болеславу весть о том, что князь Шварн собирается на него напасть.

Витело присвистнул от изумления.

— Вот так новость, — пробормотал он, почесав затылок. — Что ж, спасибо, упредил. Укроюсь-ка я до лучших времён у монахов. А то, не приведи Господь, загребут в войско. В прошлый раз, когда напали немцы, был набор из горожан. Пришлось стоять, как истукану, на городской стене с копьём в деснице. А я, сам знаешь, непригоден к ратным делам. Ну, а как воспринял твою весть наш князь?

— Сильно разволновался, стал кричать, как безумный. Хорошо, палатин увёл меня из горницы.

— Да, Болеслав — он такой. Ты знаешь, что он дал обет не вступать в отношения со своей женой и, говорят, свято блюдёт его. Поэтому его и прозвали Целомудренным. А когда человек не удовлетворяет свою плоть, он становится излиха раздражительным и совершает необдуманные поступки.

— Тогда я не понимаю тебя, Витело. — Варлаам развёл руками. — Раз ты собираешься в монахи, стало быть, тоже дашь обет безбрачия.

— Это другое дело. Меня отвлекут от греховных дел и помыслов занятия наукой. К тому же моё будущее монашество — всего лишь вынужденная мера. Иначе я не смогу в полной мере заняться наукой.

Приятели умолкли. Варлаам, подойдя к корчмарю, заплатил за еду и питьё.

— Пойдём. Мне надо торопиться в обратный путь, — объявил он.

— Что ж, Бог тебе в помощь. Думаю, мы ещё увидимся.

Они вышли из корчмы и обменялись коротким рукопожатием.

— Если лихо тебе придётся, друже Витело, ступай ко мне в Перемышль. Чем смогу, помогу.

Простившись с товарищем, Варлаам поспешил на конюшню.

В полдень он уже мчался по безлюдному осеннему шляху на восход. В воздухе кружили первые снежинки — вестники скорой зимы.

Князь Лев, забравшись под жаркое беличье одеяло, старательно изображал из себя больного. Только прискакавший давеча из Холма Тихон да Мирослав знали истинную причину княжеской «хворобы». С унылым видом уставившись в бревенчатый потолок покоя, Лев слушал, как монашек Лелесова монастыря вполголоса читает молитву:

— Владыко Вседержителю, Святый Царю, наказуяй и не умерщвляяй, утверждаяй низпадающия и возводяй низверженныя, телесные человеков скорби исправляяй, молимся Тебе, Боже наш, раба Твоего Льва немощствующа посети милостию Твоею, прости ему всякое согрешение вольное и невольное…

В муравленой, выложенной изумрудными изразцами печи пылал огонь. Вздымающиеся языки пламени лизали берёзовые поленья. Лев с тяжким вздохом заворочался, повернулся на бок. Посмотрел в забранное богемским стеклом окно. Кажется, снова пошёл снег.

«Выступит Шварн или нет?» — мучил князя вопрос.

Тихон передал ему, что дядя Василько, узнав о готовящемся походе на ляхов, сильно разгневался на Шварна и отказался дать ему ратников. Брат Мстислав во всём послушен дяде и, стало быть, тоже не пойдёт. Остаётся проклятый Войшелг. Но, кажется, у него невпроворот дел в Литве. Как бы этот мальчишка Шварн не отказался от своих лихих намерений! Такой поворот событий не устраивал Льва. Хотелось ему, чтобы Шварн и его ближние бояре получили как следует по зубам. Вот тогда и поймут все люди Галицкой земли, и нарочитые в первую очередь, что ошибся князь Даниил, что не тому сыну передал он кормило правления своим обширным княжеством. Но вдруг что не так, вдруг проведают или заподозрят приспешники Шварна и Юраты, что он предупредил ляхов? Тогда Шварн, пока более сильный, обрушится на Перемышль! Боясь такого поворота событий, Лев открыто не поддержал дядю, а прикинулся больным. Если приедут гонцы от Шварна звать его на рать, ответит он: мол, выступил бы заедин с тобою, братец, да немощи телесные одолели.

В открытую выступить на стороне Болеслава Лев также не мог, связанный крестным целованием. Прослыть клятвопреступником было бы для него ещё горше, чем получить весть о победе брата.

Устало откинув голову на подушки, Лев снова вслушался в слова молитвы.

— …Укроти страсть и всякую немощь таящуюся, буди врач раба Твоего Льва, воздвигни его от одра болезненнаго и от ложа озлобления цела и всесовершенна, даруй его Церкви Твоей благоугождающа и творяща волю Твою…

— Довольно. Ступай. Оставь меня, — слабым, хриплым голосом пробормотал Лев.

Монашек, земно кланяясь, исчез за дубовыми дверями. В покое воцарилось молчание, нарушаемое потрескиванием поленьев. В окно с завыванием бил свирепый ветер.

Явился Мирослав. Тряхнув рассыпавшимися по плечам волосами, он оповестил:

— Мачеха твоя приехала, княже. Хочет тя зреть.

— Вот чёрт! — в сердцах выругался Лев. — Рагана[107] литовская! Следить за ней прикажи, Мирослав. Очей чтоб не спускали! А покуда кличь её сюда!

По плечам и спине Льва волной пробежал озноб. Он поёжился от неудовольствия. Может, он в самом деле хвор? Князь сам начинал верить в свою болезнь.

Княгиня Юрата, вся в чёрных одеждах, высоко неся гордую голову в повойнике, села на мягкую, обитую бархатом лавку у ног пасынка. Лев из-под полуоткрытых век устало смотрел на её густо набеленное лицо. В уголках чувственного рта Юраты читалась лёгкая усмешка.

«Не верит, курва! — пронеслось в голове у Льва. — Ну и пускай! Лишь бы Шварн сунулся в Польшу».

— Вот, матушка, расхворался, — пожаловался он. — Огневица скрутила. Как встанешь, так голову кружит. Вчерась у бабки-знахарки отвара испросил, пробрало всего пóтом.

— Непохож ты что-то на хворого, «сынок», — с издёвкой в голосе заметила Юрата. — У кого огневица бывает, тот либо в жару, либо бледен излиха.

— Почто не веруешь мне, княгиня? — с наигранным изумлением молвил Лев. — Али корысть мне какая обманывать?

— Есть корысть! — гневно вздёрнув голову, прикрикнула на него Юрата. — Мыслю, с ворогами нашими ты сносишься, супротив брата своего, Шварна, кову измышляешь!

— Да ты чего? Какие ковы? Что плетёшь такое? — слабым, хриплым голосом устало пробормотал Лев.

Он беспокойно заметался по подушке.

— Роту ведь дал я там, в соборе. Помнишь, верно, матушка. Как же могу я роту преступить?

— Лукав ты вельми, Лев! — продолжала гнуть своё Юрата. — А ведомо ли тебе, что сын мой Шварн собрался ратью на Болеслава Польского?

— В первый раз слышу такое, — соврал Лев. — До ратей ли мне нынче, матушка-а! — На глазах его появились слёзы. — Видишь, лежу в немощи великой. Молю Господа о выздоровлении.

— Врёшь! Всё врёшь! — не сдержавшись, выпалила в негодовании вдовая княгиня.

Вскочив с лавки, она заходила по палате.

Лев лениво смотрел на её пылающее злостью лицо. Да, красива эта литовская рагана и не так стара ещё. Знал покойный отец толк в жёнах. Уж куда покраше будет Юрата княгини Констанции. Надоела ему желчная угринка, вечно всем недовольная, надоели её измены, о которых лукавым шепотком поведывал тайный соглядатай-евнух. Вот раздеть бы эту Юрату, повалить на ложе… Нет, он не должен думать о таком! Что за греховные мысли!

— Ежели не можешь сам помочь брату справиться с ляхами, дай ратников! — прервал беспокойные думы Льва раздражённый голос мачехи.

— Каких ратников? — По устам Льва скользнула слабая усмешка. — Где ж я их возьму?

— Стало быть, не дашь?!

— Да мало их у меня. Сама ведаешь. Сравни: я, князёк какой-то там мелкий, и Шварн — господарь Галицкий. У него одних гридней в Холме более, чем у меня людей в крепостях, вместе взятых. А если татары вдруг нападут, чем я их встречу? Держу невеликие отряды оружные в Ярославе, в Саноке, во Львове да здесь, в Перемышле, малая дружина. Более нет у меня никого. Извини, матушка, нищ, слаб.

— Ишь, заприбеднялся! — Юрата внезапно разразилась презрительным хохотом. — Ну, крючкотвор! Вот что тебе скажу, лисья твоя душа! Ежели только прознаю, что зло замышляешь ты супротив Шварна — берегись! Сживу я тебя со свету, ворог! А с ляхами и без тебя управимся!

Стиснув в кулаки свои пухлые, большие руки, она едва не бегом выскочила из покоя.

Лев встал и набожно перекрестился.

— Изыди, нечистая сила! — Он трижды плюнул через левое плечо в сторону дверей.

«Рагана — она рагана и есть! — подумал он. — Ну да теперь лишь бы Шварн крылышки обжёг».

Мало-помалу успокоившись, он повалился обратно на постель. Доселе хмурое, чело его разгладилось, на устах проступила лёгкая улыбка.

На крыльце хором тысяцкого Мирослава Варлаама встретил, широко распахнув объятия, Тихон.

— Здорово, друже! — радостно воскликнул Варлаам, обнимая товарища за плечи. — Давно в Перемышле?

— Да третий день. Как сведал, что мечники князя Шварна кольчуги примеряют да мечи точат, так и ринул сюда.

Они прошли в горницу.

— А хозяева где? — спросил Варлаам, озираясь по сторонам.

— Тысяцкий ополченье собирает, на всяк случай. А молодший, Мирослав, на стенах градских дозор расставляет.

Друзья сели за стол.

— Чегой-то ты не такой, друже, — внимательно всматриваясь в лицо Тихона, в котором заметно было беспокойство, сказал Низинич. — Какая тоска-кручина тебя точит? Отмолви-ка.

— Да вот, — Тихон безнадёжно махнул дланью. — Всё сия Матрёна из головы нейдёт. Вот ты помысли, Варлаам, право слово, сколь дней я у её прожил, а хоть бы разок, хоть бы на ночку одну отдалась. Подступил к ей единожды, молвил напрямик, дак она в ответ: «Вот коли под венец со мною пойдёшь, тогда и дам». Строгого норова баба, одно слово.

— А этакой простушкой казалась, — усмехнулся Низинич. — Да, воистину, чужая душа — потёмки. И ты, значит, из-за неё такой беспокойный тут сидишь, по лавке ёрзаешь?

Тихон угрюмо кивнул.

— А может, бросить тебе её надо? Ну её к чёрту! Другую для плотских своих утех поищи. Жёнок ведь на Руси хватает.

— Да как можешь ты, Варлаам, безлепицу этакую баить, право слово? — воскликнул вмиг вспыхнувший Тихон. — Да таковых, как она, сыщешь где разве?! Аль не зрел её, не помнишь, кто тебе в терем княжой путь проложил?!

— Что ж, тогда женись на ней, — передёрнул плечами Варлаам, отхлебнув из чары малинового кваса.

— Да я б, может, и оженился. Да токмо… — Тихон горестно вздохнул и почесал затылок. — Кто я таков? Отрок какой-то служивый. Сам знашь, родители у меня бедны были. Хорошо ещё, князь Данила приметил, а то б и вовсе… А Матрёна жёнка гордая, и с приданым, за кого попадя не пойдет. Тако и сказала намёком. Воробей, мол, орлице не товарищ.

— А знаешь, друже, что мне князь Лев обещал? Сказал так: если, мол, толково мне службу справишь, недолго в отроках ходить будешь. Стало быть, и деньгами одарит, и село какое, может, даст. Вот и ты на это надейся, старайся. Никуда тогда твоя Матрёна не убежит.

— Тут иная ещё думка у меня есь, — подперев щёку рукой, промолвил Тихон.

— Что тебя мучит? — насупил брови Низинич. — Ты говори, не бойся. Когда выговоришься, всегда легче.

— Да не по нраву мне всё се — следим за кем-то, наушничаем. Князь Лев, князь Шварн! А что там у кого из них на уме — бог весть. Вот и не ведаю, право слово: добро ли, зло ли творим!

— Это ты зря. С князем Львом обошлись несправедливо. Вот ты был в Холме, видел князя Шварна. Ну и что: достоин он столы галицкий и холмский держать? Молчишь. Вот так-то.

Разговор товарищей оборвал показавшийся в дверях молодой Мирослав.

— А, Низинич! Здрав будь, отроче! — приветствовал он Варлаама. — Я уж прослышал, что ты из ляхов воротился. Князь-то как? Хвалил тебя небось?

— Не ругал, и на том спасибо, — рассмеялся Варлаам. — Вроде бы всё по его наказу сотворил.

…Прошла неделя, другая. Шварн во главе галицкой рати выступил в поход на ляхов, но никаких вестей о нём до Перемышля не доходило. Заметно встревоженный этой затянувшейся тишиной Лев в конце концов не выдержал. Вызвав к себе Мирослава, Тихона и Варлаама, он велел им тайком пробраться в Польшу.

— Проведайте, не сговаривается ли он супротив меня с палатином. А может, что не так створилось, может, побил Шварн ляхов? В общем, прячьтесь по лесочкам, за шляхом следите, крестьян местных вопрошайте. Ну, ступайте.

…Осень уже заканчивалась, но снег, выпавший накануне, стаял, пригревало слабое солнце. В тёплом, подбитом изнутри мехом плаще становилось жарко, Варлаам после недолгого раздумья снял его и остался в коротком зипуне[108], надетом поверх тонкой кольчуги. Вскоре его примеру последовал и Мирослав.

Трое вершников петляли по лесным тропинкам и постепенно взбирались на кручу, откуда хорошо просматривалась знакомая Варлааму по прошлой поездке дорога.

Ночь они провели в лесу, спали, укрывшись лапником, Варлаам до утра так и не сомкнул очей, с завистью слыша лёгкое похрапывание Тихона.

Едва занялась на востоке алая заря, Мирослав поднял товарищей и повёл их через густой перелесок к круто нависающему над шляхом скалистому утёсу.

— Топерича чур не шуметь, не болтать, — предупредил он. — Тут дозоры Шварновы хорониться могут.

По знаку Мирослава путники спешились и повели коней в поводу. Выбравшись из сосняка, они оказались на ровной каменистой площадке. Оставив на опушке коней, отроки, пригибаясь к земле, пробрались к самому краю обрыва.

— Гляди! — указал Тихон.

Среди тёмной зелени леса внизу были видны булатные шеломы воинов. Мирослав, присмотревшись, прошептал:

— Похоже, ляхи. Шеломы плосковерхие.

Слова его прервал вдруг донёсшийся с равнины протяжный гул. С севера-востока к дороге подступала большая кольчужная рать. Над головами мечников реяли хоругви[109] с орлом.

— Это галичане, — узнал Варлаам.

Навстречу наступающим из лесу с двух сторон выскочили польские ратники. До слуха Низинича донеслись крики, лошадиное ржание, раздался скрежет оружия.

— Сшиблись, — промолвил Мирослав.

Ляхи обходили войско галицкого князя с обоих крыльев. С кручи Варлааму и его товарищам была в утреннем свете хорошо видна вся картина разворачивающегося сражения.

Вот появился знакомый Низиничу палатин в кольчатом панцире, рядом с ним Варлаам узнал по золочёным доспехам князя Болеслава. Щиты их украшал герб Пястов[110] — белый сокол на красном фоне. Взмахнув кольчужной перчаткой, Болеслав дал знак к атаке. Конница ляхов метнулась вдоль правого крыла и, лихо развернувшись, врезалась галичанам в тыл. В тот же миг ударили самострелы, всё перемешалось на поле брани, до слуха троих отроков доносились лишь дикие выкрики и звон оружия.

— А татары со Шварном не пошли, — удовлетворённо усмехнулся Мирослав. — Погляди, ни одного татарина нету.

— Да он их и не упредил, верно, — промолвил Варлаам. — В этом он, должно быть, прав. Ибо где татарин, там один разор. Испустошили бы и наши земли, и ляшские.

— Не скажи, — с жаром возразил ему сын тысяцкого. — В такой сече татарские вершники незаменимы. И Бурундай не из тех, кто позволит своим лихоимствовать. У них, брат, порядок в войске. Не такой, как у нас. Дурак князь Шварн! Верней даже не он, — что с юнца взять, — а ближники еговые. Всё по старинке воюют. Тьфу!

Мирослав зло сплюнул и выругался.

Удар ляшской конницы расстроил ряды галицкой рати. Поляки теснили руссов со всех сторон, видно было, как кренится хоругвь с гордым орлом. Вокруг неё шла яростная сабельная рубка.

— Не могу глядеть боле! — признался Тихон, отползая в сторону. — Тако и хощется, право слово, саблю в десницу и сечь ляхов ентих! Ведь тамо, други, наши, русичи! А мы сидим тут, прячемся — да ещё и радуемся! Не, не могу!

Он вдруг выпрямился во весь рост и побежал к коню.

— Стой! Куда ты?! — Мирослав бросился за ним следом. — Я те щас выну саблю! Я те ляхов посеку! Погубить нас измыслил, дурень?

Он схватил взбирающегося в седло Тихона за плащ и свалил наземь. Завязалась драка.

Варлаам, поспевший к ним, закричал:

— Довольно! Прекратите! Остановитесь! Негоже!

Решительно оттащив ярившегося Мирослава от Тихона, который успел уже поставить под глазом у сына тысяцкого здоровенный синяк, он зло процедил:

— Ты, Тихон, что, малец неразумный?! Что тебя в сечу тянет?! Не наше это дело — мешаться в чужие свары! Льву, не Шварну служим! Пошли обратно! Поглядим, чем дело кончится.

Он едва не силой потащил обоих к краю обрыва. Мирослав молча скрипел зубами и косился в сторону Тихона, который, стиснув в деснице рукоятку сабли, кусал в отчаянии усы.

— Да что мне там, Шварн, Лев! — вскричал он. — Наших, русичей, православных вороги иноземные рубят, вот что!

— Молчи! — оборвал его Варлаам.

На душе у него было гадко, мерзко. Он знал, понимал, что Тихон, в сущности, прав. И думалось с горечью и каким-то недоумением даже: вот он, Варлаам, сын Низини из Бакоты, тоже русич, но до нелепой выходки Тихона ничего не шевельнулось у него в душе, наоборот, он радовался умелым манёврам Болеславовых дружинников. И совсем не понимал он словно, что вот там, под скалами, в эти мгновения простые русские воины, неискушённые в державных хитростях, в кознях Льва, Юраты, галицких бояр, гибнут под саблями и стрелами.

«До чего же мы дошли, до чего пали! Радуемся гибели братьев своих! — размышлял с горечью Варлаам. — Вот потому, что каждый из нас стал как бы сам за себя, и разбегаемся мы пред татарами, потому и разгромил нас сперва Батый, затем Бурундай. Нет в нас горения душевного. И все дела наши — как погоня за ветром!»

Он с сочувствием и даже с одобрением смотрел на насупившегося Тихона.

«А он вот — лучше, чище нас! Его побужденья просты, но искренни и заслуживают уважения».

Тем временем галичане поспешно отступали, ляхи гнали их к темнеющему вдали буковому лесу. Хоругвь Шварна упала на землю и была затоптана конскими копытами в чёрную жирную грязь.

Звуки битвы стихали. Конные ляхи уносились вдаль, вслед бегущим руссам. Когда наконец последний вершник исчез за окоёмом, Мирослав предложил:

— Гляди, сколь павших. Сойдём вниз, может, чем поживимся?

Тихон с презрением отверг его мысль:

— Не тать[111] я, не лихоимец! Не пойду!

— Ты, друг, поспешай-ка в Перемышль. Князю Льву расскажешь, что мы тут видели, — посоветовал Тихону Варлаам. — А мы поле брани осмотрим — и за тобой вослед. Может, кого из наших подберём.

Тихон не заставил себя долго ждать. Взлетев в седло, он стрелой помчался вниз по склону.

— Сумасшедший! — проворчал, зло сплюнув ему вслед, Мирослав. — Чуть нас не погубил! Дурья башка!

— Как бы нам самим себя не погубить, — оборвал его ругань Варлаам. — Не приметили бы нас ляхи. И поспешим давай, покуда не воротились верховые.

Спустившись по склону холма, они вскоре оказались возле места сражения и торопливо спешились.

Убитые кони и люди лежали вповалку, всюду были лужи крови, грязь и покорёженное железо. Вот отрубленная рука в боевой рукавице, вот втоптанный в землю шелом с пышным султаном из перьев, вот изорванный в клочья алый плащ. Под ноги Варлааму попалась отрубленная голова с чёрной бородой и выпученными глазами. Отрок в ужасе отскочил.

— С меня довольно! — Он дёрнул за повод коня и отошёл к опушке.

— Гляди! — Мирослав, измазав руки кровью, вытащил из-под крупа лошади длинную саблю с изузоренным травами эфесом. — Добрая. А вон и ножны к ней. Верно, воеводы какого. Ты, Варлаам, верно, узрел тож: много рыцарей немецких в войске у Болеслава. Вон валяется один, в чёрных латах. Захватить бы такого. Потом выкуп пускай платит. Нет, чёрт, мёртвый. Стрелою прямь в глаз. Ну-ка, а ентот. — Он пошевелил ногой лежащего воина в тяжёлых доспехах. — Тоже мертвяк. Копьё из груди торчит, броню проломило. Эх, невезуха!

— Поехали отсюда! — крикнул ему Варлаам. — Довольно! Вот-вот ляхи воротятся, сами мы с тобою добычей станем.

Они выехали к краю поля и здесь натолкнулись на сидящего на земле воина, который, постанывая и морщась от боли, держался за окровавленное плечо. Судя по дощатому панцирю с вызолоченным узором на пластинах и дорогому алому плащу, во многих местах порванному, ратник был не из простых.

— Вот и добыча наша! — подскочил к нему довольный Мирослав. — Ого! Варлаам! Ты глянь, кто енто!

— Что, узнал мя, ворог! — прохрипел раненый, сверля Мирослава ненавидящими серыми глазами.

— Боярин Григорий Василич! Ближник Шварнов! Ворог князя моего! Ну, что, побил ляхов, собачий сын? — Зло рассмеявшись, Мирослав вытащил из ножен свою саблю.

— И побил бы, кабы ты со своим князем их не упредил! Сволочь! — Боярин, изрыгая ругательства, попытался броситься на конного Мирослава, но тот отскочил в сторону и занёс над ним клинок.

— Молись Богу, падаль! Настал смертный твой час!

Варлаам быстрым движением ухватил Мирослава за запястье.

— Не трогай! Не убивай! Грех это — раненого рубить! И невелика честь, пусть он хоть сам сатана! Отвезём его в Перемышль.

— Он у меня село под Коломыей отобрал с солеварнями! — сквозь зубы процедил Мирослав.

— Не время сейчас разбирать, кто чего отнял. Оружье у него отберём, на коня посадим — и домой! — Варлаам сам себе удивлялся. Как это он, простой отрок, повелевает сыном тысяцкого? Но Мирослав послушно исполнил сказанное.

Привязав пленника толстой верёвкой к коню, он усадил его впереди себя и боднями поторопил скакуна. Быстрым намётом понеслись всадники вдоль шляха.

Вечером они достигли Перемышля. Улучив мгновение, Варлаам шепнул Григорию:

— Помни, боярин, кто тебя от лютой смерти спас.

Григорий Васильевич ожёг его злым, колючим взглядом.

Князь Шварн рыдал от досады на груди у супруги. Альдона, проводя нежной ладонью по его русым волосам, вымученно улыбалась.

— Это ничего, ладо, — успокаивала она мужа. — На Руси говорят: первый блин комом. Ещё не одну битву ты выиграешь. Не один враг падёт от твоего меча.

Шварн, сдержав слёзы, ласково отстранил её и тяжело рухнул в кресло.

В палату с шумом влетела гневная Юрата.

— Всё слёзы проливаешь! — прикрикнула она на сына. — Ишь, нюни распустил! Да что ты за князь?! В монахи тебе впору идти, а не на столе галицком сиживать! Ляхов, и тех осилить не возмог! Сам, как заяц, с поля ратного сиганул, а боярина Григория, верного друга нашего, бросил! Нынче гонец был, из Перемышля. Люди Льва его полонили, выкуп требуют! Лев, Лев! Всюду он, вражина!

Она стиснула в ярости кулаки.

— Не мочно[112] так, матушка, баить. Брат он мне. Крест целовал, — пробормотал Шварн.

Юрата зло расхохоталась.

— Крест целовал?! Да такой, как он, любую роту порушит! Вот что скажу тебе, сын. Лев — самый лютый наш ворог. Лютее татарина, гаже угра! Он на стол твой метит, а ты, стойно баран, блеешь тут: брат, брат! Да хуже волка голодного он! Хворым прикидывается, а сам козни строит, крамолы супротив тебя куёт. Думаю, упредил он Болеслава о походе нашем!

— Ну, то домыслы твои, мать. — Шварн устало отмахнулся.

— Домыслы? А что люди Льва возле бранного поля деяли?! Ох, сын, сын!

Альдона, потупив взор, молчала. И неудобно было ей перечить свекрови, и боялась она вечно раздражённой, властной вдовы Даниила.

Юрата, ходя взад-вперёд по половицам, продолжала сыпать упрёки на голову сына:

— Ироем, храбром[113] прослыть порешил! Тьфу! Даж дозоров в поле не выставил, даж лазутчиков наперёд не послал! Охрану стана, и ту не наладил! И аще[114] б боярин Григорий не подоспел, дак, верно, и вовсе голову свою глупую сложил бы тамо али в полоне у Болеслава ныне сиживал! Взрослеть пора, не малое дитя!

— Но ведь боярин Григорий сам в плен попал, — осторожно вмешалась Альдона. — Что же корить в неудаче одного Шварна?

— Помолчала бы, невестушка! — злобно огрызнулась Юрата. — Не по твоему уму толковня! Шварн — князь! А князь за всю Землю ответ держит, за всю рать! И коли рать сгинула, то он и виновен в первую голову! Али сам сглупил, али дурных советчиков наслушался! Отец твой, Шварн, вон сколь годов со боярами крамольными ратился и с уграми, и с ляхами, и с татарами бился, а николи с поля бранного не бегал, воинов своих бросив. А ты боярина Григория яко в пасть волчью кинул!

— Да потеряли мы друг дружку в сече, — прорвался сквозь крики матери слабый голос Шварна.

Юрата, с раздражением топнув ногой, выкрикнула:

— Вот сам и поезжай топерича ко Льву в Перемышль, выручай боярина из беды! Униженье-то, униженье какое, Господи!

В отчаянии закрыв руками лицо, она стремглав выскочила из покоя.

— Как её утишить, ума не приложу, — вздохнул Шварн. — Али в самом деле ко Льву ехать?

— Нет, ладо, так не годится. Ты грамоту пошли, потребуй, чтоб отпустил Лев боярина Григория. А ехать к нему просить — токмо княжье достоинство своё умалять. Выкуп же сам за себя боярин уплатит. Чай, не беден он, — твёрдым, уверенным голосом промолвила Альдона.

Она горделиво вздёрнула голову в повойнике. Шварн с невольной улыбкой посмотрел на жену и заметил:

— Умница ты у меня, Альдона. И умница, и красавица. Тако, как ты баишь, и содею. Довольно в материной воле ходить.

Получив недобрую весть, из Новогрудка прискакал в Холм взволнованный Войшелг, всё в той же чёрной рясе поверх доспехов. Шумно ворвавшись в горницу, он обнял растроганного Шварна и любимую сестру.

— Почто меня о походе не упредил, брат?! — воскликнул он, тряся зятя за узкие плечи. — Пошли бы мы с тобою вместе, потрясли бы этих ляхов, как яблоню!

Шварн вспомнил, как боярин Григорий Васильевич долго и упрямо уговаривал его ничего не сообщать Войшелгу о готовящемся походе. Мол, ни к чему это, сами управимся. И добытое делить ни с кем не придётся. Что ж, разделили! Шварн сокрушённо вздохнул.

Нет, слабый, ничтожный он покуда князь. И самое страшное, это чувствуют и понимают все — и Лев, и Мстислав, и бояре, и Войшелг, и мать, и даже Альдона, в которой он души не чает.

— Ты вдругорядь так не делай, — совестил его Войшелг. — Что ж ты, думал, помешаю я тебе? Да нет у тебя друга более преданного, нежели я! И помни, брат: я для тебя и для Альдоны ничего не пожалею. Голову за вас обоих положу. Не раз тебе об этом говорил. А ты, я вижу, не веришь мне, бояр своих во всём слушаешь, матушку свою. Негоже, брат!

Шварн, краснея от стыда, молчал. Нечего было ответить ему на упрёки шурина. Знал, сознавал, что створил глупость, что не своей, а материной головой думал, когда шёл на ляхов, что, по сути, бессмысленно погубил он лучших своих воинов.

«А может, в самом деле, Лев в моей беде виноват? — вдруг подумал молодой галицкий князь. — И мать права».

На всякий случай он ничего не сказал Войшелгу о своих подозрениях.

Зиму и начало весны Варлаам и Тихон провели в Перемышле. Они заняли две небольшие смежные каморы, расположенные прямо в крепостной стене, наверху рядом с заборолом. Князь Лев скупо похвалил их за вовремя добытые вести и добавил, что вскоре даст новое, более хитрое и важное, поручение. Если выполнят они его как подобает, то приблизит он их к себе и назначит на хорошие и денежные должности в своих волостях. Пока же приходилось ждать, маясь от безделья.

Тем временем Мирослав за большой выкуп отпустил из плена боярина Григория Васильевича. С требованием освободить последнего приезжали люди от Шварна. Ещё зимой в окрестностях Перемышля учинили ловы, на которые съехалась знать из соседних Польши и Венгрии. На лесных полянах и на берегу извилистого Сана раскинулись золочёные шатры, угорские бароны и польские можновладцы[115] буйно веселились, не отставали от них и многие бояре и придворные. Сам князь Лев, правда, в этой бесконечной череде охот и пиров участия почти не принимал. Вечно мрачный, нелюдимый, задумчивый, он будто каждый день и час ждал недобрых вестей. В марте в Перемышль приехала княгиня Констанция, воротившаяся от своего отца, короля Белы. Узнав Варлаама, она со смехом махнула ему рукой и задорно крикнула:

— Добрый у тебя товар, купец!

— Всегда весела, когда от отца приезжает, — тихо сказал бывший тут же Мирослав, глядя ей вослед. — Не в первый раз примечаю. Верно, хорошо ей тамо. А как посидит тут у нас, в хоромах у князя Льва, так вечно хмурая ходит, недовольная.

Седьмицы через две Лев внезапно вызвал Варлаама и Тихона к себе.

Они сидели в широкой, заставленной столами палате. Князь, в коричневого цвета суконном кафтане с узорочьем на вороте и по краям рукавов, маленькими глотками тянул из кружки свой любимый малиновый квас.

— Позвал вас для большого, важного дела. Хочу знать, что творится ныне в Литве, чем там кум мой, князь Войшелг, занят. Воюет ли с князьками и боярами, мстит ли всё за отца своего. Поедете под видом купцов, возьмёте поболе товаров из кладовых моих.

Друзья удивлённо переглянулись, но ничего не ответили князю.

— Ступайте теперь, — велел им Лев. — И держите языки за зубами. Никто ведать о вашей поездке ничего не должен. Заутре на рассвете и отправляйтесь.

Воротившись к себе, отроки стали наскоро собираться в дорогу.

— Не разумею, право слово, почто он нас в Литву гонит, — жаловался Тихон. — Что переменится, коль сведаем мы о делишках Войшелговых?

— Не знаю, друже, — вздыхал в ответ на вопросы товарища Варлаам.

Ему казалось, что Лев чего-то не договаривает.

Поздно вечером в его камору постучался княжеский гридень.

— Князь тя кличет, отроче.

«Хочет наедине, без Тихона, перетолковать. Выходит, мне больше доверяет». — Последняя мысль была и приятна Варлааму, но вместе с тем он огорчился за друга. «Верно, Мирослав наболтал ему про Тихона что нелестное», — думал он, осторожно спускаясь вниз, во двор крепости.

На сей раз князь Лев принял его в другом покое, узком и тесном, расположенном на верху каменной дворцовой башни. Здесь было холодно и сыро, на стенах горели свечи в огромных семисвечниках, между ними висела страшная медвежья морда с разверстой пастью, на стене напротив — оленьи рога и чучело рыси в узкой нише.

Князь начал издалека. Он не садился на столец, а ходил по покою, размахивая широкими рукавами кафтана.

— Тяжело теперь стало на земле нашей, Варлаам. Татары рыщут по городкам и сёлам, как волки голодные. Велика сила у них, велики рати татарские. В Залесской Руси вовсе князья на поклон в Орду ездят, выпрашивают ярлыки на княжение. У нас, слава Христу, до такого пока не дошло. Далече мы от Орды, да недалече баскак ханский, недалече и Киев, где татары полновластно хозяйничают. Отец мой пытался было от них освободиться, да что из этого вышло, сам ведаешь. Не по плечу пока нам с этакою силищей сладить. Вот и нужны нам крепкие соузники. На венгерцев и ляхов полагаться — пустое, слабы они паче нас. Иное дело — Литва. Правда, воюет она с рыцарями немецкими, но зато в руках у литвинов — Чёрная Русь, Полоцк, многие другие земли русские. Князь Миндовг, покойничек, великую власть имел. И немцев на озере Дурбе так он посёк, что те до сей поры не опамятуются. Но сын его, Войшелг — не чета отцу. Погряз он в войнах с родичами своими. Такие, как он, на великие дела неспособны. Но, знаю я, есть в Литве люди, которые продолжили бы дела Миндовга, которые помогли бы и мне с татарами. Вот потому и посылаю я вас с Тихоном в Литву под видом купцов. Повстречаешься там, Варлаам, с князем Скирмонтом, предложишь ему от имени моего помощь и дружбу. Думаю, сумею я ему и друзей подыскать среди тех же немцев. Связи там у меня от отца в наследство достались прочные. А он бы, Войшелга свергнув, мне б помог. Вот тогда, объединившись, совокупив силы Галичины и Литвы, сбросим мы татар.

Варлаам слушал, немного ошеломлённый, но в то же время понимающий, какие большие и дальние замыслы, оказывается, у князя Льва. И он невольно зауважал этого извечно мрачного, хитрого человека.

«А верно, и надо таким быть истинному правителю — лукавым, порой коварным даже. Малое надо уметь приносить в жертву великому», — подумалось Низиничу.

— Тихону ничего об истинных целях ваших не сказал, потому как боюсь — болтлив он вельми, — продолжил Лев. — И ещё. Вот скажут иные: что ж ты, княже, супротив брата своего, Шварна, ковы измышляешь? А я отвечу тогда: неразумному юнцу, в воле боярской ходящему, державные дела не по плечу. Не его место — стол галицкий. Это ты тоже понимать должен. И не против брата я иду, а против того порядка, что нынче при холмском дворе установился, против бояр, с которыми отец мой всю жизнь боролся и которые теперь у Шварна на передних местах в думе сидят. Ну, ступай, верно, Варлаам. Удачи вам обоим.

Уже летом добрались Варлаам и Тихон с товарами до литовских пределов. Перед тем был Дрогичин с добрыми дубовыми стенами, была каменная башня в Каменце, были пущи, болота, реки, были опасности, подстерегающие на пути, которые двоих путников покуда счастливо миновали, были узенькие скрипящие мостки, были богатые не разорённые татарами и литовцами деревни, в которых они останавливались на ночлег. На ярмарке в Дрогичине новоявленные «купцы» сбыли несколько тюков сукна и на облегчённом возу достигли вскоре Немана. Вдоль извилистой реки, текущей посреди зеленеющих полей, друзья направились к Гродно. Ещё издали они заметили бревенчатые башни раскинувшегося за рекой на правом берегу города.

— Опять мыто платить, — недовольно обронил Тихон, увидев впереди мост и стражей у въезда на него.

— Ничего, друже. Серебро не наше с тобою — княжеское. А князь велел не скупиться. Даст Бог, сторицей это серебришко окупится.

Варлаам подстегнул белую гривастую кобылу, тащившую воз.

Остановившись возле стражей, он спрыгнул с воза наземь, заплатил положенное и спросил:

— Слыхал я, князь Войшелг сейчас в Гродно? Верно ли? Везём для него товар, сукно доброе на сряды.

Страж, высокорослый светловолосый молодой литвин в бобровой прилбице[116] и лёгкой кольчуге до колена, осмотрел путников с ног до головы, покосился на могутную кобылу и медленно, как бы роняя слова, ответил:

— Войшелг на озере Гальве. Там собрались многие князья и нобили[117].

Варлаам отметил про себя, что стражник не назвал Войшелга князем. Это показалось ему странным. Переглянувшись с Тихоном, он снова обратился к стражу:

— Далеко ли до озера Гальве?

— Сто вёрст. Держите туда. — Литвин указал рукой на северо-восток.

Переехав через мост, путники оказались в Гродно. Город был, в сравнении с Холмом или Краковом, невелик и сплошь застроен бревенчатыми избами. Во многих домах имелись слюдяные окна. Свободные участки и проулки между избами были почти повсюду вымощены диким серым камнем, но каменные здания встречались редко — только две или три церкви с высокими звонницами заметил Варлаам по дороге.

На постоялом дворе друзья немного передохнули, накормили овсом кобылу и в тот же день пополудни двинулись дальше в направлении, указанном стражем.

Теперь деревеньки и сёла им на пути попадались реже и были они беднее и мельче, чем под Дрогичином или в Чёрной Руси. Один раз они наткнулись на спалённое дотла большое село, в котором отыскали среди развалин двоих перепуганных дрожащих от страха жителей в лохмотьях.

Крестьяне ни слова не понимали по-русски, и Варлаам с трудом, при помощи жестов разобрал, что это село принадлежит некоему нобилю Мажейке, который враждовал с князем Войшелгом и владения которого разгневанный князь велел предать огню.

На второй день пути «купцы» добрались до озера Гальве. Под яркими солнечными лучами озёрная гладь поражала ослепительной синевой. Стоял ясный летний день, на небе не было видно ни единого облачка. Вдоль берега раскинулись многочисленные шатры, возле них разъезжали всадники в высоких сафьяновых сёдлах, щедро обитых золотом и увешанных корольковыми кисточками и ременными плетьми. На левых плечах у многих реяли медвежьи шкуры, за спинами шумели орлиные крылья. Около шатров развевались стяги. Варлаам различил герб Войшелга — литовского зубра, и чёрного жемайтского медведя — герб города Шяуляя.

Всюду видны были шлемы, кольчуги, копья, увенчанные разноцветными полосками значков. Раздавались взрывы смеха, гудение труб, звон бубнов, громкие голоса, мужские и женские. Русская «мова» причудливо перемежалась с литовскими и немецкими словами, в ушах у Варлаама, быстро уставшего от непривычного шума, стоял гул.

По глади озера скользили плоскодонные лодки; возле самого берега, огороженное толстыми верёвками и жердями, раскинулось ристалище, на котором молодые воины соревновались в стрельбе из луков и метании сулиц[118]. Обогнув это поле и небольшой поросший великанами — дубами холм, путники оказались неподалёку от великокняжеских шатров. Здесь, после недолгих раздумий, друзья и остановились, разложив товары.

Тотчас к ним подошли люди в богатых одеждах, видимо, нобили, Тихон стал громким голосом выкрикивать цены и показывать привезённые сукна. Зазвенели литовские гроши, немецкие марки, трёхгранные рубли и озеринги. Привлечённые шумом, появились у их воза знатные жёны в малиновых, зелёных, голубых летниках с широкими рукавами. Внезапно около холма Варлаам заметил Войшелга. Облачённый в свою неизменную чёрную рясу, князь-инок во главе пышной свиты ехал с ристалища к своему стану. Равнодушным взором обведя собравшуюся толпу, он спрыгнул с коня, бросил поводья челядинцу и скрылся за войлочной стенкой шатра. Почти тут же на пороге показалась женщина в платье из голубой парчи, в которой Варлаам, к изумлению своему, узнал ту самую красавицу из Холмского дворца. Кто она? Должно быть, супруга одного из ближних бояр князя Литвы. Вот она подошла к возу, стала осматривать багряный, расшитый травами убрус, спросила у Тихона цену. Голос у молодицы был тонкий и звонкий, такой, что у Варлаама захолонуло сердце. Ни о чём более не мог он сейчас думать, кроме как о ней.

Меж тем женщина перевела на него свой лучистый взгляд и вдруг застыла от неожиданности.

«Ужели… Она запомнила меня. Да, и глаза те же серые, и так же глядит…»

Варлаам в смущении опустил очи долу.

Но женский голос зазвенел вдруг рядом с ним переливчатым колокольчиком, заставив вздрогнуть от неожиданности.

— Кто ты, добр молодец? Купец? Зрела тебя на дворе в Холме, — обратилась к нему молодица. Лёгкий акцент выдавал в ней литвинку.

— Да, купец, — растерянно отвечал ей Варлаам, не в силах поднять очей. Он вынужден был лгать, но иначе было нельзя.

«Непременно покаюсь потом, расскажу ей о себе», — стучала в голове у отрока мысль.

— Как твоё имя? — продолжала допытываться жёнка.

— Варлаам.

— Надолго ты здесь?

— Как расторгуемся.

— Нынче праздник в Литве. Лиго — день солнцеворота. Будут купанья на озере. Приходи.

Сказав это, молодица круто повернулась и через несколько мгновений скрылась в княжеском шатре.

Варлаам остолбенело глядел ей вслед.

— Слыхал, друже, — потряс его за плечо Тихон. — Гулянка сегодня у их. Вовремя мы, право слово. Литовские девки хороши, сладки, до ласк охочи. Вот ента, что подходила, прямь яко цветок!

Варлаам ничего не ответил. В ушах его всё ещё звенели слова прекрасной незнакомки и стояло шуршание её тяжёлой парчи.

Альдона сама не понимала, что с ней творится. Она с нетерпением и волнением ждала заката солнца, когда на берегу озера молодцы и девушки зажгут костры и начнётся буйное веселье. Она взяла у челядинки её платье, примерила, довольно улыбнулась. В темноте её не признают, а если и признают, не беда — многие знатные женщины, жёны могущественных князей и нобилей тоже пойдут на это языческое празднество. Альдона гнала прочь мысли, что она христианка, что в Холме ждёт её муж, нуждающийся в её поддержке, что её брат — монах, что негоже ей, крещёной русской княгине, думать о каком-то чужом неведомом человеке. Сердце женское подсказывало ей иное, совсем иное.

«А ведь непохож он на купца, вовсе непохож, — подумала Альдона, перебирая в памяти свою встречу с Варлаамом. — Нет, что-то здесь не так».

Переоблачившись в домотканое платье холопки, Альдона оглядела себя в круглое серебряное зеркальце, слегка подсурьмила брови, затем уложила на голове золотистые косы. Подумав немного, достала из ушей золотые серьги и сменила их на медные кольцевидные, какие носят литовские девушки-простолюдинки.

Вскоре в шатёр к ней заглянула сестра нобиля Гирставте Айгуста. Стан этой рослой статной девушки облегало широкое платье зелёного сукна, волосы на голове у неё были сложены в форме венка, на лебединой шее красовалось широкое серебряное ожерелье в три ряда.

— Там у берега собираются уже. Пойдём, может, и мы, Альдона? — предложила Айгуста.

— Подождём ещё. Светло, признают, брату доложат, а он разгневается. Как-никак я мужняя жена.

Альдона вздохнула. Подруга села рядом и положила ей на плечо свою сильную и широкую, как у мужчины, длань.

— Ты, если хочешь, ступай, — сказала молодая княгиня. — А мне рано.

— Нет, пойдём вместе. — Айгуста решительно затрясла головой.

— Приглядела себе кого? — спросила её Альдона, обратив внимание, что подруга уже подвела брови, подкрасила уста и ресницы, а на щёки щедро наложила румяна.

— Есть один молодец, — доверительно шепнула Айгуста.

— И кто он? — продолжала допытываться Альдона.

Айгуста смущённо вздохнула и потупила очи.

— Трайден, ты его знаешь. Но, говорят, он женат.

— Да, по-моему, я видела однажды его жену. Наверное, так. Но что сейчас думать об этом? Ведь нынче день Лиго, а Лиго — бог радости. Надо радоваться жизни, радоваться красоте, радоваться тёплой летней ночи. Порой мне кажется, что я разучилась радоваться по-настоящему. Там, в Холме, меня всё время преследуют страхи, я живу и как будто и не живу вовсе. Всюду какие-то козни, какая-то мышиная возня. Лев, Юрата, боярин Григорий — я устала, подружка, сильно устала от них. Вспоминаю своё детство, отца покойного — и так тепло, легко на душе. Вот и теперь, в эту ночь… Хочу одного — радоваться, любить, мечтать. Хочу убить все свои страхи.

— Ну, так пойдём же, пойдём скорей! — Айгуста решительно схватила Альдону за руку и потащила к выходу.

Вечерело. Багряные отблески заката кровавили озёрную воду. Лёгкая рябь бежала по тёмной глади, маленькие волны со слабым плеском ударяли о песчаный берег.

Жрецы-нерути ныряли в воду и, произнося долгие заклинания, гадали о погоде и рыбной ловле. Неподалёку от них другие жрецы — удбуртули, гадали по воде. Вокруг них толпами собирались молодые девушки и жёнки постарше, спрашивали о своей судьбе, всюду слышался звонкий смех.

Айгуста и Альдона, босые, побежали, держась за руки, вдоль берега. Впереди, в отдалении, были хорошо видны разгорающиеся костры.

Заря потухла как-то быстро и неожиданно, и произошло это в тот самый миг, когда подруги достигли первого из костров. Альдона увидела водящих вокруг вздымающегося ввысь пламени хороводы девушек и юношей с венками из цветов на волосах. И словно окружал, дурманил ей голову весёлый смех, она сама вдруг рассмеялась, сама не зная чему, словно поддавшись чарам древнего бога Лиго. Или это добрая богиня Лайма спешит отвлечь её от тяжких мыслей и забот и дарует ей часы или мгновения счастья. Альдона была христианкой, но в глубине души верила в старых литовских богов — таких простых, понятных, близких, не то что неведомый Бог руссов и греков, далёкий, загадочный, имеющий три ипостаси.

Варлаам выступил откуда-то с края освещённого костром круга. Облачённый в розового цвета нарядную рубаху и тёмные порты, он приветствовал Альдону лёгким поклоном.

Княгиня внезапно подумала, что руссу, наверное, будет немного не по себе среди шумного сборища язычников-литвинов. Проводив глазами Айгусту, которая закружилась в шумном хороводе, она предложила:

— Там на берегу есть лодки. Сядем, поедем кататься. Здесь много островов.

— Хорошо, красавица. — Варлаам снова поклонился ей.

— Что ты всё кланяешься мне? — весело хихикнула Альдона. — Чай, не перед иконой стоишь. Ну, пойдём же.

Она первой забралась в маленький рыбачий челн. Варлаам сел на вёсла. Лодка отплыла от берега и резво помчалась по озеру, разрезая маленькие волны.

— Тебя как звать? — спросил Варлаам. — Извини, там, на торгу, растерялся немного, позабыл узнать.

— Крестили Марией, а языческое имя имею — Альдона.

— Я тоже тогда ещё, в Холме, на гульбище тебя приметил, Альдона. Верно, муж у тебя есть, чада?

— Муж есть, а чад пока ещё нарожать не успела, — бойко отозвалась молодица, сама удивляясь, как легко и просто сказала она эти слова.

— Темно здесь, не видно ни зги. Не налететь бы на камень какой. Ты плаваешь хорошо, Альдона?

— Как неруть.

Варлаам молча кивнул.

— Вон, кажись, остров, камыши высокие вижу. Пристанем давай.

— Ты приставай, а я — вплавь! Узнаешь, как неруть плавает! — со смехом воскликнула Альдона.

В мгновение ока она сбросила с себя платье и прыгнула в воду.

Варлаам успел увидеть на мгновение вспыхнувшее в ярком серебристом свете месяца перед глазами белое женское тело с округлостями грудей и пушком вьющихся волос вокруг гениталий. Затем с визгом и плеском тело это ринулось вниз, челн сильно тряхнуло, и Варлаам, как был, в нарядной рубахе, полетел в воду. Ещё через мгновение Альдона обвила руками его шею, он неумело обхватил шуйцей[119] её тонкий стан, они выбрались на сушу и повалились в громко шуршащие камыши.

Альдона стала сдёргивать с него рубаху, нетерпеливая длань её скользнула ему под порты. Тонкий серебряный смех звенел над ухом Варлаама, он слепо подчинился, поддался женской страсти, сам возбуждённый, обрадованный, немного смущённый оттого, что же они сейчас делают, что творят. А затем наступили минуты блаженства, самые счастливые минуты для них обоих, такие, которые будут они оба вспоминать всю свою жизнь как короткий, призрачный миг счастья на извилистых и многотрудных путях бытия.

Альдона была сверху, Варлаам с восторгом смотрел на распущенный каскад её мокрых волос, на её запрокинутую назад голову с прелестными устами, уже не раз обжёгшими его сладостным поцелуем, он чувствовал, как его плоть, подчинившись чарам этой колдуньи-чаровницы, входит в её плоть и сливается с ней. Альдона была ненасытна, она снова и снова требовала от него ласк, она смеялась, возбуждала, раскручивала его, нежными прикосновениями и щекоткой доводила его до безумия, тогда он стискивал её в своих объятиях, жадно целовал в жаркие уста и снова погружался в состояние неземного блаженства, лишь краешком ума понимая, что творит сейчас грех.

Потом они оба, утишённые, лежали на траве на небольшом пригорке, смотрели на звёзды, на серп месяца и на далёкие огни костров и факелов на берегу. Варлаам вдруг вспомнил литовскую легенду о том, как солнце изменило богу Перкунасу с месяцем и как в отместку за это грозный громовержец разрубил месяц своим мечом. Месяц и в самом деле был словно разрублен.

— Ты должен знать обо мне всё, — оборвала его мысли Альдона. — Я — не боярыня и не жена нобиля. Я — княгиня. Мой муж — галицкий князь Шварн. Мой отец — Миндовг, а брат — Войшелг. Сейчас я гощу у него в Литве.

У Варлаама едва не перехватило дыхание. Неприятный холодок побежал змейкой по спине. Он с трудом скрыл своё потрясение. И всё же, отбросив прочь страхи, он решил быть искренним и ответил:

— Я тоже не буду таиться перед тобой. Я — не купец. Я — отрок. Сейчас я служу в Перемышле князю Льву, брату твоего мужа. А раньше, до прошлого лета, три года учился в Падуе, в университете. Окончил тривиум — первую ступень наук. Когда приехал, узнал, что князь Даниил при смерти. Князь Лев взял нас с товарищем к себе на службу.

— Что же ты скрываешься под личиной купца? — В голосе Альдоны слышались уже нотки не любопытства, а угрозы.

— Князь Лев велел мне узнать, что происходит в Литве.

— Вот как! — Альдона внезапно вскочила, быстро натянула на себя платье, бросила Варлааму его порты и рубаху.

— А ну, одевайся! Живо! — прикрикнула молодица. — Вот я сейчас пойду и расскажу всё брату! Скажу, что ты вынюхиваешь тут по указке этого противного Льва! Что ты лазутчик и измышляешь недоброе! А уж брат заставит тебя выложить всю правду! О, Господи! Какая же я дура! С кем я связалась! На кого положила глаз!

Она сокрушённо закрыла руками лицо.

— Альдона! Перестань, не гневайся! Княгиня! Это не так, всё не так! Я не знал, ты не знала! Люба ты мне! И ничего, слышишь, ничего николи супротив тебя я не сделаю! Ну, не молчи же, скажи хоть что-нибудь! — в отчаянии воскликнул Варлаам.

Ответом ему была хлёсткая, обжигающая пощёчина, такая сильная, что он от неожиданности не удержался на ногах и рухнул в камышовые заросли.

Альдона зло расхохоталась.

Кусая в волнении уста, Варлаам поднялся и стал торопливо одеваться.

— Если бы я был лазутчиком, измышлял ковы, разве я открылся бы? — решил слукавить он, чувствуя вдруг, как земля словно бы уходит у него из-под ног.

Он не мог лгать этой женщине, подарившей ему любовь, но и сказать всё начистоту тоже не осмеливался. Это погубило бы и его самого, и Тихона, и привело бы бог весть к чему, может, и к войне Льва со Шварном и Войшелгом. Тогда пострадают все: и русины, и литвины, и Альдона тоже. Ради блага иногда приходится быть не до конца искренним.

— Если бы я задумал что-нибудь худое, разве посмел бы… Посмел бы… — не докончил он.

Альдона резко оборвала его:

— Хорошо, я поверю тебе. Но отныне это неважно. Отвези меня на берег и уходи. Больше не хочу тебя видеть. И если узнаю, что таишь ты в душе лихое, что зло князю Войшелгу или князю Шварну хочешь сотворить, берегись! Отыщу я тебя, и тогда не будет тебе пощады!

Слова молодой женщины долго ещё звенели у Варлаама в ушах. Он молча и яростно грёб вёслами, челн быстро скользил по успокоенной, ровной глади Гальве. Было совсем безветренно, исчезли прежние их спутники — маленькие волны, и на душе у Варлаама стало тоскливо, уныло, противно.

Нарушив наконец молчание, он сказал:

— А глупо всё это, Альдона. Вот так, в камышах, тайком. Или как иные — всю жизнь лазят по подворотням, прячутся по углам, целуются в тёмных переулках. Любовь, пусть и телесная, иною должна быть — открытой, прямой, безоглядчивой.

Княгиня ничего не ответила, а только посмотрела на него с грустной задумчивостью в светлых глазах. Варлаам помог ей сойти на берег, сухо попрощался и поспешил к своему обозу. В душе у него царил беспорядочный хаос мыслей и переживаний. Всё представлялось ему теперь тёмным, как летняя ночь, неожиданно нависшая над головой густой грозовой тучей. Он вдруг ощутил, как в лицо ему ударили косые холодные капли дождя.

Ночь языческого праздника заканчивалась. Разразился частый в этих местах ливень, а за озером, на востоке, лениво вставал хмурый рассвет.

Тихона Варлаам отыскал в возке. Обнимая двух молоденьких литвинок, любвеобильный отрок безмятежно подрёмывал, уронив голову на мягкое сено. По всему видно, ночь он провёл бурную. В ногах его валялся опорожнённый жбан из-под ола, здесь же были небрежно брошены сафьяновые сапоги и свита. Велев девушкам уходить, Варлаам с трудом растолкал хмельного товарища.

— Вставай! Кончилось веселье давешнее, — строго изрёк он. — Дела надо спроворить, и домой. Много здесь Шварновых людей отирается, могут признать, тогда не поздоровится нам. Войшелг на расправу скор.

— Чего ж деять будем? — зевая, лениво спросил Тихон. — Вот я, право слово, никак не уразумею, чё мы тут торчим, средь язычников ентих?

— Надо встретить князя Скирмонта, перетолковать с ним. А потом сразу отъедем, — хмуря чело, коротко пояснил Варлаам.

…Красный шатёр князя Скирмонта друзья отыскали без труда. Он был выше большинства других и горделиво раскинулся на краю лагеря, на пригорке по соседству с густой дубовой рощицей. Варлаам представился купцом, привезшим князю сукно из Дрогичина на свиту. Вскоре они с Тихоном уже стояли перед восседающим на кошмах Скирмонтом. Князь, светлолицый, с белыми, как лён, волосами и вислыми усами такого же цвета, в лёгкой голубой накидке, надетой поверх белой рубахи с золотистым узорочьем, с удивлением и любопытством рассматривал молодцев, которые, отвесив ему низкие почтительные поклоны, скромно застыли возле входа.

— Кто вы такие? — разведя руками, спросил их на ломаном русском Скирмонт. — Не знаю вас, не помню.

Говоря, он, как многие литвины, сильно растягивал гласные.

Варлаам, заранее уже продумавший о том, что сказать, быстро нашёлся:

— Нас послал к тебе из Перемышля князь Лев, сын Даниила.

— О, князь Даниил! — воскликнул Скирмонт. — Он был мой друг. И мой враг.

Литвин неожиданно рассмеялся.

— Наш князь видит со скорбью, как много лиха творит ныне в литовских землях сын князя Миндовга, Войшелг. Он вверг вашу землю в долгие войны, в гибельный пожар междоусобий. И князь Лев хочет помочь тебе, князь Скирмонт, восстановить в Литве прочную и крепкую власть. Кому, как не тебе, править в литовских землях. Знает князь Лев, что ты храбр, смел и умён. Также ведомо ему, что многие нобили готовы поддержать тебя.

Красноречивым жестом руки Скирмонт остановил речь Варлаама.

— Князь Лев поможет мне, а я помогу ему? Так? Он хочет отнять у своего брата город Галич? — хитровато сощурив свои светлые рысьи глаза, спросил он.

— Преклоняюсь перед твоей мудростью, княже. — Варлаам наклонил голову. — Князь Лев поможет тебе договориться с немцами, а потом, объединив силы Галича и Литвы, мы вместе разобьём татар.

— Предложение вашего князя очень заманчиво. Но я должен посоветоваться… — Скирмонт задумался. — Приходите ночью, как только стемнеет. Будем говорить.

Снова последовал короткий взмах руки, и отроки поспешили к выходу из шатра.

— А я и не ведал, что к ентому князьку нас Лев послал, — говорил Тихон, когда они, обогнув лагерь, пробирались к своему возку.

— Ты уж, друже, никому о нашем со Скирмонтом разговоре не сказывай, — тихим голосом ответил ему Варлаам. — А то знаю я тебя. Какой девке сболтнёшь, и пойдёт молва.

— Обижаешь. Что я, право слово, совсем дурак, что ль! — воскликнул в сердцах Тихон.

— Тише ты! — цыкнул на него товарищ. — Убраться б нам отсюда заутре.

Он опасливо огляделся по сторонам.

В лагере вроде было спокойно. Кто-то ещё продолжал отмечать праздник Лиго и шумно веселился, кто-то отсыпался после бурной ночи, у шатров князей и нобилей неторопливо разъезжали немногочисленные охранники с копьями наперевес. Варлаам заметил старинный языческий стяг: грозный бородатый Перкунас, увенчанный пламенем, грозно развевался на ветру. По одну сторону от него изображён был мертвенно-бледный старец Патолс с долгой белой бородой и повязкой на голове — страшный бог привидений и мертвецов, по другую — безбородый юноша Потримпс в венке из колосьев — добрый покровитель рек и источников.

Вспомнив о том, что князь Войшелг был монахом и усердным христианином, Варлаам невольно усмехнулся. Выходит, не столь велика его власть в Литве.

До вечера отроки, сгорая от нетерпения, потихоньку собирались в обратный путь. Уже сложены были в воз оставшиеся товары, подсчитаны монеты, упрятаны в калиты и мешки шкурки-куны и серебряные слитки, а день, казалось, всё не убывал, всё тянулся, как кисель, сдобренный унылым тёплым дождём. Наконец, в сумеречный час друзья осторожно пробрались к шатру Скирмонта.

Оказалось, там их уже ждали. Шатёр был полон людьми. Скирмонт сидел возле очага на раскладном стульце, возле него на таких же стульцах и кошмах расположились другие князья и нобили. Некоторых из них Варлаам видел раньше и знал по именам. Вот широкоусый увалень князь Лесий, повадками своими напоминающий средней величины медведя, вот худенький, малорослый Борза, вот худощавый молодой красавец Серпутий, вот нобиль Гирставте с глубоким шрамом на правой щеке. Были и другие известные лица: старый воевода Сударг, нобили Гнете, Сонгайле, Маненвид. За спинами нобилей застыли стражники с копьями и мечами, в шлемах и прилбицах. Меж ними Варлаам заметил ещё одно знакомое лицо, но где он видел этого высокого светловолосого литвина с исполненными спокойного мужества чертами, никак не мог вспомнить.

Друзья попали в самый разгар спора. Плохо разбирая литовские слова, Варлаам лишь отчасти понимал смысл сказанного.

Седой Сударг, хмуря густые брови, говорил Скирмонту:

— Да, Войшелг причинил нам много зла. Но он храбро сражался с немцами и он мстил за убийство своего отца, как подобает по нашим обычаям. Ты же предлагаешь нам союз со Львом, с руссами, нашими врагами. Я уважал покойного князя Даниила за его доблесть и благородство, но его старший сын слеплен совсем из другого теста. Мой совет: остерегайся его, Скирмонт.

— Сейчас не время вспоминать благородство Даниила и храбрость Войшелга, — визгливым голосом перебил воеводу Борза. — Ты посмотри, что вытворяет этот Войшелг и его головорезы в наших сёлах! Деревни Мажейки сожгли дотла, двор Маненвида разорили! В моих угодьях тоже похозяйничали!

Нобили поддержали Борзу одобрительным гулом.

Слово взял Скирмонт:

— Вижу, что всем вам немало зла и горя причинил Войшелг. Так поклянёмся же выступить против него! Поклянёмся стоять друг за друга плечом к плечу! Хватит разорений, хватит бессмысленных усобиц, хватит мести! Ты говорил, Сударг, о князе Льве как о нашем враге. Но у нас, у Литвы, враги иные. Это немцы и татары. С ними придётся нам воевать, а не с русским князем. Отныне да будет так: я — за вас, вы — за меня! Поклянёмся на обнажённых мечах и скрепим нашу клятву кровью!

— Клянёмся Перкунасом! Смерть Войшелгу! Смерть разорителю и губителю! — наперебой закричали князья и нобили.

Варлаам заметил вдруг, что молодой высокий литвин, на которого он обратил внимание, незаметно исчез из шатра.

«Может, какой переметчик? Кто знает…» — Он силился вспомнить, где раньше видел этого человека, но не мог.

— Пойдём, друже, — потянул он Тихона за рукав свиты. — Наше дело на этом кончено. Отъезжаем в Перемышль.

Они быстро выскользнули из шатра и поспешили к своему возу.

Из ночной темноты внезапно вырвался отряд всадников с факелами в руках, раздалось громкое ржание, лязг мечей, крики. Кто-то грубо ухватил Варлаама за плечо. В ярком вспыхнувшем свете он увидел лицо боярина Григория Васильевича.

— А, вот кто тут! Отроки Льва! Хватайте их, живо! — обрадованно заорал боярин. — Лазутчики! Воры!

Двое дюжих литвинов скрутили Варлааму руки за спиной крепкими ремнями. Отчаянно отбиваясь, отрок крикнул:

— А я ведь тебе жизнь спас, боярин Григорий! Али забыл?!

— Молчать! — Григорий матерно выругался. Сильный удар плети ожёг Варлааму щеку. Их с Тихоном потащили в сторону ристалища.

«Всё, пропали! — прошумела в голове Варлаама мысль. — Живыми вряд ли отсюда выберемся».

Вдруг возникло перед ним лицо Альдоны, обрамлённое белым шёлковым убрусом.

— Ворог! Кознодей! — прошелестели возле его уха жестокие, полные нескрываемого презрения слова.

Круто повернувшись, молодая княгиня бросилась во тьму, словно окунулась в тяжёлый топкий омут.

И тут прозвенел над головами отроков грозный бас Войшелга:

— В поруб лазутчиков! Заутре головы обоим с плеч!

Варлааму развязали руки и больно толкнули в спину. Он почувствовал, что летит куда-то вниз, падает в яму, вокруг него сыпется песок, а наверху раздаётся надрывный скрип закрываемой двери и лязг тяжёлого замка.

Варлаам упал в мокрую грязь, но тотчас вскочил на ноги и отряхнулся. Тихон был где-то рядом, он слышал его дыхание. Протянув руку, Варлаам нащупал локоть товарища и крепко сжал его пальцами.

— Пропали мы, друг, — вздохнул Тихон.

Наверху всё стихло. Мало-помалу глаза привыкли к темноте. Варлаам различил рядом тёмную фигуру друга.

Они долго сидели молча, всё прислушиваясь, словно подспудно ожидая чего-то. Своего состояния Варлаам не мог, да и не старался понять. Было какое-то сожаление, но вместе с тем и пустота, вспоминались слова библейского пророка: «Бессмысленно всё, как погоня за ветром».

Унылую тишину оборвал скрип замка. Сверху протянулась крепкая верёвка.

— Хватайтесь, лезьте! — раздался строгий мужской голос.

Упираясь ногами в земляные стенки ямы, истирая в кровь длани, Варлаам с яростно бьющимся в груди сердцем быстро полез ввысь. Тихон спешил за ним следом. Вскоре они уже стояли возле двери перед тем самым молодым рослым литвином, которого Варлаам заметил в шатре у Скирмонта.

— Вот вам добрые кони. Скачите лесом до Гродно, оттуда — в Дрогичин. Своему князю скажете: заговор Скирмонта провалился. И ещё скажете: выручил вас из ямы князь Трайден. Запомните: Трайден. Пусть и князь ваш знает моё имя.

Дальше всё происходило с лихорадочной быстротой. Беспощадно хлестая коней, двое отроков мчались по лесной дороге. Только сейчас Варлаам почувствовал боль от удара плетью боярина Григория.

«Ничего, ворог, я с тобой ещё поквитаюсь!» — злорадно подумал он, но тотчас эту мысль перебила другая, он вспомнил Альдону и презрение в её прекрасных светлых очах.

«Боже, почему, почему мы стали врагами?! Почему мир наш так гадок и мерзок, почему, кроме тех мгновений греховной радости, ничего в нём нет светлого?! Почему, почему, Боже?! Или это я, я один во всём виноват?!»

Плотно стиснув уста, Варлаам всё гнал и гнал вперёд резвого низкорослого скакуна.

— Слышь, друже! — окликнул его Тихон. — Вспомнил я, где ране Трайдена ентого зрели мы. Тамо, на мосту, возле Гродно!

— А ведь верно! — откликнулся Варлаам, резко осаживая коня. — Кажется, так. То он и был. И в шатре у Скирмонта я его видел. Стоял сзади, рядом со стражей. Может статься, он нас и выдал.

— Почто ж тогда выпустил из ямы?! — Тихон изумлённо передёрнул плечами. — Не уразумею чегой-то.

— Думаю, сам он власти в Литве добиться жаждет. А Скирмонт ему ни к чему, вот он и выдал заговорщиков. Знает, что Войшелг долго на столе не усидит. А может, и не так всё.

— Да ну их всех к чёрту, князьков ентих! Мчим дале. Гляди, светает! — Тихон обернулся и указал на встающее за спинами их над лесом алое зарево. — Торопиться нам надоть!

Кони стремглав вынеслись с лесной опушки на вольный простор. Впереди был долгий и многотрудный путь, но Варлаам с какой-то необыкновенной ясностью чувствовал, знал уже точно, что они благополучно возвратятся в Перемышль.

Поутру на ристалище, обрамлённом тыном из острых кольев, плотники соорудили высокий помост, а кмети[120] Войшелга установили на нём огромную дубовую плаху. Воины в серебрящихся на солнце кольчугах и шишаках окружили место грядущей казни плотным кольцом. Ристалище быстро заполняла толпа зевак, некоторые лезли едва не под копья, стражники отгоняли их подальше, грозя особенно строптивым обнажёнными мечами и саблями.

Войшелг, в чёрной рясе с куколем, торжественно восседал на резном деревянном стольце неподалёку от помоста. Строгое, истощённое постами лицо его казалось бесстрастным, но время от времени в глазах его вспыхивали и тотчас же гасли искры гнева. Ближние нобили и воеводы в такие минуты боялись оказаться рядом со своим князем — тот бывал необуздан и неудержим в ярости. Только одна Альдона находилась возле брата. Лицо её поражало мертвенной бледностью, уста были плотно сжаты, во взгляде скользило презрение.

Запыхавшийся от быстрого бега молодой воин из стражи повалился перед Войшелгом на колени.

— Князь, руссы сбежали ночью. Кто-то отпер замки, бросил им вервь.

— Что?! — багровея от злости, вскричал Войшелг. — Да как смели вы, раззявы?!

Резко вскочив, он ударил сапогом по лицу воина. На устах последнего проступила кровь. Облизнувшись, как собака, воин поспешил скрыться от грозного княжеского ока.

Мгновенно успокоившись, Войшелг осенил себя крестом и порывисто сел обратно на столец.

— Приступайте! — приказал он, махнув десницей, одному из воевод.

— Брат! — решилась окликнуть его Альдона. — Подожди. Выслушай меня. Довольно крови! Довольно казней! Что может породить твоя жестокость, брат? Вот ты убиваешь, вешаешь, отрубаешь головы, но врагов у тебя становится всё больше и больше. За Скирмонта и остальных появятся мстители, и снова будут войны, снова немцы нападут на наши земли. Молю, брате возлюбленный! Подумай! Пощади заговорщиков! Пусть посидят покуда в порубе, пусть покаются, пусть дадут клятву, что не будут боле строить ковы!

— Нет, сестрица! Нет, голубка моя ясная, — ласковым, но твёрдым голосом возразил ей Войшелг. — Я и так пощадил многих. Я простил Гирставте, Маненвида, других жемайтских нобилей. Пусть убирается, пусть расползается по своим владениям вся эта противная мелюзга! Ибо я знаю, что, как только нападут на них немцы, они приползут к великому князю Литвы на коленях, моля о защите. Наконец, я уважил седины воеводы Сударга, я помню, как храбро сражался он под знамёнами моего отца! Но своих родичей, злоумышляющих против меня, я не прощу! Пусть обрушится на головы их топор возмездия! Приступай! — снова крикнул он воеводе.

На краю ристалища появились окружённые стражниками Скирмонт, Борза, Лесий и Серпутий. Первые трое, хоть были бледны, но держались с достоинством и шли на казнь твёрдым шагом. Серпутий же, внезапно вырвавшись из кольца воинов, бросился на колени перед Войшелгом и со слезами истошно завопил:

— Прости, прости меня, великий князь! Я буду верно служить тебе!

Дикие крики его прерывались рыданиями.

Войшелг пришёл в ярость. Вскочив со стольца, он затопал ногами и, багровый от гнева, заорал на всю площадь:

— Вон! Вон отсюда! Переветник[121] проклятый! Стража! Хватайте его! Да быстрее же! Голову! Голову ему с плеч! Прежде прочих! Да живо же!

Альдона, не в силах более наблюдать происходящее, круто повернулась и быстрым шагом засеменила в шатёр. На душе у ней было противно и страшно. Боялась она и за брата, и за Шварна, и за всю Литву. И вместе с тем испытала она некое облегчение, когда узнала о бегстве Варлаама. Нет, она не хотела его гибели, наоборот, она, когда упрашивала брата сохранить жизни заговорщикам, думала почему-то только о нём одном. Она верила, что этот человек просто волею случая оказался втянут в бурный водоворот лихих дел и грозных событий, а по сути, он не желал совершить никакого зла. Пусть, думала молодица, бежит он в свой Перемышль, а потом, когда-нибудь после, они непременно объяснятся и поймут друг друга.

Сев на кошмы, Альдона грустно вздохнула и прислушалась к доносящемуся с ристалища гулу толпы. Вот крики на мгновение стихли, чутким своим слухом она уловила глухой удар, затем толпа снова взорвалась звероподобным воплем, заглушающим мерный стук бубнов и гудение медных труб. Зажав пальцами уши, Альдона не выдержала и разрыдалась. Тревожно, страшно и пусто было у неё на душе.

Когда казнь свершилась, в покои сестры, отодвинув войлочную занавесь, вступил Войшелг. Остановившись перед Альдоной, он тихо сказал:

— Сестра, я прошу тебя зайти ко мне. У меня в шатре собрались князья и нобили. Я должен кое-что сказать.

— Но зачем я пойду туда, брате? Ведь я всего лишь слабая и глупая женщина. Я ничего не понимаю в ваших делах и спорах.

— Но это важно, сестричка. Это очень важно.

Удивлённо пожав плечами, молодая княгиня проследовала за братом.

На скамьях в шатре Войшелга восседали литовские князья, нобили и воеводы. Многие из них живо обсуждали подробности казни. Одни, разрезая ладонями воздух, хвалили точные и сильные удары палачей, другие со вздохами сожаления отмечали мужество троих приговорённых, третьи угрюмо молчали, в душе осуждая жестокосердие Войшелга.

Альдона села в мягкое обитое бархатом кресло по правую руку от престола. Войшелг, не садясь, встал перед подданными. Подняв десницу, он призвал всех собравшихся к тишине. Громким голосом великий князь торжественно изрёк:

— Когда в Кернове убили моего отца, я вышел из врат монастыря и дал клятву, что за три года отомщу его убийцам и установлю в Литве порядок и тишину. Сегодня, предав казни последних из своих врагов, я исполнил то, в чём клялся. Теперь я возвращаюсь в монастырь в Новогрудке. Отныне я — не князь, я — инок. А великим князем Литвы с сего дня объявляю… — Он вдруг умолк, напряжённо вглядываясь в лица князей и нобилей. — Зятя, брата и друга своего, князя Галицкого Шварна!

Альдона, испуганно вскрикнув, вскочила с кресла. Изумлёнными, полными страха глазами, ещё не осознав до конца, что же сотворил её взбалмошный и жестокий брат-схимник, смотрела она на медленно отходящего от престола облачённого в чёрную рясу с куколем на голове Войшелга.

За спиной её злорадно улыбался боярин Григорий Васильевич. В этот час в Холм, к Шварну и Юрате, уже скакали добрые вестники с грамотами, увенчанными свинцовыми печатями. В Кернове — родовом гнезде литовских великих князей, ждала Шварна золотая корона.

Сумрачная тишина царила за каменными стенами Перемышля. Изредка до чуткого слуха князя Льва доносились оклики стражей и удары медного била[122], отсчитывающие часы. Тонкая свеча горела на столе, озаряя покой неярким мерцающим светом. Лев то отходил к забранному зелёным богемским стеклом окну и барабанил перстами по дощатой раме, то хмуро озирался и вглядывался в выступающие из темноты очертания стены с висящей на ней бурой медвежьей мордой. Он различил белый оскал развёрстой звериной пасти, неяркий свет выхватил из темноты тупые стеклянные глаза, страшные своей пустотой и неподвижностью. Чем-то этот когда-то поверженный отцом в карпатских пущах медведь напоминал ему Войшелга.

«Вражина! — зло скрипнул зубами Лев. — Вот до чего дошёл, инок! Ничего, доберусь до тебя, скотина!»

Он пытался успокоиться, отринуть, отодвинуть в сторону мысли о мщении, о своём безвластии, но никак не мог.

«Что же мне делать? Как же ему отомстить?! Всё бы припомнить: и попрание чести моей там, в Холме, когда батюшка помер, и лютые расправы со князьями в Литве, и казнь Скирмонта, друга моего!»

Лев сжимал в отчаянии крепкие кулаки.

«Людей моих в поруб кинул, сволочь! И еже б не Трайден… Трайден. Сын Ровмунда. Что он за птица? Кажется, родич князя Выкинта, того, что крижаков-меченосцев под Шяуляем иссёк. Давние дела, я ещё мальцом тогда был».

Заставив себя сесть за стол, князь придвинул кружку с любимым малиновым квасом и медленно, маленькими глотками стал пить.

«Инок, а мёд крепкий любит, — подумалось внезапно. — На пирах этот Войшелг далеко не из последних. Кум, бес бы его!»

— Эй, Ванята! — открыв дубовую дверь, крикнул он гридню. — Покличь сюда литвина сего, Маненвида!

В палату вступил рослый светловолосый литвин и земно поклонился Льву.

— Сядь! — указал взглядом на скамью напротив князь. — Стало быть, говоришь, двор твой пожёг Войшелг, и ты от него сбежал.

— Да, светлый князь. Я поспешил унести ноги, когда узнал, что схватили Скирмонта, Борзу и других.

— Теперь тебе нечего бояться, Маненвид. Войшелг уехал в монастырь, а мой брат Шварн — человек с мягким сердцем. Покайся в прежних грехах, дай клятву верности, выдай с головой пару заговорщиков — тем ты приблизишься к особе нового великого князя Литвы. Но сперва перетолкуй с князем Трайденом. Поблагодари его от меня за спасение верных моих людей. Слушай его советы, но потихоньку присматривай за ним. Я хочу знать, что Трайден за человек, каковы его чаяния и мысли.

Маненвид, смешно хлопая глазами, быстро кивал.

«Мразь, конечно! Подобострастная мразь!» — с отвращением подумал про него Лев, но ничем не выдал своих чувств. Наоборот, озирая нобиля, он одобрительно улыбнулся.

— Будешь передавать мне вести о ваших литовских делах. Через купцов, или сам шли гонца, — добавил Лев. — Нынче же ночью отъезжай в Кернов. И постарайся, чтоб ни едина живая душа тебя ни здесь, ни в Холме не видела. Ну, ступай.

По взмаху княжеской руки литвин мгновенно вскочил со скамьи и поспешил удалиться.

«Трусливая овца! — Лев скривил уста в злобной усмешке. — Зато такой не будет строить козни за спиной. Вот я его обласкал, дал денег на восстановление двора, теперь он будет мне лизать руку, как приблудная шелудивая собака. Но… такая собака легко может сменить хозяина».

Князь отпил из оловянной кружки глоток кваса. Смакуя его во рту, он вновь уставился в окно. Запутанная его игра продолжалась, всё новые и новые люди вольно и невольно втягивались в тугие узлы тайных противоборств. Одно ясно чувствовал Лев: наступала пора более решительных действий.

На востоке в темнеющем небе зажглась видимая уже не первую ночь хвостатая звезда. Мудрецы-монахи толковали, что звезда эта предвещает на земле великий мятеж, но Льву почему-то не было страшно. Наоборот, он верил, что эта грозная испускающая яркие тонкие лучи небесная пришелица — его звезда, она пророчит ему удачу и успех. Но до успеха было ещё очень далеко.

Лев вздохнул и решительно оторвал взор от окна.

Вокруг Кернова на многие вёрсты простирались густые дубовые леса и рощи. Замок был невелик; обведённый толстой стеной из морёного дуба, занимал он пологую вершину насыпной песчаной горы.

Княгине Юрате в Кернове сразу не понравилось. Привычная к многолюдью южнорусских городов, к обширным торжищам и широким рекам, она с сожалением и презрением отмечала, что родная её Литва — край малолюдный и дикий. Никого не было в Кернове, кроме стражей на стенах да семей воинов. Изредка показывались в городе жители из недалёких, запрятанных в глухих чащобах и на болотах деревень, жаловались на набеги ливонских рыцарей, рассказывали о своих сожжённых и разорённых домах, об угнанной скотине, об убитых или пленённых родичах. Выслушав их сетования, Шварн спешно собирал рать и бросался в лес, прокладывая себе пути сквозь густые заросли и болотистые низины, которые, по сути, были невидимыми бродами, известными немногим проводникам. Мосты через свои маленькие, узкие речки литвины прокладывали из камня прямо под водой, так что незнающие люди проезжали мимо, не замечая их. Когда же близко к Кернову подходили немецкие отряды, лесные лазутчики — кольгринды зажигали сигнальные огни, и тогда исчезали, пропадали и без того едва приметные дороги и вехи.

Шварн, одержав над рыцарями несколько побед в коротких стычках, воспарил соколом, ходил гордый и важный. Поведение сына сильно раздражало Юрату. Ещё более возмущала её сноха: Альдона откровенно радовалась тому, что оказалась в родном отцовском замке.

Молодая княгиня любила подолгу бывать на забороле. Поднявшись на самый верх круглой деревянной башни, откуда открывался дивный вид на рощи и леса, она подставляла лицо влажному ветру и с наслаждением вдыхала близкие душе запахи родной земли.

Она уже знала, что тяжела, что носит под сердцем ребёнка, но ни мужу, ни свекрови пока не говорила ничего. Только лучшей подружке Айгусте тихонько шепнула она на ушко эту новость. Первое время Альдона хмурилась, не ведая, радоваться ей или нет. Она не могла понять, от кого же забеременела. Неужели от того переветника, Варлаама, который строил козни против её брата?! Эта мысль повергала молодую княгиню в ужас. Долгие часы она молилась, простаивая на коленях перед иконой Спасителя, обливалась слезами, молила Господа о прощении за свой грех.

Нет, она не держала на Варлаама великого зла, он казался ей не столь уж и виноватым, но иметь от него сына или дочь она ни за что не хотела. Она упрямо старалась убедить сама себя, что зачала от мужа, что её будущий ребёнок — Шварнов. Но уверенности и спокойствия в душе у молодой княгини не прибавлялось.

Раздумчиво расхаживая по переходам княжеского замка, Альдона вспоминала прошлое, покойного отца, Миндовга, и мать, княгиню Марфу, которая едва не в открытую жила с одним немецким рыцарем, Сильвестром. Отец знал, но терпел, до поры до времени не обращая внимания на поведение супруги. Он даже принял латинскую веру, а потом, решив, что его час пробил, выгнал из Кернова католических попов, напал на немцев и искрошил их войско на озере Дурбе. Сильвестр тогда успел унести ноги в Ригу, а мать внезапно умерла. Незадолго перед этими событиями Альдону выдали замуж, потом в Литве был заговор, отца убили, и тогда Войшелг вышел из стен монастыря и начал свою месть.

Альдона помнила, как единожды случайно увидела свою мать в объятиях Сильвестра, как свет свечи в обширном покое, украшенном шпалерами, выхватил из темноты белую, бесстыдно обнажённую грудь матери, как раздавался в вечерней тишине её сладостный весёлый смех, как грубые большие руки наглого развратника Сильвестра ласкали упругое тело княгини. Тогда Альдона возненавидела мать, и даже к гробу её не подошла, не простилась с ней, а теперь вот внезапно подумала: а чем она-то, собственно, лучше покойной княгини Марфы — тоже изменила мужу, причём самым постыдным способом. Но никак не могла Альдона поставить в один ряд Сильвестра и Варлаама — настолько разные были они люди.

Холопка передала, что муж и свекровь ждут её в горнице. Спохватившись, Альдона заторопилась вниз по лестнице. Она решила, что как раз сейчас и скажет Шварну о будущем чаде.

В горнице царил полумрак. Кое-где на стенах горели зажжённые смоляные факелы. Перед грубо сколоченным деревянным столом, за которым сидел Шварн, стояли его ближние советники — молодой князь Трайден и нобиль Маненвид. Юрата, сложив руки на коленях, надменно поджав губы, с непроницаемым лицом восседала по левую руку от сына. За её креслом, покусывая широкие усы, застыл боярин Григорий Васильевич.

— Дак что ж, мать? Мыслишь, в Холм мне воротить? — спрашивал Шварн, ёрзая на скамье.

— Надобно тебе тамо быть, сын, — спокойным, твёрдым голосом ответила ему Юрата.

— Ты что скажешь, боярин? — повернулся Шварн к Григорию.

— Твоя мудрая мать, княже, боится новых козней князя Льва. Как бы не стал он сговариваться за нашими спинами…

Шварн гневно оборвал боярина:

— Рази не помнишь ты, как клялся Лев на кресте святом у гроба батюшки, что не пойдёт на меня войною, соуз имея с ляхами и уграми?!

— Не о ляхах, не о уграх толковню веду, светлый княже. Есть у нас враги пострашнее.

Шварн нахмурился.

Юрата, не выдержав, крикнула ему:

— Да о татарах, о них, нехристях окаянных, говорим! Нешто не разумеешь?!

— Лев… с татарами… — Шварн изумлённо, широко раскрытыми глазами уставился на мать. — Да нет, не посмеет он.

Юрата криво усмехнулась.

— Добр ты, сын, — сказала она. — Излиха добр. Вот добротою-то твоей и пользуются недруги твои.

— Вы что думаете? — спросил Шварн Трайдена с Маненвидом.

— Мы думаем так. Поезжай, князь, в Холм. Без тебя тут управимся. Немцам покуда не до нас. С Новгородом, с Псковом у них розмирье, — ответил ему Трайден, а лукавый Маненвид с ласковой улыбкой на круглом лице добавил:

— Да и ты, князь, напугал рыцарей немало. Боятся они твоего крепкого меча. Не посмеют больше нападать.

Юрата недовольно поморщилась. Нет, не по нраву был ей этот льстивый нобиль, чуяла она: хитрит Маненвид, держит он за спиной острый нож.

— Стало быть, воистину, надо мне ехать, — заключил со вздохом Шварн, ударяя ладонями по столу.

В горнице воцарилась тишина.

Альдона, до того молчавшая, поднялась со скамьи, вытянулась в струнку и с недоумением спросила:

— Вижу, всё вы решили. А меня, княгиню великую, вы спросили? Моё слово выслушали? Что, за куклу, за холопку безмолвную держите меня?!

— Ты ещё тут перечить старшим будешь, девчонка! — сквозь зубы злобно процедила Юрата.

— Да что ты, лапушка?! — вскочив, бросился успокаивать Альдону Шварн. — Почто гневаешь?! Али не ради блага твово на совет мы здесь собрались?!

— Тяжела я, Шварн, — потупив очи, тихо вымолвила Альдона. — Ребёнок у нас с тобой будет.

— Слава Господу! — Юрата перекрестилась и радостно заулыбалась. — Я-то уж думала, не дождусь внучат.

Не выдержав, Альдона разрыдалась. Шварн порывисто заключил её в объятия.

— Мне всё одно — в Холм, дак в Холм, — всхлипывая, сквозь слёзы шептала молодая княгиня. — Как порешил ты, так и будет. Я… Я всюду с тобою, ладо.

— Ну вот и славно, — сказала, усмехаясь, Юрата. — Боярин Григорий! Распорядись, чтоб возки приготовили. И кмети чтоб собирались, мечи, сабли точили. Дальняя у нас дорога.

Осенью Тихон, соскучившийся по купецкой вдове Матрёне, вырвался-таки из Перемышля в Холм. Варлаам, пользуясь, случаем, тоже отпросился у князя и отъехал во Владимир навестить отца и мать. Друзья простились возле ворот Холма, после чего Варлаам, подгоняя боднями коня, поспешил к берегу Буга.

Стоял октябрь, листва на деревьях, густо покрывавших волынские холмы, желтела и краснела, воздух был свеж и прозрачен, время от времени начинал накрапывать мелкий дождик, но тотчас же и прекращался. Солнце, борясь с хмурыми тучами, прорывалось сквозь серую пелену и согревало путника своим угасающим теплом. Путь был недолог, но Варлаам хотел успеть к Владимиру до заката солнца и потому, достигнув берега реки, погнал скакуна галопом.

После поездки в Литву он запрещал себе даже думать об Альдоне, но нет-нет да и жалили его сердце мысли об этой женщине, он вспоминал её полные презрения глаза в ночь, когда раскрыли заговор Скирмонта. Неужели она желала ему смерти?!

Невесёлые думы Варлаама прервал отчаянный крик, доносящийся с реки. Натянув поводья, отрок заставил коня круто остановиться.

Какой-то человек в мохнатой бараньей шапке барахтался в воде саженях в пятнадцати от берега.

«Здесь глубоко, омуты, — сообразил Варлаам. — Да и пловец, верно, не из лучших».

Спрыгнув наземь, отрок сорвал с плеч плащ, кафтан, стянул сапоги и стремглав бросился на помощь утопающему.

— Держись! — крикнул он и, пятная воду пенным крошевом, вразмашку поплыл к отчаянно вопящему, судорожно вскидывающему вверх лицо человеку.

«Татарин, кажись», — определил Варлаам, хватая незнакомца за край кожаной одежды.

— Ну, не дёргай, не рви рубаху! И не вопи! Дай обниму тебя за стан! Да не цепляй меня за шею! Не дави так, а то оба к Водяному в гости пожалуем!

Татарин, дрожа от холода и испуга, хрипел. Варлаам, стиснув зубы, тащил его к берегу. Вроде мелок, худ был татарин, а оказался нелёгок, отрок тяжело дышал и сквозь холодные брызги вглядывался вперёд. Далеко ли спасительная песчаная отмель, скоро ли кончится эта проклятая холодная вода?! Боялся Варлаам одного: как бы судорогой не свело ему члены!

Сильным течением их снесло вниз. Дул ветер, река волновалась, бросала в лицо водяные валы с пенящимися гребнями. Варлаам вздохнул с облегчением, когда нащупал ногами дно.

Встав, он медленно пошёл к берегу.

Татарин, шатаясь, плёлся за ним следом.

Взобравшись на песчаный взлобок, Варлаам подозвал свистом коня. Затем он собрал побольше хвороста и разжёг костёр.

Грелись, сушили одежду, татарин говорил на ломаном русском языке:

— Твоя моя жизнь спас! Твоя моя выручать. Я — теперь твоя брат, твоя — моя брат! Моя — сильный, богатый, моя — нойон!

— Как твоё имя? — спросил Варлаам, с некоторой насторожённостью посматривая на плоское, скуластое лицо татарина с редкой, короткой бородкой и узкими, вислыми усами. Глазки у нойона были маленькими, такими, что казалось, будто он всё время лукаво щурится.

— Маучи, — ответ заставил Варлаама вздрогнуть.

Маучи, или Могучей, как звали его на Руси, был наместником хана Золотой Орды в Киеве.

— Как же ты оказался тут один, без охраны? — изумлённо разведя руками, пробормотал отрок.

— Ходил на охоту. Нукеры остались. — Маучи указал грязным перстом за реку, в сторону густого букового леса. — Моя видит река, хотел переплыть. Конь упал, утонул. Моя тонуть. Твоя спасать.

— Ищут тебя, верно. Надо разжечь костёр повыше, посильнее, чтоб заметили твои люди. Соберём побольше хвороста, веток, листвы, — предложил Варлаам.

Маучи послушно последовал за ним на невысокий пологий холмик, нависающий над песчаным берегом Буга.

Варлаам с досадой подумал, что ему теперь не удастся добраться до Владимира до завтрашнего утра.

Вскоре над рекой запылал большой костёр. Высоко в темнеющее вечернее небо вознеслись языки пламени, посыпались искры, жёлтые отблески упали на рябящую под холмом воду.

Маучи стал рассказывать о себе, Варлаам слушал, время от времени бросая беспокойные взгляды за реку. Но там как будто было пока тихо.

— Моя ходил в поход с хан Бату, воевал кипчаков, мадьяр[123], брал Киев, Варадин. Много был я в походах. Копыта мой конь ходили… Полуночное море… — Он пощёлкал пальцами, вспоминая название.

— Верно, Ядранское море[124], в Далмации[125]. Доводилось и мне там бывать, — промолвил Варлаам.

«Господи, зачем, кого это я спас?! Мало того, что мунгал, дак ещё и вражина лютый, темник какой-нибудь или тысячник у Батыя был. Сколько он людей русских, да и не только русских, сгубил, а я! — думал с отчаянием отрок. — Ну дак и что же с того?! Ведь я оказал помощь страждущему, поступил, как всякий добрый христианин. Разве мог я по-иному содеять?! Что, проехал бы мимо: пропадай, мол, поганый татарин, в омуте бужском?! Нет, прав Тихон. Одно дело — честный бой, там мы — враги, иное дело — такая вот беда. В ней все равны, все должны друг дружке помогать».

Он назвал своё имя, немного сказал о себе, помянул об учёбе в Падуе, о князе Льве. Маучи понимающе кивал и добродушно улыбался.

— Твоя молод, моя старше, немного, но — старше. Много видел, много воевал, — сказал он.

— У тебя, достопочтимый Маучи, сабля, вижу, есть, кинжал на боку. Ты их на ночь не снимай, вдруг какие лихие люди нападут. Дадим им отпор. А заутре, если твоих нукеров не дождёмся, во Владимир поедем. Отец, мать у меня там.

— Твоя правильно говорит, — согласился татарин.

— А покуда сторожу вокруг костра будем нести по очереди. Сперва я, ты, верно, больше моего устал. Охота, да потом купание это в воде. Ложись, спи покуда.

Маучи не успел ответить. Снизу раздался шум, плеск воды, гортанные крики, ржание коней.

— Нукеры! — обрадовался нойон.

Приложив ладони ко рту, он крикнул что-то на своём, непонятном Варлааму языке. Через несколько мгновений к костру подлетел отряд вооружённых копьями и саблями татар в кожаных и булатных доспехах и лубяных обрских шлемах. Все они были на конях.

Маучи торопливо объяснил им, что произошло. Затем он обратился к Варлааму:

— Твоя — мой брат, моя — твой брат. У нас — одна кровь.

Он надрезал на руке кожу и подал Варлааму нож. Отрок, усмехнувшись, сделал то же. Потом они соединили надрезанные места, на которых выступили капли крови. Нукеры шумно и радостно приветствовали их братание. Затем Маучи сказал так:

— Моя конь — твоя конь. Я дарю тебе, брат, свой лучший конь, а ты дашь мне свой.

По его знаку один из нукеров подвёл к Варлааму стройного солового иноходца. Отрок с улыбкой залюбовался красивым долгогривым жеребцом.

Взамен он отдал Маучи своего саврасого коня.

— Моя едет в Холм, твоя — в Ульдемир, — со вздохом промолвил Маучи. — Даю тебе двух моих нукеров. Проводят тебя до Ульдемир. Простимся сейчас, брат. Будешь Киев — приходи.

— Да, брат, — ответил ему ошеломлённый Варлаам. — А ты, если будешь в Перемышле, тоже мимо не проезжай.

Они обнялись, маленький Маучи крепко стиснул Варлаама в своих объятиях. Варлаам с изумлением заметил, как по грязной щеке нойона покатилась слеза.

На том побратимы расстались. Маучи и его спутники исчезли в ночной тьме. Варлаам постелил войлочную попону и лёг возле костра. Нукеры с копьями наперевес, стараясь не потревожить его, молча и неслышно обходили холм.

«Это надо же! Стать братом врага, татарина!» — Варлаам изумлённо покачал головой и вдруг подумал: что почувствует и что скажет Альдона, если когда узнает о сегодняшнем событии. Он представил себе её полное презрения лицо, её твёрдый наморщенный носик и тихо рассмеялся, сам не зная чему.

В Перемышле, когда спустя несколько дней Варлаам воротился из Владимира, всё было по-прежнему. По крепости и вокруг неё разъезжали татарские всадники во главе с баскаком Милеем, собирали дань, беззастенчиво обирали крестьян, и без того бедствовавших. Многие людины[126] бросали свои дома и бежали в горы, сбиваясь там в разбойничьи шайки и чиня пакости на дорогах. Лев, скрипя зубами, терпел. Во всех бедах своих, в том числе и в бесчинстве татар, винил он одного человека — Войшелга.

Когда Тихон и Варлаам вернулись из Литвы, то молодого Мирослава в Перемышле они не застали. На вопросы отроков, куда подевался сын тысяцкого, одни пожимали плечами, другие бросали уклончиво:

— Князь куда-то послал.

Третьи строили догадки:

— Верно, в вотчины свои отъехал.

Мирослав примчался в Перемышль внезапно, на следующее утро после возвращения Варлаама из Владимира. Весь в пыли, в забрызганном грязью дорожном вотоле из валяного сукна, он, ни с кем не перемолвившись ни словом, поспешил к князю. О чём они говорили вдвоём, запершись в покое в башне замка, Варлаам не знал, но почему-то нежданное появление сына тысяцкого его взволновало. Чуяло сердце молодца — грядёт большая беда.

Спустя несколько дней Мирослав вновь исчез, так же внезапно. И опять приходилось ломать голову, что же творится, какое несчастье стучится в двери. А что именно несчастье и беда, в этом Варлаам почти не сомневался. Спрашивать Льва он не решился — князь словно не замечал их с Тихоном после того, как приехали они из Литвы с пустыми руками. Как обычно, Лев был нелюдим и хмур, Варлаам видел, что перемышльские, галицкие и холмские бояре его если и не боялись, то уж опасались точно. Дружбу со Львом никто из них не водил, да и самому Льву, кажется, ничья дружба не была нужна.

Размышляя об Альдоне, о Льве, о своей службе, Варлаам долгие часы, когда не надо было ехать с каким-нибудь поручением или нести охрану на стене, проводил в своей каморе. Ночью он не один раз наблюдал на восходной стороне неба большую хвостатую звезду. Зрелище было величественное и страшное. Казалось, несёт эта звезда Земле те самые беды и горести, о которых он смутно догадывался.

Вскоре приехал Тихон. Сразу с дороги он поспешил к товарищу с новостями.

— Был у Матрёны, Варлаам, — объявил он. — Шлёт те привет Матрёнушка, желает всех благ, здравия, удач. Всё вспоминает, как вы с нею на княж двор хаживали.

— Что же, спаси её Бог. Ну, а у тебя с ней как? Движется дело?

— Да какое там дело, право слово?! — Тихон огорчённо вздохнул. — Всё, как и ране. Вот гляжу: люб я ей, люб! Но ведь… Сам разумеешь, да и сказывал я те не раз — на что я ей такой, бессребреник. Она баба сурьёзная. Подол ей не задерёшь, яко девке посадской.

— Так ты предложи ей, раз она тебе люба: выходи, мол, за меня замуж.

— Да ты что, смеёшься надо мной, право слово, Варлаам?! — вскричал, сокрушённо махая руками, Тихон. — Рази могу я?! Да она на смех меня подымет! Баил ведь уже!

— Не узнаю я тебя, друг. С другими жёнками всегда ты смел был, а тут… — Варлаам пожал плечами.

— Запала мне Матрёна сия в сердце, Варлаам, чего ещё скажешь. — Тихон снова вздохнул. — Потерять её боюсь. Вот возьмёт она да и выскочит замуж за какого купчину, аль даже и за боярина. Она такая, она может. И тогда что? Другую такую жёнку где я сыщу? Вот ране думал: просто с ими, с бабами. Одна тамо, вторая. Ну, с которой не получится, дак и бог с ею. А Матрёну вот встретил, и все иные — так, побоку. Да и вроде как и не нать мне топерича никого боле.

— И мне тоже такая вот жёнка повстречалась. Только замужем она, да и не ровня я ей.

— Енто тамо, на озере-то? — спросил Тихон.

Низинич хмуро кивнул и не стал продолжать разговор. Они вышли из каморы и поднялись по лестнице на смотровую площадку заборола.

Вдали, у окоёма синели буйно поросшие лесом холмы, меж ними серебрился, извиваясь, как змея, быстрый Сан, в излуках лепились хутора и деревеньки, кое-где над крытыми соломой жилищами курился дымок. Липовая роща, уходящая вниз от земляного вала, блистала золотом листвы. В утреннем чисто вымытом небе над крепостью кружил орёл.

— Гляди, скачет кто-то! — указал Тихон.

За деревянным зубцом заборола был хорошо виден всадник в сером вотоле. Беспрерывно хлеща вороного коня нагайкой, он галопом нёсся по шляху. За спиной его вздымалась клубами пыль.

— Кажись, Мирослав. — Тихон смотрел из-под ладони, как всадник круто осадил коня перед рвом и что-то закричал страже у ворот. — Да, тако и есь.

Ветер относил в сторону слова Мирослава, и отроки не смогли их разобрать.

— Верно, стряслось что, — встревожился Варлаам. — Сойдём-ка во двор.

Он повернулся и заспешил вниз по винтовой лестнице.

— Да, позабыл те сказать, — говорил Тихон, спускаясь за ним следом. — Тамо, в Холме, князь Шварн объявился. С матерью, с женою своею, и боярин Григорий Васильич с ими. Воротился из Литвы.

— Вот как. — По челу Варлаама пробежали волной морщины. — Значит, здесь он теперь.

«И она», — едва не добавил Низинич, но вовремя спохватился и смолчал.

Во дворе его ждал гридень.

— Князь тебя кличет, — сухо передал он.

Лев ожидал Варлаама в том же узком покое на верху замковой башни. Напротив князя на скамье сидел бледный от усталости Мирослав.

— Сказал, не приедет. Монах, мол, не князь, — говорил он, зло кусая усы.

— Боится, скотина, что прежние его делишки вспомнят, вот и отказывается, — процедил Лев. — Что ж, по-иному сделаем. А, Варлаам! Звал тебя. Садись. Разговор наш долгий. Вижу, истосковался ты без дела настоящего. Это ничего. Князь про тебя не забыл. — Лев неприятно засмеялся.

Варлаам впервые услыхал, как Лев смеётся, и подивился, насколько смех его был едок и противен.

— Вот что, отроче, — продолжил князь. — По важному позвал я тебя поводу. Сперва вот ведай: хан татарский, Берке, давнишний наш ворог, который Куремсу и Бурундая на нас посылал, ныне в Орде помер. Трахомой страдал, а кроме того, тёмная его била. Вот так упадёт посреди своего шатра ни с того ни с сего и бьётся в судорогах. Пятьдесят семь лет прожил на белом свете, нехристь, бесермен проклятый! В общем, новый хан теперь у татар — Менгу-Тимур. Берке и Батыю он молодший брат. И, говорят, за бесерменскую веру он так не стоит, как Берке. Веротерпим, иными словами. Это весть добрая. Зато следующая худая: объявился в степях приморских, на Днестре и Дунае новый хан ордынский — Ногай. Доселе ходил он под рукою у Берке, воевал за Кавказскими горами с персидским ханом, Хулагу[127], а теперь вот в наших краях рыщет. Много у Ногая воинов, и, доносят мне из Орды купцы наши, розмирье у них с Менгу-Тимуром. Вот посылал я к Ногаю Мирослава с дарами великими. Как-никак Менгу-Тимур далеко, на Волге сидит, а Ногай близко, у устья Днестровского шатры раскинул. Вроде задобрил Мирослав его, но что далее будет — один Бог ведает. Это ж татарин. Вот захочется ему нас пограбить, он и придёт, и опять всю Галичину опустошит, живого места не оставит. При отце два раза татарское нахождение было, помнишь, верно. В общем так: решил я созвать братьев на снем[128] во Владимире. Чтобы, если татары нападут, всем нам силы совокупить. Там, у дядьки Василька, лучше всего бы нам собраться. Послал гонцов. Вроде бы и Шварн, и Мстислав не против, а вот Войшелг заупрямился: не хочу, мол, монах я. Боится, что мстить я ему стану за прежние обиды. А его бы тоже послушать не мешало. Может, что доброе присоветует. Мирослав к нему в монастырь в Новогрудок ездил, да без толку. Поэтому решаю так: поезжай ты, Варлаам, во Владимир к дядьке моему, князю Васильку. Дядька мой — муж прямой, честный. Пусть он убедит Войшелга, что не хочу я ему никакого зла сотворить. Не до этого нынче. Так всё князю Васильку и скажи. Понял, Варлаам?

— Понял, княже. — Варлаам встал со скамьи и поклонился Льву в пояс.

— Ступай, отроче, — приказал ему князь. — Готовь коня, оружье, заутре отъедешь. У канцлера моего грамоту возьмёшь, с восковой печатью.

Как только Низинич скрылся за дверью, Мирослав спросил:

— Думаешь, княже, клюнет рыба на приманку?

— Кто ведает, боярин, — мрачно сверкнул на него глазами Лев. — Но по-другому этого зверя в рясе из Новогрудка не вытащить. И посланника лучшего, чем Низинич, у меня нет.

— Главное, сам он верит, что ничего Войшелгу во Владимире не грозит, — раздумчиво промолвил сын тысяцкого.

— Ты во Владимир заезжал по пути? — строго спросил его Лев. — С привратником монастыря Михаила Архангела говорил?

— Да. За три гривны[129] он нам врата откроет.

— Сребролюбив монах. — Лев криво усмехнулся. — Ну да на такое дело и пяти гривен не жаль.

Он посмотрел на морду медведя на стене. Во взгляде князя пылал огонь злобы. Мирослав, посмотрев на него с испугом, незаметно перекрестился.

Листья с низко свисающих над Лугой плакучих ив кружились в воздухе и падали на речную гладь. Подхваченные быстрым течением, они уносились прочь, а на смену им летели всё новые и новые, и было в этой нескончаемой череде что-то печальное и трепетное. Альдоне подумалось, что людская жизнь напоминает это движение листвы. Как один лист сменяет другой, так и всякий человек приходит в мир в назначенный ему срок, совершает добрые и худые поступки, а затем исчезает в волнах времени. Вослед ему приходят дети, внуки и тоже проходят по жизни своей чередой. А жизнь коротка, как короток грустный, безнадёжный полёт листа под порывом ветра.

— Альдона! Сестрица! — раздался сверху голос юной Ольги, снохи князя Василька. — Чего стоишь тамо, у брега?!

Спохватившись, Альдона поспешила навстречу подруге.

…Седьмицу назад Альдона вырвалась из Холма во Владимир, упросив Шварна и Юрату позволить ей навестить старого Василька и его семью. Здесь, окружённая вниманием добросердечной Добравы и весёлой, жизнерадостной Ольги, молодая галицкая княгиня отдыхала душой, ей было намного спокойней, чем в Холме, рядом с властной свекровью и норовистыми боярами. Беременность её стала заметной, чрево округлилось, Альдона уже не мучила себя вопросами, чей же это ребёнок. Почему-то ей хотелось, чтобы была дочь. Вот вырастет она, и отдаст её Альдона замуж, куда-нибудь, где поспокойнее, куда не дойдут полчища мунгалов, не доберутся с огнём и мечом ливонские рыцари-крижаки. Одно тревожило княгиню — как там без неё Шварн. Не занемог бы опять, не простудился б где. Шварна ей почему-то, особенно в последнее время, становилось жалко.

— Чего грустная ходишь? — спрашивала Ольга, когда они поднимались по лестнице на крыльцо терема. — Давеча купцы приезжали, от бесерменов, столько всякого товару навезли — ахнешь! Ткани серские[130], бархат, зендянь пёстрая. Сапожки сафьяновые. Матушка платов себе накупила, ещё шубу лисью, князь Василько тож, мой Владимир у купчины одного на торгу саблю присмотрел. Говорит, харалуг[131] персидский, самый что ни на есть лучший. А ещё давеча посол приходил, от Ногая какого-то, из Орды. Кониной от него несёт и ещё гадостью какой-то. Да так мерзостно. Фу!

Ольга смешно наморщила курносенький носик. Альдона, посмотрев на неё, не выдержала и хихикнула.

— Забавный такой, маленький, кривоногий. И шепелявит.

— Он по-русски говорил, без толмача? — спросила Альдона.

— По-русски, токмо слова коверкает безбожно.

— А нынче, чей вон то конь у крыльца стоит? Гляди, у коновязи. Али опять какой татарин?

— Опостылели они, татары сии. — Ольга вздохнула. — Ладно, хоть дозволили князю Васильку стены во Владимире возводить.

Альдона посмотрела в сторону, где кипело строительство. Там жужжали пилы, стучали топоры, мужики в посконных рубахах тащили баграми огромные дубовые и буковые брёвна. Неподалёку на уже возведённой стене возле башен воины в кольчугах и остроконечных шлемах крепили на кожаных ремнях пороки, устанавливали в бойницах самострелы.

— Эй, Олекса! — окликнула Ольга дворского. — Ну-ка, ответь. Чей то скакун на дворе?!

Дворский Олекса, добродушный старик, седой, с ласковой улыбкой на лице, ответил ей:

— От князя Льва, из Перемышля, гонец.

— Зачастили гонцы! Стало быть, али пир грядёт, али рать! Примета верная! — Ольга неожиданно расхохоталась.

«Смехом страхи и тревоги свои глушит, — подумала Альдона. — Лёгкая она. Николи не тоскует, не печалуется».

В сенях вышел к ним сын Василька, Владимир. Это был писаный красавец, с иконописным лицом, голубоглазый, светловолосый. Говорили, что в княжеского сына были тайно влюблены во Владимире все посадские девки. Но ни на кого, кроме своей Ольги, Владимир не обращал внимания.

«Добрая у них семья. Душа в душу живут. И не помыкает никто Владимиром, как Юрата Шварном. Добрава Юрьевна — она сына своего, а не власть любит», — с грустью подумала Альдона.

Она по-хорошему позавидовала Ольге.

— Ты бы, Олюшка, не шумела тут излиха, — улыбаясь, промолвил Владимир. — Гонец ото Льва у отца в горнице.

— А мы пойдём тогда, подглядим сверху чрез оконце, что за гонец тамо. И послушаем, о чём толковня. — Бойкая Ольга ухватила Альдону за рукав платья из тяжёлой голубой царьградской[132] парчи и потянула её за собой.

— Неугомонная, — с наигранной укоризной вздохнул Владимир. Он с обожанием смотрел на свою юную супругу, а на Альдону почти не обращал внимания.

После, когда молодые женщины подымались по лестнице на верхнее жило, шурша платьями, Альдона заметила:

— Любит тебя Владимир. Вижу, души не чает. На иных жёнок и не глядит. Счастливая ты.

Ольга в ответ только довольно рассмеялась.

Княгини остановились возле прорубленного в бревенчатой стене узкого оконца. Из него было хорошо видно всё, что происходило в огромной, залитой светом из забранных слюдой высоких окон горнице. В то же время снизу оконце можно было разглядеть, лишь внимательно присмотревшись.

Князь Василько Романович, в голубом долгополом кафтане, в шапке с зелёным бархатным верхом и меховой опушкой, в мягких сафьяновых сапогах без каблуков, восседал в резном кресле. Перед ним стоял высокий темноволосый человек в тёмно-сером, подбитом мехом суконном плаще с фибулой[133], надетом поверх белой сорочки. В руках он мял войлочную шапку. По обе стороны от кресла вдоль горницы на скамьях сидели бояре в ярких разноцветных опашнях[134], зипунах, ферязях[135].

Когда гонец поднял голову, Альдона едва не вскрикнула — она узнала Варлаама.

Василько говорил громким голосом, и княгиням было хорошо слышно каждое сказанное им слово.

— Прочёл я грамоту сыновца[136]. Всё в ней складно. Но не разумею, почто хощет Лев звать во Владимир Войшелга? Эй, Олекса! Пусть кликнут княгиню Альдону. Надобно и ей ведать о Львовой грамоте.

Альдона заметила, как длань Варлаама чуть дрогнула, он поджал тонкие уста, но волнения своего ничем не выдал.

«Вот и свидимся опять. Смешно и глупо. Он правильно сказал. Противно се — по углам тёмным прятаться. Любовь — она чистою, светлою быть должна».

— Чегой-то лицо сего гонца знакомо мне. Где-то видала, — прервала мысли Альдоны Ольга.

Ничего ей не ответив, Альдона пожала плечами и поспешила вниз.

— Искать меня будут. Худо, ежели здесь застанут, — коротко бросила она подруге через плечо.

Сев по правую руку от князя Василька, она с непроницаемым, надменным лицом изготовилась слушать.

— Князь Войшелг исхитрён в державных делах, долгое время правил он в Литве. Вот и хочет сыновец твой испросить у него совета. Потом, кум князь Войшелг князю Льву, — говорил Варлаам. — Потому…

— О том мы ведаем! — супясь, резко оборвал Варлаама Василько. — Токмо нет твому Льву никоей веры! Лукав он, козни супротив братии своей строит. А со князем Войшелгом старые у его счёты.

— До малых ли ссор наших сейчас, княже?! — Варлаам удивлённо развёл руками. — Ногай у луки Днестровской шатры раскинул. С миром али с войной он там объявился, бог весть. Вот и хочет князь Лев, чтоб стояли все князья заедино и, если что, дали бы мунгалам отпор.

— Вы что скажете, бояре? — спросил, всё так же супясь, Василько. — Говори ты, Олекса.

— Я думаю, прав князь Лев, — поднялся дворский. — Хоть Войшелг ныне и в монастыре, да вся Литва всё одно его слушает. А ежели Литва и Галич воедино стоять будут, не решится Ногай Батыево нахожденье повторить.

— Посылай к Войшелгу, княже, — поддержал его тысяцкий Лука. — И пускай не тревожится Войшелг. Мы здесь во Владимире никоего лиха створить никому не позволим.

— Да Лев и не осмелится, — промолвил другой боярин, низкорослый, в огромной округлой шапке.

— Плохо знаешь ты князя Льва, — заспорил с ним сосед, рослый боярин в зелёном зипуне. — Енто лисица хитрая. Коварен он, мыслю, худое замыслил.

— Может, клятву пусть даст князь Лев, что не створит лихо? — Спросил с сомнением Лука, искоса посмотрев на тучного владимирского епископа, который упрямо отмалчивался и вытирал платом сильно потевшее чело.

— Нет, не годится тако, — закачал головой князь Василько. — Лев обидится, что ему не верят, и тогда, воистину, всякое створить может. Альдона, княгиня великая! Тебя позвал сюда, ибо брат тебе Войшелг. Хочу твой совет услыхать. Стоит ли нам Войшелга звать?

Альдона встала с кресла и, смотря прямо в глаза Варлааму, изрекла:

— Поверю я тебе, гонец. И постараюсь, чтоб Войшелг во Владимире был. Сама ему грамоту пошлю.

Варлаам думал остановиться во Владимире у родителей, но сперва сразу после совета направил стопы в гридницу, где для него, по княжескому повелению, уже был приготовлен обед — глиняная миска каши сорочинского пшена[137], тарелка мясных щей и жбан с олом. Однако едва приступил изголодавшийся отрок к трапезе, как двери гридницы распахнулись. Терпкий аромат аравитских духов наполнил просторное помещение. Альдона, в лёгком платье тонкого шёлка, перетянутом кожаным пояском, поверх которого наброшена была на плечи длинная, отороченная мехом свита с долгими рукавами, в шапочке красной парчи, украшенной жемчужинами, стремглав влетела в гридницу.

— Должна с тобой потолковать, — объявила она Варлааму, обведя недовольным взором челядинца, подавшего Низиничу еду, и двоих гридней, которые сидели за соседним столом.

Круто повернувшись, княгиня так же быстро вышла. Варлаам поспешил за ней следом в темноту увенчанного столпами перехода.

— Отобедаешь, жду тебя в саду у реки, за воротами, — раздался возле его уха шёпот.

Тёмная фигура Альдоны скрылась за углом. Постояв немного возле восьмигранного изузоренного резьбой столпа, Варлаам воротился в гридницу.

Быстро покончив с едой, он спустился с крыльца княжеского терема во двор, вышел за ограду и прошёл мимо бретьяниц, амбаров, лавок менял и рядов торговцев щепетинным товаром к крепостным вратам, возле которых трудились строители. Пройдя по подъёмному деревянному мосту через ров, Низинич оказался возле населённого ремесленным людом окологородья. Отсюда дорога круто шла вниз к реке. По правую руку от неё и находился тот самый сад с плакучими ивами, про который говорила Альдона. Опасливо оглядевшись по сторонам (не заметит ли кто его, не узнает ли ненароком), Варлаам перемахнул через невысокий тын и углубился в заросли терновника. Продравшись сквозь кусты, он выбрел на узкую тропку, которая вывела его к болотистому низменному берегу Луги.

Альдона появилась из-за деревьев столь неожиданно, что Варлаам вздрогнул. Была она в той же шапочке, но свиту сменила на тёплый коротель[138] на бобровом меху, обшитый снаружи голубой парчой.

— Хочу спросить тебя, — сходу начала она, вздёрнув с надменностью голову. — Почто ковы измышлял ты против брата моего в Литве? Правда, что уговаривал ты Скирмонта восстать против князя Войшелга? Сперва там, на совете, поверила я тебе, а теперь вот засомневалась.

— То правда, — досадливо обронил Варлаам, отведя очи в сторону. Не мог, да и не хотел он ей лгать.

«Опять эти объяснения, почему да что, да как! — подумал он со вздохом. — Нет, ей я скажу всё, что думаю. Иначе никак нельзя».

Пока Альдона молчала, он быстро заговорил, стараясь как можно скорее окончить эту неприятную скользкую толковню:

— Да, уговаривал я Скирмонта. Ибо что твой брат за князь, что натворил он на Руси и в Литве?! Сколько крови пролил он! Я понимаю: мстил за смерть отца. Но сколько невинных при том пострадало. Потом, тогда, в Холме, когда князь Даниил умер. Если бы не Войшелг…

— Князь Войшелг! — гневно перебила его Альдона.

— Да, князь, — поправился Варлаам. — Если бы не он, не было бы той несправедливости, какая случилась, не было бы злобы, не было б ненужной рати с ляхами, в которой много людей ни за что головы сложили, не было бы и козней князя Льва.

— О какой несправедливости речёшь?! — Красавица-княгиня с удивлением приподняла тонкие, тщательно подведённые сурьмой брови.

— О том говорю, что издревле закон такой есть на Руси: стол первый княжеский — старшему в роду. А старший после князя Даниила — Лев. Князя Василька не считаю, у него свой удел. Почему же право старшего попрано тогда в Холме было?

— Таково было завещание князя Даниила.

— Завещание, которое вырвали у умирающего лукавством. Так поступила княгиня Юрата и иже[139] с ней. И чего добились? Альдона, княгиня, ужели ты не видишь: не место мужу твоему на галицком великом столе. Млад он, неразумен! Многие бояре в Холме не хотели, чтобы так было, стояли за Льва, за порядок старинный. Но приехал твой брат, одних запугал, других в порубы заточил, и если бы князь Василько не вмешался, кровопролитием и грабежами бы тогда всё кончилось.

— Ты моего мужа, князя, судить берёшься?! Ты, лазутчик?! Да кто ты таков?! — Ноздри Альдоны гневно расширились.

— Отрок я. Человек я русский, — ответил ей Варлаам. — Всё сказал, что думал. Обидеть тебя не хотел, а только...

Он не договорил, махнул сокрушённо дланью и повернулся, собираясь уходить. Альдона окликнула его:

— Постой. Следуй за мной.

Они подошли к берегу Луги, к плакучим ивам, склонившимся над водой.

— Видишь, листья над водой кружатся, — указала Альдона. — Так и люди. Живут, движутся куда-то, носит их ветер судьбы. Сорви несколько листочков вон с того дерева, дай мне.

Пожав плечами, Варлаам сделал так, как она просила.

— Рука у тебя не воина, — неожиданно рассмеявшись, заметила Альдона. — Тонкая, сухая, как у монаха. И мозолей нет. Вот, смотри на листья эти.

Она разложила длинные, тонкие листочки на своей маленькой белоснежной ладони.

— Эти ещё свежие, чистые, пусть летят. А этот — подгнивший, червем изъеденный, как человек с чёрной душой.

Она сжала лист, скомкала его, изорвала, бросила наземь, потом брезгливо взмахнула рукой и сказала:

— Так поступают с кознодеями и с переметчиками. Помни о том.

Варлаам промолчал, прикусив уста.

— Ступай теперь. Негоже мне с тобой тут. Чего глядишь? Да, тяжела я. Не от тебя, не думай. — Альдона через силу вымученно засмеялась.

Варлаам поклонился ей и, не оглядываясь, едва не бегом выскочил из сада на дорогу.

Во двор перед теремом князя Василька въезжали один за другим просторные возки, богато украшенные резьбой, расписанные яркими разноцветными узорами. Важно выступали статные кони, выбрасывая в холодный осенний воздух клубы пара. Каких только мастей ни увидел Варлаам, стоящий возле узкого стрельчатого окна на нижнем жиле, — были скакуны и редрые, и мышастые, и гнедые, и вороные, и соловые, и каурые, и буланые, и белые, и пегие. Глаза разбегались от блеска дорогих одежд, от сверкания золота, серебра, драгоценных каменьев.

Издревле славилась на весь белый свет богатством Галицко-Волынская Русь. И хотя страшным, сметающим всё на пути своём ураганом прошлись по ней сперва Батый, потом Бурундай, а ещё были нападения поляков, венгров, Литвы, были многолетние княжеские междоусобья и боярские крамолы, как червь, точащие, подрывающие изнутри самую основу жизни, а всё же не перевелись на Волыни и Галичине добрые златокузнецы, знатные резчики по дереву и по камню, вышивальщицы, иконописцы, зиждители[140]. Светила ярким светом разорённая, но не уничтоженная эта Русь. Варлааму подумалось: вот как лес осенью прекрасен яркой желтизной увядающей листвы, или как красивы бывают багряные вечерние зори, так и земля Галицко-Волынская, зажатая в тиски между латинским Западом, языческой Литвой и Ордой, ветшая, источает неповторимый свет угасающего, уходящего времени. Это прекрасный закат, за которым неизбежно наступит чёрная ночь. И иного нету, Варлаам где-то в глубине души, подспудно чувствовал верность своей горькой мысли. Вот сколько веков они, русичи, в трудах ратных одолевали одних ворогов за другими. Сперва гунны, затем — обры[141], печенеги, торки, половцы. Все они были страшны, сеяли несчастье, несли смерть. А теперь... Почему потомки тех, кто столетиями мужественно оборонял эту плодородную ласковую землю, при одном слове «татары» разбегаются в разные стороны в неописуемом страхе, бросая свои дома и семьи, отдавая города на разорение?

«Словно все мы в стариков немощных обратились, — размышлял Варлаам. — А может, любой народ живёт так же, как человек? Есть народы молодые и старые. Молодые полны страстей, всё в них кипит, клокочет, вырывается наружу, как огонь. А мы — народ увядающий, не могущий постоять за себя, и правит нами невесть кто. И что же теперь делать? Или просто жить, и жить столько, сколько дадено Богом? Но зачем, для чего жить? Вот я. Какая польза и кому от моей службы, моих нескончаемых поездок, скачек?»

Тем временем на крутое крыльцо терема стали подыматься князья и бояре. Появился Лев в тёмно-красном плаще-корзне[142], надетом поверх серой шерстяной безрукавки. Фибула серебрится у князя на правом плече, сбоку на поясе в ножнах из зелёного сафьяна — кривая татарская сабля, на голове — шапка с широкой бобровой опушкой и верхом из рытого синего бархата. Следом за Львом гурьбой вознеслись на всход[143] его отроки. Варлаам узнал Мирослава в зелёном боярском опашне с короткими рукавами, под которым виднелся ворот расписной русинской рубахи с косым воротом, рядом с ним — Павша Псковитянин, венгр Бенедикт, Бермята, Ян из Бакоты — всё знакомцы по Перемышлю.

Затем Низинич разглядел на дворе младшего Львова брата, луцкого князя Мстислава Даниловича, только что спрыгнувшего с норовистого белого арабского жеребца, которого с трудом, ухватившись обеими руками за узду, удерживал рослый конюх. Мстислав был облачён в саженый крупным жемчугом вотол из лунского сукна и расширенные у колен синие шаровары. На высоких сапогах его сверкали золотые венгерские шпоры.

Вослед Мстиславу показался Шварн, окружённый пышной свитой из сынов первых галицких и холмских бояр. Меж ними промелькнуло и тотчас же исчезло за чьей-то спиной хитрое лицо Маркольта. Посреди наряженных в разноцветные кафтаны, ферязи, опашни молодых боярчат, по большей части поляков и венгров, Варлаам не сразу узнал тщедушного супруга любимой им женщины. В алом долгополом кафтане с узорочьем в три ряда по подолу, вороту и рукавам, перетянутом поясом с раздвоенными концами, Шварн шёл чуть впереди толпы шумных весёлых придворных.

Многоголосым гулом наполнились просторные сени на подклете[144]. Дворский Олекса с добродушной улыбкой встречал гостей на крыльце и отвешивал князьям поясные поклоны.

Со ступенек возков спускались знатные боярыни, разряжённые, как куклы, в дорогие меха, блистающие золотыми и серебряными гривнами, монистами, перстеньками, серьгами, колтами[145], в платьях из парчи, паволоки, в нарядных головных уборах. Из княгинь были Юрата и жена Мстислава, дочь половецкого хана Тегана. На Юрате красовалось парчовое платье светло-голубого цвета, на голове у неё была такая же, как давеча у Альдоны, маленькая шапочка с меховой опушкой, под которой виднелся чёрный убрус с вышитыми на нём ярко-огненными сказочными птицами. Жена Мстислава была одета скромнее, зато в глаза бросались её крупные звёздчатые колты со сложной перевитью, прикреплённые возле висков к пышному головному убору.

Спохватившись, Варлаам поторопился в горницу, где всё уже было готово к приёму знатных гостей. Он скромно встал неподалёку от широких дверей и прислонился спиной к выступающему из стены толстому столпу.

Князь Василько занял место по левую руку от великокняжеского стольца, Лев и Мстислав — по правую. Молодой Владимир Василькович сел возле отца. За ними на скамьях в несколько рядов расположились бояре и воеводы. Отроки, такие же, как Варлаам, встали полукругом у стен. Уже когда все расселись по своим местам, в двери несколько поспешно влетел всклокоченный Шварн и плюхнулся на столец. Было нечто смешное и в то же время неприятное в движениях этого человека, именующего себя преемником знаменитого короля и царя Даниила. Словно не он правил своими боярами и отроками, а они властвовали над ним и требовали, понуждали, чтобы вот он пришёл сейчас сюда, сел на столец, как подобает великому князю, и слушал их слова, и исполнял их волю. Да так оно и было. Варлаам не знал, что через маленькое узкое оконце наверху палаты сейчас следит за своим сыном, за каждым его движением и взглядом, княгиня Юрата, и если что будет не так, ждёт великого князя строгий выговор.

Князь Василько, решительно подняв десницу, призвал собравшихся в горнице к тишине.

— Князья и бояре! — промолвил он. — Ныне созвал я вас у себя во Владимире на снем. Много важного предстоит нам обмыслить. Раздрай и крамолы видим мы на земле Русской, и несть им конца и края. Вот и порешили мы со князем Львом раз и навсегда определить, с кем нам быть и супротив кого. Татар ли держаться али с западными властителями вместях быти. Но дела после. Сперва, как водится, отметить надобно встречу нашу.

Со скамьи внезапно торопливо вскочил Маркольт.

— Тосфоль мне, сфетлый княсь, слофо сдесь скасать, — попросил он Василька и, узрев одобрительный кивок, продолжил: — Софу саутре фсех фас, княсья и пояре, к сепе ф хоромы. Нофые хоромы у меня фо Флатимире, если кто не снает. Отметим фстречу нашу фесёлым пиром. А о телах потом покофорим.

— Правильно! Верно! — раздались голоса со скамей. — После доброй чары и думается легче! И споров меньше!

— Токта саутре. Фсех шту у сепя, — заключил немчин.

Когда оживление на скамьях мало-помалу стихло, слово взял Лев.

— А что-то, стрый, не вижу я средь нас многомудрого и добродетелями преисполненного князя Войшелга. Али пренебрёг он приглашением нашим? — спросил он у Василька.

— Князь Войшелг уже здесь, во Владимире. Остановился он в монастыре Святого Михаила Архангела, — ответил за отца молодой Владимир.

Лев одобрительно кивнул и попросил:

— Ты, брат Владимир, уж постарайся, чтоб был он завтра на пиру. Довольно за стенами монастырскими хорониться, в тоске и печали. Повеселим его малость. Да и на снеме князь Войшелг, кум мой, не лишний. Как-никак муж державный, опытный. Может, что дельное присоветует.

— Верно, верно, княже, — дружно заголосили боярские сыны из свиты Шварна.

Юрата у оконца недовольно поморщилась. Эти иноземцы излиха горласты. И Шварн! Неужели не видит, что Лев задаривает их и потихоньку склоняет на свою сторону?! Кому сельцо даст, кому отрез сукна лунского на именины пришлёт, кому коня доброго али собаку охотничью подарит. Вот они и орут в ответ. Ох, сын! Яко младенец, ничего не разумеет. Вон сидит, улыбается, придурок!

Юрата грязно выругалась, вызвав презрительную усмешку стоящей рядом Альдоны и испуганный приглушённый вскрик Ольги.

— Почему Констанции нет? — грозно спросила Юрата невестку.

Альдона пожала плечами, а Ольга ответила:

— Сказали, захворала.

— Подозрительно это, — проворчала Юрата и, ещё раз глянув в оконце, круто повернулась и пошла в бабинец[146]. Обе молодые княгини последовали за ней.

Совет в горнице закончился. Варлаам через гульбище и ярко освещённый свечами в бронзовых подсвечниках на стенах длинный переход направился в гридницу, где собирались княжеские и боярские отроки.

— Эй, Низинич! — раздался рядом голос Мирослава. — Ступай-ка к нам. За кружкой доброго ола посидим, потолкуем.

Варлаам подошёл к столу, где разместились Мирослав, Павша Псковитянин и Бенедикт. Сын тысяцкого налил ему из пузатого бочонка в оловянную кружку светлого пшеничного пива.

— Пей, друг!

Постепенно за столом завязался разговор. Обсуждали прелести местных красавиц.

Павша Псковитянин, светло-русый толстощёкий молодой парень с вислыми усами и коротко подстриженной бородкой, промолвил:

— Краше боярыни Анастасии жёнок во Владимире несть. Вы поглядите, други. Выступает, яко пава. И лицом красна, и стан тонкий имеет. Платьев парчовых не носит, боле в шёлк обряжается. И высока, и, говорят, на ласковые слова податлива.

— Податлива, значит — порочна, — зло усмехнулся Мирослав.

— Кто она, Анастасия? — спросил Бенедикт.

— Да старого Ставки, боярина, жена младая.

— Меня больше привлекает Мария, дочь дворского Олексы. У неё брови, как изогнутые луки. А глаза — хмельные и лукавые. — Венгр мечтательно вздохнул.

— Мария — чернявая. Её мать была родом из Валахии. Не люблю чернявых, — скривил уста Мирослав. — Нет, други. Не туда все вы смотрите. По мне, дак лучше Ольги, княгиньки Владимировой, здесь жёнок не сыскать. Приглядитесь-ка получше. Молодость, свет, веселье так из неё и брызжет. А какой у неё прелестный носик! Вот прямь взял бы и расцеловал. Завидую я князю Владимиру, мне б такую кралю.

— Эта красавица тебе не по зубам, Мирослав, — заметил Бенедикт. — Смотрел бы ты на тех, что попроще. А то так и провздыхаешь до старости.

— А ты чего молчишь? — повернулся Мирослав к Варлааму. Ты-то сам ведь владимирский. Ну-ка, отмолви, кто здесь первая красавица?

Варлаам, супясь, пожал плечами. Впрочем, ол был крепок и с непривычки немного развязал ему язык.

— Даже и не знаю, други. Но, думаю, во всей земле нашей нету краше княгини Альдоны.

— Ого, высоко воспарил ты, соколик! — рассмеялся Павша. — Гляди, с высоты этакой падать больно!

— Да не забраться мне, Павша, высоко так. — Низинич, жалея о сказанном, досадливо поморщился. — То слова одни.

Он выпил ещё одну кружку, вытер усы и быстро распрощался с товарищами.

— Пора мне, други. Заутре на пиру свидимся. А ныне я отца с матерью проведать должон.

Покинув гридницу, Варлаам быстро спустился со ступеней крыльца и пошёл на конюшню за Маучиным иноходцем.

Новые свежесрубленные хоромы Маркольта располагались во Владимире неподалёку от восточных, Киевских ворот, на косогоре, величаво возвышающемся над широким пыльным шляхом. Края крыши были подведены киноварью, наличники окон, столпы, двери изузорены резьбой, посреди двора высилась башня-повалуша с крутой лестницей и сторожевыми площадками. На них несли службу боярские отроки.

По всему видно, богател, процветал немчин на Русской земле. Столы в огромных палатах на нижнем жиле хором ломились от яств. На золочёных и серебряных блюдах возлежали жареные утки, гуси, лебеди в сметане, молочные поросята, по соседству с ними чернела рыбья икра, рядом разложены были разноличные фрукты и восточные сладости. А уж вин, медов, ола было столько, что и не описать. Искрилась заморская мальвазия, темнело хиосское вино, было вино Канарское, бургундское, пиво немецкое и лунское, был мёд белый и чёрный, была богемская сливовица.

Горницу ярко освещали огромные хоросы[147], свисающие с высокого сводчатого потолка, и толстые свечи в прикреплённых к стенам бронзовых семисвечниках.

«Почему этот скупердяй так расщедрился?! — с удивлением подумал Варлаам, когда очутился вместе с другими перемышльскими отроками в горнице. — Лев тогда сказал: если он, мол, супротив меня что содеет, откроются его делишки тёмные. Ох, не по нраву мне этот пир! Что-то здесь не так».

Низинич стал хмуро озираться, словно стараясь найти ответы на свои вопросы.

— Эй, Варлаам! — неожиданно окликнул его Лев. — Прислуживать мне за столом будешь.

Низинич отвесил князю поясной поклон. Накладывать в княжескую тарелку кушанья и наливать в чары мёд было для всякого отрока великой честью.

В горнице становилось шумно. Князья и бояре рассаживались на крытые бархатом и парчой широкие лавки. Шварн занял место рядом с хозяином, по другую сторону от него расположился Лев. Возле Льва расторопные Маркольтовы отроки усадили облачённого в чёрную рясу Войшелга. Варлаам сперва не узнал в скромном сгорбленном монашке с бородой чуть ли не до пупа грозного литовского властелина. Лицо его как-то сморщилось, похудело, в то же время глаза уже не источали былой огонь страсти, а светились мягкой добротой.

«Ушёл от мира и более на человека походить стал», — пронеслось в голове у Варлаама.

Альдона, с густо набеленным и нарумяненным лицом, в платье с серебряной нитью, села напротив брата. Около неё устроились Ольга с Владимиром, неразлучные на пиру, как и в жизни. По другую руку от Ольги Варлаам заметил Мирослава, одетого всё в тот же ярко-зелёный кафтан. Князю Васильку как старшему отвели место во главе стола. На почётное место усадили и Юрату, которая в ярких своих одеждах блистала, как райская птица. Голову её покрывала нарядная кика[148], сплошь затканная розовым новгородским жемчугом.

«Вот как память отца чтишь, курва литовская!» — с ненавистью подумал о ней Лев, но, изобразив на лице добрую улыбку, сказал Юрате:

— Яко роза расцвела ты, княгиня.

Тщеславная Юрата вся расплылась от самодовольства, тем паче что и другие гости обратили на неё внимание и принялись шумно восхищаться.

Наполнились хмелем высокие чары, ендовы, братины. Князь Василько предложил выпить за Русскую землю.

— За то выпьем, чтоб стояла в веках Русь наша, чтоб вороги её страшились! Чтоб Галич, Владимир и прочие грады росли и крепли! — возгласил старый князь.

Его громко поддержали бояре, чары сомкнулись, расплескивая пьянящую жидкость на белые скатерти. За первой чарой последовала вторая, третья.

Поднялся уже немного захмелевший Шварн. Стараясь повторить заранее заученные слова, он говорил, часто останавливаясь, запинаясь, краснея от смущения:

— Выпьем, князи... Князья и бояре... Чтоб мир был между нами... Чтоб не ратно жили мы промеж собою...

Он посмотрел на Альдону, ища у неё поддержки.

Молодая княгиня улыбнулась и кивком головы одобрила его. Тогда довольный Шварн залпом опрокинул чару в рот и поспешно сел обратно на лавку.

Затем говорил молодой Владимир. Он произнёс здравицу за красоту русских жён.

— Нигде на белом свете не сыщешь таких красавиц, как те, кои собрались ныне здесь, в сей палате! — возгласил он под обожающий взгляд Ольги.

В оживлённый гул голосов ворвался звон гуслей. Слепец-гусляр, бывший дружинник князя Даниила Романовича, ударив по струнам, запел старую песнь о былых сражениях. В палате всё стихло, князья и бояре вслушивались в слова песни, мерным потоком плавно льющейся над столами. Голос гусляра звучал громко, уверенно, он перечислял подвиги покойных князей Даниила, Романа, Мстислава Удатного.

Как только слепец умолк, Маркольт трижды хлопнул в ладоши. На середину горницы выскочили скоморохи в разноцветных шутовских колпаках с кисточками и рубахах с длинными, закрывающими ладони, рукавами. Зазвучали сопели, гудки, трубки, скоморохи с ужимками и кривлянием закружились вокруг столов. Понеслись срамные песенки и частушки, прерываемые громким хохотом пирующих.

Стараясь не обращать ни на что внимание, Варлаам подливал князю Льву и Войшелгу из ендов мёд и ол и подкладывал им в тарелки яства. Какой-то скоморох грубо толкнул его. Едва не выронив ендову из рук, Низинич тихо ругнулся.

Шварн, быстро захмелевший, низко склонился над столом и болтал что-то об охоте, о собаках и лошадях. Его никто не слушал, да и сам князь нисколько не заботился, чтобы его слушали. Бормоча всякую чепуху, он подрёмывал, изредка встряхивая головой и смотря перед собой тупыми, мутными глазами.

Юрата, раскрасневшаяся от мёда, с громким смехом беззастенчиво обнимала за плечи какого-то молодого отрока из Маркольтовой прислуги. Князь Василько тоже перебрал. Он всё норовил ударить в пляс вместе со скоморохами, и только сидевшая рядом Добрава Юрьевна удерживала его, укоризненно говоря:

— Куда уж тебе, старче, за молодыми-то гоняться?! Сиди себе смирненько! Ишь, прыткой!

Мирослав что-то шептал на ухо Ольге, и та, запрокинув вверх голову, заходилась в безудержном хохоте. Князь Владимир недовольно кусал усы, замечая явное неравнодушие Мирослава к своей супруге. Впрочем, особого повода для недовольства Ольга не давала. Весело ей было, и только.

Войшелг, как и подобает монаху, пил мало, хотя Лев и старался почаще подливать ему вина.

— Выпьем давай, разлюбезный кум! Уважь уж меня! — упрашивал князь Перемышльский. Глаза его светились лукавым огоньком. Варлаам замечал, что Лев необычно оживлён, но объяснял это выпитым вином.

Пили, как всегда водилось на Руси, сверх всякой меры. Венгры и ляхи из свиты Шварна едва не сцепились с отроками Льва. Случилась бы наверняка дикая пьяная драка, но Лев вмешался и грозно прорычал:

— Довольно! Уймитесь! Не в кабаке гуляете!

Льва, ещё раз отметил про себя Варлаам, если и не боялись, то опасались точно. Холмские боярские сынки предпочитали с ним не связываться и держались от него подальше. Поэтому они тотчас послушно расселись по своим местам и продолжили трапезу.

Варлааму было посреди этого шумного веселья как-то не по себе. Он чувствовал: что-то тут не то, что-то не так, и с мрачным видом оглядывался по сторонам. А тут ещё Альдона... Она сидела как раз напротив и, подперев кулачком нарумяненную щёку, почти не спускала с него полных затаённого лукавого подозрения глаз. Эти серые светлые глаза жгли, пронзали Варлаама насквозь, он не знал, куда бежать от них и можно ли бежать от них вообще. Старалась Альдона держать в поле своего зрения и Льва. Тот, правда, вроде и не смотрел в её сторону, всецело занятый обхаживанием кума.

Войшелг чару свою отставлял или прикрывал рукой и, несмотря па упрямые уговоры Льва, мягко, но настойчиво стоял на своём.

— Монах я, кум, не мирянин. Негоже мне излишествовать в чревоугодии и винопитии.

— Да брось ты! Хоть на один денёк позабудь о монашестве своём. Да и давай, сбрасывай свою рясу, пойдём в поход, на татар али на ляхов! Потрясём их, как яблоню! — говорил Лев.

Вскоре Варлаам заметил, что Лев незаметно опрокинул мёд из своей чары на пол себе за ухо. Потом он сделал это ещё и ещё раз. Подспудные подозрения Варлаама усилились.

«Неспроста это всё. И пир у Маркольта, и снем. А если... Да нет, быть того не может! — отмёл Варлаам ужасную мысль. — Лезет в голову всякая глупость! Вроде и не пил ничего, а вот».

Беспокойные думы Низинича прервал грузно поднявшийся с лавки Войшелг.

— Извиняйте, князья и бояре. Извини и ты, добрый хозяин. — Он отвесил в сторону Маркольта поясной поклон. — Но пора мне в монастырь возвращаться, на молитву. Ибо не подобает иноку излиха вкушать мёду. А сидеть тут, праздник вам портить не хочу. Потому позвольте мне уйти.

Подобрав полы рясы, он вышел из-за стола.

— Последнюю чарку, кум, последнюю чарку! — крикнул ему Лев. — Эй, Варлаам! Налей до краёв! На посошок, кум!

— Что же, уважу. — Войшелг залпом осушил чару с богемской сливовицей и, провожаемый Маркольтом, скрылся за дверями. Вскоре Маркольт вернулся, наклонился ко Льву и что-то шепнул ему на ухо.

— ...Уехал в монастырь, — разобрал Варлаам.

Тем временем пиршество продолжалось. Многие бояре уже едва держались на ногах, некоторые упали под стол. Шварн, наверное, тоже бы повалился без чувств под лавку, но Альдона решительно загородила рукой его чару, куда Варлаам по указанию Льва уже готовился налить сливовицы.

— Суровая у тебя жена, брат, — смеясь, говорил Лев пьяному Шварну. — И выпить не даст.

— Довольно ему пить! — строго оборвала Льва Альдона.

Шварн, замочивший в вине свою бороду, мало что понимал. Ни с того ни с сего он вдруг заговорил о татарах.

— А что, братко! — развязно хлопнув Льва по плечу, громко сказал он. — Пойдём на татар, а?! Втроём! Ты, я и Войшелг! Али как? Али ты с татарами дружен? А, Лев?!

— С кем дружен, с кем нет, — пожал плечами Лев. — Вот, к примеру, с Ногаем я уговорился. Отныне Ногай мне — друг и соузник. Еже что, даст ратников в помощь.

Пьяный Шварн вряд ли уразумел суть лукавого намёка. Но поняла всё умненькая Альдона.

— Ну и друзья у тебя, князь! — с усмешкой отметила она, сверля Льва полным подозрения взглядом.

— Да я что! — Лев махнул рукой. — Вон отрок у меня, Варлаам Низинич, братом стал самому Маучи, темнику ордынскому.

— Это как же так?! — Расписные брови красавицы изумлённо изогнулись. — Что ж он, мунгалом стал?

В словах Альдоны сквозило презрение.

— Расскажи княгине, как ты в Буге ордынца спасал, — приказал Низиничу Лев.

Смутившийся Варлаам поведал о своей встрече с Маучи.

Выслушав его рассказ, Альдона, как показалось Варлааму, вздохнула с некоторым облегчением.

— Да, вот как бывает. Иной раз и варвар лютый благородство явить способен, тогда как христианин, — Альдона снова выразительно посмотрела в сторону Льва, — козни строит, целованье крестное преступает, ковы измышляет.

«Уколола-таки, вражина!» — отметил про себя Лев.

Снова лилось вино, звенели гудки и трубы, кружились скоморохи. Юрата в обнимку с одним из боярских сынков скрылась за боковой дверью. По едва заметному знаку Льва отрок Маркольта проскользнул за ними вослед. Альдона с едва скрываемым отвращением наблюдала за поведением свекрови и не увидела, как Лев короткими жестами отдал повеления своим отрокам.

Мирослав оставил в покое смеющуюся Ольгу и стремглав выскочил в сени, за ним исчез из горницы и Бермята.

Наконец, сам Лев, усердно строя из себя хмельного, встал на нетвёрдых ногах и сказал:

— Ну что ж, Маркольт. Угостил ты нас добро, но пора бы и честь знать. Пусть кто желает, остаётся тут, а я с отроками своими отъезжаю. Заутре совет у нас будет, а потому голова ясной и чистой быть должна. Прощевайте, братия и бояре!

Поддерживаемый под руки Бенедиктом и Павшей, он вышел из горницы в мрачный переход. Варлаам поспешил за ним следом. Как только они оказались в переходе, Лев резко оттолкнул руки отроков и властно приказал:

— По коням! Поторопимся!

Во дворе их уже ожидали Мирослав и Бермята с осёдланными лошадьми.

— Твоего иноходца едва сыскал, — признался Мирослав, передавая Варлааму поводья. — Давай-ка садись да скачем!

— Куда ж это мы? — спросил насторожившийся Низинич, садясь в седло. — А то, может, отпустишь меня, княже, к отцу-матери переночевать?

— Дурень ты, Варлаам! — ответил за князя Мирослав. — Главное действо пропустишь!

Кони галопом понеслись по ночному шляху. Бермята, держа в руке большой смоляной факел, ехал впереди и освещал дорогу. Они промчались через мост, вылетели за разломанную, ещё не отстроенную после Бурундаевого нашествия стену, миновали на полном скаку окологородье. Впереди на холме, озаряемые серебристым лунным светом, показались строения монастыря.

— Нет позади никого? — спросил, обернувшись, Лев.

— Нет, князь! — бодро ответил ему Мирослав. — Ежели кто и высунулся, того Маркольтовы холопы вборзе успокоили. Да и кому какое до нас дело. Мачеха твоя в верхних покоях с отроками балуется, братец твой излиха пьян, а остальные и сведать ничего не сведают, еже даже и захотят.

Он громко расхохотался.

— Довольно зубы скалить! — злобно прикрикнул на него Лев. — Напировались, и хватит!

— Так куда же мы едем? — решился спросить Варлаам.

— Да кума моего потешим малость — и домой, — ответил ему Лев и постучал кулаком в ворота монастыря.

Ключ в замке услужливо заскрипел и открылся.

— Сюда, — проговорил тонким дрожащим голосом привратник, указывая на едва заметное впереди в свете факела крыльцо перед круглой бревенчатой башней. — Тамо на второе жило, и налево. Первая дверь.

Заржал круто остановленный у крыльца конь.

— Быстрее! — прохрипел шёпотом Лев, взбегая вверх по ступенькам.

Отроки гурьбой ринулись за ним. Варлаам мчался вместе со всеми, ничего ещё не понимая, но смутно догадываясь, что оказался втянутым в чёрное дело. Однако отступать было глупо и, кроме того, он надеялся рассеять свои подозрения и убедиться, что ничего ужасного не случится.

Какой-то монах со свечой в деснице встретил их наверху лестницы.

— Указывай где! Живо! — тем же хрипящим шёпотом потребовал Лев.

Монах пошёл впереди и остановился у полукруглой дубовой двери.

— Стучись! — приказал Лев.

— Брат! — позвал монах, трижды ударив в дверь костяшками пальцев. — Се я, Мемнон. Пусти меня.

— Чего тебе, брат, в этакий-то час? — послышался за дверью голос Войшелга.

— Открой! — повторил шёпотом Мемнон.

Лязгнул засов, дверь открылась, и отроки, оттолкнув в сторону монаха, ринулись в покой. Лев вбежал вместе со всеми, Варлаам вошёл последним и застыл у стены.

Вспыхнули свечи, зажглись смоляные факелы, осветив бледного Войшелга и перекошенное от лютой злобы лицо Льва.

— Ну вот, сволочь! — прорычал Лев. — Настал час твой смертный! Кончились молитвы, кончились и дела твои чёрные!

— В чём виновен я перед тобой, кум?! — В словах литвина слышался ужас.

— А помнишь Новогрудок и Слоним, где супротив меня и отца моего ты ратоборствовал?! Где верных нам людей в крови топил и радовался смерти их?!

— То дело давнее. С отцом твоим помирился я.

— Ах, давнее! Есть, волче, таковые дела, что за давностью лет не забываются! — по-звериному щерясь, прикрикнул на него Лев. — А потом, после! Не ты ли в смертный час отца моего с литвинами своими стола галицкого меня лишил?! А?!

— Завещанье князя Даниила... — начал было оправдываться Войшелг, но Лев грозно перебил его:

— Хватит тебе пищать, свинья паскудная! Завещанье то вы с Юратой отцу подсунули! А после кто друзьям моим в Литве головы срубил?! Не ты?! Скирмонта, Борзу, Лесия кто казни лютой предал?! Вон отрок мой, Варлаам, едва топора избежал от рук твоих, в крови выше локтей замаранных!

Лев с яростью вырвал из ножен кривую татарскую саблю.

— Собаке собачья смерть! — крикнул он, замахиваясь на Войшелга.

Закрываясь от него руками, Войшелг отскочил в тёмный угол, затем с удивительным проворством юркнул к сорванной с петель двери и выбежал в тёмный переход. Лев и отроки бросились за ним следом. Какой-то монах пытался преградить им путь. Бермята отшвырнул его прочь пинком ноги. Монах завизжал, корчась на полу.

Варлаам, ни жив ни мёртв, мчался вместе со всеми. Войшелга он ненавидел и презирал, но убийство, по сути, исподтишка, казалось ему мерзким. Равно как мерзко, гадко было наблюдать за некогда грозным великим князем Литвы, бестолково метавшимся по переходу и нагоняемым озверевшим от ярости, жаждущим мести Львом. Войшелг вопил о пощаде, кричал от ужаса. Впереди был тупик, была глухая стена, выхода не было. Литвин обернулся, прижался к стене спиной, колени его задрожали, стали подкашиваться. Лев в три прыжка нагнал его, занёс саблю. Короткий вскрик, грузное падение тела, кровь на досках пола, застывшее в лютом волчьем оскале лицо Льва — это было всё, что услышал и увидел Варлаам, когда подбежал к месту, где совершилось злодеяние.

— Княже! Княже! Что же ты створил?! — шёпотом, задыхаясь от отчаяния, выговорил он.

Перед мысленным взором его стояла Альдона, рвущая в саду у берега Луги жухлый ивовый лист.

«Так поступают с кознодеями и переметчиками!» — вспомнились её суровые слова.

«Враги! Враги мы с ней навеки! Она не поверит, не простит!» — Рухнув на колени у трупа Войшелга, Варлаам застонал от боли и страдания.

Мирослав потрепал его по плечу, помог встать.

— Полно, полно тебе, Низинич. Заслужил награду. Князь твоей службой доволен, — успокаивал Варлаама сын тысяцкого, сводя его с лестницы во двор. — Сей же час мы на коней — и в Перемышль.

— А отец, мать мои?! — встрепенулся Варлаам.

— Никто их не тронет, — прозвучал рядом твёрдый голос Льва. — А посмеет ежели, мы с Ногаем дома целого во Владимире и в Холме не оставим! Ну, поехали скорей!

«С Ногаем! Стало быть, он посылал Мирослава в ханскую ставку, и Ногай даст помощь. Помощь против Шварна. Против Альдоны!»

Эта мысль была для Варлаама невыносимой. Подгоняя боднями своего солового фаря, мчался он посреди ночной тьмы вослед Льву и его отрокам. Свежий ветер бросал в лицо холодные дождевые струи. Было ощущение, что он летит, проваливается куда-то в зияющую бездну, в глубокую пропасть, из которой нет и не будет никакого выхода.

В Холме на совет собрались князья и бояре. От шума и криков в голове у Шварна стояло неприятное жужжание. Растерянный и жалкий, сидел он на стольце посреди Золотой Палаты дворца, тупо уставившись на искусно сработанный из стекла чертёж Галицко-Волынской земли на стене напротив. Золотистыми струями извивались реки: Днестр, Прут, Луга, Буг, Западный и Южный, кружками обведены были города и сторожевые крепости, толстой красной линией помечены границы, зелёно-голубым цветом проведены хребты Горбов. Искусники и хитрецы содеяли эту красоту ещё во времена покойного князя Даниила. Шварн вспомнил, как отец радовался, глядя на свои владения, как хвалил работу мастеров и говорил, что единство земли — залог её процветания и богатства. А теперь... Прошло всё, схлынуло, истаяло. Впору вызывать стекольщика, чтоб раздробил чертёж на куски, и отдать их, один — дяде Васильку, другой — Льву, третий — Мстиславу.

Шварн горестно вздыхал.

В палате неистовствовал, потрясая кулаком, боярин Григорий Васильевич.

— Гнать надобно Льва из Перемышля! Довольно ковы его терпеть! Ратной силы у нас поболе! Неча сносить лиходейства!

Его внезапно грубо перебил грузно поднявшийся со своего места седовласый князь Василько Романович.

— Пустое болтаешь, боярин! — жёстким окриком оборвал он гневную речь Григория. — Не для того мы с покойным братом три десятка лет крамолы княжьи и боярские пресекали, чтоб сызнова то же зачинать! Скажу тако: Лев сотворил худо, убивши Войшелга. Но вспомните, бояре: сколько допрежь[149] того Войшелг сей зла нам причинил?! У кажного из вас, поди, и людей в полон уводил, и табуны коней угонял, и сёла огню предавал. И из-за него со Львом воевать?! Стоит он того?! Нет, князь Шварн, прямо те отмолвлю: на мою помочь не надейся. Не пойду на Льва. И сын мой, Владимир, такожде мыслит. Похоронили мы Войшелга по чести, в монастыре Михаила Архангела, слезу над ним пролили, Льву письма гневные отослали, и довольно того!

Бояре на скамьях снова зашумели. Многие, особенно молодые из числа ляхов, немцев и угров, бурно поддержали Василька. Наоборот, другие, сторонники Григория, запротестовали.

— Переметчик ты, князь Василько! — выкрикнул боярин Константин. — Али в порты наложить боисся?!

Лицо Василька побледнело от ярости. Но старый князь сдержался, снова встал со своего места и, круто повернувшись к стольцу, на котором сидел Шварн, спокойно сказал:

— Не мыслил я, сыновец, что так оскорблять меня будут в доме твоём. Николи не бегал я с поля бранного, ни от татар, ни от угров, ни от литвы. Твой же боярин, я вижу, забыл всё. Забыл, как от Бурундая, как заяц, улепётывал. Али как тот же Войшелг его из волости в волость гонял. Вот что. Тако молвлю: ежели на Льва ратью идти порешишь, сыновец, то мне с тобою не по пути. И помни: ни славы, ни удачи ты в сем походе не добудешь. А теперь дозволь мне удалиться.

Никого больше не желая слушать, Василько быстрым шагом покинул палату. За ним последовали волынские бояре и отроки.

Шварн, спеша закончить совет, недовольно буркнул:

— Подумать я должон. Извиняйте, бояре, — и вскочил со стольца.

В верхних покоях Шварна ждали мать и жена. Туда же, гремя боднями, поднялся боярин Григорий Васильевич.

Юрата, сжимая кулаки, принялась хрипло выговаривать сыну:

— Опять сиднем сидел, не сказал слова своего! Всё за чужой спиной прячешься! Тож, князь великий! Тьфу! Выходит, любой теперь может у тебя в княжестве зло створить, а ты ни виновного не накажешь, ни слабого не защитишь! Да рази мочно этакое лиходейство спускать?! Дядька твой, видно, разума лишился, раз такое баит! Али предатель он, Льву продался?! Рать надо собирать и немедля на Перемышль идти! Вот боярин Григорий Василич, друг наш первый, рази неверно говорит?!

— Сё тако, княгиня, — озабоченно морща чело, вступил в разговор боярин Григорий. — Да токмо вижу я: многие бояре, особо из молодых, Львом обласканы, его сторону держат.

— Так головы им руби, боярин! Хватай и на плаху! — вскричала Юрата. — Вон как покойный Войшелг у себя в Литве деял!

— Не годится это, мать! — внезапно возразил Шварн. — Добра от плахи не будет. Зло токмо зло единое порождает. Коли мы одних — на казнь, дак и иные тогда, те, которые нашу сторону покуда держат, ко Льву откачнут.

— Рохля! Придурок! — зашлась в ярости Юрата.

Боярин Григорий неожиданно поддержал Шварна:

— А в том ты прав, князь. Тако со боярами — не годится. Но Льва наказать надоть.

В разговор вмешалась до того молчавшая Альдона:

— Погоди, боярин. И ты, матушка, не гневись попусту. Там ещё, на пиру когда сидели, сказал Лев, мол, с Ногаем у него соуз и дружба. Ежели, мол, кто на него пойдёт ратью, Ногай тут же помощь ему пришлёт.

— Верно, так и есть, — мрачно заметил Шварн. — Знаю я Льва лучше вас, брат он мне. Не дурак он и на такое дело, как убиенье Войшелга, не пойдёт, заранее всё не продумавши.

— Да, — задумчиво поглаживая бороду, промолвил боярин Григорий. — Выходит, не ко времени мы поход затеяли. Может, и правда. Разузнать надо про Ногая. Вдруг притворяется Лев, попросту напугать нас мыслит. А доколе не сведаем, идти нам на Перемышль не след.

— Трусы вы все! Трусы жалкие! — взорвалась Юрата. — Татарина вонючего испужались! А ты, Шварн, вспомни, как отец твой Куремсу, темника татарского, и в хвост и в гриву гнал из земли нашей! Как клочья летели от татарвы! Князь Изя слав Владимирович тогда, как Лев ныне, с Куремсою соузился, дак не побоялся отец твой пойти на них ратью!

Яростно топнув ногой, она бегом вылетела из покоя. Григорий, почесав пятернёй голову, вздыхая, нехотя поплёлся за ней следом.

Альдона проводила свекровь недовольным взглядом.

«Всё беснуется попусту. А ведь я, я боле всех скорбеть, рыдать, ко мщению взывать должна! Что ж, я отомщу! Хотя бы не Льву, так приспешнику его первому, ворогу, переметчику подлому! Пусть тогда и Лев знает, какова месть дочери Миндовга, пусть страшится, в каменном гнезде своём сидючи!»

— А уж видно, лада, что тяжела ты, — прервал её мысли Шварн.

Он приложился устами к обтянутому мягким шёлком животу жены и расцеловал его.

Альдона вымученно улыбнулась. Снова острым жалом впилась в голову её мысль: «Ужель я от того забеременела?! — Даже в мыслях она не называла Варлаама по имени. — Ужель грех этот до конца дней покоя мне не даст?!»

Чем больше сомневалась и ужасалась Альдона, тем сильней крепло в душе её желание отомстить.

Поздним вечером она направила под видом торговцев в Перемышль двоих верных слуг-литвинов.

— Нет, Варлаам, нет! Сидеть здесь, служить Льву ентому — уволь! — возмущался Тихон.

Взъерошенный, возбуждённый, он ворвался в камору друга и после долгих расспросов вызнал у хмурого Варлаама обо всём, что случилось во Владимире.

— Нет, ну ты помысли, Варлаам, право слово! Значит, он тя надул попросту! Уверил, что ничего Войшелгу не грозит, ты поехал, убедил князя Василька, а он за спиной твоей гибель литвину готовил! Не мерзко ли, не противно?! Нет, друже, нет! Я Льву боле служить не буду! Клятвопреступник он, обманщик, кознодей! Ещё и тогда видно было, когда в ляхи тя посылал! Нынче же съеду! Вот пойду, скажу всё, что думаю, коня своего выведу — и за ворота! Негоже...

— Да не горячись ты! — раздражённо оборвал его Варлаам. — В ушах звенит от криков твоих! Сказал, и довольно. Без тебя тошно на душе, погано! Только куда ты поедешь теперь? В Холм, к Матрёне своей разлюбезной? Там тебя, думаешь, ждут с объятиями распростёртыми? Там боярин Григорий, княгиня Альдона. Признают они тебя, в поруб посадят, а то и вовсе голову ссекут. Им ты не объяснишь, как мне, что мерзко тебе стало у Льва!

— Ну дак я тогда... Хоть куда! Хоть в ляхи, хоть в угры!

— А помнишь Падую? Архиепископа Орсини помнишь? Что, веру будешь менять?

Тихон досадливо махнул рукой.

— И что ж деять тогда?! Сидеть здесь, что ль?! Дальше Льву служить али как?! — выкрикнул он.

— Переждать надо, друг. Война сейчас может случиться. Вдруг князь Шварн вздумает за Войшелга мстить?

— Ну и пусть! Дак мы что ж, боронить Перемышль будем?! За Льва стоять?! — снова вскипел Тихон.

— Иного выхода нету. Сами на службу пришли, никто нас силком не тащил. А после, как схлынут страсти, уйдём. Люди мы вольные, к любому наняться сможем. Если не здесь, на Галичине, так в Залесье уедем. Многие уезжают. Но покуда потерпеть придётся. Да, может, и войны-то никакой не будет. Поругаются князья, поспорят да и замирятся. Войшелг-то ведь ни князю Васильку, ни Мстиславу особо люб не был. Только князь Шварн и бояре его ближние — вот его друзья, вот кто против Льва меч точит.

Ничего не ответив, Тихон горестно вздохнул.

В дверь сунулся холоп.

— Отрок Варлаам, тебя князь кличет.

— Не кручинься, друже, — обратился Варлаам к Тихону.

Потрепав вымученно улыбнувшегося товарища по плечу, он заторопился вниз по лестнице.

Свет множества свечей яркой вспышкой ударил в глаза. Варлаам остановился на пороге палаты. Непрошеная слеза покатилась по щеке и утонула в бороде.

— Отрок Варлаам, сын Низини из Бакоты! — Голос восседавшего в высоком резном кресле Льва звучал громко и торжественно. — Велики заслуги твои перед землёй Перемышльской. Верно служил ты и многого добился в короткий срок. За верную службу жалую я тебя боярством!

У Варлаама едва не подкосились ноги. Нет, не радость, а смятение испытывал он, слушая речь князя.

Его подвели к креслу. Лев встал и повесил ему на шею тяжёлую золотую цепь.

— Вот отличие твоё! — возгласил он. — А вот грамота. Дарую тебе в волость городок Бужск и три села окрест него.

Только сейчас Варлаам смущённо улыбнулся. Он вспомнил своих бедных отца и мать, которые так надеялись, что их сын добьётся успехов на княжеской службе. Что ж, ради них, ради их спокойной старости он может... нет, не может, а должен поступиться совестью. Да и в чём, собственно, он виноват? Ведь он не знал, что Войшелга хотят убить.

Варлаам поймал себя на том, что старается оправдать свои действия, но не находит убедительных доводов.

Бояре на передней скамье подвинулись и освободили для него место. Вчерашние товарищи-отроки помогли ошарашенному Варлааму сесть. Мирослав, сидящий рядом, шёпотом спросил с усмешкой:

— Чего чело хмуришь, боярин?

— Да так. Нежданно всё, — уныло передёрнул плечами Варлаам.

«А она?! Что она подумает?! — обожгла его страшная мысль. — Скажет, за волость продался?! Что ж делать? Надо письмо ей послать, объяснить?! Только поверит ли? Да и кто письмо отошлёт? Нет, пусть всё идёт, как идёт, а там видно будет».

Варлаам пытался успокоить себя, уверить, что ничего ужасного не происходило и не происходит, но не мог. Грызла сердце его печаль, мучили душу сомнения.

«Слаб я, слаб. Не могу вот сейчас встать и сказать Льву, прямо в лицо, что думаю о делах его лихих, о ковах и кознях. И боярство — дар его, не могу отвергнуть. Почему, почему так?! — набатом стучало у него в голове. — Почему не такой я, как Тихон?! Вот он бы сказал, он бы встал, он бы отверг! А я — нет! Нет! Боже, прости, нет у меня сил! Не могу! Не могу по-иному!»

С нетерпением дождавшись конца совета, он воротился в свою камору, упал на кровать и беззвучно разрыдался, спрятав лицо в подушку.

Войны не случилось. Грозные послания от Шварна и его матери только разозлили Льва. В ярости швырнув в печь грамоты, Лев долго смотрел, как языки пламени жадно лижут листы харатьи[150], как пергамент чернеет с краёв, сворачивается, потрескивает, как вспыхивают и гаснут искры.

По лицу князя растекалась бледность, он скрипел зубами, вспоминая прежние свои обиды. Нет, ничего не изменила смерть Войшелга! Он избавился только от одного врага, пусть опасного, ненавистного, причинявшего столько зла и страдания! Но есть, живут и здравствуют Юрата и боярин Григорий, отныне они — главные его противники. Если он избавится от них, то тогда... Тогда он скинет дерзкого сопливого мальчишку Шварна с галицкого стола! А потом... потом у него будут новые враги, крупнее, сильнее, опаснее нынешних, и будут новые союзники, тоже не такие, как полусумасшедший польский князь Болеслав или ничтожный король Бела, в любой мелочи зависимый от своих банов. Он, Лев, продолжит дело отца, он сблизится с влиятельными людьми на Западе, он будет заключать договоры, слать помощь, будет воевать сам за себя, а не за Шварна и галицких бояр.

Сев за стол, Лев макнул гусиное перо в чернильницу и стал писать грамоту в Холм, к Маркольту. Мысли в голове путались, он два или три раза с раздражением швырял начатое письмо в огонь и начинал послание сызнова. Писал мелким неровным почерком, небрежно, торопясь, то и дело разбрызгивая капельки чернил по пергаменту. Наконец, отложив в сторону харатью, вызвал отрока Бенедикта и велел ему немедля скакать в Холм. Теперь наступал час хитрого немчина.

После, вечером, в узкую камору на верху башни, где Лев проводил большую часть времени, когда находился в Перемышле, явилась Констанция. Шурша платьем из серебристой парчи, княгиня опустилась в кресло напротив него и принялась, по обыкновению, ворчливо выговаривать:

— Чего ты добился?! Убил Войшелга, и зачем?! Пустая это была затея! В Холме княжит, как и прежде, Шварн! Юрата, противница твоя, всё в той же силе! Шлют они тебе письма гневные, упрекают, грозят! Даже бывшие твои друзья от тебя отвернулись. Мой отец, король Бела...

— Что твой отец?! — не выдержав, рявкнул Лев. — Болван он, твой отец! Всю жизнь под боярскую дудку пляшет! Как угорские бароны порешат, так он и деет всегда! Ты вспомни, вспомни, как он от татар улепётывал, как орал на всю Европу: «Спасите! Помогите!» Тьфу! А как под Ярославом мы его рать иссекли! И злодея Фильния, воеводу его, полонили! Что за правитель твой отец, если даже за мать свою, убитую банами, отомстить не осмелился?! Если даже любого дворянина-преступника не может он своей властью в темницу бросить! Не нужен мне союзник этакий, у которого своей воли и своей головы нету! И ты уходи! Ступай вон! Ещё и упрекать меня вздумала! С бабьим умишком своим!

Констанция побагровела от гнева. Стукнув ладонью по подлокотнику, она злобно, по-змеиному прошипела:

— Я княгиней Галицкой быть хочу! Шварна ненавижу! Альдону ненавижу! И знай: всё сделаю, чтоб её место занять!

Лев исподлобья смотрел на вытянувшееся лицо Констанции, на её маленький рот, как будто наполненный ядом, на ямочки скуластых щёк и острый нос, который словно бы стал ещё длиннее и безобразнее.

— Я старею, теряю годы, здоровье, — продолжала княгиня. — А она молодая, красивая. Скажи, Лев, она ведь краше меня, намного краше, правда?

— Что?! Да какое мне дело?! Или, думаешь, я сам не мечтаю о золотой отцовской короне, о галицком великом столе?

— Мечтать — одно, делать — другое, — тем же зловещим змеиным шёпотом изрекла Констанция. — Помехой всему — твой брат.

— Брат?! Дура ты! — Лев невольно рассмеялся. — Брат — игрушка в руках таких людей, как боярин Григорий. Вот их допрежь всего свалить надо. А Шварн — он слаб, он, если на него надавить, сам мне стол отдаст.

— Не слышала никогда, чтоб добровольно великий стол отдавали! — Констанция презрительно хмыкнула. — Глупость говоришь! Вот сидишь тут, ковы измышляешь, а дела твои — мелки, ничтожны и безумны!

— Мелки?! Так наберись терпенья, любезная! Будут делишки и покрупнее.

— Устала ждать их от тебя! — визгливо вскричала княгиня. — А меж тем эта девчонка противная, Альдона, беременная ходит! Наследник у Шварна будет. А ради наследника Шварн ни за что по своей воле Галич и Холм не отдаст!

Констанция резко вскочила с кресла и, распахнув дверь, вылетела на лестницу.

Лев хмуро поглядел ей вслед, затем запер дверь и нехотя повалился на лавку возле печи.

«Вот ведь какая ведьма! Что там в сравнении с ней Юрата! Если сяду в Галиче, постригу её в монахини. А то всякую пакость при дворе измышлять начнёт. Женюсь вдругорядь на княжне какой-нибудь. И чтоб покраше была, и добрая, и чадородная. Вон франкский король Филипп Август[151], бают, датскую прынцессу, Ингеборгу, вовсе отослал от себя — уродлива, мол, оказалась. Эх, мечты, мечты! Коли добьюсь отцова стола, в Холме жить не стану. Поселюсь во Львове. Город — в самой середине земли, к югу — Галич, к северу — Владимир и Белз, к западу — Перемышль с Ярославом. Красные холмы, леса окрест, поля широкие. Правда, речки никакой доброй во Львове нету, но то не беда. Недалече и Буг, и Стрый, и Липа Золотая и Гнилая. А значит, торжище большое завести можно, станут купцы ездить из Венеции, от угров, чехов, от армян, греков, и наши — из Новгорода, и татары из самого Каракорума[152], и из Персии. Всё у меня будет — верные отроки, бояре, будут и такие, как Варлаам, которым сам боярство жаловал, будет серебро, а на него наберу в дружину добрых воинов — из тех же ляхов и немцев, с Ногаем али с кем иным в степях причерноморских стану союзиться, литовских дикарей подчиню, данью обложу. Сделаю то, что дед мой Роман начал сто лет тому. И расцветёт Галичина, как цветок вешний!»

Лев забросил руки за голову, мечтательно вздохнул и улыбнулся. Да, так будет, так должно быть. Он достигнет, обязательно достигнет своего. И тогда этот давешний мерзкий пир, эта нелепая ночная беготня за ускользающим монахом и, наконец, этот удар сабли по ненавистной усатой роже того, кого он считал доселе злейшим своим врагом, забудутся, сотрутся из памяти, а если и будут вспоминаться, то как неприятная необходимость, и только. А пока... пока он делает следующий шаг.

Однажды поутру, в начале зимы, когда лёгкий морозец сковал льдом реки и установился твёрдый зимний путь, Варлаам выехал из Перемышля в свою новую волость — в Бужск.

На востоке вставало солнце, оно било в глаза, золотило верхушки изумрудных сосен, долгой вереницей выстроившихся по левую руку от шляха. Меж соснами проглядывали крепенькие дубки, покрытые серебристым инеем, лес то редел, обрывался на крутых террасах, то обступал дорогу густой тёмной тенью, нависая сверху, подходя вплотную с обеих сторон. По горбатому мосту Варлаам переехал через речку Вишню, промёрзшую до самого дна. Вдоль реки тянулись обширные вишнёвые сады. Вчерашний отрок вспомнил, как вкусны бывают ягоды в этих садах и как рачительные хозяйки делают из них густой тягучий сок, который потом продают на торжищах в туесках.

Вскоре Варлаам пересёк холмы Розточе с мелкими селениями по склонам. На коротких привалах он вдоволь напился горьковатой на вкус целебной воды, которая, как уверяли местные крестьяне, придаёт телу силу и молодит.

Затем был Львов — уже довольно большой город, воздвигнутый князем Даниилом на подольских холмах лет десять тому назад и названный в честь Льва. Во время Бурундаевого нашествия стены Львова были разрушены, но теперь, как и во Владимире, возводились вновь и были уже почти выстроены. Здесь, во Львове, на постоялом дворе усталый от долгой скачки в седле Варлаам заночевал. Отсюда до Бужска оставалось немногим более двадцати вёрст.

На рассвете Низинич продолжил свой путь. Ещё до полудня взору его открылся берег узенького в этих местах Буга. Возле реки росли густые камыши, сплошь обледенелые. Проезжая через них, Варлаам слышал, как звенит лёд.

— Далеко ли до Бужска? — спросил он у двоих своих спутников — кметей.

— Вниз по реке коли идти, дак версты[153] три-четыре, не боле, — ответил ему седовласый воин в низко надвинутой на брови мисюрке[154]. — А там, — указал он обтянутым рукавицей перстом на полдень. — Красное. Село твоё, боярин.

Варлаам молча кивнул. Чудно, непривычно было ему слышать обращение «боярин».

В ворота Бужска, маленькой притулившейся у берега реки старинной крепостцы, они въехали около полудня. К удивлению Варлаама, крепостные врата были настежь распахнуты. Спросив у первого встречного мужика, почему так, он услышал ответ:

— А кого ж нам бояться? Еже татары, дак едино не выстоять, в лес бежать нать. А свои князи, дак и не пойдут. Взять-то у нас неча.

В самом деле, городок оказался очень мал, прямо как какая деревня. Варлаам насчитал всего десятка три дворов, обведённых плетнями. Были в основном глинобитные мазанки с соломенными крышами, но встречались и избы, приземистые, тёмные, как будто вросшие в землю.

— До Батыева нахожденья народу здесь много селилось, — рассказывал седобородый кметь. — Ремественники добрые были, кузнецы, шорники, гончары. А нынче запустел Бужск. Беднота — та боле по лесам мыкается, бегут от усобиц княжеских да от татар. Лес — он от всякого ворога укроет. А кто познатнее — купчишки да умельцы всякие — те кто во Львов, кто в Луцк подался.

— Что ж, ныне-то, выходит, и стены крепостные некому подновить? — Низинич сокрушённо качнул головой. — Да, плохо дело.

Впереди показался обветшалый терем с высоким всходом, гульбищем и волоковыми окнами. Его окружал тын из саженных кольев, плотно пригнанных друг к другу.

— Старые хоромы княжьи, — пояснил седобородый. — Давно никто не живёт. Изредка князь Данила наведывался, когда на ловы выезжал. Да и тому лет десять, верно, минуло, как в последний раз бывал.

Явился дворский, маленький мужичок с хитринкой в прищуренных глазах. Потирая сухонькие ручки, он быстро, скороговоркой залепетал:

— Наслышаны, наслышаны, светлый боярин! Дозволь, коньков ваших тотчас в стойло отведём, овсу им зададим. Прошу тебя, боярин, в горницу. И вас, люди ратные, такожде.

Хоромы были обширны и богаты, но запущены. В углах горницы виднелась паутина, кое-где в переходах и на гульбище Варлаам заметил пятна застывшей грязи, в гриднице он невзначай провёл ладонью по суконной скатёрке, покрывающей большой медный ларь, и обнаружил густой слой пыли.

— Прибраться, всё вымыть, вычистить! — строго наказал он дворскому. — Негоже так к добру господскому... Беречь надо рухлядь многоценную!

После обильного обеда с олом и чарой крепкого мёда уставшие с дороги кмети отправились в гридницу отдыхать, Варлаам же, оставшись один, стал обдумывать новое своё положение.

Перво-наперво надо было собрать всех горожан на вече, велеть подновить крепость. Пусть работают на барщине, на то и людины. Потом следует назначить смотрителя за работами в городе и проехать по окрестным сёлам. Поставить тиунов[155] из числа холопов, поглядеть на поля, определить, сколько где обжей[156], сколько с кого брать и хлебов, и мяса, и сена.

«Дань ордынская по полугривне, дань княжеская...», — вспоминал он читанное недавно «Мерило праведное»[157].

...На следующий день Варлаам вместе с двумя спутниками выехал в село Красное, расположенное верстах в двадцати на полдень от Бужска. По твёрдому зимнику свежие, отдохнувшие кони мчали быстро, так, что аж дух захватывало. Снег искрился и слепил глаза, Варлаам смахивал ладонью наворачивающиеся слёзы.

— Село большое, когда-то богатством славилось, верно, ещё при Романе Мстиславиче, деде нашего князя, — рассказывал старый кметь. — Потом, в пору боярских склок да Батыева нахожденья, с землёй тут всё сровняли. После сызнова начали отстраиваться. Ныне с десяток дворищ[158] Красное насчитывает.

— Десять дворищ? — переспросил Низинич. — Стало быть, десятков пять или шесть дымов[159].

— Ну, ещё, верно, подсуседники есь, да ещё холопы обельные такожде имеются. Мыслю, десятков восемь дымов. Большое село.

«Не поскупился князь Лев, — пронеслось в голове у Варлаама. — Оценил. А что оценил? Что я, сам того не ведая, Войшелгу ловушку уготовил? Что Альдону обманул невольно? Что не разгадал коварство Льва? Или не захотел разгадывать? Это теперь верной службой зовётся?! За это боярством жалуют?!»

— Другое село есь, такожде немаленькое, от Бужска на полночь. Речётся Каменкой Бугской. — Продолжал тем часом седовласый кметь. — Тамо и крепость когда-то была, в стародавние времена, а ныне больше холопы живут. Оно ведь как людин любой думает: вот ты боярин, ты своего холопа завсегда боронить будешь. Свой ведь — дани платит, на барщину ходит. Вот и идут давешние общинники в холопство. Вольному — оно,

конечно, лучше. Захотел — ушёл к другому князю али к боярину. Да токмо к земле ведь привыкаешь. Дом, поле, своими руками засеянное — куда енто всё, бросать, что ль? Да и подумаешь иной раз: а как тамо, у другого-то, лучше ли? Вот и идут в холопы.

Слова кметя прервал раздавшийся откуда-то сбоку, с вершины крутого, густо поросшего дубовым лесом придорожного холма, пронзительный свист. Отряд всадников внезапно вылетел из засады им наперерез. Седобородый, ойкнув, покачнулся и вывалился из седла. В грудь ему, пробив кольчатую бронь, впилась сулица. Второй спутник Варлаама, повернув коня, метнулся назад, в сторону города. Трое вершников отделились от отряда и поскакали за ним следом. Остальные, полукольцом охватив заснеженное поле вокруг дороги, бросились на Низинича, конь которого, раненный в шею стрелой, ржал и бестолково метался из стороны в сторону.

Чья-то сильная длань ухватила повод. Варлаама грубо стащили с седла. Произошло всё это настолько быстро, что он ничего не успел сообразить.

Вершники не походили на татар. Многие из них были в звериных шкурах и вооружены только сулицами или длинными копьями. Лошади у них были низкорослые, но не степные.

«Литвины! — понял Варлаам, рассмотрев их лица и услышав знакомую по поездке в Литву молвь. — Но что им надо от меня?! Ужель... мстить за Войшелга порешили!» — обожгла его страшная догадка.

Связав ремнями, его бросили поперёк коня. Дальше была долгая бешеная скачка, Варлаам видел перед собой лишь мелькающие копыта и дорогу. Комья снега больно ударяли ему в лицо. Тело пробирала дрожь, стучали зубы, холодный ветер проникал через ворот разорванного кожуха, дышать становилось тяжело.

Наконец, стремительный бег коней прервался так же резко, как и начался. Два ражих литвина сбросили Низинича с седла и швырнули в сугроб.

— Поднимите его! — прошелестел над головой Варлаама женский голос, тот, который он сейчас так боялся услышать и который никогда бы не смог ни забыть, ни спутать с каким-нибудь другим. — Развяжите ремни!

Жалкий, в обмётанном снегом изорванном малахае, застыл Варлаам перед расписным запряжённым тройкой соловых иноходцев возком. На ступенях его стояла в шубе собольего меха, в парчовой шапочке с опушкой, скрестив на заметно округлившемся животе руки в пуховых белых рукавичках, Альдона. Грозно, гневно смотрели на него её серые насквозь пронизывающие глаза.

— Что, отметчик?! Не ждал расплаты скорой?! — кривя в презрении губы, спросила княгиня.

Варлаам не ответил. Он не мог смотреть на неё, отводил очи в сторону, но снова и снова скрещивался с ней взглядом.

— Помнишь лист жухлый в саду?! Истёрла я его в труху, и ничего от него не осталось?! Так вот и от тебя не останется ничтоже! Ворог! Поверила тебе, а ты!

Голос Альдоны внезапно дрогнул. Ещё миг — и она бы расплакалась. Но, прикусив уста, она сдержалась и только ещё сильней насупила чело.

— Я не знал, что Лев хочет убить твоего брата. Это держали втайне от меня, — угрюмо обронил Низинич.

— Врёшь! — Альдона топнула ногой в жёлтом тимовом[160] сапожке. — Всё я о тебе сведала! И про то, как с другими отроками вместях ты в келью несчастного брата моего ворвался, и как бежали вы за ним по переходам и лестницам, и как... убили! — Тут княгиня не выдержала и, не в силах более говорить, умолкла.

— Скорблю вместе с тобой о князе Войшелге. Но я его не убивал. Стоял у стены, в келье. Потом да, бежал со всеми по переходу. Но не хотел, не хотел, чтобы убили брата твоего! — сам не зная зачем, понимая всю пустоту и ненужность своих слов, в отчаянии воскликнул Варлаам.

— Стоял, смотрел?! — По искусанным до крови устам Альдоны пробежала полная глубочайшего презрения усмешка. — Почему же не удержал своего князя от смертоубийства?! Ведаю: боярство из рук его, кровью забрызганных, получил! За боярство, стало быть, душу дьяволу продать ты готов?!

Варлаам, убитый её словами, сознавая всю справедливость её упрёков, рухнул в снег на колени.

— Прости! — почти беззвучно прошептал он. — Да, не удержал, не остановил. Да, получил боярство. Да, я слаб, я не пошёл против. Но я не лгал тебе, княгиня. Я искренне верил, что твоему брату ничего не грозит.

— Ну, хватит! — брезгливо поморщившись, недовольно изрекла Альдона. — Хоть до вечера на коленях тут ползай, не прощу тебя! И не поверю более болтовне твоей! Довольно! Эй, Мажейка! Приготовь вервь пеньковую! Повесьте сего злодея вон на том суку! — указала она рукавичкой на огромный толстый дуб на круче над рекой. — И поспешайте за нами вслед. Эй, возница! Трогай! Скачем в Холм!

Она резко повернулась и скрылась за дверью возка. Тройка рванула с места. Следом за возком вереницей поскакали, взрыхлив над шляхом снег, литовские кмети.

«Вот и всё, Варлаам Низинич! Окончена земная жизнь твоя! А может, так и должно было быть?! Каким же был я дураком, что служил этому Льву, что исполнял его порученья, не думая, зачем и что?! Но она?! Она зачем берёт на душу грех?!»

Это было последнее, о чём Варлаам успел подумать, прежде чем здоровенный литвин ухватил его за плечи, поднял и, больно толкая в спину, повёл к дубу.

Возле него ещё двое литвинов готовили виселицу.

Варлаам попытался отклониться в сторону от страшной петли, но великан, грязно выругавшись, сильно тряхнул его за плечо. Вместе с другим кметем они поволокли Варлаама к зловеще раскачивающейся на суку под порывами ветра верёвке.

«Ни тебе исповедника, ни молитвы перед смертью! Видно, велик мой грех! Господи, прости и сохрани душу мою!»

Что произошло дальше, он не понял. Великан-литвин с громким хрипом осел наземь. Калёная татарская стрела пробила ему шею навылет. Раздались какие-то громкие гортанные крики, Варлаам упал от резкого толчка в снег и увидел вдруг, что второй литвин, ведший его, дёргается в судорогах в петле. Дико ржут взмыленные кони, к дубу подлетают мунгальские всадники в кожаных доспехах. Перед Варлаамом возникает улыбающийся во весь рот Маучи в шапке-ерихонке с наушниками, нукеры помогают ему встать, заботливо отряхивают снег, он ошарашенно смотрит по сторонам и слышит:

— Твоя моя от смерти спас, теперь моя твоя спас! Твоя — моя брат, моя — твоя брат! Скачем в Киев, брат! Будешь гостем моим, брат!

И вот его уже осторожно, с почтением сажают на низкорослую степную кобылу, ему низко кланяются, его везут куда-то, он оглядывается в ту сторону, куда уехала Альдона, и словно пытается разглядеть в снежной дымке у окоёма её возок. Но ничего там не видно, кроме снега, и ничего не слыхать, кроме топота, ржания и воя начинающейся пурги. Изумлённо качая головой, Варлаам едет по шляху, окружённый татарскими всадниками.

В Холме, в мрачных каменных хоромах боярина Маркольта, за столом посреди горницы сидели трое: сам хозяин, отрок Льва Бенедикт и молодой немец из дружины Шварна — Мориц фон Штаден. Медленно, большими глотками пили тягучий ол, недоверчиво, хмурясь, поглядывали друг на дружку.

Разговор вёлся по-немецки, обрывался, сменялся опасливым шёпотом, Маркольт мерил сидящего напротив пшеничноволосого худощавого юношу Морица полным подозрения недовольным взглядом. Ох, как не хотелось старому немчину начинать эти скользкие, с недомолвками, речи! Но иначе было нельзя — грамота Льва понуждала его к ним.

— Вижу, окружили князя Шварна старые бояре. Григорий Васильевич, Лука Иванкович, Константин, Домажир имеют при княжеском дворе большую власть. Не дают вам, молодым отпрыскам знатных родов, никакого прохода. Не слушают ваших советов, не считаются с вами. Князь Шварн, может, и рад бы от них избавиться, но ничего не может он сделать один, без вашей поддержки.

Внезапно умолкнув, Маркольт утопил в оловянной кружке с олом вислые усы, шумно отпил и, прищурив очи, с хитринкой воззрился на Морица.

Юноша отводил взор в сторону, задумчиво поглаживая дланью гладко выбритый подбородок.

Молчание оборвал Бенедикт:

— Решайтесь, Штаден! Вам ли ходить в младшей дружине?! Вы богаты, знатны, молоды, честолюбивы!

Мориц не спешил с ответом. Ему была приятна лесть Бенедикта, за живое задевали его слова старого хитреца Маркольта, но он прекрасно понимал, что здесь, на Волыни, нет у него, по сути, глубоких корней. Отец, штаденский граф, потерпел поражение в войне с гвельфами, сторонниками римского папы. Потеряв свои владения в Германии, отец едва сумел спасти собственную жизнь и бежал на Русь, ко двору князя Даниила. Морицу достался от отца титул, достались кое-какие сбережения, но больше ничего. И, сидя напротив Маркольта, слушая его приглушённый говор, видя его лукавую улыбку, юноша прекрасно понимал, что втягивается в скользкое дело и что в случае неудачи он рискует головой. Но зато, если затея окажется успешной, он сможет достичь таких вершин при дворе, какие и не снились в Германии покойному родителю.

— Я должен подумать, — обронил он негромко.

Маркольт сразу оживился:

— Я знаю, что князь Шварн завтра отправляется на охоту на дикого кабана. Поезжайте с ним, дорогой граф, и по пути, как бы невзначай, бросьте пару фраз, навроде тех, какие я говорил вам сейчас. Раскройте ваши намерения и посмотрите, что ответит князь. Знайте, что за вами пойдут многие молодые боярские сыны, ровесники князя Шварна. Всем им, поверьте, давно надоело пребывать в тени, за спиной Григория Васильевича.

— Я должен подумать, — повторил, цедя сквозь зубы, Мориц.

Задумка была неплоха, но он не верил Маркольту.

«Какая выгода этому старому хитрецу помогать мне возвыситься?! — мучительно размышлял он и не находил ответа. — Или хочет, опираясь на мои плечи, проползти на место в первом ряду Боярской думы?»

— Хорошо, я поговорю с князем Шварном, — хмурясь, сухо промолвил Мориц.

— Только не спешите, граф, не торопите события, прошу вас. Так, тихонько, осторожно, забросьте сеть и ждите. Рыбка сама попадёт в невод. — Маркольт усмехнулся в усы и поднял свою кружку.

— Выпьем за успех наших дел, доблестные! — возгласил он.

Кружки сдвинулись, ударив друг о друга. Шипящая пена поползла вниз и хлопьями падала на стол. Трое сидели в мрачной горнице, пили и думали каждый о своих выгодах.

Уже затемно Маркольт проводил гостей.

Вернувшись в горницу, он поставил на стол догорающую свечу и с тяжёлым вздохом опустился в обшитое гамбургским сукном мягкое кресло. Не было покоя в душе у старого немчика, мучили его воспоминания о прошлом, в памяти вспыхивали картины давних событий, красной нитью прошедших через его запутанную, как клубок, жизнь.

Отец был плотником, строил суда в порту Бремена. Он, Маркольт, не захотел идти по отцовским стопам. В двадцать лет нанялся он на службу к одному знатному дворянину и в скором времени отправился воевать с язычниками в Ливонию. Вместе с рыцарями ордена сражался он в несчастной битве с литвинами под Шяуляем, затем ходил в поход на Русь. Там, на берегах Чудского озера, орден был наголову разгромлен. Рыцари в тяжёлых доспехах почти все погибли в водах озера, попав под подтаявший лёд. Маркольт, будучи пешим кнехтом, убил своего хозяина, завладел его лошадью и сумел избежать гибели и плена. У дворянина был добрый конь — унёс его берегом озера в город Дерпт. Потом служил Маркольт богатому епископу, ходил с мечом на пруссов. Однажды в старинном прусском замке отыскал он ларец с драгоценными камнями. Епископ заметил камни, велел отдать их ему, вспыхнула ссора. Как наяву, видит Маркольт искажённое гневом, оплывшее жиром лицо епископа, его жадные руки с короткими, толстыми пальцами, слышит лязг вынутого из ножен меча. Он помнит каждое мгновение той безжалостной смертельной схватки, помнит, как ударяет мечом в грудь служителя Креста, как епископ хрипит и дёргается в предсмертных судорогах, как растекается лужа крови на деревянном полу.

Овладев драгоценностями, Маркольт поспешил унести ноги подальше от Ливонии. Сперва он воротился на родину, но снова воевать, за императора или за папу, ему совсем не хотелось. Тогда и прознал он, что на Волыни князь Даниил зовёт на службу разных людей из Германии, Польши и Венгрии. Так и очутился Маркольт в Холме. Всё поначалу шло хорошо, он женился на богатой вдове, вскоре с честью похоронил её. Затем сблизился он с княгиней Констанцией. Княгиня тосковала по родной Угрии, не люб был ей муж, князь Лев, вечно мрачный и замкнутый, а тут вдруг появился возле неё понимающий человек, вдовец, богатый, делающий дорогие подарки. В маленькой опочивальне в покоях Маркольта они втайне встречались, занимались любовью, Маркольт уже мечтал о том, что станет первым человеком при княжеском дворе, что любовь княгини распахнёт перед ним двери в княжеский дворец. Но испортил всё один монах в грязной серой сутане. Неизвестно откуда возник, протянул увенчанную печатью Великого магистра Ливонского ордена харатью, проскрипел противным высоким голосом:

— Кнехт Маркольт! Получи послание от ордена!

Из харатьи Маркольт узнал, что орденские немцы проведали об убийстве епископа. И теперь магистр грозил своему недостойному слуге жестокой карой, если... если не убедит Маркольт князя Даниила выступить в поход на Литву, на Миндовга — главного врага рыцарей.

Читая грамоту, Маркольт холодел от ужаса. Он понял, что попал в ловушку, что оказался у магистра на крючке. Начались бессонные ночи, бесплодные попытки убедить князя Даниила идти в поход, страхи. Уже готовился Маркольт бежать из Холма, когда вдруг узнал он: магистр ордена погиб в бою с литовцами. Вроде на душе полегчало, но покоя не было. Опять пришёл к нему серый монах с грамотой, от нового магистра, опять всё повторялось. А тут ещё Констанция подслушала его разговор с монахом тёмной ночью. Коварная угринка выкрала у своего любовника грамоту и подбросила её Льву. Так, вторично Маркольт попал в ловушку. С той поры тайные свидания его с Констанцией прекратились, зато зачастил в терем на круче над шляхом суровый мрачный князь Лев. По его указке слал Маркольт письма магистру, под его диктовку сочинял послания знатным ливонским рыцарям. Одних Лев попросту обманывал, других делал своими союзниками, третьих зазывал к себе на службу. Проворил Маркольт и иные тёмные делишки, за что получал скупую похвалу. Так и повелось: Лев приказывал, Маркольт послушно исполнял, в душе проклиная княгиню Констанцию за её коварство и хитрость.

И вот теперь это дело... Опасная задумка у князя Льва. Нет, не особо верит он в Морица. Как бы не промахнуться, а то так и голову потерять недолго. Но другого не дано. Маркольт уныло вздыхал, тянул из кружки ол, качал седой головой.

Быстро, незаметно летело время. Весна ворвалась в покои холмского замка свежим, тёплым ветром. Солнце било в слюдяные окна узенькой светлицы, освещая лицо. Альдона жмурилась, прикрывала ладонью глаза. Рядом с нею — маленькая дочурка, спит, тихонько посапывая, в зыбке. Княгиня улыбается, смотрит на крохотный розовый ротик девочки. Вдруг недоброй молнией ударяет в голову ей мысль: почему у дочери такие глаза — чёрные, большие? У Шварна — не такие, у неё в роду тоже все были светлоглазые. Покойный князь Даниил имел глаза цвета ила, такие желтоватые. Лев, правда, черноок, но он пошёл в мать — наполовину половчанку. Выходит, она родила от того... Альдона даже в мыслях по-прежнему запрещала себе называть Варлаама по имени.

Он тогда бежал, спасся, ушёл от её мести. Помогли ему татары, его побратим — Маучи. Вот он каков, переметчик, вот какие у него друзья! Альдона с презрением наморщила носик.

А может, он и вправду не ведал, что Войшелга хотят убить? В самом деле, похоже на то. Но... всё одно он — отметчик! Мерзкий человечишко, слуга у преступника!

Альдона заставила себя прекратить думать о Варлааме. Не до него нынче.

В покой залетела Юрата.

— Что лежишь тут, полоротая?! Дура ты! И муж твой тож придурок! Не можете наследника родить! — заворчала она, искоса

поглядывая на девочку. — Что мне топерича, самой под Шварна ложиться?! Ни на что не способна ты!

Альдона молчала, кусая уста. До чего отвратительна эта женщина, и как она помыкает её несчастным мужем!

«А ведь и она виновна в гибели Войшелга! — внезапно подумала молодая княгиня. — Вот если княжил бы сейчас Шварн в Перемышле, а Лев — в Холме, то жили бы мы в мире и согласии, верно. А так... Это она, Юрата, убедила Войшелга заступиться, поддержать Шварна, она втянула его в тёмное дело, в свару со Львом. И ненужный поход в Польшу потом. И злоба Льва. Не она ли причиною всех наших бед?»

Альдона почувствовала, что ненавидит свекровь.

Кликнув кормилицу, она велела ей покачать зыбку и последить за маленькой, а сама, бледная, ослабевшая после родов, поспешила в горницу, с недовольством слыша за спиной злобную ругань Юраты:

— Иди, иди отсюдова! Глаза б мои тя не видали!

В горнице было светло и шумно. Альдону тотчас окружили молодые боярыни в цветастых нарядных платьях, отовсюду неслись слова поздравлений. Немного смущённая общим вниманием, непривычная к такому шуму, Альдона растерянно остановилась посреди палаты. К ней один за другим подходили придворные щёголи в коротких и длинных кафтанах, они церемонно кланялись и целовали ей руку. Мориц фон Штаден, в жёлтом полукафтане с серебряными пуговицами, в узких портах ярко-голубого цвета, расширенных у колеи, в венгерских сапогах со шпорами, бросил вполголоса:

— Переговорить надо, светлая государыня!

Альдона удивлённо посмотрела на его длинные, разметавшиеся по плечам пшеничные волосы и на его уста, дёргающиеся в подобострастной, деланной улыбке. Было заметно, что молодой немчин сильно волнуется.

После она отыскала его на гульбище, где никого не было и можно было перетолковать, не вызывая ничьего назойливого любопытства.

— Молви, что хотел, — попросила Альдона, скрестив на животе руки. Она нервно перебирала перстами чётки.

— Государыня, мне больно слышать слова вашей свекрови. Почему вы позволяете так унижать себя? — неожиданно спросил Мориц. — Неужели вас некому защитить?

«Ты, что ль, защитишь?» — с усмешкой подумала Альдона, глядя на опасливо озирающегося по сторонам немца.

Она ничего не ответила, передёрнув плечами.

Мориц словно только того и ждал.

— Ваша свекровь и её любовник, боярин Григорий, имеют при дворе большую власть и не считаются ни с кем. Многие сыновья ваших бояр недовольны. Они не хотят больше мириться с таким положением. Я говорю от их имени.

— Это что ж, заговор? — удивлённо повела бровью Альдона. — Что ты тут болтаешь, боярин? Какой любовник?

— Я знаю точно, государыня, и могу вам доказать, что Григорий и княгиня Юрата близки друг другу настолько, что...

— Хватит! — перебила немчина молодая княгиня. — До сего мне нет дела...

— Они вдвоём, по сути, отстранили князя Шварна от власти, они помыкают им. Не довольно ли? — Мориц явно начинал распаляться.

И снова Альдона оборвала его:

— Что же ты хочешь? Что могу сделать я, слабая чужестранка, женщина?

— Поговорите с князем Шварном. Прошу, умоляю вас, государыня!

Заметив приближающихся к ним боярынь, Мориц поклонился ей в пояс и быстро отошёл.

Встревоженная разговором, Альдона сослалась на головную боль, покинула придворных и воротилась в бабинец. Юраты в её палатах уже не было, крохотная княжна проснулась, плакала, кормилица обнажила и поднесла к маленькому ротику грудь.

С умилением посмотрев на малышку, Альдона вздохнула. Ей хотелось покоя, счастья, но она знала и понимала: покоя ей покуда ждать не приходится. Сев на скамью у окна, она занялась вышиванием, стараясь отвлечься от неприятных будоражащих ум мыслей.

«Всё будет хорошо». — старалась она успокоить себя.

Вечером у ней состоялся нелёгкий разговор со Шварном.

Слушая речи жены, молодой князь растерянно разводил руками. Альдона гневалась, но вместе с тем ей становилось жаль мужа, такого несчастного, зависимого от чужого слова.

— Князь ты или не князь, в конце-то концов! — говорила Альдона, ходя взад-вперёд по опочивальне. — Довольно тебе мать свою слушать, довольно в её воле ходить! Пора, Шварн, пора тебе власть в свои руки брать! Боярские сыны младые горой за тебя встанут, только молви, только клич брось!

Шварн, глядя себе под ноги, угрюмо молчал. Тело его била дрожь, он сомневался, страдал, мучился и не мог решить, что ему теперь делать, как быть. Вот вроде и мать желает ему добра, но и Альдона как будто бы во многом права. Вспомнилась давешняя толковня в лесу во время охоты с графом Морицем. Тогда молодой немчин хитрыми намёками убеждал его прогнать из дворца боярина Григория и его приспешников. Что ж, наверное, Мориц прав тоже.

— Заутре ввечеру соберу сынов боярских, у себя в палате... Нет, лучше у Морица собраться. Тамо и порешим, как бысть, — глухо выдавил он из себя.

— Я с тобой пойду. — Альдона ласково приложилась щекой к его плечу.

Не выдержав, она всплакнула, вдруг ощутив себя слабой былинкой на неведомых, страшных путях бытия.

Вечером в доме у Морица собрались на совет молодые боярские сыны. Приходили со слугами и с оружием, словно на битву готовились. Да так оно, собственно, и было. Сидя в высоком кресле во главе широкого дубового стола, Шварн внимал жарким речам пылкого Иванки, сына тысяцкого, спокойным словам не по годам рассудительного Яна, поляка из Быдгоща, хитрым намёкам Абакума, шурина литовского воеводы Сударга.

— Иссякло терпенье наше, княже! — кричал пылкий Иванко. — Пойдём, выгоним из златых палат боярина Григорья!

— Излиха много власти взял Григорий, — поддакивал Абакум.

Альдона, бывшая тут же, рядом с мужем, сжимала под столом его руку. Чувствуя прикосновение любимой, замечая её твёрдость и невозмутимость, Шварн как будто и сам становился сильнее. Его извечная нерешительность прошла, исчезла, только вот в боку слегка кололо, то ли от волнения, то ли поел в обед того, чего не следовало бы.

— Боярин Григорий причинил тебе, господарь великий князь, много неприятностей. Это он толкнул тебя на ненужный и безуспешный поход на Польшу, — говорил Ян из Быдгоща. — Сколько добрых ратников полегло на бранном поле. И ради чего? Хотел боярин твоими руками ограбить Польскую землю.

— И то верно! — выкрикнул шумливый Иванко.

— Ещё скажу, — молвил бывший тут же Бенедикт. — Боярин Григорий и твоя мать, княже, поссорили тебя с твоим братом Львом.

«О Льве мог бы и промолчать, — с укором посмотрела на неосторожного болтливого угра Альдона. — Нечего его приплетать сюда. А что, если... Если эти боярские сыночки — Львовы подручники?! — неожиданно подумала она и испугалась этой мысли. — Сначала устранят Юрату с Григорием, а потом — нас со Шварном! Вот Бенедикт-то ведь у Льва на службе. Как тот...»

Альдона резко поднялась с кресла. Гордая, сейчас особенно красивая, вытянувшаяся в струнку, стояла она перед молодыми людьми, многие из которых смотрели на свою госпожу с восхищением и обожанием.

«Среди них есть и искренне преданные», — подумала княгиня, обведя собравшихся в палате пристальным взглядом.

— Бояре, сыны боярские, — изрекла она твёрдым голосом. — Вижу, настаёт для всех нас час решительный. Набатом грозным стучат сердца ваши. Так вот: желаем мы с князем Шварном, чтоб дали вы здесь, сейчас, клятву на верность нам. Граф Мориц, распорядись, пусть принесут сюда из ризницы собора Иоанна Златоуста крест серебряный. Тот самый, что держал в деснице своей князь Теребовльский Василько Ростиславич, злодейски ослеплённый врагами своими, в бою на Рожни поле!

— Да будет так, светлая княгиня! — воскликнул Иванко.

Мориц молча поклонился и вышел. В глазах Бенедикта Альдона уловила смятение.

— Что ты говорил про князя Льва? — прямо, без обиняков спросила она. — Почто глаза прячешь, отрок? Ведомо, ему ты служишь. Верно, и в монастыре Михаила Архангела во Владимире в ту ночь был?!

— Дозволь, княгиня, я из него всё вытрясу! — возгласил Иванко, хватаясь за меч.

Бенедикт, бледный как мел, шарахнулся в сторону от стола.

— Хватай отметинка! — заорал ражий Касьян Домажирич.

Зловеще лязгнуло оружие.

— Прекратите! — прервал шум в палате Шварн. Про него в пылу спора боярские сыны как-то совсем забыли.

— Я не позволю здесь пролиться крови. Задержите Бенедикта, но не причиняйте ему никакого зла. После, когда... когда наше дело... — Он не договорил. — Пусть он потом уезжает спокойно в Перемышль.

— Как велишь, князь, — недовольно пробурчал Иванко, крепкой дланью хватая угра за ворот его жупана мышиного цвета. — Эй, гридни! Вяжите лиходея! И заприте его в подвале! Пускай посидит, охолонится!

Явился Мориц с двумя священниками, которые несли медный ларец. Из ларца извлекли завёрнутый в синий шёлк большой серебряный крест. Боярские сыны один за другим преклоняли колена, целовали святыню и произносили скупые слова клятвы.

— Верны будем тебе, князь, и тебе, княгиня, — повторяли одни за другими трепетные уста.

— Помните: кто нарушит эту клятву, будет проклят. Обрушатся на рамена его беды тяжкие! Не будет ему покоя, не будет счастья, радости, удачи. Погубит он душу свою! — торжественно промолвила Альдона.

Крест унесли, и в палате воцарилось безмолвие. Шварн всё ещё колебался. Он незаметно для других поглаживал длань супруги. Боярские сыны вопросительно переглядывались.

Молчание прервал Мориц.

Надо действовать без промедления, пока Григорию не донесли о нашей сходке. Сейчас же, ночью, ворвёмся к нему в ложницу, захватим, бросим в поруб! — предложил он, опасливо озираясь.

Он хотел, чтобы эти слова сказал кто-нибудь другой, не он. Положа руку на сердце, немчин не отличался особой смелостью, но сейчас он понял: иного нет, нити в прошлое обрублены, мосты сожжены. Кроме него, никто не скажет эти такие важные и нужные слова. Даже пылкий Иванко, и тот промолчит. Одно дело — орать тут, в палате, поносить врага своего, другое — стать первым. Первым положено всегда и везде быть князю, это его крест, его стезя, но если князь такой, как Шварн, то тогда... Тогда, как говорят татары, решают всё «люди длинной воли».

Слов Морица словно только и ждали. Тотчас раскричался, потрясая в гневе кулаком, Иванко, согласно закивал Ян из Быдгоща, лёгкая улыбка заиграла на толстых губах Абакума.

«Что ж ты молчишь, Шварн?!» — хотелось крикнуть Альдоне. Но она лишь крепче стиснула его ладонь.

И Шварн, поняв её страстное желание, повинуясь ему, встал и сказал:

— Да будет тако, други!

...Они бежали, хоронясь по углам и тёмным переулкам, к терему боярина Григория, Альдона шла вместе со всеми. Стан молодой княгини облегала кольчатая бронь, в руке она держала лёгкую саблю. Нет, она, хрупкая слабая женщина, совсем недавно ставшая матерью, не собиралась и не хотела биться, но доспехи должны были защитить её, если гридни и челядь Григория вздумают сопротивляться. И сабелька такожде поможет ей, в случае чего.

Вломились в сени быстро, внезапно, перепуганные, заспанные холопы и боярские ратники были застигнуты врасплох и почти не сопротивлялись. Вот уже в руках заговорщиков сени, горница, нижнее жило.

— Где боярин Григорий?! — грозно прорычал Касьян Домажирич, хватая за грудки дворского.

— Тамо, тамо... В ложнице они, — указывал дрожащим перстом старик-дворский.

Отшвырнув его в сторону, Касьян понёсся к обитым железом дверям боярской опочивальни. На него наскочили два гридня с копьями наперевес, враз ударили, Касьян обмяк, но с силой выдернул копья из тела, с рёвом притянул обоих гридней к себе и ударил их лбами. На помощь ему поспели Мориц, Иванко и остальные. Засверкали сабли, заструилась кровь. Альдона, не выдержав, прикрыла глаза кольчужной рукавицей.

«Господи, что это?! Зачем это?!» — едва не воскликнула она.

Слабеющего Касьяна отнесли в горницу. Богатырь хрипел, корчился в судорогах. Увидев Альдону, он вымученно улыбнулся и шепнул ей:

— Кончаюсь, княгинюшка! Но ничего! Наша перемога!

В ложнице горели свечи. Григорий Васильевич, взъерошенный, в белой исподней рубахе, босой, стоял, судорожно сжимая в деснице меч, возле постели, на которой Альдона увидела перепуганную свекровь.

— Что вам надо?! Кто вы такие?! — вопрошала Юрата.

Сперва она не разглядела нападавших, но, вдруг узнав сына, накинулась на него.

— Почто явился?! Мать опозорить вздумал, да?! А ну, убери отсюда ентих, дружков своих! — указала она перстом в сторону Морица. — Мать для тебя на всё готова, а ты!

— Боярин Григорий Васильевич! — твёрдо, заглушив гневные слова Юраты, возгласил Мориц. — По повеленью господаря нашего, князя Галицкого и Холмского, пойман ты! Отдай меч свой!

Он протянул руку. Боярин Григорий, уразумев, что это сражение им проиграно, молча, с раздражением швырнул меч на пол.

— Гридни! Стефан, Фома! — подозвал Мориц двоих дюжих молодцев. — Отведите его на княж двор, бросьте в поруб!

Юрата вскочила с постели и как была, в ночной полупрозрачной сорочке, под которой явственно проступали округлости грудей, бросилась к сыну.

— Шварн! Дитя моё! Тебя обманули! Боярин Григорий — твой верный слуга, преданный друг! Прошу тебя, умоляю! Не доводи до греха! Отпусти его! Убери отсюда своих бояр! Они — предатели, отметинки! Нет, они, как и ты, преданы и обмануты! Мориц, Абакум, Иванко! Вас обманули! Это Лев, Лев, его происки! О Господи! Как же я несчастна!

Она в отчаянии закрыла лицо ладонями и рухнула перед бледным, ошарашенным Шварном на колени. Белокурые растрёпанные пышные волосы её разметались в стороны.

Альдона, сдёрнув рукавицу, ухватила десницу мужа. Ей было мерзко, гадко смотреть на унижение этой властной вздорной женщины.

— Ишь, как воет! Кобеля увели, дак! — услышала она за спиной шёпот кого-то из гридней.

В этот миг нежданно вспомнились ей слова Варлаама, сказанные в ночь праздника Лиго на озере Гальве: «Глупо всё это, Альдона. Вот так, в камышах, тайком. Или как иные — всю жизнь лазят по подворотням, прячутся по углам, целуются в тёмных переулках. Любовь, пусть и телесная, иною должна быть — открытой, прямой, безоглядчивой».

Ведь он был нрав. Так неужели... Неужели он, слуга-отметник Льва, настолько чище, возвышеннее, умнее этой жалкой крикливой жёнки, этой развратницы, столько времени властвовавшей над ней и её слабым мужем?! А может, он вовсе и не отметник? И не татары, а Бог не допустил его гибели там, на речном берегу?

Как-то совсем нежданно овладели душой Альдоны сомнения. Но не время было предаваться сторонним думам. Обещав себе, что обязательно во всём разберётся и всё выяснит, молодая княгиня обратила взор на мужа.

Она едва не вскрикнула от ужаса, не узнав Шварна. Усы молодого князя грозно топорщились, глаза горели огнём, он с ненавистью и злобой смотрел на жалобно причитающую у его ног мать. Грубо оттолкнув её ногой, он повернулся к Морицу и приказал:

— Боярину Григорию ссечь мечом голову! Нынче же, на рассвете, за городом. Труп бросить в ров. Во пса место!

Не обращая более внимания на отчаянные вопли Юраты, он быстрым шагом вышел из ложницы. Альдона поспешила следом, не зная, радоваться ей или ужасаться внезапной перемене в муже.

Уже дома, в княжеских хоромах, Шварн сказал ей:

— Видала, во что мать моя превратилась?! То он всё, вражина! Потаскухой сделал вдову Великого Даниила! Да за такое убить мало! Как думаешь, что мне топерича с матерью деять? — вдруг спросил он.

— Решай сам, — пожав плечами, отозвалась Альдона.

— Постричь её надо. Иначе позору не оберёшься, — мрачно заметил Шварн.

Альдона снова передёрнула плечами. Ей не было жаль Юрату, но думала она сейчас о другом. Что, если бы про её встречу с Варлаамом на озере Гальве стало известно? Тогда... Она пыталась отбросить мысли о своём грехе, но не могла. В голове стучал язвительный гадкий вопрос: «А чем я её лучше?»

На вопрос этот молодая женщина не находила ответа.

Жуткое зрелище запустения, разрушения, гибели открылось глазам Варлаама, когда въехал он вместе с отрядом Маучи в Киев. Посреди укутанных пеленой снега холмов сиротливо возвышались заброшенные руины некогда цветущего города, который древний летописец называл «матерью городов русских». Вот показался по левую руку Копырёв конец, когда-то густо населённый район Киева, место, где селились знаменитые на весь мир искусники. Теперь же возле разломанной пороками и камнемётами стены скромно притулился нестройный ряд жалких лачуг, топящихся по-чёрному. Возле берега скованной льдом Киянки Варлаам заметил утлые полуземлянки, возле них несколько женщин несли на коромыслах наполненные водой вёдра. Какой-то чернобородый мужик в рваном тулупе и шапке-треухе окинул проезжающих мимо всадников недобрым, косым взглядом. Кто-то из татар, выхватив плеть, полоснул его по спине. Мужик, втянув голову в плечи, поспешно юркнул в узкий прогал между лачугами.

Через Львовские ворота Варлаам и его спутники въехали в город Ярослава. Здесь тоже царила пустота, в вышине с карканьем летали вороны, на месте некогда роскошных теремов, соборов, монастырей валялись груды почерневшего дерева и разбросанного в беспорядке камня. Один собор Святой Софии величаво возносился к небесам, напоминая о былой красоте и богатстве славного великого города. Розовой нарядностью веяло от стен и колонн собора, свинцовые купола его ласково серебрились в свете дня, сверкали золотом кресты. Но вид древнего храма вызывал в душе у Варлаама чувство глубокой тоски и глухого отчаяния. Собор был ветх, цвета и краски его казались померкшими, отмирающими, в серебряном блеске куполов сквозила тупая, унылая безнадёжность.

«И это — София?! Это — Великого Ярослава наследие?! Господи, неужели всё погибло, всё истаяло навеки?! И мы, русичи, обратились в рабов ордынских, униженно вымаливающих милости у варваров?!» — думал Низинич, медленно проезжая вокруг собора.

Вот впереди показались разрушенные до основания Лядские ворота. Как раз через них и ворвались в Киев двадцать семь лет назад озверелые орды мунгальских воинов. Отсюда летели, неся смерть городу святой Ольги и равноапостольного Владимира, воины Батыя, Аргасуна, Мункэ, Бурундая. Варлаам живо представил себе, как били в стены баллисты и катапульты, как горел посад, как удушливый дым пожарища окутывал заборол, как гулко ударяли в обитые медью створки ворот пороки. И как потом, прорываясь сквозь дым и пламя, мчались на своих мохноногих лошадях мунгалы с диким свистом и гортанными криками по улицам, как звенели сабли и как последние защитники киевской твердыни, последние древнерусские богатыри, изнемогшие от полуторамесячной осады, отступая, теряя дом за домом, отходили к городу Владимира. И как их последний оплот — Десятинная церковь Успения Богородицы на круче над Днепром, не выдержав великой массы собравшихся на своих хорах людей, рухнула со страшным скрежетом, заглушая предсмертные крики ужаса. И как Батый, Аргасун, Гуюк, многие другие смотрели на догорающие развалины некогда могучего города, в прошлом неприступного, а ныне ставшего очередной жертвой жестоких завоевателей.

Трупов тогда здесь, говорят, было столь много, что невозможно было дышать — смрад гниющих тел наполнял осенний воздух.

И даже теперь, слышал Низинич, в Киеве осталось множество непогребённых, ибо некому было их хоронить.

«Маучи тоже был тогда здесь. Да, он же рассказывал. Наверное, врывался с саблею наголо в церкви, хватал золотые потиры[161], воздухи[162], ризы, срывал оклады с икон. Насиловал жён, убивал, жёг. И он теперь братом мне назвался?! Как же так?!»

В душе Варлаама царило смятение, он запутался в своих мыслях.

«Лучше бы мне, наверное, не видеть всего этого, — подумал он. — Тогда и не мыслил бы так, и не путался б, не сомневался, не каялся... Да нет же, надо было всё это увидеть. Увидеть, чтобы понять. Но что понять и зачем?»

Кони проскакали мимо Михайловского Златоверхого собора, круто понеслись вниз к берегу Днепра, проехали Берестово[163] и врата Печерской лавры. Здесь, за городом раскинулся обширный татарский стан. Горели костры, на них жарилась баранина, варилось хлебово, возле огромных шатров ходили воины в кольчугах, с длинными копьями в руках. Другие на конях объезжали окрестности стана, третьи грелись возле костров. Многие татары были в тёплых кожухах, в сапогах доброго сафьяна, в лисьих и бараньих шапках. Отовсюду раздавались громкие хриплые гортанные голоса. Заметил Варлаам и женщин. В основном низкорослые, черноглазые, они бойко стреляли его глазами. Около одного из костров пожилая шаманка с бубном в руках тянула какую-то жутковатую песню.

Маучи пригласил Варлаама в свой шатёр, обшитый тёплыми бычьими и оленьими шкурами.

— Нельзя попирать ногами порог, — предупредил Низинича переводящий слова темника высокий, худощавый толмач в длинном пёстром халате. — За это тебя ждёт казнь. Как войдёшь, поклонись на юг тени Священного Воителя[164]. Затем ты поклонишься нашим идолам и пройдёшь между столбами священного огня. Помни, за пренебрежение к нашим обычаям великий хан Бату предал лютой смерти русского князя Михаила.

Варлаам послушно последовал наставлениям толмача. Вскоре он оказался в главном помещении шатра. Шатёр был велик, Низинич мысленно сравнил его с горницами Холмского и Владимирского дворцов. Получалось, при желании в шатре у Маучи могло без труда поместиться сотни полторы человек.

Киевский наместник сел на кошмы на возвышении возле задней стены. Варлаама он посадил на почётное место по правую руку от себя. Затем по знаку Маучи в шатёр через боковую дверь одна за другой вошли его жёны, все в богатых одеждах, увешанные кольцами, браслетами, монистами. На кошмах вдоль стен расположились сотники и другие знатные монгольские воины. В золотых и серебряных чашах засинел кумыс. Слуги вносили на дорогих блюдах обильные яства. Пищу брали руками, ели и пили много. Варлаам, через силу натянуто улыбаясь, благодарил за угощение, по обычаю прикладывая руку к сердцу. Маучи в ответ рассказывал своим бекам[165], как его спас этот русский на Буге и как он, в свою очередь, помог русскому избежать гибели в литовской петле. Быстро захмелев, Маучи стал представлять «брату и другу» своих жён.

— Котота, дочь Хабул-хана. Она родилась на берегу голубого Керу лена. Аргунь-хатунь, дочь царя меркитов. Её отец был христианин, у тебя с ним одна вера. Посмотри, какие у неё глаза! Огненные! А знаешь, как Аргунь-хатунь танцует?! Она спляшет для тебя. А это Каскылдуз, она из племени кипчаков. Молодая, красивая, у неё волосы жёлтые, как солома. А это моя сестра Сохотай, — указал Маучи грязным перстом на широкоскулую, узкоглазую молодую мунгалку, во время пира пристально рассматривающую нежданного гостя.

Варлаам неловко кланялся, мунгалка улыбалась ему в ответ, некрасиво растягивая свои пухлые лиловые губы. Всё-таки в этой Сохотай было что-то очаровывающее. Есть такие женщины, вроде ничем не привлекательные, простоватые на вид, но неизменно притягивающие к себе мужские взоры. Чары их — некое обаяние, которое не осознаёшь, но подспудно чувствуешь. Обаяние это скользит в каждом их движении, в каждом исполненном неги взгляде. И почему-то Сохотай казалась Варлааму намного приятнее половецкой красавицы Каскылдуз или миниатюрной Аргунь-хатунь.

Тем временем Маучи продолжал:

— Видишь эту женщину? — указал он на сидящую у очага мунгалку в меховой полукруглой шапочке, с растрёпанными космами длинных чёрных волос. — Это Рогмо-гоа. Её мать была шаманка. Её мать гадала по звёздам и луне самому хану Вату.

Заметив внимание к себе гостя, Рогмо-гоа порывисто вскинула голову, в тёмных очах её вспыхнуло, но тотчас погасло любопытство.

— Она из очень знатного рода. Темник Бурундай — её близкий родич. У неё был муж, но его убили в Персии воины ильхана Хулагу. Теперь Рогмо-гоа хочет посвятить себя служению великому Сульде-тенгри.

Слова Маучи бойко переводил толмач в халате.

Варлаам слушал, кивал, растерянно улыбался.

Темник стал рассказывать о своих тысячниках, сотниках, десятниках, те вставали и кланялись ему в пояс.

— Маркуз, брат Аргунь-хатунь. Он первым ворвался в Киев. Смотри, сколько шрамов у него на лице. Он потерял счёт битвам, в которых сражался. Тарагай, из рода Кыят-Юркин. Разрубил от плеча до седла лучшего батыра в стране волжских булгар! Мирза Бурсултай! Попадает стрелой из лука в середину вот такого кольца! — Маучи показал Варлааму маленький серебряный перстень.

Пир кончился далеко за полночь. Варлаама провели ночевать в небольшую обшитую шкурами войлочную юрту. Двое нукеров с копьями застыли у входа.

— Хочешь тёплую хатунь на ночь? — предложил ему Маучи.

Низинич вежливо отказался.

Лёжа на мягких кошмах и ощущая жжение в боку от выпитого вина и кислого кумыса, он долго смотрел в темноту и размышлял о превратностях своей судьбы.

Утром Варлаам возвратился в Киев. Он долго стоял перед вратами Софии, взглядывал ввысь, на серебристые купола в густой снежной дымке, слушал печальный отрывистый перезвон на колокольне и всё думал о себе, об Альдоне и о мунгалах. Он чувствовал, что должен облегчить душу, исповедаться, покаяться в совершённых грехах, в преступлениях, к которым вольно или невольно оказался причастен.

Он истово молился, стоя на коленях перед алтарём, слёзы застилали глаза, перед ними мутно блестели, прыгали неспокойные огоньки свечей. Вокруг Варлаама собирались люди, так же, как и он, вставали на колени, молились, затем по толпе пополз шепоток:

— Гляди, вон он, владыка! На амвон вступил! Службу вести будет!

Варлаам увидел у алтаря облачённого в парчовый саккос с бахромой на подоле статного седобородого епископа. Голову его покрывала митра, украшенная образками и цветными каменьями. На груди святителя поблескивала панагия с изображением Божьей Матери, в деснице он сжимал раскрашенный эмалью пастырский жезл. На плечи епископа поверх саккоса надет был омофор с большими крестами, на правом бедре его виднелась палица — четырёхугольный плат с крестом.

— Феогност, епископ Сарайский, — шепнул кто-то за спиной Варлаама. — Ворочается из Владимира, от владыки Кирилла, объезжает епархии свои.

«Вот ему бы всё рассказать, у него бы испросить, как мне теперь быти! — подумал Варлаам. — Только... Примет ли меня, допустит ли пред свои очи?»

И всё-таки он твёрдо решил идти к Феогносту. Сразу после обедни он поспешил на митрополичий двор. К его изумлению, ворота двора, обрамлённого каменной стеной, совсем не охранялись. Никем не остановленный, Низинич поднялся на крыльцо хором и прошёл в просторные сени, наполненные ароматом ладана. Голубоватый фимиам струился из поставленных на полу курильниц. Покои были щедро освещены, с высокого потолка свисали на цепях паникадила, на стенах повсюду висели иконы старинного ромейского[166] письма, стояли покрытые шёлковыми платами большие лари.

Варлаам сказал зажигающему свечи монаху-служке, что хотел бы увидеть епископа. Монах в ответ молча кивнул и, жестом велев ему подождать здесь, удалился.

Вскоре он воротился, сказал:

— Владыко примет тебя, — и проводил Варлаама в маленький, богато украшенный восточными коврами покой. Епископ Феогност, в лиловой рясе, поверх которой на груди висели наперсный серебряный крест и панагия, и в клобуке с окрылиями, встретил его, сидя на высоком стольце.

— Садись, чадо, — приветливым голосом, в котором, впрочем, чувствовались сила и властность, указал он на лавку и изготовился слушать.

Варлаам долго и без утайки рассказывал епископу о своей жизни, об учёбе в Падуе и о службе Льву, о поездках в Польшу и Литву, об Альдоне и убиении Войшелга.

Феогност слушал со вниманием, лицо его казалось бесстрастным, только большие чёрные глаза выражали спокойное сочувствие и излучали незнакомый доселе Варлааму свет.

— Отче, я запутался, я не знаю, как мне дальше жить. Всё, чему я служил, оказалось пустым. Любимая мною женщина жаждет моей смерти. Князь, благоволящий ко мне, стал убийцей. Друзья мои ныне — татары, враги и разорители земли Русской! Побратим мой — темник Маучи, один из тех, что жёг и грабил Киев и Волынь! Ответь мне, прошу, умоляю, отче: что мне теперь делать?! Как быти?!

Страстная мольба сквозила в исполненных боли и отчаяния словах.

Епископ, немного помолчав, ответил Варлааму неожиданно ровным, спокойным голосом:

— Скажу тебе тако, чадо: вот пришёл ты ко мне, излил душу, признался в грехах. То добро, чадо. Сим облегчил ты груз тяжкий, на душе твоей висящий. Но помысли инако: в чём крест нонешних набольших мужей на Руси? Будь то лица духовного звания али миряне? В чём служба их земле Русской? В чём цель вышняя? Отвечу: да, татары — вороги, да, грабили они, жгли, убивали. Но не изрыли они, чадо, корень наш духовный, не залезли и не испоганили душу народа нашего. Вот видел ты Киев, взирал на развалины церкви Десятинной, на кельи монастырей изгаженные, на домы, на хаты сожжённые. А топерича возьми летописи в руци и прочтёшь тамо: в лето 1169 разорили Киев князья во главе со Мстиславом, сыном владимиро-суздальского Андрея, Боголюбским прозванного. И далее: в лето 1203 жгли и зорили мать градов русских князи Рюрик Ростиславич и Ольговичи, с половцами вместях, с ханами Кончаком и Данилой Кобяковичем. А не ранее как за год до татарского нахожденья в пепел обратили древлий стольный град сей опять же князи русские, Изяслав Володимирович с иными. А мы сидим здесь и думаем: татары. Всё на них свалить мыслим. Что ж на татар, на иноземцев, пенять, еже сами на ся крамолу куём?! Так-то вот, Варлаам. Зло наше главное — не Маучи твой, не Ногай, но сами мы, которы[167] наши, падение духа нашего. Вот говорят иные: козни дьявола. А я скажу: злее того зла, что в душе у человека, несть на белом свете. Ибо злой, лихой человек не боится ни Бога, ни дьявола, и движет им одна гордыня, хочет он быть выше, сильнее, важнее иных. На путях гордыни, чадо, многие душу свою погубили. Не ведаю покуда, каков ныне князь Лев Данилович, но вижу по делам еговым: исполнен он зависти, гордыни. Коль даст Бог, буду иметь я с ним беседу и, еже смогу худою головою своею, остерегу от греха. Мыслю, не погублена ещё душа его безвозвратно. Знавал бо я его добрым и умным отроком. Такожде, верно, и княгиня Альдона, хоть и погрязла во грехе, но деяньями добрыми в грядущем может спасти душу свою. А вот татары... Ты, верно, худо их знаешь. Я же в Сарае пятый год пастырем. И скажу, честны они, татары, прямодушны и друг за дружку крепко во всяком деле стоят. Нет средь них почти переветников коварных. Хоть и поганые они сущи, Закона Божьего не ведают, но единоплеменных своих не грабят, не убивают, не клевещут, не зарятся на чужое. А мы, христиане, неправды исполнены, зависти, немилосердья! Братию свою грабим, убиваем и поганым же в рабство продаём! Еже б мочно было, дак, верно, и съели б друг дружку! Вот в чём, чадо, зло великое. Ждут нас, Варлаам, чует сердце моё, века тёмные. Гибнет всё прошлое, истаивает. Ушла в небытие Золотая Русь. Одно осталось у нас, Варлаам — вера православная. И вот её-то, веру нашу, и должны мы чрез тёмные сии времена пронести. А вместе с верою — память о свершениях прежних, знания свои, опыт передать. Вот в чём цель наша, и твоя, и моя, и всех нас, смысленых людей русских. А мунгалы, татары — как хоть их называй, они многие и крещенье святое принимают, и защищают нас от иных ворогов. Покуда да, дики они, мы для них — улусники, данники, но всё ж, чадо, надо нам с ними мириться и жить как ни-то. Надо, чтоб они нас не презирали, как ныне, но — уважали. А тако... Поглянь на князей, на бояр наших. Сё — моё и то — моё же! Вот вся их жизнь. Оттого и мы под пятою у мунгалов ходим.

— Что ты, святой отец, так хорошо о мунгалах говоришь? — с некоторым удивлением спросил Варлаам. Он не до конца верил словам епископа.

— Заслуживают они того, Варлаам. Думаешь, они одни землю Русскую разорили, да так, что она в руинах лежит? Да, конечно, и они такожде. Но большие беды — от нас самих, боярин.

— Ну, пусть так, отче, — согласился после некоторого раздумья Варлаам. — Но вот... Не знаю я, как мне теперь быть? Что делать?

— Ты, чадо, уясни главное: жить нам надо ради будущего. Может, дальнего, может, не очень. Вот ради сего и служи. Что могу здесь советовать тебе, Варлаам? Одно: добрые дела твори. И праздности николи не предавайся. Ибо от праздности, от лени погинули отцы наши. Дай Бог, и Альдона твоя, и князь Лев уразумеют се и по праведному пути пойдут. Князя Льва убеждай с мунгалами не разиться, но покориться им. Пускай уймёт гордыню свою. В волости, тебе переданной, порядок наведи. Стены отстрой, церква. Монастыри возроди. Книги, рукописи старинные наши собирай, привечай добрых мастеров, оберегай пахарей от разоренья. То и будут дела добрые, то и будет крест твой, стезя твоя. И дружбою с Маучи дорожи. Обороти её во благо Земле своей — и спасёшь и её, и душу свою.

— Благодарю тебя, отец! — Варлаам преклонил колена и облобызал сухую, тонкую десницу епископа. — Ты поддержал меня и указал мне путь. Твои наставленья — как целительный настой для сердца моего!

Феогност поднялся со стольца и благословил стоящего на коленях Низинича.

Чувствуя в душе просветление и покой и в то же время словно бы устав после долгой бесплодной работы, Варлаам шатаясь вышел из митрополичьего терема во двор. В глаза неожиданно ярко брызнуло солнце. Слеза покатилась из глаза, Низинич смахнул её рукой и улыбнулся. Теперь он знал, как и для чего ему жить на свете.

Вечером, при свете лампады в шатре, он сочинял на бересте долгое послание к Альдоне. Он каялся в грехах, рассказывал о своей встрече с епископом и просил, умолял её забыть прежнее и не опускаться до глупой бессмысленной мести.

Примерно через две седьмицы тайный посланник Маучи отбыл с берестой в Холм. Варлаам долго смотрел ему вслед. Сомнений и колебаний он больше не испытывал. Он считал, что сделал то, что должен был сейчас сделать.

Праздничным зелёным ковром расстилалась перед глазами Варлаама весенняя степь. Тёплый ветер бил в лицо, принося с собой сочные напоённые дурманом запахи свежих трав. Разноцветные гиацинты, как будто вытканные рукой неведомого искусника, ярко блестели посреди безбрежного зелёного моря. Серебрился седыми волнами ковыль, колыхались на ветру молодые стебли пахучей полыни — «емшан-травы». У ног буйно синели васильки и колокольчики, по соседству с ними пристроилась сон-трава, неподалёку полыхали жёлтые и красные огоньки горицвета.

Степь, ожившая после зимней спячки, встречала Варлаама шумным птичьим граем и шелестом травы. Так и хотелось очертя голову ринуться в этот весёлый океан, в буйство возрождённой жизни и радоваться вместе со всей природой ласковому вешнему солнцу, чистому небу, бьющему в глаза многокрасью!

Вот кобчик завис над землёй, машет крыльями, вот жаворонок стрелой мчит под облака, вот седоголовый лунь камнем бросается с высоты — видно, отыскал посреди зарослей типчака полевую мышь или хомяка.

Семья сусликов прошуршала в ковыльной траве, Варлаам заметил их коричневатые спинки и хвосты, стремглав удаляющиеся в сторону реки.

Стая перепуганных дроф, широко распустив перья, с криками метнулась, смешно подпрыгивая, в кустарник возле подножия кургана.

Солнце поднималось всё выше, становилось жарко, теплеющий едва не с каждым мгновением ветер уже не освежал, не ласкал, а наоборот, швырял в лицо сухие горячие струи.

Лошадиное ржание отвлекло Варлаама. Юная Сохотай, в бобровой шапке и лёгком кожаном доспехе, верхом на низкорослой мохноногой кобылке, вынеслась на вершину кургана, на которой одиноко возвышался каменный истукан со сложенными на животе руками.

— Варлаам! — донёсся до слуха молодого боярина её тонкий голосок. — Там кони! Дикие тарпаны[168]! Поедем! Будем ловить, вязать!

Она указывала десницей в сторону синеющего на заходе Хорола[169].

Варлаам поспешил ей навстречу, на ходу вдевая ногу в стремя и вваливаясь в седло, на спину гнедой лошади — нового подарка щедрого Маучи.

Смуглые пухлые щёки Сохотай слегка порозовели, девушка учащённо дышала и отрывисто рассказывала:

— Большой табун... Наши люди... Гонят его к холмам, через брод... Будут ловить, вязать арканами... Хочу... Пустить сокола... На вожака табуна...

На плече у Сохотай сидел серый охотничий сокол. Голова птицы была накрыта лубяным колпачком алого цвета.

— Как воин в шлеме, — с улыбкой указал на него боярин.

Сохотай рассмеялась в ответ. Чёрные, как угольки, раскосые глазки её игриво переливались лукавыми живыми огоньками.

Они рысью проскакали с холма вниз, пронеслись через ковыльную равнину, круто обрывающуюся у речной излуки, затем миновали негустой дубовый лесок и оказались возле самого берега Хорола.

Варлаам глянул на своё отражение в воде. Узкая нечёсаная тёмная борода, обветренное загорелое лицо, на голове — шапка округлая мохнатая, кафтан войлочный татарский, сабля кривая на боку, сапоги из зелёного сафьяна с загнутыми носками — ну чем не ордынец! Даже молвь мунгальскую освоил, почти всё, что говорит Сохотай и её соплеменники, понимает.

Грустно усмехнувшись, он отвёл очи в сторону.

Сохотай поехала впереди, громким, диким гиканьем подгоняя свою лошадь, Варлаам последовал за ней, наблюдая, как качается в такт движениям скакуна тонкая фигурка девушки.

Скакали вдоль берега, копыта глубоко проваливались в рыхлый песок. Узкой тёмной лентой проскользнул поперёк пути полоз, Варлаам увидел, как извивающееся тело его нырнуло и скрылось в волнах.

У реки было прохладнее, свежее, чем в степи, Варлаам поначалу отстал, по вскоре догнал резво скачущую Сохотай.

; — Смотри! Тарпаны! — крикнула, указывая вдаль, девушка.

Круто осадив едва не вставшую на дыбы истошно заржавшую кобылу, она сняла с головы сокола колпачок, затем вытянула вперёд руку в грубой кожаной рукавице, поманив, усадила на неё птицу и затем резко подбросила сокола в воздух.

Красиво разбросав в стороны крылья, хищник взмыл к небесам и стремительно полетел в сторону табуна.

— Нападёт сверху... Выклюет вожаку глаза... — бросила Сохотай через плечо Варлааму.

Взяв в руку волосяной аркан, она снова погнала вскачь свою кобылу.

Варлааму не захотелось ехать за ней. Оставшись на берегу, он стал издали наблюдать за табуном, на который с разных сторон, как чёрные вороны, неслись мунгальские воины. В воздухе засвистели арканы. Варлаам видел, как Сохотай, захватив петлёй за шею, удерживает па аркане яростно упирающегося крупного тарпана. Двое нукеров помогают ей стреножить дико ржущего пленника. Тарпан брыкается, пытается уйти, порвать верёвки, но выросшие в степи, рождённые наездниками ордынцы умело укрощают его, движения их лёгки и быстры. Сохотай не отстаёт от остальных: вот она, низко пригнувшись к шее своей кобылы, опять бросает аркан, опять опутывает и останавливает на скаку очередного дикого коня.

«Она сильная. Дочь степей. Всю жизнь, с малых лет — верхом, длани у неё огрубелые, в мозолях от поводьев, привычные к оружию. Говорят, стреляет из лука лучше любого из нас, руссов. А аркан как кидает!»

Варлаам от души любовался ловкостью молодой мунгалки.

Отряхивая с одежды пыль, Сохотай мчится ему встречь, что-то кричит хрипло, Варлаам не разбирает слов, лишь ветер шумит у него в ушах. Клубится пыль, песок скрипит на зубах.

Варлаам спешивается, снимает с головы шапку, вытирает с чела пот. Сохотай уже рядом, на ходу спрыгивает наземь, смуглая рука её опирается о его плечо. Девушка, как бы невзначай, задерживает ладонь у него на груди.

Она совсем близко, дышит беспокойно, неровно, от неё как будто пахнет дымом кизячного костра. Варлаам замечает выступающие под кожей доспеха округлости её грудей, вздымающихся в такт дыханию.

— Мой сокол! ... Выклевал глаза тарпану! Потом... Слепого тарпана... Я убила стрелой! ... — похвасталась Сохотай. — Его изжарят на костре.

— Где же теперь» твой сокол? — спросил Варлаам.

— У сокольничего. Отдыхает на плече. Потом его... Посадят в клетку... Деревянная клетка... Жерди... Я подкармливаю его... И Рогмо-гоа тоже кормит своего сокола.

Пешими, ведя лошадей в поводу, они побрели в сторону становища.

Солнце палило нещадно, спрягаться от его жалящих лучей было некуда, вокруг до окоёма простиралась зелёная равнина с редкими взлобками усеянных цветами курганов, па которых высились мрачные каменные изваяния.

— Кто сделал эти камни? — спрашивала, тормоша задумчивого Варлаама за рукав, Сохотай.

— Говорят, половцы, кипчаки. А может, они стояли здесь ещё

и до них, со времён древних скифов. Эти статуи — как памятники о былых племенах и народах. Когда-то они жили здесь, а теперь от них ничего не осталось. Ничего, кроме этих истуканов.

— Исчезают и погибают слабые. Сильные живут. Сильные побеждают всех своих врагов! Женщины дарят им любовь и рожают детей, таких же крепких, здоровых, сильных. Вот мы, дети воинов Священного Воителя, мы пронесли паши бунчуки от Золотого Ононадо Дунай-реки. Весь Дешт-и-Кипчак покорился нам. И вы, урусы, тоже признали пашу власть над вами. И мадьяры, и другие тоже трепетали перед нами! Надо быть сильным и никого не бояться! Тогда любой враг упадёт перед тобой на колени! Так учил нас с братом отец.

— Не всё так просто, княжна, — с горькой усмешкой прервал пламенную речь своей спутницы Варлаам. — А если голод или чума. Или если врагов много, а ты — один? Потом, иногда сам не знаешь, кто друг тебе, а кто — враг.

— Это как же так? — Мунгалка удивлённо наморщила свой маленький лоб. — Я не понимаю. В жизни всё должно быть просто, понятно. А у тебя... Ты запутался в словах и делах. Как муха в паутине.

— Возможно, — угрюмо обронил Варлаам.

«А ведь она права. Как бы и я хотел, чтобы жизнь моя была проще, ясней, честней, чище. Но увы, — боярин вздохнул, — не мы выбираем время, в котором живём, и мы не властны над судьбой. Но нет, не совсем так. Судьбу можно, как корабль, направить в другое русло. Не всегда, но можно».

Варлаам улыбнулся, сам не зная чему. В этой юной мунгалке была заключена какая-то первобытная живость, непосредственность её казалась наивной, но незримо притягивала его, исстрадавшегося, усталого путника, давно сбившегося с дороги и бредущего невесть в какие края. Он с благодарностью посмотрел на девушку, которая, поправляя на голове шапочку, ответила ему своей обворожительной белозубой улыбкой.

Берестяная грамота с нацарапанными писалом буквицами лежала перед Альдоной на столе. Молодая княгиня в очередной раз перечитывала скупые строки, тщетно пытаясь разобраться, что же за человек этот Варлаам. Или он лицемер и подлец, каких свет не видывал, или же он в самом деле был обманут и не ведал о готовящемся убийстве Войшелга. Тогда почему принял боярство из рук Льва? Почему не пытался удержать Льва и его сообщников от преступления? Или не мог? Было уже поздно? Или он ненавидел Войшелга, как Лев, и поэтому не стал мешать убийцам? Вот так стоял и смотрел, как убивают монаха, как гонятся за ним толпой, сворой по тёмным переходам!

Альдона вспомнила их встречу в саду над берегом Луги. Варлаам тогда укорял Войшелга в том, что тот втянулся в дела галицких князей, наследников покойного Даниила. Альдона с возмущением и гневом отвергла его слова, но уже во время той беседы закрались ей в душу сомнения. Подумалось: а в самом деле, не лучше ли было бы: Лев — в Холме, он старший сын князя Даниила, Шварн — в Перемышле. Тихо было бы, спокойно, никакие горластые бояре не навязывали бы Шварну свою волю, никакой Григорий Васильевич не помыкал бы им так, как было до недавнего времени. Лев бы, наоборот, помог с боярами управиться. Это Юрата виновата во всех бедах. Альдона поймала себя на мысли, что ненавидит свекровь лютой ненавистью. Да, она — хуже, гаже и Льва, и Григория. Такие, как Юрата, одержимы одним неистовым желанием — давить своею волею волю других людей, давить с необузданной яростью, со страстью, пусть бы эти другие были даже их родными чадами. Как Шварн.

Лев — тот коварен, опасен, но хотя бы умён. Да, убил Войшелга, убил подло, предательски, враг он ей, Альдоне, ненавистник, но разве не вызвал сам Войшелг гибель свою казнями, жестокостью, пролитой безвинной кровью? Он творил дела злые ради блага Литвы? Может, и так. Но зачем влез в галицкие свары, зачем озлобил Льва и многих бояр? Разве не об этом говорил тогда Варлаам? И что же? Он прав? Он не переветник? Он правду начертал на бересте? Или...

Альдона снова взяла в руку грамоту, вчиталась в неровные строки:

«Не знаю, дьявол ли сделал нас, возлюбленная княгиня, смертными врагами, или такова Воля Божья, но только одно скажу: не предавал я никого, не клялся ложно. Говорил, что думал, и не догадывался, что сотворить хотят. А может, то за наш с тобой грех наказанье. Нет в душе моей лукавства, видит Господь. Это Он защитил меня от смерти лютой. И тебя, княгиня Альдона, оберёг от греха. Не дал ибо сотворить тебе дело неправедное, обагрить руки кровью моей. Прости же хотя бы ныне меня, многогрешного раба твоего! Молю, всей душой взываю к тебе: прости! Грешен по дурости своей, по недогадливости! Не будь врагом моим, умертви ненависть и злобу в сердце своём! И увидишь сама тогда: легче тебе станет, чище и светлей мир вокруг тебя сделается...»

Альдона поднесла к грамоте свечу, подожгла и бросила гореть её в медную чашу, глядя, как лижут бересту жадные языки пламени.

В окно сполохами ударили солнечные лучи, осветили камору и бледное лицо молодой женщины, исполненное печали, сомнения и тревоги. Альдона боялась — за себя, за Шварна, за крохотную дочь. Нигде, ни в ком не находила она так нужной ей сейчас поддержки. Всюду мерещились ей козни врагов, весь мир вокруг казался непрочным, зыбким, хрупким, готовым рассыпаться, разбиться, как стекло, на мелкие осколки.

«Ведь все они — Мориц, Абакум, Ян — помышляют только о себе, о своих угодьях, о вотчинах, о доходах. Шварн, Лев или кто иной будет княжить в Холме — им всё едино. Что же мне делать? Как быть? Чем упрочить, укрепить стол Шварна? Может, литовские нобили помогут? Да как же! Разве можно верить таким, как трусливый Маненвид или лукавый Трайден?! Не такие ли, как они, убили в Кернове отца, не против таких ли воевал Войшелг?!»

Мысли молодой женщины прервал громкий настойчивый стук в дверь.

— Матушка-княгиня! Беда! — впорхнула в камору челядинка. — Со Владимира гонец скорый! Добрава Юрьевна померла!

Альдона вскрикнула, словно ужаленная.

— Как?! Добрава Юрьевна?! — Потрясённая неожиданной горестной вестью, она вскочила с лавки и растерянно застыла посреди каморы.

...В горнице дворца заседала Боярская дума. Сумрачный Шварн, в чёрном зипуне с серебряным узорочьем, насупив брови, слушал рассказ гонца.

— Почила внезапу. Пушила слуг, за грудь схватилась, задыхаться стала. Упала. Без памяти с утра до вечера лежала и тако и скончалась, — повествовал молодой владимирский отрок.

— Что ж, закладывать вели возы, — приказал Шварн дворскому. — Заутре ж с утра и поедем во Владимир. А ты, — обратился он к гонцу, — скачи наперёд. Передай: скорбим мы вместе со стрыем и всеми домашними его.

Бояре согласно закивали головами.

...В залах Владимирского замка тускло мерцали свечи. Монахи в чёрных одеждах читали заупокойные молитвы. Аромат ладана окутывал горницы и переходы, было печально, уныло, тихо.

Возле тела умершей билась в беззвучных рыданиях Ольга. Альдона, как могла, утешала её, пыталась увести в бабинец, но молодая владимирская княгиня лишь трясла головой и отталкивала протянутые к ней руки подруги.

Князь Василько Романович, ссутулившийся, высохший, в одночасье превратившийся из грозного державного мужа в седобородого старца с потухшим взором и густо усеянным морщинами лицом, сидел у изголовья почившей супруги. Понурив голову, он едва слышно шептал:

— Почто оставила меня, лада милая?! Почто бросила здесь, в юдоли земной?! Обратится голубкой сизокрылой душа твоя чистая, взлетит на небеса, за облака белые! Как же жить мне топерича без тебя на белом свете, ладушка?! Добравушка моя ненаглядная!

Внезапно на пороге палаты появился Лев. Стан его облегал чёрный долгополый кафтан, в руках он мял шапку с меховой опушкой и шёлковым вышитым серебряными крестами верхом. Неслышно ступая, владетель Перемышля подошёл к гробу и медленно опустился на колени. Кусая вислые усы, он с выражением досады на лице покосился на Альдону, которая в ответ на его безмолвный кивок с нескрываемым презрением отвернулась.

Прервав царящее в палате молчание, Лев хрипло промолвил, обращаясь к князю Васильку:

— Крепись, стрый. Для каждого из нас княгиня Добрава яко луч солнечный была. Да токмо... Токмо не уберечься никому от потерь тяжких. Скорблю с тобою вместях. Яко мать вторая была для нас с братией покойная княгиня.

Дядя и племянник обнялись, похлопали друг дружку по спине.

Альдона наконец сумела отвести от гроба рыдающую Ольгу. Женщины поднялись на верхнее жило. Лев хмуро, исподлобья глянул им вслед.

«Ведь не простит меня николи эта. Чего доброго, мстить измыслит. Не по её ли указке Варлаама моего едва жизни лихие люди не лишили? Варлаам в письме отписал: мол, разбойники его полонили, а татары отбили. Опять же Маучин человек сказал: литвины то были. Может, Ольга что ведает? Подруги ведь. Вот бы узнать. Подослать к ней еже челядинку? Нет, не выйдет ничего. Где такую челядинку сыщешь? Не любят здесь меня. Холопы, и те шарахаются, яко от чумного».

...После похорон Василько Романович собрал у себя в горнице родичей и ближних бояр.

Сидели в скорбном молчании: по правую руку от старого князя — его сын Владимир, по левую — Шварн, Лев и Мстислав. Княгини, в траурных одеяниях, расположились на лавках за спинами мужей. Бояре расселись полукругом вдоль стен.

Князь Василько возгласил:

— Стар стал я, сыновцы и бояре, стар и немощен. Невмочь мне боле землёю Владимирскою править. А потому... Передаю я стол волынский сыну моему, Владимиру-Иоанну. А вы, сыновцы, обещайте мне, что не будете стола владимирского себе искать. И вы, бояре, поклянитесь, что станете повиноваться сыну моему, как ранее мне повиновались.

Принесли золотой крест, ошарашенные князья и бояре целовали его и давали клятвы.

Несчастная Ольга едва не упала в обморок. Альдона и боярские жёны вывели её под руки из горницы.

— А ты куда ж топерича, дядя? — спросил Лев.

— Пещерка есть одна тут поблизости, за городом, на косогоре. Вот тамо и поселюсь. Стану жить по примеру отшельников киевопечерских. Ибо пора мне, други и сыновцы, о душе помыслить, во гресех покаяться.

— Да ты чего, дядя? — кривя уста, недоумённо спросил Лев. — В пещере той — хлад, сырость.

— Жить тамо тягостно, невмочь тебе будет опосля палат княжьих, — поддержал брата златовласый Мстислав.

— Одумайся, дядя. Да и нам как же быть без советов твоих мудрых? — Лев развёл руками.

— А когда князя Войшелга погубить измыслил, сыновец, чьи ты советы слушал?! — жёстко, из-под мохнатых насупленных бровей, воззрился на Льва Василько.

Под колючим дядиным взглядом Лев стушевался, стал беспокойно озираться по сторонам, словно бы ища поддержки. И неожиданно трусливо бегающие; глаза его пересеклись с серыми пронзительными очами Альдоны. Как огонь, обожгли Альдонины глаза Льва, в них сквозила лютая смертная безмолвная ненависть. Не зная, что ответить Васильку, заворожённый этим огненным взглядом женщины, Лев в растерянности потупился.

В горнице наступило молчание.

Наконец, князь Василько поднялся со стольца.

— Такова воля моя, — заключил он. — Постригусь в монаси, облачусь в рубище, уйду жить в пещеру. Мыслю подвижнической, простой жизнью, постом и молитвами искупить грехи свои. Ведаю: тяжка стезя сия. Но ступали по ней лучшие люди земли Русской: Иларион, Антоний, Феодосий, Никон, иные многие. Тщу ся надеждою: не сверну с сего пути. Верую: выдюжу, одолею с Божьей помощью и хлад, и глад, и сырость.

— Бог тебе в помощь, княже, — роняя слезу, пробормотал старый дворский Олекса.

— Воистину тако, — поддержал его боярин Лука Иванкович.

— Мы за тебя молить Господа будем, — прошелестел внезапно над столами тонкий голосок Альдоны. — А если какая беда или хвороба, так не бросим, не оставим тебя, не отвернёмся.

— Да, да, стрый, — поторопился тотчас поддержать жену молчавший доселе Шварн. — Мы тебе в пещеру всё потребное доставим. И брашно, и ол. Токмо попроси.

«Вот дурень! Что он несёт? — с раздражением подумал Лев. — Какой там ещё ол монаху-подвижнику! Нет, братец, с головой у тебя нелады! — Он заметил старательно упрятанные в усах бояр усмешки. — И самое страшное, что ты не замечаешь, не разумеешь своей глупости! Беда, великая беда, что сидишь ты на двух великих столах — в Галиче и в Литве!»

...Свещанье давно закончилось, а князь Василько всё сидел в горнице на стольце, любовно проводил дланью по подлокотнику, вспоминал былое: скитания юности, яростную борьбу за княжеские столы, походы, рати, выезды на полюдье[170], переговоры с иноземцами, строительство городов. Бурной, нелёгкой выдалась жизнь Василька, были в ней и минуты глухого отчаяния, и мгновения ярких побед, были и боярские заговоры, и ратное удальство, и тяжкие испытания и потери. Сейчас же старый князь жаждал иного — покоя, уединения, тишины. И, кажется, он наконец-то получал на склоне лет отдых своей усталой измученной душе.

Перемышль встретил Варлаама проливным дождём. Вода была повсюду, струилась с одежды, потоками катилась с крыш бойниц, башен, теремов. Ливень, тёплый и шумный, нёс с собой тот неповторимый приятный аромат летней свежести, какая наступает после долгих дней утомительной жары.

Город жил привычной жизнью, ворота держали на запоре, оружные стражи высовывались из окошек бойниц, прикладывали к челу ладони, с подозрительностью всматривались в нежданного всадника в татарском малахае, машущего им снизу рукой. Тускло отливали серебром их булатные шеломы.

Видно, его узнали. Створки ворот со скрипом раскрылись. Через ров опустился поддерживаемый толстыми цепями широкий подъёмный мост. Варлаам въехал в глубокую сводчатую арку, конь простучал копытами по выложенной булыжником дороге и плавной рысью вынес его на площадь перед княжеским дворцом.

Всё здесь было Варлааму давно и хорошо знакомо: и дворец, и хоромы тысяцкого, и бретьяницы, и амбары, и хаты челяди. Отведя скакуна на конюшню, Варлаам поднялся в гридницу дворца. Снял малахай, повесил сушить у печи, сел за стол.

— Эй, Низинич! — окликнул его сходящий по винтовой лестнице с верхнего жила младший, Мирослав. — Заждались тя! У Маучи, стало быть, гостил?! Наслышаны о твоих делах! Тати-головники[171], баишь, захватили, полонили?! Да, шастают людишки разбойные в волостях наших. Свечку не забудь поставь в церкви! Уберёг тя Господь от погибели лютой.

В гридницу шумной гурьбой высыпали и окружили Варлаама отроки и боярские сыны.

— А я, пока ты в Киеве прохлаждался, под замком у княгини Альдоны сидел, на хлебе и воде, — поделился с ним Бенедикт.

— Это как же так? — изумлённо спросил Низинич.

Бенедикт, деловито сев за стол, отхлебнул из оловянной кружки хмельного ола и не спеша принялся рассказывать о последних событиях в Холме. Варлаам хмурил чело, с силой стискивал уста и напряжённо слушал. Перед мысленным взором его возникала Альдона, в парчовой шапочке и белых рукавичках, гневная, исполненная жажды мести.

«Вот так. Одно преступленье ведёт за собой второе, третье. Выстраивается цепь нескончаемая. Казнён Григорий, пострижена Юрата. Что дальше? Остановит ли кто-нибудь этот беспрерывный поток интриг, заговоров, козней, смертей?! Епископ Феогност говорил: покаяться надо. И ещё: надо уразуметь, для чего, зачем живёшь. Если бы Альдона смогла понять...»

— А Тихон, друг мой, где ныне? Не вижу что-то его, — внезапно встрепенулся Варлаам, оглядываясь по сторонам и не находя среди рассевшихся за столами отроков своего товарища.

— Нет его боле средь нас! — коротко отрезал ему в ответ Бермята.

— Что же с ним случилось?! — с тревогой в голосе воскликнул Низинич. — Ушёл, что ли, с княжеской службы?

— Да, верно, ушёл. А куда, не сказал, — с хитроватой усмешкой промолвил Мирослав. — Да ну его! Всё ему не тако было!

Варлаам чувствовал, понимал: отроки что-то недоговаривают, о чём-то умалчивают, что-то скрывают от него.

— Почему же мне ничего о том до сего дня неведомо? — стал он допытываться. — Где бы мне его найти? Перетолковали бы...

— Послушай, Низинич. — Мирослав положил руку ему на плечо. — Дам тебе один добрый совет. О Тихоне своём не поминай боле. Князь на него вельми сердит был.

— Князь?! Сердит?!

«Верно, сболтнул что-нибудь лишнее, дурья голова! Говорил ему, наставлял! — с досадой подумал Варлаам. — Вот и полетел из дружины».

И всё-таки Тихон был выше, чище их всех, он был искренен, бесхитростен, прямодушен, он ненавидел подлость и предательство.

Вот он на месте его, Варлаама, отверг бы с негодованием предложенное боярство, он бы и тогда, в монастыре, стал защищать Войшелга, а не стоял бы трусливо у стены, в ужасе и скорби. Лучше погиб бы, но помешал Льву и его отрокам. Он такой!

«Заутре повидаюсь с князем да в Бужск отъеду. Тяжело здесь. Всё былое вспоминается: Тихон, Альдона. За делами, за заботами новыми как-нибудь от прошлого отойду», — решил Низинич.

Ол быстро развязал отрокам языки. В гриднице стало шумно. Варлаам незаметно удалился и по лестнице в крепостной стене пробрался к своей каморе.

Какая-то женщина в тёмном платье скользнула вдоль перехода мимо полураскрытой двери. Было что-то знакомое в её статной фигуре и плавных движениях.

— Матрёна! — вдруг узнал Варлаам.

Окликнув её, он выскочил в переход. Женщина круто обернулась и остановилась, ахнув от изумления.

— Как ты здесь? Или беда какая стряслась?! Может, с Тихоном что?! — подбежал к ней встревоженный, возбуждённый Низинич.

— Ох, Варлаам! — сокрушённо выдохнула Матрёна. — Аль не ведаешь ничтоже? В порубе Тихон! Баила ему давеча: оберегись, не режь в глаза правду-матку. Дак нет же! Пришёл ко князю Льву, возьми и брякни: неправедно, мол, княже, содеял, убивши князя Войшелга в монастыре! Ну, Лев рассвирепел, кликнул гридней, велел в темницу Тихона заточить. Уж цельный месяц как сидит Тихон в порубе сыром. Мне весточку переслать сумел-таки с гонцом Мирославовым. Стрелою примчалася я сюда, бухнулась князю в нози. Да токмо он мя и слушать не восхотел. Велел убираться. — Матрёна всхлипнула, стала вытирать уголком плата глаза и нос. — Может, Варлаам, ты ко князю сходишь, а?! — ухватила она Низинича за руку. — Как-никак друг тобе Тихон был! Христом-Богом молю: помоги! Князь-от тя примет! Не так, как со мною, баить почнёт. А то сгибнет ить молодец в темнице!

— Что ж, тотчас пойду. То-то отроки в гриднице говорили. — Наскоро собравшись, Варлаам поспешил во дворец.

Матрёна шла за ним следом, Низинич слышал за спиной её прерываемое рыданиями частое дыхание.

— Останься на нижнем жиле. В княжьи палаты не ходи, — бросил ей через плечо Варлаам.

Доложив дворскому тиуну, что должен срочно увидеть князя, он быстро взбежал по лестнице и через переходы и палаты прошёл в охраняемую двумя рындами с бердышами на плечах узкую камору — любимое обиталище Льва.

Князь, всё такой же мрачный, с длинными нечёсаными, начинающими седеть волосами, сидел на лавке и смотрел на огонь. Взор его был зол и грозен. Варлаам в мыслях пожалел о том, что явился сейчас в эту камору. Но отступать было поздно.

— А, Низинич, — протянул Лев, обжигая Варлаама косым взглядом своих чёрных больших глаз. — Воротился, значит, из Киева, от побратима своего, хана Маучи. Енто хорошо. Слышал, что в Холме сотворилось? Вот так. Кончилась власть мачехи моей. А злыдню твоему, Григорию, голову ссекли на торжище.

Вот так, — повторил он. — Ведай: что с преступленья начинается, преступленьем завсегда и кончается.

Варлаам вздрогнул. Как странно слова князя совпали с его давешними думами.

— Верно это, княже. Так же мыслю. Вот в Киеве с епископом Феогностом беседу имел.

— Гляжу я, время зря ты не терял. — По лицу Льва скользнула мимолётная слабая улыбка. — Епископ Феогност — пастырь знатный. Хвалю.

— Я, княже, просить тебя пришёл, — несмело приступил Варлаам к цели своего прихода. — Слышал я, Тихона, товарища моего, в темницу ты посадил.

— Уже выболтали, — злобно процедил Лев сквозь зубы. — Придурки! Вот земля Галицкая! Ничего не утаишь ни от кого. Мышь, и та не ускользнёт от сплетен. Что же об отроке говорить?

— Думаю, надерзил тебе, княже, Тихон, наговорил много лишнего. Так ты прости его. По неразумию своему он, не по злому умыслу. Отпустил бы ты его, княже. Пусть езжает, куда хочет.

— Отпустить, баишь? А дальше что? Ну, отъедет твой Тихон в Холм, вместях с бабою ентой... Как там её... Милёна, что ли. Нет, инако... Матрёна, вот. А дальше что? Приедет он в Холм и станет меня поносить словами последними. Снова вспоминать начнут, как я Войшелга прикончил. Токмо мало-помалу улеглось, утихло всё, а он опять... Ты пойми, Низинич. Юраты нет, Григория нет, а молодая поросль боярская — она почти что вся за меня. Разумеют ведь — негоден Шварн для княженья галицкого! За Шварна кто стоит? Литвины, бывшие Войшелговы, да кое-кто из старых бояр отцовых. У ентих одно на языке: князь Даниил, мол, Шварну стол завещал. Все давешние Григорьевы дружки от Шварна откачнули. А такие, как Мориц Штаденский али Ян, лях из Быдгоща, — те и подавно мою сторону примут. А тут внезапу явится в Холм твой Тихон и начнёт народ честной баламутить. Он ведь такой. Да и потом. Много он знает. И про ляшские дела, и про литовские.

— Да по глупости это он неподобное баил, княже! — горячо возразил Варлаам. — Отпусти его. Не будет он больше болтать!

— Нет ему у меня веры! — гневно отрезал Лев. — Не выпущу!

— Тихон — он честен. Ты роту с него возьми, чтоб никому ничего... Он и смолчит. Христианин он добрый.

— Роту? — Князь задумался, прикусил вислый ус. — Роту? Может, ты и прав.

— Княже! — взмолился Варлаам. — Если ему не веришь, так мне поверь. Я за Тихона ручаюсь!

— Что ж, хорошо. — Лев несколько раз кивнул головой, тщательно взвешивая слова молодого боярина. — Отпущу его, но с одним условием. Чтобы в Холм не совался. Пусть во Владимир ступает. И ему так лучше будет, и нам спокойнее. Если роту даст, завтра же его выпущу.

— Спасибо, княже! — Варлаам поклонился Льву в пояс.

Он хотел выйти, но князь остановил его.

— Погоди-ка. Сядь, потолкуем. Был, значит, ты у Маучи в гостях. Мунгалок там молодых видел? Каковы они? У Маучи, сказывают, сестра есть на выданье? Ещё другая там есть княжна, Бурундаева свойственница. Имя у ней ещё...

— Рогмо-гоа, — подсказал Низинич. — Видел, знаю их обеих.

— Ну и как? Красна собою Рогмо-гоа ента?

Варлаам смущённо передёрнул плечами.

— Власы чёрные имеет, глаза узкие, как и все татарки. Росту невеликого. Красавицей не слывёт, но... не хуже баб половецких, княже.

— Ну ладно. Ступай, Низинич. И о разговоре нашем покуда забудь. А о Тихоне мы с тобою уговорились, — сказал Лев. — Да, покличь там истопника. Дров пускай в печь подбросит. Совсем челядь разленилась.

Он проводил Варлаама хмурым взглядом и, отвернувшись, снова погрузился в свои думы.

Тихон стоял перед Варлаамом и Матрёной бледный, исхудавший, в рваной холщовой рубахе, светло-русые волосы его спутались, кое-где в них торчали клочья соломы. Отрок вымученно улыбался, в голубых глазах его играли живые, задорные огоньки.

— Ну вот, явился, — ворчливо, но без злобы заметила Матрёна. — Хлопот с тобою, непутёвым, не оберёшься.

— А я, Матрёнушка, право слово, не ждал, не чаял, что ты мя выручить сумеешь.

— Варлааму спасибо скажи. Еже б не он, доныне б в порубе сиживал. Мя бо князь Лев и слушать не пожелал.

— Ну что ж, друг. Кланяюсь те в пояс. Нет, не в пояс — земно. Ты мне топерича не чета — боярином у князя стал. А я вот каким был голодранцем, таковым и остался. — В словах Тихона сквозила презрительная насмешка.

— Ты, Тихон, надо мной не смейся. И не дерзи так, как князю дерзил. До добра тебя твоя правда-матка не доведёт. Сам, думаю, в этом убедился, — недовольно морщась, наставительным тоном промолвил Варлаам.

— Что вы, право слово, все мя учите! — вспыхнул Тихон. Лицо его, доселе бледное, вспыхнуло румянцем обиды.

— Учим, пото[172] как по-иному с тобою не мочно! — возмутилась Матрёна. — Нет, ты поглянь-ко! Он злится ще! Варлаам, что ль, в темнице побывал али я?!

— Ты меня всё за боярство укоряешь. — Варлаам вздохнул. — Неправедное, мол, оно. Может быть, ты в чём и прав. Но службу я князю нёс честно. Не знал я, что они там с Войшелгом сделать удумали. И потом, друже Тихон, боярство боярству — рознь. Пусть я боярин, но земель, вотчин больших не имею. Ты вот посмотри на других — на Мирослава того же или на Луку Иванковича, или на Григория покойного. У них — отцы, деды, прадеды — все бояре ближние, все с золотыми гривнами, с закупами[173], с холопами, со стадами овец, лошадей, с угодьями, бортями лесными. А я что? Ну, дал мне князь Бужск, так ты посмотрел бы на него. Не город — деревня, тыном окружённая. Захолустье, одно слово.

— А ты, стало быть, хоромы восхотел заиметь? И землишки, и стад. Да, губа у тя не дура, Варлаам.

— Вижу, не найдём мы языка общего, — мрачно заметил Низинич. — Вот что тебе скажу. Дружбой нашей многолетней я дорожу и не позволю тебе вот так, по-глупому, рушить её в одночасье. Остынь, подумай. Да, неправ я во многом. Но не укоряй меня, к совести не взывай. Без тебя всё понимаю.

— Дак отказался б ты, право слово, от чести княжой, Варлаам! Не принял бы боярской гривны!

— И, выходит, вместях с тобою чтоб Варлаам на соломе в порубе дни проводил?! — насмешливо закивала головой Матрёна. — Эх, дурья твоя башка, Тихон! Кто б тобя тогда оттудова вытащил?

— И то правда. — Тихон со вздохом почесал затылок.

— Верно, вши в голове твоей неразумной завелись. И что мне с тобою таким деять?! — Матрёна сокрушённо всплеснула руками.

— Может, и надо было мне от боярства отказаться, — угрюмо отводя очи в сторону, сказал Варлаам. — Да только... Только не было у меня сил никаких. И потом, отца, мать вспомнил. Хотел их порадовать.

— А расскажи-ка, друг, как ты к Маучи-то попал, — попросил Тихон.

Варлаам обстоятельно, неторопливо стал повествовать о литвинах, о нежданной встрече с Альдоной, о своём освобождении и о Киеве.

— Ох, и стерва ж, выходит, княгиня сия! — возмутилась Матрёна.

— Да нет, не говори о ней так! — горячо возразил ей Варлаам. — Она меня виновным в смерти брата считала... А может, и поныне считает. Бог ей судья. Бог же её и охранил.

Собеседники замолкли, задумавшись каждый о своём.

Первым нарушил молчание Тихон:

— Мне на рассвете отъехать из Перемышля надоть. Ко брату, во Владимир пойду. А тамо... Может, ко князю Владимиру Васильковичу на службу подамся.

— И я с тобою поеду. Одного тя, беспутного, ни на един часец оставлять не мочно. Яко малое дитя ты. Уразумела уж, — сказала Матрёна.

— Вот и славно. Езжайте. Доброго вам пути, — заключил Низинич. — Будешь, Тихон, во Владимире, к моим заскочи, передай, мол, жив-здоров сын ваш.

— А сам ты как, друже? В Перемышле останешься?

— Да нет, Тихон. Я вслед за вами же в Бужск помчу. Дел там много.

— Смотри, княгине Альдоне в лапы не угоди. Вдругорядь Маучи тя не выручит.

— Осторожен буду. Один теперь не поеду по сёлам, только с отрядом оружным. Князь обещал дать.

...До утра они не сомкнули очей. Сидели, вспоминали прошлое и каждый думал о будущем, которое представлялось неспокойным, зыбким и туманным.

На рассвете возок с Тихоном и Матрёной выехал за ворота. Перед расставаньем Тихон доверительно шепнул другу:

— Жди грамоты. На венчанье, на свадьбе, первым гостем будешь.

«Вот как. Люди сходятся, женятся, а я... Один мрак какой-то окрест, — думал Варлаам, глядя на удаляющийся возок и алую зарю, горящую над тёмными холмами. — И ничего в душе. Одно только — Альдона. Почему, княгиня, не веришь мне?! За что ранишь моё сердце?! Чаровница ты литовская! Или это выше нас, это Бог, его воля вышняя! Ибо ты — мужняя жена! Или... Нет, всё не так! Мы оба грешны, но есть иное. Мы оба — не такие, как Тихон и Матрёна. У нас нет их лёгкости, простоты, и оттого мы несчастливы. И что же? Таков наш крест? Должно быть. Хотя никто, кроме Всевышнего, не знает, что будет. Может, за провалом ночи, за скорбью и пустотой — утро, свет, солнце? Если бы так!»

В глаза ударил солнечный луч. Ласковый, неяркий ещё, он согрел лицо приятным теплом. И, как будто вторя ему, росла и ширилась в душе Варлаама надежда — надежда на обычное людское счастье в этом истерзанном войнами и интригами мире. И как хотелось ему, чтобы такой же солнечный луч согревал сейчас в Холме, в палатах княжеских хором её, Альдону, и чтобы она жила и надеялась, чтобы испытывала то же, что и он сейчас.

Круто повернувшись, Варлаам сбежал с заборола стены на крепостной двор.

Далеко вперёд выбрасывая сильные ноги, белоснежный иноходец легко и плавно скакал по первому снегу. Альдоне было приятно ощущение быстроты, дух захватывало, когда скакун стремглав нёсся вниз по склону очередного каньона, круто обрывающегося к берегу весело журчащей на камнях узенькой речушки. Мимо пролетали усыпанные, как пудрой, снежинками ветви стройных буков, могучие покрытые тёмно-зелёным мхом стволы великанов-дубов, кое-где под копытами сыпался песок. Перепрыгнув через речку, иноходец так же легко взмыл ввысь, ветка на вершине холма едва не зацепила Альдоне щёку. Взвизгнув, княгиня увернулась в последний миг, припав к шее коня. Где-то сбоку и сзади скакали верные литовские гридни, она слышала топот копыт и голоса. Время от времени до слуха Альдоны доносился звонкий лай охотничьих собак.

Вот впереди промелькнула светло-коричневая спина косули. Княгиня в азарте пришпорила иноходца. Шуйцей выхватила из туда стрелу, вложила её в лук, долго целилась, натягивая тетиву. Косуля то исчезала меж густых зарослей, то появлялась вновь. Наконец, она выбежала на более открытое место, поросшее молодняком. Здесь уж Альдона своего не упустила: стрела её со свистом вонзилась в шею животного. На мгновение косуля замерла на месте, а затем камнем упала вниз, издав приглушённый хрипловатый вскрик.

Альдона остановила коня, спешилась. Только сейчас она почувствовала, что устала и вспотела от долгой скачки. Сорвала с десницы перщатую рукавицу, поправила волосы, выбившиеся из-под меховой полукруглой шапочки с розовым парчовым верхом.

Подъехали верные литовцы, показался верхом на могучем вороном молодой волынский князь Владимир. Рядом с этим статным красавцем Альдона заметила жалкую худощавую фигурку Шварна. Говоря с Владимиром, он смотрел на него снизу вверх. То ли в самом деле, то ли привиделось Альдоне, что по лицам обступивших обоих князей галицких и холмских бояр скользят лёгкие усмешки.

Стало неприятно, пыл погони и радость охотничьей удачи как-то почти мгновенно схлынули. Спасибо Ольге: добрая подруга, искренне восхищённая меткостью Альдоны, подбежала к ней, громко хлопая в ладоши, и восторженно прокричала:

— Альдона! Ну и стреляешь же ты! Яко ратник удатный! Любого охотника за пояс заткнёшь! Яко Василиса Микулишна из былины новогородской! Помнишь, на пиру слушали?

И Альдона, отринув только что владевшее ей чувство досады за мужа, расхохоталась.

...Охотники возвращались в Холм, довольные добычей. Кроме косули, княжеские дружинники в пуще завалили двух матёрых кабанов. Отовсюду неслись весёлые шутки, один за другим раздавались взрывы смеха. Мориц Штаденский, верхом на поджарой гнедой кобыле, старался держаться поближе к обеим княгиням, он пытался шутить, но неумело. Ольга, впрочем, смеялась, но не плоским остротам Морица, а над ним самим, долговязым, неловким в сером суконном плаще. Немчин понял, прикусил губу, недовольный, резко дёрнул поводья, отъехал в сторону.

«Ну вот, ещё, не приведи Господь, ворога наживём», — подумала Альдона.

Следовало бы подозвать Морица, сказать ему что-нибудь лестное, но не хотелось, совсем не хотелось молодой княгине видеть рядом с собой постную унылую рожу молодого боярина. Отбросив мысли о нём, Альдона с улыбкой воззрилась на Ольгу, которая заговорщически, вполголоса стала рассказывать:

— Порешили мы с Владимиром девочку одну, из княжьего рода, сиротку, взять в дом. Своих-то деток Бог нам не дал. Принесли её, махонькую совсем, в пеленах. Изяславою нарекли. Яко дщерь нам будет.

— Правда?! — изумлённо воскликнула Альдона. — Рада я за тебя, сестрица! Что ж, и окрестили её уже?

— Окрестили. И имя крестильное у неё — Елена, яко у твоей дочурки.

При упоминании о дочери снова в который раз Альдоне вспомнился Варлаам.

«Где он нынче? Воротился, сказывали, от татар. В Бужске, верно. Али у Льва в Перемышле. Господи, да на что он мне?!

Переветник, виновник гибели брата! А может, он написал правду? Может, он не виноват? Ну и что? Какая разница. У меня муж — владетельный князь, правитель Червонной Руси и Литвы, у меня — дочь, я — княгиня великая. А Варлаам ентот — разве ж он мне ровня? Так, мелкий человечишка, каких много. Явила я пред ним един раз слабость свою, и только. И ничего более».

Альдона как будто пыталась оттолкнуть от себя мысли о Варлааме и тщетно старалась убедить себя, что бывший школяр, сын Низини из Бакоты, вовсе не волнует её сердце.

— Ты не слушаешь меня, — отвлекла Альдону Ольга.

— Прости, сестрица. — Альдона улыбнулась, рассеивая недовольство подруги. — Хотела спросить тебя о князе Васильке.

— Тако в пещере и живёт. — Ольга вздохнула. — Как его ни убеждали, и Владимир, и бояре многие, упрямо на своём стоит. Речёт: все годы остатние Богу посвятить хощу. Седой весь стал, исхудал, ходит в рубище, а под одеждою, бают, вериги носит.

— Ты у него была?

— Бывала, как же. Хлад в пещере сей. И мыши летучие. Противные этакие, страшные! Фу, жуть какая!

Ольга брезгливо передёрнула плечами, затем провела большим пальцем но подбородку, стряхнула с бобрового полушубка снег.

— А правду говорят, что Лев часто у князя Василька бывает? — хмурясь, спросила Альдона.

— Уж раз в месяц непременно. А в последнее время дак чуть ли не кажную седьмицу повадился в пещеру ходить. И у Владимира он бывает, меня вот всю задарил — узорочьем, одеждою всякою. Ну да я его не шибко-то привечаю. Еже б не Владимир, выбросила б все дары еговые. Не могу, милая Альдона, твоего горя ему простить. Енто надоть же... До такого злодеянья дойти! Давеча вот явился, шубу соболью притащил. Прими, мол, Олюшка, красавица наша. Ну, а у меня ком в горле, ничего ему ответить не могу. И Владимира в хоромах не было, как на грех. Что деять? Усадила его за стол, шубу в терем челядинке отнести велела. Сижу напротив него, дрожу, не ведаю, как быти. И внезапу, вдруг возьми да ляпни ему: помнишь, мол, князь, как в гриднице у Маркольта Войшелга ты обхаживал. Вздрогнул Лев, очи потупил, и хрипло так, тихо отмолвил: «Ужель, Олюшка, до скончания лет вы мне смерти одного злодея не простите?» II, Альдона, столь сильно меня слова сии возмутили, что встала я со скамьи да и накричала на него. А он, поверишь ли, сидит, не шелохнётся, токмо очами косит да зубами скрипит. И нахохлился, яко гриф. Выслушал меня, а потом говорит: «Хоть ты меня прости, красавица. Не стерпел я».

И что ж? Прост ила ты? — усмехнулась Альдона.

— Ты ж ведаешь: сердобольная я. Едва не разревелась. Потом Изяславу ему принесла, показывала. После раскланялся Лев, ушёл. И на прощанье сказал: друзьями, мол, с тобою отныне будем. Родичи, ближники как-никак. А время нынче смутное: мунгалы, ляхи, мадьяры на земли волынские зарятся. Тако вот.

«Неспроста енто. Верно, лихое замыслил Лев. Что у него на уме?» — простучала в голове Альдоны тревожная мысль.

Ей стало страшно за себя, за Шварна, за дочь.

Ударив боднями иноходца, она первой въехала в ворота Холма.

За слюдяным окном в свинцовой оплётке стоял унылый предзимний вечер. Тихо падал пушистыми хлопьями снег. В каменных хоромах боярина Маркольта было темно и сыро. Свечи мерцали переливчатым тусклым светом в ажурном украшенном золотистыми травами и цветами трёхсвечнике. Хозяин, низко склонившись над столом, вслушивался в слова сидящей напротив Констанции. Княгиня говорила сиплым шёпотом, чуть слышно, порой шёпот её переходил в свистящие, как зимняя пурга, звуки, она некрасиво кривила свой большой рот с редкими чёрными зубами. Сухая, жилистая, с постным вытянутым острым лицом, облачённая в чёрные одежды, она походила на игуменью женского монастыря.

— Помни, Маркольт! — зловеще шептали тонкие змеиные уста. — Если ты не исполнишь моей воли, всем станет известно твоё прошлое. Грамота магистра будет доступна для многих людей. А тебе бы не хотелось, чтобы о ней кое-кто узнал.

— Что ше ты хочешь, косутарыня? — спросил напуганный немчин. Руки его дрожали от ужаса.

«Господи, опять, опять какое-нибудь тёмное дело! Ах, зачем я был так доверчив?! Она была молодой, красивой, нежной когда-то, я увлёкся ею, в этом была моя ошибка. Страшная ошибка! Вот теперь она превратилась в безобразную, гадкую старуху, и она играет мной, как тряпичной куклой. Она и её муж. И нельзя ни отказаться, ни отговориться. Или выполнять её желания, или погибнуть! Третьего для меня нет!»

— Я хочу быть великой княгиней Галицкой и Холмской! Слышишь, Маркольт?! — сипела у него над ухом Констанция. — Хочу Литвой владеть и всей Русью Червонной! Польшей и Подолией! Не могу смотреть на эту Альдону! Она молода, красива, богата, в её руках — власть, большая власть! Её муж Шварн — дурак! Им можно помыкать, как лошадью. Кроме того, он хил, часто болеет. Вот если бы с Шварном что случилось... На ловах, или если бы он расхворался... Тогда бы эта отвратительная девчонка потеряла бы всё! Тогда Лев сел бы на галицкий стол. И я бы стала великой княгиней! Не в Перемышле бы в каменных стенах взаперти сидела, а на троне, во дворце светлом, со стеклом богемским, с зеркалами серебряными. Послы бы из дальних стран предо мной колена преклоняли, бояре бы слова мои ловили, как воробьи хлеб.

Маркольт смотрел на неё с нескрываемым страхом. Щёки княгини были прикрыты чёрным платком, но всё же немчин разглядел на лице её тёмные бугры, язвы и коросты. Опух и утолщился нос, на глазах не было ресниц, говоря, она сильно щурилась. В палате стоял резкий запах арабских благовоний, которыми душилась Констанция, стараясь заглушить исходящее от язв зловоние.

«Она больная, прокажённая! Надо будет потом палаты окурить непременно! Одной ногой — в могиле, а всё одно — о земном мечтает! А если потянуть время, сказать: выждать надо, опасно? Что ж она, не поймёт?»

Маркольт молчал. Всё тело его сотрясала мелкая дрожь.

— Что, если на охоте, стрелу пустить? — спросила Констанция. — Подыщи человека. Кого-нибудь из бояр, Шварном обиженного. Или холопу пообещай вольную.

— Опасно, сфетлая княкиня, — пробормотал Маркольт. Он опасливо озирался, словно боясь, что его слова могут услышать. — На охоте критни стерекут ефо.

— Тогда не так сделаем. Правда ли, что после недавнего лова Шварн простудился и хворает?

— Прафта, сфетлая княкиня.

— Вот что, Маркольт. Слышала я, есть в Холме одна старуха, которая разбирается в ядах. Найди мне её.

— Сачем она тепе?

— Не задавай ненужных вопросов, боярин, — криво усмехнулась Констанция. — Я поселюсь пока в женском монастыре, за городом. Буду лечиться от своих болезней. Как найдёшь старуху, пошлёшь мне грамоту. Всё ли понял?

— Та, сфетлая княкиня.

— Вот и хорошо. И помни о письме магистра, мой бывший возлюбленный, — сказала с издёвкой княгиня.

Запрокинув голову, она залилась скрипучим, противным смехом.

Маркольт в ужасе заметил, что шея Констанции была сплошь покрыта коростами. Такие же коросты вперемежку с красновато-бурыми пятнами и рубцами виднелись у неё на пальцах руки, неосторожно выпростанной из-под долгого, широкого рукава одежды.

— Что, страшно смотреть? — прохрипела княгиня. — Да, боярин. Я скоро умру, верно. Но хочу успеть... Успеть насладиться властью. — Она поднялась с лавки. — Возьми свечу. Проводи меня через чёрный ход. Не хочу, чтобы меня видела твоя челядь.

Маркольт поспешно схватил со стола трёхсвечник и отворил боковую дверь.

В тревоге и отчаянии, обхватив руками голову, Маркольт одиноко сидел в одной из просторных зал своего дворца. Чуял старый немчин: рушится вокруг него доныне устойчивый порядок жизни. Снова оказался он вовлечён в опасную игру страстей. Богатство, положение, влияние — всё уходило, таяло на глазах, будущее казалось зыбким, непрочным, он как будто качался на волнах судьбы, не зная, как теперь ему быть и что предпринять. Цепкая, вся в струпьях, когтистая лапа тянула его ко дну, стискивала железной хваткой за горло, он, как наяву, слышал сиплый голос и глухой отвратительный хохот Констанции.

Один раз он счастливо избежал кары за свои преступления, вдругорядь сумел остаться в стороне от грозных событий, но теперь... Маркольт чувствовал, знал — от края разверстой пропасти ему так просто будет не отойти.

«Князь Лев, наверное, знает о помыслах своей жены. Может, он её и подослал. А если даже и нет, то какая мне разница?! Ах, Констанция! О, злой рок, злая судьба моя!»

Маркольт приглушённо застонал.

«Неужели по гроб жизни я связан с этой безобразной жестокой женщиной?! Я не могу ни в чём ей отказать! Она держит меня в своей воле! О, Господи! Как же я несчастен!»

Немчин смахнул с глаза слезу. Было жалко себя, жалко эти каменные хоромы, выстроенные по своему вкусу, жалко золота, серебра, самоцветов, хранящихся в ларях в подклети и на чердаках, жаль богатых боярских одеяний. Неужели всё это пропадёт, будет расхищено, пойдёт по жадным рукам ближников нового или прежнего князя?!

«А если написать Льву? Вдруг он ничего не знает? Нет, это глупо! Если даже и так, то он будет осведомлён, что я знаю обо всём! И он меня первого...»

Холодок ужаса пробежал по спине Маркольта.

«Лев — человек свирепый, хитрый, коварный! Он умней своей жены. Что Констанция?! Женщина... Мстительная, завистливая, одержимая страстями. А Лев... Не хотелось, чтобы он сел в Галиче. Это не Шварн, мягкий, слабый, всепрощающий. И самое жуткое — что я у Льва на крючке! Ох, проклятая Констанция! Какую гадость ты совершила! И это ответ на мои ласки, на мои подарки, на любовь?! Неблагодарная шлюха — вот ты кто, Констанция!»

Вечером, в сумерках внезапно явился к Маркольту Мориц. Сидел угрюмо, утонув в обитом парчой кресле, низил глаза, молчал. Маркольт с насторожённостью рассматривал его щегольский плащ изумрудного цвета, узкие порты с одной жёлтой, а второй зелёной штаниной, венгерские кавалерийские сапоги с высокими каблуками и шпорами.

— Почему вы такой хмурый, друг мой? — улыбаясь, спросил он.

Мориц словно только и ждал этого вопроса. Чуть не выпрыгнув из кресла, он резким голосом заговорил:

— Разве не я устроил переворот и сверг боярина Григория?! Разве не я готов был положить голову за князя Шварна и княгиню Альдону?! И что я получил?! Где достойная благодарность за мои труды?! Другие, щелкопёры придворные, меня обошли! Княгиня совсем на меня внимания не обращает. В прошлую седьмицу на охоте подъехал, решил потешить, гак лица отворотили обе, и Альдона, и Ольга. Видеть, замечать не хотят.

— Выходит, вы не приглянулись им, — с той же мягкой улыбкой заметил Маркольт. Этим он ещё сильнее распалил разозлённого Морица.

— Своим литовцам даёт сёла, деревни, плодородные земли! Остальным — ничего! А князь Шварн, как русские говорят, ни рыба ни мясо! Как Альдона и её литовцы скажут, так всегда и поступает.

— Значит, граф, вам не нравится князь Шварн?

— Ненавижу неблагодарность человеческую! — в сердцах воскликнул Мориц.

— А если бы другой князь был в Холме? Более благодарный?

— Не понял, о чём это вы?! — Мориц удивлённо вскинул голову.

— Не все русские князья такие, как Шварн. Не все женщины, как Альдона, — издалека, осторожно начал плести свою паутину Маркольт.

Отчаяние его давно схлынуло, уступив место пока крохотным, но ярким искоркам надежды. Может, ему удастся счастливо избежать потрясений.

— Я понимаю ваши чувства, граф. Но чтобы что-нибудь изменить в своей жизни, надо не кричать, не размахивать руками, а действовать!

— Что же мне делать? Что вы предлагаете, Маркольт? — недоверчиво уставился на старика Мориц.

Маркольт наигранно рассмеялся, обнажив беззубый рот.

— Ох, Штаден, Штаден! Мне ли вас учить, друг мой! Вот вы служите при дворе, часто бываете в покоях князя. Ведь так?

— Так, — угрюмо кивнул Мориц.

Длинные пшеничные волосы его колыхнулись в такт движению.

— Правда, что князь Шварн болеет?

— Да, после охоты и пира ему стало плохо. Он страдает от сильных болей в животе и пьёт горькие отвары.

— Это хорошо, — задумчиво протянул Маркольт, посмотрев на холёные пальцы Морица с длинными накрашенными ногтями.

«Понятно, почему ты не нравишься красивым женщинам, мой друг, — подумал он. — Они любят сильных людей, которые выходят с рогатиной на медведя, а не таких, которые манерами напоминают им самих себя. Вот и духами от тебя пахнет, и даже кончики усов ты покрыл помадой. И ногти... Ногти. О чём это я? ...Ах да, ногти. Ромейский способ устранять врагов и соперников. Действует безотказно».

— Вы знаете, как поступают в Империи Ромеев, когда хотят избавиться от... от ненужных людей?

Мориц испуганно дёрнулся, вскочил, но тотчас взял себя в руки и плюхнулся обратно в кресло.

— Маленькое зёрнышко кладут под ноготь. Вот так.

Маркольт взял со стола большую хлебную крошку и положил её Морицу под ноготь указательного пальца.

— А потом опускают его в питьё. Незаметно. Никто ничего никогда не увидит и не узнает.

Мориц, нахохлившись, как воробей, маленький в огромном кресле, долго сидел в молчании. Лицо его застыло, руки впились в мягкий бархат.

— Вы, Маркольт, опасный человек, — наконец промолвил он, уже совсем другим — тихим, спокойным голосом. — Вы толкаете меня на убийство, на преступление. Но ради чего я должен идти на такой шаг? Нет, Маркольт. Так дела не делают. Выкладывайте до конца, кто за вами стоит. Чья злая воля двигает вашими словами?

— Друг мой, вы слишком преувеличиваете мою скромную роль в таком большом деле. — Маркольт опять изобразил у себя на лице приятную улыбку. — Но я понимаю вас. Могу обещать одно: вам щедро заплатят, дадут и землю, и назначат на хорошее, доходное место. Например, городского головы.

— Ваши слова, Маркольт, не пришьёшь к делу. Я должен встретиться с теми, кому вы служите.

— Хорошо. Приходите ко мне завтра. В это же время. И не забудьте об осторожности. Очень вас прошу.

Маркольт проводил хмурящего узкое чело гостя до крыльца. На прощание он выразительно приложил палец к устам и прошептал:

— До встречи, граф.

Мориц нырнул в темноту сада. Скрипнула и закрылась калитка. Старый немчин задумчиво смотрел на неслышно падающие на землю у ступенек пушистые снежинки. Затем он обернулся и кликнул слугу.

— Скачи в Воздвиженский монастырь. Найдёшь княгиню Констанцию. Передашь: завтра я её жду у себя. Вечером. Как только стемнеет.

Поздним вечером следующего дня к дому Маркольта, подпрыгивая на грудках и ухабах, скрипя полозьями, подкатил большой возок. Из возка мрачной тенью неслышно выскользнула женщина в чёрном одеянии. Лицо её покрывала булатная личина.

Боярин провёл гостью в горницу.

— Зачем звал? — глухо прохрипела Констанция.

Личины она не снимала, только сбросила с плеч кожух и спрятала руки в широкие рукава свиты.

— Я нашёл снахарку. И челофьека, который пы нам помок, — шёпотом объявил ей немчин.

Он нервно потирал ладони и весь дрожал от возбуждения. Констанция, взглянув на него, презрительно рассмеялась. Сама она держалась спокойно. Так и не сняв личины, она села возле камина и стала задумчиво смотреть на горящие поленья.

— Но, сфетлая княкиня, — отвлёк её Маркольт. — Этот чьелофьек трепует накраты са сфой трут.

— Ха! Награды! Будет ему награда. Щедрая, княжеская.

«Знаю я, какова твоя награда, прокажённая! — с ужасом подумал Маркольт. — Кинжал, яд, верёвка. Выбор небогатый. Как жаль, что я не могу от тебя отделаться!»

— Где старуха? — оборвала мысли немчина Констанция.

— Штёт фнису. Кофорит, что снает мноко ятов. Тепе, сфетлая княкиня, нато путет фыпрать нушный. Наиполее ферный.

— А человек твой?

— Притёт посше.

— Кто он?

— Краф Мориц фон Штатен.

— Что?! И ты поверил ему?! — Констанция круто обернулась. — Ты что, Маркольт, совсем сошёл с ума?! А если этого Морица подослала к тебе Альдона?! Чтобы выведать твои замыслы?! Ведь он помог ей убрать Юрату и боярина Григория, он расчистил ей дорогу.

— По моему софьету, княкиня. А теперь он нетофолен нефниманием к сене. Это тейстфительно так.

— Да разве можно доверять такому человеку? — Голос у Констанции стал сиплым, она закашлялась. — Они с Альдоной, верно, полюбовники. Обведут тебя вокруг пальца, Маркольт.

— Тоферься мне, княкиня. Мориц не потфетёт. Я ефо хорошо снаю, — с мольбой проговорил Маркольт. — Феть я рискую колофой, а ты фсё рафно путешь ф стороне, если что не так.

— Не так?! — вскричала внезапно разгневавшаяся княгиня. — Не так быть не может! Запомни! Зови старуху! Скорей!

...В горницу, шаркая ногами, медленно вкатилась полная, низкорослая женщина с морщинистым, сухим лицом. Голову её покрывал чёрный плат, тело облегал просторный поношенный халат из плотного сукна с заплатами на локтях. Ворот халата был щедро украшен вышивкой.

— Сядь сюда, — указала Констанция.

Женщина послушно, с тяжёлым вздохом опустилась на лавку напротив княгини.

— Слышала, ты сведуща в зельях. Так вот. Мне нужен яд. Заплачу щедро. Смотри. — Констанция сняла с пояса увесистый мешочек, развязала его и показала серебряные денарии[174]. — Получишь вдвойне. Но никакого задатка. Сначала приготовишь зелье.

При виде монет глаза старухи вожделённо блеснули, морщинистое лицо её вытянулось. Констанция невольно рассмеялась.

— Но какой яд тебе надобен? — осведомилась старая знахарка.

— Сказывай, какие можешь сготовить. Я выберу.

— Ну, имею яд сирийский. Убивает сразу, мгновенно. Яд сей для ножа назначен. Тако, бают, мать персидского царя Ксеркса сноху свою отравила. Резала птицу для себя, потом лезвие чуточку сдвинула. А там яд сей был.

— Не годится, — махнула дланью Констанция. — Говори, что у тебя ещё?

— Ещё яд для садов. Натереть им надобно яблоки али груши. Кто сорвёт и съест, умрёт. Вборзе умрёт.

— Ты что, смеёшься надо мной?! Ноябрь на дворе, какие яблоки!

— Ну, коли тако, иной есть яд, от коего человек сохнет. Один год сохнет, два. Умирает медленно. Тако Роман Аргир, император греческий, отравлен был.

— Такой яд мне тоже не подойдёт. Годы ждать... Нет.

— Есть угорское снадобье. Его подмешивают к ранам и натирают, яко мазь. Сим зельем угры отравили князя Ростислава, сына Ивана Берладника.

— Опять не то! Ты что, издеваешься надо мной! — взвизгнула в ярости Констанция. — Про какие раны лопочешь?! Мне нужен яд, который можно подсыпать или подложить в питьё.

— Имею и такой. Сей яд — скрытый. Умирает человек тяжко. Словно душу ему выворачивает. Страдает седьмицу, иногда меньше.

— Яд в горошинах?

— Да. Токмо к яду сему надобно добавить порошок из шкурок. Шкурки сии с мышат сдирают. Чтоб мучился человек сильней.

— Фу! Какая гадость! — Констанция брезгливо передёрнула плечами. — Вот это пойдёт. Сготовь такое зелье. Сколько дней тебе надо?

— Мыслю, дня три. Порошок имею.

— Вот и ладно. Передашь горошину боярину Маркольту. А теперь ступай. И о толковне нашей забудь. С кем говорила и о чём — не поминай никогда. А иначе... Не токмо от яда люди гибнут. Ступай.

Старуха ушла, Констанция развязала на затылке кожаные ремешки, сдёрнула личину. Сидела, смотрела на огонь, с ненавистью и злобой вспоминала Альдону. Вот она, молодая, красивая, дерзкая девчонка. Она смеётся, запрокинув назад голову, обнажив лебединую шею. Она на ловах, стреляет диких уток, она легко сидит в седле, ловко и точно метает сулицу. О, как Констанция ненавидит эту литвинку! И как хочется ей увидеть её, униженную, убитую горем! Жаль, что тяжкая болезнь не позволит Констанции в полной мере насладиться торжеством своей мести.

В прошлое лето, когда Констанция гостила в Холме, во время крестин Альдониной дочери, гордая молодая красавица резко ответила на её лицемерные, притворно ласковые слова и пожелания:

— Ведаю, княгиня, не рада ты. Нет в речах твоих доброты. Моё место занять жаждешь.

Едва не задохнулась тогда Констанция от злости. После, воротившись в Перемышль, долго жаловалась она хмурому Льву на свои обиды.

— До чего дошло?! Меня, дочь короля Белы, литвинка дикая унижает! Нет, Лев, не могу я терпеть больше! И ты?! Что молчишь?! Честь супруги твоей задета! Защити, обереги!

Лев мрачно отрезал:

— Умолкни. Без тебя тошно. Не в чести дело — в землях, в людях. Слишком много их у Шварна.

— И что?! Ты терпеть будешь?! — взвилась Констанция. — Хотя бы не о себе — о сыне нашем подумай. Что он после тебя наследует?!

— У Владимира нет сыновей, у Шварна тож покуда.

— Вот! Покуда! А если будут?! Самка эта литовская рожать сможет, это тебе не Ольга худосочная. И что тогда наш Юрий получит?! Перемышль пограничный?! Отодвинут его бояре и Альдонины прихвостни от стола галицкого! Что же ты сидишь тут, что ждёшь?! У отца моего помощи проси и иди на Шварна ратью! Выгони его из Холма!

— Клятву дал я. Крест святой целовал.

— Святоша! А Войшелга убивал, о кресте святом, о Боге думал?!

— Войшелг — то другое. А здесь — перевет будет. Да и глупо. Отцу твоему лишь бы грабить да разорять. Я ему в таких делах не подручник.

— Не князь ты, не воин! — свирепствовала Констанция.

Лев не стал её больше слушать, злобно сплюнул, махнул рукой, вышел.

После отправилась Констанция в Польшу, к своей сестре Кунигунде, бывшей замужем за князем Болеславом Стыдливым, сблизилась там с одним купцом и от него, по всему видно, заразилась страшной болезнью. Теперь она чувствовала, что медленно умирает, тело её гнило, покрывалось язвами и тёмно-багровыми пятнами. И потому знала княгиня: надо ей спешить. Должна она совершить то, чего боится Маркольт, на что не решается её осторожный муж, но чего, она понимала, втайне хотели бы многие.

Явился Мориц, с нескрываемым страхом смотрел на неё, уродливую, безобразную, дрожал, как осиновый лист. Показав лицо, княгиня тотчас снова надела личину.

— Узнал меня? — спросила она отвесившего ей низкий поклон молодого графа.

— Да, княгиня.

— Готов ли ты служить мне? Обещаю хорошую награду. Будешь первым боярином при моём супруге, князе Льве. Получишь большие поместья и сан тысяцкого в Холме.

— Что я должен буду сделать?

— Дам тебе одно маленькое зёрнышко. Положишь его незаметно в отвар, который пьёт князь Шварн. Вот и вся твоя работа. За такой пустяк — такие почести. — Констанция хрипло захохотала и, не выдержав, громко закашляла.

Мориц снова кланялся ей, колени его дрожали мелкой дрожью, он стискивал руки в кулаки и пятился к двери.

— Ступай теперь. Зерно получишь от Маркольта, — словно откуда-то издалека донёсся до него сиплый голос княгини.

Выскочив на лестницу, Мориц набожно перекрестился и бегом ринулся вниз.

Не помогало ничего: ни тёплые отвары, ни прописанные знаменитыми сирийскими и армянскими врачами лекарственные настои и капли. Шварн в страшных муках медленно умирал. Внутри у него как будто клокотал яростный неугасимый огонь, сжигающий, выворачивающий наизнанку, острая боль не отпускала ни на мгновение. Князь стонал, вскрикивал от непосильного жжения. Он то впадал в беспамятство, метался в горячечном бреду, то приходил в себя, едва слышно шептал бессвязные слова, слабой горячей рукой хватал длань неотлучно сидевшей у изголовья Альдоны.

Вначале молодая княгиня надеялась на чудо, на выздоровление — с Шварном и раньше не один раз случалась подобная хвороба. Только однажды она позволила себе отойти от мужниного ложа — надо было немедля разобрать судебную тяжбу в загородном имении. Морицу, который нёс службу в покоях, она велела приставить к дверям княжеской опочивальни усиленную стражу и никого не пускать к больному. Странно, но как раз после её скорого возвращения Шварну стало заметно хуже.

Альдона как могла держалась. Она гнала прочь мысли о грядущем своём вдовстве, запретила себе думать о смерти, но злая мысль хитрой, коварной змеёй вползала ей в душу.

«Что ты будешь делать, как жить, когда умрёт Шварн? — словно говорил ей на ухо кто-то противный и скользкий. — Пострижёшься в монахини? Уйдёшь от мира? Погубишь свою красоту за стеной каменной, в келье хладной? Да, муж твой был князем Галича и Холма, но он был слаб. Он бы всё равно не удержал власть в руках своих. Ответь, признайся как на духу: ведь ты его не любила. Просто жалела. И дочь твоя — не от него. Скрываешь от всех то, что творится у тебя в душе. Но от самой себя разве укроешься?»

— Уйди, прочь, искушение сатанинское! — шептала Альдона.

Она набожно крестилась, вставала на колени перед иконами, молила о выздоровлении мужа, заливалась слезами.

Шварна было жаль, жаль безмерно. О дочери как-то не думалось, о том, что князя могли отравить, тоже. Кроме жалости овладевало ей норою отчаяние. Неужели мир земной так несправедлив?! За что, за что, Господи, ему такие муки?! Что сделал он худого?!

Видя, какие ужасные мучения претерпевает Шварн, понимая, что конец его близок, Альдона взмолилась:

— Господи, скорее бы уж! Чтоб он не изнывал от боли, не страдал! Пошли утешение, успокоение!

Успокоение наступило в Варварин день пополудни. Пред тем к больному позвали священника, соборовали; как полагалось в таких случаях, Шварн постригся в иноческий чин.

Затем он, впервые за последнюю седьмицу, спокойно заснул. Альдона смотрела в его бледное, безжизненное лицо и усилием воли сдерживала слёзы. Только сейчас она вдруг со всей полнотой и ясностью осознала, что становится вдовицей. Мыслям о грядущем вдовстве уже ничто не мешало. Слабая искорка надежды погасла.

Был хмурый день, в слюдяное окно ударял свирепый ветер, какие часто бесчинствуют на Волыни в предзимье. На ставнике перед иконами мерцали лампады. Тонкий запах трав стоял над постелью умирающего.

Шварн ровно, слабо дышал. Альдона задремала, сидя в кресле, уронив голову на мягкий бархат. Внезапно, словно от толчка, она пробудилась.

«Всё! Преставился!» — Острое жало ударило ей в сердце, она даже вскрикнула, увидев, как на устах Шварна проступает черноватая пена.

Дав волю чувствам, она бросилась к его телу, уткнулась лицом в одеяло и громко, захлёбываясь слезами, с внезапно нахлынувшим отчаянием разрыдалась.

— На кого оставил ты меня, ладо?! Как отныне мне без тебя жить, жалимый?! Яко горлица бедная на сухом древе, стану век вековать! — запричитала она.

По хоромам забегали слуги, появились гридни, возле крыльца конюхи спешно седлали свежих коней.

В Луцк, во Владимир, в Литву помчались стрелами гонцы, неся с собой печальное известие.

...В Перемышль, в мрачные каменные палаты, ворвался посланник Констанции. Весь забрызганный грязью, мокрый от пота и дождя, шатаясь от усталости из стороны в сторону, он взволнованно объявил поднявшемуся с лавки ему навстречу Льву:

— Князь. Твой брат Шварн умер в Холме. Княгиня Констанция велела передать... Чтобы ты торопил коня... Бояре кличут тебя на галицкий стол.

Лев оживился, чёрные глаза его загорелись огнём. Хмурость и уныние, неизменных спутников его последних месяцев, сияло как рукой.

— Бенедикт! Павша! — рявкнул он. — Дружину малую вборзе выводите! Мирослав! В Бужск гонца снаряди, к Варлааму! Пусть со всеми воями к Холму спешит!

«Наконец! Господи! Слава тебе!» — Первой мыслью была радость.

Но тотчас подумалось о несчастном Шварне.

«Ох, братко, братко! Зачем принял ношу непосильную на рамена свои?! Раздавил тебя, братко, груз тяжкий».

Лев смахнул со щеки слезу, быстро завернулся в плащ, нахлобучил на голову шапку с собольей опушкой и подбитым зелёной парчой верхом.

С мрачным вздохом он забрался в седло, вместо стремени опираясь ногой о чью-то угодливо подставленную спину.

Обернулся, крикнул:

— Ступаем! — и ударил боднями по бокам резвой гнедой кобылы.

Дул ветер. Князь стискивал обнажённой рукой поводья, исподлобья смотрел вперёд, на узкую ленточку грязного шляха. Падал снег, стлался внизу, кружился вокруг копыт.

Лев думал о будущем, о том, что он станет делать, когда займёт вожделенный отцов стол.

«Рано! Сперва сесть надо! — одёрнул он сам себя. — Не об этом пока дума! А Шварна жаль! Жаль, что впутал он себя в тёмные дела. Не сейчас — давно, с самого начала. И потом — Литва. Примет ли она меня? Нет, вряд ли. И что же тогда, идти на неё войною? Глупо это. Их не покоришь, если даже всю Червонную Русь поднять. А тут ещё татары за спиной, Ногай, Орда! Нет, долой, прочь эти думы! Рано! Рано!» — Лев отгонял от себя назойливые, как мухи, беспокойные мысли, но снова и снова возвращался к ним.

Вдруг вспомнилась ему отцовская коронация в Дрогичине. Вот корона, присланная римским папой — алый бархат в золотой оплётке. Корона вся соткана из златых листьев и веток и увенчана наверху большим крестом.

Играет орган, музыка льётся сверху, она словно нисходит со сводов храма. Бояре, в разноцветных пышных одеяниях, в собольих, куньих, горностаевых мехах, плотной группой стоят у подножия трона. На шее князя Даниила — толстая золотая цепь в три ряда, она сверкает, вспыхивает, озарённая светом хоросов.

Лев потряс головой, заставил себя отвлечься.

Сколько минуло лет с той поры? Двенадцать? Нет, больше — четырнадцать! Ему, Льву, не было тогда ещё тридцати пяти, он сидел по правую руку от престола, смотрел, восхищался, завидовал, готовил себя исподволь продолжать отцовы дела.

Вышло всё иначе.

Мчится по грязному шляху гнедая кобыла. Холодный ветер швыряет в разгорячённое лицо колючие снежинки. Впереди, за окоёмом, маячит золотой стол Червонной Руси. Впереди ждёт Льва долгий и тернистый путь.

Мраморную раку с останками Шварна поместили в соборе Иоанна Златоуста, в приделе рядом с гробами его отца и брата Романа. На похороны собралась семья и родственники покойного, а также многие видные бояре из Галича, Владимира, Луцка, Белза, других городов. Были и литовские князья и нобили, все они скорбели, горестно вздыхали, опускали очи долу. Шварн был для литвинов чужим, но его любили за молодость, простоту и доброту. После долгих кровопролитий и междоусобий, какие терзали Литовское княжество в годы правления Войшелга, время Шварна стало для литвинов порой покоя и тишины.

Горевал старый воевода Сударг, печалился молодой Гирставте, сокрушался опытный жмудин Гнете. А вместе с ними склоняли головы, отдавая последние почести своему князю, Иванко, Абакум, Ян из Быдгоща — все те, кого Шварн возвысил, кого щедро одарил волостями, кого приблизил ко двору.

Мать князя, княгиня Юрата, распростёрлась ниц у гроба с телом сына. Вся в чёрных одеждах, во вдовьем плате на голове, она безутешно рыдала, в отчаянии заламывала руки, голова её судорожно подрагивала.

Альдона, скорбно потупив взор, стояла немного позади неё. По обе стороны от молодой вдовы встали братья покойного — Лев и Мстислав. Оба высокие, сильные, широкоплечие, они как будто заслоняли хрупкую тонкостанную Альдону от посторонних недобрых глаз.

Епископ Иоанн читал заупокойную молитву. Альдона, вся померкшая, словно в один день потерявшая молодость, бледная, как тень, ничего не слышала и не замечала. Одно видела перед собой — раку с затейливым каменным узором, в которой лежал самый дорогой, самый близкий ей на белом свете человек.

Служба кончилась, разошлись бояре, поднялись на хоры и проследовали в покои дворца Лев и Мстислав, челядинки увели под руки плачущую Юрату, а Альдона всё стояла у гроба, оцепеневшая, безмолвная, будто неживая, обратившаяся в холодную каменную статую. Такой и увидел её стрелой примчавшийся из Бужска Варлаам. Он не успел на похороны и только сейчас, пошатываясь от усталости, пришёл в храм поставить свечу у гроба Шварна. Здесь и застал он её, бледную, едва не теряющую сознание. Альдона стояла на коленях и молчала, и даже не плакала.

— О Господи! — прошептал, перекрестившись, Низинич.

Он долго не решался подойти к ней и в молчании застыл возле медных врат с ликом Иоанна Златоуста. Уже хотел выйти, но словно некая сила подняла его и понесла к ней против его воли.

— Княгиня! — проговорил он шёпотом. — Я пришёл... Скорблю с тобой вместе... Тяжело... Тяжёл крест вышней власти, я знаю... Твой муж... Он был лучшим средь нас... Но... На всё воля Всевышнего. Господь забирает лучших... Так было всегда.

Альдона резко обернулась, встретилась с ним глазами.

— Ты?! — изумлённо и даже как будто осуждающе воскликнула она. — Что тебе здесь надо?!

— Свечку зашёл поставить.

— Ступал бы ты отсюда.

— Да, я уйду... Конечно... Ты извини... Тебя увидел... Не надо было подходить...

Он повернулся и быстро пошёл к дверям.

— Постой! — прозвучал под сводами храма её голос, тихий, но твёрдый и показавшийся неожиданно звонким посреди жуткой тишины.

Варлаам остановился и повернулся к ней лицом.

— Сопроводи меня до бабинца! — приказала княгиня.

Она торопливо засеменила вверх по винтовой лестнице. Варлаам шёл следом, чувствуя, как яростно, отчаянно стучит у него в груди сердце.

— Прочла твоё посланье, — не оборачиваясь, сказала Альдона. — Не ведаю, верить ли тебе.

— Понимаю я тебя. Но оправдываться, клясться, убеждать тебя в правоте своей не хочу. Бог всё рассудит, — ответил ей Низинич. — Одно скажу: писал, как думал. Ничего не измышлял. Когда-нибудь, не сейчас, расскажу тебе, что видел там, в Киеве, о чём мне епископ Феогност говорил.

Они дошли до дверей бабинца.

— Постой здесь, — приказала Альдона. — Покажу тебе дочь... Свою дочь.

Она скрылась за высокими дверями, но через минуту вернулась, ведя за руку крохотную, едва научившуюся ходить девочку в тёмно-лиловом платьице.

— Княжна Елена. Дщерь моя, — объявила княгиня.

Варлаам посмотрел в тёмные глаза девочки, на её черноватые, слегка вьющиеся волосы и невольно вздрогнул.

«Господи, неужели?! Да, конечно! Потому она и привела меня сюда!» — пронеслось у него в голове.

Альдона кликнула холопку, велела увести малышку обратно в покой и вопросительно воззрилась на ошарашенного Низинича.

Не выдержав её пронизывающего взгляда, Варлаам потупил очи в пол.

— Ну что? Ты понял? Всё понял?! — спросила она.

— Да, .Альдона. — В горле у Варлаама стоял ком.

— Раз так, поклянись, что ни одна душа живая, кроме нас двоих, никогда о том не прознает.

Варлаам увидел перед собой маленький серебряный крест, который Альдона протянула ему для целования. Тонкая женская рука твёрдо сжимала его. Лобызая крест, Варлаам вдруг поймал себя на том, что хочет прикоснуться устами к этой руке, пронизанной голубоватыми жилками вен, обтянутой белой нежной кожей, с короткими хрупкими перстами и розовыми ногтями. Но это было немыслимо в такой миг.

— Клянусь, — прошептал он.

— И ведай: если пойдёшь отныне против меня, то пойдёшь и против крови своей! — заключила Альдона. — Ступай теперь! Негоже мне здесь с тобою.

Варлаам поклонился ей в пояс, повернулся и, пошатываясь, стал быстро сходить вниз по лестнице. Альдона смотрела ему вслед с грустной, вымученной улыбкой.

«Верно, устал. Скакал из Бужска своего, спешил!» — вдруг подумала она.

Подобная мысль показалась кощунственной, дикой.

«Господи, да что со мною?! — ужаснулась молодая женщина. — Мужа похоронила только что — и о чём, о ком мыслю!»

Только сейчас она со всей полнотой поняла, что прежняя её жизнь, с ловами, пирами, княжескими делами и советами, кончилась, ушла, провалилась в небытие, что теперь всё будет совсем по-другому. Как? Она не могла ответить на этот вопрос.

Внезапно нахлынули слёзы, они ручьями покатились по щекам. Прошло оцепенение, схлынул холод, и от того на душе стало легче. Давая волю слезам, Альдона вместе с тем как будто бы успокаивалась; минуло, исчезло былое отчаяние, ей надо было жить дальше, надо было бороться за себя, за своё место в жизни, за свою дочь.

Смахнув слёзы и вытерев платком нос, молодая женщина решительно повернулась лицом к дверям и пошла в бабинец.

Навстречу ей вышла Юрата, с красными от слёз, воспалёнными глазами.

— Что, стерва, довольна?! — хрипя от злости, набросилась она на сноху. — Погубила сына моего! Радуешься топерича?! Сучка! До чего дошла?! Мать с сыном разлучила! Енто ты ведь Шварна подучила, ты да прихвостни Львовы! А потом, как меня удалили, сжили Шварна моего со свету! Будь ты проклята!

— Не заслужила я упрёка твоего. Почто безлепицу этакую речёшь здесь? — вспыхнула Альдона.

Она сама удивилась, что так разговаривает с грозной свекровью.

— Не совестно тебе?! После всего, что было, меня упрекать?!

— Что?! — едва не задохнулась от злобы Юрата. — Да как смеешь ты?! Ты мне, мне, матери мужа своего покойного, такое говоришь!

Хлёсткая оплеуха обожгла щёку Альдоны.

— Скорбь и горе извиняют тебя, княгиня Юрата, — холодно изрекла она и, не глядя более на гневную свекровь, последовала к себе.

Оказалось, в бабинце уже хозяйничала Констанция. Сиплый голос её звучал в светлых палатах.

«Вылезла, как крыса из подвала каменного, — морщась, подумала про неё Альдона. — Ищет, чем поживиться».

Вид Констанции, с чёрной полупрозрачной повязкой на лице, испугал молодую вдову.

«Стало быть, верно, что хвора. А всё едино, приказывает, спешит заполучить богатство». — Альдона вздохнула.

— А, вот и ты, невестушка, — глухо рассмеялась Констанция. — Собирай-ка давай рухлядишку свою да выметайся отсюда. Моё отныне место — палаты эти. Я отныне — княгиня Галицкая.

— Торопишься излиха, княгинюшка, — горько усмехнулась Альдона. — Этак годится разве? Ещё не занял Лев место Шварна.

— Так займёт, куда денется. Бояре-то старые вельми Шварна невзлюбили, после того как он Григория головы лишил. Все, как один, за Льва стоят. Так что поспеши. Отродье своё захватить не забудь. И Юрату такожде.

— Да как можно баить такое?! — воскликнула в негодовании Альдона. — А ну! — Она схватила в руку подсвечник и замахнулась на Констанцию. — Убирайся отсель! Живо! Слёзы мои по Шварну покуда не высохли! Или гридней позову! Те, что покои сторожат, мне — не тебе верны!

— Да что ты, княгинюшка?! — Констанция испуганно шарахнулась. — Да я ж так, по-родственному. Я худого тебе не желаю. А только каждому место своё назначено. Княгине великой — своё, вдовице — своё.

Спрятанными в долгие рукава платья дланями она опасливо отстранила от себя подсвечник.

— Уходи, сказано тебе! — прикрикнула Альдона. — Не доводи до греха!

Изрыгая ругательства, Констанция вышла.

«Надо отсюда съезжать. Не отвяжется ведьма эта, будет кажен день кровь портить. Заберу Елену — да во Владимир, к Ольге покуда отъеду. А тамо видно будет», — решила Альдона.

Явился канцлер, старый боярин Лука Иванкович, сказал:

— Заутре, княгинюшка, снем в княжьих палатах состоится. Надобно те тамо быти. Князь Лев велел передать: волостями обижена ни ты, ни дщерь твоя не будете. Берут тебя князья под опеку, оберегать станут. Ни в чём отказа тебе не будет. Токмо вот... — Лука замялся, завздыхал и стал оглядывать стены палаты.

— Покинуть мне сии покои надо, — догадавшись, с усмешкой сказала Альдона.

Боярин обрадованно затряс долгой седой бородой.

— Передай князю Льву: тотчас после снема съеду. Ступай.

Жестом руки она велела канцлеру покинуть бабинец.

«Вот и всё. Прощай, власть вышняя, ненужная, бесполезная! Не принёс мне стол галицкий счастья! А в чём оно, счастье? Призрачно оно».

Отчего-то снова и снова мысли Альдоны возвращались к Варлааму.

На снем в столовую княжескую палату собрались все князья Червонной Руси. Помимо обоих Даниловичей и Владимира Васильковича, были здесь владетели помельче — поросьский князь Юрий, а также князь Пинский. Эти держались скромно и ничего старшим не возражали. Зато среди холмских и галицких бояр не стихали споры.

Лев, в долгохм чёрном платне, сидел во главе крытого бархатной скатертью стола. По левую руку от него сел Мстислав, по правую — Владимир. За спинами князей расположились на лавках бояре. Здесь же находились и иноземные послы — были среди них и монахи-доминиканцы — посланцы римского папы, и венгры короля Белы, и поляки из Мазовии, Кракова, Силезии, из Поморья.

Альдона вместе с маленькой дочерью села в резное кресло сбоку от князей. За плечом Льва она заметила Констанцию с чёрной вуалью на лице и тревожно нахмурилась. Ничего доброго от нынешнего снема она не ждала.

— Вот, князья и бояре, — оборвал стоящий в палате негромкий гул Лев. — Собрались мы здесь в час скорбный. Почил в Бозе князь и господин земли Галицкой, брат мой Шварн. И надлежит нам теперь же, не мешкая, назначить ему преемника. Говорите, что думаете, как нам быть.

Поднялся старый боярин Филипп.

— Нечего думать. Тебе, княже Лев, отныне землёю Галицкою володеть. Бо старший ты сын князя Данилы. Ведомо, как в юных летах храбро бился ты под Ярославом с уграми и как под Носсельтом, в краях немецких, первым копьё преломил, и как на татар ходил с мечом вместе с отцом своим и братией. Тебе отныне отчину и дедину свою вверяем.

— Верно! Верно! — наперебой раскричались льстивые блюдолизы.

Среди наиболее шумных Альдона приметила Маркольта, вторили ему и молодой Мирослав, и поседевший в битвах воевода Дионисий Павлович, и Лука Иванкович.

Но вот встал предо Львом в полный рост епископ Иоанн.

— Многие дела твои перечислил здесь боярин Филипп. Об одном токмо забыл: как ты схимника Войшелга саблею засёк! Как воровски, нощью чёрною, ворвался ты в монастырь Михайловский во Владимире, как осквернил обитель сию, как не устыдился кровь пролить в месте, для молитв назначенном! Решайте, бояре и князи: достоит ли такому, как Лев, володеть Русью!

Лев с угрозою, исподлобья, глянул на седую бороду епископа, стиснул зубы, смолчал. Он держался спокойно, только десница чуть дёрнулась и невольно легла на пояс, где обычно висела сабля в обшитых синим сафьяном ножнах. Но сейчас, в день скорби, Лев отдал оружие меченоше.

— А сколь людей русских схимник сей погубил, про то не упомнишь, святой отец?! — прорычал из своего угла Мирослав.

Его поспешил поддержать поросьский князь Юрий.

— Землю нашу не един раз воевал литвин.

— Зорил, последнее добро у смердов[175] отбирал, Гродно и Новогрудок во крови потопил! Али забыл ты делишки Войшелговы, святой отец?! — продолжал неистовствовать Мирослав. — И поделом литвину сему!

— Уймись, боярин! — грозно встал с кресла князь Владимир. Не о том епископ речь ведёт. То, что створилось в ту нощь, пятном несмываемым легло на душу твою, князь Лев. Как бы ни был плох князь Войшелг, но расправу над ним вершить не имел ты права никоего. Худо сотворил ты, и прав отец Иоанн!

Альдона с благодарностью посмотрела на Владимира.

«Хоть он супротив убийцы брата моего несчастного. А эти! — Она с презрением обвела взором бородатые лица бояр. — Они одно только признают право — силы».

С одного из последних рядов поднялся какой-то боярин, рослый, темноволосый, Альдона не сразу поняла, что это Варлаам.

— Думаю, что мы не о том говорим. Зачем сейчас вспоминать прежние дела, пусть были они плохи и неправедны? Все мы былинки на путях бытия. Жизнь наша — мгновенье по сравнению с вечностью. Но Господь дал каждому из нас возможность покаяться в грехах своих. Вспомните, как в Чехии князь Болеслав Грозный убил брата своего, Вацлава, а потом выстроил в честь его храм и со слезами на глазах молил Всевышнего простить ему грех его. И, может статься, Господь внял жарким молитвам преступившего через кровь. Ибо Болеслав был добрым и умным государем и старался мудрым правлением искупить тяжкий грех. И мы сейчас собрались здесь не для безлепых споров и горьких сетований о былом, но чтобы решить, кому занять стол Галицкий. Стол Ярослава Осмомысла[176], стол Романа Великого[177], стол Даниила[178]! Кто бы из князей мог продолжить славные дела предков своих? Думаю, что князь Лев и по праву наследования, и по летам своим достоин отцова стола.

В то время как говорил Варлаам, бояре стихли, а сидевшая рядом с Альдоной Ольга удивлённо спросила:

— Кто енто? Красно баит. И по-учёному.

— Низинич, Варлаам. Во фрягах учился, — шепнула ей Альдона.

Как только Низинич, раскрасневшийся от смущения (он впервые держал речь на таком снеме и сам немного удивился своему неожиданному поступку и словам), смолк и опустился обратно на лавку, бояре Галича и Холма снова зашумели.

— Верно молодец молвил! Не для споров собрались мы тута! — вскричал старый Филипп.

— Льву! Льву Галич! — неслось отовсюду.

Иных голосов слышно не было. Кто-то, правда, предложил уговорить вернуться из пещеры князя Василька, но его тотчас оборвали и перебили сторонники Льва. Таких было большинство.

— Что ж. На том и порешим, — заключил канцлер Лука Иванович. — Тебе, княже, галицкий стол.

— Благодарю за великую честь, князья и бояре, — приложив руку к сердцу, Лев трижды, поворачиваясь по сторонам, поклонился собранию. — Приложу все силы свои, чтоб цвела и славилась земля наша. А покуда, мыслю, определить надо нам удел вдове и дщери покойного. Княгиня Альдона! Даю тебе и дочери брата моего, Шварна, град Шумск и сёла окрест него. Лука, скрепи грамоту серебряной печатью княжеской. И да минуют тебя беды и несчастья, княгиня Альдона! Брату моему Владимиру жалую Берестье, брату Мстиславу — Пересопницу. На том слово моё.

Снем был окончен, спорить было не о чем. Каждый получил то, чего мог добиться. Оставалась Литва, но вопрос о ней решить теперь, в одночасье, было нельзя. Пройдёт ещё седмица, и Лев узнает из грамоты Маненвида, что литвины на таком же снеме выбрали в великие князья Трайдена. Литва откачнула от Галича, да иного, верно, и ожидать было невозможно. Лев примет весть спокойно, он был пока доволен тем, что имел, и понимал, что Литва — это недостижимо. Да и Шварн никогда бы не имел там власти, если бы не воля Войшелга. Войшелг! Свирепый монах-литвин даже из могилы продолжал чинить Льву пакости. Из-за него епископ Иоанн стал врагом. Отныне, — Лев знал, — этот любимец отца всегда, во всех делах будет его противником, когда скрытым, когда явным.

«Церковников придётся задаривать, — думал князь, вперив угрюмый взгляд в шелковую рясу епископа. — И выдвигать своих людей на высокие места. Низинич говорил с Феогностом Сарайским. Что же, надо сделать его другом, союзником. Сарай... Мунгалы... Ногай. Всё завязано в тугой узел. А ещё Запад. Папы, меняющиеся едва не каждый год, император, угорский Бела, чешский Пржемысл Отакар[179], ляшские князья».

Лев отвлёкся от своих дум, только когда понял вдруг, что сидит в палате один. Братья, бояре, духовные лица — все давно ушли, лишь Констанция дремлет, развалившись в мягком кресле, да холоп гасит свечи в семисвечниках на стене.

Тёмной тенью проскользнул в палату и упал перед князем на колени армянский придворный лекарь Санасар.

— Княже! — ожёг он слух Льва громким шёпотом. — Твой брат Шварн был отравлен! Я осматривал его тело. Оно покрылось чёрными пятнами. Это яд, который сжигает внутренности человека.

— Что?! — Лев изумлённо вскочил со стольца.

В этот миг им овладел страх.

«Нынче — его, заутре — меня! Это бояре, их работа! И что же делать мне?! Нет, в Холме я жить не останусь. Отъеду во Львов. Там все свои — и дружина, и простые люди. От бояр надо держаться подальше».

— Слышала? — потряс он за плечо жену. — Кто-то помог моему брату умереть. Господи, что за земля, что за времена?! Князя Ярослава Всеволодовича отравили по боярскому доносу в Каракоруме! Сын его Александр умер, когда возвращался из Орды, тоже от яда. Польского князя Лешко Белого, отца твоего любезного Болеслава, злодейски убили родичи. Романа и Святослава Игоревичей бояре повесили в Галиче. Бабку твою, королеву Гертруду, зарезали баны прямо во дворце. И в Орде у татар такие же нравы. Хана Улавчия, Батысва внука, умертвили ордынские бесермены. Вдову Батыя, ханшу Баракчину, предали лютой казни. Джучи, старшему сыну Чингисхана, отцу Батыя и Менгу-Тимура, во время охоты хребет переломили. Говорят, по приказу самого своего великого родителя. Проведал будто бы старый Чингис, что хочет Джучи от него отложиться. Яд, меч, петля! Всюду одно и то же.

Лев говорил словно бы и не Констанции, которая убрала с изуродованного болезнью лица шёлковую личину и недоумённо мигала глазами без ресниц, а самому себе.

— Не вижу здесь ничего удивительного, — резко просипела княгиня. — Ты сам только что слушал своих бояр. Никто из них не жалеет о смерти Шварна. Его не любили. Войшелга вспоминали, а его — нет. Любят сильных правителей, а Шварн был слаб. Вот кто-нибудь из недругов и накормил его ядом.

— В этом ты права, — задумчиво закивал головой Лев. — Верно, так и было. Вот что. Заберём всё добро, всё ценное из Холма, да уедем отсюда поскорей во Львов. Град новый, всё там — моё! Даже имя града — и то в мою честь! Сделаю Львов столицею Руси Червонной. Почитай, Галич после Батыева нашествия захирел, Перемышль — город крепкий, но на самой кон-границе стоит, Ярослав — и вовсе крепость сторожевая. А Львов — в средине земли. Сделаем так. Ты, любезная жёнушка, поройся в палатах, погляди на паволоки, на алавир[180] отцов, на узорочье, на сукна. Вели сложить добро в подводы и сама проследи, чтоб чего не забыли. Много здесь, в Холме, золота, сребра. Много отец мой скопил богатства. Есть две короны золотые, папой Иннокентием присланные. Короны эти тоже захватить надо. Чтоб не достались они холмским боярам. И после девятого дня во Львов с тобой отправимся. Крепость там на Княжой горе, а внизу, у подножия её, посад, какого ни в одном городе во всей Червонной Руси нет. — Он мечтательно вздохнул. — Гончары селятся, кожемяки, златокузнецы. Уже ныне Львов мало в чём Холму или Владимиру уступит. Скрещиваются там великие торговые пути, там на рынке угорские кони с чешским серебром соседствуют, гамбургский бархат — с бухарской зендянью, лунское сукно — с серским шёлком, хорасанский булат — с аравитскими благовониями. Там я и сяду, там корону на чело воздену, оттуда править стану Русью Червонною! — Князь увлёкся, заходил по палате, распахнул окно.

«Да, так будет, так должно быть! Стану я продолжателем деяний великих, деяний Ярослава Осмомысла и деда моего Романа! А татары? — обожгла сердце неприятная мысль, оборвав буйный полёт честолюбивых мечтаний. — С ними как-нибудь разберусь. Использовать их, ежели что... Для себя же, для своих целей!»

На душе у Льва было одновременно и тревожно, и радостно.

Во владимирском доме старого Низини всё было по старинке. Старая изба обветшала, слегка покосилась, стала приземистей, как будто вросла в землю. Глядя на почерневшие от времени рубленые в обло брёвна, Варлаам тихо вздыхал. Отец упрям. Как ни уговаривал он его купить иное, более просторное, жильё или хотя бы нанять плотников и подновить подгнившие брёвна, старик Низиня только махал рукой и коротко отвечал:

— Не к чему. Доживём. На наш с матерью твоей век хватит.

В последнее время отец часто хворал, днями не слезал с печи, всё кряхтел, кашлял, жаловался на боли в ногах.

— Ноют кости старые. Видно, помирать скоро. Уж ты бы, сын, оженился. Хотя б на невестку поглядеть мне единым глазком. Всё помирать легче будет, — говорил он сыну.

Варлаам приехал во Владимир сразу после похорон Шварна и поспешным, похожим на бегство отъездом Льва во Львов. Ему хотелось немного отдохнуть, отойти душой после бурных событий последнего времени. Он или просиживал долгими часами у себя в покое, всё размышляя о превратностях судьбы, или ходил по опустевшим зимним улицам, слыша завывание холодного ветра и смотря, как кружатся в воздухе белые снежинки. Покоя на сердце не было. Всякая мелочь здесь, во Владимире, напоминала ему об Альдоне и убиении Войшелга. Порой Варлааму даже чудилось, что все жители Владимира знают о его участии в злом деле, в их взглядах он улавливал скрытое презрение и горькую насмешку. Становилось тяжело, родной город делался чужим, неприветливым, холодным. Словно и не он, Варлаам, когда-то подростком бегал по этим засыпанным снегом улицам, бросал снежки, весело мчался в расписных возках лихих троек, ходил в масках-скуратах па Рождество по соседским домам. Всё это было как будто в другой, неведомой жизни, оборвавшейся в тот самый вечер, когда бежал он вслед за отрядом дружинников но тёмным переходам Михайловского монастыря.

Грустные думы молодого боярина оборвал Тихон. Явился с бочонком дорогого заморского вина, весь засыпанный с ног до головы снегом, весёлый, в лихо заломленной набекрень шапке.

— Варлаам! — заключил он хмурого друга в объятия. — Ну, друже, поздравь! Праздник у мя нынче! Женюсь!

— Решился, выходит, — улыбнулся Низинич. — Ну что ж. — Он развёл руками. — Сказать одно могу: совет вам да любовь.

— Вот, — недовольно поджала уста старая Марья. — Все дружки-ти твои, Варлаам, женаты уж, детишками обзавелись. Тихои-ти, почитай, последний холостым оставался. Один ты топерича бессемейный-ти. Ох, горе ты, горюшко наше!

— Да не причитай ты, матушка. Всему время своё. Там поглядим, — отмахивался от неё Варлаам.

— Время, время. Пора те, сынок, невестушку-ти подыскать. Может, ты, Тихон, кого присоветуешь? А то-от ходит, яко в воду опущенный. Догадку имею: сохнет, видать, по замужней бабе, по боярыне, верно, какой. Али какая лихая ведьма его окрутила.

— Ты глупости-то не болтай! — сердито хмуря седые брови, проворчал Низиня.

Он с кряхтением слез с печи и поспешил за стол. Марья поставила на белую скатерть старинные серебряные чары.

Тихон стал разливать по чарам красное греческое вино. Пили, закусывали пареной репой и чечевичной кашей с маслом, вспоминали сначала детство, но после, как обычно бывает, перешли на более серьёзный разговор.

— Может, оно и к лучшему, ежели и Перемышль, и Галич, и Дрогичин в одних руках будут, — раздумчиво говорил Варлаам. — Но князя Шварна жалко. Молод был.

— Княгиня его во Владимире нынче, с дщерью, — заметил Тихон. — Давеча к Матрёне от неё приходили, сукно на свитку для девочки купили.

«Альдона тут! О, Господи! И дочь... Моя дочь! Они совсем рядом, а я ничего ведать не ведаю! — с отчаянием подумал Варлаам. — И не пойти, не глянуть на неё! Что за жизнь?! Нет, уезжать, уезжать скорее надо мне отсюда! Чтобы ничего не напоминало о прошлом, об ошибках, преступлениях, малодушии!»

Вино развязало язык.

— Красивая она, Альдона, — сказал он со вздохом. — Светлая такая, чистая. Жаль её, осталась вдовою. В её-то годы младые.

— А помнишь, Варлаам, как она с братцем своим в яму нас бросила? — усмехнувшись, спросил Тихон.

— Помню. Но всё равно её жалко.

— Да ладно тебе, право слово. Довольно хмурым ходить. Приходи заутре ко мне на свадьбу! Гульнём, а там, может, кого для тя и приглядим. Права матушка твоя: не век те бобылём вековать, друже!

...Шумно, весело было в доме у Тихона на следующий день. Лилось вино из ендов, ломились от яств столы, носились по улочкам резвые тройки, звенели бубенцы, рокотали гусли, в глазах рябило от яркости одежд. Народу у Тихона было не лишка, а потому пили и ели много. Уже горела на западе заря, обливая багрянцем купола соборов и пятная розовым цветом снежные сугробы, когда слегка захмелевший Низинич отправился домой. Проходя по улице мимо собора Успения, он заметил медленно сходящую с паперти женскую фигуру в чёрном одеянии.

Увидев его, женщина вдруг вскрикнула, шатнулась и резко остановилась.

— Альдона! Княгиня! Это ты! Что ты здесь? В такой час? — пробормотал обескураженный Варлаам.

— Ходила в собор. Свечку поставила за упокой души брата моего, невинно убиенного. А ты? Да ты хмелен? Фу, господи! — Альдона поморщилась и отвернулась.

— Я был на свадьбе у своего друга. Вчера узнал, что ты здесь, княгиня. Не думал тебя встретить. Не знаю как, ноги сами понесли. А может, судьба.

— А ты веришь в судьбу? — вдруг спросила Альдона.

— В судьбу — удачу, да, верю. А в судьбу — предопределение, в судьбу-рок — нет.

Княгиня промолчала, в задумчивости закивав головой в чёрном убрусе.

— Ты надолго сюда? — спросил Варлаам.

— Не знаю. Может, навсегда. Если бы не дочь, я приняла бы постриг, уехала бы во Вручий, к игуменье — матушке Феодоре. А теперь... Не знаю. Я должна позаботиться о дочери.

— А я вот хотел отдохнуть от всего. Пожить у отца с матерью, собраться с силами. А сейчас вижу: не обрести мне во Владимире покоя.

— Что так?

— Всё мне тут прошлое напоминает. И сад тот, с ивами, у берега Луги, и терема, и улицы. Ты, брат твой, Маркольт, Лев — всё путается, мешается в голове.

— Грехи покоя не дают. — С губ Альдоны сорвался злой смешок.

— Да, так.

— Лицемер ты! — бросила ему в лицо молодая вдова.

Слова её как будто обдали всё существо Варлаама холодом, он вздрогнул, прикусил до боли уста и опустил голову. Он не знал, что сказать этой несчастной женщине. Понимал, что виноват перед ней, чувствовал, что любит её, что больше всего на свете хотел бы сейчас обнять её, расцеловать, прижать к груди, но не смел даже пошевелиться. Между ними была кровь, было убийство, были козни и интриги. Как преодолеть эту пропасть, что сделать, Варлаам не ведал. Стоял, исподлобья смотрел на её бледное лицо, обрамлённое чёрным платом с вышитыми серебром крестами, на её серые лучистые глаза, полные какой-то глубокой задумчивости, и думал, что, возможно, видит её в последний раз.

— Прощай же! — тихо прошелестели безжалостные слова.

Альдона исчезла, словно и не было её здесь. Вихрь снежный кружил на том месте, где она только что стояла. А может, её и не было? Может, она привиделась ему, хмельному? Или то была не Альдона, а бестелесное привидение, призрак, блуждающий дух?

Варлаам бросился за ней, беспокойно оглядываясь по сторонам. На улице было безлюдно, в избах зажигались свечи. В ясном морозном небе светил жёлтый серп полумесяца, мерцали звёзды.

Стало как-то не по себе. Покружив по городу, Варлаам воротился в отцовый дом.

Через два дня он выехал в Бужск. Жизнь продолжалась, во Владимире оставалось его прошлое, к которому сейчас не хотелось возвращаться, но которое будет время от времени напоминать о себе тупой душевной болью. Впереди ждала Варлаама княжеская служба, ждали великие и малые заботы.

У подножия густо поросшей дубово-буковым лесом горы, на перекрестии торговых шляхов, ведущих из Польши, Германии и Мадьярки в Киев, в Луцк, а также на юг, к берегам Днестра, к стольному Галичу, на берегу весело журчащей на камнях узенькой речки Полтвы раскинулись обширные купеческие и ремесленные слободы. Селились здесь гончары и оружейники, хитрокознецы и древоделы, камнесечцы и кожемяки. Ту слободу, что примыкала к польской дороге, назвали Краковскою, иную, коя лепилась на южном склоне, нарекли Галицкою, а третью, которая располагалась выше, возле розоватых стен букового детинца[181], именовали Подзамковой. Над посадом, на горе, названной Княжою, стояла построенная при князе Данииле крепость. Городок, сперва крохотный, рос, ширился, всё новые постройки каждый год возводились и на посаде, и внутри крепостных стен. Львов — о молодом городе этом уже ходила по Червонной Руси добрая слава. Да и было на что и на кого здесь поглядеть заезжему путнику. Шумное торжище на площади, вымощенной камнем, богатые дома немецких, фряжских и армянских купцов, просторные гостевые подворья, другое торжище, под горой, возле него — таверны, кабаки, в которых во всякую пору рекой лилось вино и пиво — всё это удивляло, поражало, заставляло в некотором недоумении качать головой. После захиревшего, обезлюдевшего Галича, разрушенного и разграбленного Киева, истерзанной усобицами Черниговщины многолюдный, красивый и гордый Львов казался едва ли не раем земным. И никогда не догадался б, а если бы узнал, так не поверил бы какой проезжий купец, что всего лет шесть или семь назад хозяйничал в здешних местах монгольский темник Бурундай и по его велению укрепления города были сметены с лица земли. Но ушло, кануло лихолетье, и Львов снова хорошел, рос, полнился людом.

В детинце, на самой вершине Княжой горы, величаво поднялась к небесам выложенная из камня церковь Святого Николая Чудотворца. С тех пор как во Львове поселился князь Лев, она стала придворным княжеским храмом. Мощные белокаменные апсиды окаймляли церковь с восточной стороны, высокие своды завершались рядами полукружий-закомар, перед главным входом выложена была из белого камня паперть. Говорили, что с храмовой звонницы в ясный солнечный день зоркий глаз мог различить на юге густо поросшие пихтой и сосной увалы Карпат.

Церковный причт возглавил духовник Льва — пресвитер[182] Мемнон, бывший монах Киево-Печерской лавры. Как некогда отец Льва, князь Даниил украшал и обустраивал Холм, так теперь и Лев старался укрепить и расширить любимый свой град. Но не только этого хотел он. Мечтал, мыслил едва не ежечасно, чтобы стал Львов главным городом всей Червонной Руси, чтобы затмила слава его славу и Галича, и Владимира, и Холма, да и, что греха таить, и древнюю славу Киева.

Был князь Кий — и создал он город Киев, был князь Крак — и город есть Краков, князь Владимир — и город Владимир, а теперь вот князь Лев, и... Далее домысливайте сами, многомудрые летописцы и книжники учёные. А только становился Львов-город с каждым днём обширнее и краше.

Много появилось здесь в последние годы зданий и церквей — многоглавых соборов и маленьких церквушек, боярских палат и добротных купецких домов, выложенных из камня — зелёного холмского и галицкого белого. Из камня были и княжьи хоромы, и дом баскака ордынского, окружённый дубовым тыном.

Тын пониже, построенный из деревянных кольев, тянулся по склону, окаймлял многие дома посадских людей, извилистой змейкой струился вниз, обрываясь у подножия. Главную воротную арку в детинце Лев тоже задумал выложить из камня, но покуда она оставалась буковой. Зато створы ворот были изготовлены из листов меди и позлащены.

«Яко Златые врата киевские, — радовалось сердце честолюбивого князя, когда смотрел он на сверкающее в солнечных лучах золото. — Такие же и в Царьграде есть».

Лев вспоминал свою покойную бабку, родственницу ромейского императора Исаака Ангела, и её рассказы о столице некогда гордой державы ромеев. Бабка была маленькой, сгорбленной старушкой, ходила она, опираясь на кипарисовый посох, но даже отец порой боялся этой властной и решительной женщины.

Когда дед Льва, князь Роман, погиб в бою с ляхами у Завихоста в лето 1205 от Рождества Христова, бабка с двумя маленькими сыновьями на руках вынуждена была бежать из Галича от происков наглых и хитрых бояр. Много лет боролась она с ворогами, устраивая счастье детей, и когда наконец Даниил утвердился на галицком, а Василько — на волынском столе, удалилась в монастырь. Но и там не оставалась она в стороне от державных хлопот и забот. Часто наведывалась она к сыновьям и внучатам, давала советы, всегда мудрые, старалась передать им свой горькими слезами омытый опыт. Ещё в те давние годы, когда князь Даниил яростно боролся за галицкий стол, за города и земли, когда и слыхом никто не слыхивал о Батые и его монголах, тёмными зимними вечерами, устроившись на обшитой бархатом лавке, положив сморщенные старческие руки на посох, рассказывала бабка маленьким княжичам Льву и Роману про великолепный Константинополь.

Льву тогда едва исполнилось десять, Роман был на два года младше. Свесив босые ноги с деревянных полатей, затаив дыхание, внимали они сиплому старческому голосу старой княгини.

— Есть в Великом городе Константина Мидий — столб путевой, весь он сложен из колонн и арок. Наверху столба сего — крест, а под ним — статуи святых равноапостольных Константина и Елены. От Милия отсчитывают расстоянья. Есть неподалёку от Милия конная статуя базилевса[183] Юстиниана в образе Ахилла. В шуйце держит Юстиниан шар, а десницу на восток простирает.

Есть во граде Константинополе храм Святой Софии Премудрости, с куполом огромадным, с окнами, яко из хрусталя. Есть колонна камня белого, кою перенесли из Египта Древнего. Есть в монастыре Спаса чаша из белого мрамора, в коей Христос превратил воду в вино. В церкви Святых Апостолов два столпа великих хранятся. К одному из них был привязан Христос, а у другого плакал после троекратного отречения своего Пётр. Ещё есть в Константинополе медная труба Иерихонского взятия, есть кивот, в коем манна небесная хранилась.

В Ормлянском монастыре огонь горит, тот самый, возле коего грелся апостол Пётр в страшную ночь. С западной стороны окаймляет Константинополь высокая стена каменная. И в стене той — врата Златые, с аркою мощною из каменья белого. Створы же врат сих из золота содеяны. Диво дивное, детки! — Вспоминая родину, бабка смахивала с глаз слёзы. — Много сосудов золотых хранилось такожде в церквах и монастырях городских. Но беда пришла на землю нашу — нагрянули на Константинополь, яко саранча, лютые враги — латинские крестоносцы. Предали они град Константина неслыханному зверскому разоренью. И поныне держат они во власти своей земли ромейские. Сколь тогда богатств и святынь погибло — не счесть, детки! И некому было град защищать от латинян, от бесчинств и поруганья, потому как передрались меж собой вельможи наши. Дядя мой со братом своим и с сыном родным воевал.

— Эх, меня там не было! — восклицал, потрясая кулаком, восьмилетний Роман. — Я б ентим крестоносцам показал, где раки зимуют!

Лев, усмехаясь, молчал. Он был старше брата и многое уже понимал.

— А расскажи ещё про ворота, бабушка! — просил он. — Велики ли они? На коне проехать можно было?

— И на коне, и возы проходили, и царский поезд. Широки врата Золотые — пятеро всадников враз проезжали.

— А огонь в Ормлянской обители? Как перенесли его из Ерусалима?

— Факел зажгли и передавали из рук в руки. И сохраняли в пути, берегли от ветра и от дождей.

— Вот бы и у нас такие ворота были! — мечтательно вздыхал Лев. — Мы б никаких латинян, никаких крестоносцев к ним не подпустили.

...Нынче настали другие времена. Нет давно в живых бабки, умер и Роман, владевший при жизни отца Чёрной Русью, а в Ромее никейский император Михаил Палеолог отвоевал после долгих ратей у латинян опозоренный и растоптанный чужеземцами город. Один проезжий купец рассказал Льву, что во время войны греков с латинянами найдено было людьми Палеолога нетленное тело одного из самых великих императоров Ромеи — Василия Болгаробойцы[184]. Франки вытащили его из гроба, прислонили к стене и, глумясь, засунули в рот настушечий рожок. До чего же латиняне ненавидят православных! Не только с живыми — с мёртвыми воевать готовы! Зря отец Льва столько лет полагался на них, зря надеялся на их помощь в борьбе с мунгалами! Палеолог перезахоронил тело Болгаробойцы, воздал ему почести. Восстала, как птица феникс из пепла, держава ромеев. Только не блещет уже она, как раньше, не горит порфиром и золотом, потеряла гордость свою и величие. И всё дальше и дальше уходит Ромея от Руси. Говорят, даже в латинство собирается перейти император.

Ромея была где-то за морем, за ковыльными степями, в которых набирал силу темник Ногай... Ногай... Трудно разгадать этого скуластого, кустобородого мунгала с узкими щелками умных чёрных глаз. Говорят, он тайный мусульманин. Ещё говорят, император Палеолог хочет выдать за него свою побочную дочь Евфросинию. Вот до чего дошла держава ромеев! А может, всё-таки Менгу-Тимур, он переможет Ногая? Как угадать? Провидеть будущее не дано. Но что в Орде назревает смута, ясно.

Отец, князь Даниил, готов был бить мунгалов где угодно. Хотя пришлось ему ездить единожды на поклон Батыю, а позже уступить силе Бурундая. Лев помнил, как по приказу грозного темника размётывал укрепления Львова, Стожка, Белза. Отец ошибся, полагаясь на поддержку папы, на силу Запада. Нет, с мунгалами надо союзиться. Но с кем? С молодым Ногаем, правнуком хана Джучи, или с Менгу-Тимуром, младшим братом почившего Бату?

Прохаживаясь по буковому заборолу, Лев неотступно думал, как быть. Он пытался предугадать, предвидеть ход событий.

Купцы, ездившие с товарами в Сарай-Бату, рассказывают о могуществе Золотой Орды и Менгу-Тимура. Говорят, что Менгу-Тимур добр и милостив к христианам, веротерпим. Другие купцы, побывавшие в ставке Ногая в Днестровском устье, рассказывают, что Ногай вошёл в большую силу, что ему подчинены все народы и племена, обитающие в степях Северного Причерноморья. Что же делать? По-прежнему заигрывать с баскаком Милеем, наместником Сарая, или гнать его в шею и слать послов с дарами к Ногаю? Нет, надо выждать. Пусть всё пока остаётся, как есть.

Лев занимался укреплением своих городов. С юга ограждала Львов от степных набегов добрая крепость Дрогобыч. Севернее его, на берегу Днестра, высился хорошо укреплённый Самбор. С востока защищал Львов от врагов Кременец — сторожевой городок, который сам Батый так и не смог взять копьём. Наконец, в верховьях Горыни[185] Лев с Мстиславом заложили ещё один город — Ровно. Этот городок прикрывал от возможного мунгальского набега или нападения враждебных князей с киевской дороги Луцк.

А сам Львов ширится и цветёт. Вон хорошо видна с заборола церковь Святого Николая Угодника, сложенная из камня, вон из зелени садов выглядывает свинцовый купол храма Иоанна Предтечи, вон под самой стеной армянский собор Святого Якова, окружённый домами армянских купцов, испросивших у Льва разрешения поселиться в крепости. Неподалёку от их построек посреди ровной песчаной площадки одиноко возвышается приземистая дубовая башенка с конической крышей. Там, в тишине и покое, доживает свой век Констанция. Лекари не пускали к ней никого. Санасар поведал князю, что болезнь княгини неизлечима, а, кроме того, от прикосновения к ней мог и он, Лев, заразиться страшной хворобой, имя которой — проказа.

Приняла бы она постриг, было бы легче всем. Он, Лев, мог бы жениться вдругорядь. Так нет же.

«Хочу княгиней Галицкой умереть», — так сказала Констанция. В последний раз, уже обезображенная болезнью, появлялась она на людях в день вокняжения Льва на отцовом столе. Улыбалась через силу, вскидывала горделиво голову в золотой диадеме, украшенной самоцветами, закрывала лицо тёмной тканью, чтоб не видели её безобразия.

«Отцвела, красавица!» — с горькой усмешкой думал Лев. Он не любил Констанцию, она не любила его, у них сын — Юрий, и больше детей нет. Она часто изменяла ему, с годами она стала ворчливой, мрачной, злобной, завистливой и этим ещё сильнее отталкивала его от себя. Но он к ней привык. Она всю жизнь была где-то рядом, волей-неволей она радовалась его успехам и переживала в дни неудач. Без неё в огромном тереме на вершине горы стало совсем тихо и мрачно. Завести наложницу не позволяла Льву княжеская гордость. Правда, ставший в последнее время близким товарищем Мориц фон Штаден, ныне назначенный на должность тысяцкого в Холме, один раз привёл к нему разбитную весёлую горожанку.

Лев как-то заприметил её на улице, невольно залюбовался грациозной походкой, с вожделением смотрел ей вослед, а Мориц проследил за княжьим взглядом, понял и поспешил предупредить княжеское желание.

Пышнобёдрая гулевая девица-русинка провела со Львом несколько ночей, но затем Лев отослал её в Галич. Пусть сидит там на княжьем дворе, может, ещё пригодится.

В новых княжеских хоромах стоял запах свежей древесины. Объятые пламенем дубовые кряжи потрескивали в муравленых печах. В широких переходах горели светильники, в палатах свисали со сводчатых потолков на толстых цепях хоросы.

Мрак Перемышля сменился светлыми надеждами. Схлынуло состояние тупого, унылого бездействия, прошло былое ожесточение. Прежние страсти, владевшие Львом, как-то постепенно улеглись.

«Видно, старею. Покоя жажду, тишины», — думал князь, глядя в бронзовое зеркало с узорчатой ручкой.

Вон седина поблескивает в бороде, власы на голове поредели, обнажили упрямое чело.

Прежде Лев бороду носил короткую, чёрной густой полосой обрамляла она его округлый подбородок. Цирюльник каждый месяц, а то и чаще тщательно подстригал и ровнял её, а иной раз и подкрашивал басмой. Теперь же князь прибегал к услугам брадобрея гораздо реже, борода его стала долгой, как у Иоанна Златоуста на иконах греческого письма. Усы, некогда прямые, обвисли, будто у татарина, хотя и не изменили пока свой тёмный цвет.

«Тоже примета старости. Перестал следить за собой. Вон, морщины окрест глаз. А шрам на левой щеке — память о сече под Нуссельтом, словно глубже стал. И цвета какого-то серого. Господи, не заразила ль меня Констанция?! Ни ногой к ней отныне!»

В горнице — огромной, украшенной резьбой по древу зале с окнами из зелёного стекла, за кленовым столом сидели ближние княжеские советники.

Дьяк Калистрат, козлобородый, низкорослый, облачённый в суконный тёмно-коричневый кафтан, с наручами[186] на локтях, с гусиным пером за ухом, при виде князя первым вскочил с лавки и отвесил Льву поясной поклон. Рука его скользнула по дощатому полу.

Старый дворский Григорий, любимец покойного Даниила, переехавший вместе со Львом из Холма, задумчиво опустил свою крупную круглую голову. Рядом с ним па лавке расположился хранитель княжеской печати — канцлер Иоаким. Здесь же в горнице находился и протоиерей Мемнон — горбатый худой, как тростинка, грек. Напротив него, по левую руку от княжеского кресла, сидел, воровато низя взор, Мориц. В руках этих людей была сегодня власть в Червонной Руси.

Все они дружно встали, поклонились князю и столь же дружно опустились обратно на мягкие лавки, крытые зелёным шёлком и лунским сукном.

Лев снял с плеч и бросил холопу шёлковый, подбитый изнутри мехом плащ — мятелию. Он остался в овчинном кинтаре[187] с вшитыми в него медными бляшками и розовой рубахе тонкого шёлка, с долгими рукавами, перехваченными на запястьях серебряными обручами.

— Ну, какие вести принёс нам день нынешний? — спросил князь, обведя взором советников.

Он быстро сел в кресло во главе стола и жестом велел говорить Калистрату.

Дьяк вынул из орехового ларца пергамент.

— Из Литвы грамотка получена, светлый княже. Князь Трайден шлёт тебе заверения в дружбе.

— Дружба лисицы опасна, — недоверчиво качнул головой Лев. — Ты что об этом думаешь, Иоаким?

— Воистину верно молвил ты, княже. — Канцлер, поднявшись, ещё раз низко поклонился. — Лисица коварная и хитрая — Трайден сей.

— Язычник он, княже, — вступил в разговор Мемнон. — Не следовало бы тебе с ним дружбу водить, так думаю. У себя в Литве преследует он христиан, рушит церкви, ставит в рощах идолов поганых.

Голос у Мемнона был сильный, басистый, что никак не вязалось с его невыразительной наружностью.

— Бают, роща священная есть у литвинов, долина Швинторогова. Служит там поганому Перкуну некий волхв, Криве-Кривейтис. Стоит идол богомерзкий, а окрест него огонь горит.

— Князь Швинторог приходился отцом Скирмонту. Говорят, его после смерти сожгли вместе с конём, соколом, охотничьими собаками и любимым слугой, — задумчиво заметил Лев.

— И лапы медвежьи в пламя бросили и рысьи когти, чтоб мог князь подняться в судный день на гору, где будет восседать бог, — добавил дворский Григорий.

Мемнон недовольно покосился в его сторону.

— Довольно! — Лев насупился. — Не веру литовскую обсуждать собрались. Что мы, яко бабы на базаре, судачим. Об ином речь. Почему, мыслите, мужи добрые, союзиться с нами решил Трайдеп?

— Крижаки немецкие земли его тревожат. Вот и опасается, как бы мы с немцами вместях супротив него не встали, — ответил быстро, скороговоркой Калистрат.

Видно было, что он готов к вопросу князя.

— Немцы воюют земли пруссов на Балтике. Верно, пруссам не сдюжить. — Лев забарабанил пальцами по резному подлокотнику.

— Трайден населяет беглыми пруссами города Чёрной Руси, — сказал Калистрат. — Среди пруссов много добрых ремественников и воинов.

— Что делать будем? — окинул Лев собравшихся в горнице мрачным взглядом исподлобья. — Пошлём Трайдену ответную грамотицу?

— Верно, княже, — поддержал мысль Льва Григорий.

— Достоит ли с лихим язычником дружбу водить? — недовольно проворчал Мемнон.

— Не путай, отче, веру с интересами державными, — бесцеремонно оборвал протоиерея Лев. — Дружить, думаю, с Трайденом надо, но ухо с ним следует держать востро. Неровен час, сотворит какую-нибудь гадость.

Бояре согласились с предложением князя.

— Что у мадьяр? — перевёл Лев разговор на другое.

— Король Стефан, брат княгини Констанции, помер нонешним летом. Всего два года крулевствовал он, — молвил Иоаким.

— О том ведаю. И кто теперь в уграх король?

— Сын Стефанов, Владислав Команский, по-ихнему — Ласло Кун.

— Он ведь совсем молод.

— То-то и оно. Всю власть в уграх бароны взяли, совет из «лучших и достойных лиц».

— Да они и прежде, при Беле-короле, не безмолвствовали, — заметил Григорий. Он задумчиво почесал пятернёй затылок.

— Угры — враги Ногая. Как бы нам меж двух огней не оказаться, — пробормотал Лев.

Он резко вскочил с кресла и заходил по горнице.

— Ну, советуйте, как нам быть. Кланяться Ногаю? Сговариваться с уграми?

— С уграми связываться не стоит, князь, — ответил Григорий. — Только себя погубим.

— Во-первых, угры сами слабы, во-вторых, наша земля к Ногаю ближе. Прежде Ногай на нас пойдёт. А угры за нашими спинами отсидятся, как при Бурундае было, — поддержал его Иоаким.

— Стало быть, с мунгалами нужен мир? — продолжал допытываться Лев.

— Мир, княже! — чуть не хором вскричали все пятеро советников.

«Боятся новой рати. При одном слове “мунгал” готовы в порты наложить. А я?! — вдруг подумал Лев. — Я разве не боюсь Ногая и прочих?! Да, и мне страшно».

— А с Менгу-Тимуром как будем? — спросил он, сердито нахмурив тонкие брови и круто остановившись.

— И ему, и Ногаю пошлём дары, — предложил Калистрат.

Лев одобрительно кивнул.

— Приготовишь дары, дьяк, — коротко приказал он. — И послов нарядишь. Люди надобны смышлёные, такие, чтоб добро в пути по дурости не растеряли.

Лев снова сел.

— Та-ак, — протянул он. — Теперь ты отмолви мне, Мориц. Что в немцах происходит? Получил свежие вести от родичей своих?

— Да, светлый князь. В Германии зреют семена новой войны. Пржемысл Отакар, король Богемии, не признаёт императором Рудольфа Габсбурга.

— Отакар владеет кроме своей Чехии Австрией, Штирией и Корушкой. Его земли прилегают к Ядранскому морю, — промолвил Лев. — Ныне он самый могучий правитель в Европе.

— Так, князь, — кивнул Мориц. — Но Рудольфа поддерживают курфюрсты[188]. А курфюрсты, князь, большая сила.

«Отакар — старый враг моего отца, — размышлял Лев. — Это его ратник посадил мне шрам на щеке под Нуссельтом. Потом он держал в осаде нашего брата Романа, и тот вынужден был воротиться в Галич, потеряв надежду на австрийский престол».

— Кроме того, за Рудольфа стоят многие князья Польши и Венгрии, — продолжал тем временем Мориц.

— Они боятся усиления Отакара, — Лев стиснул десницей рыбью голову, искусно вырезанную на подлокотнике кресла. — Что же, Мориц. Старайся следить за тем, что творится в заходних землях. И помни: нам нужны союзники. Верные и крепкие, а не такие, как язычник Трайден или покойный папа Иннокентий, который не прислал моему отцу ни одного воина в помощь против мунгалов, хотя громче всех кричал о новом Крестовом походе. Ну, добре. Окончим наш совет, доблестные мужи. Стало быть, ты, Калистрат, наряжаешь посольство в Орду и к Ногаю. Ты, Григорий, шли людей к ляхам. Пусть проведают, как живут меж собой князья польские. Ты, Мориц, с Отакара очей не спускай. Ну, а мне — грамоту писать Трайдену.

— Княже, ещё дело одно тут, — немного помявшись, промолвил Иоаким.

— Что ещё? — Лев недовольно наморщил чело.

— Бояре Арбузовичи жалуются. Дом у них под Тисменицей беглые люди пожгли. И не токмо. Бают, бегут, в Горбах укрываются.

— И что же? Хочет Арбузович, чтоб я его беглецов ловил?

— Молит, княже, оборонил бы ты его от лихоимства.

Лев крепко задумался.

Он вспоминал, как много лет назад, во время битвы против угров под Ярославом, беглые русины и гуцулы спустились со своих гор кто с колом, кто с топором и ударили по врагу. Тогда наспех собранное ополчение горцев здорово помогло одержать победу. Держась за коней дружинников, бывшие боярские закупы и холопы в своих мягких поршнях, чувствующих каждый камень под ногой, бежали бок о бок с ратниками, врезались во вражьи ряды, падали, умирали, но не отступали, не бежали, как иной боярчонок, упрятавшийся в соломе походного обоза. Они вольны — да, они вне закона — то правда, и любой набольший боярин ненавидит этих людей, непокорливых, гордых. Но он, Лев, не боярин, он — князь и он знает, что эти беглые люди способны иной раз помочь ему в борьбе против боярского самоуправства. Он, князь, должен и будет блюсти закон, но кое на что можно бы и глаза закрыть.

— Вольница! — проворчал Григорий. — Эх, кнутом бы их! Ноздри б повырывать да на дыбу! Вели, князь словить беглых! Сегодня они — у Арбузовича хоромы спалили, а заутре и нам достанется.

Дворского шумно поддержали остальные. Лев, прикусив вислый ус, обвёл их недовольным злым взглядом.

— Мориц! — наконец оборвал он шум. — Вели построжить беглых холопов. Но в горы не суйся, только людей напрасно погубишь. Да и... Не к месту и не ко времени с русинами воевать. Чай, поважнее дела найдутся.

— Да енто как же так? — вдруг вскричал Иоаким. — У меня вон тож сбежали двое. Отару овец угнали в Горбы! Что ж, спускать им лиходейство? Этак, княже, вся Червонная Русь разбежится! А коли одного-двоих примерно накажешь, дак и уймутся.

— И у меня холопы бегут, князь, — развёл руками Мориц.

— Довольно! — злобно прорычал Лев. — Своих ратников губить не хочу! И так их немного. Вы поглядите-ка окрест, мужи набольшие! Тут — Литва, там — мунгалы, здесь — угры с ляхами! А вы заладили: беглые холопы! От хорошего хозяина холоп не убежит! Коли можете, сами ловите. Поймаете — приведёте на суд, нет — не судьба, стало быть. Но в горы ходить громить гуцульские гнёзда, выискивать беглецов — глупость это! А гуцульская вольница нам ещё не раз добрую услугу окажет.

Бояре молчали.

«Княжой совет — не снем. Эти свои, проглотят. А вот Арбузовичи, Молибогичи всякие там, крамольники недобитые, такие, как Григорий Васильевич покойный, вот от этих надо бы поостеречься. Иначе... Князя Андрея Боголюбского во Владимире Суздальском бояре такие насмерть мечами зарубили. Зверски, толпой, ночью тёмной наскочили. А Шварна? Его ведь тоже убили, только тихо».

Лев почувствовал страх. Он стал хмуро озираться по сторонам. Наконец, он снова резко вскочил с кресла и приказал:

— Всё на сегодня. Ступайте. Как уговорились, делайте.

Он поспешно вышел из горницы. На душе было тревожно. Крамольные бояре — это был враг более коварный и жестокий, чем монголы или Отакар. Из-за их происков в любой день могут рухнуть все великие замыслы. Лев стал думать, как бы предупредить их возможные крамолы, не находил ответа и мучился, бесцельно снуя по переходам дворца.

Неподалёку от Львова, в стороне от шумных, пыльных шляхов и пригородных слобод, возвышался густо поросший дубовым и буковым лесом высокий холм. У подножия его били ручьи с чистой водой, от них вверх шла узкая тропинка, петляющая меж деревами.

Возле ручья Лев остановил коня, спешился, привязал скакуна к стволу могучего бука.

— Ждите меня здесь! — коротко приказал он двоим гридням и не спеша стал подыматься по тропинке по склону.

В лесу слышен был птичий щебет. Под порывами ветра шелестели листвой дубы. Воздух, чистый и свежий, дурманил голову.

Тропа вывела князя к небольшой полянке и упёрлась в заросший терновником вход в глубокую сводчатую пещеру. Лев перекрестился и, раздвинув кусты, шагнул в темноту.

В глубине грота мерцала лучина. Над головой Льва пронёсся чёрной тенью крылан. Князь вздрогнул от неожиданности, шарахнулся посторонь.

— Кто здесь? — раздался глухой старческий голос.

— Стрый, это я.

— А, Лев, сыновей. Проходи.

Старый Василько, весь седой, с широкой, размётанной бородой едва не до пупа, сидел за низким дощатым столиком. На столе лежали свиток пергамента, гусиное перо и маленький деревянный туесок с чернилами. За спиной Василька видна была узкая ниша, в которой помещалась грубо сколоченная лавка. На ней убогий схимник спал.

Лев присел на каменный валун, снял с головы шапку, пригладил на висках и на затылке растрепавшиеся космы.

— Вот, пишу посланье другу моему, сербскому крулевичу, Стефану Драгутину, — указал Василько на свиток.

— И как, отвечает тебе королевич? — спросил Лев.

— Отвечает.

— А что супротив отца родного бучу он поднял, писал?

— О том не ведаю, — старческое морщинистое лицо Василька насупилось.

— Что же это за друг, если мысли главные от друга таит? Ох, стрый, стрый!

— А ну, отмолви, что ведаешь? Мне сюда вести нечасто приносят.

— Со Стефаном, королём угорским, Драгутин этот, по всему видно, крепко сдружился. Женат он, как ты знаешь, на дочери Стефана. Вот и выступил вместе с тестем на отца своего, короля Уроша. Последний слушок был: помирились они, отец с сыном, но власть в Сербии разделили. И всё бы мирно и гладко, да вот незадача: Стефан Угорский умер вскорости.

— Господи! — Василько перекрестился. — Млад ведь был он. Верно, сорока не было.

— Что делать, стрый? Роман и Шварн тоже молоды были.

Дядя и племянник, скорбно потупив очи, помолчали. Стало слышно потрескивание лучины.

— Вклад в монастырь в Сербии внёс ли ты, как я просил? — осведомился Василько.

— Внёс. — Лев вздохнул. — Вот шёл к тебе с вопросом, а как подступиться, не ведаю, — признался он.

— Говори. Токмо помни: нынче мних я, не князь.

— Вот княжил ты, стрый, во Владимире. Почитай, больше тридцати лет сидел на золотом столе.

— Негоже прежнюю жизнь вспоминать нам, сыновец! — строго оборвал Льва старый инок.

— Да я не вспоминать пришёл, а за советом. Как ладил ты с боярами волынскими? Как укротил власть их? Почему слушались они тебя, почему не восставали, почему ножи за спинами не точили?

— Всякое было, сыновец. И ножи были, и встани[189], и крамолы боярские. От смерти лютой порой меня один Бог да Пречистая Богоматерь спасали. Молись им почаще — и цел останешься, сыновец.

— Я к тебе, стрый, не как к монаху, а как к господарю, пускай бывшему, пришёл, — угрюмо обронил Лев.

— А как князь так тебе скажу: опирайся, Лев, на тех людей, коих сам в боярство возвёл, на тех, кто тебе по гроб жизни обязан, на двор свой.

— На двор? То есть на вскормленников, на младшую дружину?

— Тако. И па верных слуг отца свово, в первую голову. Будь ко боярам строг, но палки не перегибай. Казни токмо за измену явную.

— Ну, пусть. Но как друга от врага отличить? Вот сидел сегодня на совете, смотрел на Иоакима, на Калистрата, на Морица — никому из них троих не верю. А прогонишь — обидятся, уж тогда точно крамольничать начнут. А рядом — угры, поляки, чехи.

— Мориц твой мне не по нраву. Спесив и глуп, прости Господи. Калистрат — человек мелкий, услужливый. Иоакима же знавал плохо, ничего о нём не скажу.

— А простолюдины? А беглые холопы?

— За беглых не раз я, грешный, отца твово упрашивал. Ну, иной раз спасал. Токмо отец твой, не тем помянут будь покойник, крут излиха бывал. Вон на Буге всех бояр извёл, кои сторону татар держали. Злоба же, сыновец, завсегда ответную злобу порождает. О том помни. Мудр будь, но лиходейств боярам не спускай. Равно как и беглым не давай жечь домы и разбойничать в лесах. Во всём мера нужна, Лев. И поболе о Боге думай. В церковь ходи, кайся. Храмы возводи, монахов привечай, нищих, убогих. Всё сие на том свете тебе зачтётся.

Лев молчал, глядя на теплящуюся лучину.

— Пойдём, провожу тебя. — Василько медленно поднялся и, опираясь на посох, поковылял к выходу из пещеры.

Солнце ударило старцу в лицо. Плохо видящие глаза заволокли слёзы. Василько остановился на пороге пещеры.

— Скоро зима, холод. Дров тебе привезу, еды. В беде не оставлю. А то давай уходи из этой глуши. Живи у меня во Львове, — говорил Лев.

— Нет, сыновец. Инако мыслю. — Старик решительно замотал головой. — Обитель надоть устроить тут, на горе. Стены, кельи для монахов сотворить. А вон тамо, — Василько указал посохом на пологую вершину холма, — церкву великую заложим, с куполами свинцовыми, с крестами златыми. И пойдёт сюда люд православный.

Мысль дяди Льву понравилась.

«И дело хорошее, богоугодное, и скрыться в лихолетье можно будет и от крамольных бояр, и от иноземных врагов. Тихо здесь будет, спокойно и, главное, рядом, под боком», — подумал князь.

Ободрённый принятым решением, он попрощался с дядей и быстро сошёл с холма к ручью.

...Монастырь Святого Георгия был воздвигнут из букового дерева на холмах близ пещеры, в которой доживал бурный свой век старец Василько. Радовалось сердце бывшего мудрого князя и смелого воина, когда ежедень садился он на камень у порога своей пещерки и смотрел, как величаво возносятся ввысь купола созданного по его мысли на вершине горы собора. Здесь же, на камне, единожды тихо и мирно заснул Василько, смежив веки. Заснул и больше не проснулся.

Лев долго плакал у его тела, словно мальчик, потерявший мать. Он каялся в том, что обманул своего горячо любимого стрыя в страшную ночь убийства Войшелга. И ещё сквозь слёзы пробивалась горькая мысль: «Мёртвых мы любим, а живых нет».

Вот ведь сына Василькова, Владимира-Иоанна, Лев не любил. Он завидовал двоюроднику, завидовал во всём и всегда. У Владимира была красивая и верная жена, Владимира обожали на Волыни и бояре, и попы, и простой люд, тогда как Льва только боялись и тихо ненавидели. Наконец, Владимир был удачлив, ему всё давалось легче, чем Льву: и науки, и ратные дела, и переговоры. И когда пришла весть, что земли Владимира разоряют литвины Трайдена, Лев вдруг ощутил в душе радость и удовлетворение.

«Пусть тебя, братец, тоже погрызут, — со злорадством подумал он, но тотчас отмёл эту гадкую нехорошую мысль. — Что это я? Радуюсь злому делу! Господи! Прости и сохрани!»

Он молился в храме Георгия до глубокой ночи, роняя слёзы. На душе было печально и тягостно.

В крепкие дубовые ворота Бужска въезжали одна за другой гружёные телеги. Варлаам, верхом на низкорослой татарской кобыле, осматривал подводы. Везли зерно, шифер, болотное железо для криц, шишки хмеля. Варлаам вспоминал, как весной и летом подолгу объезжал хмельные плантации под селом Красным. В вешнюю пору крестьяне обрезали матку — удаляли подземные части стеблей и больные корни. Хмель высаживали длинными рядами, на расстоянии чуть больше сажени друг от друга. Когда вымахивали стебли в высоту аршин и более, их крепили к проволочным шпалерам. Из сердцевидных листьев хмеля знахари изготовляли целебное успокоительное средство, отваривая их вместе с мятой, трилистником и корнями валерианы. Ребристые стебли шли на волокно, шишки применяли при варении пива.

Хмелем Подолия была богата, равно как много было здесь и добрых полей, на которых колосилась тучная пшеница. Под Коломыей находились богатейшие соляные рудники. Железную же руду везли с севера, с Волыни, с припятских притоков. И там такожде Варлааму довелось побывать. Вообще, после возвращения своего из Владимира он с головой погрузился в хозяйственные дела, на время оставив невесёлые мысли об Альдоне и обо всём с ней связанном. Время брало своё, прошлое как будто уходило от него вдаль, боль переставала быть такой острой и жгучей, а долгие скачки по полям только шли на пользу телу и душе...

Две телеги зацепились друг за друга колёсами, в воротах возникла толчея, понеслась непотребная брань. Варлаам спрыгнул с кобылы, кликнул двоих стражей, вместе с ними стал поднимать застрявшее колесо. Свита доброго сукна мгновенно покрылась пятнами липкой грязи. Кое-как телеги удалось расцепить. Подводы, скрипя, покачиваясь из стороны в сторону, поехали дальше.

Бужск отстраивался, хорошел. На валу, возле крепостной стены, появились новые крытые кровлями хаты. Ремесленники повылазили из убогих землянок, в которых хоронились, боясь татарских нахождений, мелкие купцы устанавливали новые дворы, некоторые бояре из Львова и Звенигорода-Червенского возводили на холме внутри крепости хоромы. Возле берега реки вырос большой постоялый двор, рядом с ним возродилось довольно обширное торжище.

Сердце молодого посадника радовалось. Казалось ему, стал он причастен к большому делу — к созиданию и возрождению родной земли. С грустной усмешкой вспоминалось, каким жалким и убогим был Бужск, когда он впервые увидел его, и как он разросся, как расширился. И всё же Варлаам понимал: обязан город своему росту соседнему Львову, ставшему, по сути, столицей Червонной Руси. Так же вот, наверное, цвели и полнились людом при дедах и прадедах рядом со стольным Киевом Белгород и Василёв, Переяславль и Родня. И ещё порою охватывала душу Варлаама не совсем понятная тревога. Почему-то чуялось ему, что всё, содеянное им здесь, непрочно, что нет некоей основы, что дунешь раз — и рассыпется всё возводимое с таким тщанием, обратится в прах и пепел. Вон сколько сделал для Галичины князь Даниил — и грады украшал, и крепости строил, а внезапный, стреле горящей подобный набег Бурундая уничтожил в одночасье все труды, сломал всё, потом и кровью содеянное. Как бы не повторилось прошлое. Варлаам часто с беспокойством поглядывал на юго-восток. Там, за холмами Подолии, за извивами Буга, за лесом — просторы ковыльных степей, там в войлочном шатре пьёт кумыс загадочный, властный темник Ногай, окружённый разноязыкими ордами кипчаков и монголов. И бог весть, что у него на уме.

Вершника на запаленном коне, роняющем на шлях хлопья жёлтой пены, Варлаам заметил ещё издали. Он скакал, низко пригнувшись к шее скакуна, и по виду походил на мунгала. Но когда всадник подъехал ближе, Варлаам неожиданно узнал отцова конюха-литвина.

— Юрис, что случилось? — торопливо, взволнованным голосом крикнул он. — С отцом что, с матушкой?!

— Нет, не то! — Ответ литвина заставил вздохнуть с облегчением. — К матери твоей... Одна женщина... Приехала. Тебя спрашивала... Монголка... По-русски совсем плохо говорит... Вот, за тобой, господин, послали.

— Что за женщина? — Варлаам удивлённо нахмурился.

Вдруг вспомнилась ему сестра Маучи.

«Неужто в Киеве что?!» — подумал он.

...Во Владимир он приехал в Покров-день. Небо было пасмурным, тёмные тучи ходили над городом, сильный ветер гонял по улицам жухлую листву. Возле терема князя Владимира стояли во множестве подводы, слышалось ржание копей, на крыльце толклись оружные люди.

На дворе Низини Варлаама встречала мать. Едва успели обняться и переброситься парой слов, как в дверь высунулось скуластое лицо Сохотай.

«Так и есть», — понял Варлаам.

Отстранив мать, он поспешил навстречу девушке.

Сохотай села на лавку, неловко скрестив ноги в синих шароварах. Она плакала, размазывала по грязному лицу кулачком слёзы, рассказывала, то и дело прерывая слова рыданиями и всхлипами:

— Ногай, его люди... Напали на наш стан!.. Брата зарубили саблями! Налетели... Сразу трое... Трусы! Они не монголы... Они — кипчаки, наши враги! Они — собаки! Грязные шелудивые собаки! Напали скопом, исподтишка! Маркуз пал, как подобает воину! Аргунь-хатунь погибла от стрелы! Каскылдуз сражалась, как степной батыр! Её стащили с седла, сорвали одежды!..

Не договорив, Сохотай в отчаянии махнула смуглой рукой и расплакалась.

— Возьми, выпей. Успокойся. — Варлаам подал ей настой из листьев хмеля.

«Не зря тревожился. Вот, значит, что творит Ногай. Жаль Маучи, безмерно жаль! Что же теперь будет там, в степи? Как нам дальше жить?»

Отпив отвара, Сохотай продолжила:

— Искали Рогмо-Гоа... Она спряталась в соломе... Не нашли... Подожгли стан... Она сгорела... Варлаам! Она кричала, вся в огне!... Я ускакала! За мной гнались до Киева!... У меня хорошая лошадь... Помнишь? Если бы не она, я бы погибла... Живой бы не далась... Пришла к тебе... У меня никого нет, Варлаам... Кроме тебя. Ты — брат Маучи и мой брат!

Она замолчала, смахивая с бархатистых ресниц слёзы.

— Ты правильно сделала, Сохотай. Я не позволю здесь причинить тебе вред. Хочешь — останешься во Владимире, у моей матери, хочешь — поедешь со мной, в город Бужск.

— Эта хатунь — твоя мать? — спросила Сохотай, указывая на Марью.

На заплаканном лице её промелькнуло любопытство.

— Да.

— А тот старый бек — твой отец?

Варлаам кивнул и невольно улыбнулся. Надо будет на досуге сказать отцу, что его уже беком величают.

— Я устала. Моя лошадь... Вся в пене... Но её сытно кормит твой слуга.

Варлаам коротко передал рассказ Сохотай родителям. Старый Низиня, кусая вислые седые усы, заметил:

— А вроде татарка — девка ничего. Вот тебе и невеста, сын. А что? Чем плоха?

— Скажешь тож, дурья башка! — недовольно проворчала мать, громыхая ухватами у печи. — Поганая-ти, она поганая и есмь. По-нашему ни слова не молвит-ти. Да и хозяйка из её худая.

— Полно, мать! — сурово сведя брови, оборвал её Варлаам. — Не до того ныне. Видишь, беда у девицы. Надо её утешить, успокоить. После видно будет, как быти. Об одном прошу: примите её, как дочь. Помните: брат её меня от смерти спас.

— Что они говорят? — робко спросила Варлаама Сохотай. — Ты переводи.

— Ничего, так. О тебе спрашивают, кто такая. Не знают ведь. Я и пояснил.

Девушка коротко поблагодарила его плавным наклоном головы. Снова, в который уже раз, она очаровывала его своей прелестной белозубой улыбкой.

«Может, отец прав?» — вдруг подумал Варлаам, но тотчас отбросил эту мысль, словно бы отодвинув, упрятав её куда-то в глубины своей души.

Во-первых, покамест было не до того. Следовало поторопиться во Львов, рассказать князю, что створилось под Киевом. А во-вторых, Варлаам ещё не мог отойти от прошлого, от Альдоны. Красавица-литвинка как будто стояла незримо перед ним, о ней он думал едва не каждый день. Нет, с Сохотай всё определится потом, позже.

— Стало быть, так поступим, — обратился Варлаам после долгого молчания к отцу. — Я во Львов завтра с утра отъеду. Князя Льва надо о гибели Маучи оповестить. А Сохотай пусть покуда здесь, у вас, останется. Отдохнуть ей надо. Да, вот ещё что. На княжом дворе почто оружный люд толпится?

— Да литвины опять балуют. Набег за набегом, — хмуро откликнулся старый Низиня. — Вот и мыслит князь Владимир Василькович поучить их. Мне давеча Тихон, дружок твой, сказывал.

«А Лев мирен и дружен с Трайденом. Может, с его ведома и набеги эти? Опять ковы заспинные! А может, зря я так? Но вот ведь Тихон не стал Льву служить. Он честен, прям, смел. А я? Мне что, нравится Лев? Ради чего я службу правлю? Ради почестей, ради боярства пожалованного? Или чтоб отца с матерью порадовать? Или всё же хочу земле родной пользу принести? Что опять за вопросы? Время ли?»

Пополудни Варлаам решил прогуляться по городу. Но едва вышел за ворота, как нежданно-негаданно столкнулся с Альдоной.

Вдовая княгиня, в чёрном платье до пят, в повое и короткой душегрейке мехом наружу, шла ему навстречу.

— Не ждала тебя увидеть, — сухо усмехнулась она. — Думала, ты в Бужске. Ко твоим иду.

— Княгиня. — Варлаам растерянно мял в руках шапку. — Что ж. Милости прошу.

Он отворил калитку во двор.

— Да дело больше тебя касается, не родных твоих. Намедни, поздний час уже был, постучался в дом к нам нищий один, в лохмотьях. Назвался Вителой, поляком из Силезии. Сказал, тебя знает.

— Что? Витело?! Где он?!

— У меня в доме, на поварне отъедается. — Альдона вдруг не выдержала и расхохоталась, легко и звонко. — Потешный такой. Как увижу, смех разбирает, удержаться не могу. Ест, пьёт, а потом перст вверх подымает и речёт всякое. Про Аристотеля там, про Платона.

— Он такой.

— Откуда же ты его знаешь?

— Учились вместе, в Падуе. Зря смеёшься. Лучший ученик был Витело у падре Доменико. Самый талантливый из нас.

— Ты с ним дружил?

— Да. И потом тоже встречал, в Кракове. Он тогда в монахи хотел податься.

Они незаметно отошли от калитки, пересекли улицу и, беседуя, подходили к Альдониному дому, расположенному по соседству с опоясанным дубовой стеной княжеским дворцом.

— Почему же он к тебе заявился? — спросил Варлаам. — Это странно.

Альдона передёрнула плечами:

— Я не знаю.

«Витело ничего не мог ведать о наших с Альдоной делах. Но попал почти верно! Слепой случай!»

— У отца в доме тоже гостья, — как бы невзначай, обронил Низинич. — Помнишь, верно, нойона Маучи. Так вот, его убили люди Ногая. Сохотай, его сестра, бежала, сейчас здесь.

— Как? Татарка?!

— Видишь ли, я спас один раз её брата, потом он — меня. Мы побратались. Я же тебе писал тогда, из Киева. Помнишь, верно. Поэтому она и ищет теперь спасения в моём доме.

— Вот как. — Альдона лукаво сощурилась. — Так она тебе, выходит, как сестра? Или...

— Нет, не «или»! — зло оборвал вдову Варлаам. — Знаешь ведь, всё знаешь... — Он горестно вздохнул.

Они поднялись на высокое дубовое крыльцо и через гульбище с резными столпами проследовали в хоромы. Варлаам впервые очутился во владимирском доме Альдоны и невольно поразился царящей в горницах и переходах необыкновенной чистоте. Нигде не было видно ни пылинки. Войлочные дорожки покрывали дощатые полы и ступеньки крутых винтовых лестниц, на подоконниках красовались расписные вазы с благоухающими цветами, стояли горшки с зеленеющими растениями.

«Как в сад попал». — Осматриваясь по сторонам, Варлаам удивлялся обилию зелени.

Молодые холопки в чистеньких саянах[190] неслышно порхали из палаты в палату. Навстречу Альдоне спешила, переваливаясь по-утиному, толстая рябая ключница-русинка.

— Матушка-княгиня! Ентот... на поварне который, — пожаловалась она, качнув головой в белом повойнике. — Жрёт и жрёт! Коли впредь тако будет, все погреба твои разорит! Ещё и медов желает! И речёт невесть что, охальник! Моя воля, гнать бы его взашей!

— О Вителе твоём толковня, — обернулась к Варлааму Альдона. — На поварне он у нас отъедается. Пойдём, узришь.

На тонких устах вдовы заиграла лукавая усмешка. Внезапно, не сдержавшись, она громко хохотнула.

Они сошли на нижнее жило. Из поварни доносился щекочущий ноздри аромат яств.

Альдона провела Варлаама в просторное помещение с закопчёнными стенами. У печи, возле огромного чана колдовали над варевом повар и его подручные. Витело, такой же худой и косматый, как раньше, восседал на низком кленовом стульчике и уплетал объёмистый кус копчёного окорока. Рядом с ним на деревянном столе стояла большая оловянная кружка с мёдом.

В кудрях ляха серебрилась седина, вислые усы тоже стати седы, лицо потемнело, сморщилось, желваки ходили по обтянутым кожей скулам.

— О, Варлаам! — воскликнул Витело, вскочив со стула и распахнув объятия. — Сколько лет мы не виделись?! Как давно я ждал встречи с тобой!

Они обнялись.

— Садись! — велела Низиничу Альдона.

Растроганный тёплым приёмом университетского друга, Варлаам пододвинул длинную лавку и сел рядом с Витело.

— Мёда боярину! — приказала Альдона холопу. — Уж извини, Варлаам Низинич, — с издёвкой в голосе и с ударением на «Низинич» сказала она. — На поварне тебя принимаю. Друг-от твой уж шибко завшивел. И одежонка у него весьма грязна. А наверху у меня чисто. Не хотелось, чтоб...

— Это добре, хозяйка! — развязно перебил её Витело. — Нам и тут сойдёт!

Холоп с поклоном поставил перед Варлаамом кружку с мёдом.

— Вот о чём рассуждаю, друг Варлаам! — начал Витело, хлопнув Низинича по плечу. — То, что мы с тобою тогда в Кракове говорили о Платоне — всё это верно. Но теперь меня волнует другое. Вот возьми. Ну, человек, он, понятное дело, песчинка малая на путях бытия. Скопище людей, народ — это как кучка песка. А Бог? Я разумею: Бог — высшая субстанция во Вселенной. Но насколько он велик? Вот смотри. Бог создал пространство. Это пространство существует вне Бога. Получается, что Сам Он находится вне созданного Им пространства. А это означает, что Он ограничил Себя. Следовательно, Бог не вездесущ.

Второе. Бог создал время как явление самостоятельное и, следовательно, Он не может сделать бывшее небывшим. Стало быть, Бог не всемогущ. Это также вытекает из того, что Он — милостив. Если бы Он был всемогущ и притом не искоренил бы зла в мире, то это было бы не сострадание, а лицемерие.

— Какое богохульство! — ужаснулась, оборвав витийствующего поляка, Альдона. — Али мёду ты вкусил сверх меры?! Так я убрать велю тотчас!

Она стояла в дверях поварни и косо посматривала на Варлаама. Во взгляде её лучистых серых глаз молодой боярин читал насмешку.

— Нет, нет, прошу тебя, добрая женщина, не надо убирать мёд! — забеспокоился Витело. — Я не богохульствую, нет. Нисколько. Клянусь Пречистой Девой Марией! Я просто пытаюсь разобраться в сумбуре собственных мыслей.

— Витело, ты говоришь не вполне верно, — отпив из кружки сладкого хмельного мёда, возразил товарищу Варлаам. — Бог воистину всемогущ и всеведущ. Вспомни Библию и труды Отцов Церкви, вспомни схоластику Иоанна Дамаскина. Вся суть в том, что Господь наделил человека свободной волей. Он, безусловно, мог бы предотвратить и искоренить па Земле зло, но Он хочет, чтобы это сделали сами люди. И тот, кто старается делать благо ближнему своему, обретает в итоге спасение. И наоборот, творящий зло губит свою душу В добрых делах и состоит суть нашей земной жизни. А кивать на Бога — Он, мол, не такой, не всемогущий — ни к чему, поверь мне. Мало того, что слова твои богохульны, так они ещё исполнены безрассудного заблуждения. Так можно дойти и до «божественного мрака» Эриугены. Хотя, спору нет, нелепо понимать написанное в святых книгах буквально, как делают многие. Например, нельзя думать, что первородный грех заключался в совокуплении Адама и Евы. Грех их совсем иной — они нарушили завет Господа, и потому были изгнаны из рая. Они вкусили плод запретного древа, но это вовсе не было соединением мужчины и женщины. Было что-то совсем другое.

— Согласен. Но ответь мне: откуда происходит на Земле зло?

— От лихих людей. Так думаю.

Варлаам заметил, что Альдона согласно кивнула ему.

— А зачем тогда Бог создал зло? — спросил Витело. — Опять же Бог — всеблаг и, выходит, Он — не вездесущ. Иначе он был бы и во зле, и во грехе, а этого нет.

— Бог не создавал зла. Он только дал человеку свободную волю, то есть право выбора. А люди, к сожалению, создали зло на Земле сами.

— Но ведь люди — Божьи созданья. Пусть человек — источник зла, но его-то самого Бог ведь создал. Выходит, и зло — тоже от Бога. А если нет, если Бог неповинен в зле мира сего и если предположить, что источник зла — сатана? То опять же: сатана сотворён Богом, и, стало быть, вина за дела сатаны — на Боге?

— Возможно, да и, наверное, сатана тоже был наделён свободой воли. Одно могу сказать: сатана — слабее человека. Он ничего не может сотворить сам и только вкладывает в человеческую душу коварные мысли. Вспомни об Антихристе. Антихрист — это будет человек, сильный, талантливый, искусный в речах и делах, но действующий по внушению дьявола. Выходит, сам дьявол ничего створить не может, потому и ищет себе подручника.

— Ну, пусть так, — упрямо продолжал гнуть своё Витело. — А извержения вулканов? А трус земной? Кто виновен в том? Вон сколько людей гибнет.

— Не ведаю. Наверное, это Господь карает людей за грехи. Так толкуют наши, русские, летописцы. Например, мних Нестор. Да и ваш Кадлубек с ним согласен. Вспомни Ветхий Завет, речи пророков. Бог покарал Ниневию за гордыню, Вавилон — за распутство, Иерусалим — за плач по Фаммузе.

— А когда дети малые гибнут во время пожаров или наводнений? Или при извержениях вулканов? В чём они, чистые души, виновны?

— Нам ли, смертным, ведать дела и помыслы Божьи? — вопросом на вопрос ответил ему Варлаам. — Я не пойму тебя, Витело. Мы едва успели встретиться, а ты сразу засыпаешь меня такими вопросами. Лучше бы ты поведал о себе. Где и как жил ты эти годы?

Витело макнул усы в мёд, затем облизал их языком и сокрушённо махнул дланью.

— A-а! Что говорить! Хотел стать монахом, но мои суждения не понравились братьям-францисканцам. Они не могли со мной спорить, вот так спокойно, как ты. Распалялись, гневались, грозили отлучением и даже смертью. Мне пришлось бежать. Во Вроцлаве устроился причетником в костёле Святой Девы Марии, стал писать труды по геометрии. Кое-как сводил концы с концами. Дядька не помогал, прогонял в шею со своего двора. Потом была война с немцами. После князь наш, Генрик Силезский, рассорился с Болеславом Краковским. Я попал в ополчение, ходил на Краков, попал к одному пану в плен, а тот холопом меня сделал, на псарню отправил. Ну, убежал я от пана. Споймали, привели на верёвке в панское имение, посадили на цепь, выпороли. Я вдругорядь сбежал, укрылся сперва в Тарнуве, а оттуда и рванул к вам на Русь. Думал, на Руси покой обрету. Куда там! Представь себе, в Холме на базаре своего пана встречаю! Ну, я уносить ноги поскорей, а он за мной, со слугами вместе, и орёт во всё горло: «Держите холопа беглого!»

Догнали бы, да, слава Христу, овраги вокруг Холма крутые. Упрятался я в лесной балке, отсиделся. С той поры в города и заходить боялся. Вдруг опять на злого пана нарвусь? О тебе сведал в селе одном. Сказали, будто во Владимире у тебя отец с матерью. Ну, я во Владимир и пошёл. Днём в корчме за печкой схоронился, а ввечеру на улицу вышел. Думаю, постучусь куда, справлюсь о тебе. Во тьме не разглядел, порешил, хата простая, а оно — хоромы боярские. Слава Христу, хозяйка радушная оказалась. Вдоволь накормила, обогрела, напоила и о тебе разузнать обещала. Вот и всё. А ты, Варлаам, смотрю я, высоко взлетел. В боярах ходишь. Да, везёт тебе, друг, не то что мне, сирому, — Витело с горестным вздохом взглянул на свою латаную-перелатаную свитку, на стоптанные башмаки и заляпанные грязью штаны, на которых чуть ниже колена зияла огромная дыра.

— Ты хоть уразумел, к кому в гости попал? — шёпотом спросил его Варлаам.

— Нет, а вопрошать боюсь. Вижу токмо: боярыня богатая.

— Да это ж, дурень, сама вдовая княгиня Галицкая Альдона! Витело тихо присвистнул и почесал пятернёй в затылке.

— Вот тебе на! Угораздило меня! А я тут при ней начал...

Он опасливо обернулся на Альдону, которая, подбоченясь, всё стояла в дверях поварни.

— Благодари Бога, что не потравили тебя, грязного и завшивленного, собаками. И не стали выяснять, кто ты и откуда.

— Нет, она добрая, — прошептал Витело. — Она не прогонит несчастного нищего. Ты, Варлаам, давай-ка пей. Ежели ещё попросим, так она велит налить.

— Что шепчетесь там, добры молодцы? — спросила, подойдя к столу, Альдона. — Стало быть, правду сказал гость наш нежданный? Знавали вы раньше друг дружку?

— Знавали, княгиня. Спасибо тебе. — Варлаам встал и поклонился ей в пояс. — Приютила давнего товарища моего, не дала с голоду помереть, как псу приблудному. Благодарен тебе...

Оставив их на поварне, Альдона поспешила в терем.

Друзья долго ещё сидели за столом и пили меды. Захмелевший Витело бормотал, покачиваясь на стульце:

— Царствие Божие! ... Не пища и питие... Но праведность и мир и радость... во Святом Духе...

— Ладно. Хватит. Срам с тобой тут. Вот что. Ты проспись покуда. А то, вишь, совсем пьян. Вроде и выпили немного. — Варлаам решительно отставил в сторону кружку, кликнул холопа, велел унести мёд.

Затем он попросил позвать Альдону.

Как только молодая вдова, шурша шёлковыми одеждами, показалась на пороге поварни, Низинич кивнул на Витело и сказал:

— Просьба у меня к тебе будет, светлая княгиня. Распорядись, как проспится, в Бужск его отправить. Коня доброго дай, если сможешь. А мне... Мне завтра с утра во Львов надо.

Альдона глянула на пьяного, раскачивающегося из стороны в сторону Витело, вдруг не выдержала и прыснула со смеху.

— Ну и друзья у тебя, — заметила опа с лёгкой укоризной. — Пьяница какой-то, оборванец и богохульник в придачу! Это таким словесам греховным, выходит, в Падуе вас учили попы латинские?

— Да нет. А на Витело ты особенно не серчай. Ну, перебрал, с кем не бывает. Жизнь, светлая княгиня, со всяким может лихую шутку сыграть, — с грустным вздохом отозвался Варлаам. — Тогда волей-неволей во всём сомневаться начнёшь. Ты извини, мы тут... Да что говорить, сама видишь! Яко в корчме! Поздно уже, идти мне пора, — спохватился он. — Увидимся после.

Он заторопился наверх, в сени.

— Ну где ж тебя носит-ти?! Нощь на дворе! — ворчала старая Марья, когда Варлаам, вернувшись домой, устало стягивал с ног жёлтые сафьяновые сапоги. — Заждались тя. Татарка-ти твоя всё места собе не находила, всё вопрошала. Насилу спать ея уложила.

В дверях горницы показалась головка Сохотай. Сверкнули белые ровные зубки.

— Я встретил Витело. Был у княгини Альдоны, на поварне мёд пил.

— Альдона! Опять! Господи, сынок! Да позабудь ты ея! Не доведёт тя сия литвинка до добра! Уж попомни слова мои! — заволновалась Марья.

— Полно, мать. Говорю же: Витело, лях, товарищ мой по Падуе, там. Из-за него и пошёл.

— Из-за его! — передразнила Варлаама мать. — Да Альдона ента не первой день окрест дома нашего ходит-ти. Всё глядит, а зайти боится-ти. Един раз я уж сама к ей вышла. О тобе прошала литвинка, как да что. Пишет ли, мол, сын ваш.

— Что?! Неужели правда это, матушка?! Спрашивала она?! — Варлаам вскочил, прямо с сапогом в руке, и застыл в оцепенении, уставившись на Марью, которая, криво усмехнувшись, ответила:

— Тако и есь. Почто врать-ти буду? Ишь, сразу вспорхнул соколом-ти! Не по тобе орлица сия, не по тобе, Варламка! Ох, горе ты, горе!

Сокрушённо качая головой, мать вышла из горницы. За ней вослед исчезла и Сохотай. Варлаам, погасив свечу, повалился на ложе, запрокинул руки за голову и уставился в темноту.

«Стало быть, люб я ей, люб! Иначе зачем бы ходила тут? Не из любопытства же бабьего. И что же мне теперь? Как быть? Ожениться — нет, не могу и мыслить! Она — княгиня, я — из простых. Даже и не смею. Что же тогда? Ждать и молить Господа. Не торопиться. Может, переменится всё, лучшие времена придут, найдётся выход».

Веки Низинича смежились. Успокоенный последними мыслями, утомлённый нежданными волнительными встречами, он быстро погрузился в сон.

Рано утром, оседлав мохноногого Татарина, Варлаам помчался во Львов. Ехать старался быстро, так, что аж ветер свистел в ушах. На душе было светло и радостно, а почему, он и сам понять до конца не мог.

«Она всё-таки меня любит!» — стучало в голове в такт с завыванием ветра.

Зарево за Бугом Лев узрел ещё издали. Столбы огня, взметнувшиеся в тёмно-синее вечернее небо, отбрасывали на речную рябь кровавые отблески. Горел сожжённый литвинами Дрогичин. Князь в ярости стиснул уста, сжал десницу в кулак. Как, этот мерзкий язычник Трайден, столько времени прикидывающийся добрым другом, посмел нарушить мирный договор!

Доселе литовский князь ратился на Волыни с Владимиром, каждое лето на пограничье вспыхивали мелкие стычки, литвины разбойничали, грабили проезжих купцов, но до большой войны не доходило. Лев даже радовался в душе вражде двоюродника с Литвой. Думалось: пусть, так и надо! Ослабят друг дружку, к моей же выгоде! Но теперь, князь понимал, дело поворачивалось по-иному.

Причалили к обгорелому вымолу[191], Лев стремглав выскочил с ладьи, впрыгнул на услужливо поданного холопом невысокого монгольского скакуна, зло ударил его золочёными шпорами, понёсся к крепостному валу. Следом за князем, стараясь не отстать от него и не потеряться посреди удушливого чёрного дыма, скакали Мориц и Калистрат. За ними спешила, звеня чешуйчатыми, дощатыми, кольчатыми доспехами, молодшая дружина.

Дрогичин догорал. В городе не осталось ни одного целого строения. Даже каменная церковь, в которой когда-то покойный князь Даниил короновался золотым венцом, и та обрушилась. На остатках разломанной стены Лев увидел следы от ударов порока.

«Долбили, нехристи!» — скрипнул он зубами.

Повсюду на улицах лежали полуобгоревшие трупы. Среди убитых были и жалкие старики, и молодые женщины, и крохотные дети. Становилось жутко, кровь закипала в жилах. Отчего-то Льву вспомнился нобиль Маненвид — трусливый, хитрый, льстивый. Теперь Маненвид — ближний Трайденов боярин. Поди, пакостил здесь, в Дрогичине, жёг, грабил, убивал. Эх, попадись он! Тотчас бы приказал повесить на ближайшем суку! А он бы валялся у ног, лобызал сапоги, выл жалобно, скулил, как побитый пёс! Пёс и есть! Тявкающая мелюзга из подворотни! А Трайден — этот хищник покрупнее. С ним сладить будет непросто.

Лев повернул чёрное от копоти лицо к дружинникам.

— Собирайте уцелевших жителей, готовьте воду, багры! Будем тушить пожарище!

Он подъехал к разломанной городне[192]. На землю из её чрева сыпался щебень, песок, камни. Накренилась и рухнула поперёк земляного вала крепостная башня, посыпались искры. Монгольская лошадка испуганно всхрапнула. Лев удержал её на месте, с силой стиснув поводья. На деснице, почерневшей от повода, выступила кровавая мозоль. Чертыхнувшись, князь приказал:

— Мориц, Калистрат! Разбейте стан за городом, вежи[193] раскиньте! Как огонь потушим, жду вас на совет!

...В просторном княжеском шатре, сшитом из белой материи, с золочёной каймой, княжеские советники собрались уже поутру. Усталость смежала веки. Грязные, с всклокоченными бородами, они тяжело валились на кошмы и тупо смотрели на тлеющее в очаге пламя. Лев, успевший умыться ледяной бужской водой и переодеться в чистое шёлковое платно с долгими рукавами, которые стягивали на запястьях бронзовые обручи, выглядел бодрее остальных.

— Литвина надо наказать, — хрипло начал он, отпив из поданной челядином кружки квасу. — Но у Трайдена немалая сила. Он сумел объединить Литву, сплотить князьков и нобилей. Кроме того, в его войско влились беглые пруссы, те, что унесли ноги от немцев-крыжаков в Прибалтике.

— Он населил этими погаными язычниками Гродно и Слоним, древние русские города, — со злостью проворчал бывший тут же младший Мирослав. После смерти своего отца он занимал должность посадника в Перемышле.

— Нам одним с Трайденом, со всей Литвой не управиться, — хмуро заметил Лев. — А искать среди литовских князьков друзей — дело долгое и неведомо, чем обернётся. Вот и собрал вас. Как нам поступить? Как наказать вора? Слушаю вас, доблестные мужи. Что подскажете?

Слово взял боярин Арбузович:

— Надоть к литвинам послов отправить. Пускай возместит нам убытки. Угрозами да посулами заставить Трайдена платить. Мехами, кунами, сребром пущай откупается. Иначе сотрём его в порошок!

Лев с неудовольствием смотрел на маленькие чёрные, как угольки, злобно посверкивающие глазки боярина. Ишь, распетушился! А всё потому, что его, Арбузовича, земли пограбил Трайден под Дрогичином. Холопов, закупов увёл в полон, двор боярский за Бугом пожёг.

— Это глупо, боярин! — гневно перебил князь Арбузовича. — Наших угроз Трайден не испугается. Говори ты, Мориц.

— Пошли людей к магистру ордена, князь. Пусть он поможет. Вместе навалимся с двух сторон, разорвём Литву, расколем, как орех.

— Тоже не годится. — Лев резко качнул головой. — Литва — какой-никакой, а заслон наш от того же ордена. Это во-первых. А во-вторых, батюшка мой покойный вон сколько лет уговаривал магистра помочь ему и против Миндовга, и против татар, и что? Нет, орденские немцы нам — не союзники. Они, как свиньи. Пустишь их в огород — всё сожрут, ничего тебе не оставят. Будем умнее. Ну, кто ещё что присоветует? — Он обвёл мрачным взглядом своих советников.

— Дозволь мне, княже, — поднялся, тряся козлиной бородкой, дьяк Калистрат. — Литвины, они не только нам пакости чинят. И смолянам такожде, и брянскому князю, Роману, отцу Владимировой княгини. Так, думаю худым умишком своим, надоть с ими уговориться и всем вместях на Литву и пойти. И татар не грех призвать.

— Что?! Татар?! Ворогов наших?! Поганых?! — вскипел угр Бенедикт. — Да как язык у тя поворачивается такую гадость баить, дьяк?

Угра шумно поддержал Арбузович.

В шатре разгорелся спор, где-то уже раздался лязг приздынутой из ножен сабли. Лев долго молчал, остервенело кусал усы, потирал измозоленную ладонь, морщился от боли и криков. Наконец оборвал бояр громким окриком:

— Хватит! Довольно, накричались! Так дела не делаются! Свещанье у нас, а не базар! Дьяк прав. Так и надо сделать. Врагов следует побеждать врагами! Призовём татар! Только вот кого, Менгу-Тимура или Ногая?

— Мой тебе совет: в Орду, в Сарай гонца надо слать, — сказал Калистрат. — Потому как и Глеб Смоленский, и Роман Брянский — во власти Менгу-Тимура.

— А Ногая мы тем не прогневаем? — засомневался Мориц.

— Ногай побаивается Золотой Орды, в открытую покуда не выступает, — ответил ему дьяк. — Что с Маучи расправился — дак не он сам, а его люди. Среди них много половцев, а они — кровники Маучи. И Менгу-Тимур тоже не ссорится с Ногаем, закрывает глаза на самовольство его. Если отошлём Ногаю дары, мыслю, не прогневается темник. Поймёт, что не забываем о нём.

«А башковитый у меня дьяк, — подумал Лев, глядя на лобастую голову Калистрата. — Пожалуй, отцу, да и Шварну тоже, как раз такого вот и не хватало».

— Что же, так и сделаем, — одобрительно кивнул он. — Проучим Трайдена, испугаем. В другой раз не сунется к нам.

Арбузович недовольно заворчал:

— Нас, бояр галицких великих, не слушаешь, княже! Дьяка худородного, голодранца, советам следуешь. Татар, иноверцев, на Русь наводишь! Не жду добра от сего, ох, не жду!

— Полно тебе! — оборвал его Лев. — Как я решил, так и будет! Снаряжу посольство в Сарай, а там поглядим. Ступайте, окончен совет наш!

Он резко поднялся на ноги.

На просьбу Льва хан Золотой Орды Менгу-Тимур откликнулся быстро. Летом 1275 года от Рождества Христова в литовские пределы хлынули татарские рати. Вместе с ними шли мстить Трайдену за прежние обиды смоленский князь Глеб Ростиславич и брянские дружины Романа Михайловича, отца Ольги, супруги Иоанна-Владимира Волынского. Через топкие болота и дремучие леса союзные отряды вышли к берегу Немана, где уже раскинули шатры Лев, Мстислав и Владимир. Война предстояла большая.

Варлаам вместе с ополчением из Бужска находился в рядах галицкого воинства. Стан его поверх сорочки облегала кольчуга, на боку за наборным поясом висела сабля в зелёных сафьяновых ножнах, на такого же цвета сапогах блестели венгерские шпоры. Посреди ратного лагеря, раскинувшегося на широкой равнине, стоял по соседству с шатрами ближних бояр его шатёр, светло-голубой, с войлочными кошмами внутри и медным остроконечным навершием над столбом.

Волыняне расположились восточнее галичан, на опушке густой берёзовой рощи. Варлаам, занятый размещением своих людей, всё никак не мог собраться съездить поискать среди волынских ратников Тихона. Знал, что давний приятель где-то там, должно быть, несёт охрану у вежей или обозов или, может, путается с какой-нибудь дорожной девкой. А может, после женитьбы на Матрёне оставил прежние свои привычки. Как-то в последние годы он, Варлаам, отдалился от Тихона, не искал встреч, охладел к другу. Он сам не понимал, почему так происходит.

Зато, едва прибыли на место, явился к Варлааму в гости Мирослав. Они пили крепкий мёд, вспоминали службу в Перемышле.

— Ну, да ты, гляжу я, вверх по лествице пошёл, — подымая вверх перст, говорил, смеясь, Мирослав. — Вон и шатёр у тя, яко у князя, и полк цельный с собой из Бужска привёл. А начинал гонцом простым, отроком. Да, князь Лев, яко и отец его, старых бояр не любит, своих выслуженцев на хлебные места ставит. Рази при старых князьях тако было? Прадед-от мой у самого Мономаха в первом ряду сиживал, а я ныне?! Подумать, тысяцкий в Перемышле жалком, на пограничье?! Того ли достоин? И иные бояре недовольны. Крут князь Лев, да в сравненья с Мономахом — муравей он жалкий, суслик! Тот такие дела проворил... А, что баить? Ты, Низинич, мя не слухай! То я с горя безделицу несу! Худая у мя служба. Вот мыслю, как пойдём на Литву, добычу немалую тамо обретём. У литвинов много сёл богатых.

Со скрытым отвращением смотрел Варлаам на красное от мёда, оплывшее жиром лицо Мирослава, обрамлённое густой чёрной бородой.

«Надо же, отъел харю на княжой службе, ходит во злате, а всё туда же! Вон как тогда, в Польше, на бранном поле серебро с трупов снимал! Таким, как он, всегда всего мало! Жадны до чужого добра, мелочны!»

— А что, Низинич, покуда татары не подошли, нощью давай с тобою за реку рванём! Тамо сёла литвинские, а в них добра разноличного — и скота, и коней великое число! Знаешь, сколько гривен серебра выручить мочно! — Жарким шёпотком, размахивая руками, убеждал его Мирослав.

Пот тёк ручьём из-под его меховой шапки, он то и дело вытирал шёлковым платом мокрое чело.

— Нет, Мирослав! Так не годится! — коротко отрезал Варлаам, недовольно насупившись.

— Коли не мы, дак другие тако содеют.

— Не уговаривай, не пойду. Не грабитель я!

— Ну и дурак! — зло бросил Мирослав. Уста его презрительно скривились. — Что ж, сиди тут тогда, жди милости княжой! А еже... Еже донесёшь Льву о толковне нашей... Помни, лихо те будет!

— Угрожать вздумал, боярин! — усмехнулся Варлаам. — Вот что тебе скажу: ступал бы отсюда. Не поймём мы друг дружку.

— Пожалеешь, Низинич! — прошипел Мирослав, резко вскакивая с кошм. — Голодранец!

— Замолчи! — теперь уже распалился Варлаам. — Нашёл чем попрекать!

— А думаешь, не помню я, за какие заслуги боярство те дали? Как тогда, во Владимире, Войшелга...

— Иди, христа ради, боярин. В другой раз в самом деле князю пожалуюсь. Речей я твоих слышать больше не хочу. А прошлое нечего вспоминать...

Варлаам отвернулся. Мирослав, задыхаясь от гнева, звеня боднями, с яростью отдёрнул полог шатра и убрался восвояси.

«Вот, нажил себе ворога», — с тревогой подумал Низинич.

...Вскоре подошли смоленские и брянские дружины, за ними вослед явились татары, все в остроконечных шлемах, в наборных персидских и арабских кольчугах. На совете решили немедля перейти Неман и вторгнуться в литовские пределы. Выступили ночью, реку переходили вброд, при свете луны и факелов. Было немного жутковато смотреть на волнующуюся под копытами коней воду; скакуны недовольно всхрапывали, понукаемые нетерпеливыми всадниками.

На рассвете, когда рати шли через густой еловый лес, вдруг запели в воздухе стрелы. Прямо с деревьев на русских ратников набросились бородатые люди в мохнатых шкурах, с дротиками и копьями наперевес. Закипела схватка.

На Варлаама обрушился какой-то косматый литвин, весь обросший волосами, словно лесовик. С хрипением, выкрикивая ругательства, могучими дланями он стянул Низинича с седла. Повалившись в заросли кустарника, они вцепились друг в друга. Литвин одолевал, душил Варлаама, Низинич старался освободиться, отбивался ногами. Наконец ему удалось вырваться из смертельных железных объятий противника и вскочить на ноги. Литвин схватился за рогатину, Варлаам — за саблю.

Удар обитой металлом рогатины пришёлся Варлааму в шею. Он всё же сумел увернуться, железо скользнуло, разодрав до крови кожу, и лязгнуло по кольчужной бармице. Повторный удар страшной рогатины Низинич отразил саблей. Затем он в мгновение ока метнулся вправо и, совершив резкий выпад, со свистом обрушил клинок на голову врага. Литвин с диким криком рухнул, как сноп, в заросли. Варлаам бросился было к дороге, но наперерез ему выбежали ещё двое в шкурах, с перетянутыми железными обручами волосами. Шум битвы слышался где-то впереди. Понимая, что с двумя сразу ему не справиться, Варлаам стал отступать в чащу. Тщетно отыскивал он взглядом своего коня. Литвины со злобными возгласами преследовали его.

Выручил Варлаама какой-то русский ратник в блестящем доспехе, в шеломе с наносником. Верхом на коне налетел он на противников, одного зарубил, второго обратил в бегство.

— Эй, Варлаам! — Низинич с изумлением узнал во всаднике Тихона. — Садись вборзе ко мне! Наперёд поскачем!

Вложив саблю в ножны, Варлаам сел на коня сзади товарища и ухватился за него руками. Мощный скакун Тихона вынес их из чащи на опушку, где русские и татарские рати вели бой с конницей Трайдена. Калёная стрела с провизгом скользом ударила Варлаама по шелому. В ушах неприятно зазвенело.

С трудом отыскав своих, Варлаам сел на запасного коня и вслед за Тихоном поспешил к месту брани. Литвины отступали, поворачивая в сторону окаймляющих поле холмов. Татары погнались за ними, но, осыпав градом стрел, вскоре воротились к занявшим равнину русским полкам.

— Как же ты меня нашёл? — спрашивал после Варлаам Тихона.

— Случай, друже. Увидал тя, когда за теми двумя погнался.

— Жизнью я тебе обязан, Тихон. Погиб, если бы не ты.

— Дак и ты ж мя тогда из йоруба вытащил. Так что квиты мы.

— У тебя, смотрю я, кольчужка добрая. Не хуже, чем у боярина. И шлем тоже хорош.

— Дак всё она, Матрёнушка! Собирала мя в путь-дорожку, брони у лучших мастеров володимирских заказывала.

— Любит она тебя, парень. Меня бы так кто. — Низинич вздохнул.

— Да полно те, право слово. И тя полюбят тож. Вон экий ты молодец, Варлаам! — Тихон дружески хлопнул товарища по плечу.

В веже у Низинича они сидели почти всю ночь до утра. Вспоминали прошлое, Падую, Матрёну, службу в Перемышле.

— Ты, стало быть, всё в Бужске? И мунгалка сия?

— А куда я её дену? Братом меня считает.

— Токмо братом? — ухмыльнулся Тихон.

— Брось, друг! — Варлаам недовольно поморщился. — Ни о чём таком не думал никогда. Сам, наверное, знаешь. А не знаешь, так догадываешься, кто мне мил.

— Да нет, право слово, откуда мне ведать? — Тихон сделал удивлённые глаза и передёрнул плечами.

— Не догадываешься, и хорошо. Что об этом говорить.

...Рано утром Варлаама позвали на совет ко Льву.

Едва Низинич переступил порог походной княжеской вежи, как его оглушили истошные крики и матерная ругань.

Князь Глеб Ростиславич Смоленский, маленького роста, живой и подвижный, в блестящих булатных доспехах, сновал перед сидящим на раскладном стульце Львом и выговаривал ему свои обиды, то и дело срываясь в крик.

— Такого уговора не было! Ратные твои, князь, скрытно литовские хутора грабят! Когда звал нас, клялся: делить взятое поровну! Роту рушишь, князь!

Лев, в тёмно-синем жупане, наброшенном поверх белой сорочки, в высокой островерхой шапке на голове, по привычке зло кусал усы.

Глеба шумно поддерживали смоленские бояре, расположившиеся на кошмах возле войлочной стенки вежи.

— Не хотим боле с тобою вместях воевать! — выпалил тяжело поднявшийся Роман Брянский.

Суровый старый воин с откровенным осуждением смотрел на молчаливого галицкого владетеля, глаза которого боязливо бегали из стороны в сторону. В чертах лица Романа было много общего с княгиней Ольгой — такие же слегка выдающиеся скулы, такие же волосы цвета пшеницы, такие же светлые очи. Только нос у князя был прямой, долгий, как на иконах греческого письма.

— Плёхо, плёхо делай, бачка! — вторил ему осторожный татарский темник. — Моя с твоя — не ходи больсе! Моя — сама ходи!

— Верно! — хором поддержали смоляне.

Лев смолчал, зато внезапно вспылил сидящий рядом с братом златокудрый красавец Мстислав:

— Лжа! Не было сего! Никого мы не грабили! Поклёп возводишь на нас, князь Глеб!

Снова все разом заспорили, отборный мат повис в спёртом, продымленном воздухе вежи.

— Тихо! Довольно! — перекрывая шум, взял слово Владимир Василькович Волынский.

Высокий, молодцеватый, без бороды, которую он брил по западной моде, всегда державшийся горделиво, независимо, уверенно, он невольно внушал уважение к себе и у татар, и у русских бояр, и у князей-родичей.

— Ответь нам, князь Лев, верно ли обвиненье? Правда ли, что ты али люди твои грабили литвинов? — вопросил сын Василька.

— Я о том не знаю, — угрюмо буркнул Лев.

— Так разберись! — прикрикнул Глеб. — Али ты что, вовсе власти над своими боярами не имеешь?!

Лев вскочил на ноги, как ужаленный. Нет, уж это было слишком! Не помня себя, задыхаясь от ярости, он прорычал:

— Вон отсюда! Все ступайте! Как смеете? С князем так говорить! Я вам — не подсудимый, не коромольник! Не желаете воевать — что ж, без вас управимся! В порты, видно, наложил ты, Глеб, вот и болтаешь тут невесть что!

Князь Глеб, не выдержав, грохнул кулаком по стольцу.

— Ох, и мразь же ты, Лев! Не князь ты вовсе, но атаман разбойничий! Ведай: отныне и до скончания дней земных ворог ты мне первый! Как посмел такое молвить?!

— А ты не оскорблял меня тут будто! Князёк обнищавший! Попрошайка татарская! — цедил сквозь зубы Лев.

Они чуть было не сцепились друг с дружкой. Кто-то из дружинников уже приздынул из ножен саблю. И бог весть, что могло случиться, но вмешались Роман с Владимиром. Первый стал успокаивать смолян, второй с упрёком обратился ко Льву:

— Стыдись, князь!

Лев, уже остывший, хмуро молчал.

Он исподлобья смотрел, как союзники один за другим выходили из вежи, и понимал, что задуманный им поход на Литву сорван. Ещё он знал, что вёл себя, как мальчишка, что оттолкнул от себя не столько смолян и князя Романа (его он вовсе не брал в расчёт), но рассорился с монголами Менгу-Тимура, а это было намного важней и страшней.

После, как только в веже остались одни галичане и волыняне, Лев подозрительно, искоса оглядел своих бояр и подошёл к Мирославу.

— Признавайся: ты хутора разорял?! Ночью, с людишками своими?! Ну!

Мирослав, бледный от страха, рухнул на колени.

— Прости, княже! Бес попутал! — жалобно запричитал он. — Не губи! Послужу тебе верно! Вот те крест!

Лев сорвал с шеи Мирослава золотую гривну, швырнул её оземь.

— Ты, падаль! Стервятник! Жаба! Ненавижу! Из-за тебя! — Князь задыхался от гнева.

Не удержавшись, он выхватил саблю и занёс её над головой боярина. Владимир перехватил его руку, крепко стиснув запястье своей могучей десницей.

Лев притих, вбросил саблю обратно в ножны.

— Изыди! — приказал Мирославу. — И чтоб ноги твоей больше на Червонной Руси не было! Сёла твои отдам другим! Верным и честным!

За Мирослава никто не заступился, лихоимец не заслуживал жалости. Даже те, кто были его друзьями, такие, как Арбузович и угр Бенедикт, те, с которыми Мирослав вместе совершал ночные набеги, предпочли промолчать.

Не поднимая очей, Мирослав, грузно ступая, вывалился из шатра. Лев злобно сплюнул ему вслед.

— Что делать будем? — обвёл он недовольным взглядом братьев и бояр. — Говори ты, Низинич.

— Пойдём к Слониму, возьмём его. Поквитаемся с Трайденом за Дрогичин. Так думаю, — предложил Варлаам.

Его поддержали Мориц и Калистрат.

— Я с волынянами иду на Турийск. Ближе, один дневной переход, — коротко бросил Владимир.

— А ты? — Лев упёрся гневным взглядом в младшего брата.

— А я с тобой, — как-то легко и весело ответил ему Мстислав.

— Подождём, когда уберутся эти. — Лев презрительно качнул головой в сторону лагеря союзников. — Тогда и выступим на рысях.

— Княже! Дозволь! — попросил слова Калистрат. — Отбери у Мирослава грабленное, пошли мунгальскому темнику. Пусть бы не ярился на нас, не упрекал.

— Правильно! — крикнул Арбузович.

«Пускай берут у Мирослава, моего б не тронули», — думал боярин, беспокойно озираясь.

Лев согласно кивнул.

...Поход на Литву не кончился ничем. Галичане и волыняне заняли после недолгой осады Слоним и Турийск, ополонились и вернулись в свои земли. С Трайденом, после череды непростых переговоров, сотворили мир. Казалось, жизнь возвращалась в ставшую за последние годы привычной мирную колею. Но так только казалось.

Варлаам снова возвращался в Перемышль. После изгнания Мирослава Лев назначил его на место опального тысяцкого. Неторопливо, пустив мохноногого Татарина шагом, ехал Варлаам во главе небольшого приданного ему отряда через холмы Подолии. Стояло жаркое лето, солнце жгло неимоверно, непрерывно хотелось пить. Под копытами коней шуршали иссушённые высокие травы. Благо, когда на пути попадалась какая-нибудь изрядно обмелевшая речка. Скакуны вместе с всадниками погружались в приятную прохладную воду, тело отдыхало, наступало состояние некоего блаженства. Но за рекой опять выстраивались долгой чередой холмы с крутыми песчаными террасами, опять неистово палило раскалённое светило, опять сухо шуршала выжженная трава. Временами поднимался ветер, в лицо летела густая белая пыль, оседала на дорожном вотоле, неприятно скрипела на зубах. Так, весь мокрый от пота, с пропылённым лицом и запёкшимися губами, и добрался Низинич до дубовых зубцов Перемышльской твердыни.

В городе было непривычно шумно, туда-сюда сновали вершники. Въехав на княжеский двор, Варлаам спешился, отряхнулся, велел кликнуть дворского.

Перепуганный боярин с трясущейся бородёнкой, в свите с распашными рукавами, не замедлил явиться.

Беда у нас стряслась, Варлаам Низинич! — задыхаясь от волнения, скороговоркой залепетал он. — Намедни Мирослав, тысяцкий бывший, нагрянул к нам. С чадью своею лихоимствовал, домы грабил. А потом пошли на двор к баскаку Милею. Штурмом взяли его, ни единого человека живого не оставили. Самого Милея схватили. Мирослав голову ему саблей снёс. Жену Милееву, Пелагею, сильничали, а потом удавили тетивой. Челядь всю порубали.

— А после? Ушли?

— Да убрался Мирослав опосля дела лихого. Яко тать, ускакал вборзе. Бают, к ляхам утёк. Да верно, тако и есь.

Варлаам поспешил к дому баскака. То, что он увидел на площади перед хоромами, потрясло его до глубины души.

Всюду были трупы. Несколько татар в бараньих шапках и коярах[194] недвижимо застыли возле повалуши с оружием в руках. Один из них, прислонившись к столбу у крыльца, смотрел на тысяцкого остекленевшими, мутными глазами. Чья-то отсечённая длань плавала в луже крови. Рядом с воинами вповалку лежала порубленная челядь — мужики, женщины, дети. На ступеньках крыльца он нашёл хозяйку. Широко разбросав в стороны руки, с синим лицом и лиловым выпавшим изо рта языком, мёртвая Пелагея вызывала ужас и отвращение.

«Отмстил! А за что? Что другого полюбила? Что же ты натворил, Мирослав?! — с отчаянием думал Низинич. — В кого ж ты превратился, потомок Мономахового ближника?! В татя, в убийцу, в тупого злодея! В чём провинились перед тобой эти люди?! Дети малые, жёнки?! За такие дела кровавые — несть тебе прощенья, Мирослав!»

Он послал в окрестные сёла оружные отряды, велел искать следы лиходеев-убийц. Ко Льву направил скорого гонца с грамотой, в которой описал учинённые Мирославом зверства. Убитых велел похоронить, в хоромах баскака всё прибрать и вымыть. Затем, как ранее в Бужске, собрал жителей, обещал им защиту и порядок, учинил стражу у городских ворот и на стенах, выслал дозоры в Санок и на угорское пограничье.

Вечером, одиноко сидя за столом в покое, который занимал когда-то, будучи простым отроком, читал книги и вспоминал прошлое. Да, было, схлынуло, минуло, он многого добился на службе, но стал ли от этого счастливее? Закрывая глаза, он снова и снова видел перед собой Альдону, несказанно красивую, с золотистой прядью, пробивающейся из-под убруса, в платье нежно-голубого цвета, такую, какой он увидел её в первый раз на гульбище в Холме. После прошлой встречи они стали переписываться, пересылаться короткими берестяными грамотками, Альдона писала про дочь, рассказывала о её успехах в латыни, в письме и счёте. Варлаам хранил её грамотки в ларце из орехового дерева, который всюду возил с собой.

«Люба она мне, и я ей люб, но как мне быть, что делать? Ожениться — не выйдет, не пойдёт за худородного вдовая княгиня. Жить с ней во грехе — противно! А тут ещё эта Сохотай! Тихон был прав. Она просто сестрой мне быть не хочет. И мать при каждой встрече намекает: мается, мол, девка, а ты на неё — никакого вниманья. Сохотай, конечно, хороша, но разве можно её сравнить с Альдоной? И потом — дочь. Моя дочь! Плод любви нашей там, на озере. Как хотелось бы повторить ту летнюю ночь! Но только чтоб не прятаться по углам. Нет, невозможно!»

Дела отвлекали от грустных мыслей. Варлаам выезжал в деревни и сёла, разбирал жалобы поселян, наряжал сторожи. Постепенно он привык и к своему новому положению, и к своим вечерним мыслям, которые уже не ранили его острой болью, а лишь вызывали тихую печаль.

Но однажды мерное течение жизни оборвалось. В Перемышль на хрипящем от усталости жеребце, покачиваясь в седле из стороны в сторону, примчался Витело.

— Беда, Варлаам! Люди вооружённые в Бужск нагрянули, твой двор сожгли. Дружок бывшего тысяцкого, угр Бенедикт, по пьяни татарку твою изнасиловал!

...В Бужск мчались бешеным галопом, только пыль стояла столбом. Витело едва успевал за Варлаамом. Отчаянно стегая плёткой свою низкорослую гнедую кобылку, он громко кричал:

— Да обожди ты! Сумасшедший! Лошадей загоним!

Низинич, стиснув зубы, молчал. Он неотрывно смотрел на извилистую пыльную дорогу и чувствовал, как стучит в висках кровь.

«Я отомщу! Я непременно отомщу! Вот так подъеду и снесу этому Бенедикту с плеч волчью голову! И пусть меня потом хоть кто судит! — думал он. — Плевать, если даже лишат волостей, угодий, боярства!»

Но постепенно, как-то незаметно по ходу пути гнев его ослабевал, он стал прикидывать, как поступить лучше, и пришёл к выводу, что следует пожаловаться Льву.

«Княжой суд есть!» — решил Варлаам.

Он круто остановил коня перед воротами своего бужского дома, спрыгнул наземь, взбежал по ступеням всхода.

Сохотай лежала в светёлке на тафтяной тахте. На лице её при виде Варлаама проступила жалкая вымученная улыбка. Чёрные глаза, обрамлённые бархатистыми ресницами, заволокли слёзы.

Низинич накинулся на дворского:

— Говори, что, когда, как случилось? Стражи пьяные были?! Ворота проспали, во двор лиходеев пустили?! Ну, отвечай!

Дворский растерянно тряс бородкой, лопотал что-то невнятное. Варлаам велел ему убираться вон, вызвал челядь, стал расспрашивать, недовольно, исподлобья глядя на перепуганных, путающихся в рассказах людей. Уяснил главное: среди нападавших верховодил Мирослав, и насчитывалось их несколько десятков.

В горнице повсюду виднелись следы разбоя: битые кувшины, поломанные лавки, опрокинутые столы, в тереме было много вскрытых пустых ларей.

— Витело! — окликнул Варлаам ляха. — Тебе поручаю мунгалку. Отвезёшь её к моим родителям, во Владимир. А я поскачу во Львов. Надо с этим со всем разобраться.

Он вбросил в ножны приздынутую саблю и поспешил обратно на крыльцо.

...На княжеском подворье царила суматоха, толклись гружённые тяжёлыми тюками возки, вокруг них суетились гридни и челядь. Со всех сторон неслись отрывистые слова приказов, раздавалось лошадиное ржание, блеянье баранов, стоял несмолкаемый гул, свистели нагайки.

Старый дворский Григорий, хмуря чело, посоветовал Варлааму подождать в сенях, но Низинич сказал, что у него срочное дело.

— Ладно, боярин. Токмо, сам видишь, что деется. Не до тебя нынче князю. Татарове опять шевелятся.

Последние слова Григория Варлаам не расслышал. Он бегом промчался по винтовой лестнице, постучался в палату и, сопровождаемый рындой с бердышом за плечом, предстал перед князем.

Лев, в светло-голубой сорочке и расширенных у колен синего цвета портах, в одиночестве сидел за столом и кусал вислый ус. Увидев Варлаама, он окинул его мрачным, колючим взглядом.

— А, Низинич, — протянул он. — Стряслось что недоброе в Перемышле али как?

— Нет, князь, в Перемышле тихо. Зато в Бужске беда. Пока меня не было, разбойные люди в мои хоромы ворвались. Разор великий учинили. А напоследок отрок твой, угр Бенедикт, мунгалку, сестру покойного Маучи, изнасиловал. Прошу, князь, суда твоего.

Варлаам выговорил всё единым духом. Лев устало и как-то лениво окинул его с ног до головы и тихо промолвил:

— Так. Ещё одно. Что ж, будем разбираться. Значит, Бенедикт вместях с Мирославом был?

— Выходит, так.

— Видоки есть у тебя? Такие, чтоб из свободных людей, не холопы? Сам ведаешь, холопьему слову на суде веры нету.

— Есть и из свободных. — Варлаам кивнул.

Князь поднялся со скамьи, кликнул отрока, приказал принести «Русскую Правду».

— Сейчас поглядим, что у пращура моего, князя Ярослава, в законах писано, — сказал он. — Ты, Низинич, сядь покуда. И послушай, что скажу. Бенедикта я, конечно, накажу, за сим дело не станет. Но... — Лев досадливо поморщился. — Недосуг мне жалобу твою разбирать. Ибо... Да что там долго говорить. — Он тяжело вздохнул и махнул рукой. — Ногай грамоту мне прислал. Велел сызнова на Литву идти. Мол, худо воевали мы в прошлый раз, всего два города у Трайдена отобрали. И рать мунгальская уже под Дрогобычем стан раскинула. Отказаться нельзя никак. Иначе, сам разумеешь, Варлаам, все мы под сабли угодим. Велика сила у Ногая. Не хочу, чтоб Бурундаево нашествие повторилось. Потому... С Бенедиктом потом, после похода, рассудим. А теперь, Варлаам, забудь обиды свои, отложи до срока. Собирай людей, отроков из Бужска и Перемышля. И от сохи людей тоже приведи. Чует сердце, на этот раз от мунгалов так просто не отделаешься.

Лев снова вздохнул.

Отрок принёс книгу в окладе с медными застёжками. Лев раскрыл её, принялся листать.

— Дело твоё, Варлаам, не княжескому суду подлежит, но церковному. Вот что в Уставе Ярослава написано: «Если кто умчит девку или насилует, если то боярская дочь, за сором ей 5 гривен золота, а епископу 5 гривен золота». Вот так. Епископ Мемнон, Низинич, трудность твою разрешит. Заплатит Бенедикт виру[195].

— Пусть так, князь. Бенедикт заплатит, а самой Сохотай что я скажу? Она не поймёт. Гнал бы ты, князь, Бенедикта со службы.

— Гнал?! Да у меня каждый воин на счету! — Лев внезапно разгневался. — Кого я на Литву поведу?! Толпу смердов, что ли?! Холопов забитых, кои, окромя рала, ничего отродясь в руках не держали?! Вот воротимся, тогда с Бенедиктом разбираться будем, — добавил он уже мягче. — Ступай, Низинич. Ратников мне приведи. И поспешай.

Варлаам спустился во двор, запруженный телегами и возками, шумно выдохнул, остановился, задумался, опустив голову. На душе была досада, и ещё владело им какое-то злое, граничащее с отчаянием чувство.

«На Литву. Опять. Выходит, продолжается она, погоня за ветром!»

Он неторопливо забрался в седло, тронул поводья, выехал за ворота. Горячка прошла и сменилась унылой злостью. В лицо летела пыль, Низинич жмурил глаза, вытирал рукавом лицо. Он возвращался в Перемышль, не заезжая в Бужск. Он боялся смотреть в глаза несчастной, обесчещенной Сохотай. Он не мог ей ничем помочь и страдал от своего бессилия и безнадёжности. А впереди... Впереди опять была нелепая, съедающая впустую силы погоня за ветром.

В сложенные из крепкого морёного дуба стены Гродно ударяли пороки. С туров — трёхъярусных осадных башен — летели калёные стрелы. Защитники, пруссы, отвечали тем же. На осаждавших, прикрывавшихся червлёными[196] щитами, сыпался смертоносный дождь таких же стрел и дротиков. Внизу, у подножия земляного вала, мунгалы стреляли из гигантской катапульты тяжёлыми камнями по городским воротам.

— Доброе орудие! На осемьсот аршин камень швыряет! — одобрительно заметил подъехавший к княжескому шатру Иоаким.

Лев, сидевший на раскладном стульчике возле вежи, на вершине холма, ничего не ответил. Неподвижный взор его был устремлён на зубцы стены, между которыми виднелись блестящие на солнце шеломы защитников крепости.

— Эти татары плохи при осаде, — бросил он через плечо стоящему сзади Морицу. — У Ногая рать в основном из половцев, коренных мунгалов или хорезмийцев почти что нет. Придётся нам самим копьём это гнездо Трайденово брать. Иоаким, Варлаам, выводите своих людей! Готовьте лестницы осадные. Подводите по мосткам к стенам туры. Пора! Довольно тут стоять!

Получив приказ, Варлаам помчался на левое крыло, где стояли перемышляне. Было страшно вот так скакать, прикрываясь щитом от летящих отовсюду шальных стрел. Подъехав к своему полку, Низинич, стараясь придать голосу уверенность, прокричал:

— Князь приказал идти на приступ!

Он спешился и, взмахнув саблей, повёл ратников по мостку, перекинутому через ров с вонючей пузырящейся водой.

Страх пропал, уступив место решимости.

«Ну, убьют меня, и что? Подумаешь! Чем вот так жить, безнадёжно, пусто, лучше сразу...» — Эта мысль, в иное время угнетавшая бы его, сейчас, наоборот, придавала ему хладнокровия.

Приставленные к дубовой стене лестницы немного не доходили до заборола. Пруссы, чтобы сбросить их, вынуждены были высовываться из своих укрытий и перегибаться через стену. В них тотчас летели стрелы, метко пущенные татарскими лучниками. Несколько тел защитников Гродно бессильно повисло наверху между зубцами.

Быстро поднявшись по лестнице, Варлаам спрыгнул на площадку заборола. Отпихнув ногой какого-то раненого литвина, он устремился к бойнице, из которой на осаждающих сыпались стрелы. Несколько светлоусых пруссов в кожаных доспехах и прилбицах на головах обступили его. Отбивая сыпавшиеся со всех сторон удары, Варлаам оглядывался по сторонам. Но никого из своих рядом не было. Сразу четверо пруссов наставили на него свои длинные копья с булатными наконечниками.

«Всё, пропал. Прости, Господи! Прими душу грешного раба своего!»

Прислонившись спиной к стене бойницы, Низинич приготовился к смерти.

Чей-то громкий окрик прервал неравный бой.

— Сдавайся, боярин! — подошёл к Варлааму светловолосый литвин, в котором он тотчас же узнал нобиля Маненвида.

На устах бывшего Львова доносчика играла презрительная усмешка.

Выхода у Варлаама не было, умирать ему почему-то совсем не захотелось. Он молча передал Маненвиду свою саблю.

— Молодцы, ребята! — похвалил своих пруссов Маненвид. — Крупного зверя добыли мне!

Двое рослых стражей ухватили Варлаама за плечи и повели по лестнице внутрь бойницы.

«Стало быть, плен. Значит, позор лучше смерти?! Выходит, так, боярин? Опять ты смалодушничал?» — Варлаам понурил голову и прикусил уста. Было стыдно, но сидела в голове и иная, совсем иная мысль.

«А что бы я сделал, разве справился бы со всеми этими пруссами? Ну, одного бы осилил, ну, может, двоих, да и то вряд ли. Какое там двоих! Они все здоровые, как быки. Полёг бы тут, неизвестно ради чего. А теперь, даст Бог, откуплюсь, гривны есть, вернусь домой, к отцу-матери, стану дальше жить».

Он старался успокоить свою совесть, но не мог.

Стражники привели его в тёмную клеть и заперли на ключ. Варлаам прислушался. Странно, но шум боя не достигал его ушей, в клети царила гробовая, мертвенная тишина.

Через некоторое время в двери лязгнул засов. Ещё двоих пленников втолкнули в тесную клеть. Дверь снова со скрипом закрылась, снова её заперли на замок.

Один из приведённых рухнул на колени и в отчаянии закрыл руками лицо, второй же молча встал возле стены и скрестил на груди руки.

Варлаам пригляделся и вскоре в стоящем на коленях узнал Морица, а во втором, к изумлению своему, Бенедикта.

В душе его внезапно вспыхнула ярость, не помня себя, он подскочил к угру и ударом ноги опрокинул его навзничь.

— Что, ратиться — не жёнок насиловать! Паскуда! Пёс смердящий!

Бенедикт, видно, узнал его, злобно ощерился и резко вскочил. Сильный удар кулака отбросил Варлаама к двери.

Низинич ответил врагу тем же. Завязалась драка.

— Татарка твоя была девственница! Ты не муж, а жалкий евнух! — орал Бенедикт. — Ей, наверное, со мной понравилось!

Он через силу глумливо засмеялся.

Ярость Варлаама сделала своё дело, он повалил врага на пол, ногой сдавил грудь, схватил за горло и принялся душить.

— Сдохнешь сей же час, сволочь! Прямо вот здесь в ад тебя отправлю! — хрипел от злобы Низинич.

Угр отчаянно вырывался, извивался на полу, как змея.

— Ради всех святых, Варлаам, Бенедикт! Прекратите это безумие! — вскричал Мориц. — Вы что?!

Он стал разнимать их.

— Сбежится стража, нас всех свяжут! Тогда мы не сможем выбраться из этой темницы! Хватит, довольно!

Дребезжащий голос Морица отрезвил Варлаама, он нехотя поднялся и отпустил Бенедикта.

— В конце концов, вы ведь рыцари, — укоризненно заметил Мориц. — Разрешите свой спор на поединке, с оружием в руках. Потом, когда окажетесь на свободе. Не подобает людям вашего положения драться на кулаках, как холопам.

Варлаам и Бенедикт молчали, тяжело дыша и бросая друг на друга косые, полные ненависти взгляды.

— Нам надо подумать, как бежать отсюда. — Мориц внезапно перешёл на шёпот.

— У тебя есть план, граф? — спросил, с трудом скрывая удивление, Низинич.

— Есть один человек. Он тевтонец.

— Я слышал, пруссы убивают всех немцев. Хорошо, если они не знают, кто ты, граф. А то получится, что нас с Бенедиктом выпустят за выкуп, а тебя повесят или сожгут.

— Я думал об этом. И поэтому хочу непременно бежать. И я знаю в городе одного верного человека. Он кухарь у Маненвида. Готовит весьма вкусные блюда.

— Что за человек? Откуда он тебе известен?

— Это неважно, боярин Варлаам. Главное, я успел обменяться с ним взглядом, когда меня вели сюда. А этот человек знает, что я не забываю оказанных услуг.

— Но что же мы сможем сейчас сделать?

— Думаю, он сам даст нам о себе знать. Видите это оконце? — Мориц указал на крохотное окно, пробитое в стене у самого потолка. — Он бросит нам оружие, мы уберём стражу и убежим. Всё просто.

— Просто сказать, — уточнил Варлаам.

— А дальше? Что дальше? — спросил, опасливо озираясь по сторонам, Бенедикт.

— Верёвка, привязанная к зубцу стены? — догадался Низинич.

— Да. Ты прав, боярин. — Мориц кивнул. — Только прошу вас, ради христа, все ваши споры отложите до нашего освобождения.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — буркнул, сердито сведя брови, Низинич.

— Я согласен, — прохрипел Бенедикт. — Но мы с тобой ещё встретимся, Варлаам. Обещаю тебе. И тогда один из нас умрёт.

Низинич с кривой ухмылкой передёрнул плечами.

В узкой клети было тесно, трое пленников еле уместились на крытом соломой деревянном полу. Где-то внизу скреблась мышь. Говорить было не о чем, они молчали, время от времени взглядывая на оконце. Только оттуда могло прийти к ним освобождение.

Стемнело. В оконце заглянул серебристый месяц.

— Не торопится что-то твой человек, граф, — укоризненно заметил Бенедикт.

— Имей терпение! — злобно огрызнулся в ответ Мориц.

— Всё же мне хотелось бы знать, почему этот кухарь не прочь оказать нам помощь? — спросил, подымаясь и растирая занемевшие ноги, Варлаам.

— Что тебе объяснять?! — недовольно проворчал Мориц. — Он когда-то давно попал к литвинам. Его брата убили пруссы, вот он и старается им насолить, где возможно.

В клети снова воцарилось молчание, лишь слышались в темноте тяжкие вздохи стеснённых неволей людей. Внезапно наверху как будто что-то лязгнуло, раздался тихий скрежет. Пленники затаили дыхание.

В оконце бросили довольно объёмистый мешок. С глухим стуком он ударился о пол. Мориц порывисто вскочил, оттолкнул Варлаама, дрожащими дланями развязал мешок и стал доставать из него оружие.

— Так и есть. Три кинжала. Вот этот, кривой, татарский, беру себе. А вот твой, Низинич. Держи. Острый, харалуг. А этот, прямой, тонкий, тебе, Бенедикт. Так. Мешок прячем.

— Кликнем стражу или как? — спросил Варлаам.

— Да. Давай, стучи в дверь. Надо, чтобы открыли, — шепнул Мориц.

Варлаам тихонько стукнул, потом громче, ещё и ещё раз.

— Чего вам?! — послышался грубый раздражённый голос.

— Невмочь. Опростаться выпусти, добрый человек. Не под себя же ходить. Не бойся, не сбегу. Куда мне бежать?

— Ну, так и быть.

В двери раздался скрип замка.

— Ну, кто тут? — показался на пороге огромный прусс с копьём в руке.

Бенедикт ударил его кинжалом в грудь. В тот же миг Варлаам вонзил клинок стражу в горло. Охнув и захрипев, прусс замертво рухнул на солому. Пленники оттащили его от двери и бесшумно вышли на лестницу. Мориц снял у мертвеца с пояса ключ и, осторожно закрыв дверь, долго возился с замком. Руки его предательски дрожали, зубы отбивали барабанную дробь. Наконец, немчину удалось запереть дверь клети. Они быстро вознеслись по лестнице на крепостную стену.

По заборолу гулял отрывистый ветер. Слабо светил месяц, то закрываемый небольшими лохматыми тучками, то снова бросающий на зубцы стены серебристые тусклые лучи. Мориц стал судорожно шарить вокруг зубца.

— Есть! — обрадованно прошептал он. — Здесь верёвка. Спустимся на ту сторону рва, убежим к своим. Я первым полезу.

— Лезь, только побыстрее. Как бы нас не хватились, — ответил ему Варлаам.

Мориц перемахнул через стену, стало слышно, как он негромко ударяет ногами по брёвнам стены. Наконец, всё стихло. Варлаам и Бенедикт выглянули.

— Кажется, он спустился. Ну, кто пойдёт следующим? — с презрительной усмешкой спросил Бенедикт. — Или, может, мы прямо здесь разрешим наш спор?

В руке его блеснул нож.

— Ты что, совсем спятил! — зашипел на него Низинич. — Нас тут сразу заметят, обратно в клеть посадят. Выберемся — тогда. Ну, кто пойдёт? Молчишь? Тогда я.

Уцепившись руками за верёвку, Варлаам стал медленно спускаться вниз. Не видно было ни зги, он напряжённо всматривался в ночную тьму. Наконец, впереди в неясном свете месяца блеснул ров. Он был совсем рядом, вскоре Варлаам почувствовал, что ноги его, обутые в сафьяновые сапоги, угодили в вязкую болотную грязь. Низинич поднялся чуть выше, упёрся ногами в стену и постарался посильней оттолкнуться. Верёвка дёрнулась, Варлаам пролетел надо рвом и, оказавшись возле склона земляного вала, резко отпустил верёвку.

Колено больно ударилось о твёрдую землю, сапоги заскользили вниз, в сторону рва. Обхватив руками выступ вала, Варлаам сумел упереться ногами и выпрямиться. Надо было спешить. Низинич бегом взбежал на вершину вала и так же быстро бросился вниз, в сторону русского стана. Поскользнувшись, он скатился к глинистому подножию.

— Кто тут? Это ты, Варлаам? Ну слава Господу! — послышался рядом голос Морица. — Давай, бежим отсюда, пока никто не заметил.

— Подождём Бенедикта, — ответил ему Низинич.

— Да ну его к чертям! Пусть сам выбирается.

— Ты ступай, а у меня с этим угром свои счёты.

Мориц отполз в сторону. Вскоре до ушей Варлаама донёсся шорох кустов.

«Ушёл. Но где же Бенедикт?» — Варлаам решил рискнуть и осторожно, ползком воротился к крепостному валу.

Угр ещё висел на верёвке. Вот он оттолкнулся от стены, раскачался, но вдруг верёвка оборвалась, и Бенедикт с негромким вскриком упал в ров. Свет месяца выхватил из темноты его лицо, искажённое страхом, и его руки, судорожно ищущие опору. Болотистая жижа тянула Бенедикта ко дну.

Видно, он узрел на валу Варлаама.

— Низинич! — крикнул он хрипло. — Вытащи! Дай руку!

Первым побуждением Варлаама было спуститься ко рву и протянуть утопающему десницу. Но внезапно вспомнился ему разорённый дом в Бужске и несчастная Сохотай. Низинич резко остановился возле самого рва.

— Нет, волче! — прошептал он зловеще. — Спасать тебя не стану. Плавай тут.

Он смачно плюнул в сторону утопающего.

Бенедикт захлёбывался мутной водой, что-то мычал неразборчивое. Вскоре голова его скрылась посреди болотистой жижи. Несколько мгновений ещё Варлаам видел чёрную, измазанную грязью длань угра, но вот и она исчезла, только пузыри с клокотанием прошли по воде.

Ещё раз плюнув, Варлаам поспешил в сторону русского лагеря.

...Утром к нему подошёл Мориц.

— Я знал, что из вас двоих вернётся один, — сказал он. — Вы бились на кинжалах? Ты не ранен?

— Мы не бились. Бенедикт утонул во рву.

— Утонул во рву? — переспросил с полной ехидства насмешкой Мориц. — Ну да, конечно. Упал и утонул. А ты молодец, боярин Варлаам!

Он внезапно громко рассмеялся и затем добавил:

— Ты умеешь мстить за причинённые обиды.

Варлаам хмуро молчал. Смерть Бенедикта не доставила ему ни облегчения, ни, тем более, радости.

«Надо было вытащить его и привести на суд к епископу. Что же, выходит, снова я поступил не по совести. Или... Но ведь не я же его убил».

Он снова пытался оправдывать сам себя, но оправдать не мог.

«Так христианин не поступает. Плюнуть, пусть во врага, но нуждающегося в помощи... Не подать ему руки... Нет, худо я сделал, очень худо».

Осада Гродно к успеху не привела. Было много убитых и раненых с обеих сторон, были яростные стычки на валу и крепостных стенах, несколько раз загорался городской детинец, но храбрые пруссы успевали вовремя тушить огонь. Утомясь бесполезностью войны, Лев стал склоняться к миру. В Кернов был послан скорый гонец с грамотой Трайдену.

Не лучше шли дела и у монголов, которые осаждали Новогрудок. Не сумев захватить крепость, они жгли и разоряли встречавшиеся на пути селения, причём не разбирали, где русская деревня, а где литовский хутор.

«Пришли они, поганые, для помощи, а сделали одну пакость: не только забирали имение[197], скот, но даже так было, что где кого встретят, тут того и облупят, — писал об этих событиях летописец. — Замечу на память и на пользу, что дружба с погаными не лучше брани».

Сказать по правде, многие ратники Льва и Мстислава не уступали монголам в лихоимстве, а порой даже и превосходили их. Один Владимир строго-настрого запретил своим волынянам творить насилие в сёлах. Заметно было, что он вообще шёл в поход без всякого желания.

Окрестности Гродно были начисто разграблены, вдоль дороги на Новогрудок тоже всё было сожжено и разорено, и русские отряды частенько уходили далеко от стана в поисках целых мест.

Однажды утром прикорнувшего у себя в шатре князя Льва разбудил шум и топот копыт. Порывисто вскочив, Лев набросил на плечи кафтан, схватил саблю и высунулся наружу.

Брат Мстислав, на запаленном надрывно хрипящем коне, в одних исподних портах и порванной белой рубахе, смахивал с чела пот.

— Что стряслось? Почему ты здесь в таком виде? — спросил его Лев, недовольно хмурясь.

Рядом с Мстиславом он заметил своего сына Юрия, подростка тринадцати лет, и нескольких отроков, тоже в нижних одеждах.

— Да вот, выехали ночью к Новогрудку, мыслили сыскать, чем поживиться, — начал рассказывать сконфуженный Мстислав. — На деревню целую наткнулись. Ну, поозорничали малость, потом мёду излиха хватили, костры разожгли. А средь нощи литвины напали, с дрекольями да рогатинами. Едва ноги унесли.

— Хорош, — злобно протянул Лев, оглядывая виновато опустившего голову брата. — Целых мест, значит, искал? А мёд откуда? Или тоже искал? А?

Мстислав молчал.

— Стыдись, князь! — процедил сквозь зубы Лев. — Дружина, отроки смотрят! Что они о тебе думать станут?! И так ведомо, что мот ты, что по бабьим постелям ночами шатаешься в Луцке, что выпить не дурак! У нас же тут не игрище безлепое, а война. Уразумей, дурья твоя башка: вой-на! Вороги кругом! А ты! — напустился он на сына. — Почто меня не упредил, что отъезжаешь?! Большой уже, не малое дитя, пора бы и за ум браться! Ну, ступайте! Изыдите с очей моих!

Лев исподлобья, неодобрительно поглядел вслед удаляющимся брату и сыну.

К нему подошёл Владимир Василькович.

— Не пристало тако вот князьям, — вздохнув, сказал он. — Не грабители, не тати, чай, но владетели земли Русской.

— Вот им это и скажи! — огрызнулся Лев.

Он с неудовольствием посмотрел на гладко выбритый подбородок двоюродника.

—• Пора нам эту рать кончать, — промолвил галицкий владетель после недолгого молчания. — Татарам, окромя добычи, ничего больше не нужно. А нам в Литве всяко не удержаться. Как думаешь?

— Думаю, с Трайденом надобно мириться, — ответил ему Владимир. — Ни славы, ни удачи ратоборство сие нам не принесло.

Лев кивнул. Злобно скрипнув зубами, он тихо проворчал:

— Тоже мне, удальцы и резвецы сыскались, по ночам рыщут, яко волки голодные! Тьфу! Позор, срам единый!

...С Трайденом вскоре заключили мирное соглашение. Осада Гродно и Новогрудка была снята, и галицко-волынские рати разошлись по домам. Варлаам в начале осени воротился в Бужск. После недавнего разгрома надо было приводить в порядок свои хоромы. За этим невесёлым занятием застали его первые холода.

В бабинце — женской половине княжеских хором во Владимире, весело журчали тоненькие детские голоса. Юная Изяслава, приёмная дочь волынских владетелей, вместе с дочерью Альдоны, Еленой, с раннего утра садилась за грамоту и счёт, а после, выслушав скучную проповедь учёного монаха, бежала играть и развлекаться в свою светёлку. Под присмотром старых нянек девочки наряжали в лоскутки из старых платьев деревянных кукол. Внизу, в людской, холопки работали на кроснах¹, слышалась грустная, берущая за душу песня.

В покоях у милой подруги Ольги Альдона отдыхала душой. Она могла часами наблюдать за играми девочек, изредка делала замечания дочери, если та начинала шалить или капризничать, и смеялась беззаботно и весело вместе с живой, хорошенькой Изяславой, озорницей и проказницей.

Забывались былые несчастья и горести: Шварн, Войшелг, татарские набеги. Жизнь рядом с близкими сердцу людьми успокаивала душу гордой литвинки, лишь изредка пробегала по челу её грустная тень, когда смотрела она на тёмные волосы и глаза дочери.

Кросно — ткацкий стан.

«Как похожа на него!» — вздыхала Альдона, но тотчас отметала эту мысль, гнала её прочь.

После возвращения князя Владимира из похода на Литву на многострадальной Червонной Руси воцарился долгожданный мир. Во Владимир зачастили купцы с товарами из разных земель, зашумели на торжищах многолюдные ярмарки.

«Так бы вот и жить отныне, тихо, покойно, без ратей этих противных, чад растить», — думала молодая вдова.

Она любила подолгу гулять по гульбищу дворца.

Начиналась зима, густо валил снег, дубы и липы в саду оделись праздничным белым убранством. Мела позёмка. На гульбище становилось студёно.

В тот день утром в терем пожаловала с товарами купеческая вдова Матрёна, ныне бывшая замужем за Тихоном — первым другом Варлаама. Альдона вышла к ней вместе с Ольгой, втайне желая узнать что-нибудь нового о нынешнем перемышльском посаднике.

Матрёна, заметно пополневшая, грузная, большая, шариком вкатилась в горницу и отвесила княгиням низкий поклон.

— Дозвольте, сердешные княгинюшки, товары свои вам показать, — заговорила она мягким, грудным голосом, смахивая с чела обильный пот. — Вот платы пуха козьего, от татар привезены. Тёплые, мягкие. Вот благовонья аравитские. А вот шапки собольи, вот платы заморские.

От рухляди разбегались глаза.

— Краса экая! — восхищалась Ольга, разглядывая затканный огненными жар-птицами убрус. — А енто! Экая прелесть! — Повизгивая от радостного возбуждения, она стала примерять шубу из бобра.

Альдона уже не единожды замечала, что её лучшую подругу с годами всё сильней притягивали к себе дорогие одежды, и разговоры с ней чаще всего сводились к одному: в чём была на службе или в гостях в княжьих хоромах та или иная боярыня. С Ольгой часто было весело, хорошо, но порой делалось скучно. Живость и восторженность подруги иной раз тяготили привычную к более простой и суровой жизни литвинку.

«Ну вот к чему ей эта шуба? Или этот плат? Разве нет таких же у неё в ларях?» — удивлялась Альдона.

Нет, она, дочь Миндовга, тоже любила дорогие вещи, но привыкла всего иметь в меру. Раннее вдовство сделало её бережливой, хотя и не скупой. В Шумске, городке, подаренном ей Львом, был установлен строгий порядок, княгиня сама следила за тиунами, сама разбирала судебные тяжбы. Даже «Мерило Праведное» и «Правду Русскую» знала она не хуже любого князя. С годами Альдона научилась хорошо вышивать, а кроме того, умела и запрячь лошадь, и жать, и молотить, как любая крестьянка. Никогда не гнушалась молодая вдова никаким трудом. С подданными своими была она строга, но милостива, никого старалась не наказывать, не выяснив до конца вины.

Ольга была иной — ленивой, беззаботной. С годами супруга Владимира стала полнеть, лицо её округлилось, некогда бледные щёки запылали румянцем, округлился стан. И мысли её всё более сводились к платьям, жемчугам, шубам.

— Примерь, сестрица, — оборвала Ольга думы Альдоны, протягивая ей высокие шитые из сафьяна украшенные бисером зелёные сапожки с высокими каблучками. — Угорские, тебе бы в самый раз.

Альдона улыбнулась. Сапожки в самом деле были красивы. Она надела их и грациозно прошлась по горнице.

— Ой, краса ты наша, княгинюшка! — ахнула Матрёна.

В глазах купчихи мелькнули хитроватые огоньки.

«Знала, для кого товар покупает, — догадалась Альдона. — Лукавая она. Ну, зато добрая, не Юрата же и не Констанция. Господи, что это я про них вспомнила вдруг?»

Словно острое жало кольнуло сердце молодой женщины. На душе стало сумрачно, она почти не слушала слов Матрёны и Ольги.

— Беру сапожки эти, — наконец сказала она. — Сколько просишь, столько грошей и дам. Торговаться не стану.

Матрёна удовлетворённо кивнула.

Альдона сняла с пояса бархатный кошель, стала отсчитывать серебряные пражские гроши.

Ольга положила ей на плечо свою холёную пухлую ладонь. На каждом пальце её сверкали золотом крупные жуковины[198].

— Вот, поглянь, на гроше ентом — король чешский, Пржемысл Отакар, — ткнула опа крашеным ногтем в одну из монет. — Владимир сказывал, нынче летом погиб он в сече супротив немцев.

— Да, я слышала, — подтвердила Альдона.

— А Лев говорил: Пржемысл ентот — ворог наш был.

— Да у Льва всюду одни вороги! — Альдона поморщилась.

Ольга звонко расхохоталась.

— А что, и вправду! Верно ты заметила, сестрица! Тако и есь.

Получив деньги, Матрёна снова поклонилась княгиням и собралась уходить.

— Погоди-ка, — остановила её Альдона. — Муж твой, Тихон, знаю, отроком ране у князя Льва был. Правда?

— Да. Истинно тако. — Матрёна сразу насторожилась.

— Ведомо, дружок у него был, мать с отцом у него во Владимире живут.

— Верно, княгиня. Варлаам. Уж друг, дак друг! Всем друзьям друг! Из беды мово непутёвого вытащил в Перемышле, когда князь Лев в поруб его бросил.

— Не ведаю ничего об этом. — Альдона удивлённо приподняла свою тонкую, словно вырисованную кистью художника, бровь. — Расскажи-ка.

— Да сболтнул мой Тихон чего-то тамо лишнего, ужо и не ведаю, чего. Князь Лев разгневался вельми, осерчал, в поруб-то Тихона и посадил. Я к ему ходила, на коленях просила, умоляла — не помогло. А Варлаам, как прознал, тотчас ко князю пошёл. О чём говорили они, не ведаю, да токмо в тот же час выпустил князь Тихона.

— А ныне где Варлаам?

— Дак в Бужске, бают. Дом его лиходеи какие-то пограбили, вот он его и отстраивает. Ещё скажу вам... — Матрёна заговорила тише, вполголоса. — Бают, будто жила у его в Бужске какая-то татарка беглая. И вот ту татарку Бенедикт, угр, отрок княжой, понасиловал. Дак Варлаам в походе последнем, где-то там под Гродно, угра сего сыскал и убил. Тако вот.

Ольга испуганно вскрикнула. Альдона нахмурилась.

— Вот как. Он что ж, мстил, выходит? А угра этого помню. Я его один раз под запор посадила, да потом выпустила. Не зря, выходит, сажала.

Матрёна, откланявшись, вскоре ушла. Альдона, облачившись в тёплый шушун на меху, вышла на гульбище. По-прежнему падал снег, было студёно. В саду Изяслава с Еленой лепили большую снежную бабу. Альдона строго окликнула дочь, велела идти в терем. В такую погоду недолго и застудиться, и так девочка часто болеет.

Вершник в татарском малахае резко осадил скакуна перед крыльцом, что-то отрывисто прокричал, до Альдоны донеслось: «Из Львова». Гонцы прибывали к Владимиру едва не каждый день, но сейчас почему-то на душе у ней стало тревожно. Круто повернувшись, молодая женщина поспешила па верхнее жило, в башню.

Вскоре к ней в покой явился князь Владимир.

— Сестрица! — откашлявшись, начал он. — Гонец скорый из Львова. Худая весть. Княгиня Констанция при смерти лежит. И просит, чтобы ты к ней приехала. Проститься хочет. По почему именно с тобой, не ведаю. Ты... ты можешь не езжать. Но лучше... — Он осёкся, отвёл в сторону взор, глубоко вздохнул. — Лучше, чтоб ты поехала. Я дам тебе пятьдесят человек охраны, ты не бойся ничего.

— Я всё поняла. — Альдона резко поднялась с резного кресла и вытянулась в струнку. — Я поеду. Дай в охрану не пятьдесят, а пять человек. Лев ничего мне не сделает. Я его не боюсь. Об одном прошу: пригляди за моей Еленой, княже.

Выехали следующим утром. Сперва Альдона ехала в возке, но дороги замело снегом, гридни то и дело выезжали вперёд расчищать путь, и в конце концов княгиня пересела в седло.

Молодая белая кобылка бежала быстрой рысью. Альдоне была отчего-то радостна эта скачка, она улыбалась, подставляя лицо летящим встречь пушистым снежным хлопьям.

В башне-повалуше пахло плесенью. Внизу скрипела дверь, па стенах свечи в канделябрах бросали на высокую винтовую лестницу дрожащие язычки пламени. Альдона медлен но поднималась по скользким ступеням, держась левой рукой за поручень, вслед стражу-угру. В узкие решётчатые оконца, пробитые кое-где в бревенчатой стене, струился слабый свет пасмурного зимнего дня.

Страж ввёл вдовую княгиню в уставленную ларями большую палату и безмолвно скрылся за дверями. Вместо него явилась беззубая горбатая старуха с сучковатой палкой в деснице, прошамкала:

— Следуй за мной.

Она провела Альдону в соседний покой, озарённый семью толстыми свечами в бронзовом подсвечнике на крытом белой скатертью столике. На поставце мерцали лампады, из чаш на полу струился фимиам.

Альдона не сразу заметила посреди покоя широкую кровать, на которой лежала седая женщина в белой сорочке.

«Констанция», — поняла Альдона и невольно содрогнулась от ужаса, всмотревшись в изуродованное страшной болезнью лицо умирающей.

Старая горбунья отвесила Констанции поясной поклон и тотчас же поспешно покинула покой.

Альдона огляделась. Ей стало страшно стоять здесь, рядом со смертельно больной супругой Льва, она чувствовала, что её бросает то в жар, то в холод.

Констанция приподнялась на подушках, уставила на неё злобные, тускнеющие огоньки глаз, с усилием разжала обмётанные сыпью губы, глухо прохрипела:

— А, явилась-таки! Не бойся, подойди поближе.

Невестимо отчего, но страх вдруг покинул Альдону, она спокойной, уверенной поступью подошла к ложу больной.

— Скорбно видеть тебя в такой час, княгиня, — сказала она, потупив взор.

Констанцию будто кто ужалил, она взвизгнула и заворочалась под одеялом.

— Ты из себя скорбящую не строй! — прохрипела она, брызгая слюной. — Ненавижу тебя! Ненавижу!

Она округлила исполненные ярости глаза, которые, казалось, готовы были вылезти из орбит.

— Хоть перед кончиной оставь свои глупые мысли! — гневно прервала её Альдона. поморщившись и передёрнув плечами от омерзения. — О Боге бы ты подумала, как доброй христианке подобает.

— Не смей меня учить! — заметалась Констанция по подушке. — Не для того звана! Ох, как же я тебя ненавижу! Уничтожила бы тебя!

— Не ведаю, в чём причина твоей ненависти, княгиня, — холодно отозвалась Альдона. — Если я перед тобой виновата, то прости. Я буду молиться за тебя, за твою душу.

— Ишь ты, добренькая какая! — Констанция презрительно скривила уста, обнажила ряд чёрных зубов. — Вопрошаешь, почто ненавижу? Вот я, я — великая княгиня! Но я страдаю, мучаюсь, умираю! Мой муж меня бросил, годами не приходит. А ты... Ты красивая, как цветок, ты — молодая, здоровая, хоть и вдова. Ну за что, за что мне такие муки, и за что тебе, такой ничтожной, такая красота?!

— Господи, какие мерзкие слова! — Альдона отшатнулась. — Ещё раз говорю тебе: помысли о Господе! И не завидуй мне. Вдовья доля нелёгкая.

— Но ты была там, на вершине, ты успела насладиться властью, а я — нет. Я была уже больна, смертельно больна! И знай теперь: это я тебя вдовою сделала!

Констанция внезапно захохотала, хрипло, глухо. В горле у ней что-то забулькало, она поперхнулась, закашлялась.

— Что?! — Альдона содрогнулась от отвращения и ужаса, который снова внезапно и мгновенно овладел всем её существом. Но то был не ужас виденного, а ужас от неожиданной вести, всколыхнувшей душу. Не помня себя, молодая женщина схватила со стола свечу и подскочила к Констанции.

— Ты! А ну, сказывай, сказывай, ведьмица мерзкая, что сотворила? Быстро! Или сожгу тебя тут! Ну. живей! Кто с тобою вместях чёрное дело вершил?! Лев?!

— Лев? Нет! — Констанция снова засмеялась. — Лев — он трус, он способен только монаха беззащитного прикончить. А чтобы родного брата... Когда узнал, что Шварна твоего отравили, как осиновый лист, дрожал. Скорбел о братце. Это я, всё я сделала. Сладко было тебя во вдовьем платье зреть, ох, сладко! Если б не Лев, я б и тебя со свету сжила. Так что... — Она откинула голову на подушку и, тяжело вздохнув, перевела дух. — Почитай, его ты благодари, что живёшь доныне.

— Так кто твоим пособником был?! Отвечай немедля! — грозно потребовала Альдона.

Она поднесла горящую свечу к самому лицу умирающей злодейки.

Констанция зажмурилась, отвела подсвечник обезображенной, сплошь изрытой гнойными пятнами и опухолями рукой, слабо заговорила:

— Их двое было. Мориц фон Штаден, трусливая свинья. Он весь дрожал от страха, когда я дала ему зерно яда и велела подложить Шварну в отвар... И Маркольт, старый лис. Он свёл меня с Морицем... И с одной старой колдуньей, которая приготовила яд.

Альдона отвела от лица Констанции подсвечник, поставила его обратно на стол.

— Покайся, хотя бы перед смертью, в страшном грехе, кой сотворила ты, княгиня, — сурово вымолвила она. — Злобой душа твоя пропитана, алчностью, ненавистью! Смотри, до чего довели тебя преступленья твои. Умираешь в муках адских. Я тебе не судья, осудил тебя Бог. А вот приспешникам твоим... Не жить им спокойно на белом свете! В этом клянусь тебе, Констанция!

— Ох, как ненавижу тебя! — задёргалась, задыхаясь от лютой злобы, Констанция. — Уходи! Убирайся! Прочь!

Она внезапно резко поднялась на постели, что-то глухо забормотала, исходя слюной, и затем столь же резко откинулась навзничь. Тело её свело судорогой боли.

Альдона всполошно перекрестилась и, выглянув за дверь, позвала старую горбунью.

— Княгине худо! — коротко сообщила она и, круто повернувшись, вышла через палату на лестницу.

Внизу её ожидал мрачный Лев. Исподлобья уставившись на сноху, он тихо спросил:

— Как она там? Помирает?

— Видно, так. — Альдона с наигранным равнодушием передёрнула плечами.

— Княгинюшка, сестра! — внезапно встрепенувшись, заговорил с неожиданной лаской в голосе Лев. — Ночь на землю спускается. Останься у меня до завтра.

— Нет, князь, — усмехнулась Альдона. — Дом твой — не для меня. Помню, как брата моего зарубили вы во Владимире.

— То дело прошлое. Каюсь в грехе содеянном. Ежедень каюсь. Ну, хотя б в монастыре дядькином переночуй.

— Нет, не уговаривай. — Альдона отрицательно мотнула головой.

— Ну, тогда людей у меня возьми в дорогу, отроков. С охраной всяко ехать надёжнее.

— Нет. У меня своих гридней хватает. Прощай, князь. Зла на тебя не держу, не знаю, почему. Пропусти.

Лев, кусая усы, отступил посторонь.

Едва не бегом Альдона выскочила на крыльцо, сбежала с крутых ступеней.

— Выводи коней! — закричала она стремянному, на ходу натягивая рукавицы. — Тотчас езжаем!

Вскочив в седло, она тронула поводья. Хотелось как можно быстрей убраться из Львова, забыть проклятую башню с умирающей злодейкой, её искажённое яростью и ненавистью лицо, забыть этот терпкий запах лекарств и фимиама. Но вместе с тем в голове у Альдоны сидели неотступной занозой два имени: Мориц, Маркольт. Им она, литвинка, воспитанная в язычестве, должна была отомстить. И со временем, когда несла её белая кобылка по холмам Подолии, мысль эта крепла и утверждалась.

...Констанция умерла в ту же ночь. Тело её положили в гроб и засыпали землёй на монастырском кладбище за городом. Башню, где она жила, Лев велел сжечь. Долго догорали, дымясь, посреди княжьего двора остатки мрачного строения, густо валил чёрный дым. Князь, стоя на крыльце, истово крестился. Неведомо почему, зубы его отбивали барабанную дробь.

К ночи закружила над холмами свирепая пурга. Бешеный ветер гневно швырял Альдоне в лицо снежные клубы. Ехать становилось тяжело, лошади недовольно ржали, глубоко проваливаясь ногами в рыхлый снег. Не было видно ни зги, луну закрыли тяжёлые тучи, огоньки звёзд померкли. Альдоне стало страшно, она испуганно озиралась по сторонам, звала гридней, вопрошала, в какую сторону им теперь ехать. Гридни отвечали путано, пожимали плечами. Альдоной овладело глухое отчаяние. Уже решила она поворачивать обратно, во Львов, когда заприметила далеко впереди слабые огоньки.

— Верно, жильё человечье, — указала она нагайкой.

— Может, и тако, — отозвался громко, стараясь заглушить свист ветра, один из гридней. — А может, то злые татарове стоят али людишки разбойные.

— Скачем туда! — крикнула Альдона.

— Боязно, княгиня.

— Сказала уже! — Альдона внезапно разгневалась. — Лучше с татарами дело иметь, чем во Львове сидеть!

Она ударила боднями кобылу.

...За речкой, скованной льдом, открылась крепость с высокими башнями, в оконцах которых горели факелы.

— Бужск! — узнал, приглядевшись, пожилой волынский ратник.

Альдона постучала в обитые железными пластинами ворота крепости.

— Кто вы еси? Что надобно вам в час ночной? Не воровские ли вы люди? — раздался за вратами хриплый голос стража.

— Пять человек нас всего, — отвечала Альдона. — Я княгиня, а они — гридни мои. Из Львова скачем, с пути сбились.

В крепости долго молчали, затем скрипнуло и открылось смотровое оконце, в глаза Альдоне ударил яркой вспышкой свет.

— Пропустите! Се в самом деле княгиня.

До Альдоны только сейчас вдруг дошло, что говорил эти слова не кто иной, как Варлаам. Тревожно забилось сердце молодой женщины.

«Судьба меня с ним всё время сталкивает», — подумала она, устало слезая с лошади.

Её провели к пахнущему свежей древесиной крыльцу.

— Здравствуй, княгиня Альдона! — Варлаам, в боярском охабне, наброшенном на плечи поверх кафтана, и в шапке с куньей опушкой, вынырнул из темноты, взял её за руку, помог взойти по ступеням.

— Здрав будь и ты! — промолвила Альдона.

Они проследовали в горницу.

— Гридней накормить, отогреть, спать уложить! — приказал Варлаам дворскому.

Сидели вдвоём посреди светлой горницы, Альдона грела у печи замёрзшие ноги, Варлаам неотрывно смотрел на неё, во взгляде его сквозили обожание и нежность.

Гостью накормили кашей сорочинского пшена, дали испить тёплого мёду. Боярин долго молчал, смущаясь, не зная, о чём говорить. Альдона начала первой:

— Сказывали люди, в поход ты с князьями ходил, под Гродно ратоборствовал. Верно ли?

— Верно, княгиня.

— По имени величай.

— Хорошо... Альдона.

— Вот тако. А правда, что Бенедикта, угрина, убил ты?

— То враки. Бенедикт во рву крепостном утонул.

— Что, упал и утонул? — Альдона с сомнением усмехнулась.

— Вот и ты не веришь. Никто мне не верит. Да, я мог его вытащить, но не стал... этого делать.

Варлаам подробно поведал о своём пленении, бегстве и гибели угра. Альдона, нахмурив чело и подперев кулачком щёку, со вниманием слушала.

— И Мориц, стало быть, с вами там был? — спросила она вдруг. — Всё такой же трусливый, противный?

— Был. Что тебе до него?

— Да так, ничего. — Альдона отмахнулась. — Просто вспомнила.

...Разговор быстро закончился. Нежданная гостья устала и ушла спать. Варлаам тоже покинул горницу и направился к себе в покой. Спать он не мог, воспоминания о прошлом нахлынули на него с новой силой и бередили душу. Он стоял у окна и слушал гул разыгравшейся стихии, когда вдруг обхватили сзади его стан ласковые женские руки. Он узнал эти руки, увидел в неясном свете лампады серебряный перстенёк на безымянном пальце.

— Я хочу повторить ту ночь... Помнишь, на озере Гальве, — прошептал в ухо Варлааму тонкий голосок.

Альдона тихо засмеялась, затем решительно повалила сто на постель, притиснула, села сверху, расставив ноги. Каскад белокурых волос упал Варлааму на грудь, щекотал его, он притянул её к себе, стал целовать, княгиня отвечала ему со страстью. Затем меж ними случилось то же, что и на озере, и снова Альдона была в этом действе первой, главной, а Варлаам как будто слепо подчинялся ей, её воле, её горячему желанию, испытывая при этом давно, казалось, забытое, навсегда похороненное блаженство.

— Как хорошо мне. Сладко, — призналась после Альдона.

Истомлённые ласками, они лежали, обнявшись, па ложе, ближе к рассвету Альдона уснула у него на груди и тихо посапывала, умильно приоткрыв алый рот. Варлаам, боясь потревожить любимую, старался не шелохнуться и с мягкой улыбкой смотрел на неё. По телу его растекалась волна нежности.

«Не отпущу её, никуда и никогда! Хватит нам таиться. Я — посадник, у меня много сёл, я достоин её руки», — думал Низинич.

После, когда Альдона проснулась и собиралась покинуть его покой, он сказал:

— Помнишь, как я говорил тебе тогда? Не дело это — хорониться от чужих глаз. Любовь в подворотне — не для меня... Не для нас с тобой, Альдонушка. Выходи за меня. Хватит тебе вдовой жить. Я — человек на Червонной Руси не последний. Потом — дочь у нас.

— Про дочь толковня у нас с тобой была, — сурово сдвинула брови княгиня. — Не должна ни она, ни кто иной правду ведать. То наша с тобою тайна. А о предложеньи твоём, — она вздохнула. — Не сейчас, нет. Позже. Покуда не могу я.

— Что же, так и будем, урывками видеться, прятаться по углам от всех, по сторонам озираться — не заметил ли кто?! — в отчаянии воскликнул Низинич.

— Сказала же: позже. Лето, второе минует, тогда. Не отошла я ещё.

— Ну хоть надежду могу я питать?

Альдона внезапно рассмеялась.

— А нешто нет?

Серые глаза её зажглись лукавыми огоньками, она ладонью тихонько провела по его бородатой щеке.

— Сама не ведаю, что со мною творится, да токмо... И мне без тебя тяжко. Но... Потом, после. Дай срок.

Она быстрым движением подскочила к нему, ожгла уста коротким поцелуем и тотчас же со смешком вылетела из покоя.

«Стало быть, могу я надеяться!» — Эта мысль была для Варлаама радостной, светлой.

«Ведь мы оба ещё молоды, мы ещё сможем быть вместе! О том буду молить Бога!»

Он не мог ведать, о чём в эти мгновения думает его возлюбленная. А Альдона меж тем. сидя перед бронзовым зеркальцем, приводила в порядок волосы, красила уста и размышляла... о мести. Зря она отдалась в эту ночь чарам любви. Надо было удержаться. Да, она любит Варлаама, но... Пусть бы это произошло потом. А пока... Мориц и Маркольт, гнусные злодеи-отравители, должны получить по заслугам. Она, как Артемида-охотница, будет выслеживать их, словно диких зверей, и она сумеет... Должна суметь...

Днём распогодилось, вьюга утихла, брызнули на землю яркие солнечные лучи, вышибая из глаза непрошеную слезу. Для Альдоны приготовили большой крытый возок с дымящейся печью. Забравшись в него, княгиня велела трогаться.

Она долго смотрела в окно на освещённый солнцем Бужск. Сюда она хотела бы вернуться. Когда-нибудь, может, совсем скоро. Здесь, она знала, её ждут.

Галопом нёсся по укутанным снегом холмам Подолии одинокий вершник в чёрном, подбитом изнутри мехом кожухе. Резко вскидывал голову, всматривался вдаль, нетерпеливо стегал нагайкой скакуна. Лицо всадника покрывала булатная личина с прорезями для глаз. Из-под неё спускалась вниз узкая чёрная борода.

Вот впереди показался крутой берег извилистого Буга, за ним открылись стены Бужска, сложенные из крепкого красного дерева. Из-за стен выглядывала крытая свинцом маковка церкви.

При виде крепости вершник облегчённо вздохнул, придержал коня, суетливо, слева направо, положил латинский крест, зашептал на латыни молитву.

Предложение панов всколыхнуло Льва, оторвало его от скучных разборов судебных дел и выездов в сёла, пробудило угасшее было честолюбие. О, он поборется за краковский престол! Конечно, он согласен! Корона Пястов — что может быть соблазнительней! Галич, Перемышль, Дрогичин, Краков, Тарнув, Гнезно — в одних руках! В его, Льва, руках! Мелкие князьки из Силезии и Мазовии, кланяющиеся в пояс, придворные приёмы, красивые панёнки, разодетые в шёлк и парчу, послы из европейских столиц, грамоты с золотыми печатями! Воображение рисовало яркие картины величия, уносило вдаль от малых забот, и уже думалось: а как иначе? Так и только так и должно быть.

Но затем Лев стал прикидывать, сколько может он собрать ратников против Лешки, и крепко призадумался. Вспомнил извечно недовольного им волынского князя Владимира. Этот начнёт говорить: зачем война, лучше миром поладим. Пусть, мол, сидит в Кракове Лешко. Незаконно стол у него отнимать. Нет, Владимир — худой союзник. Мазовский князь Конрад — тоже птица невысокого полёта. Отдал Хелминскую землю крестоносцам, чтоб те его от пруссов боронили. Вот дурак! Пустил в Польшу тевтонов, яко свинью в свой огород. А те рылом всё там перепахали. Осели на море Варяжском и тем же ляхам дорогу затворили. Вот теперь сидит Конрад в своей Мазовии, как старая, облезлая ворона, грает попусту, глядит, где что плохо лежит, да норовит утащить. В прошлое лето у Владимира три ладьи с зерном на Припяти захватил.

Но где же взять добрых ратников? С теми, что есть, глупо на Краков идти. Повторится то же, что было со Шварном.

Поразмыслив, Лев созвал на совет бояр. Долго сидели, склонившись над столом, ближние советники князя.

— Может, повременить, сил накопить? — предлагал Иоаким.

— Мало, мало у нас ратников, — чесал затылок дворский Григорий.

— Скотница[199] твоя бедновата, княже, — вздыхал Калистрат.

Варлаам, тоже приглашённый на совет, молчал и супился. Нет, не нравилось ему это дело. Но, он знал, князя не отговорить. Слеп Лев в своём властолюбии. Низинич уже раскаивался в том, что привёз во Львов палатина.

«Ну, не я, так кто-нибудь иной такое бы сделал. А если не палатин, так другой можновладец из Польши добрался бы. Разве остановить мне их?»

В голову снова лезли мысли о своей малости, ничтожности, о невозможности влиять на события.

Поникли головами княжеские советники. Хмуро вышагивал по половицам Лев, кусал с яростью вислый ус.

Но внезапно поднялся боярин Арбузович. Хитро забегали по палате его маленькие, узкие, как щёлки, чёрные глазки.

Прадед Арбузовича был половецким князьком, пришедшим со своей ордой на службу в Перемышль ко князю Володарю. И в степи у боярина было много родни, ближней и дальней. Родичи Арбузовича ныне состояли сотниками и десятниками в войске Ногая.

— Княже! — начал боярин. — Попросил бы ты добрых ратников у хана Ногая. Он тебе не откажет. У Ногая в орде много людей, много воинов.

— Типун тебе на язык, боярин! — возмутился старый Григорий, сурово сведя лохматые брови. — Татарове, они одну пакость нам причинят! Один разор от их, а помощи никоей!

— Арбузович прав! — внезапно зло перебил старика Лев. — Ногай может дать мне воинов.

— Татары плохи при осаде крепостей! — проворчал Иоаким.

— Один слух о татарах приведёт в трепет Лешка и его шляхту! — возразил ему дьяк Калистрат. — Вся эта мелюзга кичится своей доблестью, а чуть что, наложит в порты и разбежится по своим поместьям.

— Решено! — оборвал Лев споры. — Пошлём гонцов к Ногаю! ... Хотя... Нет, не так. Я поеду к нему сам. Григорий, готовь обозы с дарами! Варлаам, поедешь со мной! Иоаким, тебя оставляю заместо себя во Львове. Присматривай за всем.

Бояре отвешивали князю поклоны. Варлаам судорожно стиснул в деснице рукоять сабли. Погоня за ветром продолжалась.

Нещадно палило летнее солнце, белая пыль, как мука, обсыпала лицо, под ветром шумели высокие травы. Безбрежна, как море, степь. Краснеют цветки мака, синие васильки переплелись с белыми горошинами, а по соседству пригибается к земле сухой ковыль. Катятся по степи лёгкие, невесомые шары перекати-поля.

Равнину пересекают сухие русла больших и малых речек, обрамлённые густыми зарослями камыша. Кое-где поблескивают средь травы маленькие лужицы, к ним устремляется истомившееся без воды степное зверьё.

Иногда попадаются на пути густо поросшие кустарником глубокие балки. В них таятся днём волки. Ночью они стаями рыщут по степи в поисках добычи, и горе тогда одинокому вершин ку. То и дело встречаются вдоль шляха жёлтые кости людей и животных.

Порой промелькнёт в траве пушистый хвост степной лисицы — корсака, подымется с криком стая потревоженных перепелов, взовьётся ввысь хищный канюк.

Наконец, за спинами у Льва и его малой дружины остался Днестр — не такой, как на Руси — буйный и стремительный, а ленивый, спокойный, широко разлившийся, с низкими, сплошь заросшими камышом и чаканом берегами. Степь сменили плавневые леса из тополя, ивы, дуба. Здесь решено было разбить стан, перевести дух.

Как только тронулись в дальнейший путь, снова потянулась степь с пересохшими руслами. Участились татарские разъезды.

Конные ертаулы[200] налетали всякий раз откуда-то сбоку, татары выкрикивали гортанными голосами гневные вопросы, круто воротили в сторону, затем возвращались, уже в большем числе, нагло требовали подарков. Лев, кусая усы от ярости, терпел. Допытывался об одном: где найти Ногая.

Мурзы и беки, грязные, немытые, в пропахшей конским потом кожаной одежде, в войлочных засаленных колпаках и бараньих шапках, указывали нагайками на заход, скупо отвечали:

— Дунай... Болгары... Большая война.

Наконец, руссы достигли берега широкого пойменного озера. Такого обилия диких уток и иных птиц Варлааму доселе нигде не приходилось видеть. Озеро сплошь пестрело ими. Куда ни брось взор — всюду копошились, взмахивая крыльями, серые нырки, кряквы, изумруднотелые селезни.

За озером показалось большое становище, обведённое кольцом связанных между собой верёвками телег и обозов. В ноздри ударил кисловатый запах кизяка.

— Здесь ставка Ногая, — обронил проводник-половец.

Лев велел разбить походные вежи неподалёку от стана. Снова, как и в степи, вокруг закружили татарские вершники, посыпались злые вопросы. Татарин в лисьей шапке и кольчужном калантыре[201] помчался к белому ханскому шатру — доложить об их приезде.

Ночь прошла в беспокойном ожидании. Горел синеватым пламенем кизячный костёр, в казане варилась конина, Варлаам смотрел на языки огня и думал о том, как глупо выйдет, если Ногаю вдруг взбредёт в голову их убить. Что ему стоит? Не понравится что-нибудь — и поминай как звали, боярин Низинич. Стало страшно, тело бил озноб.

В веже Лев с толмачом-половцем сочиняли грамоту Ногаю. Князь выводил на пергаменте киноварью буквы, половец тут же переводил, одобрительно кивал. Затем стали писать другую грамоту, на греческом, жене хана, дочери ромейского базилевса Михаила Палеолога. Лев не скупился, рассыпался в выражениях, называл царевну Евпраксию «несравненной», «ревнительницей благочестия», «ангелоподобной».

В шатре у Ногая они оказались на следующий день. Стояли втроём, князь, боярин и толмач, низко склонившись, потупив взоры, прикладывали руку к сердцу, говорили приветствия.

Хан Ногай, скуластый степняк, немолодой, со сморщенным жёлтым лицом и густыми, подёрнутыми сединой бровями, облачённый в полосатый зелёный халат и высокую соболью шапку, сидел на возвышении на кошмах, поджав под себя ноги. Возле него сидели ханши, ниже вдоль стен — темники и тысячники.

Выслушав Льва, хан заговорил клокочущим, неприятно резким голосом. Толмач поспешно, захлёбываясь от страха, переводил:

— Хан просит дорогих гостей разделить с ним трапезу.

Лев и Варлаам по знаку Ногая сели на кошмы рядом с темниками. Жевали без аппетита, через силу, зажаренную на костре конину, расточали деланные улыбки, пили кумыс, ждали. Но разговор о деле в тот день не состоялся.

Утром они снова были в веже Ногая. Хан выглядел повеселевшим. На сей раз кроме нукеров и греческой жены в шатре были только два посланника базилевса с дарами. Говорили по-гречески, Ногай то и дело перебивал ромеев отрывистым гортанным хрипом, от которого по спине Варлаама бежали мурашки.

«Господи! Да что со мной?! Вот деды и прадеды, те, наверное, не устрашились бы такого Ногая. И смерти они не боялись. Как бы они презирали меня! Господи, дай силы выдержать всё это! Дай силы одолеть страх позорный!»

Толмач-половец переводил на ухо Льву сказанное Ногаем.

Хан благодарил своего тестя, императора Палеолога, за восточные лакомства, за бочки с красным вином, за серебро и золото. Поставив перед собой ларь, он пересыпал в руках золотые монеты и хищно улыбался.

Ромей с поклоном преподнёс хану царские облачения — дорогой шитый из парчи кафтан, бармы и сплошь покрытую драгоценными каменьями шапку.

— Исцеляет ли эта шапка от головной боли? — спросил хан посла. — Отвращает ли жемчуг на ней молнию от головы? А эти одежды? Они имеют чудодейственную силу? Охраняют от болезней?

Получив отрицательный ответ, Ногай недовольно сдвинул свои мохнатые брови.

— Тогда зачем мне это?! — Он отшвырнул роскошные одеяния в сторону и облачился в свою грязную, продымленную овчину.

Ханша-гречанка стала вполголоса что-то говорить ему, Ногай хмуро выслушал её, затем хлопнул в ладоши и приказал слугам унести подарки.

Ромейские послы, откланявшись, вышли. Ногай повернулся ко Льву.

— С чем приехал, коназ? — спросил он, неожиданно перейдя на русскую мову.

«Выходит, всё разумел без толмача. Прикидывался, что не понимает нашу речь!» — подумал Низинич. От открытия этого стало ему ещё страшней.

Лев преподнёс хану саблю в сверкающих серебром ножнах, кривой кинжал с рубинами на рукояти, чешуйчатый доспех тонкой работы. В глазах татарина мелькнуло, но тут же погасло восхищение.

— Ты порадовал меня, коназ, своими подарками. О, ты хитрый, ты очень хитрый, коназ! — Ногай вдруг рассмеялся и погрозил Льву грязным скрюченным перстом. — Ты знаешь, как мне угодить. Ты просишь меня помочь победить ляхов. О, коназ, у тебя большие замыслы. Твой отец тоже был хитрый! Хан Вату считал его своим другом, пил с ним кумыс. Но коназ Даниль предал хана Вату! Он встал на сторону его врагов. Римский папа дал коназу золотую корону! Зачем коназ Даниль так сделал?! Почему он предал хана? Его надо было удавить тетивой, как презренного изменника!

— О, хан! — Голос Льва дрожат, но он справился с собой и постарался держаться спокойно. — Мой отец совершил ошибку. Его соблазнили посулы нечестивых еретиков-католиков. Я же хочу исправить ошибки прежних лет.

— Я правильно сказал: ты хитрый, коназ Лев! — Ногай неожиданно захохотал, громко, каркающе. — И я не верю тебе. Я должен подумать, хорошо подумать. Я дам тебе ответ. Но не теперь. Сегодня мои батыры заняты войной в земле болгар.

Разговор был окончен. Руссы вернулись к себе в лагерь.

— Вот видишь, Варлаам, — говорил Лев, угрюмо глядя, как гридень кладёт в костёр пестель кизяка. — Ногай стал вспоминать прошлое. Мой отец бывал в Сарае, в шатре у самого хана Вату дарил подарки великой ханше Баракчине. Каково ему было там, я понял только сейчас, когда сидел, весь в поту, перед этим грязным скотоводом в овчине. Когда выслушивал упрёки, когда испытывал унижение. А ведь хотелось той самой саблей наполы его рассечь. Я бы разрубил, силы бы хватило, длань у меня крепкая. Но какой в том смысл? Зачем? Первый же нукер снёс бы голову с моих плеч. Нет, отец был прав, когда пировал с Батыем. Михаил Черниговский и Роман Рязанский открыто презирали татар и умерли в мучениях. Их провозгласили святыми, мучениками, они пострадали за православную веру, но... Чего добились они — для земли, для своих княжеств? Только погубили их. И ты знаешь, Варлаам, Ногай прав. Прав, что не верит мне. Но надо заставить его поверить. Надо купить золотом его темников. Чую, нам придётся долго сидеть здесь, в ханской ставке. Как бы не упустить время.

Варлаам молчал. На душе у него было тревожно, он во многом соглашался со Львом. Но было мерзко, гадко от собственного страха и собственного унижения, от осознания своей ничтожности.

«Пришли сюда, чтоб навести татар на Польшу! Тьфу! Это же противно! Это до какой же степени падения мы дошли!»

Овладевало Низиничем глухое отчаяние.

Уже три года в Болгарии полыхало крестьянское восстание. Началось оно в Южной Добрудже — приморской области близ устья Дуная. Во главе бунта встал некий свинопас Ивайло. Поначалу крестьянскому войску сопутствовала удача — они отогнали от границ отряды татар из орд Ногая, а затем разбили армию болгарского царя Константина Тиха. Ивайло, злодейски умертвив Тиха, вступил в Тырново, где женился на вдове убитого — Марии, племяннице императора Палеолога, и был провозглашён царём.

Восстание разрасталось, как снежный ком. Перепуганные болгарские бояре стали всё более склоняться к союзу с империей ромеев. Но Ивайло сумел нанести поражение войску Палеолога. И тогда бояре и Константинополь навели на болгарские земли орды Ногая.

— Хан глубоко погряз в болгарских делах, — круто повернувшись в седле, сказал Варлааму князь Лев, когда они, изрядно помотавшись по юртам темников и тысячников, возвращались в свои вежи. — Но мирза Дармала обещал помочь нам.

— Да и Белибек, родич Ногая по одной из жён, был к нам благосклонен.

— Зато Эльсидей, сдаётся мне, остался глух к нашим просьбам.

— Отец этого Эльсидея служил самому Чингису.

— Я слышал, Низинич, будто он одним ударом разрубил от плеча до седла Джамуху, одного из нойонов, предавших Чингисхана.

— Да, говорят. Поэтому Эльсидей в орде Ногая имеет большое влияние.

— Он может помешать нам.

Князь и боярин замолчали. Медленно, шагом трусили по лагерю их кони.

Варлаам внезапно решился сказать то, о чём думал уже не один день.

— А может, князь, тебе следует отказаться от этой мысли — воевать Краков? Я думаю, палатин во многом обманывает тебя. Можновладцы не станут пас поддерживать. Вот и получится, что мы только наведём Ногая на Польшу, и не добьёмся ничего больше.

— Замолчи, Низинич! — хрипло перебил его Лев. — Нет, я сяду на польский трон. Чего бы то ни стоило!

Он огрел нагайкой своего рыжего коня и помчался вперёд. Низинич нехотя затрусил следом.

...Рано утром, ещё в сумерках, в стан Льва ворвался конный татарин.

— Хан Ногай зовёт тебя, коназ! — прокричал он визгливым, тонким голосом.

В ханском шатре собрались темники. Лев с Варлаамом снова кланялись до земли густобровому Ногаю. Хан был гневен, желваки ходили по его скулам. Низинич снова ощутил страх. Он незаметно сжимал длани в кулаки, крепился, слушал, затаив дыхание.

В шатёр быстрым, решительным шагом вступил рослый, широкоплечий человек в голубом дорожном плаще, под которым поблескивала кольчуга. Сорвав с головы, буйно заросшей тёмными кудрями, шапку, он поклонился Ногаю и резким, отрывистым голосом заговорил.

Варлаам понимал многое из того, что говорил этот могучий детина, невольно заставлявший любоваться собой. Такие, наверное, были в древности богатыри. Ломали подковы, подымали многопудовые палицы, в одиночку осиливали с десяток врагов, а то и более.

«Болгарин! — дошло до Варлаама. — Просит о помощи против бояр. Опасается предательства. Выходит, это и есть тот самый Ивайло, бывший пастух, а ныне — царь».

Ногай молчал, Низинич бросал на него быстрые взгляды и видел, что он распаляется гневом. Наконец, хан перебил болгарина и злобно прикрикнул на него.

— Нукеры! — брызгая слюной от ярости, захрипел Ногай. — Взять его! — Он указал на Ивайлу. — Отсечь ему голову!

На ошарашенного болгарина накинулись сразу пятеро ханских воинов. Ивайло, отчаянно отбиваясь, расшвырял всех в стороны. Наскочили новые татары, в шатре началось твориться неподобное, лязгнули сабли. После короткой схватки нукер бросил к ногам хана окровавленную голову Ивайлы.

Ногай удовлетворённо кивнул.

— Выйдите все! — приказал он.

Льва и Варлаама хан остановил.

— Садитесь! — перейдя снова на русскую мову, указал он на кошмы около себя. — Вот, смотри, коназ! — Он поднял и потряс перед невольно шарахнувшимся в сторону Львом отсечённой косматой головой болгарина. — Видишь, коназ, этот человек был жалкий пастух! Он пас свиней! И он захотел стать царём, стать равным мне... Или тебе. Что бы ты сделал с таким? Молчишь... Ты бы казнил его! Или не так?!

— Так, светлый хан, — пробормотал Лев.

— И был бы прав. Пастух должен знать своё место. Я не стал разговаривать с пастухом. Вот ты — коназ, твой отец тоже был коназ, и твой дед. Вот ты — бек! — Грязным перстом Ногай указал в сторону Варлаама. — И я принимаю вас у себя в шатре, я слушаю ваши слова. Вы — мои гости! Но говорить с пастухом я не буду! Это унизительно для хана великой орды!

«Раз назвал гостями, значит, не тронет», — пронеслось у Варлаама в голове.

— Я много думал, коназ, о том, что ты сказал в прошлый раз. Хорошо, я дам тебе воинов. Темник Дармала поведёт их на Краков. Посажу тебя на престол королей Польши. Но запомни, коназ: если ты встанешь против меня, заодно с римским папой, то следующей у моих ног будет лежать твоя голова! Смотри и помни!

Ногай тряс перед Львом головой Ивайлы, кровь текла по пальцам монгола, багряными пятнами растекалась по рукаву пёстрого халата.

— Теперь идите! Готовь свои рати, коназ! — крикнул Ногай. — Эй, нукеры! Проводите урусов!

Ужас виденного и слышанного овладел Львом, он вышел из шатра, шатаясь и опираясь на плечо Варлаама.

«Следующей будет твоя голова!» — звучали в ушах страшные слова.

Лев начинал сомневаться в необходимости предстоящего похода на Польшу.

Горестная весть о смерти отца догнала Варлаама во Львове. Принёс её кметь из бужской сотни. Не слезая с седла, Низинич помчался во Владимир. В голове не было никаких мыслей, стояла пустота — тупая, до звона в ушах. Конь нёсся берегом Буга, через холмы, балки, дубовые и буковые перелески. Возле устья Солокии Варлаам едва не угодил в болото, благо вовремя опомнился и свернул. Вскоре он выехал на дорогу, проторенную через светлый сосновый бор, перевёл дух, осмотрелся, придержал скакуна.

На похороны всё одно Варлаам не успел — оказалось, старый Низиня умер, ещё когда они были в ставке Ногая. Боярина встречала мать в чёрном вдовьем одеянии, сестра Пелагея с мужем, Сохотай, Витело, Тихон с Матрёной. Варлаам прошёл на кладбище, опустился на колени перед свежевырытой могилой с каменным крестом, обронил скупую слезу, прошептал:

— Прости, отче! Не был я с тобой в смертный час!

Вспомнилось, как подсаживал его, ещё малого дитя, отец на коня, как наставлял в дальнюю дорогу в неведомую Падую, как радовался каждому его успеху. Слово отца всегда было для Варлаама важным, главным. Сколько раз испрашивал он у Низини совета, и всякий раз получал его!

Было тяжело, не хотелось думать о чём-то постороннем, говорить, воспоминания как-то сами собой лезли в голову, и так же сами собой струились из глаз и текли по щекам слёзы. Потом и это прошло, осталась одна ноющая боль, одно горькое сожаление. Не встретились они с отцом напоследок, не простились, как подобает, не сказал старый Низиня сыну что-то важное, необходимое, то, без чего жить ему на свете будет тяжко и горестно.

Вечером, при свете свечей, вкушали кутью, поминали старика добрым словом. Что-то говорили Тихон, Витело, зять-купец.

Варлаам почти не слушал их слова — да он и так знал, о чём они говорят — думал он о том, что в жизни каждого человека бывают вот такие тягостные дни, и ещё о том, что смерть — это тоже часть жизни, это её итог и продолжение. Вот отец прошёл свой земной путь честно, служил, ходил в походы, исполнял княжьи поручения, берёг и охранял семью. И ушёл он в мир иной с чистой совестью, как и подобает доброму христианину. Про таких, как он, сказано в Библии пророком Екклезиастом: «Доброе имя лучше дорогой масти, и день смерти — дня рождения».

После, когда он вышел за ворота проводить Тихона с Матрёной, Тихон неожиданно спросил:

— А что, Варлаам, слыхал я, князь Лев татар на ляхов кличет. Правда ль?

— Так, друже.

— Дак что ж он, право слово, умом тронулся?! — Тихон в отчаянии всплеснул руками. — Поганых на христиан наводить! Куда ж такое годится!

Низинич промолчал. Нечего было ему ответить на упрёки товарища. Матрёна потянула мужа за рукав кафтана.

— Полно тобе. Не до Льва ноне. Вишь, горе какое.

Супруги ушли, исчезли за поворотом дороги в вечерних сумерках. Варлаам смотрел им вслед с грустной задумчивостью.

«Вот я не так, как отец, живу. Не по чести. Тяжек, верно, будет час смерти моей».

Он вспоминал искажённое страхом лицо Войшелга, палату в Перемышле и жалованное ему боярство, вспоминал гневное лицо Альдоны, ночь на озере Гальве, Бенедикта и пузыри на воде гродненского рва.

Всё это — грехи, тяжкие, непоправимые. Из-за грехов и боятся люди смерти, и страшатся Господня суда. Чем же искупить грехи? Молитвой. А ещё — благими делами. Но каковы они — эти благие дела? В жизни так всё перепутано и переплетено. Поглядишь, с одной стороны, кажется — это благо, но с иной, наоборот — зло. Порой отличить худое от доброго бывает столь трудно!

Погружённый в хаос мыслей и переживаний, Варлаам медленно побрёл назад, к воротам родительского дома.

Из-за поездки во Владимир и последующих сороковин по отцу Варлаам запоздал к началу похода. Меж тем галицко-волынские рати вместе с туменом Дармалы вторглись в Польшу и заняли Сандомнр. Навстречу им из Кракова выступила кованая шляхетская рать.

Низинич с ополчением из Бужска и Перемышля поспешил по дороге на Тарнув. По левую руку в вечерней мгле темнели мрачные отроги Бескид. На душе было беспокойно. Тревога ещё более усилилась, когда они миновали начисто разорённую, сожжённую польскую деревню. Всюду лежали трупы крестьян, пронзённых татарскими стрелами, заколотых копьями, зарубленных острыми кривыми саблями.

«Господи! И в смерти этих людей, мирных землепашцев, я виноват! Я ездил с князем к Ногаю, уговаривал мурз и темников идти в поход! В чём виновны эти несчастные крестьяне? В том, что Лев и Лешко не могут мирно поделить земли? Что татары ищут добычи?!»

За деревней разбили стан. Варлаам расставил дозорных, сел к костру. Огненные языки пламени лизали сухие поленья и ветки, освещали матово поблескивающую кольчатую броню. Спать не хотелось, было не по себе, в голову лезли тяжёлые, бередящие душу мысли, от которых хотелось волком взвыть. Отгоняя их, Низинич стал думать об Альдоне. Где она теперь? Наверное, в Шумске вместе с дочерью. Вспоминает ли она о нём? Почему сказала тогда в Бужске: «Потом, после, не сейчас»? Но, о Боже, как же она прекрасна?! Или это дьявольская красота, искушающая, ввергающая во грех?! Нет, если он останется жив, то будет добиваться её руки. Тогда они оба будут чисты перед Богом.

От Альдоны мысли Низинича перенеслись в прошлое. Шестнадцать лет назад по этой же дороге он спешил в Краков, на тайную встречу с палатином. Тогда дело тоже было неправедное, скользкое, гадкое. Но сейчас Варлааму подумалось о другом.

«Неужели шестнадцать лет прошло? Не верится. Вроде так недавно было».

...Утром в стан галопом ворвались всадники на взмыленных конях. В одном из них Варлаам узнал Морица.

— Уходим... скорее! — срывающимся голосом крикнул ему немчин. — Ляхи... наступают... Вот-вот... будут здесь... Татары... бежали!

Варлаам торопил ополченцев, уводил их от опасности, подгонял. Обозы пришлось бросить. Только после переправы через извилистый Сан он успокоился и перевёл дух.

...В яростной сече полегло около восьми тысяч воинов. Ещё две тысячи попали в полон к Лешке. Разгром Льва и его татарских союзников был полным. Возможно, поражение было бы не столь тяжёлым, но ратники Дармалы предпочли войне грабежи. Они не слушали приказов Льва и его воевод и в решающие мгновения обнажили крылья галицкой рати. Не выдержав яростного натиска шляхты, Лев поворотил коня и приказал отходить. Отход вскоре вылился в трусливое, беспорядочное бегство.

В сабельной рубке Лев лишился двух пальцев на деснице — мизинца и безымянного. Острый клинок отсёк ему по две фаланги на каждом. Ответным ударом Лев разрубил обидчику-шляхтичу голову, но радости и облегчения это ему не принесло. Была жгучая боль и было горестное ощущение неудачи, было крушение прекрасного честолюбивого замысла — объединить под единой властью Польшу и Червонную Русь.

Дармала откочевал в степь. Странно, что Ногай не наказал неудачливого темника, ведь обычно за поражение в битве монгольских начальников лишали головы. Немногим позже Лев поймёт, что татары и не хотели, чтобы он овладел Краковом. Ногай боялся его усиления, боялся, что, став властелином Полыни, он, Лев, повернёт оружие против своего бывшего союзника и покровителя. И Дармала нарочно отступил, бежал с поля боя.

Это понимание пришло ко князю в те минуты, когда лекарь колдовал над его перстами, а сам он, сидя на стольце в палате в Перемышле, кусая усы, выслушивал гневные упрёки Владимира Васильковича.

— Вот к чему привела тебя, брат, непомерная гордыня! — словно камни, бросал ему в лицо слова волынский князь.

Высокий, худощавый, светлоглазый, с гладко выбритым подбородком, он гордо стоял перед морщившимся от боли Львом, говорил, как всегда, правильно и красиво, чем ещё сильней раздражал галицкого князя.

Лев молчал, сдерживая ярость. Он не хотел ссориться с сильным двоюродным братом, хотя так хотелось крикнуть в ответ: «Все вы горазды учить меня! Шакалы скопом бросаются на раненого пардуса! Они знают, что он не ответит им! Но шакал никогда не станет пардусом. Так и ты, Владимир, не сможешь понять моих замыслов. Тебе бы сидеть возле своей Оленьки, переписывать Апостол для церкви в Каменце, Евангелие для епископа Мемнона. Украшать церкви иконами, серебром, финифтью. Но высокие державные дела — не для тебя».

Вслух он ответил двоюроднику сиплым, глухим голосом:

— Всё, брате, в руце Господней. Видно, прогневил я Бога. Не послал он рати нашей удачи. Скорблю об убиенных в сече.

Ране думать надо было! — прикрикнул на него Владимир.

И опять Лев сдержался, чтобы не ответить ему, сказал спокойно:

— Каждый мнит себя умнее прочих. Но прозрение всякий раз наступает после свершённого, после ошибок горестных.

Сегодня, брат, умерла, почила в Бозе мечта моя — объединить Русь и Польшу.

— Бредовая мечта твоя! — Владимир не унимался.

«Ну что я тебе отвечу? Что нет предела моему властолюбию? Но это не так. Что хочу я быть сильным правителем, таким, как отец? И это не совсем верно. Ибо отец совершил ошибку, начав войну с татарами, с Ордой. А впрочем, он, как и я, проиграл, и за это был осуждаем».

— Шестнадцать лет назад, Владимир, я вот так же стоял перед отцом своим, князем Даниилом, в палате дворца в Холме, и ругал его, что бежал от Бурундая. Теперь я понял: легко осуждать побеждённого. Невелик труд — осмеивать неудачника.

— Не ровняй себя со своим великим отцом, Лев! — строго сведя брови, промолвил Владимир. — С ним считался весь мир, ты же — мелок и ничтожен в гордыне своей.

— Рати кончились, мечта умерла, — вздохнув, пробормотал Лев. — Вот я лишился двух перстов. Но я предпочёл бы окриветь или лишиться целой руки, но сесть в Кракове на стол.

Владимир презрительно усмехнулся, посмотрев, как лекарь, остановив кровотечение, обматывает руку Льва чистой белой тряпицей.

— Не знаю, как ты, а я теперь жажду одного — покоя, — продолжал Лев. — Стану возводить и обновлять города, буду творить суды и следить за тиунами. Хочу, чтобы народ на Червонной Руси жил сытно, в достатке. И буду искать союза с иноземными государями.

— Рад слышать.

— Это старость, Владимир, старость и усталость. Отец пред смертью тоже ослаб и устал. Но я не хочу умирать. Я должен жить... Должен укреплять своё княжество. Отныне в этом вижу главную заботу свою.

— Я бы подал тебе руку, брат, если бы она не была перевязана, — отозвался Владимир. — Ибо мысли твои справедливы и верны.

«Ишь ты! Нашёлся тоже, судия!»

Лев с трудом скрывал раздражение и злость. Всё же он улыбнулся двоюродному брату, как бы соглашаясь с ним.

Владимир вышел. Явились с поклонами дьяк Калистрат и Мориц.

— Княже! Палатина краковского привезли на телеге. Весь израненный, помирает, тебя зреть хочет, — сообщил дьяк.

— Передай: сей же час выйду, — хмурясь, отрезал Лев.

...Бывший палатин покоился в возу на соломе. На бледном лице его лежала печать страдания. Увидев Льва, он вымученно улыбнулся.

— А, это ты, князь. Ты не огорчайся. Ты проиграл только битву. Я же проиграл жизнь. Я виноват. Втянул тебя в неблагодарное дело. Но я... я дам тебе один совет. Не получилось... осилить Чёрного Лешка... ратью... осиль его... за столом... Столом переговоров... Тебе нужны союзники... Твоим врагом был... Отакар Чешский... Он убит... у Сухих Крут... в бою с Габсбургом... Два года тому...

Палатин замолчал.

— Да, я знаю о том, воевода. Но что ты хотел мне сказать? — поторопил его Лев.

— Чехи, князь, твои союзники против Лешка. Они и Конрад Мазовецкий... Вступи с ними в союз и дружбу... И ещё одно... У Отакара осталась дочь... А ты вдовец...

— Воевода, дочь Отакара — совсем девочка, тогда как мне — без малого шестьдесят.

— Ну и что... — По бледным устам палатина пробежала ухмылка. — Брак князя — дело не частное, но державное... Она будет рада за тебя выйти... Я знаю это... Пошли послов в Прагу... Тебе привезут её портрет... Она красивая девочка... И умная... Будет хорошей княгиней... А Чёрного Лешка ты прижмёшь... И предателя Мирослава повесишь... Вот здесь, на этой площади... Я вижу... Как он болтается в петле... А теперь прощай, князь Лев... Я умираю.. Позови духовника... Я должен исповедаться.

Лев отпрянул в сторону, коротко приказал унести старика в палату и вызвать духовника. Затем, круто обернувшись, уставился на Морица.

«Немчин этот первым с поля боя сбежал, — подумал князь и отметил с неодобрением: — Зато вырядиться успел. Камзол зелёный, порты узкие цветастые напялил, шапка с перьями. Яко павлин!»

Лев зло сплюнул.

«Но он неплохой уговоритель. Умеет вести лукавые речи. И в той же Чехии у него много добрых знакомцев».

— Слышал, о чём говорил палатин? — хмурясь, спросил Лев.

— Да, светлый князь.

— Поедешь в Прагу, к королю Венцеславу[202].

— Да, светлый князь. — Мориц приложил руку к сердцу и низко поклонился.

...Бывший краковский палатин скончался в Перемышльском замке в ту же ночь. Однако брошенное им семя вскоре начало давать обильные всходы.

Городок Шумск лежал к востоку от Львова, на берегу одного из притоков многоводной Случи. На север от него бежал шлях, ведущий в Луцк и Пересопницу, на юг извивалась широкая пыльная дорога на Теребовлю. Город окружали дубовые рощи и сосновые леса, перерезанные глубокими балками и буераками.

Маленький Шумск понравился вдовой княгине Альдоне, хотя расположен он был на пересечении торговых путей, и во всякий воскресный или праздничный день посреди посада на торжище собирались толпы народа из окрестных густонаселённых сёл. Городок оправдывал своё название — было в нём в такое время не тихо. Альдона же, после своей поездки во Львов, жаждала иного, хотелось ей держаться подальше от любопытных очей болтливых шумских кумушек. Оставив дочь Елену на попечение челядинок, она вместе с верными литвинами но многу дней пропадала на ловах. Всюду сопровождал княгиню давний друг — седоусый воевода Сударг. Воевода считал, что это Альдона выручила его, спасла от лютой казни во время заговора Скирмонта. Это она тогда уговорила покойного Войшелга пощадить его седины и вспомнить о его храбрости в битвах с орденскими немцами под Шяуляем и на озере Дурбе.

Сударгу Альдона доверяла во всём. Часто они вдвоём забирались поглубже в лес, и воевода учил её воинским приёмам и хитростям. Он не задавал, как иные, лишних вопросов, не пожимал плечами — зачем, мол, тебе это, княгиня — был с ней строг и скуп на похвалу.

В лесу кипела своя жизнь, пели птицы, прыгали с ветки на ветку пушистые белки, проходили стада огромных туров. Иной раз заяц-русак мелькнёт меж деревами, а то выберется из чащи и, заметив людей, тотчас нырнёт обратно серый волчище.

На широкой поляне, поросшей редким молодняком, гридни поставили деревянное чучело, надели на него ржавый кольчатый доспех, водрузили сверху шелом-мисюрку с бармицей. На стволе одного из могучих дерев начертали углем мишень, обвели кругами.

Альдона прицеливалась, натягивала тугую тетиву лука и стреляла в дерево на полном скаку. Вначале ничего не получалась, но со временем рука становилась твёрже, стрела летела точней. Позже, по совету Сударга, Альдона вместо мишени стала стрелять по белкам. Она радовалась каждому удачному выстрелу, а их становилось всё больше.

— Теперь, княгиня, тебе надо научиться владеть копьём, — наставлял старый Сударг. — Вот, держи! Это копьё для конного боя. А это — сулица. Её надо метать во врага.

Альдона взяла в руки копьё длиной более сажени. Оно показалось тяжёлым для её неумелых женских дланей.

— Ничего, привыкнешь, — рассмеялся Сударг. — Вот бери его и бей вон того, в ржавом шеломе, — он указал на чучело. Это — твой враг.

— Мориц, — прошептала Альдона.

Она подъехала к чучелу, ударила копьём в шлем. Звякнуло железо, но деревянный болван остался стоять недвижимо.

— Сильней бей! — кричал воевода.

Альдона со злостью ударила по чучелу ещё и ещё раз. Затем отъехала в сторону, пустила коня вскачь, с размаху пронзила ржавую кольчугу. Копьё вошло в дерево, Альдона не смогла его вытащить, конь метнулся в сторону, княгиня с криком вывалилась из седла и больно ушибла спину.

— Не для меня сия наука, — смущённо объявила она Сударгу, морщась от боли.

— То ничего. Думаешь, они, — воевода указал на гридней, — не падали тож? Ещё как! Ты у меня молодец, княгинюшка! С первого разу, почитай, бронь проломила.

Он помог ей подняться.

— Руки чтоб не смозолить, вдругорядь рукавицы кольчужные надевай, — посоветовал воевода.

Изо дня в день училась Альдона владению оружием. Осилив копьё и сулицу, взялась за меч. Потехи ради билась с воеводой и дружинниками, те показывали ей хитрые обманные приёмы, княгине становилось даже смешно, когда старик-воевода прыгал, уворачиваясь от её ударов, а потом наскакивал сбоку. Учение продолжалась до тех пор, пока однажды Альдона не осилила в поединке самого ловкого гридня. Она притиснула его к земле, приставила меч к груди.

— Ну вот, княгиня. Освоила ты науку воинскую. Теперь, почитай, супротив любого ратника биться сможешь, — удовлетворённо заметил Сударг.

Устало смахивая кольчужной рукавицей с чела пот, Альдона улыбалась и благодарила доброго наставника.

Посылая своих людей в Холм, Альдона следила за каждым шагом Морица. Она узнала, что холмский тысяцкий ездил в Чехию и привёз из Праги князю Льву портрет юной богемской принцессы, которая, по всей видимости, в скором времени намерена стать галицкой княгиней. Мориц был у Льва в чести.

«Окружил ся трусами и льстецами! — с презрением думала Альдона о Льве. — Ну да скоро одним меньше их будет!»

Ещё не зная, как ей поступить, Альдона направилась в разгар лета в Холм. Ехала верхом, в возке везла доспехи и оружие. Сопровождали княгиню те же гридни и Сударг.

В церкви Иоанна Златоуста она на коленях стояла у гроба Шварна, рыдала, вспоминая прошлое. Затем она заперлась в покоях и приказала никого к себе не пускать. Поздним вечером ей доложили, что Мориц выехал охотиться на диких кабанов на берег Вепша.

Княгиня облачилась в дощатую бронь, на голову надела шишак с наносником, натянула на ноги бутурлыки[203].

«Чем не воин? — оглядела она себя в зеркало и рассмеялась. — Даже Варлаам, и тот не признает».

Лицо Альдоны покрыла булатная личина с прорезями для глаз, тяжёлый меч в ножнах повис на левом боку.

На дворе ожидали гридни. Воевода Сударг подвёл ей статного красавца-коня — белого, с густой гривой.

— Ну, поленица моя, да пошлют тебе удачи наши литовские боги, — промолвил он.

Альдона молча кивнула ему. Никто из гридней не заметил, как в глазах её блеснули слёзы. Тоненькой струйкой слезинка прокатилась под личиной.

Она слегка тронула коня шпорами, вынеслась за ворота, проскакала вдоль шляха, выехала к мосту через крепостной ров, миновала земляной вал, окунулась в чистое поле. Отряд гридней спешил следом. Было немного страшно, Альдона прикидывала, как ей поступить, она понимала, что сейчас наконец она должна исполнить свою месть, возлелеянную в глубинах души. Никому, ни Сударгу даже, не открывала она своих намерений. Воевода, конечно, догадался, зачем она учится метать сулицу, стрелять, владеть мечом. Для литовцев месть — дело важное, необходимое. Так велит древний обычай. А она, Альдона, была литвинкой, она — дочь великого Миндовга, и поэтому она должна отомстить. Воевода Сударг её понял. А понял ли бы Варлаам? Господи, зачем она опять думает о нём?! Нет, он бы постарался отговорить её от мести, он бы, верно, посоветовал ей пожаловаться Льву. Льву! Да Лев сам в крови её несчастного брата! Нет, она права. Только так надо платить убийцам! И не Варлааму её судить. Она хочет вызвать Морица на честный поединок и убить его мечом, а Варлаам что? Альдона поморщилась. Варлаам стоял и смотрел, как его враг Бенедикт тонет в крепостном рву. Разве это достойно воина, ратника, витязя? Да и какой из Варлаама витязь? Подумаешь, бывший школяр, набравшийся всякой там книжной премудрости, невесть как в посадники вылезший. Альдона презрительно хмыкнула. А впрочем, зачем она его осуждает? У него — свои убеждения, и она принимает его таким, каков он есть. Другого Варлаама ей не надо. Но не время теперь о нём вспоминать.

...Хмельной после давешней попойки, граф Мориц фон Штаден пробудился рано поутру. В избе громко храпели гости — бояре из Дрогичина и Кобрина. Голова сильно болела. С кряхтеньем Мориц сполз с полатей, кликнул холопа, умылся холодной ключевой водой.

Над соснами стояло раннее нежаркое солнце, ласкало его своими лучами, Мориц тряс тяжёлой головой, отгонял похмелье.

Выпил чару мёда, как будто бы полегчало, боль в голове стихла, он натянул на плечи рубаху, вышел за ограду лесного зимовища.

Подскочил дозорный молодой гридин, быстро проговорил:

— Один знатный ратник ожидает тебя, граф, на лесной опушке. Хочет о чём-то говорить.

— Что за ратник? Что ему надо? — Мориц недовольно уставился на юношу. Тот смущённо опустил взор, покраснел.

— Не ведаю. Личины не снимает. Говорит не по-нашему. Толмач его слова переводит.

— Ладно. Пошёл прочь, сам разберусь!

На всякий случай захватив меч, Мориц закутался в лёгкий плащ, взгромоздился на жирного мерина.

Тонкостанный воин в личине и дощатой броне показался графу подозрительным. Позади него он заметил нескольких гридней.

«Верно, важная птица. Но почему не снимает личины?»

Неизвестный заговорил что-то звенящим бабьим голосом на непонятном Морицу языке, один из гридней перевёл:

— У реки в роще стадо вепрей. Торопись, граф, уйдут за кон-границу, в Польшу!

Хоть и странным был воин в личине, охотничий азарт овладел холмским тысяцким.

«Пусть эти пьяницы-бояре храпят себе. Все ловы проспят и пропьют. А я тем часом завалю пару кабанов», — решил он.

Он усмехнулся, представив себе их завистливые, опухшие от пьянства рожи.

— Подай мне копьё! — прикрикнул он на юношу-гридня. — И тащи сюда кольчугу и шлем! Да поживей! Поскачем к реке!

К берегу Вепша неслись намётом, только жирная земля летела из-под копыт. Гридни отстали, Мориц и воин в личине скакали вдвоём. Вот впереди меж желтоватыми стволами сосен блеснула река.

— Спешивайся, граф Мориц! — От звука этого голоса и славянской речи граф вздрогнул и круто осадил коня.

— Кто ты? — испуганно спросил он.

Альдона сорвала личину.

— Узнал?!

— О Боже! Светлая княгиня! Что ты? Зачем так? Почему скрываешься?!

— Слазь, Мориц! Слазь, убийца, отравитель гнусный! Всё ведомо мне!

Мориц пришпорил коня, метнулся посторонь. Чья-то крепкая рука перехватила повод, удержала мерина, Мориц полетел из седла в грязь, вскочил, стал испуганно озираться. Знакомый ему толмач отвёл мерина за куст. Мориц дрожащей рукой ухватился за рукоять меча.

— Да ты что, княгинюшка? — начал он оправдываться. — Я... я в таком деле... Нет, нет... Оговорили меня перед тобой злые люди! Разве... Смог бы я?

— Защищайся, граф! — Альдона вырвала из ножен меч и прямой рукой направила его в грудь тысяцкого.

— Да брось ты! — Мориц опасливо отодвинул от себя оружие. — Клевете ты поверила!

— Мне княгиня Констанция перед смертью всё рассказала!

— Да она умом тронулась, болтала невесть что!

— Довольно, граф Мориц! — гневно крикнула Альдона. — Мстить я пришла за мужа своего, тобою отравленного! Ежели можешь, защищайся!

Зубы Морица отбивали дробь. Он пятился, отступал к берегу реки, в отчаянии кусал уста, озирался по сторонам. Наконец, уразумев, что иного выхода нет, нехотя обнажил меч.

— Поединок рассудит нас! — заявила княгиня.

Они долго кружили друг против друга, скрещивали мечи, отскакивали, снова сходились. Одной владели ярость и презрение, вторым — страх.

Княгиня ударила, Мориц увернулся ужом, наскочил сбоку. Альдона отбила, отвела его длань, снова разила мечом, наискось, со всей силы. Мориц шатнулся, отпрыгнул, стал отходить, едва успевая отбивать наносимые твёрдой женской рукой удары.

— Вот тебе! — Меч княгини молнией сверкнул в воздухе, дугой просвистел над головой графа. Он успел пригнуться, меч лишь скользнул по шелому. Посыпались искры. Альдона, помня урок воеводы Сударга, отвела длань и отразила коварный ответный удар немчина. Через мгновение она с силой и ненавистью вонзила меч в грудь открывшегося врага. Коротко вскрикнув, Мориц повалился наземь.

Альдона вытерла о траву окровавленное оружие, вымученно улыбнулась. Её месть свершилась. Убийца Шварна корчился под деревом в судорогах.

— Добей меня! — хрипел Мориц. — Дай умереть сразу, сократи мои мучения! Молю тебя!

— А как мучился князь Шварн?! Ты помнишь об этом, убивец?! — зло прикрикнула Альдона.

— Ведьма! — сквозь зубы процедил немчин. — Будь же ты проклята!

— Замолчь! — Альдона в ярости замахнулась на него мечом.

— Ну, бей же! — На устах Морица выступила розовая слюна.

— Что ж, буду я к тебе милостива! — усмехнулась княгиня. — Получи!

Меч воткнулся немчину в сердце, проломив кольчугу.

Только сейчас Альдона почувствовала усталость. Она смотрела на поверженного врага, опустив оружие, и не испытывала никакого удовлетворения. Просто сделала она то, что должна была сделать.

«Один мёртв. Остался Маркольт», — сидела у неё в голове неотвязная мысль.

— Княгиня, пора ехать, — подошёл к ней гридень-литвин. — Хватятся, станут искать. А этого мы порешили. — Он указал на юного гридня, пронзённого сулицей в шею.

— Зачем?! Он-то тут при чём! — воскликнула в ужасе Альдона. — Какая на нём вина?!

Ей стало горько, страшно, обидно. За что этот юный воин, совсем ещё мальчик, ничего ведать не ведающий о преступлении Морица, потерял жизнь?! Вот у неё, Альдоны, мог быть сын одних с ним лет! Почему же на него пала её месть?!

— Вон! Все вон! Слышите! Чтоб я вас боле не видела! — набросилась она на гридней. — Прочь! Убивцы!

Она взметнулась молнией в седло, галопом погнала могучего белого коня через чащу. Ветка больно хлестнула её по щеке, разодрав до крови кожу. Альдона вскрикнула.

Оказавшись одна, княгиня дала волю слезам. Плакала горько, навзрыд, закрывая лицо дланью в кольчужной перщатой рукавице. На рукавице алела кровь — то ли её, то ли Морица. Княгиня сорвала рукавицу, отшвырнула прочь. Заметив впереди родник, она спешилась, вытерла слёзы, омыла лицо. Понемногу успокоилась, подумала: содеянного не поправить. Зря она прогнала гридней, они для неё старались. Она, и только она одна виновата в смерти юноши. Впрочем, мысль о несчастном убиенном тотчас заслонила иная — надо поскорей выбраться из леса, вернуться в Холм и... думать, как достать Маркольта.

— Поехали, милый, — она ласково потрепала коня по холке и пустила его шагом.

На опушке леса она перевела его на рысь и вскоре благополучно достигла Холма.

За окнами хором выла вьюга. В ночном небе клубились снежные вихри. Необычно суровой выдалась на Галичине зима 1282 года от Рождества Христова.

Лев закрыл ставни, присел на кленовый стульчик около изразцовой печи. Не спалось ему этой ночью. Он слушал музыку ветра в щелях, вспоминал прошлое. Ныли кости, болели пораненные персты, он, как живые, чувствовал отрубленные фаланги.

Да, старость стучится в двери. Нынешним летом ему стукнул аж шестьдесят один год. Всё больше седины в долгой бороде, всё меньше волос на голове, видны глубокие залысины. Сизый шрам — память о сражении под Нуссельтом — уродует щёку.

Лев глянул в медное зеркало. Морщины избороздили лицо, ставшее грубым, тёмным. Усы висят, как мочало, борода, словно у старца. Может, Владимир прав, что бреет бороду? Не испугается ли, увидев его, богемская принцесса?

Лев поднёс свечу к её портрету. Принцесса красива и молода. Вся такая светленькая, беленькая, с гладким лицом, с устами, лукаво подёрнутыми улыбкой, с немного вздёрнутым носиком. В чертах её заметно некоторое сходство с покойным родителем — Пржемыслом Отакаром. Король Отакар был врагом Льва, как раз в войне с ним он и получил этот уродующий щёку шрам.

Матерью принцессы была Кунигунда, дочь Ростислава, бывшего князя Черниговского, того, что навёл венгерского короля Белу на Галич и был разбит отцом Льва, князем Даниилом, в бою под Ярославом в лето 1245. Для Льва то была его первая битва, и, кажется, он тогда не посрамил отцовой и дедовой славы. Впрочем, что такое воинская слава? Она переменчива, как степной ветер. Важней иное — земли, владения, города, а их Лев ширил и крепил. Жалко только, что не получилось с Краковом. И ещё жаль, что так быстро летит время.

Год 1282-й выдался урожайным на смерти. В Сарае, на берегах Волги, умер хан Менгу-Тимур. Смерть эта развязала руки Ногаю. Сейчас в Орде сидит на престоле его ставленник — Тудан-Менгу, а всеми делами крутит мать-ханша, вдова царевича Тукана, одного из сыновей хана Вату. Тудан-Менгу — бесермен. Лев послал ему дары, грамоты, а в ответ получил золотую пластинку — пайцзу, символ власти над Галицкой Русью. Покойный отец бы вознегодовал, получив такой дар, он был горд и мыслил себя независимым европейским государем. Лев же порадовался ханской пайцзе. Раз его признал хан, то без его ведома ни один волос не упадёт с голов его подданных. Татары весьма уважают человека с пайцзой.

В далёкой Персии окончил свой земной путь другой монгольский хан — Абака. Покойный был несторианином, тогда как его наследник Ахмад — ревностный мусульманин. Многие в Персии недовольны его восшествием на престол. В державе ильханов назревает междоусобная война.

Совсем нежданно в Литве пал от рук убийц Трайден. Он был молод, властолюбив, успешно воевал с ливонцами, укреплял Литву. Лев не любил Трайдена, он ходил на него ратью, мирился, потом снова воевал. Многим на Руси памятны набеги Трайдена, его коварные удары исподтишка. Лев вспомнил горящий Дрогичин. Но внезапная гибель Трайдена заставила Льва подумать, что ведь и он смертен, что и его час, наверное, не за горами. И стало немного жаль молодого честолюбивого литвина. Что ни говори, а с ним можно было иметь дело, это не Войшелг. В Литве же теперь, как отписал Льву Владимир, верх взяли два брата, Будивид и Будикид. С ними у Льва покуда мир, они даже обещали быть на его свадьбе.

Уже в декабре пришла весть из Царьграда. Скончался базилевс Михаил Палеолог, тот, что возродил империю ромеев, прогнав из своей земли латинян, и отдал свою побочную дочь за Ногая. Палеолог всё время своего царствования хитрил, юлил, заигрывал перед римским папой, соглашался на унию с католиками, лишь бы предотвратить новое нашествие на империю западных рыцарей. Как дамоклов меч, долгие годы висел над Палеологом страшный анжуйский герцог Карл, грозил ему войной. У Карла был сильный флот и многочисленное войско, вот Палеолог и изворачивался, союзился с папой, строил козни, вбивал клин между Карлом и Римом. В конце концов, базилевс добился своего — сила Карла ослабла, против него выступили жители Сицилии и король далёкого Арагона, оттяпавший у него ряд земель. С западной опасностью для империи ромеев было покончено, и базилевс мирно почил в Бозе. На престол вступил его сын Андроник. Епископ Феогност, бывший тогда в Царьграде, писал, что новый базилевс решительно порвал с унией и даже возвратил на патриарший престол низложенного своим отцом старца Иосифа, ярого поборника православия.

Феогност уже покинул Ромею. Скоро он будет в Галиче, затем посетит Теребовлю. В Теребовле Лев намерен венчаться. Было бы хорошо, если бы сарайский епископ благословил его брак с принцессой.

Палеолог был почти ровесником Льву, Менгу-Тимур — немного постарше. Сходит поколение его, Льва, сверстников, на смену им приходят новые люди, молодые, исполненные высоких честолюбивых замыслов, гордые, совсем не такие, как они — расчётливые, искушённые в кознях и интригах. Впрочем, Абака и Трайден были молоды, но их земной путь уже окончен. Никому не ведомо, что его ждёт.

Вот Мориц. Давно ли ездил к чешскому королю, привёз портрет принцессы, а вскоре его холодный труп нашли гридни на берегу Вепша. Два удара мечом — знающие дружинники говорят, били умело, наверняка.

Нехорошая примета: два человека, устроившие его грядущий брак с богемкой, краковский палатин и Мориц, умерли один за другим. Впрочем, подобные вещи происходят часто, и не стоит обращать на это внимание.

Принцесса звалась Елишкой, она прислала Льву письмо на дорогом пергаменте, в котором выражала нетерпение. Ей очень хотелось поскорее приехать на Русь и короноваться. Да, она именно так и написала — короноваться. Невесте всего тринадцать лет, но это не останавливает ни чехов, ни галицких бояр, которые наперебой советовали Льву слать сватов. Никто из них не думает о том, как он, Лев, сможет жить с такой девчонкой! Конечно, история знает немало подобных примеров, но одно — когда об этом написано в книгах, другое — когда самому приходится ради державных выгод идти па такой ущербный брак.

Вспомнилась Льву старинная легенда, которую они с братом Романом детьми прочитали в языческой летописи. Девятьсот лет назад на нынешних землях Галиции раскинулась могучая держава готов. Правил готами жестокий король Германарих, покоривший многие славянские племена. И была страна роксоланов, правил коей некий князь Бус. Была у Буса сестра, прекрасная княжна Лебедь. И вот порешили Бус со братьями выдать её за Германариха. Сватал Лебедь сын короля Рандвер, он и отвёз юную невесту к отцу. Но Германарих был стар, тогда как Лебедь и Рандвер — молоды. Некий ярл Бикки, советник Германариха, сказал, что лучше было бы, если б досталась Лебедь не отцу, а сыну. И пришлись слова сии по душе Рандверу и Лебеди. Тёмной нощью бежала Лебедь-Сва от своего мужа. И тогда в злобе лютой Германарих казнил своего сына, повесил его на виселице, а Лебедь приказал затоптать копытами коней: «бросил коням под копыта, вороным и белым, на дороге войны». Об этих же событиях прочитали юные княжичи в хронике готского историка Иордана, написанной на латинском языке. Там Лебедь названа Сунильдой и сказано, что король, движимый гневом, приказал разорвать её на части, привязав к диким коням и пустив их вскачь. После братья сей Сунильды, Сар и Аммий, мстя за смерть сестры, поразили Германариха в бок мечами. Мучимый этой раной, король влачил жизнь больного. В тяжких страданиях он окончил жизнь свою на сто десятом году жизни. Наследовал ему внучатый племянник, Амал Венд. Он отомстил за смерть двоюродного деда и распял на кресте Буса, но вскоре пал в бою с гуннами. Держава готов распалась под ударами кочевников.

Помнится, о Бусе, Германарихе и Лебеди состоялся у княжичей обстоятельный разговор с родителями. Лев и Роман заспорили. Роман был на стороне влюблённых и возмущался жестокостью готского короля, Лев же сказал, что Германарих прав, так как покарал свою жену за измену.

— Правильно сделал. Я бы такожде поступил, — говорил тогда юный Лев. — Из-за Лебеди сей, прелюбодейки, война великая началась. Уйма народу полегла.

— Да ты что, сын?! — грозно сверлил его взглядом отец. — Король тот — злодей и враг наш был. Знаешь, сколько лиха причинил оп славянскому племени?!

— Так всё ведь из-за неё. Иначе бы мир был.

— Слаб ты ещё разумом, Лев! — коротко отрезал отец.

— А мне княжну Лебедь жалко. Так любить и так умереть! — вздохнул Роман.

Во Льва в тот день словно некий дух противоречия вселился, со всеми хотелось спорить, всем доказывать свою правду.

— Нашёл кого жалеть, — пожал он плечами. — Мне вот Амала Венда жаль. Этот гунн, Баламбер, ему прямь в око стрелу пустил.

— Ты, Лев, не немчин, но русич еси! — оборвал его возмущённый Даниил. — Гляжу я, не впрок тебе наука книжная идёт. Всё наизнанку выворачиваешь! Енто надо ж, вражину экую пожалел! Али не чёл, какие зверства сей Амал Венд вершил?!

— Амал Венд — предок древлянского князя Мала, отца Малуши, матери святого Владимира. Он — и наш с тобою предок, отче.

— Вот и гляжу я, что ты его сторону держишь. — Отец вдруг рассмеялся и потрепал первенца по длинным чёрным волосам. — То правда. Но есть такие предки, коими гордиться не след. Ибо что оставил сей Амал Венд после себя? Да ничего, окромя памяти лихой в летописях наших.

После Лев случайно подслушал разговор матери с отцом в горнице Владимирского терема.

— Волчонком Лев растёт, — жаловалась княгиня Анна. — Нет в нём доброты, как в других чадах. Ох, болит моё сердце, Даниль!

Мать называла отца «Даниль», говорила она с лёгким половецким акцентом.

— То ничего, ладушка, — успокаивал её князь. — Имеет княжич мненье своё, не слушает бездумно учителей своих — рази ж худо? Князю завсегда голову свою на плечах иметь надобно. А что молол он о Лебеди, дак то пото как любви покуда не познал. Вот познает, какова она, любовь, по-иному рассудит.

Мать качала головой, охала, вздыхала. Она почему-то любила сильней младших детей — Мстислава и Софью, Льва же не един раз стегала розгами.

Давно нет на свете ни отца, ни матери, ни Романа. Софья ныне — жена кефернбургского графа Гюнтера, солидная матрона, почтенная мать семейства. «Гетика» Иордана хранится на видном месте в книжарне, старинная языческая летопись, облачённая в тяжёлый медный оклад, пылится там же, где-то на верхних полках. Языческие веды у христианина не в чести.

Но почему он вдруг вспомнил сегодня старую легенду? Или сейчас он думает уже не так? Конечно, нет. Германариха он представляет грубым варваром, вроде Ногая, Буса — мучеником, таким, как черниговский князь Михаил, прадед по матери его нынешней невесты. А Лебедь? Нет, она — не такая, как та рязанская княгиня Евпраксия, что бросилась с крепостной башни, лишь бы не достаться свирепому хану Батыю. Прелюбодейка сия Лебедь, прелюбодейка и есть! Но почему пришли на память речи отца и матери? Да потому, что истинной любви, такой, какая была меж ними, он, Лев, так и не познал.

Князь снова взглянул на портрет Елишки. Видно, у них в Праге неплохой придворный художник. В светлых глазах девочки — наивность, простота и немного лукавинки. Таковы и её слова, начертанные на пергаменте. Елишка, как рассказывал Мориц, обучена хорошим манерам, умеет изъясняться по-немецки, по-латыни и по-французски, разумеет и русскую молвь.

«Верно, мать обучила. Как-никак наполовину русская, дочь Ростислава». — Лев усмехнулся.

Он медленно поднялся со стульца, лёг на кровать. Долго лежал, запрокинув руку за голову, слушал тишину. Где-то далеко внизу звякнул булат, ударило кожаное било. Это охрана ходит вокруг дворца.

«Скоро рассвет», — подумал Лев, закрывая глаза и поворачиваясь на бок.

Город Теребовль располагался на крутых, густо поросших кустарником холмах, величаво нависших над узкой речушкой Гнезной. Гнезна несла свои воды в Серет, а тот, в свою очередь, впадал в среброструйный Днестр.

Возле берега реки, у подножий холмов, широко и привольно раскинулся торгово-ремесленный посад. В посаде много добротных каменных и деревянных строений, с крышами из букового тёса и черепицы. Выше, на вершине холма, грозно устремлялись в лазоревые небеса стены и полукруглые башни крепости, выложенной из крепкой древесины. В стенах пробиты отверстия для стрельцов, в нескольких местах сверкают сводчатые ворота, обитые листами кованой меди.

Замок суров, мрачен, величествен. Здесь когда-то, двести лет тому назад, сидел на столе знаменитый князь Василько Ростиславич, злодейски ослеплённый недругами в стольном Киеве. Камни напоминали о тех горестных событиях, о междоусобных бранях, о пролитой всуе русской крови, о древних богатырях, о нашествиях алчных иноземцев.

Всё здесь дышало стариной — и круто обрывающийся к реке песчаный склон, сейчас ещё сплошь укутанный снегом, и башни-повалуши с выщербленными местами камнями, и заборол с мощными зубцами, в которые не один раз врезались смертоносные стрелы.

Город сильно пострадал во время нашествия Батыя, а вот рать свирепого темника Бурундая его счастливо миновала. Расположенный несколько в стороне от стольных градов Галицко-Волынской Руси, он тихо пустел в обрамлении садов и многочисленных разбросанных по холмам рощ и перелесков.

Лев выбрал древний сей город местом своего венчания с чешской принцессой. Он давно готовился к этому событию, созвал зиждителей, велел подновить надвратные арки, у входа в церковь выложить зелёным холмским камнем паперть. Храм украсили новые фрески и старые писанные на кипарисовых досках иконы греческого письма. Княжеский терем, показавшийся Льву утлым после львовских и галицких палат, тоже похорошел: кровли, наличники на окнах, столпы на гульбище подвели киноварью, а в каменной части хором искусный резчик Иван из Холма вытесал замысловатые узоры.

На главной башне Теребовля, гордо возвышающейся над восточными воротами, реяли стяги: Рюриковичей — с рарогом-соколом, и чешский — с золотым львом в короне на пурпурном фоне.

Каждый день с утра князь обходил стены. И всюду за ним, словно рой жужжащих пчёл, семенили бояре, молодые и старые, в зелёных, синих, алых опашнях, ферязях, зипунах, в куньих, бобровых, лисьих шапках, напомаженные, раскрашенные, как куклы. Вот спешит за князем, тяжело дыша и вытирая с чела обильный пот, старый лис Арбузович, щурит на солнце узкие половецкие глаза. Вот вышагивает, как журавль, долговязый молодой боярский сын Дмитрий Дедко, определённый князем в старшую дружину. Здесь же канцлер Иоаким, теребовльский посадник Яков, тысяцкий.

Лев останавливается возле одного из крепостных зубцов, хмуро озирается. Солнце брызжет в очи, слепит, становится неприятно.

— Димитрий! — окликает Лев молодого Дедко. — Возьми отроков, пятьдесят человек, выезжай встречь невесте. На нощь остановитесь в Звенигороде.

Внизу, возле ворот, князь замечает крытый возок епископа Феогноста. Уже третий день, как сарайский владыка в Теребовле. Разговор с ним Лев отложил на потом. Сперва венчание. Дело не терпит отлагательств. Он и без того заждался невесты.

Съезжались в Теребовль многие государи. Приехали литовские князья, братья Будивид и Будикид, молодые светловолосые молодцы — косая сажень в плечах, а вместе с ними — хитровато улыбающийся Маненвид, ныне — первый боярин в Литве.

— Я тебе, князь, всегда другом был. Помню, как помог ты мне, — говорил Маненвид, льстиво кланяясь и словно не замечая презрительной усмешки на княжеских устах.

«Знаем, помним, как в ногах ты у меня валялся, как доносы писал, а после с Трайденом вместях Дрогичин жёг!» — думал Лев.

Но не время было с литвинами спорить и ссориться. Князь смолчал, лишь слегка кивнул головой в ответ на слащавые слова Маненвида.

Следом за литвинами явился князь Конрад Мазовецкий, вислоусый, седой, сгорбленный старичок. Сопровождала его супруга, княгиня Агафья Святославна, такая же старая и сгорбленная. Агафья была по рождению русской княжной и приходилась двоюродной сестрой покойному князю Даниилу. Лев и Мстислав называли её почтительно «тётушкой». В ответ мазовецкая княгиня некрасиво кривила беззубый рот и подолгу рассказывала, как она жила на Руси, когда была молодой, какие платья носила, в чём была во время венчания.

Князь Конрад, несмотря на преклонные лета, был ещё бодр, хорошо держался в седле, а за столом мог перепить любого молодого дружинника. Он хвастался перед Львом своей длинной саблей и говорил, что в битве под Ярославом, где сражался «с тобой, Лев, плечом к плечу противу угров», снёс одним ударом три вражьи головы.

— Матка боска! Что нонешние?! Куда вам?! Вот мы бились! — вспоминал он за чарой крепкого мёда.

«И полкняжества своего орденским немцам отдавали. И от татар бегали опрометью, в порты наделавши. Все вы хороши за столом», — думал с неодобрением Лев, глядя, как Конрад макает в мёд свои широкие седые усы.

Хоромы оживились с приездом волынской княгини Ольги. Весёлая, румяная, сильно раздобревшая в последние годы, Ольга смачно расцеловала Льва и старую Агафью.

— Ну, княже, поздравляю тя! Вельми рада! Вот и подарков тебе навезли, и скоморохов своих взяла! Муж мой, князь Владимир, такожде сему рад! Дай те Бог счастья в доме!

— Почему князь Владимир сам не приехал? — спросил Лев, радуясь в душе, что не увидит на венчании вечно поучающего его двоюродника.

Приболел чегой-то. Зубы у его разнылись, дёсны внизу нарывают. На охоте, видать, застудил, — отозвалась Ольга. — Зато вот падчерицу я свою привезла.

Она подтолкнула в бок девочку-подростка, скромно потупившую взор и покрасневшую от смущения.

— Ух ты, сколь большая стала, Изяслава! И не признать тебя, — заметил Лев. — Тоже скоро невестой будешь.

— Тако, воистину, воистину, — затрясла головой в цветастом убрусе Агафья.

Приехал на свадьбу соседа и венгерский король Ласло Кун, бледный прыщавый молодой человек надменного вида, сухо побеседовавший со Львом о спорных свинцовых рудниках в пограничном Родно. Короля сопровождала пышная свита из придворных баронов, добрая половина из которых уже в дороге сумела излиха перебрать вина. Гридни развели угров по палатам и, зная буйный мадьярский норов, старались не допускать их стычек и драк с остальными гостями.

В тереме вовсю шли приготовления к грядущим пиршествам. Теребовль гудел, как потревоженный улей.

Невесту привезли, как и полагал Лев, утром следующего дня. Тринадцатилетняя принцесса, полное имя которой было Елена-Святослава, облачённая в горностаевую мантию, в белой пушистой шапочке с пером, легко соскочила со ступенек. Невесту сопровождала свита из знатных дам. Почему-то все они были почтенного возраста и держались до предела надменно, высоко вздёргивая головы. Одна из них ни на шаг не отставала от невесты и подозрительно рассматривала окруживших возок бояр.

— Ни единой стоящей девицы, — шепнул на ухо Льву брат Мстислав. — Одни старухи! Ну и устроил шурин твой, круль Венцеслав, нам праздничек! Невеста — ребёнок, нянька — баба-яга какая-то, фрейлины — яко ведьмы с Лысой Горы!

— Замолчь ты! — зло прошипел Лев. — Тут у нас вообще, как я погляжу, скопище старья. Повылазили из своих нор... Тьфу! Но куда денешься — гости!

Он покосился в сторону Конрада и Агафьи.

— Я думал, девицы молодые у ей в свите, — не унимался, горестно вздыхая, Мстислав.

— Сказал уже: замолчь! Не до тебя! — Лев гневно воззрился на брата.

«Тебя б тож оженить не мешало. А то с тех пор как овдовел, ни одной красовитой девки в Луцке не пропускаешь, — подумал он недовольно. — И ведь не отрок молодой, двое сынов вон».

Принцесса Елишка была почти такой же, как на портрете, большеротой, светлолицей, со слегка вздёрнутым носиком. Льва она, видно, признала, так как издали махнула ему рукой в кожаной дорожной рукавице.

«О господи! Этой ещё что здесь надо!» — едва не воскликнул Лев, когда увидел медленно выползающую из возка пожилую поджарую немку, укутанную с головы до ног в меха.

— Гертруда фон Бабенберг, австрийская герцогиня, вдова нашего покойного брата Романа, — шепнул Лев Мстиславу, незаметно кивнув в её сторону. — Обнищавшая родственница. Думаю, не случайно в свиту принцессы затесалась. Станет канючить, выпрашивать деньги и города. Мол, Роман володел при жизни Волковыском и Слонимом, а мне ничего не досталось. Призрите несчастную вдову. Ты не представляешь, какая это нудная надоедливая баба! Господи боже мой!

Лев картинно возвёл очи горе.

Мстислав, глядя на него, не выдержал и фыркнул от смеха.

— Нашёл тоже часец! — цыкнул на него Лев. — Чего ржёшь, как лошадь?

Тем временем Гертруда фон Бабенберг, ловко орудуя локтями, протиснулась вплотную к принцессе и встала за её спиной. Двумя потоками пышная процессия знати двинулась к церковным вратам.

Обвенчал новобрачных епископ Феогност.

Елишка, в багряном сверкающем драгоценными самоцветами платье, и Лев встали в притворе храма лицом к алтарю. Феогност, облачённый в праздничную ризу, в митре на голове, вышел из алтаря, трижды благословил новобрачных и вручил им зажжённые свечи — знак радости и символ чистоты и целомудрия. Затем он ввёл Льва и его невесту внутрь храма и начал обручение возгласом «Благословен Бог наш...»

На руки их епископ надел золотые обручальные кольца. Потому как у Льва на безымянном персте были отрублены две фаланги, кольцо ему надели на средний перст. Елишка, как показалось, с некоторой гордостью даже посмотрела на изувеченную десницу будущего супруга. Как полагалось, они затем трижды обменивались кольцами.

За обручением последовало венчание. Лев и принцесса встали на белое полотенце перед аналоем, на котором лежали крест, Евангелие и венцы.

Сверху, с хоров раздавалось пение псалмов. Жених и невеста отвечали на положенные вопросы, задаваемые епископом. Лев отметил про себя, что у девочки-невесты приятный голос и что отвечает она без запинки. Произносились молитвы, Лев целовал образ Спасителя на венце, им подносили чашу с вином. После Феогност соединил правые руки новобрачных, накрыл их епитрахилью и трижды обвёл вокруг аналоя.

«Исайя, ликуй!» — пел хор.

Их подвели к Царским вратам, где они целовали иконы Спасителя и Божьей Матери. Затем Феогност дал им поцеловать золотой крест и благословил иконами.

За церемонией венчания последовал шумный пир в княжеских палатах. Струился янтарный мёд, искрилось заморское вино, серебрилась дорогая посуда. Юная принцесса не спускала с князя любопытных сереньких глазок. Лев чувствовал себя не в своей тарелке.

«Нет, наверное, не стоило мне венчаться с этой девчонкой. Я ведь стар, в отцы, а то и в деды ей гожусь. Зачем она так глядит? Любопытство ребёнка? Проверяет, такой ли я, как ей рассказывали?»

В горнице стоял шум, вино постепенно развязало гостям языки, со всех сторон раздавался непристойный хохот. Епископ Феогност недовольно супился. Сидевший рядом с ним молодой священник Измаил презрительно усмехался.

Лев подозвал посадника Якова.

— Заутре вели накрыть отдельный стол, на троих: для меня, княгини и епископа. А возле, наверху, столы для владетелей Мазовецкого и Угорского, для князей литовских, для брата моего Мстислава, для княгинь. Да, и вдовую герцогиню фон Бабенберг не позабудь. Обидится вдова. А здесь пусть бояре пируют со скоморохами.

Посадник Яков склонился до пола и поспешил отдавать распоряжения. Лев разрезал серебряным ножом тушку молочного поросёнка, начинённую гречневой кашей, и положил в тарелку принцессы. Елишка ответила ему улыбкой.

«Заутре с епископом о царьградских делах потолкуем. Почитай, с глазу на глаз останемся. Эта девчонка не в счёт».

Юная жена отвлекла Льва от мыслей, потянув за рукав праздничного розового жупана.

— Я сейчас описаюсь, — шепнула она. — Где тут у вас?

Лев окликнул челядинку.

— Сопроводи! — приказал коротко.

Как нарочно, наголо бритый шляхтич из свиты князя Конрада в этот миг заорал во всю глотку:

— Горько!

Лев торопливо прижал богемку к своей груди, чмокнул в уста.

Гости наперебой закричали, в ушах у Льва стоял гул, заныла голова.

«Скорей бы кончилось это веселье», — подумал он со вздохом.

Князь так и не понял, как оказалась рядом с ним Гертруда фон Бабенберг. Села на место отошедшей Елишки, заговорила громким голосом (а тихо она говорить попросту не умела):

— Я надеюсь, гранд принц, вы не позволите себе в первую же ночь принести в жертву своей похоти эту маленькую девочку, этого несчастного ребёнка! Ах, если бы я могла, я бы не позволила состояться этому браку! Виноваты трое: римский папа Мартин, этот бородатый епископ-схизматик. — Она указала в сторону Феогноста. — И вы... Конечно, вы! И вы виноваты больше всех! Я не ожидала этого от вас! Какой шум в этой зале! Какие мерзкие речи! Гранд принц, подумайте, какой пытке подвергаете вы юное, неразумное создание!

«Дорвалась, старая карга! Теперь не отстанет. — Лев устало посмотрел на крючковатый нос герцогини. — Хорошо ещё, говорит по-немецки, русского не разумеет».

Он ответил ей тоже по-немецки, с запинками, с трудом вспоминая выученные в детстве слова:

— Уважаемая сестра моя! Я понимаю ваше отчаяние и вашу озабоченность. Но вы можете быть уверены в том, что никто не посмеет причинить зла дорогой нам обоим девочке, будущей великой княгине. Также смею вас заверить в том, что на моей земле и в моём доме вас ждёт самый радушный приём и что во всяком деле вам будет оказана самая искренняя помощь.

Намёк, видно, был понят. Вдовая герцогиня внезапно прослезилась.

— Ах, мой бедный дорогой Роман! Мне так его не хватает! Вы так похожи на него, принц Лео! Вы так же обходительны, так же мягки, так же щедры! Теперь я вижу, что наша дорогая Елена-Святослава попала в хорошие, добрые руки! И она не будет ни в чём нуждаться, как нуждаюсь я, всеми брошенная!

«По тебе не видно. — Лев уставился на сверкающее золотом и изумрудами ожерелье в три ряда на шее у Гертруды. — Вот ведь попрошайка!»

— Получишь кров и хлеб в моём доме во Львове, — сказал он вслух по-русски и, спохватившись, повторил то же на немецком языке.

Герцогиня хотела что-то ответить, но явилась смеющаяся чему-то Елишка и довольно грубо оттолкнула её. Произнеся вполголоса грязное немецкое ругательство, Гертруда фон Бабенберг, шурша чёрным вдовьим платьем, отошла на своё место.

Князь Мстислав вместе с Конрадом Мазовецким хватили лишку и стали громко спорить, кто из них больше выпьет мёду.

— Матка боска! Да ты ще без портов бегал, а я уж за раз полтора ведра выпивал! — хвастал спесивый Конрад.

Старческое лицо его стало багровым от хмеля. На поярковой шапке с золочёным вензелем на челе колыхалось белое перо.

Ласло Куп, король венгерский, держался до времени надменно, пил мало, но к концу пира и на него нашло затмение, он стал кричать и ругаться визгливым, тонким голосом.

— Саблю мне! Вашу Русь я — к ногам брошу! Вперёд! В Крестовый поход! Татар искрошу!

Перепуганные бароны удерживали его за плечи.

— Уведите из-за стола этого подсвинка, — бросил Лев через плечо отрокам. — Уложите в ложнице. Пусть проспится.

Епископ Феогност в сопровождении нескольких иереев поспешил покинуть горницу — непристойно было лицам духовного звания принимать участие в такой безобразной оргии.

Перед уходом Измаил шепнул на ухо Льву:

— Завтра епископ желает удостоить тебя беседой, князь.

Лев благодарно улыбнулся и кивнул Феогносту.

«Мы поняли друг друга», — отметил он.

— Как мне тут надоело! Сидишь и сидишь. Давай уйдём отсюда! — Елишка снова дёрнула Льва за рукав зипуна. — Они все пьяные. У нас в Праге тоже часто напиваются! Пойдём, я покажу тебе мои игрушки! Мои куклы! Я шью для них платья.

— Пока нельзя. Гости обидятся. Чуть позже, — коротко ответил ей Лев.

— Почему у тебя нет перстов на руке? — полюбопытствовала принцесса.

Маленький пальчик с розовым ноготком упёрся в обрубок княжеского мизинца.

— Сабля вражеская прошлась.

— Кто тебя так?

— Один польский шляхтич.

— И что? Ты его убил?

— Да, принцесса. Снёс с плеч голову.

— Как здорово! — восхитилась Елишка. — А у тебя длинная сабля? Такая, как у Конрада? Я слышала, как он хвастал.

— Моя лучше. У него прямой палаш, а моя изогнутая, настоящая персидская, из Хорасана.

— У моего отца, короля Отакара, был меч. Такой длинный. Его надо держать двумя руками. Мой отец разил им всех своих врагов. Я слышала, он и с тобой бился. Но это было давно. Я тогда ещё не родилась.

Принцесса оказалась бойкой и говорливой. Было видно, что ей надоело сидеть на одном месте, она стала крутиться на скамье, смеяться, тыкать Льва по пальцам двоезубой вилкой.

«Что с ней делать? Уйти, что ли, в самом деле?» — Князь стал озираться по сторонам.

Конрад Мазовецкий, упившись, уронил голову на стол и громко храпел. Мстислав тупо смотрел в чару с мёдом. Ласло Кун бормотал что-то неразборчивое, удерживаемый своими баронами и отроками Льва. В сенях двое хмельных гостей — поляк и венгр, попытались учинить поединок на саблях, но княжеские слуги решительно ухватили обоих за руки, обезоружили и увели отсыпаться. Хитрый литвин Маненвид развлекал на хорошем немецком дам из свиты принцессы.

«Не так прост литвин, — пронеслось у Льва в голове. — С ним ухо надо держать востро».

Гертруда фон Бабенберг, лениво теребя нос, искоса посматривала на Льва. За столами наверху, где пировали другие женщины, раздавался весёлый смех Ольги и каркающий голос старой княгини Агафьи. Чревоугодник Арбузович доедал очередной кус рыбного пирога, по соседству с ним Иоаким грыз крепкими зубами медвежий окорок. Дмитрий Дедко, ещё недавно прислуживавший князю за столом, впервые сидел среди видных бояр и держался скованно, скромно тупясь. Дьяк Калистрат в углу стола медленно тянул из кружки ол.

— На сегодня довольно! — Лев решительно поднялся с лавки. — Заутре продолжим.

Он увлёк за собой Елишку. Следом за ними засеменила старенькая мамка принцессы.

— До совершеннолетия, принц, до совершеннолетия принцессы ты не должен...— шамкала она на испорченном русском.

— Эрнестина! Ступай прочь! — прикрикнула на неё Елена-Святослава.

— Ты не должна себе позволять такое обращение с мамкой, — заметил Лев.

Но упрямая девочка капризно надула губку, топнула ножкой и закричала:

— Не хочу её больше видеть! Уберите от меня эту старуху!

В палатах, отведённых для юной княгини, стояли кованые лари. Елишка стала вскрывать их, рыться, доставать деревянные куклы, облачённые в разноцветные платьица.

— Это моя фея. А это — добрая Одетта. А вот Бригитта, — показывала она Льву игрушки. — Я кормлю их из деревянных тарелок. А ложечки у них серебряные. Эрнестина! Переодень меня. Ты подожди здесь.

Вместе с мамкой принцесса проследовала в соседний покой. Лев от нечего делать подошёл к забранному слюдой окну.

В тёмном небе серебрился узкий серп месяца.

«Ночь уже. Что ж, с женитьбой тебя, княже! — Он зло сплюнул и скривился. — Невеста — самый сок! Сейчас будешь в куклы с ней играть! Кому сказать, так смех же ведь! Господи, что я наделал?! Али иной сыскать было нельзя?! Брось, князь! Крепись! Мне нужна союзная Чехия! Проклятого Лешку надо прижать! Жаль, не вышло с Краковом! Да, вельми жаль!»

Явилась Елишка, в розовом платьице с кружевами, устало зевнула.

— А знаешь, давай поиграем завтра. Мне спать что-то хочется. Ты посиди со мной, расскажи что-нибудь. Как ты воевал, какие у тебя были отец, мать, братья. А я лягу.

Вскоре она уже лежала в постели, разбросав по подушке золотистые косы. Старая Эрнестина дремала в кресле в углу. Лев тихим голосом рассказывал юной жене о Галиче, о татарах, о городах и реках Червонной Руси. Странно, ему сегодня совсем не хотелось вступать в связь с этой капризной маленькой девочкой.

«Они все правы. Пусть подрастёт, пусть освоится тут», — думал он, гладя шелковистые волосы Елишки и с благодарностью посматривая на тихо сопящую в кресле Эрнестину.

С солнечным лучом, проникшим в опочивальню через щели в ставнях, Лев пробудился. Хрустя суставами, он расправил плечи, затем свесил с высокой кровати ноги, зевнул и оглянулся на соседнее ложе. Елишка спала, разбросав в стороны руки. Густые золотистые косы её разметались по цветастой подушке с вышитыми львами в коронах.

«Пусть пока спи т. Велю запрягать коней, поедем кататься», — решил Лев, с кряхтеньем вставая на тёплый дощатый пол.

Что-то было не так. Он коснулся перстами бороды и выругался про себя. Долгая борода его была заплетена в косу.

«Девчонка шаловливая, что выдумала!» — Злости не было, князь лишь усмехнулся, представив на мгновение, как бы выглядел он с заплетённой бородой на боярском совете.

Приглушённый смешок отвлёк его от мыслей. Оказалось, Елишка только притворялась спящей. Искоса посмотрев на него, она не выдержала и, уткнувшись лицом в подушку, прыснула со смеху.

— Что же это ты сотворила? — сдвинув брови, наигранно сурово спросил Лев. — Нощью, стало быть, подкралась, когда я спал? Давай-ка, расплетай теперь. Ишь, баловница!

— А вот и не буду. Срежь её вовсе, браду свою, — пропищала тоненьким голоском принцесса.

Лев вздохнул, сплюнул. Сев обратно на кровать, он нехотя принялся расплетать и расчёсывать гребнем свою густую длинную «Златоустову браду». Елишка насмешливо смотрела на него и тихонько хихикала.

— Вроде бы должна быть обучена добрым манерам, а ведёшь ся, яко смердова дочь, — ворчал Лев. — Али у батюшки твоего покойного, короля Отакара, не в чести вежество было при дворе?

— Это ты, как мужик, отрастил бороду до пупа, — не промедлила с ответом богемка. — А батюшка браду всегда брил.

«Языкастая, избалованная девчонка!» — Лев скрипнул зубами. Он начинал злиться, но сдержался и смолчал.

— Вот что. До трапезы съездим, прокатимся окрест. Брег реки те покажу, просторы наши, дали дальние, — промолвил он.

Юная принцесса захлопала от радости в ладоши.

Надев поверх синего цвета шёлковой рубахи овчинный кинтарь с медными бляшками, князь вышел в горницу и приказал дворскому запрячь тройку коней.

— Вели пегого жеребца запрячь коренным, а обочь поставь рыжего ливийца, и белого того, гривастого, которого Конрад подарил, — распорядился он.

Тем временем старая Эрнестина умывала и одевала принцессу, Лев слышал, как Елишка капризно покрикивала на мамку:

Не хочу это платье, подай вон то, красное! Не хочу эту шапку, она лохматая. Кунью дай! Сапоги подай с боднями! Да не те, корова ты старая! Чёрные, венгерские! Рукавицы с раструбами, с бахромой, с нитью золотистой! Перщатые которые, овечьей кожи! Эти, эти!

«Надоест она мне быстро, утомит своими причудами. Капризанка! Ну, да всё едино, она лучше, чем Констанция, — вдруг подумалось Льву. — После той угорской ведьмицы ничего мне не страшно. Да и ляхов, дай Бог, прижмём с королём Венцеславом вместях».

...Долгой вереницей растянулись по шляху запряжённые тройками лошадей открытые возки. Утро выдалось тёплым, солнечным, снег начинал таять.

Выехали за город. По левую руку голубела узенькая Гнезна. Этой зимой она только в верховьях да кое-где в неглубоких местах у брега покрылась льдом. На реке виднелась местами белая шуга.

— Гони быстрей! — приказал Лев возничему.

В возке они сидели втроём с Елишкой и княгиней Ольгой, которая щурилась от яркого, слепящего глаза солнца и прикрывалась пушистой рукавичкой.

Возок сильно тряхнуло на ухабе. Ольга испуганно взвизгнула, Елишка задорно рассмеялась, Лев прикрикнул на возницу:

— Микола, осторожней! Не дрова везёшь, чай! На гору мчи, а оттуда вдоль леса, попридержишь коней. Крутой там спуск!

Князь оглянулся назад. Другие возки отстали или свернули в сторону, только высокая угорская карета короля Ласло спешила следом за ними, вздымая клубы снега.

— Угорец давеча перебрал! Он такой противный! На змеёныша похож! — презрительно морща лицо, громко говорила Ольга. — Всё кричал безлепицу!

— Не шуми так, сестрица. Могут услыхать. — Лев опасливо оглянулся. — По правде говоря, мне этот Кун тоже порядком надоел. Всё о свинцовых рудниках спорил. Мол, отобрал я у него их. А рудники те испокон веков наши.

Лихие тройки взмыли на гору, миновали строения загородного монастыря, стрелой полетели вниз по склону. От быстрой скачки захватывало дух.

Кони круто остановились у подножия горы.

— Поезжай тише! — велел Лев.

Женщины откинулись на спинку возка и беседовали о шубах и платах. Лев рассеянно слушал, посматривая по сторонам.

Кони, весело пофыркивая, снова побежали вверх. Поскрипывали полозья, возок качало, подбрасывало на ухабах и кочках. Шлях вился серебристой лентой посреди букового леса. На самой круче Лев велел вознице остановиться и спрыгнул наземь.

— Королевна! Ступай ко мне. — Он подал Елишке руку, подхватил её, затем осторожно поставил на дорогу и помог сойти по ступеням грузной Ольге.

На вершине не росли деревья и открывался дивный вид на окрестности. В ушах отрывисто свистел ветер.

— Почто привёз нас сюда? Дует, хлад! — пожаловалась Ольга.

— Хочу показать своей супруге нашу Червонную Русь. А такие места всегда притягивают к себе. Вот, королевна, эти горы называются Толтры. Там, — Лев указал перстом на север, — город Зборов. Иной раз его стены можно увидать в ясный день. Но нынче не видно.

— Тамо же, невдали, град Шумск, — вмешалась в разговор Ольга. — Там живёт вдовая княгиня Альдона, твоя сноха, принцесса. Её покойный муж был братом князя Льва.

— Почему Альдона не приехала на свадьбу? — спросил Лев.

— Не ведаю. В последнее время мы редко видимся. Она стала странной, нелюдимой. Словно заворожили её.

— Вот как. — Лев нахмурился. — Ну, бог с нею. Слушай же дальше, гранд принцесса. Вон там, внизу, речка Гнезна сливается с Серетом. Видишь? Теребовль немногим выше по теченью. За рекой, на заход, шлях во Львов — главный город нашей земли. А теперь поворотись на полдень. Там, за холмами, за горами — Днестр, самая большая наша река. Серебряными струями впадают в него Серет, Липа Золотая и Гнилая, Смотрич, Збруч, иные реки. А на реках — крепости. Каменец, Василёв, Онут, Хотин. Бакота. За Днестром же — степь. Равнина бескрайняя, редкие дерева растут, всё сплошь травы, ковыль. Кочуют там мунгальские орды. Близ места, где вливается Днестр в Чермное море, ставка хана мунгалов — Ногая. Другой же хан, Тудан-Менгу, живёт далеко на востоке, на берегах Волги. Ему вся Русь ныне платит дань.

— Выходит, и ты — данник хана? — спросила, сморщив носик, Елишка. — Не знала я, что за татарского раба замуж иду!

Она презрительно хмыкнула и гордо вскинула вверх голову. Лев зло прикусил ус.

В разговор вмешалась Ольга.

— Ты б не величалась вельми, княгинюшка, — сказала она. — Не ведаешь бо, каковы они, татарове сии. Давно ли вся Европа ваша дрожала, одно имя их услыхавши. Дед мой, князь Михайло Всеволодич, тож тако вот величался. Горд был, помощи супротив татар у вас, латынян, испрашивал, в Лион на собор церковный ездил. А кончил смертью мученической в ставке у Бату-хана.

— А наш воевода, Штернберг, сих татар побил под Оломоуцем! — крикнула в ответ принцесса. — Он даже хана одного, Байдара, убил. Другого же, Пэту, в плен взял.

Лев вмешался и оборвал спор женщин.

— Штернберг хоробрый был витязь, спору нет. Только, гранд принцесса моя, Чехия ваша от степей далеко, а мы — близко. И чем мунгальские набеги терпеть, лучше уж вот так. — Лев вынул из-под рубахи и показал висящую у себя на шее золотую пайцзу.

— Что это? — Елишка с любопытством взяла пайцзу в ладонь.

— Мунгальский знак власти. Тудан-Менгу прислал. Отныне на Червонной Руси без моего ведома ни один мунгал бесчинствовать не посмеет. Ибо нарушит он в таком случае вышнюю ханскую волю.

— Голова львиная. И знаки какие-то непонятные начертаны, — удивлённо отметила Елишка.

— Надпись по-арабски. Ладно, давай, спрячу пайцзу. Будем возвращаться в Теребовль. В самом деле, хладно.

Лев едва только успел усадить женщин обратно в возок, как с громким скрежетом ввалилась на вершину горы угорская карета. Из неё, как жёлуди с дуба, посыпались бароны. Показался и сам король Ласло Кун, в бархатном голубом плаще поверх стальных лат.

«На бой будто собрался, щенок!» — Лев с едва скрываемым презрением уставился на долговязую фигуру угорца, который, важно неся на длинной шее свою маленькую голову, шёл ему навстречу.

«Журавль, прикидывающийся орлом». — Лев усмехнулся.

— Князь Лев, мы должны немедленно закончить наш вчерашний спор, — объявил король.

— Разве мы спорили о чём-то? — Лев с удивлением пожал плечами. — Ты — мой гость, я позвал тебя на свадьбу.

— Довольно юлить, князь. Речь шла о свинцовых рудниках под Родно. Если ты не отдашь их мне, я пойду на тебя войной.

В глазах Куна князь заметил холодный стальной блеск.

— Но зачем нам проливать кровь наших подданных? Они не виноваты в твоём упрямстве, — продолжал угорский король. — Не лучше ли разрешить наш давний спор поединком на саблях?

«Вот урод! Глупый мальчишка! Думает, что я буду с ним биться!»

— По вашим понятиям, я — принц крови и мне не подобает, как простому ратнику, устраивать здесь всякие поединки, — зло бросил ему в ответ Лев. — Это не приличествует принцам и королям.

— Да ты просто трусишь! — воскликнул возмущённый Кун. — Я презираю тебя!

— Тогда убирайся вон! Прочь с моей земли! — Льва охватил гнев. — Дерись в своей Буде, с кем тебе угодно! С дворянами, с ишпанами[204], с мужичьём!

— Значит, война! Принц Лев, я объявляю тебе войну! — вскричал Ласло Кун.

Бароны обступили короля, стали наперебой уговаривать успокоиться, один из них подскочил ко Льву с извинениями.

— Прости, сиятельный принц, нашего безрассудного властителя. Он молод и неопытен в делах государственных. Кроме того, он вчера выпил слишком много мёда.

— Хорошо, я не держу на него зла. Но о рудниках пусть забудет, — отрезал Лев, забираясь в возок.

— Гони в Теребовль! — крикнул он вознице.

— Мне понравилось, как ты ему ответил, — тихо сказала Елишка, когда они тронулись в путь.

Сани быстро скользили по искрящемуся на солнце снегу. Воздух был свеж, чист и прозрачен. Могучие буки и грабы широко разбрасывали свои ветви. Синела внизу Гнезна. Было сказочно красиво, но Лев не замечал этой красоты — настроение его было вконец испорчено глупой выходкой Куна.

На второй день трапезничали наверху. Для Льва и Феогноста накрыли, как и было велено, отдельный стол. Ели в основном рыбу, на огромном блюде с поварни принесли судаков, рядом с ними положили запечённых днестровских окуней и голавлей. Было много чёрной осетровой икры, доставленной с Чермного моря.

Лев, в нарядном жупане из голубого сукна с серебряными пуговицами и отложным воротником, в шапке с опушкой из меха желтодущатой куницы, вежливо улыбался и слушал спокойную, мерную речь старого епископа.

Феогност, облачённый в шёлковую рясу, в клобуке с окрылиями, с крестом-энколпионом[205] на груди, рассказывал о нестроениях в Константинополе.

— Заправляет ныне в Царьграде Евлогия, сестра покойного базилевса Михаила. Новый же базилевс, Андроник, всецело ей послушен. Ни о какой унии с рымским папою ныне не поминают. Покойного же базилевса инако как еретиком не именуют.

— Я слышал, святой отец, Евлогия эта — ярая приверженка православия.

— Се верно. Иоанна Векка, патриарха, кой к унии склонялся и грамоты учёные писал, с кафедры убрали. Поставили праведного Иосифа, доброго старца. На Рождество даже богослужение отменили во Святой Софии, чтоб Векка не поминать. А после, как удалился Векк в монастырь, окропили святою водою все углы и иконы в Софийском храме, и Иосифа, от болестей своих едва живого, поставили на место патриаршье. И рукоположил сей Иосиф нового митрополита русского[206], Максима, заместо почившего в бозе владыки Кирилла.

— Кирилл сей был когда-то у отца держателем печати, — со вздохом заметил Лев. — Да, уходят в мир иной души чистые. А Максим, отче, кто таков?

— Грек он. В скором времени в Киеве быть обещал.

— Ты, отче, слышал я, не только по делам Церкви ездил? — осведомился Лев.

Феогност кивнул.

— Прав ты, князь. Ногай меня такожде к тестю свому посылал, велел грамоты передать. О Болгарии говорили, да уж не с Михаилом токмо, но с Евлогией.

— Ну и как?

— Да как? Боится Евлогия хана, вот и весь сказ.

— Кто его не боится, — угрюмо проворчал Лев, вспоминая свою поездку на Дунай и казнь Ивайлы.

Разговор на этом прервался. Князь и епископ принялись за судака.

Лев бросил взгляд на сидящую по левую руку от себя Елишку. Принцесса явно скучала, слушая их разговор. Кроме того, было заметно, что она недолюбливает православного епископа. Лев с едва скрываемой злостью смотрел, как она нарочно на глазах у Феогноста ковыряет пальцем в носу и стряхивает па пол зелёные «козы».

«Маленькая гадюка! Ведь учили тебя добрые жёны при богемском дворе, как следует вести себя на людях. Плёткой бы тебя отходить!» — Лев поморщился и грустно взглянул на епископа. Феогност понимающе кивнул.

Для епископа на столе были поставлены пироги с грибами и изюмом, грибы с лимоном и миндальным молоком. Святой отец ел не спеша, медленно, разговор тоже тёк неторопливо, как широкая, разливающаяся по равнине спокойная река.

Елишка ёрзала па стольце, пинала под столом Льва ногами, князь шёпотом делал ей замечания, одёргивал.

Вспомнилась ему свадьба отца с Юратой. Тогда весь Холм гулял целую седьмицу, даже ночью при берестяных светильниках на дворе веселились хмельные мужики. И каждое утро дворский докладывал князю Даниилу о добром десятке убитых во время пьяных драк. На Руси без этого никак было не мочно. Или если вспомнить его свадьбу с Констанцией — тогда тоже весь город неделю бурлил, как потревоженный улей, вино текло рекой из замшелых бочек, а столы накрывали прямо во дворе и созывали на пир всех желающих, даже простолюдинов.

Сейчас всё было гораздо скромней, хотя Лев и не скупился на угощения. Столы ломились от яств, но такого буйства, как раньше, не допускалось. Не в тех годах уже был жених, чтоб веселиться паче всякой меры, а невеста, напротив, излиха млада. Потому и устроил Лев свадебное торжество не в шумном, многолюдном Львове, а в довольно скромном старинном Теребовле.

Слуга-отрок налил в чару сливовицы. Лев, сделав несколько глотков, отставил чару в сторону.

— Перестань ковыряться в носу, немедленно! — улучив мгновение, прошипел он в ухо жене. — Срамно. Что люди подумают о тебе?

Елишка в ответ лишь нарочито громко расхохоталась.

Лев заскрипел от злости зубами.

Феогност, казалось, не обратил на вызывающее поведение юной княгини никакого внимания.

— Гляжу, княже, окружает тебя великое множество иноземцев. Ляхи, угры, немчины, топерича и чехи такожде, — говорил он. — Зрю немало овец заблудших в стаде Христовом. Лукавыми словесами склоняют их патеры латынские в веру свою. Тако молвлю: коли осилит на Червонной Руси папа рымский, дак и вовсе от княжества твоего не останется ничтоже. Потому, княже Лев, вельми важно, чтоб держался ты крепко православия. Ведаю: нужен тебе брак сей со принцессою. Вижу такожде: добры вы друг к дружке. Сему рад. Но слова мои, княже, попомни. И ещё. Укрепляй волость свою, грады крепи. Со татарами не вздумай воевать. Но и не допускай, чтоб Ногай али Тудан-Менгу копытами коней своих землю Русскую топтали. Мир держи с державами окрестными: с чехами, ляхами, уграми. С Володимиром, братом своим, тож не ратись. Миром споры решай. А теперь, позволь, благословлю вас обоих да поспешу на своё подворье. Негоже святителю напиваться али вместях со скоморохами веселье творить.

— Благодарю тебя, отче, за мудрые слова. — Лев подошёл под благословение епископа и поцеловал наперсный крест-энколпион. Затем он заставил сделать то же упрямо упирающуюся Елишку.

— Не хочу, не хочу. — Девочка-принцесса больно щипала его за руку. Но к Феогносту всё-таки подошла и приложилась к кресту.

— Войди, возлюбленная дщерь моя, в лоно Святой православной церкви. Чти книги наши — в них премудрость великая заключена, — наставил её на прощанье святой отец.

Едва Феогност покинул пиршественную залу, как протиснулся к князю озабоченный посадник Яков.

— Княже! Посол Ногаев на дворе, со свитою! Дак круль угорский, Кун, во хмелю драку с ими учинил! Едва разняли!

— О господи! — Обеспокоенный Лев вскочил со стольца.

Покинув супругу, он быстрым шагом вышел в сени.

На глаза ему попался Кун, со здоровым синяком под глазом.

— Король ты или простолюдин! — сквозь зубы процедил, сверля его полным презрения взглядом, Лев. — Праздник, вижу, мне испортить вздумал! Почто с мунгалами дрался?!

Пьяный Кун едва держался на ногах и в ответ на гневные слова Льва бормотал что-то неразборчивое на своём языке. Снова, как и давеча, обступили его бароны, отодвинули куда-то назад, стали извиняться, кланяться Льву в пояс.

Двор заполонили конные татары в кожаных доспехах. Стояла ругань, неслись гортанные выкрики.

— Наведи порядок! Посла Ногаева пригласи в залу, подведи ко мне! — крикнул Лев посаднику Якову.

Круто повернувшись на каблуках, он вернулся обратно в хоромы.

— Опять этот Кун! Я чую, он накличет беду на себя и на всех нас! — сказал он Елишке, усаживаясь на столец.

Вскоре в залу вошёл, переваливаясь на кривых ногах, старый монгол в лисьей шапке и жёлтом полосатом халате. От него разило лошадиной мочой и потом годами не мытого тела.

— О, Эльсидей-багатур! — воскликнул Лев. — Я рад, что столь знатный воин посетил мой пир! Садись, прошу тебя! — Он дал знак отрокам, тотчас усадившим супящегося монгола на место Феогноста. — Будь моим первым гостем! Много слышал о твоём великом отце, который одним ударом от плеча до седла разрубил знаменитого Джамуху-сэчэна!

— Каназ плёхо встречает гостей! — злобно прохрипел Эльсидей. — Зачем он позвал на свадьбу нашего врага — царя мадьяр Куна?! Этот ничтожный муравей вздумал сразиться со слоном! Я доведу до слуха великого хана Ногая, как дерзко он вёл себя с его послом!

— Король Кун просто неразумен. Прости его, он молод и пьян.

— Хе-хе! Молод и пьян! Твоя хорошо сказал, каназ!

Крепкая сливовица быстро сделала своё дело. Эльсидей захмелел, стал сыпать здравицы, говорить, что они, монголы, сокрушат всех своих врагов, и, прежде всего, дерзких угров и ляхов. Льва он только хвалил, князь отвечал кислой улыбкой, с отвращением вдыхая исходящее от «дорогого гостя» зловоние. Елишка, зажав пальцами носик, вскоре не выдержала и удалилась к себе в покои. За ней последовали придворные женщины. Гертруда фон Бабенберг успела прошипеть в ухо Льву:

— Какой позор, принц Лео! Как можете вы принимать у себя этого зловонного дикаря! Какая мерзость!

«Ещё твоего шипения здесь не хватало. Старая ведьмица! Приползла из своей Австрии, на мою голову!» — Лев сплюнул от негодования, глядя ей вслед.

В подарок супружеской чете Ногай прислал несколько бурдюков кумыса.

— Самый хороший кумыс! Охлаждали в земле! — нахваливал Эльсидей. — Ещё вот это шлёт Ногай твоей канагине!

Он положил перед Львом костяную шкатулку и открыл её. Внутри змейкой свернулась изумрудная цепь.

«А принцессе должно понравиться. Ногай умный, знает женскую слабость и страсть к дорогим вещам», — пронеслось у Льва в голове.

Он устал и с нетерпением ждал, когда же спустится на землю ночь и пир можно будет завершить. Вообще, он утомился в последние дни. Свадьба оказалась не многим легче какого-нибудь дальнего похода. И он ещё не до конца понимал, проиграл он или выиграл, стоило или не стоило ему затевать это шумное действо с девочкой-невестой и иноземными гостями.

Поздним вечером, устало повалившись на ложе, Лев сказал Елишке и Эрнестине:

— Пожалуй, ещё день — и довольно. Поедем во Львов.

На княжескую свадьбу Варлаам не поехал, и были на то веские причины. Лев приказал ему оставаться в Перемышле и, разослав повсюду лазутчиков, следить за кон-границей. До князя дошли слухи о новых нападениях на сёла и деревеньки разбойного Мирослава и его людей.

К тому времени в Перемышль приехали Сохотай и Витело. Чистоплотная татарка немедля заставила разленившуюся челядь подмести и выскрести песком в хоромах полы, вымыть щёлоком стены, прибраться в чулане и погребах. Она уже хорошо говорила по-русски и, как прежде, была улыбчива и весела.

Витело же проводил время на чердаке или на верху башни княжеского замка. На чердаке он устроил книжарню и там же и поселился, а с башни ночами наблюдал за звёздами. Варлаам иногда сопровождал его. Зимние ночи были холодны, они кутались в тёплые шубы на меху, часто отвлекались от созерцания звёздного неба, спорили.

Варлаам ежедень вспоминал Альдону. Что с ней, где она теперь? В Шумске своём? Или гуляет на свадьбе Льва? Почему она сказала тогда ему: «Не сейчас, позже»? Есть ли у него, ныне посадника в большом городе, надежда на любовь и земное счастье? Со временем охватившая его душу в час их последней встречи в Бужске уверенность схлынула, отошла и уступила место глубокому сомнению. Шли месяцы, минуло лето, второе, а Альдона не слала ему никаких вестей. Да и было ли что меж ними, кроме вожделения истомившейся по мужику жёнки? Варлаам мрачнел, тяжко вздыхал, старался отвлечь себя службой.

Единожды поутру комонный[207] лазутчик принёс весть: Мирослав с разбойным ляшским отрядом объявился неподалёку от Санока. Наскоро собрав отряд кметей, Варлаам ринул ему наперерез. Скакали галопом берегом скованного льдом извилистого Сана, падал снег, кружила шальная метель. Бряцало железо, длань стискивала рукоять кривой татарской сабли. Было и немного страшно, и весело одновременно. Думалось: лучше пусть будет лихая рубка, жаркая, ожесточённая, яростная, чем скучное унылое сидение в окружении бревенчатых стен. И разве смерть хуже беспросветного тупого ожидания?

Мирослава и его людей нагнали у излуки. Разбойные люди шли неторопко, ополонившись добром и скотиной. По правую руку, за рекой, догорало разорённое село. Кмети налетели сходу, сшибка была короткой, в плен не брали никого. Среди Мирославовых людей Варлаам различил и угров, и русичей, и даже шляхтичей польских. Кметей было поболе, они наседали, рубили наотмашь. Свист сабель стоял в морозном воздухе, да летели вослед ему крики, да стоны раненых, да лошадиное ржание.

Мирослава Варлаам признал сразу. Стан крамольного боярина облегала дощатая броня, на челе блестел начищенный булатный шелом с наносником. Чёрная борода Мирослава разметалась на ветру, рот был перекошен в диком крике, он разил направо и налево тяжёлой палицей. Двое кметей наскочили на него с боков, свалили с коня, выбили палицу из десницы. Мирослав упал в снег, попытался подняться, но снова упал, запутавшись в долгих полах надетого поверх брони плаща.

— Вяжите его! И в поруб, на цепь! — приказал Низинич. — А потом пускай князь его судит!

— Ты, Низинич?! — узнав Варлаама, злобно прохрипел Мирослав. — Вот когда свидеться довелось, вражина! Моё место, стало быть, занял! Ох, доконал ты мя!

— Какое я тебе причинил зло? — Варлаам презрительно усмехнулся. — Отказался тогда, под Новогрудком, с тобой вместе сёла грабить? Глупо это, боярин! Ох, как глупо!

— Таких вот, как ты, голяков безродных, князь на наши места ставит! — брызгая слюной, кричал Мирослав. — Сволочь ты! Грязь! Погань!

Глаза его, выпученные от бешенства, готовы были, казалось, вывалиться из орбит.

— Хватит, Мирослав! — гневно перебил его Варлаам. — Сам ты себе жизнь испортил! Жадность твоя непомерная — вот причина твоего падения!

Не слушая больше Мирославовой ругани, он отодвинулся, отошёл в сторону от пленника, которому кмети уже вязали за спиной руки. Забравшись в седло, Низинич велел трогаться.

Среди Варлаамовых людей только трое были убиты, татей же ушёл, ускакав за реку, к польской кон-границе, едва десяток, остальных безжалостно засекли саблями.

Никакой радости в душе Варлаам не ощущал, одно горькое сожаление нахлынуло на него. Вот был знатный славный боярский род. Предок Мирослава, Нажир, был правою рукой самого Мономаха, восседал в первом ряду в Думе в золотых палатах киевских, правил посольства в Венгрию, в Германию, знали и уважали его и в Регенсбурге[208], и в Эстергоме[209], и во Флоренции, и в Царьграде. Отец Мирослава бил угров в битве под Ярославом, ходил под знамёнами князя Даниила в Польшу и в Австрию. И вот у такого человека — такой сын, у великого Нажира — ничтожный потомок, в душе у которого не осталось ничего, кроме мстительности и алчного сребролюбия!

Варлаам с содроганием вспомнил страшную картину убийств на баскачьем дворе в Перемышле. Женщину, которую любил и которая отвергла его, полюбив другого, Мирослав удавил тетивой в припадке злобы! Нет оправдания этому зверству!

Во Львов Низинич отослал скорого гонца с вестью о поимке крамольника. Мирослава бросили в подземелье, в то самое, где когда-то сидел Тихон, и приставили к нему крепкую стражу.

Лев не заставил себя ждать. Уже через день в Перемышль примчался вершник с княжеской грамотой. Всего три слова было начертано на бересте: «Повесь крамольника. Лев».

«Вот так. Коротко, без лишних разговоров. Быстрое и страшное наказание за извет. “Повесь!” Что я, кат[210]?! — Варлаам сперва даже немного рассердился на князя, но потом подумал иное: — А как иначе? Зачем ждать, зачем томить его в темнице, зачем устраивать нелепое судилище? Проще сразу, как разбойника и убийцу!»

Казнь состоялась рано утром во дворе замка. Вдали за тёмной стеной леса горела багрянцем заря, было тихо, безветренно, падал пушистый снег. Варлаам смотрел на лица кметей, спокойные, сосредоточенные, заметил собравшихся возле ворот посадских (откуда только сведали о казни). Мирослав, подталкиваемый двумя стражами, растрёпанный, чёрный, с исполненным дикой ненавистью взглядом, который он то и дело бросал в сторону Низинича, шатаясь, плёлся по двору. Становилось не по себе от злобного сверкания этих волчьих глаз, от этого искажённого безумной звериной яростью лица.

Мирослав взошёл на помост. Княжеский кат набросил ему на шею петлю.

— По повеленью князя Галицкого Льва Даниловича, — возгласил Варлаам, — за лихие дела твои, за перевет, за татьбу, за убиение многих невинных, будешь ты повешен, Мирослав, как тать и разбойник!

Слова в холодном, неподвижном воздухе, в мертвенной тишине, воцарившейся на площади, прозвучали торжественно и неожиданно громко.

— Я — родовитый боярин, — прохрипел Мирослав. — Петля — для вонючей голытьбы! Вели срубить мне мечом голову!

— Какой ты боярин? — Уста Варлаама скривились в презрении. — Тогда, под Новогрудком, сорвал с тебя князь Лев золотую гривну. Или забыл уже? Разбойник ты, грабитель, тать ночной! Славный род свой опозорил ты тёмными деяниями! А для таких место одно — в петле!

Он коротко взмахнул рукой и отвернулся.

Лишь по вздоху глубокого облегчения, который прокатился по замковой площади, Низинич понял, что всё кончилось. Он скользом глянул на грузно повисшее над помостом тело, сокрушённо качнул головой и быстро взошёл по крутой лестнице в хоромы.

Сохотай и Витело стояли возле забранного слюдой окна. Варлаам догадался, что они наблюдали оттуда за казнью. Заметив Низинича, молодая женщина с вымученной улыбкой поспешила ему навстречу.

— Как хорошо, что ты казнил злого боярина! Он был там, в Бужске, когда они... — Она не договорила, внезапно расплакалась и уронила голову ему на грудь.

Варлаам ласково огладил Сохотай по распущенным чёрным волосам.

— Ты из-за этого меня не хочешь? — вдруг спросила сестра Маучи. — Знаю, ты отомстил, но... Ты не хочешь взять меня в жёны. Я живу около тебя, а ты не замечаешь, ничего не замечаешь... В чём я виновата? Да, я хотела... Себя убить... Не смогла.

— Что за мысли?! — ужаснулся Варлаам. — Сохотай, ты красива, тебя любой взял бы... И мне ты люба... Как сестра.

— Сестра? И только? — Мунгалка обиженно надула губку и вырвалась из его объятий.

— Подожди, не серчай. — Варлаам остановил её, ухватив за тонкое запястье, обтянутое монистами. — Вижу, ты здесь скучаешь. Я думаю... Хочу устроить тебя в свиту новой княгини, Елены-Святославы. Не для тебя такая жизнь, среди грубых воинов, в окружении стен крепостных. Там, во Львове, будут королевские приёмы, роскошные одежды, появятся добрые женихи. Всё у тебя будет славно, душа моя! Нечего тебе киснуть тут, возле меня. Ты выучилась нашей молви, ты стала православной, ты умна, хороша собой!

— Довольно! — фыркнула от негодования Сохотай. — Отселяешь, прогоняешь от себя?!

Она недовольно повела плечом, резко отвернулась от него и бросилась вверх по лестнице.

— Я забочусь о твоём будущем! — крикнул Варлаам ей вослед.

— Хорошо, я поеду во Львов! — сквозь слёзы прокричала ему в ответ Сохотай, перегнувшись через перила.

— Вот и славно, — ответил со слабой улыбкой Низинич.

Не откладывая дела в долгий ящик, он тотчас прошёл к себе в покой и принялся писать грамоту Льву.

О казнённом крамольнике на сей раз он даже не упомянул. В конце концов, с ним всё было решено. Писал Варлаам в основном о Сохотай, просил пристроить её при дворе, напоминал, что она — сестра покойного Маучи, что она может оказаться полезной для молодой, неопытной великой княгини. Указал, между прочим, и то, что Сохотай — не последняя невеста, что таких, как она, любят добры молодцы.

Гонец во Львов ускакал в тот же день. Варлаам из окна смотрел ему вслед, замечая, как клубится за конём снежная пыль. На душе было тихо, спокойно. Назавтра ждали перемышльского посадника хозяйственные заботы — сбор кормов, дани, посылка тиунов, охрана границ — и некогда будет ему больше стоять подолгу вот здесь, возле окна, некогда предаваться воспоминаниям о прошлом. Но почему-то ему хотелось, чтобы нынешняя тишина тянулась как можно дольше. Дела и заботы придут позже, а сейчас он просто стоял, смотрел и радовался нежданно наступившему покою.

В марте, когда солнечные лучи растопили снег и лёд на реках, Сохотай уехала во Львов. С ней вместе ко двору князя отбыл и отпросившийся у Варлаама Витело. И снова, как давеча, Низинич стоял возле окна, снова смотрел на дорогу, на удаляющиеся возки и скачущих обочь вершников. И снова на душе было спокойно и тихо. Он знал, чувствовал, что тишина эта — обманчива, что скоро она схлынет, что впереди ждёт его, и не только его, не одно тревожное лихолетье, но так хотелось, чтобы длилась эта тишина вечно, чтобы люди мирно жили, трудились, чтобы отдохнула Червонная Русь от войн, от крамол и ратных нахождений. И Варлаам почему-то верил, что такое время наступит.

По склонам подольских холмов весело зажурчали ручьи. На улицах посада мальчуганы из соломинок и дощечек мастерили крохотные кораблики, пускали их в мутный бурный поток и гурьбой бежали вниз, наперебой крича и с восторгом наблюдая, как утлые судёнышки лихо одолевают очередной порог и несутся, подхваченные течением, в клокочущем пенном водовороте.

Снег быстро, едва не на глазах, таял, обнажалась жухлая прошлогодняя трава, грязь, конский навоз. Кое-где уже пробивались зелёные росточки, на деревьях набухали первые почки.

Лев любил по весне объезжать свой стольный город. Он медленно, важно, пустив низкорослую татарскую кобылу шагом, спускался па Подол, осматривал кузницы, скудельницы, домницы, в которых плавилась болотная руда, затем поднимался на заборол крепостной стены. Щурясь от яркого вешнего солнца, взирал на чисто вымытое, с редкой россыпью облачков, высокое небо, на мельницы-ветряки на холмах, вращающие лопасти под порывами свежего ветра, на выглядывающие из леса строения Георгиевского монастыря, на крутые овраги, меж которыми проглядывала вдали грязная узенькая Полтва.

Десницей с обрубленными перстами, которые добрая старушка-знахарка ежедень смазывала густым слоем барсучьего жира, чтоб не болели, князь любовно проводил по гладкой древесине крепостных зубцов. Жизнь текла по круженью своему, за зимой, с её буранами и метелями, наступила весна, отгремела весёлая Масленица с блинами и соломенными чучелами, пришёл Великий пост с долгими молитвами, поклонами, с солёными грибами, огурцами, капустой, чёрным хлебом.

Вот только менялись лета всё быстрей и быстрей. Не успел Лев оглянуться, а уже опять очередной год минул. Снова пахарям боронить поле, сеять рожь и пшеницу.

Глядел князь в серебряное зеркало и с горестным вздохом замечал всё новые седые власы в долгой своей «Златоустовой» бороде.

Воистину, в молодости дни тянутся медленно, неторопко, зато в старости несутся вихрем, как тройки резвых скакунов в неистовом галопе.

Особенно остро ощущал старость свою Лев рядом с юной супругой, весёлой беззаботной девочкой. С её приездом едва не в каждом уголке просторных княжеских хором всякий день раздавался звонкий и радостный девичий смех. Женская половина терема — бабинец — наполнилась знатными чешками из свиты принцессы и молодыми боярскими дочерьми. Участились пиршества, выезды на охоту. Шумно стало у Льва в доме, в покоях княгини вечно гремела музыка, звенели гусли, дребезжала волынка.

Лев бежал от этого веселья, подолгу закрывался у себя, слушал шум ветра за окном, часами, поставив ноги на каминную решётку, взирал на огонь. Нет, что-то он сотворил не то, что-то было не так.

Что и почему, он понял, когда увидел однажды во время своих утренних объездов города возле Подзамковой слободы отряд татар в мохнатых бараньих шапках, гонящих из посада скотину и возы с добром.

«Данник я, жалкий данник ханский!» — заныло сердце.

И захотелось вырвать из ножен саблю (благо длань покуда была ещё крепка!), кликнуть кметей и иссечь этих татар в куски, как капусту! А потом сорвать с шеи и швырнуть в ручей ханскую пайцзу!

Но нет, невозможно, нельзя! Это — гибель! Гибель и его, Льва, и всей Червонной Руси! Это спалённые, разграбленные дочиста города, сёла, ремесленные слободы, это тысячи трупов обочь дорог, это запустение, пожары, несчастья нескончаемой чередой!

Но кто же, кто виноват в том, что он, князь Лев, владетель Червонной Руси, так мелок, жалок, безвластен?! Раньше он отвечал на этот вопрос просто, не задумываясь ни на миг: «Войшелг!» Теперь, когда и кости ненавистного литвина давно истлели, ответ был иным, совсем иным. Время, обстоятельства, и сам он, Лев, тоже виноват. Да виноваты, собственно, все они, русичи, от одного крика «Татары!» разбегающиеся в стороны, куда глаза глядят. Становилось обидно, скверно, горестно!

С годами Лев стал больше понимать отца, который мечтал освободиться от татарской неволи и пытался сколотить союз против Орды с западными государями и римским папой. Оно, понятно, было затеей пустой, но каково было гордому князю Даниилу ощущать себя данником какого-нибудь вонючего Бурундая или Маучи!

...В начале марта внезапно объявилась во Львове вдовая княгиня Альдона. Приехала в крытом возке всего с десятком гридней и остановилась не в княжеских хоромах, а в доме у тысяцкого.

Единожды вскоре, в вечернюю пору, холоп доложил Льву, что Альдона стоит в сенях, просит принять.

Она, показалось Льву, совсем не изменилась со времени их последней встречи. На лице, бледном и твёрдом, не было заметно ни единой морщинки, серые глаза светились прежним упрямством, и так же, как и ранее, она горделиво вскидывала вверх голову в повойнике и жемчужном очелье.

— Альдона, княгиня! — Лев развёл руками, усаживая нежданную гостью в резное, обитое рытым бархатом кресло. — Рад тебя зреть. Как прежде, молода ты и красива. Пора бы тебе сызнова замуж. Не век ведь горлицей на сухом древе вековать этакой прелестнице. Ты только скажи, кто из князей или бояр люб тебе, тотчас того счастливца призовём, свадьбу сыграем.

Альдона презрительно усмехнулась.

— Ты что ж, сватом мне быть хошь? Нет, не о свадьбе толковать я приехала.

— Что, забижает, может, тебя кто? Может, утесняет какой боярин шумский? Бояре нынче дерзки.

— Нет, не забижают.

Лев, не зная, как вести себя с сестрой убитого им Войшелга, в нерешительности ёрзал по скамье, супился и кусал по привычке усы.

— Иное у меня к тебе дело, — сказала княгиня. — Для начала вопрошу: ведомо ли тебе, отчего преставился брат твой, а мой муж, князь Шварн?

— Его отравили. Так сказал лекарь. — Лев, нахохлившись, как ястреб, уставился на горящие в печи поленья.

— А ведаешь ли, кто отравил брата твоего?

— Нет. Если бы знал, покарал. Ох, княгиня, княгиня! Растревожила ты меня. — Князь горестно вздохнул и смахнул слезу. — Прошлым ты живёшь, страстями былыми, угасшими давно, в золу чёрную обратившимися. Стоит ли ворошить эту золу? Огня она всё равно не даст. Ибо прошло всё, истаяло. Вот смотрю иной раз сам на себя: старик, и только. Да, жалкий старец. Впору посох в руци, лапти на нози, суму перемётную на рамена — и на богомолье. А ты всё: Шварн, отрава!

— Твоя супруга, Констанция, перед кончиной своей призналась. Её рук то дело злое, — холодно, ледяным тоном изрекла Альдона.

Лев вздрогнул, суматошно перекрестился, вскочил со скамьи, заходил по покою.

— Ах, она, стерва! Так я и думал! Догадывался, да молчал! Ну, что ж. По делам и конец ей вышел! Покарал Всевышний. Вон сколь страдала! Да только что, Альдона, её теперь поминать? Сгнили уже в земле кости сей ведьмицы. У меня ныне семья иная. Сама знаешь: со принцессой богемской Господь соединил.

— Пособники у Констанции были, — оборвала Льва Альдона. — И пред смертию назвала она их.

Лев бросил на сложившую на коленях руки Альдону недобрый косой взгляд.

«Вон оно что! Мстить мыслит!» — догадался он.

— И кто ж они? — спросил вслух.

— Два немчина: Мориц и Маркольт. Помогли они яд Шварну в питьё подложить.

— Почему мне раньше не сказала?

— Без твоей помощи сперва обойтись порешила. Помню бо, как Войшелга ты убил.

— Значит, Морица по твоему велению прикончили?

— Нет. Сама я на поединок его вызвала и мечом пронзила.

— Сказки мне не рассказывай. Сама, поединок! — передразнил её Лев. — Поди, гридни твои его, литвины. Двумя ударами... Броню проломили. Так только бывалый ратник сумеет.

— Я и была тем ратником. Долго к тому готовилась, премудростям ратным в лесу под Шумском обучалась. Вот и... — Альдона не договорила.

Лев ничего не ответил. Со старческим кряхтеньем, держась за спину, он повалился обратно на скамью, опёрся локтями о стол, обхватил ладонями виски.

— Страшная ты женщина! — глухо выдохнул он после долгого молчания. — И мне, верно, тоже мстить жаждешь, за Войшелга, — добавил, щуря глаза. — К гибели Шварна я непричастен. Брат он мне был. На кресте святом поклянусь, коли не веришь.

— О том ведаю. А за брата моего несчастного не бойся, мстить не собираюсь, — с холодной усмешкой отозвалась Альдона.

Она повернула голову к огню. Лев, исподлобья смотря на красивый профиль её лица, невольно залюбовался тонко очерченным, прямым римским носом, узкой линией алых губ, соболиной бровью, гордо приподнятым подбородком.

— Почему же не собираешься? — хмуро вопросил князь.

— Пото как не агнец был брат мой, много крови напрасно пролил он и в Литве, и па Руси. Ведаю, были у тя причины его ненавидеть. Хотя поступил ты вельми мерзко. Нощью, в монастырь ворваться, с саблею наголо! — Альдона брезгливо повела плечом, в свете свечи вспыхнули и заиграли самоцветы на золотых колтах. — Нет, князь, не прощу тебя! Но мстить за брата не хочу. Бог тебе судия. А вот за Шварна... Никому николи зла он не причинял. Мухи не обидел. Жалко его. До жути, до боли!

— Мне его жаль тоже, — прохрипел Лев. — Молод был. Жить бы да жить. Но что же ты так, Альдона, меня не спросясь, сотворила?! Или, думаешь, не наказал бы я Морица?

— Того не ведаю. — Альдона поморщилась. — Видала токмо: ближним слугой твоим стал сей немчин. Угодья ты ему даровал, именья немалые на Волыни.

— Я же не знал, что они Шварна извели.

— Разумею. Довольно о Морице. Получил он кару за деяния свои. О Маркольте баить пришла.

— О Маркольте? — Лев огладил рукой застарелый шрам на щеке. — Маркольт — человек боязливый и изворотливый. Сам он никакого бы вреда не сделал. Зачем ему Шварнова смерть? Ясно, что Констанция его заставила. Она, не тем помянута будь покойница, в этом деле лихом главная злоумышленница была. А Маркольт что? Верно, свёл её с Морицем, и всё. А Мориц не один раз на тебя, княгиня, мне жаловался. Мол, и не глядишь в его сторону, брезгуешь. А он, мол, весь заговор против боярина Григория и мачехи моей, Юраты, устроил. Если бы не он... Иными словами, воспылал Мориц злобою на тебя и па Шварна, а Констанция тут как тут. Так скажу, Альдона: не могу тебя судить. В одном тебя корю: почему раньше не открылась?

Лев сокрушённо вздохнул.

— Ответила уже тебе! — резко, зло бросила ему в лицо Альдона. — Оставь старческие вздохи свои! Не за ними пришла! Прошу: помоги извести Маркольта. Не могу никак я к нему подобраться. Заперся в каменных хоромах своих в Холме, глаз не кажет.

— Маркольт ветх днями. Чую, помрёт скоро. На что он тебе?

— Злодей он. Мужа моего погубитель!

— Стало быть, хочешь-таки мстить. — Лев раздумчиво забарабанил ногтями по дубовому столу. — И мучаешься, не знаешь, как?

— То ведаю. Еже доберусь, мечом заколю, как свинью!

— Меч! Всё у вас, у литвинов, просто и грубо! Меч! — Лев неожиданно глухо рассмеялся. — Меч! — повторил он. — Нет, здесь, княгиня, хитрость нужна.

Он снял с гвоздика на стене связку ключей, начал перебирать её, поднёс к свету, шептал едва слышно что-то неразборчивое.

Альдона смотрела на него, с изумлением приподняв соболиную бровь.

— Вот! — наконец пробормотал Лев. — Нашёл. Тот ключ.

Он подошёл к окованному медью сундуку, открыл его, порылся, достал маленький ларец красного дерева с почерневшим от времени серебряным узором, поместил его на стол, вставил ключ, осторожно отпер.

— Здесь должна храниться одна грамотка. Вот она. — Лев сдул пыль и развернул харатейный свиток с вислой свинцовой печатью ливонского магистра. — Всё тут про Маркольтовы лихие делишки написано. Латыни разумеешь?

Альдона отрицательно мотнула головой.

— Тогда я прочту. Дай-ка сяду поближе к свету. Ага, вижу, понимаю. — Лев стал водить скрюченным перстом по харатье. — Та-ак! В общем, убил этот Маркольт одного латинского епископа и с награбленным добром скрылся. И за то требует магистр, чтобы помог ему Маркольт уговорить князя Даниила пойти войной на Литву. Иначе станет известно о злодействе Маркольтовом. Из-за этой грамотки Констанция и заставила Маркольта себе помогать. Так вот, княгиня Альдона. Возьми грамотку, и отошли её в Ливонию. Нынче у орденских немцев новый магистр, не знает он, верно, ничего о Маркольте. За давностью лет многое забывается. Думаю, прочитав грамотку, не обрадуются немцы. А ты ещё и напиши: наказать, мол, убийцу следует. И тогда, помяни моё слово, не станет вскоре Маркольта. У ордена длани длинные.

Князь свернул свиток, перетянул его шёлковой лентой, подал Альдоне. Но вдовая княгиня, брезгливо морщась, отстранила от себя харатью.

— В ентом весь ты, князь Лев. Козни строить горазд, — сказала она с нескрываемым презрением. — Мерзко се. По-честному я хочу, прямо. Объяви Маркольту вину его, вели голову срубить. А ты... Чужими руками... Ковою...

— Я — кознодей, да?! — Лев внезапно распалился, вскочил на ноги, как ужаленный, зашагал по палате. — А ты?! Ты втайне замыслы свои вынашивала, одной местью жила, крови жаждала, мечом владеть училась, в лесу глухом хоронясь!

— Я — на поединке! Я — честно! Ковы я не измышляла, грамотами замшелыми не трясла! — воскликнула возмущённая до глубины души женщина.

— Девчонка ты неразумная! — Лев зло сплюнул. — Брось это всё! Слышишь, брось! Довольно крови было пролито, довольно душ загублено! Пустое это! Всё пустое! Я — старше тебя, я — знаю! Если что и делать, то только ради целей больших! А Маркольт — так, мразь, мелочь! Пусть себе доживает, пусть догнивает в своём углу! Не высунется оттуда, ибо — трус! Мстить ему, с мечом на старца бросаться — да глупо это, глупо, пойми, княгиня!

— Пото глаза закрываешь, что стол галицкий по смерти Шварна заполучил, князь? — Уста Альдоны искривились в презрительной усмешке.

— Да не нужна мне его смерть была! — с досадой всплеснул руками Лев. — Галичем я бы и без того завладел. Тогда уже все бояре, почитай, за меня стояли.

— Неправда! — ожёг его короткий вскрик вдовой княгини.

— Хватит, довольно! — прорычал в ответ князь, снова валясь на мягкий бархат скамьи. — Не о том мы с тобой речь ведём! Глупая толковня у нас выходит! Лучше ответь: зачем ты мстишь? Ради чего?

— Хочу, чтоб по заслугам убивцы получили!

— А я хочу, чтоб Червонная Русь цвела и крепла. И марать руки о Маркольта не желаю.

— О грамотку свою уже руки замарал. И в крови брата моего такожде! — бросила ему в лицо Альдона.

— А ты смелая, как я погляжу.

— Кого мне бояться? Тебя, что ли? — Вдовая княгиня зло расхохоталась. — Что, в поруб сунешь?

— Нет, не суну. Но стражу приставить могу. Очень уж ты сегодня шумна. А я шума не люблю. Да и кто тебя знает. Может, достанешь сей же час из рукава отравленный кинжал и в меня бросишь. Чай, научилась метать, остриём в дерево. Кто там тебя обучал? Воевода Сударг? О, он ратник добрый. Вот что тебе скажу, сестрица...

— Княгиней изволь величать! Али по имени! — возмутилась Альдона. — Какая я тебе сестра?

— О Господи! — Лев вздохнул и сокрушённо покачал головой. — Грехи наши тяжкие. В общем, так. Мешать тебе не стану, но и помощи у меня в таком деле больше не испрашивай. Поступай с Маркольтом, как хочешь. Грамоту можешь забрать.

— Не надобна она мне, грамота твоя! Пойду! И позабудь о толковне нонешней. Прощай!

Альдона резко встала.

— Не губи себя, княгиня. Посмотри в зеркало. Ты молода, красива! Ты умна, в конце концов! И до мести нисходишь! А, что с тобой говорить!

Князь сокрушённо махнул рукой, глядя, как Альдона, не обращая более на него никакого внимания, отворяет дверь и, шурша долгим платьем, выходит из покоя.

Лев положил грамоту обратно в ларец и запер его на ключ.

На утреннюю трапезу в столовую палату Львовского дворца, высокими слюдяными окнами выходящую в сад, собралась, как обычно, княжеская семья. Лев любил завтракать в узком кругу и избегал многолюдных застолий с их шумными разговорами. Тем более было время Великого поста, и на столе в основном находились соленья да овощи. Пили малиновый и хлебный квас, реже — густой сладкий мёд. Ели двоезубыми ромейскими вилками, на серебряных тарелках.

По правую руку от Льва поместилась Елишка, облачённая в платье из синей парчи. На коленях она держала наряженную в пёстрые лоскутья деревянную куклу. Слева от князя расположилась Гертруда фон Бабенберг, в платье белого шёлка и шерстяной душегрее. От неё сильно пахло иноземными благовониями. Рядом с герцогиней устроился сын Льва, молодой Юрий, со своей женой, дочерью тверского князя Ярослава. Сноха ходила непраздной — Лев обратил внимание на её сильно округлившееся чрево.

Поначалу трапеза проходила в молчании, Лев сплёвывал на тарелку косточки от солёных оливков, привезённых в бочках из Греции.

— Альдона, вдова Шварна, была у вас, принц, вчера вечером, — начала на немецком разговор герцогиня фон Бабенберг. — Я слышала, что вы дали ей во владение город Шумск. В то время как мне, светлый гранд принц, вы не дали ничего.

Она сердито поджала губы, провела перстом по морщинистому подбородку, на котором местами росли бородавки и волоски, и уставилась на князя, требуя ответа.

— Что вы хотите от меня? — раздражённо спросил Лев. — Вы не бедны, вряд ли в чём нуждаетесь. В Австрии у вас остались каменные замки с богатыми угодьями.

— Мой покойный муж, принц Роман, владел городами Слонимом и Волковыском, — как будто невзначай, заметила Гертруда.

— Сколько же можно вам говорить?! — Лев удивлённо пожал плечами. — Эти города — не мои. Они давно отошли к Литве. И воевать из-за них с литовскими князьями я не собираюсь. Пусть мой двоюродный брат Владимир отбирает их для вас, если захочет.

— Вы так скупы, принц Лео. Вы равнодушны к слезам несчастной вдовы! Ах, насколько же тяжела доля бедной родственницы!

Герцогиня принялась старательно вытирать шёлковым платком глаза, хоть и были они совершенно сухи. Елишка и Ярославна насмешливо переглянулись и заулыбались. Богемская принцесса, не выдержав, прыснула в кулачок.

Лев, отложив вилку, окинул всех строгим, колючим взглядом.

Ярославна, покраснев от смущения, потупила очи в тарелку. Елишка нарочито громко окликнула холопку, велев принести мочёные яблоки. Герцогиня фон Бабенберг, спрятав платок, снова вопросительно воззрилась на Льва.

— После трапезы обсудим, — коротко отрезал князь, кладя в рот очередной оливк.

Челядин разлил по чарам квас. Лев взял с блюда мочёное яблоко, стал медленно жевать. Вкушать пищу ему теперь приходилось передними зубами — боковые почти все выпали. Скользом глянув, он отметил про себя, что у герцогини зубов ещё меньше — всего несколько чёрных торчат во рту, и жуёт она с трудом, едва ворочая челюстями.

«А всё туда же, волости ей давай, города! Ведьмы они все, раганы, валькирии[211]! Юрата, Констанция, Альдона! Теперь эта ещё свалилась мне на голову! И Елена-Святослава, верно, станет такой же, задатки есть».

Окончив трапезу, Лев поднялся на верхнее жило в горницу. Надо было писать грамоту чешскому королю, своему шурину. Он собирался послать за Калистратом, когда в палату явились Елишка и Гертруда.

Шустрая богемка сходу запрыгнула к нему на колени.

— Я буду писать грамоту брату вместе с тобой! — объявила она.

— Девочка ты моя милая! — Лев невольно расхмылился. — Да как ты скажешь, так и будет. Вместе, так вместе. Вот придёт дьяк мой, Калистрат, втроём и обмыслим, что написать.

— Сбрей свою колючую бороду! — капризно потребовала дочь Отакара. — Она такая противная! Вот я ночью подкрадусь и обрежу её ножницами!

— Перестань! — отмахнулся от неё Лев. — Тоже мне, игрушку сыскала.

При герцогине ему не хотелось ни о чём говорить с юной женой, но бойкая девчонка вдруг обвила руками его шею и стала со страстью целовать в морщинистые щёки.

— Обожди! Прекрати! — Слова были тщетны. Лев грустно смотрел па усмехающуюся Гертруду.

Наконец, ему удалось отстранить от себя громко хохочущую принцессу и усадить её па скамью рядом с собой.

— Вы обещали дать мне волость, принц, — напомнила Льву строгим голосом герцогиня фон Бабенберг.

— Ничего я не обещал! — зло отрезал Лев.

«Ни села не дам этой попрошайке!» — решил он и вслух сказал так:

— Я чту память моего несчастного брата Романа и я согласен кормить вас. Но волости вам не дам. Вы — моя гостья, и не более того! И нечего нам здесь судить да рядить! Не столь я богат, чтобы земли свои раздавать кому ни попадя!

Герцогиня обиженно хмыкнула.

— Бывали ли вы в Холме, дорогая герцогиня, стояли ли перед гробом своего мужа, ставили ли свечи за упокой его души?! — продолжал, распаляясь, Лев. — Нет, не бывали, не ставили! Вы сразу же явились ко мне — выпрашивать, клянчить, как нищая на паперти! А вам первым делом надо было посетить могилу Романа. Наверное, вы даже и не знаете, где он похоронен?!

Гертруда закрыла лицо руками, разрыдалась громко, запричитала жалобно:

— Не заслужила я укоров таких! Вдовица я убогая! Бедная, несчастная! Зачем обижаете меня словами гневными?! Как помоями, обливаете меня, сирую, убогую! Два раза замужем я была, два раза вдовела! В монахини мне теперь идти или как?!

— И то лучше было б, чем волости у меня вымаливать! — процедил сквозь зубы по-русски Лев.

— Как вы жестоки! — продолжала всхлипывать герцогиня.

— Да замолчите же вы! Хватит выть! Сказал уже: в беде не брошу! Знайте: кров и хлеб вам у меня всегда обеспечен! Не прогоню, ради памяти брата моего Романа. Ибо вместе с ним мы росли, вместе нас уму-разуму отцовы мудрецы учили. В один день, почитай, и на коня в первый раз сели, и бились, молодые ещё совсем, под Ярославом и Нуссельтом плечом к плечу.

Гертруда фон Бабенберг перестала рыдать, стала старательно вытирать платком красные от слёз глаза, громко высморкалась, утёрла нос.

— Луга, пашни и сады на Серете, под Теребовлем — ваши, — решил смилостивиться Лев. — Грамоту, как время будет, начертаем. Слив там много — хоть заешься. Луга обильны травами, скотина тучная — овцы, коровы. Поля — сплошь ядрёной пшеницей засеяны. Большего не просите, не дам.

«Всё равно не отстанет, будет сидеть тут, во Львове, ныть, жизнь портить!» — подумал он, со скрытым отвращением взирая на кривящую в улыбке беззубый рот герцогиню.

Это бывший покойный тесть, король Бела, подсунул ему, Льву, свою младшую дочь Констанцию, а Роману — эту вот безобразную Гертруду, вдову баденского графа. В молодости герцогиня была жёнка хоть куда — Романа она вмиг окрутила. Лев вспомнил, как застал их, ещё не венчанных, в походном шатре, как Роман смущённо натягивал порты, брусвянея[212], пряча глаза от старшего брата, а она, Гертруда, ойкая и повизгивая, с бесстыдной улыбкой прикрывала руками свою пышную грудь с округлыми розовыми сосками.

Приворожила Романа, ведьмица, а потом тот бежал, утеснённый чешским Отакаром, оставив её в осаждённом городе, на Волынь к отцу. Король Бела тогда предал Гертруду и её супруга. Обещал помочь и не помог. Отакар осилил Романа и подчинил чешской короне Австрию и Штирию. Отакар всегда был врагом Льва, врагом сильным, могучим. Хотя происходил он из древнего славянского рода Пржемысловичей, но родного языка не разумел вовсе и изъяснялся только по-немецки. Вместе с рыцарями-крижаками Отакар воевал в Прибалтике и даже основал там мощную крепость, назвав её в свою честь Краловцем[213], то есть королевским городом. Но странны, причудливы у судьбы стёжки-дорожки. Отакар погиб в бою с Габсбургами у Сухих Крут, а его дочь ныне стала галицкой княгиней, его, Льва, женою. Сын же Отакара, король Венцеслав — лучший Львов друг и крепкий союзник.

Герцогиня прервала мысли князя.

— Я благодарна вам, светлый принц. Знала, что вы не останетесь глухи к страстным мольбам одинокой вдовы.

Она отвесила Льву поклон и вышла.

Жарко топили печи. Лев расстегнул овчинный кинтарь и притянул к себе Елишку.

— Гранд принцесса ты моя. — Он ласково расцеловал девочку.

— Хочу быть не принцессой, а королевой, — капризно надув губку, внезапно заявила Елена-Святослава. — Я слышала, что твой отец, Даниэль, принял корону из рук легата его святейшества папы. Это правда?

— Правда. Но то было давно. Сейчас другое время. Мне не нужен пустой королевский титул. Лучше буду именоваться великим князем. Гранд принцем, по-вашему.

— Но короли — выше принцев. Вот мой брат Венцеслав — король.

— Перестань. — Лев вздохнул. — Вот упрямая девчонка! Спорщица! Знаешь ведь, что у меня намного больше городов и земли, чем у твоего братца, и больше подданных. И говорю я с ним, как равный с равным. И тебя выдавали за меня как за господаря, равного любому королю.

Кажется, его слова её убедили. Дочь Отакара прилегла на скамью, сладко зевнула, потянулась, прижалась ко Льву.

— Тепло тут у вас, — сказала Елишка. — А у нас в Праге, в замке, холодно, сыро. По углам журчит вода. Матушка рассказывала нам с братом про ваши русские терема, какие они светлые и тёплые. Теперь я и сама вижу. Хорошо мне тут, возле тебя, — призналась она.

Вскоре в горницу пришёл козлобородый Калистрат, они втроём, устроившись за столом, принялись сочинять грамоту к королю Чехии. Лев писал начерно на бересте, черкался, исправлял писалом слова, Елишка и Калистрат подсказывали, как будет лучше и правильнее. Затем сам же Лев, взяв в десницу перо, красной киноварью переписал грамоту на пергамент.

Над посланием они просидели почти до полудня. После заскучавшая Елишка убежала в бабинец, к подружкам-боярышням, а Лев вызвал канцлера Иоакима и приказал привесить к грамоте вислую серебряную печать.

Одно дело было спроворено, князь почувствовал боль в спине от долгого неподвижного сидения в палате, встал, решил размяться, спустился в сени.

Здесь он едва не столкнулся с Альдоной. Вдовая княгиня спешила ему навстречу.

«Вроде бы попрощались вчера. Не иначе, опять что задумала?» — Лев воззрился на неё с видимым беспокойством.

— К тебе иду, князь, — промолвила дочь Миндовга. — О давешнем нощь напролёт мыслила. О грамоте той орденской. Отдай мне её.

— Не в сенях о ней речь вести. — Лев, опасливо озираясь по сторонам, жестом велел ей следовать за собой.

— Стен боишься? — Альдона тихо рассмеялась.

— Да, боюсь. Ушей любопытных повсюду — пруд пруди.

Они снова сидели в узкой каморе с муравленой печью и слюдяным оконцем. Лев ещё раз перечёл вслух грамоту магистра. Альдона слушала с презрением.

— Экая ж мразь — сей Маркольт! — воскликнула она, когда Лев закончил чтение.

— Как думаешь с этим всем поступить? — спросил князь, передавая грамоту ей в руки.

— Пока не ведаю. Одно разумею: пригодится мне сия грамотица. — Словно боясь запачкаться, она взяла свиток одними кончиками пальцев.

— Пойду я! Прощай же! — Альдона поспешно удалилась.

Лев проводил её долгим пристальным взглядом.

Новый приход Альдоны пробудил в душе его горькие воспоминания о старых временах, о пережитых невзгодах, о былых грехах и неудачах. Одно владело Львом желание — никогда больше эту красивую литвинку не лицезреть. Вся она, Альдона, насквозь пропитана была местью, она была ему чужой, посторонней, он и родственницей её не считал. Герцогиня фон Бабенберг — та была проста, понятна, он знал, что от неё можно ожидать. Альдона — совсем иная, Льва раздражала её порывистость, её непредсказуемость, её одержимость.

«Рагана — она рагана и есть». — Лев перекрестился, плюнул трижды через левое плечо, кликнул холопа и велел ему прибрать и вымыть пол в покое. Пусть ничего отныне не напоминает ему об этой женщине! Ларец красного дерева он запрятал поглубже в сундук, чтоб никогда не попадался больше ему на глаза. Довольно! Он почувствовал, как с уходом Альдоны истаивает, исчезает внутри его то, что в последнее время непрестанно мучило, томило, не давало покоя — воспоминание о нелепой беготне с саблей в деснице по переходам монастыря во Владимире, о Войшелге, тяжело падающем к его ногам с рассечённой головой. Он неожиданно ощутил, что избавляется наконец-то от этой тяжкой страницы прошлого. И словно даже дышать становится легче.

Лев вышел на гульбище. В лицо ему ударил свежий порыв вешнего ветра, как будто уносящий с собой память о былых преступлениях. Князь с наслаждением вдохнул в грудь побольше воздуха. На душе было впервые за много лет светло и тихо. Он сам удивлялся этим своим новым ощущениям и не до конца доверял нм, хотя хотелось, ох, как хотелось им верить!

Возок прыгал по разбухшей, размытой весенними талыми водами дороге, чёрная жирная грязь летела в оконца, лепилась на ободах колёс и на дощатых стенках. Сухо потрескивали в печке дрова, из трубы на крыше струился чёрный дымок. Альдона сидела в возке одна, гридни-литвины и воевода Сударг ехали верхом, изредка до слуха её доносились их негромкие голоса. Хорошие у неё гридни, добрые и верные, преданы своей хозяйке по гроб жизни. И не болтливы, умеют держать за зубами языки.

Альдона достала из ларца копию орденской грамоты, при слабом свете огня в печи придирчиво оглядела её, усмехнулась презрительно. И печать магистрова на шнурке, и латинские буквицы начертаны ровными рядами. Постарался один клирик из костёла во Львове. За звонкие золотые монеты Альдона обеспечила его молчание.

Свернув грамоту и уложив её обратно в ларец, дочь Миндовга глянула в оконце, густо заляпанное грязью. Мимо проплывал сосновый бор, шлях петлял, выводил с кручи на кручу, пересекал узенькие мосточки, переброшенные через густо поросшие кустарником балки.

Скоро уже Холм. Альдона встрепенулась, оглядела себя с ног до головы.

Поверх блестящего стального зерцала[214] со сплошным булатным нагрудником она набросила лёгкий коц[215], на голову надела кольчужную сетку. Чтобы её не признали, волосы пришлось обрезать. Жалко было терять чудные русые косы, но что поделаешь! Альдона горестно вздохнула.

Венгерские кавалерийские сапоги со шпорами облегали ноги, короткий прямой меч в ножнах покоился на перевязи на левом боку, в кольчужный рукав был упрятан кинжальчик в серебряных ножнах.

«Подумают, воин, посланец с грамотой. Пустят, а там уж как повернёт». — Вдовая княгиня успокоилась.

Громыхая доспехами, она опустилась на мягкий шёлк скамьи, поправила кольчатую сетку. Личины надевать не стала, это могло вызвать подозрение.

Возле серых каменных хором Маркольта возок остановился. Альдона легко сбежала со ступенек, застучала в обитые железом ворота.

— Письмо боярину Маркольту! Должен увидеть вашего хозяина! Велено передать на словах! Из Львова скачу! — крикнула она долговязому стражу с тупым вытянутым лицом.

Её провели через мрачный длинный коридор в такую же мрачную сводчатую залу. На стене тускло мерцал берестяной факел, бросая отблески на деревянный стол, за которым сидел весь трясущийся, как в лихорадке, сгорбленный седой старичок. Рука его сжимала резной посох.

С трудом Альдона признала в этом старичке боярина Маркольта.

— Кто ты, посланник? — глухим бесстрастным голосом осведомился немчин. — Теня кнас Лео напрафил ко мне? Крамота ефо есть?

— Есть грамота.

— Ты сатись. — Глазки Маркольта беспокойно забегали.

«Вот сейчас дам ему свиток, а потом и скажу всё. Откроюсь! И меч выну!» — решила Альдона.

Она села напротив него, молча передала свиток. Маркольт развернул его, и, по мере того как он читал грамоту, руки его дрожали всё сильней, а в старческих серых глазах вспыхивал немой ужас.

Наконец, он бросил свиток на стол, медленно поднялся, перегнулся через стол, хрипло вопросил:

— Кто ты? Зачем принёс это старое письмо?

Альдона сорвала с головы кольчужную сетку. Остриженные волосы прядями упали на лоб и на затылок.

— Княкиня Альтона?! Ты?! — Маркольт шарахнулся от неё.

— Вижу, признал. — Альдона усмехнулась. — Вот, пришла кое о чём тебе напомнить. О делах твоих мерзких, о том, как вместе с покойной Констанцией извели вы супруга моего, князя Шварна!

Маркольт отскочил от стола, как ошпаренный.

«Дьявол, дьявол предо мной!» — пронеслось у него в голове. Сердце старого немчина пронзила резкая колющая боль. Схватившись за грудь, задыхаясь, он медленно осел на пол.

— Вставай! — крикнула Альдона.

Она выхватила из ножен меч и наставила его на корчившегося на полу боярина. Но ударить не успела. Издав глухой, жалостный стон, Маркольт вытянулся, дёрнулся в предсмертной агонии и застыл, устремив неподвижный, остекленевший взгляд, исполненный тупого животного ужаса, вверх, в тёмный сводчатый потолок. С грохотом упал рядом с ним резной посох.

«Мёртв!» — Альдона опустила меч.

На шум вбежал гридень. Увидев лежащего на полу боярина и Альдону, держащую в деснице меч, он метнул в неё сулицу.

Удар пришёлся в спину, между лопаток. Альдона вскрикнула, но удержалась на ногах. Она опёрлась о стол, выпрямилась и, чувствуя, что теряет силы, ударила гридня наотмашь мечом. Тот взвизгнул, отпрянул.

Альдона, шатаясь, вышла в коридор, стала медленно, держась за стену, чувствуя жгучую острую боль, тяжело дыша, продвигаться вперёд. Ещё два гридня налетели на неё, один из них крикнул что-то по-немецки, Альдона указала ему на дверь в палату:

— Там, там! — И попыталась двинуться дальше. Но гридень заступил ей дорогу. Тогда она снова взмахнула мечом, ударила, но немчин отбил удар и, в свою очередь, рубанул её секирой. Обливаясь кровью, Альдона рухнула на каменные плиты пола. Она уже не слышала, как в хоромы ворвались её верные литвины, как её подхватили, вынесли во двор и положили в возок, тотчас стремглав рванувшийся прочь от мрачного Маркольтова двора.

— Везите её в дом Абакума! — властно приказал воевода Сударг.

Очнулась Альдона в постели. Болела спина, дышать было печем, жгло и ныло раненое плечо. Любое движение вызывало дикую боль.

— Где я? — почти беззвучно шепнула она.

Старый Сударг склонился над ней, ответил:

— Ты в доме Абакума, княгиня! Лекарь уже осмотрел твои раны. Надобно тебе лежать, не двигаться. Что, тяжко? — спросил он участливо.

Альдона молча, одними веками, сделала ему знак: «Да!» и слабо застонала.

— Крепись, княгиня, — прошептал Сударг.

Он отвернулся и смахнул слезу. Воевода знал, что надежды нет, что Альдона умирает.

— Пошли гонца... В Перемышль... К Варлааму. Низиничу... Пусть приедет... Со мной... Проститься... — прошептала Альдона. — Хочу его увидеть... Перед смертью.

Сударг угрюмо кивнул. Он не хотел говорить, что она будет жить, не хотел лгать ни ей, ни самому себе. Да Альдона и сама понимала, что жизнь её окончена. Она посвятила себя мести, добилась своего, но теперь... Она и не представляла себе жизни дальнейшей. С остекленевшими глазами Маркольта навсегда угасла та цель, к которой стремилась она все последние годы, на смену ей пришёл густой туман пустоты, за которым — она знала — нет и не будет никакого просвета.

Она снова впала в беспамятство, а когда пришла в себя, сидел возле её постели Варлаам, весь серый от горя. Она протянула ему свою слабую горячую десницу, он поднёс её к устам, затем взял в свою руку, стал осторожно гладить. Они молча смотрели друг другу в глаза. Оба, не сговариваясь, вспоминали ночь на озере Гальве — лучшее, что было в их жизни, и другую ночь — в Бужске,

когда за спиной осталось уже много пережитого. И тот зимний день, когда она приказала его повесить, и письмо из Киева, и нежданная встреча в соборе в день похорон Шварна — всё это стояло перед их очами, так ясно, как будто случилось только что.

— Елену... Не оставляй... Береги её, — прошептала Альдона. — Помни... Наша с тобой она... Дочь.

Варлаам тихо промолвил в ответ:

— Не оставлю. Позабочусь.

Альдона слабо улыбнулась.

— Ступай. Прощай. И прости меня... Если сможешь, — едва слышно прошелестели бескровные уста.

Варлаам поклонился ей до земли и отодвинулся в сторону. Уже когда шёл по переходу, нахлынуло ему в душу горькое отчаяние.

«Господи, Боже мой! Что же она наделала?! Зачем это всё?! Ради чего?! И мне не открылась! Я бы её отговорил! Жила бы, воспитывала дочь, любила! Пусть не меня, пусть другого! Но вот так окончить век свой!!! Альдона, Альдона!!!»

Не выдержав, он прислонился к мощному осьмигранному столпу и разрыдался, закрыв ладонями лицо.

Откуда-то из темноты выступил воевода Сударг.

— Ты всё знаешь? — сурово сведя лохматые седые брови, спросил старый воевода. — Княгиня Альдона жила и умирает, как воин. Она была достойна своего отца, великого князя Миндовга. Она поступила так, как велит наш древний обычай. Её кровные враги убиты.

— Незачем?! Зачем она поступила так?! Зачем предалась этой лютой злой мести?! Ради чего погубила свою душу?! Неужели не было иного выхода?! Неужели нельзя было по-другому?! — воскликнул Варлаам.

Отчаяние и боль его схлынули, место их занял гнев. Этот старый язычник так и не понял, что гибель Альдоны — это Божья кара!

Сударг ничего не отвечал. Варлаам с горестным вздохом махнул рукой и побрёл дальше по переходу.

— Постой! — окликнул его старый литвин. — Передай князю Льву: я возвращаюсь в Литву, на родину. Как только похороню свою княгиню.

Он скрылся в темноте. Варлаам, посмотрев ему вслед, презрительно усмехнулся.

Немного постояв в холодных сенях, Низинич вышел на крыльцо. В глаза ударил тёплый солнечный луч.

И снова нахлынуло на Варлаама горькое отчаяние.

«Вот солнце светит, весна на дворе, трава на лугах расстелилась изумрудным ковром, цветы цветут, в садах соловьи поют о любви. А она умирает... Она не слышит, не видит и никогда больше не увидит и не услышит, не порадуется этому торжеству жизни! Грех, тяжкий грех на душе её! О, Господи, Боже мой! Прости, прости её, сохрани её душу! Она не виновата! Она — неофитка[216], она не поняла всей глубины Твоих заповедей, не прониклась ими! Это я — я виноват! Я должен был быть с ней рядом, должен был догадаться, должен был остановить её! Прости, прости её грех, Господи!»

Ком стоял в горле, душили слёзы. Варлаам бросился вниз с крыльца, взмыл в седло, вылетел за ворота Абакумова двора. Поспешил в собор Иоанна Златоуста, чтобы помолиться за её душу.

...Альдона умерла тем же вечером, почти не приходя в себя. В те редкие минуты, когда к ней возвращалось сознание, она слабо улыбалась, вспоминая всё то светлое, что было у неё в этой бренной, жестокой жизни.

Тело Альдоны поместили в соборе, в приделе возле гроба её покойного мужа, князя Шварна. Всю ночь, стоя на коленях перед узорчатой мраморной ракой, боярин Варлаам Низинич шептал молитву. Из глаз его ручьём струились слёзы.

Не сразу заметил Варлаам рядом с собой согбенную седовласую женщину в чёрном монашеском платье, а когда пригляделся, едва не вздрогнул. Это старая княгиня Юрата ставила свечу за упокой души своего сына Шварна.

Утром Низинич покинул Холм. Горькое отчаяние, ещё так недавно владевшее всем его существом, как-то незаметно ушло и уступило место тихой печали. Медленно, спокойно вышагивал по шляху гнедой Татарин, и в такт его движениям так же спокойно окутывали Варлаама воспоминания. Вот по этому же пути в Перемышль мчался он той осенью, после смерти князя Даниила, и с некоторым недоумением даже думал о незнакомой жёнке на гульбище княжеских хором. И не знал тогда, не ведал, как запутанно переплетутся в грядущем их судьбы.

«А ведь почти двадцать лет минуло! — вдруг подумал он. — Быстротечен век человечий на земле!»

Он вздохнул, потряс головой и пустил Татарина рысью.

Весной, едва только сошёл на Днестре бурный паводок, весь многочисленный великокняжеский двор прибыл в древнюю столицу Червонной Руси — Галич.

Оба берега реки здесь были довольно высоки, и Днестр, зажатый в долине между двумя песчаными кручами, пенился и бил волной где-то далеко внизу. Из сводчатых окон белокаменного дворца хорошо просматривалась мутная полоса клокочущей грозно вздымающейся воды. Вдали, на противоположной, восточной стороне, виднелось широкое устье Гнилой Липы, обрамлённое густой грабовой рощей.

Князь Лев редко посещал Галич. Город, сильно пострадавший во время Батыева нашествия, так и не оправился после, запустел, оскудел людьми. И на торжище было пустынно, и возле Немецких ворот, примыкающих к посаду, не звучал перестук кузнечных молотов, и на днестровских вымолах не толпился люд и почти нигде не попадались купеческие ладьи.

Лев вспоминал, как кипела здесь жизнь в пору его детства и ранней юности. И как яростно спорили, как бились князья, почитай, со всей Руси за золотой галицкий стол. Вот мрачная покорёженная башня — свидетельница тех бурных событий. Здесь более полувека назад хоронились от воинов его отца осаждённые угры во главе с королевичем Коломаном. А вот здесь, у Немецких ворот, обитых листами меди, он, юный, пятнадцатилетний, впервые увидел её, Марию, дочь Мстислава Удалого и жену другого венгерского королевича — Андраша.

Мария... Статная, чернявая красавица с блеском в жгучих очах... Первая любовь, аромат благовоний в переходах замка, ряд белоснежных зубов, обнажённых в очаровательной улыбке, задутые свечи в канделябрах, объятия, поцелуй сладостных уст, а потом, в хлеву, на соломе, первый урок любви, возбуждение, и она, Мария, задыхающаяся от неуемного желания, сидящая сбоку и опирающаяся одной рукой о его живот, а другой — о бёдра.

Потом они лежали на хрустящих снопах — он, тогда ещё совсем юноша с едва пробивающимся пушком на подбородке, и она, уже взрослая замужняя женщина.

«Люба ты мне, Мария, — признавался Лев. — Всю жизнь тебя одну любить буду. Давай, уходи от своего Андраша. Он всё одно проиграет войну, потеряет Галич. Земля, все люди на Руси — против него, за нас. А ты станешь моей. Я тебя на руках носить буду».

«С ума сошёл! — смеялась Мария. — Нет, не мочно тако, — качала она головой, звеня крупными звездчатыми серьгами. — Тогда уж точно батюшка еговый твоему войну объявит. И снова осады начнутся, кровь польётся, разоренья, пожары пойдут. И потом, Андраш... Обидится он».

«Да плевать на него! А отца своего уговорю я как ни то».

«Глуп еси, Лев! Не вольны мы в ентом! То простолюдины тако могут, а я — крулева Галицкая. И ты — принц. И потом — я ж тебе тёткой прихожусь. Аль позабыл? Мать твоя Анна — сестра моя старшая. Ох, Лёвка, Лёвка! Грех мы с тобою творим тут, на соломе, грех кровный! И что в тебе такого? Вьюнош, как вьюнош». — Она смуглыми унизанными браслетами и монистами руками гладила его непокорные тёмные кудри.

Любому другому этого простецкого «Лёвка!» будущий князь ни за что бы не простил, а на неё гневаться, сердиться не мог, только улыбался в ответ и целовал в алые уста. И снова они занимались на соломе грешной любовью. На всю жизнь запомнил Лев запах Марьиных волос цвета вороного крыла, она до сих пор часто снится ему ночами, такая близкая, добрая, тихо улыбающаяся.

Он рассказывал ей о египетских царях Птолемеях, женившихся на родных сёстрах, она подсмеивалась над ним, щипала ему грудь, проводила острым ноготком по юношескому подбородку, возражала веско:

«Они ж нехристи были, Птолемеи твои! Мало что цари! Мало что гемма у тя ихняя есть! Но нам с тобою никак вместях не быти. А пото иди ко мне, любый! Иди, покуда не разлучила нас судьба! Истомилась я без ласк!»

Позже, в лесу, во время охоты, они отъехали ото всех, упрятались под сенью могучего раскидистого граба и снова творили грех. Гнилая Липа, весело журчащая по камням, стала единственной свидетельницей их любви. А ещё были мыши в каморе, шуршащие в соломе; Мария пугалась их и тихо вскрикивала, умильно прикрывая рот.

«Я тебя одну только любить буду», — повторял Лев.

«Глупый ты. Молодой и глупый», — смеялась Мария.

«Мы оба молоды».

Однажды вечером он с братом Романом ходил к одной старой ворожее узнать будущее. Хоть и не особенно верил молодой княжич в предсказание судьбы, но слова старухи врезались в память и частенько вспоминались много позже.

«Будет у тебя, княжич, одна любовь, но не одна свадьба. Две супруги и одна возлюбленная», — вещала ворожея.

А ведь она оказалась права, так и случилось. Была Констанция, теперь есть Елена-Святослава, и была она, Мария, была любовь, одна-единственная, он пронёс чувство к ней от ранней юности до седин...

Вскоре опять началась война с венграми, королевич Андраш умер в Галиче во время осады, овдовевшая Мария уехала в Пешт, а несколько лет спустя коршунами налетели на Червонную Русь орды Бату-хана. Города долго ещё лежали в руинах, в разорении и запустении, и даже до сей поры в Галиче можно легко отыскать поросшие бурьяном остатки некогда величавых красивых зданий — храмов, боярских теремов, купеческих домов, ремесленных мастерских.

С Марией Лев встретился ещё единожды. Было это в год его женитьбы на Констанции, когда Мария приезжала в Галич по какому-то своему делу. В чёрных одеждах, во вдовьем плате на голове, слегка пополневшая, она оставалась такой же прекрасной, как и ранее. Он тайно, ночью встретился с ней в той самой каморе, стоял перед ней на коленях, целовал руки.

«Кроме тебя, никого не люблю. Ни Констанцию — никого! — признавался ей Лев. — Противна мне дочь Белы. Она на крысу похожа! Но ты верно тогда сказывала: не вольны мы».

Он рыдал, как не рыдал никогда больше, она ласкала его, успокаивала, как ребёнка, затем сказала:

«Ночь сия — наша с тобой. Не будем думать ни о чём».

И снова они творили грех, а потом лежали на соломе, смотрели в оконце на месяц и звёзды, молчали, слыша рядом дыхание друг друга, и знали, чуяли оба: эта их встреча — последняя.

Утром князь Даниил вызвал сына к себе в палату и строго отчитал: «Констанция жалуется — небрежёшь ею. Знаю, сын — любишь другую. Но князь ты, а князю так негоже. Забудь про Марью. Грех то. Тётка она те родная».

Лев стоял, опустив голову и краснея от стыда, как нашкодивший школяр. Наконец, тихо пробормотал: «Обещаю тебе, отче, Констанции более не изменю. Клянусь, ни единожды. Но любить её — не полюблю».

«Ну хоть так, сын. Толковню нашу запомни. И слова, сказанные тобою, такожде николи не забывай. Клятву преступать не мочно».

Мария умерла спустя два года. Лев побывал на её могиле в ограде церкви Святого Пантелеймона, обронил слезу и отстранил от себя, словно бы отодвинул в сторону всякие мысли о ней. А сейчас, в Галиче, внезапно налетело вихрем, нахлынуло на него, обожгло огнём то яркое воспоминание.

Он долго сидел на низком стульчике в той самой утлой каморе, смотрел в окошко, видел, как сгущаются сумерки и выплывает на небо жёлтый серп месяца. Такой же, как и тогда.

Ныла спина, болели пораненные персты. Лев повалился на солому, забросил за голову шуйцу, долго лежал, вслушивался в тишину.

Так же шуршали мыши, так же на крепостной стене слышались удары медного била, так же чернела на фоне неба колокольня собора Успения Богородицы. Казалось, вот сейчас раздастся возле его уха её, незабвенной Марии, жаркий шёпот: «Ну, раздевайся же вборзе. Не тяни! Горю я вся».

И прохладные пальцы обоймут, стиснут его стан, и распущенные чёрные волосы её будут щекотать его грудь.

Но нет — прошло, минуло, истаяло всё.

Скупая слезинка скатилась и утонула в бороде. Осталась только тихая грусть и глухие старческие вздохи.

«Её давно нет на белом свете. Скоро, верно, и мой час пробьёт».

Верить в это не хотелось.

Но хватит, хватит воспоминаний! Заутре — ловы, долгая тряска в седле, надо отдохнуть, чтобы спина не разболелась.

Лев решительно поднялся, стряхнул с кафтана солому и распахнул дверь в каменный переход.

Ветхий княжеский дворец в Галиче, возведённый без малого полтора века назад, украшенный каменной резьбой, подведённый киноварью, со столпами и гульбищами, со свинцовыми кровлями, с теремными башнями, пристроенными по углам, не раз подвергался основательным переделкам. Здесь когда-то в роскошных палатах сиживал великий Ярослав Осмомысл, позже вершил суд дед Льва, могучий десницей и умом, гордый Роман Мстиславич. Помнили стены старого дворца и венгерского воеводу Бенедикта Бора, жестокого насильника и убийцу, и надменных польских панов, и монгольское разорение, и черниговских князей Игоревичей, казнённых самовластными боярами.

Дворец со временем обрастал новыми постройками, он изобиловал крутыми кривыми спусками, узкими лабиринтами, подземельями, в которых всякий человек мог легко заблудиться, потайными дверями, ходами, глубокими нишами. И всюду веяло стариной, древностью, в переходах пахло плесенью, в тёмных углах гроздьями висела паутина.

Один только старый управитель дворца Гремислав, древний старец с бородой до пупа, помнивший ещё Мстислава Удалого и казнённых Игоревичей, безошибочно на память знал любой уголок обширных покоев. В первый же день по прибытии князя он провёл Льва и любопытную девочку — княгиню по запутанной сети горниц, палат и сводчатых каменных переходов.

Они долго шли втроём по длинному теряющемуся в темноте коридору, ведущему из гридницы и сеней в подземелье. Гремислав шагал впереди, неся в руке берестяной факел, Лев осторожно ступал следом, хмуро взирая на камни стены. Елишка не отставала от него, цепляясь за рукав кафтана.

Вот сбоку стена неожиданно оборвалась, на месте её возник чёрный прогал.

— Здесь что, Гремислав? Куда ведёт этот ход? — спросил Лев.

За город, в лес на берегу Ломницы. Путь сей ще при светлом князе Ярославе Осмомысле прокопали.

— Значит, прямо из лесу можно в гридницу проникнуть?

— Двери там есь створчатые, крепкие. А ключ от них — у меня, — отвечал Гремислав, позвякивая тяжёлой связкой. — Не боись, княже. Без моего ведома ни едина душа во дворец не проберётся.

— А прямо если идти? Куда придём?

— Пыточная там. И узилище рядом. Дед твой, князь Роман Мстиславич, бояр крамольных тамо томил.

Елишка сунула любопытный нос в дубовую дверь по правую руку.

Фу! Плесень тут, паутина! Не следишь за домом, боярин! — поморщилась она, тотчас отпрянув.

— Кладовая здесь. Разноличные орудья для пыток хранятся. Ржавеет се добро, опосля князя Романа охотников до его не сыскалось.

Елишка внезапно дико завизжала.

— Да там скелет человечий!!! Лев, я боюсь! — вскричала она. — Уведи меня отсюда!

Лев схватил её, поднял на руки, понёс.

— Успокойся, дурочка! — усмехнулся он. — Мертвецов бояться нечего. Зло только живые творят.

Князь всмотрелся во тьму, но не увидел никаких костей.

— Посвети-ка факелом, Гремислав! Да, а в самом деле ведь, кажется, костяк человеческий. Кто это может быть? И почему не схоронен, как подобает?

Старый управитель, шамкая беззубым ртом, зашептал:

— Проклятое се место, княже! Смрадное место! А кости се — Володислава Кормилитича, боярина галицкого великого. Давнее было дело. Восхотел сей Кормилитич князем стать, воссел на столе галицком. За то заключили его сюда, посадили на хлеб и воду. Отец твой велел вовсе не кормить его. Так и помер коромольник. И иной раз нощью глухой слышно, будто стонет здесь кто, стонет и ругается. И ещё шаги раздаются на полу каменном. То душа боярина по подвалам рыщет, блуждает, упокоенья ищет, да не находит. Вельми прогневил Володислав Господа, преступил бо законы Божьи и человеческие! — Гремислав набожно перекрестился. — А единожды ввечеру узрел я его в переходе, вот тут, за углом. Выходит, седатый такой, в кафтане, кровью забрызганном, в шапке княжой с верхом парчовым. Вот яко твоя, княже. Я сперва не уразумел, вопрошаю: «Кто ты? Чего деешь тут?» А он молчит, токмо длани простирает, а длани все изувечены и вывернуты. Испужался я, крест положил, он и исчез, растаял тотчас.

— Ужас! — Елишка крепче прижалась к груди Льва. — Мне так страшно! Какой тёмный, старый, зловещий замок!

— Почему же эти кости не погребут, не предадут земле? — спросил Лев.

— Преданье одно есь. Ворожея, армянка, вещала отцу твому, княже. Мол, еже закопают кости сии, то падёт Галич и изгибнет вся Русь Червонная.

— Вот что, боярин. Пойдём-ка давай отсель. Посвети нам, — приказал Лев, с насторожённостью озираясь по сторонам. — Ступай наперёд. Иначе заплутаем тут, вовек из этих лабиринтов минотавровых не выберемся.

Наверху, в палатах, было шумно, по лестницам сновали челядинцы, носили одежды и посуду.

— Стольный град! Дворец Осмомысла! — задумчиво пробормотал Лев. — Нет, гранд принцесса, у меня во Львове лучше. Здесь — старина, каждый угол прошлым дышит. А там всё свежо, ново. Случайно ли и отец мой, и брат Шварн здесь в Галиче, почитай, и не жили, и не бывали вовсе. Угасла слава града этого, угасла.

Елишка соскочила на пол, убежала в бабинец. Вскоре оттуда до слуха Льва донеслись звонкие девичьи голоса. Елишка выбежала на лестницу, перегнулась через перила, за ней следом показались Изяслава, падчерица волынского князя, и Елена, дочь покойной княгини Альдоны. Обе девочки в последнее время сильно сдружились с богемской принцессой и всюду сопровождали её.

«Елену Варлаам просил призреть. Говорил, Альдона перед смертью назначила его опекуном своей дочери. Вот и татарку ту, Сохотай, Варлаам посоветовал в свиту княгини определить. Это добро. А Изяслава загостилась. Пора бы ей во Владимир воротиться, да Елишка попросила и её в Галич свозить». — Лев рассеянно смотрел, как девочки весёлой стайкой бегут ему навстречу.

— Ну, племяшка! — Лев заключил в объятия тихую, как мышка, малорослую Елену. — Каковы успехи твои? Латынь-то учишь? И греческий тоже? Учителя тебя хвалят. Ответь-ка. Псоми — что значит по-гречески?

— Хлеб, — смущённо опустив голову, промолвила Елена.

— Махи?

— Битва.

— Полихронион?

— Многие лета.

— Похвально. Ну, ступай. — Лев чмокнул племянницу в щёку.

«На Шварна вовсе не похожа. Зато излёт бровей, как у Альдоны. Да и на лицо вылитая дочь Миндовга, только темней». — Лев глянул вслед выскочившим на крыльцо юницам.

Он поднялся к пресвитеру Измаилу, который недавно приехал из Сарая и теперь по просьбе князя учил молодых княжон разноличным языкам, осведомился, каковы успехи воспитанниц.

— Особо отмечу Елену, дщерь брата твово Шварна, — изрёк темноглазый чернобородый пресвитер. — Вельми к ученью способна. Княгиню твою, как ты и велел, обучаю отдельно. Сметлива крулевна, да токмо вертлява излиха, капризна. Иной раз расшалится тако, что уж и не ведаю, как с ею быти.

— Ты мне о том говори, отец. Я вот ей покажу, как учителей не слушать! — Лев усмехнулся.

«Вот девка! Никакого покоя от неё!» — Он оставил келью Измаила и через гульбище и винтовую лестницу проследовал к себе. Узкий и длинный покой напоминал Льву его любимую палату в башне Перемышльского дворца, где он долгими часами вынашивал свои честолюбивые планы. Вроде и не так давно было, а сколько всего после нахлынуло!

За окном забарабанил дождь. Внизу ревел вспученный Днестр. Ныли старческие кости. Лев утонул в мягком парчовом кресле, закрыл глаза. Завтра ему опять предстоит с утра заниматься судебными тяжбами, а пополудни он продолжит осмотр дворца, даст указания, где что подновить. И надо будет ещё назначить нового управляющего. Гремислав излиха ветх.

Покой Льва нарушила влетевшая в палату Елена-Святослава. За ней следом вошла, шурша тяжёлыми одеждами, Эрнестина.

— Ну и ливень же припустил! Такой сильный! — Богемка, стряхнув влагу с плаща, не раздеваясь, запрыгнула на ложе. Старая мамка присела на стульчик рядом.

— Ой, слушайте-ка! — Елишка подняла вверх палец. — Стонет как будто кто.

— Володислав Кормилитич, — насмешливо заметил Лев.

— Зря смеёшься. — Елишка с серьёзным видом нахмурила лоб. — Мне вот как-то не по себе стало. И на небе тучи какие чёрные.

Откуда-то снизу раздался приглушённый вой, похожий на волчий.

Женщины испуганно вскрикнули.

— Этот Гремислав наболтал невесть чего, а мы уши развесили. Какая-нибудь собака воет. Или ветер в щелях задул,— проворчал Лев.

— Мне сегодня рассказала одна боярыня, что здесь перед дворцом сто лет назад сожгли одну ведьму. Это правда, принц Лео? — спросила Эрнестина.

— О Господи! — Елишка, испуганно вскрикнув, всполошно положила латинский крест.

Лев недовольно скривил уста. Богемка никак не привыкнет креститься, как подобает православной. Свычаи и обычаи немецкие!

— Да, была такая ведьма. Её звали Анастасией. Она была любовницей князя Ярослава Осмомысла, — пояснил Лев. — Её сожгли бояре. И, сказывают, верховодил ими этот же Володислав Кормилитич.

— За что ж её? — осведомилась Елишка.

— Одним словом не ответить. В общем, восхотели бояре быть над князем, навязать ему волю свою. Вот и объявили Анастасию ту колдуньей. Приворожила-де она князя.

— А когда это было? В каком году?

— Точно не скажу. Примерно в 1170-м от Рождества Христова.

— А потом что? Князь Осмомысл казнил мятежных бояр?

— Одних казнил, других изгнал из своей земли. А кто и покаялся. Долго Осмомысл с боярами боролся и осилил-таки их. А когда преставился он, снова подняли головы Кормилитич и прочие, снова крамолы боярские пошли чередой нескончаемой. Только уже перед самым Батыевым нахождением одолели мы с отцом злодеев этих. Смутные были времена, гранд принцесса. И бояре — такие были злыдни! Глеб Зеремеевич, потом — Судислав, Судьич. Да и Арбузовичи тоже которовали, и Молибогичи. А ещё был Григорий Васильевич — вот уж ворог, так ворог. Его даже и отец окоротить не смог. Потом уже, в Холме, брат мой, князь Шварн, казнить его приказал.

— Боярыня и место на рыночной площади показывала, где будто бы ведьму сожгли, — сказала Эрнестина.

— А у ворот Медных, вон там, — Лев указал за окно, — повесили бояре князей Романа и Святослава Игоревичей.

— Как?! Бояре — князей! — ужаснулась Елишка. — Как же они посмели?!

— Посмели, гранд принцесса. Говорю же: лихие были времена. Татары, и те такой пакости не сделали, как эти самые Кормилитичи с Зеремеевичами.

— Вот и бродит теперь неприкаянный дух злого боярина по подземельям и стонет. — Елишка перешла на шёпот: — Лев, я боюсь. Я с тобой спать останусь.

— Оставайся. — Князь потакал своей девочке-супруге во всём.

Отношение к этому юному капризному созданию у Льва походило на нежную любовь доброго хозяина к котёнку или щенку. Впрочем, и в наружности юной княгини, и в её разговорах, и в поведении уже проглядывала порой взрослая женщина.

«В конце концов, она ведь мне жена. Пора бы...» — Лев оборвал начатую мысль. Ушла бы Эрнестина, было бы проще. Но нянька принцессы не собиралась никуда уходить.

— Тёмный город — ваш Галич. Зловещий. Недобрый дух в нём витает, — качая головой, хрипло промолвила старуха.

«Она права. Но что же это я, о чём думаю? — Лев опустил взор, насупился, стараясь не упустить пришедшее в голову. — А вот о чём. Татары, Ногай там, Тудан-Менгу — да, худо это. Но всё ж при них какой-никакой, а порядок. А ведь бывали на Руси времена куда худшие. Когда раздирали землю усобицы, когда вороги иноземные налетали, кто коршуном, а кто враном чёрным. Вот о таких временах и напоминает этот старый град. Летопись читаешь, и страшно становится. Сплошь — рати, казни, крамолы. Редкое лето мирным выдавалось. Писал о таком летописец: «Ничего не бысть». Раньше, в молодости, полагал, так и должно быть. А теперь, как стал сам князем Галицким, как Львов обустроил, как в Ногаевой ставке побывал, как перстов в несчастной сече под Краковом лишился, иное на ум идёт, совсем иное. В той земле владетель велик, где порядок есть, мир, где пахарь, собрав урожай добрый, знает: и в будущее лето будет он на поле такожде трудиться, и дети его ему вослед. Знает, что и скотина у него будет сытая и жирная: свинья — в хлеву, корова — на лугу. Молоко, мясо в доме. А если что не так — недород, пожар, паводок сильный — так то временно. Если сам не оправишься, то община поможет или подсуседники. Вот к чему стремиться, о чём заботиться надо — о процветании смерда, о землепашцах. Потом — о ремесленниках добрых, о купцах тороватых. Отец мой с годами это понимать стал. Но мудрее отца — Ярослав Осмомысл. При нём княжество Галицкое воистину росло, расцветало и богатело. За тридцать пять лет его княжения почти и ратей не знала Червонная Русь. А как он умер, так пошло-поехало. Угры, ляхи, черниговцы, половцы — каждый в свою сторону тянул. Бояре из-за клочков землицы готовы были глотку кому угодно перегрызть, хотя бы и матери родной. Потом татары их чёрное дело довершили. И что теперь? Одного хочу — мира на Руси Червонной! И ничего больше!»

Он не понял сразу, что уже не сидит в кресле, а ходит по палате, говорит вслух и что обе собеседницы с напряжённым вниманием слушают его, Елишка даже приоткрыла рот.

Лев усмехнулся и, обратившись к ней, добавил:

— Не думай, и я тоже крамольничал. Брату своему Шварну чёрной завистью завидовал. Всё не мог принять, что он, младший, выше меня, что я — всего лишь князь Перемышльский. И враг у меня был, гранд принцесса, враг лютый — Войшелг, литовский князь. Из-за него, полагал я, безвластие моё. Не стерпел, створил грех. Заманил его на пир, а потом, нощью, в монастыре Архистратига Михаила во Владимире, засёк саблей. Сперва не каялся, уже потом, как на отцов стол сел, стал Всевышнего молить отпустить мне грех. И уразумел тогда: спасение души — в добрых делах. А добрые дела — это и есть забота княжеская о земле. Надо, как отец к сыну, к земле относиться. Не к человеку какому ни то, ибо каких только людей ни бывает, но к земле целиком.

...Они сидели допоздна за столом, при свете свечей Лев читал вслух отрывки из Галицкой летописи, составленной неким премудрым книжником Тимофеем, Елишка прижималась к нему, слушала. Эрнестина зевала на сундуке в углу у дверей, да так и уснула, оглашая покой протяжным храпом. Принцесса прыскала в кулачок, слыша её рулады, Лев беззвучно ругался и продолжал чтение.

Устав оба, они наконец легли. Спали обнявшись, и объятия как будто бы успокаивали их обоих, отгоняя прочь тревоги дня и глуша воспоминания о страшном прошлом ветшавшего старого города.

В зелёном отороченном мехом польском кунтуше[217] с долгими откидными рукавами, в шапке с опушкой из меха желтодущатой куницы, в красных сапогах доброго сафьяна, с саблей в узорчатых ножнах на боку, верхом на любимом своём Татарине подъезжал ранним весенним утром к Галичу перемышльский посадник Варлаам, сын Низини из Бакоты. В привязанных к седлу тороках вёз он подарки княжне Елене. После смерти Альдоны ему удалось без лишних хлопот пристроить юную сироту ко двору Льва — князь сразу согласился с его предложением.

«Будущие невесты всегда надобны, — с усмешкой сказал он Низиничу во время прошлой их встречи. — А племянница моя — не из последних».

Это «племянница», — неприятно резануло слух. Но нет, никому ни за что на свете Варлаам не признается, что шестнадцатилетняя Елена — его дочь. И не только из-за того, что он поклялся в том Альдоне, но и потому как понимал, что признанием своим испортит юной княжне всю её будущую жизнь.

Были у Варлаама и другие дела в Галиче. В возах, охраняемых оружными воинами, везли собранный в сёлах и деревнях ордынский выход[218].

Горькие воспоминания, сожаления, печали по-прежнему владели душой Низинича, но он старался гнать их прочь. Постепенно он смирился с тем, что Альдоны больше нет на белом свете. Теперь ему надо было хорошенько подумать, как жить дальше.

«Не век одному вековать, — думалось порой. — Невесту не мешало бы себе подыскать, какую-нибудь жёнку добрую. А там, может статься, и дети пойдут. Хоть на старости лет отрада будет».

Вот и нарядился Варлаам в лучшие одежды. Чаял, вдруг обратит на него вниманье какая-нибудь хорошенькая девица из свиты юной княгини? Правда, годы его уже не те. Как-то незаметно, быстро летит время. Девятнадцать лет прошло, как приехали они с Тихоном из Падуи, а всего стукнет ему осенью уже аж сорок шесть годков! Уму непостижимо!

Татарин, важно гарцуя, простучал копытами по мосту через клокочущий Днестр, пронёс его мимо торжища и посада, въехал в сводчатую каменную арку Немецких ворот. Стража перед вратами почтительно расступилась — перемышльского посадника хорошо знали едва ли не в любом городе Галицкой земли.

Вот и белокаменный собор Успения проплывает мимо, серебрясь на солнце устремлёнными ввысь луковицами — куполами, и церковь Святого Пантелеймона нарядно белеет неподалёку, и княжеский терем, как орёл, широко разбросал крылья на вершине горы. По соседству с ним утопают в зелени цветущих садов изузоренные резьбой хоромы бояр.

Но, несмотря на красоту этих строений, повсюду бросались Варлааму в глаза приметы угасания некогда могучего города. Вот разрушенный дом, вот покосившийся, сломанный в нескольких местах тын, вот обгорелый колодезный журавль. В сравнении со Львовом и даже с Перемышлем выглядел Галич каким-то серым, малолюдным, Варлаам сравнил его с замшелым старым дубом. Ещё видны на этом дубе следы былого величия, ещё простирает он в стороны свои разлапистые толстые ветви, ещё могучи они, ещё поражают своими исполинскими размерами, но уже они сухи, уже не бегут по ним жизненные соки, не зеленеют на них молодые листочки.

В сенях дворца стояла тишина, лишь стражи с копьями лениво переговаривались у дверей. Варлаам окликнул челядина с пустым ведром в руке, спросил, где можно сыскать Витело. Тот указал перстом вверх.

— Сопроводи, — велел ему Варлаам.

...Витело встретил старинного товарища восторженно.

— О, Варлаам! — распахнул лях объятия. — Прямо скажу, друг: добре ты меня устроил. Кормят хорошо, и платит князь за переводы латинских книг на русский пять кун в месяц. Одно только тут... — Он почесал пятернёй кудлатую голову. — Вышла одна неприятность.

— Что же такое стряслось? — Варлаам подозрительно уставился на него. — Что, опять выпил лишнего?

— Да нет. Понимаешь, ночью намедни полез я на крышу, звёзды смотреть. Кстати, добыл здесь на торжище один вельми ценный свиток. Писано на арабском, про звёзды и предсказания судьбы. Один учёный-книжник перевёл, я с его слов записал.

— Ладно, это потом расскажешь. Что ж с тобой на крыше створилось?

— Да упал я, провалился. На крыше доски гнилые в одном месте были. Упал на чердак, весь в грязи вымазался, кое-как на верхнее жило выбрался. Отряхнулся, иду, стало быть, по переходу, вдруг гляжу — впереди факел и три жёнки идут. Ну, впереди княгиня наша, богемка, а за ней следом княжны Елена и Изяслава. Как меня углядели, такой визг дикий подняли, что аж в ушах у меня зазвенело. Оказалось, этот пень старый, Гремислав, наплёл им всякую чепуху, мол, призраки здесь и ведьмаки по ночам бродят. А девки любопытные, всё ведать хочется им, вот ночью из постелей выбрались да выглянули в переход поглядеть, что за шорохи странные. Ну, я бежать, а тут, как на грех, страж встречь. «Стой!» — кричит. Ну, я встал как вкопанный, он меня схватил, в гридницу потащил. Там всё и выяснилось. Княгиня и княжны хохочут надо мной, стражи тоже. А мне не по себе как-то. Что, думаю, такого уж смешного. С крыши падать не вельми-то приятно было. До сих пор место заднее болит. Ладно, князь Лев пришёл, прекратил веселье ночное. Говорит: «Ты, Витело, по ночам по крышам не лазь. Из окна звёзды смотри». И велел отвести мне этот вот покой наверху. Отсюда, мол, наблюдать небеса лучше. Так вот.

Варлаам выслушал рассказ Витело с улыбкой.

— Ну что ж, — промолвил он. — Как бы там ни было, а всё для тебя по-доброму кончилось.

— Это так, конечно. Вот только о другом я беспокоюсь.

— Что такое?

— Да, говорят, скоро Генрик, князь Силезский, в гости ко Льву пожалует. Упрятаться бы мне на то время.

— Это ещё зачем?

— Да как ты не понимаешь?! У Генрика главный советник — пан мой бывший. Признает, снова ловить побежит.

— Побежать, конечно, не побежит, но гадость какую-нибудь сделать может, — раздумчиво провёл десницей по бороде Варлаам. — Ну так ты отлучись, придумай предлог какой-нибудь. И ко мне в Перемышль езжай. Там завсегда от своего пана укроешься.

— Да, верно, так и сделаю. Но всё одно жаль. — Витело тяжко вздохнул. — Хорошо мне тут.

— Да полно вздыхать. Ответь мне лучше, как тут наша Сохотай живёт? Не обижает ли её кто?

— Какое там! Ты её и не узнаешь, Варлаам. В красавицу писаную превратилась. Первая пани придворная у княгини!

— Чего-то ты хватил, Витело. Ну да всё равно рад я за вас. Без бед обходитесь, и слава богу. А я вот, выход ордынский привёз.

— Тяжко, верно, крестьянам-то приходится?

— Конечно, несладко, что говорить. Но, — Варлаам поднял вверх перст, — понимаешь, людин ведь когда нищает и голодает? Когда какие разоренья, вражьи набеги или беды внезапные — пожар, наводнение. Или если враз, нежданно-негаданно дань увеличит князь, или боярин по семь шкур сдерёт, сверх всякой меры. А если знает наперёд людин, сколько ему надо отдать, то он, поверь мне, рассчитывает. Как-никак, а приспосабливается к тяготам этим. И, смотришь, мало-помалу управляется, чад кормит, выживает потихоньку. Я уж сколько сёл и деревень объездил — и не счесть. И всюду живут люди, нигде с голоду умирающих не видел. Хотя — бедны, худы, лишнего себе позволить не могут. Так вот, друг Витело.

— А может, ты и прав, — сказал Витело. — Да наверное прав. Тебе с посадничьего кресла лучше видно.

— Вот что, друг, — встрепенулся внезапно Низинич. — Мне ведь ко князю идти надо. Доложить: привёз, мол, выход. Ты меня проведи, а то в этом старом тереме столько переходов, что заплутать — раз плюнуть.

Друзья поспешили вниз по дощатой лестнице.

Навстречу им уже спешил, смешно семеня ногами, старик Гремислав.

— Ждём, ждём тя, Варлаам Низинич! — заговорил он, потирая руки. — Князь уж о тебе справлялся.

— Так я его, Гремислав, и ищу. Ордынский выход привёз. Вот, друга старинного навестил. — Варлаам кивнул на Витело. — В молодые лета вместе в Падуе за столами сиживали.

Старик-дворский закивал, добродушно улыбаясь.

— Пойдём. Сопровожу тя в покой княжой. — Ухватив Низинича за локоть, он потянул его за собой по освещённому свечами в огромных канделябрах на стенах каменному переходу.

Князь, сгорбленный, мрачный, сидел на кленовом стульчике и грелся возле жарко дышащей изразцовой печи. На плечи его была наброшена горностаевая мантия. Седые усы неприятно топорщились, белая борода слегка вилась колечками и струилась на широкой груди. На лавке напротив Льва расположился пресвитер Измаил. Чёрные маленькие угольки-глазки его опасливо забегали по лицу вошедшего посадника.

— Ты, Низинич? — Лев вскинул голову.

Варлаам приложил руку к сердцу и поклонился.

— Выход привёз, как и обещал, княже, — объявил он, с некоторым удивлением замечая в лице Льва тревогу, насторожённость и даже страх.

«Створилось что. Или худую весть получил», — успел подумать сын Низини прежде, чем князь снова заговорил.

— Выход, конечно, дело доброе. В другой час. Но теперь... Вот грамоты из Орды. — Лев развернул перед собой харатейный свиток. — Купцы армянские прислали. Новый хан объявился там, Телебуга, сын царевича Тарбу. Мнит он себя вторым Чингисом. Мечтает завершить завоевания своего деда, дойти до «последнего моря». Иными словами, покорить те народы, на которые не обрушилась до нынешнего времени тягостная мунгальская десница. Собирается этот самый Телебуга в поход на угров. Ещё пишут, будто Ногай, наш с тобой, Варлаам, давний знакомец, тоже вздумал идти с Телебугой. Видно, не желает отстать от него. Жаждет, чтоб и ему слава воинская перепала. А если пойдут они, то через наши земли, через Червонную Русь. Поди, и нас воевать заставят. Не хочется такого, ох, как не хочется! Страшно мне, Низинич, страшно! Молодым был, не так боялся, а теперь... — Князь горестно вздохнул. — Надоели рати. Покой Руси нужен.

— Король Кун сам виноват. Излиха был несдержан. Посла ордынского, Эльсидея, вельми обидел тогда на пиру, — заметил Измаил.

Странным выглядело, что этот священнослужитель имел такой резкий, неприятный голос и говорил быстро, скороговоркой, глотая слова. Неприятным было и его лицо, скуластое, смуглое, с резко очерченным носом, напоминающим клюв ястреба. В чёрных глазах сквозила затаённая злоба.

— Петух мадьярский! Накликал беду на свою голову! — проворчал Лев. — Ох, чую, косой пройдутся татары по Галичине!

Никогда раньше не видел Варлаам Льва таким жалким, печальным, тяжко вздыхающим. Куда делись былые его высокие замыслы? Куда пропали честолюбивые мечтания?

Седой сгорбленный старик сидел перед Низиничем, говорил глухим, хриплым голосом, кряхтел, тёмные глаза излучали тревогу и грусть.

— В общем так, Варлаам. Крепостные врата в Перемышле и Ярославе на крепких запорах держи, — говорил Лев. — Как вести о татарском нахождении придут, не мешкая люд из окрестных сёл за стенами упрячь. И мосты подними. Пусть Телебуга с Ногаем обходят города стороной. Я во Львове и в Галиче то же велю сотворить. И в Луцк брату Мстиславу отпишу.

— Сделаю, светлый княже, — коротко ответил Варлаам.

Ступай теперь. Поспешай в Перемышль. Жди вестей недобрых, — заключил мрачный Лев.

...В переходе Варлаам натолкнулся на шумную гурьбу придворных женщин. В глаза бросилось яркое разноцветье атласных платьев, перетянутых серебряными поясами. Многие дамы были в нарядных головных уборах, на некоторых сверкали диадемы с жемчугами.

Впереди всех шла юная галицкая княгиня. Рябая прислужница несла длинный шлейф её платья. По левую руку от княгини следовала красивая темноволосая женщина в одеянии из голубого бархата и маленькой парчовой шапочке на голове. Заметив Низинича, Елишка грациозно взмахнула рукой.

— Посадник Варлаам! Я рада тебя видеть. Хочу поблагодарить тебя. Сестра твоего названного брата стала мне самой близкой подругой.

Она указала на девицу в бархатном платье. Только сейчас до Варлаама дошло, что эта красавица с разбросанными по плечам косами цвета вороного крыла — Сохотай. О Господи! Он даже невольно зажмурился, словно ослеплённый её неожиданной красотой.

«Надо же. Была девица, как девица. Ничем от прочих неотличима. И не столь уж красна собой. Или это я не замечал никого, кроме Альдоны? Да, наверное, так, — пронеслось у Низинича в голове. — Она и прежде была хороша. Просто её красота — иная, совсем не такая, как у Альдоны. А её улыбка? Какая прелесть!»

Сохотай, держа кончиками пальцев края платья, чуть присела, приветствуя его. Милая, очаровательная улыбка не сходила с её ярко накрашенных уст.

Варлаам застыл, как вкопанный, не зная, что ему теперь и делать. В шумном женском обществе он чувствовал себя неловко.

— Пойдём. — Елишка потянула за локоть княжну Изяславу. — Посадник Варлаам, мы оставляем тебя со своей названной сестрой. Думаю, вам есть о чём потолковать.

Опа хитровато подмигнула Сохотай и со смехом удалилась. Вслед за княгиней поспешили Изяслава и придворные дамы. Варлаам и Сохотай остались одни. Они подошли к забран ному слюдой высокому сводчатому окну.

— Я по-русски говорю уже хорошо. Правда, Варлаам? — спросила мунгалка.

По-прежнему уста её озаряла улыбка. Казалось, она с трудом сдерживается и вот-вот зальётся весёлым смехом.

Низинич любовался ею и медлил с ответом.

«Как же раньше не замечал?! Какая она всё-таки красивая!»

— Да, конечно, — спохватился Варлаам, вдруг поняв, что Сохотай ожидает от него похвалы. — Ты умница.

— Я и грамоте вашей обучилась, — похвасталась молодая женщина. — И латыни меня тоже учат. Пресвитер Измаил. Но мне он не по нраву. Такой хитрый, скользкий.

«А если вот сейчас, прямо тут, всё ей рассказать. И про Альдону, про несчастную любовь мою, про дочь? Нет, про дочь нельзя! По крайней мере, не теперь».

— Сохотай! — начал он несмело.

Мунгалка прервала его, отчаянно замотав головой. Блеснули золотом крупные звёздчатые серьги.

— Зови меня крестильным именем. Русская я, Анфиса. Верую во Христа единого.

— Ну, пусть Анфиса. Хотя Сохотай не хуже. Ты красива, очень красива. И молода. Тебе негоже засиживаться в девках. Выйдешь замуж...

Сохотай снова перебила его:

— Что, сватать меня пришёл, «брат названный»?

Она прищурила свои продолговатые чёрные глаза, недовольно хмыкнула, алые припухлые губы скривились в презрительной усмешке.

— Нет. И не называй меня больше братом. Лучше по имени.

— Как скажешь. — Женщина передёрнула плечами.

Варлаам собрался с духом и выпалил разом всё, о чём думал:

— Одна ты, Анфиса, никого у тебя нет. И я один тоже. Ну, мать во Владимире, сестра есть, а больше — никого. В прошлом — да, была у меня любовь. Яркая, светлая, такая, что словами не передашь. Но она умерла. Обожгла мою душу огнём, полыхнула и ушла. Женщины, о которой я мечтал, нет больше на белом свете. Тяжело мне было, жизнь не мила была, но и это схлынуло. Минуло горе, остались одни воспоминания. А жить дальше надо. Вот и хочу я... — Он на мгновение остановился. — Сохотай, Анфиса, или как там тебя ещё... Выходи за меня замуж.

Мунгалка изумлённо вскинула тонкие, как тетива лука, чёрные брови.

— Не ждала от тебя слов таких, — пробормотала она.

Вмиг потухла на устах улыбка, по узкому маленькому лбу пробежали волны морщин.

Она долго молчала, Варлаам заметил, как вздымается в волнении её грудь.

— Ты... Просто жалеешь меня. И себя тоже, — наконец вымолвила она. — И я знаю ту женщину. Её имя — Альдона. Правда ведь?

— Да, — глухо отозвался Варлаам. — Но я не просто пожалел тебя, Сохо... Анфиса. Я очарован тобой. Твоей красотой. Ты никогда не была мне безразлична. А Альдона — это моё прошлое. Это память о былом.

Сохотай ничего не отвечала. Она нервно теребила в руке голубую сафьяновую рукавицу с длинным раструбом и бахромой, то натягивала её на руку, то снова снимала.

Наконец, она нарушила затянувшееся молчание.

— Я согласна, — как-то буднично и спокойно промолвила мунгалка. — Ты мне давно по нраву. Ещё с той поры, когда, помнишь, тарпанов вязали? И ещё. Хотела тебе сказать. Я была молодая, глупая. Думала, побеждают только сильные. Мой брат был сильным — и погиб. А ты... Ты не был сильным... И ты — посадник. Я поняла. Ум — выше силы. Ты умный. Князь Лев — тоже умный. Но он — скользкий. Ты не такой. Я знаю, ты слабый. Поэтому служишь ему. Но лучше тебя для меня нет никого. Хочу стать твоей.

— Я пришлю сватов. Осенью, если не будет войны, сыграем свадьбу, — предложил обрадованный Варлаам.

На душе у него стало вдруг как-то спокойно и тихо. Ушли, улеглись, провалились в небытие прежние страсти. И уже подумалось с некоторым удивлением: «Да разве может быть кто-нибудь краше и ближе, чем Сохотай?!»

— Ещё хочу спросить. Скажи: княжна Елена — твоя дочь?

Варлаам, опасливо озираясь, в ответ лишь приложил палец к губам.

Сметливая мунгалка, тотчас всё уразумев, молча кивнула. И опять ослепляла, завораживала Варлаама её несравненная улыбка.

Они, не сговариваясь, потянулись друг к другу, сомкнули в поцелуе уста и потом долго стояли у сводчатого окна, тихо беседуя. И не заметили счастливые, очарованные встречей посадник и его невеста, как в переходе показался со свечой в руке Витело. Качнув головой, он насмешливо улыбнулся и шатнулся в сторону, исчезнув за крутым поворотом.

Внизу, под стеной Галицкого детинца, бурлила наполненная талыми водами разбухшая речка Луква. Вода затопила утлые мазанки посадской бедноты в низине у подножия земляного вала. Луква пенилась, стонала, ревела, как дикий зверь.

«И не подумаешь никак, что малая речушка. — Варлаам удивлённо передёрнул плечами. — Вроде и не замечал её в иной-то раз. Летом эту Лукву курица вброд перейдёт. А теперь — экий потоп!»

Мутные волны искрились на солнце, сотни огоньков сверкали, как серебристые чешуйки на броне. Ветер дул в лицо, швырял в Варлаама струи той приятной свежести, какая бывает только ранней весной, в пору, когда распускаются почки и пробиваются на прогалинах первые стебельки молодой зелёной травы.

На душе было и радостно, и вместе с тем тревожно. С одной стороны, Варлаам ещё переживал мгновения встречи с любезной сердцу Сохотай, ещё как будто ловил её мимолётные улыбки, ещё видел живой, немного лукавый блеск в её чёрных глазках. Но уже заслоняла, перекрывала, отдаляла от него молодую мунгалку, отдаваясь тупой болью в висках, беспокойная мысль о грядущем татарском нахождении.

Телебуга — кто он такой? Деспотичный, властолюбивый варвар, навроде Ногая? Или просто бесплодный мечтатель, не от мира сего, возомнивший себя новым Чингисом или Вату? Хуже всего, если и то, и другое.

Отца этого Телебуги звали Тарбу, он приходился внуком хану Вату и родным братом нынешнему владетелю Сарая — Тудан-Менгу.

А Ногай? Ногай не хочет отстать от молодого, пылкого оглана[219], он жаждет урвать свою долю славы и добычи от удачного похода. И пойдут тьмы и тьмы пропахших конским потом и мочой кочевников через холмы и низины Волыни, через светлые леса Буковины. И всюду будет смрад, грязь, пожары, разоренья! И нет сил остановить, прекратить, удержать! Надежда — только на Божью помощь.

«Да, мы ничего не можем. И князь Лев это понимает. Потому и сидел в палате мрачнее тучи. Он стар, не только и не столько летами, сколько душой».

«А я? — внезапно подумал Варлаам. — Но, положим, я никогда и не был храбрецом, удатным молодцем, не мчался на коне по бранному полю, наперегонки с лихим ветром. И в сраженьи-то стоящем побывать довелось всего два или три раза. На Литву тогда ходили, да потом осаждали Гродно, когда в полон угодил. Ну, ещё Мирослава отбивал под Перемышлем, но то — совсем другое. И что теперь? Боюсь? Да, боюсь этих мунгалов! Боюсь Телебугу, Ногая, Эльсидея! И другие — бояре, простолюдины, князья — они тоже боятся! А почему? Потому что не знают, не понимают их! Вот в бою на Калке мунгальский полководец Субудай обещал князю Мстиславу Романовичу и его товарищам, что, если они сдадутся, то не прольёт ни капли их крови. И что же? Князья поверили, сдались, тогда их положили наземь, накрыли досками, и татары сели на них сверху пировать. Несчастные были задавлены! И ведь Субудай в самом деле не пролил ни капли их крови! И значит, не преступил, не нарушил клятву! Для нас его поступок чудовищен, но для его соплеменников — правилен. Или после, когда Михаил Черниговский велел убить послов хана Бату, то, но обычаям мунгалов, за недальновидность правителя понесла ответ вся земля. Разорены были города и сёла, погублены храбрые воины, захвачены и изнасилованы жёнки, уведены в полон малые дети. И сам князь Михаил обрёл в ставке хана мученическую кончину.

Нет, нам не понять татар. Для нас они — непредсказуемы, загадочны, непостижимы. Потому и опасны, и страшны. А Сохотай? Наверное, она такая же. Нет, нет! Она ведь крещена, и велит звать себя христианским именем... Как епископ Феогност говорил тогда о татарах в Киеве? ... Да, он был прав. Но всё одно — я не могу и не хочу оправдывать их звериную жестокость».

Размышления боярина прервал сошедший с крыльца огороженной невысоким плетнём корчмы некий человек в стёганом дорожном вотоле.

— Эй, Варлаам! Вот уж не чаял тя встретить!

К изумлению своему, Низинич узнал Тихона.

Сильно постарел, потускнел его верный товарищ. Говорил вроде живо, бойко, а на лице не было и тени улыбки. И щёки не горели былым румянцем, но приняли болезненный желтоватый оттенок и покрылись густой сетью морщин. Седина серебрилась на висках, проглядывала в вислых усах и короткой ровно остриженной бородёнке.

Друзья обнялись.

— Пойдём, посидим, что ли, в корчме, — предложил Варлаам. — С самого утра ни маковой росинки во рту несть. Ты-то в Галиче какими судьбами?

— Да я, друже, за княжной Изяславой послан. Приказано сопроводить её во Владимир. Загостилась, бают, паче всякой меры у родичей.

Они сели за деревянный стол посреди просторной, пропахшей ароматами яств горницы. Варлаам велел корчмарю принести рыбы, ола и ячменной каши.

— А меня князь Лев вызвал. Слух есть, татары на Угрию в поход собираются. А коли пойдут, Червонную Русь нашу не минуют. Надо, говорит князь, Перемышль и другие города к обороне готовить, не пускать в них орду. Пусть в поле стоят. Иначе бед таких натворят..., — Низинич горестно вздохнул и поник головой.

— У меня беда тоже, да не такая, — непривычно глухим голосом отозвался Тихон. — Помнишь, говорил тебе единожды. Давно, ещё в Перемышле, когда вместях мы служили. Воробей орлице — не товарищ. Тако оно и вышло. Сбежала от мя Матрёна.

— Как это «сбежала»? — хмуря чело, спросил оторопевший Варлаам. — Вроде любила тебя.

— Да вот так. С рыцарем одним сошлась, угрином. Он ей меха дарил, сребро. Я в ту пору в Каменце был, от литвинов землю берёг. А она вот... Не дождалась... Да что мы, право слово, яко бабы, сидим тут да жалуемся! — воскликнул он, ударив ладонью по столу. — Давай-ко выпьем да помянем, как в молодые лета гуляли да за книгами сиживали в Падуе, науки постигали. Кстати, вопросить хощу: а Витело где нынче? Как он?

— Да здесь, при дворе княжьем. Вроде неплохо пристроился. Да вот, кстати, и он. Лёгок на помине.

В корчму своей привычной семенящей походкой вкатился растрёпанный Витело. На плечах его болтался широкий, не по размеру, жупан грубого сукна, чёрные волосы были всклокочены, на лице играла широкая улыбка.

— Никак Тихон! — воскликнул лях. — Давно тебя не видал!

Он плюхнулся на скамью и, довольно потирая руки, промолвил:

— По такому случаю не грех и выпить!

— Неисправим ты, Витело, — усмехнулся Варлаам. — Где б ни был, с кем бы рядом ни сиживал, всё одно: токмо мёду и олу вкусить жаждешь.

Тихон налил в оловянную кружку пенистое пшеничное пиво.

— Пей, друг! — подал он кружку Вителе.

Лях пил жадно, большими глотками. Следом за пивом он принялся уплетать жирный кус сала, затем стал уничтожать солидный кружок сырокопчёной колбасы.

— Куда в тебя столько лезет?! — удивлялся Тихон.

Витело молчал, с жадностью вгрызаясь острыми здоровыми зубами в медвежий окорок.

— Видно, при княжьем дворе не ахти как тебя кормят, — заметил Варлаам. — Что, не щедр на дармовые харчи дворский Гремислав?

— Скряга он! — коротко отрезал Витело. — Лишнюю крошку хлеба жалеет. На одно щедр — басни страшные о замке княжом сказывать. Здесь-де ведьму сожгли на костре. Тут — один боярин крамольный в подземелье сидел. Там — князей Игоревичей на площади повесили. Княгиня и княжны — благо дети малые — от ужаса визжат, а Гремислав и рад.

— О княжнах к месту вспомянул, — оборвал рассказ уже начинающего хмелеть после очередной кружки ола ляха Тихон. — Как тамо Изяслава? За ею послан я.

— Изяслава? — переспросил Витело. — Тихая скромница. Не то что эта Елишка, попрыгунья. Та, яко стрекоза, цельный день по дворцу скачет.

— Как смеешь о княгине баить соромно? — укорил Тихон.

— Тож мне княгиня! Девчонка богемская!

— Ты пей-пей, да не болтай! — Тихон поднёс к лицу Витело увесистый кулак. — Ишь, завёл речи поносные!

— Вижу, перебрал ты, Витело, — заметил Варлаам. — Довольно. Не ко времени нам веселью предаваться. Худые наступают времена. Мунгалы на Венгрию нацелились. Думаю, не поздоровится и нашей Руси Червонной. Снова грабежи пойдут, пожары, и ничего мы против того не сделаем. Думаю, други, хорониться нам всем надобно по городам.

— Оно так. Но мне, право слово, всё едино. — Тихон махнул рукой. — Мне без Матрёны хоть в омут, хоть в полымя.

— Да позабудь ты о своей Матрёне. Разумею: тяжко. Мне вот тоже... — Варлаам собрался поведать друзьям об Альдоне, но спохватился, осёкся и после недолгого молчания добавил: — Да всяко бывает.

— Воистину, — пьяным голосом пробормотал Витело.

Он уже с трудом сидел на скамье и качался из стороны в сторону.

— Ну, мне пора. — Тихон, поправив на поясе саблю в медных ножнах, решительно поднялся. — Негоже, право слово, во дворец хмельным являться. Сызнова князь Лев разгневается. Уж тогда токмо на тя, Низинич, и надёжа. Окромя тя, никто мя не выручит. Матрёны-то нет.

Он тяжко вздохнул и, наскоро простившись с товарищами, вышел.

— Пора и нам. — Варлаам решительно затряс за плечо задремавшего Витело. — Мне заутре в Перемышль скакать. Да и тебе нечего тут засиживаться. Ну, пошли, пошли!

Он поднял захмелевшего товарища, помог ему сойти с крыльца и кликнул челядина.

— Сопроводи во дворец княжеский человека. Перебрал ола.

Хмуря чело, Низинич долго смотрел вослед нетвёрдо вышагивающему по дороге ляху.

«Свидимся ли ещё когда?» — вопрошал Варлаам сам себя и ответа на этот вопрос не находил.

На душе было тяжко, муторно, тревожно.

Первой заботой Варлаама, как только воротился он в Перемышль, стали соляные склады, разбросанные за городом, на правом берегу Сана.

Низинич велел не мешкая перевезти всю соль в крепость, под защиту городских стен. Соль была одним из главных богатств Червонной Руси. Солью издревле славилась Галицкая земля на весь белый свет. Покупали русскую соль и в Кракове, и в Праге, и в германском Регенсбурге, и в далёком Поморье. Достанется соль татарам — и тогда оскудеет, обнищает и купец, и простой людин, и сам князь.

Варлаам без устали сновал на запаленном коне вниз-вверх по шляху, торопил грузчиков, возчиков, а иной раз и сам тягал на спине тяжеленные мешки или брался за деревянную лопату и сыпал хрупающую соль в застланную рядном[220] телегу.

Шум, гам, лошадиное ржание, клубы пыли над дорогой, нещадно палящее солнце, песок на зубах, пот, струящийся по грязному, чёрному от загара лицу — так проходили дни, один за другим.

Народу в Перемышль стекалось множество. Прослышав о татарском походе, людины из окрестных деревень, собрав скудный! скарб, теснились у городских ворот. Здесь царило настоящее столпотворение, скрипели возы, мычали коровы, блеяли овцы. Стражи, охрипшие от криков, призывали люд к спокойствию и порядку. Но напрасными были их увещания. Толпа всё прибывала, возы и телеги сталкивались, наезжали одна на другую, ломались, то и дело меж прибывшими вспыхивали драки, кое-где зловеще посверкивали ножи и топоры.

«А страшно, когда беснуется толпа, — думал Варлаам, оглядывая с коня многоцветье сряд, шапок, убрусов. — Вот ринутся, затопчут, и костей не соберёшь. Что один человек в сравнении с этой толпой?! Ничто! Песчинка, пыль! Но ведь у каждого — мысли свои, переживания, мечты. Каждый из нас — Божье созданье. Вот потому и страшно... Страшно, когда буйствует стихия толпы — загадочная, неуловимая, могучая, сметающая всё на своём пути».

Наконец, кое-как обустроились. Прибывших разместили в городе, под стеной, некоторые даже расположились на телегах прямо на посадничьем дворе. Варлаам разрешил, но усилил охрану.

Теперь перед ним встала во весь рост другая забота — как сию ораву, на случай долгого сидения за закрытыми вратами, прокормить.

Посадник осмотрел амбары, кладовые, послал тиунов в сёла за Саном. Нескольких тороватых купцов направил в соседнюю Польшу с тайным наказом — купить зерна.

Про себя Варлаам с удовлетворением отметил, что наказы его выполняли люди быстро, не медлили. То ли страх перед татарами заставлял их торопиться, то ли в самом деле его уважали и ценили.

В разгар лета гридень привёз нацарапанную на бересте грамоту от Витело. Лях на латыни немного высокопарно сообщал, что княжеский двор переехал из Галича во Львов, что город хорошо укрепили и что прекрасноликая Анфиса-Сохотай шлёт ему пожелания счастья и удачи.

Читая грамотку, Низинич грустно вздыхал. Как далеко теперь от него Сохотай, Витело и всё с ними связанное? Когда же пройдёт, схлынет, в конце концов, грозное лихолетье?! Хуже всего было сидеть здесь, за воротами Перемышля, и ждать... Ждать невесть чего.

...Сначала возник гнетущий тяжёлый запах, какой всегда исходит от множества немытых, пропахших потом тел, затем потянулся из низин за рекой горьковатый дым пожарища. С крепостной стены хорошо просматривались окрестные холмы, на их пологих вершинах показывались время от времени конные ертаулы. Лихие всадники-уланы в калантырях и юшманах[221], с копьями, увенчанными флажками, галопом взмывали ввысь, круто останавливались, быстро оглядывали город и с гиканьем, взметая пыль, так же быстро скрывались из виду, растворяясь за туманным окоёмом.

Ратная гроза близилась с каждым днём и часом. Варлаам ждал развязки с унылым пониманием неотвратимости и невозможности что-либо здесь изменить, на что-либо повлиять.

Наконец, однажды поутру гонец — татарин в мохнатой бараньей шапке и в бурке на плечах, — подскакал к воротам и, высоко задрав голову, отрывисто прокричал:

— Боярин Варлаам! Твоя каназ повелевает! Иди в стан царевича Тула-Буки!

«Ну вот. Дождались. Требует к себе. Ну да, пусть так. Перемышля бы не тронули!» — Варлаам отдал короткие распоряжения дружинникам и с пятью верными людьми выехал из города.

Стало страшно, вспомнилась поездка к Ногаю, отрубленная голова Ивайлы, кровь, стекающая по ханским пальцам, хриплые гортанные слова, кислый запах кумыса и овчины.

Мимо проплывали разграбленные деревни со следами пожарищ.

«Татарам — им лишь бы пограбить. А кто там — русины, угры, ляхи — это им всё равно. Но Феогност был прав — лучше с ними, чем с римским папой. Хотя и то, и то — тяжко. И те, и другие — вороги. Ну вот что это? Одни головёшки на месте крестьянской хаты. А вот забор поваленный, вот дым ещё курится над пепелищем — видно, недавно прошли. Что это за союзники, что за друзья, если от них, как от врагов лютых, одно разоренье?! И ведь никуда не денешься... Иного несть. До чего же мы слабы, до чего ничтожны! Не можем себя ни оборонить, ни даже откупиться! Глупо всё! Бессмысленно! Жизнь наша — одна погоня за ветром!»

Оборвав невесёлый полёт мыслей и переживаний, Варлаам хлестнул коня и вынесся на вершину высокого увала.

Внизу взору открылся окружённый рядами телег ханский стан. В глазах рябило от разноцветья юрт, на ветру колыхались прикреплённые к длинным пикам бунчуки. Над ними посверкивали серебряные и свинцовые шарики, струились пары серебристых нитей.

Вмиг оглушил Варлаама дикий шум становища. Блеяли овцы, ржали лошади, кричали люди. Дымили кизячные костры, терпко пахло жареным мясом и гем же человеческим и конским потом, густо перемешанным с мочой. Всюду мелькали круглые щиты, сабли, харалужные шишаки, мисюрки, бармицы, дощатые, кольчатые, чешуйчатые брони.

Гонец передал Варлаама и его спутников на попечение двоих рослых нукеров, которые знаками велели им спешиться и идти за собой. Вскоре Варлаам, передав одному из нукеров свой палаш, переступил через порог огромной ханской юрты.

Царевич Тула-Бука, или Телебуга, как прозвали его русские летописцы, сидел на кошмах в окружении пышной свиты огланов и князьков. Среди них Низинич узнал Ногая, Эльсидея, а также двоих русских князей, которых прежде встречал в походе против Трайдена.

Тула-Бука, сын Тарбу, приходился племянником нынешнему владетелю Сарая, хану Тудан-Менгу, и правнуком самому Батыю. Царевич был, к удивлению Варлаама, светловолос и светлоглаз, волосы он носил длинные и зачёсывал их за уши. Облачён был Тула-Бука в зелёный халат, перетянутый широким кожаным поясом, и в зелёные же сафьяновые сапоги. Голову его покрывал высокий узорчатый колпак. На поясе у царевича не было, как у иных, сабли или ножа, зато были прикреплены на золотистых цепочках два больших турьих рога, искусно отделанных дорогими каменьями.

Низинич приложил руку к сердцу и отвесил Тула-Буке низкий поклон.

— Рад лицезреть славного воителя, победителя мятежных алан и злоязыких персов! — промолвил боярин, ещё раз земно кланяясь.

— Здрасстуй, боярин! — Голос у царевича был пронзительный, резкий, такой, что Варлаам едва не содрогнулся. — Садись, — указал он на кошму.

Низинич, скрестив ноги, медленно опустился на мягкий войлок. Рядом уже расположились многие волынские и галицкие бояре. Среди них Варлаам заметил лисью мордочку княжеского дьяка Калистрата. Показалось даже, что дьяк, щуря свои подслеповатые глаза, слегка подмигнул ему.

— Доблестные нойоны, канязы и бояре! — возгласил Тула-Бука. — Наступает для нас великий час войны! Мы сокрушим ничтожное племя угров, которые слишком много возомнили о себе. Их каназ, жалкий хорёк Ласло, дошёл до неслыханной наглости! Он приютил у себя наших злейших врагов — куманов, которых доблестные отцы и деды наши гнали от берегов Волги и Дона! Но знайте: покончив с уграми, мы не остановимся! Мы пойдём дальше! Я исполню завет наших великих предков и покорю земли тех народов на закате солнца, которые они не успели завоевать! Я залью равнины кровью непокорных и переломаю хребты гордым! Никто, никто не посмеет противиться воле

Священного Воителя! Помните, это он заповедовал доблестному монгольскому воинству завоевать весь мир!

Тула-Бука аж хрипел от ярости и брызгал слюной.

Слова царевича поддержали громкими гортанными воплями огланы и нойоны. Некоторые из них вскочили со своих мест и, потрясая кулаками, выразили своё одобрение.

— Мы пойдём на угров двумя путями, — немного успокоившись, продолжил Тула-Бука. — Два наших тумена ворвутся в землю наших врагов через ущелье у Синей Воды. Их поведу я сам. Два других тумена возглавит доблестный Ногай. Они пойдут на Трансильванию. Наши орды раздавят угров, этих кипчакских прихвостней, этих недобитков, как жалких букашек, как трусливых зайцев! Боярин! — указал он грязным перстом на Варлаама. — Поедешь впереди. Будешь указывать дорогу. Оглан Тогрулджа! — окликнул царевич одного из своих приближённых, рослого, сутулого богатыря в начищенной до блеска броне. — Встанешь во главе ертаулов!

— Да будет так! — хором возгласили огланы, нойоны и беки.

Все кланялись, одни — раболепно, другие, как Тогрулджа и Ногай, лишь слегка наклонив головы.

«Ну вот. Будешь, боярин, заодно с татарами Угрию зорить. Вот до чего дожил! Слушаю эту глупость о завоевании мира! Валяюсь в ногах у грязного степняка, весь в его власти, в его воле! И нет в душе ничего, кроме жуткого страха и отчаяния!» — Горько и страшно было у Варлаама на душе, когда он, как и прочие, покинул шатёр Тула-Буки.

Не обрадовало его даже внезапное появление Тихона, спрыгнувшего с одного из окружавших лагерь обозов.

— Друже! — восклицал довольный Тихон. — Вот и снова вместях мы!

Оживлённый приятель тряс хмурого Низинича за плечи. Варлаам натянуто улыбался, слушая его.

— У нас во Владимире переполох. Ну, послал князь людей ратных, как уговорено было, мунгалам в помочь. Возле Львова повстречали рать Телебугину... — бодрым голосом начал повествовать Тихон.

— Там, верно, тоже сёла и хутора грабили ордынцы, — мрачно заметил, прерывая его, Низинич.

— Не без того, ясно дело. — Тихон насупился, улыбка вмиг исчезла с его пухлых уст. — Но, по правде говоря, на угров вельми зол я.

— Из-за Матрёны?

Тихон молча кивнул и с унылым видом опустил голову.

— Меня вот в передовой отряд царевич поставил, — перевёл разговор на иное Варлаам. — Может, и ты со мною?

— И вправду! — сразу вновь оживился Тихон. — Вместях, рядом — оно завсегда лучше! Я пойду, воеводу Павла упрошу!

Он заскочил обратно на телегу, крикнул что-то своим, затем, на ходу пристёгивая к поясу саблю, опять спустился наземь и помчался к одному из шатров на окраине стана.

...Князья Владимир Василькович, Лев и Мстислав, вопреки собственной воле и желанию, вынуждены были привести к Тула-Буке свои дружины. Почти целое лето стояла монгольская орда в Галиции, и за это время степняки съели, сожгли и ограбили всё, что было возможно съесть, ограбить и сжечь.

С горечью смотрел боярин Варлаам и иные подневольные русские мужи, как гибнет, уничтожается, пропадает, оскудевает людьми и добытками земля, поднятая некогда титаническими трудами старых князей — Ярослава Осмомысла и Даниила Романовича, как вороньё кружит над пашнями, над хлебами, которые некому убирать, над обугленными руинами, уныло чернеющими на месте некогда цветущих богатых селений. Мохноногие степные кони вытаптывали посевы, пламя пожирало дома, татары безжалостно резали скотину. Любого, кто противился такому порядку, ждала смертоносная стрела или аркан полоняника.

Варлааму становилось стыдно от понимания того, что не в силах он ничего сделать, ничего изменить, что не может он оберечь землепашца или ремественника от лютой беды, от голода и гибели. И был страх — страх, всё пересиливающий, всё одолевающий, страх некоей старческой немощи, страх беспомощности и безнадёжности, страх подлый, с холодным предательским потом и со струящейся за плечами трусливой змейкой. Этот страх глушил, подавлял все иные чувства: гнев, сострадание, горечь.

Он исчез, уступил место внезапному облегчению, когда уже в начале осени нойон Эльсидей передал Варлааму приказ царевича — выступать к Синеводскому ущелью.

Через лесистые увалы Карпат конные сторожевые ертаулы пробирались медленно, осторожно, то рассыпаясь по сторонам, то встречаясь на какой-нибудь узкой тропке или в ущелье с громко журчащим внизу на камнях ручьём.

Проводники-гуцулы указывали дорогу. Для них переход на угорскую сторону был делом простым и привычным. В шерстяных чулках, в мягких горных постолах, чувствуя под ногой каждый камешек или выбоину, то держась рукою за луку седла, то карабкаясь вверх по крутым скалам, они без устали вели русские и татарские отряды через перевалы.

По левую руку цепями тянулись горы — Сывуля, Грофа, Говерла. Кое-где на вершинах ярко сверкал, слепя глаза, искристый снег.

Путь был утомителен и долог. В ущелье у Синих Вод, как оказалось, угры устроили засаду. Едва отряд под водительством Эльсидея стал взбираться по тропе вверх, как на него из леса посыпался град сулиц и стрел. В другом месте ордынскую сторожу завалило сброшенными сверху камнями и стволами деревьев. После нескольких неудачных попыток пришлось отступить и искать обходные дороги.

Для Варлаама дни были наполнены бесконечной чередой подъёмов и спусков. Сильно болела спина — сказывались-таки прожитые годы. Тихон — тот вроде и не ведал никоей усталости, был бодр, оживлён, улыбчив, как в молодости.

Низинич радовался за товарища.

«Ну, слава Христу! Отошёл, не поминает больше свою Матрёну. Да так, наверное, и должно быть. С его-то норовом долго горевать не пристало, — думал боярин. — Ну, а вот я? Нет, мне Альдона и поныне ночами снится. Но содеянного не поправить. Жить дальше надо. И Сохотай... Разве я её забыл?»

Варлаам сам себе в душе признался, что любит их обеих — и мёртвую, и живую. И каждую — по-разному. Альдона — это прежде всего страсть, порывистость, неистовство, это любовь, подобная пламени пожара, всеохватная, сжигающая душу целиком. Сохотай — та была более мягкой, нежной, тёплой. Такой бывает любовь в зрелости, когда страсти юности уже сгорели, смолкли и уступили место чувствам более спокойным и более глубоким, основательным, значительным.

Но долго раздумывать, рассуждать, копаться в глубинах своей души Варлааму не приходилось — слишком тяжек выдался для него путь по Карпатским гребням.

Наконец, за спиной осталась Червонная Русь, кони ступили на Угорскую землю. Где-то далеко впереди, за перевалами, за стремительными реками простирались равнины Паннонии[222] с хуторами, разбросанными по степи, с укреплёнными каменными замками и широким разливом Тисы и Дуная.

А пока попадались первые венгерские селения с домами, крытыми черепицами, а то и просто соломой, по большей части брошенные ушедшими в неприступные горные места жителями. В одном из сёл татары Эльсидея обнаружили в кошаре нескольких овец. Их тотчас зарезали, поджарили на костре и съели.

В тот вечер обильно лился в кожаные чаши кумыс, пламя отбрасывало блики на беснующихся, упившихся, обожравшихся степняков. На душе у Варлаама было жутко, гадко. Вместе с Тихоном они отошли в сторону от костров и присели на холодные валуны над кручей.

Вокруг мрачными тенями нависали горные пихты. Корнями они цеплялись за расщелины скал, а свои мохнатые ветви-лапы широко распростёрли над Варлаамом и Тихоном, словно пытаясь захватить их, сжать, стиснуть в богатырских объятиях.

— Как думаешь, исполнят поганые завет Чингисов? — спросил вдруг Тихон, оборвав продолжительное молчание.

Варлаам передёрнул плечами.

— Может, и так. Хотя навряд ли. Они — добрые воины, но хороши только на открытых и ровных местах. А в горах... И чехи, и грузины их били. Нет, не осилить татарам гор... Но угров, может, и покорят. Побьют, сёла разорят.

— Шум какой-то тамо, у костра, — прислушавшись, с внезапной тревогой заметил Тихон. — Пойдём-ка поглядим.

Они поспешили к поляне, на которой раскинулся татарский стан.

Крики усиливались, тёмные тени скользили в мерцающем свете пламени, внезапно раздался пронзительный женский визг.

Двое татар у шатра рубили саблями какого-то воина в блестящем нагруднике, который, упав навзничь, отражал удары слабеющей дланью с коротким прямым мечом. Рядом возле костра ещё несколько ордынцев во главе с Эльсидеем рвали саян на полной простоволосой женщине. Та, отчаянно отбиваясь, дико вопила от ужаса. Что-то в этой женщине-угринке показалось Варлааму знакомым.

«Матрёна!» — вдруг обожгла его страшная догадка.

Дальше всё произошло, как будто в одно короткое мгновенье. Тихон очертя голову рванулся к костру и, расталкивая татар, с саблей в деснице понёсся к женщине.

— Матрёна, я тут! Беги вборзе отсель! Матрёна! — закричал он.

Ударом плашмя по голове он сбил с ног одного из ордынцев, оттолкнул прочь Эльсидея, но двое татар, покончившие с лежащим ратником, налетели на него сзади. Одного из них Тихон скинул с плеча, но в тот же миг опомнившийся Эльсидей в бешенстве рубанул его кривым клинком.

Тихон резко остановился, выронил из руки саблю и с приглушённым хрипом медленно осел наземь. Лицо его заливала кровь. Матрёна тяжело рухнула на него сверху. Подъехавший из темноты к месту схватки конный сторожевой ордынец с бесстрастным лицом ткнул её копьём в спину.

Другой татарин носком сапога пнул голову Тихона и прохрипел, обращаясь к Эльсидею:

— Урус мёртв! Хороший удар, бек!

— Уберите отсюда этих ополоумевших собак! — злобно прорычал, вбрасывая оружие в ножны, Эльсидей.

Варлаам, стиснув кулаки, безмолвно наблюдал за кровавой развязкой. Первой мыслью его было броситься вослед Тихону на помощь Матрёне, но внезапный страх сковал его движения и волю и заставил застыть на месте, прислонившись спиной к стволу сосны на опушке горного леса. Страх опутывал его липкой паучьей сетью, из-под шлема-мисюрки катился по челу градом пот, зубы отбивали дробь. Сердце в груди бешено колотилось, Варлаам слышал его отчаянный стук и оцепенело смотрел, как нукеры оттаскивают тела убитых от костра.

В душе не было ничего, кроме страха, и ещё сидела внутри трусливая осторожная мысль: «И меня бы, как Тихона, если бы побежал!»

Потом страх прошёл, отступил, место его занял горький стыд от своей трусости и беспомощности, а ещё возникла безмерная жалость к погибшему товарищу. Варлаам не выдержал, закрыл лицо руками и разрыдался. Тотчас вспомнились годы совместной их учёбы в Падуе, служба в Перемышле у князя Льва, поездки в Литву и в Польшу, поход на Трайдена. Сколько прошли они плечом к плечу вёрст, сколько невзгод пережили, и вот... Уму непостижимо! Тихон мёртв!

«А что же я?! Как я ничтожен! Лучше было бы погибнуть под ордынскими саблями, чем стоять и смотреть, и бояться! Как заяц трусливый!» — От осознания своей никчемности Варлааму становилось ещё горше.

Но вот и жалость, и стыд отхлынули, сменились внезапной вспышкой гнева.

«А что, если сей же час напасть и убить Эльсидея?! Пусть хотя бы его одного! Ведь он — убийца Тихона! А потом — пускай меня убивают! Так будет честнее!»

Но гнев покинул Варлаама так же быстро, как и возник.

«Нет, глупо. Погублю и себя, и гуцулов, и своих перемышлян. Нет, надо по-другому».

Стараясь держаться как можно хладнокровней, Варлаам шагнул к ордынцам. Примирительным жестом остановил нукеров, готовых обнажить оружие, обернулся к Эльсидею.

— Дозволь, достопочтимый, похоронить этих людей, — вежливо попросил, глядя прямо в лицо разгневанного нойона.

Ответа пришлось ждать довольно долго.

Наконец Эльсидей, кусая усы, процедил со злобной усмешкой:

— Хорони! И бабу, и угра, и уруса! Он посмел поднять руку на монгола и получил то, что заслуживал!

...Тихона с Матрёной дружинники похоронили под одной из пихт. Могилу обложили диким камнем.

Варлаам, сняв мисюрку, обронил скупую слезу.

«Нет, отец Феогност! Тебе легко было рассуждать, сидя в светлых палатах, в тепле, в уюте! Ты не терял близких, не ощущал собственного бессилия, не улыбался через силу, когда хотелось вынуть саблю и сражаться, не стоял над могилами убитых друзей!»

Он понимал, что зря так мыслит, что неправ, что Феогност говорил верно, но так сейчас ему было легче.

«Эти татары несут народам одни только страдания, одни беды, одни несчастья! И я должен... должен им отомстить! Не увидишь ты Венгрии, Эльсидей! Не стать тебе властелином мира, Тула-Бука! Я наполню трупами ваших воинов стремнины рек и ущелья Горбов! Я клянусь! Боже, помоги! Помоги одолеть страх!»

Варлаам упал на колени и перекрестился.

«Это грех, предательство, но иначе — нет, не могу! Не буду Орде служить! Хватит!»

Поздно ночью Варлаам вызвал к себе в вежу самого смекалистого и ловкого гуцула, передал ему написанную на латыни берестяную грамоту и шёпотом приказал:

— Найди венгерского воеводу, передай! Пусть назначит мне время и место встречи!

Молодой гуцул ловко карабкался вверх по каменистому склону. На боку у него висел на длинном тонком кию горянский топорик. Мозолистые сильные руки тянули закреплённую на поясе верёвку. В воздухе развевался лёгкий плащ — чугань.

Варлаам, истерев в кровь ладони, цепляясь за верёвку, упираясь ногами в камень скалы, лез следом за гуцулом. Он старался не глядеть вниз, в пропасть, на дне которой пенилась бешеная горная река. Было жутковато, охватывал его всё тот же навязчивый противный страх. Стиснув в ожесточении зубы, Варлаам одолевал его, в мыслях ругаясь и задавая сам себе один и тот же вопрос: «Скоро ли доберёмся? Скорей бы! Дьявол бы побрал эти кручи!»

Лицо заливал пот, становилось трудно дышать. Гуцул сверху подбадривал, кричал:

— Ничего, боярин! Зато на сию дорожку ни един татарин не сунется!

Вечерело. Жёлтый диск солнца золотил верхушки кривых, уродливых сосен. Со скалы сорвался, взвился в синеющее небо, широко разбросав в стороны крылья, гордый орёл.

Крутой подъём был наконец-то преодолён. Путники оказались в густом сосняке, под ногами их шелестела блёклая трава, шуршали иголки и шишки. По тропке, едва приметной меж тонкими стволами чахлых дерев, они выбрели к ручью. Варлаам жадно и долго пил. Ледяная вода ломила зубы. Омыв лицо, боярин повернулся к гуцулу.

— Как звать тебя? Всё спросить забываю.

— Балабаном кличут, — бодро отозвался житель гор.

Сняв с головы лохматую шапку, он взъерошил слипшиеся на челе густые волосы. Варлаам окинул пристальным взором этого крепкого, сильного парня, одобрительно кивнул.

— Угорскую мову знаешь? — спросил, устало присаживаясь на пень.

— Разумею.

— Это хорошо. Если что, будешь толмачить. Далеко ли, долго ещё нам идти?

— За лесом сразу. Невдали.

— Ну что же. Пошли тогда. Веди.

Варлаам подобрал толстую сучковатую палку и, опираясь на неё, пошёл вслед за Балабаном вдоль русла ручья.

Вдали по правую руку пробежал, продираясь через густые заросли кустарника, статный благородный олень. Заметив людей, он метнулся прочь и в два прыжка исчез в чаще леса.

Смеркалось. Громко заухал на ветвях ночной хищник — филин. Лес как бы раздвинулся, сквозь поредевший строй кривых сосен проступила тёмная синева неба с огоньками звёзд. Резкий ветер ударил в лицо, обжёг внезапным ледяным холодом, разметал за плечами Низинича коц.

Балабан вдруг резко остановился, приложил длани ко рту и по-волчьи протяжно и громко завыл.

Тотчас неподалёку раздался такой же заливистый ответный вой.

— Сюда. — Гуцул свернул вправо и, раздвигая кусты, вывел Варлаама к утлой, вросшей в землю, покрытой мхом избёнке.

Тихо скрипнула дверь. Двое людей в нагольных тулупах и бараньих шапках на ломаном русском языке велели Варлааму отдать им оружие.

Боярин ступил внутрь избы, в полосу неяркого света. Посреди горницы горел глиняный светильник. На стене чадил факел. Рядом с ним висела огромная клыкастая волчья морда.

За столом сидел молодой худощавый венгр в блестящем бархатистом кафтане синего цвета. На смуглом безбородом лице его выделялись тонкие чёрные усы, вытянутые в стрелки, напомаженные па кончиках. На шее посверкивала толстая золотая цепь.

Чёрные маленькие глаза, как буравчики, сверлили Варлаама и его спутника.

Боярин сел на скамью у стола, представился:

— Я посадник города Перемышля, Варлаам, сын Низини из Бакоты. Искал с тобой встречи.

Балабан бойко перевёл его слова.

Угр чуть наклонил голову, подозрительно прищурился, затем быстро ответил властным, громким голосом, каким обычно отдают военные приказы:

— Лайош Кёсеги, ишпан. Воевода мадьярской короны. Что ты хотел от меня, русский боярин?

— Хочу помочь тебе разбить татар.

Лайош Кёсеги презрительно ухмыльнулся.

— Ой ли! Почему это я должен тебе верить? А если ты обманываешь? Если тебя подослал татарский хан?

— Ты вправе не верить мне. Но знай: татары причинили мне великий вред. Они разорили мою землю, превратили в груду развалин цветущие города и сёла. Потом, они убили моего самого близкого друга.

Кажется, на венгра подействовали проникновенные слова Варлаама, но он продолжал сомневаться, хмурился и качал головой. В ухе ишпана качалась золотая серьга с кроваво-красным рубином.

— Был бы рад, если ты говоришь правду, — процедил он. — Но истину твоих слов мы проверим.

По взмаху руки Кёсеги явился слуга в белой холщовой сорочке и поставил перед Варлаамом и Балабаном чаши с искристым венгерским вином.

— Пей, боярин. И послушай меня. — Кёсеги замолчал, видно, собираясь с мыслями, и затем продолжил: — Ты должен уговорить татар изменить путь. Пусть идут через Яблоницкий перевал. Знаешь, где это?

— Да. Возле Черногоры.

— Там мы их и подстережём. Устроим засаду. Завалим камнями, осыпем градом стрел. Перебьём до последнего человека.

— Не так просто будет убедить ордынских нойонов. Они упрямы.

— А ты уговори. Скажи, что здесь вокруг много мадьярских полков, а дорога через горы всегда трудна и опасна. В то время как за Яблоницким перевалом никто не ожидает нападения. Постарайся, сын Низини из Бакоты. Заманим татар, разобьём их, заживём мирно, как было раньше.

Снова неприятно сверлили Варлаама маленькие чёрные глаза Кёсеги, лукавый прищур выдавал в нём изворотливого кознодея, коему не стоило бы особо доверять. Но боярина привело сюда, в эту ветхую избу, совсем иное. Горечь, желание отомстить за смерть товарища и яростное стремление преодолеть свой тяжкий страх — вот что владело им, заставляя идти на смертельный риск.

«А ведь я вряд ли останусь жив. Татары догадаются об измене, убьют. Зарежут, как барана. Или удавят тетивой лука. Ну и пусть, пусть! Зато не будет больше страха, кончится бессмысленная нелепая погоня за ветром!» — думал Варлаам, пробираясь вместе с Балабаном через лес и скалы обратно к себе в лагерь.

...Убедить Тогрулджу и Эльсидея труда не составило. Изрядно потрёпанные во время мелких стычек в узких ложбинах и горных ущельях, татары приняли совет Варлаама с благосклонностью. Оставив несколько небольших отрядов в скалистых долинах Свичи и Ломницы, ордынцы на исходе осени отступили назад в Галицию и вдоль Горганских хребтов двинулись к Яблоницкому перевалу.

Варлаам со своим отрядом ехал впереди, указывая путь. Как только у окоёма показался заснеженный купол величественной Говерлы, он приказал дружинникам перевести коней на рысь. Хотелось поскорее проскочить перевал. Пусть потом угры разбираются с Эльсидеем и прочими! Но нет, спешка возбудит подозрительность ордынцев.

Варлаам вздохнул, придержал ретивого жеребца, стиснул в деснице холодный эфес палаша.

— Как будем у ущелья, берите вверх, хоронитесь по расщелинам в скалах или в лесу, — тихо велел он перемышльскому сотнику.

Скакали по жухлой жёлтой листве, мимо яблоневых рощ и негустых буковых перелесков, между каменными скальными россыпями. Нежданно наползла на небо чёрная разлапистая туча, задул, засвистел в ушах ветер, хлопьями повалил снег.

«Это нам на руку», — сообразил Варлаам.

Впереди открылся тёмный провал ущелья. Всадники один за другим стали спускаться к реке.

Над ущельем нависали тяжёлые серые скалы, колючий снег обжигал лицо, залеплял глаза.

Варлаам вместе с Балабаном поднялся по склону. С плоской каменной площадки было хорошо видно, как ордынское войско, извиваясь змеёй, медленно втягивается в узкий проход. Вот одна сотня прошла, вторая, третья...

— Балабан! — окликнул Варлаам товарища. — Проберись к Кёсеги. Передай: пора! Орда залазит в мешок!

...Минул час, другой. Балабан не возвращался, словно затерялся он, сбился с пути, заплутал посреди бешеного воя вьюги. Татарские всадники всё шли и шли, доносилось снизу до ушей Варлаама лошадиное ржание, гортанные выкрики, звенело оружие. Сквозь снежную пелену Низинич различал булатные калантыри и шеломы.

«Неужели ничего не выйдет?! Или угр слукавил, обманул?» — лихорадочно размышлял Варлаам.

Ему казалось, что время замерло, остановилось, что вечным будет это движение ратей внизу, этот снег и этот порывистый, свистящий, злой ветер. Так же, как незыблемо будет выситься вдали куполовидная Говерла — священная Чёрная Гора древних славян. Что в сравнении с вечностью их дела, их страсти! Они мелки, ничтожны, малы, от них не останется ни следа на Земле.

Бой начался неожиданно. В воздухе запели стрелы. Грохот низвергающихся камней перекрыл свирепый вой вьюги. Низинич увидел, как угорские лучники занимают горные площадки на перевале.

Жаркая сеча закипела в ущелье, на обоих берегах речки. Варлаам с трудом преодолел внезапно вспыхнувшее желание ринуться в гущу схватки. Знал твёрдо, точно: там — смерть!

Откуда-то сверху приполз Балабан в нагольном овчинном тулупе, без шапки. Он тяжело, прерывисто дышал, корчился от боли, хрипел, доставая из живота калёную стрелу. По пальцам его текла кровь.

— Боярин! — Уста его вздрагивали. — Се — хиновская стрела, она отравлена. Я умираю. Немного не успел... — Он опрокинулся навзничь, прислонился к выступу скалы и прошептал. — Не верь Кёсеги. Он обманет тебя... Уходи отсюда... Ступай к себе в Перемышль...

Голова гуцула бессильно поникла. Дёрнувшись в агонии, он застыл с полураскрытым ртом на белом снегу.

«Ну вот. Ещё одна смерть. К чему это всё? Стрелы, рати?»

Варлаам кликнул своих людей, прячущихся в расщелинах, велел похоронить Балабана, а сам стал осторожно, медленно, ведя скакуна в поводу, спускаться в ущелье.

...Трупы ордынцев лежали грудами, вповалку, заметно было, что нападение врага застало степняков врасплох.

«Вот они, непобедимые багатуры! Завоеватели мира! — Варлаам презрительно кривил уста, отмечая скрюченные жалкие позы убитых татар. — Так вам и надо! Убийцы, грабители, звери кровожадные!»

Венгров среди убитых было совсем мало, только нескольких распознал Низинич по кавалерийским сапогам со шпорами и тяжёлым франкским латам.

Он поехал вперёд по долине бурлящей речки и вскоре опять наткнулся на бездыханные тела ордынцев, занесённые снегом. Слева с горы срывались камни, с грохотом падали в воду, ледяные брызги летели во все стороны.

Неожиданно Варлаам узнал Эльсидея. Старый нойон лежал на спине, разбросав в стороны руки в кольчужных рукавицах. Мисюрский шлем его был разрублен ударом острого венгерского клинка, на лице запеклась кровь, а остекленевшие глаза источали яростный зеленоватый блеск. Казалось, что старый хищник сейчас ещё поднимется, ещё взмахнёт карающей десницей, ещё отрубит вражью голову. Но уже снег начал засыпать напоённые гневом мёртвые зелёные глаза, густо залеплял перекошенный рот, белым саваном покрывал обтянутую кожаным панцирем грудь.

«Вот и свершилась моя месть! И что теперь? Ехать назад, в Перемышль? Запереться за стенами, отсиживаться? А Тихона-то ведь всё равно не вернуть!»

Варлаам круто поворотил коня, хлестнул его нагайкой, галопом поскакал к выходу из ущелья.

Снег внезапно прекратился. Высоко в небе с клёкотом закружили, размахивая крыльями, грифы-стервятники.

«Чуют добычу. Да, для них ратная страда, гибель людская — праздник! А для меня? — подумал с грустью Варлаам. — Нет, радости никакой не чую. Но Эльсидея надо было погубить. За Тихона!»

Угорские вершники застигли его в самом конце ущелья.

— Держи его! Хватай! Руби! — загремел над головой знакомый голос Кёсеги.

«Странно, кричит по-русски. А прикидывался, будто не понимает!» — успел удивиться Варлаам. Резким движением он вырвал из ножен палаш.

Лайош Кёсеги, закованный в булатные латы, с саблей в деснице, догнал его первым.

— Спасибо, русский боярин! — Он глумливо засмеялся, обнажив ряд жёлтых гнилых зубов. — Помог! Будет тебе награда за перевет! Знай: я не позволю отнять у меня победу! Мою победу! Чтобы никто не укорял меня, не говорил, что я прибёг к услугам предателя! Получи!

Он взмахнул клинком. Варлаам отбил сильный удар, слегка шатнулся в седле, но тотчас выпрямился и рванул в сторону.

«Нет, не уйти! Биться придётся!» — сообразил он, оглядевшись.

Удержав жеребца, он повернулся к угру лицом.

Они закружились в яростной сабельной рубке, сшибались, скрещивали оружие, уворачивались. Кёсеги ярился, кричал, мешая русские и мадьярские слова.

Варлаам сам не понял, как сумел совершить этот резкий выпад и со свистом рубануть ишпана по голове. Кёсеги визгливо вскрикнул и вывалился из седла.

Варлаам, тяжело дыша, стал удивлённо озираться по сторонам и, к радости своей, отметил, что на подмогу ему скачут, стегая коней, свои, перемышльские, воины, а угорский отряд, потеряв начальника, жмётся к скалам, наскоро поворачивает и спешит укрыться в ущелье. Тут только Низинич понял, что опасность миновала, что он остался жив и, кажется, сможет теперь без труда вернуться домой.

Молодой ратник, указывая на убитого Кёсеги, восторженно заметил:

— А здорово ты его, боярин, срубил!

Варлаам ответил ему кислой улыбкой.

Остатки разгромленной орды Тула-Буки отступили с карпатских перевалов на равнины Подолии. Из Трансильвании отхлынули в степи тумены Ногая. Вначале ходил слух, будто могущественный темник пал в бою с уграми, но вскоре оказалось, что он жив, но только потерял в одном из сражений глаз. В разгар зимы, в холод и стужу, гоня перед собой толпы пленников, захваченных в русских, польских, венгерских селениях, татары Тула-Буки уходили на восток, на перепутье грабя и разоряя всё, что не успели разграбить и разорить ранее. Князья и бояре вынуждены были выходить к ним навстречу с раболепными поклонами.

Ногай и Тула-Бука, как говорили, крепко повздорили и не могли даже видеть друг дружку. Вражда их ещё более усилилась, когда Ногай ушёл в низовья Дуная обычным проторенным путём и сохранил весь добытый во время похода полон, в то время как молодой царевич двинулся в Сарай безлюдными степями, напрямик, думая сократить путь. Вскоре он сбился с дороги, а вдобавок ещё повалил густой снег и ударили крепкие морозы. Тогда, вынужденные бросить помёрзший полой и все награбленные богатства, татары пошли дальше наугад, плутая по бескрайней заснеженной равнине. С голодухи они стали есть своих боевых коней, затем принялись за собак, а после начали поедать своих умерших соплеменников. В конце концов, Тула-Бука добрался-таки до Сарая, пеш, с одной женой и кобылой. В несчастьях и бедах своих он винил Ногая, давшего совет поскорее уйти в Сарай, и таил на него обиду и злость.

Меж тем жизнь на Червонной Руси мало-помалу начала налаживаться. Сёла и деревни, правда, обезлюдели, лежали в запустении, но в городах, особенно во Львове и Перемышле, быстро возрождались торги и ремёсла. В церквах служили молебны об избавлении от мунгальской рати.

Варлаам, как только прибыл в Перемышль и узнал об уходе татарских полчищ, велел укрывающимся в городе жителям окрестных сёл возвращаться и отстраивать свои дома. Но тут вдруг пришло известие, что в окрестностях Львова вспыхнула эпидемия, косившая людей, как снопы. Поползли слухи, что виновны в ней татары, которые якобы в отместку за свои неудачи отравили воду в реках и колодцах ядом, извлечённым из мёртвых тел.

Низинич проводил дни в беспокойном ожидании. Он думал о Сохотай, о матери, о Витело. Как они там? Живы ли? Никаких известий не было, всё вокруг замерло в тревоге, не ездили по дорогам купцы, снова стихло оживившееся было торжище. Люди прятались по своим домам, жгли факелы, окуривали себя и близких, веря, что огонь обережёт их от лютой беды.

В щелях хором свистел ветер. За окнами бушевала вьюга, мела позёмка. Стоило выйти за ворота, как лицо коченело от холода. Слать гонцов во Львов было опасно, и Варлаам предпочёл ждать, уповая на Волю Всевышнего. Каждодневно он направлял стопы в церковь Иоанна в Детинце, истово клал поклоны, ставил свечи за здравие рабов божьих Анфисы, Марии, Льва и за упокой душ Тихона и Матрёны. На душе было скверно, тоскливо, уныло.

Но вот однажды поутру распахнулись ворота Перемышльской крепости, и к дому посадника, звеня бубенцами, подкатила тройка резвых жеребцов. С открытого возка, стряхивая снег, спрыгнула разрумянившаяся на морозе Сохотай. Она была облачена в тёплый овчинный полушубок, перетянутый широким кожаным поясом. Голову мунгалки покрывала меховая шапочка с верхом из голубого бархата, руки обтягивали сафьяновые рукавицы. Варлаам не сразу и узнал её, молодую, красивую, с ослепительной белозубой улыбкой.

Экая на тебе одежонка! — удивлялся Низинич, заключая невесту, прижавшуюся к нему холодной щекой, в объятия. — Не думал, не ждал, что приедешь.

Женщина тяжело дышала, долго молчала. Она сорвала с головы шапку, и иссиня-чёрный каскад волос рассыпался у неё по плечам. Она чуть отодвинулась от Варлаама, откинула голову назад, пальцем в сафьяновой рукавице поправила волосы, снова улыбнулась.

«А ведь она моложе, намного моложе меня, — подумал вдруг Низинич. — Ей, верно, не такой, как я, нужен. Молодой, красивый, сильный. Хотя... Как говорила она о своём брате? Не всё в жизни измеряется силой. Может, ей тоже хочется покоя, тишины, мира?»

Тем временем Сохотай прервала молчание.

— Я не вытерпела... Решилась... Уехала из Львова. Там — страшно... Люди умирают... Язва... — говорила она. — Скучала, спешила... Давно не видела.

И я по тебе скучал. Много раз на краю гибели был. Друга моего Эльсидей убил. Я ему отомстил.

Варлаам, усадив растрёпанную Сохотай на лавку, долго и обстоятельно рассказывал ей о походе, не скрывая от неё ничего из своих мыслей и ощущений. Молодая женщина слушала, подперев подбородок рукой.

— Ты можешь меня ругать, презирать, осуждать, но ты должна знать... Мне иначе было нельзя. Тихон — он был мой друг, мой лучший друг.

На глаза навернулись слёзы. Варлаам потряс седеющей бородой. Сохотай обхватила его голову, прижала к своей груди, шепнула:

— Мне не за что тебя осуждать. Ты поступил умно, правильно. Так и надо. Эльсидей — он зверь. Он был там... Когда убивали моего брата... Я бы поступила так же.

Удивительно, как эта женщина умела успокоить, унять бушевавшие в душе сомнения. Её простота была для Варлаама своего рода целебным лекарством. Именно сейчас, в эти мгновения он вдруг осознал, почувствовал, что беды его проходят, что уносится прочь страшное лихолетье, что минует его полыхавшая где-то подо Львовом моровая язва и что отныне всё в жизни его будет спокойно и упорядоченно.

Они поженились ранней весной, в дни, когда праздновалась весёлая Масленица. На душе у Варлаама была некая тихая радость, перемежающаяся с немного горьким чувством, что схлынула, провалилась в прошлое и никогда больше не вернётся к нему молодость, наполненная сочными красками страстей, и что теперь жизнь его будет совсем иной, и лишь изредка будут вспыхивать у него в памяти, охватывая сердце внезапной болью, лица навсегда ушедших от него некогда близких людей. Когда стоял он перед алтарём в храме Святого Иоанна на венчании и смотрел на иконы, вдруг показался ему лик святой Елизаветы удивительно схожим с лицом Альдоны. Он долго не мог отвести очей от этого исполненного тихой скорби лика и думал, что у безвестного художника, написавшего эту икону, наверное, тоже, как и у него, была в жизни пламенная и жаркая любовь, такая, которая до скончания лет оставляет в душе неизгладимый след.

Он с трудом, превозмогая себя, отвлёкся от воспоминаний, оторвал взор от иконы и ласково, с улыбкой взглянул на Сохотай, облачённую в свадебное платье. Мунгалка ответила ему живым, чуть насмешливым блеском чёрных, как перезрелые сливы, глаз.

Сполох и молний, прочерчивая чёрное ночное небо за оконцем ослепительными мгновенными вспышками, озаряли утлую келью, выхватывая из тьмы исполненное страдания, изборождённое морщинами лицо князя Льва. Обхватив ладонями седую голову, старый князь недвижно сидел за грубо сколоченным дубовым столом. Стан его облегало чёрное платно из грубого сукна. Давно не чёсаная борода свисала, как мочало, в красных воспалённых глазах светилась тихая скорбь, перемежающаяся с глубоким безнадёжным отчаянием.

Мир сужался, в прошлом остались пышные выезды, рати, пиры, громкие победы. Мелкими и ничтожными казались сейчас, с высоты прожитых лет, некогда обуревавшие Льва светлые надежды и честолюбивые помыслы. Потом, много позже, на склоне лет, Лев мечтал уже об ином — о покое, о тишине, о благостной медленно текущей старости, но и это не сбылось. После похода Тула-Буки земля Галицкая лежала в диком запустении и разорении, а тут ещё открылась во Львове страшная моровая язва, погубившая двенадцать с лишним тысяч человек. Умирали и нищие простолюдины, и богатые бояре, и гордые князья. Едва ли не в каждый дом пришла лютая беда.

Лев с семьёй укрылся в Георгиевском монастыре. Долгие часы и дни он проводил в молитвах, стоя на коленях у гроба дяди, покойного Василька Романовича. Его самого болезнь обошла стороной, но внезапно в одночасье слегла и два дня спустя скончалась юная княгиня Елена-Святослава. Смерть этой живой, смешливой девочки означала для Льва крах его честолюбивых чаяний, стала невосполнимой утратой и вовлекла его в состояние тупого, горестного уныния. Она словно бы оттолкнула, отбросила, отвратила его от всех радостей и невзгод бренного мира.

В день похорон он стоял со свечой в деснице возле её гроба и смотрел на юное, красивое безжизненное лицо, в котором светилась неземная какая-то, высокая красота. Слёзы катились по щекам гордого властителя Галича, застилали глаза, ком подкатывал к горлу.

«В монастырь мне уйти, что ли? Как дядя сделал, овдовев», — такая мысль овладевала старым князем, он оборачивался на сына и невестку, которые, облачённые в траурные чёрные одеяния, стояли за его спиной, скорбно потупившись.

«Вот передам Юрью стол, уйду. Хватит горестей, страстей. Нахлебался полным ртом. Молитвам посвящу остаток дней», — решил Лев.

У сына и снохи было иное горе — их годовалый сын Михаил тоже расхворался и умер прошлым месяцем. Сноха, Ярославна, билась возле тела ребёнка в рыданиях, разодрала себе в отчаянии лицо. Боялись, умом тронется, насилу отошла.

«Не повезло сыну, — подумалось вдруг Льву. — Вся худая, тощая, как тростинка, малокровная. Верно, рожать больше не сможет».

Лохматые брови князя недовольно сдвинулись, он жёстко, исподлобья глянул на Ярославну.

«Я и сам с женитьбой поторопился. Не надо было, выгод-то чуть. И Юрью можно бы подыскать кого посочней да попригожей».

Впрочем, эту мысль тотчас перебила иная: «Всё в Руце Божией. Мы, люди, существа слабые и ничтожные. По миру мы блуждаем в потёмках. Ищем и не находим, ошибаемся и не умеем ошибки свои исправлять».

После похорон юной супруги князь остался в монастыре, рощу, слушал ночами соловьиные трели. Поселился в келье с узким оконцем, выходящим на буковую я чёрным хлебом с лебедой.

Он словно бы остановил, сам, своей волей, стремительный бег жизни. Оцепенело, часами просиживал он на жёсткой скамье, ронял слезу, вспоминал умерших отца, мать, братьев, обеих жён, думал, что скоро грядёт и его час. Ничего не удалось ему на белом свете, не смог продолжить он отцовы начинания, не возродил, не возвеличил Червонную Русь, погряз в мелком, позволил татарам безнаказанно грабить и жечь свою землю. Строил козни, завидовал чёрной завистью покойному Шварну, злобился — а от злобы одно только зло и исходит. Какой мерой ты людей меряешь — такой же и тебе отмеряется.

Безысходное уныние охватывало душу. Впереди была пустота, был мрак, щедро разбавленный молитвами и слезами.

Единственный слуга прислуживал князю, приносил еду и питьё, стелил на скамье постель, зажигал и тушил свечи. Больше Лев никого не хотел видеть. Думал об одном — о бренности бытия и о своём пострижении.

Они явились к нему в келью непрошеными — перемышльский посадник Варлаам Низинич и епископ Мемнон. Долго молча сидели, хмуро переглядываясь, не зная, как начать нелёгкий разговор.

Первым нарушил неловкое молчание Варлаам.

— Извини, князь. Знаем: тяжело у тебя на душе. Пришли просить: вернись к державным делам. Минула гроза, солнце снова выступило, пролило свет на землю. Отстраиваются города и деревни. На месте сожжённых хат новые возводят. Там, где пашни вытоптали татарские кони, опять рожь колосится. Одного не хватает нам — тебя, князь. Твоей воли, твоей мудрости. Молим — вернись, оставь печаль и тоску.

— Поздно, други, — глухим, слабым голосом отозвался Лев. Он издал тяжкий старческий вздох, закашлялся, затряс седой головой. — Не по мне сия ноша, не по мне крест власти. В монахи пойду. Сыну моему, Юрию, стол передам.

— Полно, княже, — вступил в разговор епископ Мемнон. — Что было, то минуло. Ну, оно понятно, горе, боль, кручина. Да токмо ить не вечно оно, преходяще. Сын же твой вельми ещё молод. Не по плечу ему бремя власти. Да мы тебе и невесту добрую сыщем.

Последние слова были совсем ни к месту. Лев гневно сверкнул на Мемнона глазами, по этот гнев как раз и вывел его из состояния безжизненного оцепенения.

— Что болтаешь тут, Мемнон! — Князь поднялся, расправил плечи. — Какая невеста там опять у вас?! Вишь, что с Еленою вышло! Ты что, сватом ко мне явился?!

— Упаси Бог! Упаси Бог! — Мемнон всполошно закрестился. — Я просто... просто... того... Мыслил, дела тя ждут. Мы без тя, яко без отца... осиротели будто... Мы... того...

Лев искоса посмотрел на испуганное лицо епископа с трясущейся бородёнкой и маленькими капельками пота на челе и вдруг горько, с надрывом рассмеялся.

— Хитрецы вы! Да только куда мне? Гляньте! Борода вон аж плесенью покрылась и мхом зелёным. Один мне путь — в монастырь.

— Князь! — снова заговорил Варлаам. — Не узнаю я тебя. Где прежние твои высокие мечтания?! Где гордость твоя?!

— Где, вопрошаешь? А вон там, там, Варлаам. — Лев указал скрюченным перстом себе за спину. — В прошлом.

— А помнишь, как ты мыслил обустроить землю? — спросил Низинич. — Города укрепить... Славу былую Руси Червонной возродить. Чтоб стояла она меж другими землями в сиянии славы, как при Ярославе Осмомысле, как при деде твоём, Романе!

— И то в прошлом, — вздохнул князь.

— Нет, князь, нет... Ты велик летами, но также и мудростью. Ты сумеешь свершить задуманное. Все мечты свои в жизнь претворишь. — Голос Варлаама звучал твёрдо. — А что потом, после тебя... После нас... Это неведомо. Один Господь всеведущ.

Лев ничего не ответил. Он прошёлся по келье, в раздумье огладил долгую бороду, исподлобья взглянул на икону ромейского письма с ликом святого Николая.

— Княже, княже! — с жаром возопил Мемнон. — Тебя все бояре, вся Русь Червонная молит! Воротись! За невестой сей же часец пошлём. Есть две добрые на примете. Одна — мазовецкого князя дщерь, вторая — из Поморья. Обе красавицы — не опишешь!

— Что ты мне всё о невестах?! — Лев недовольно поморщился, но глаза его уже не выражали отчуждённость и скорбь. — Грех — в третий раз под венец идти!

— Святая православная церковь допускает, слабости человечьей ради... — возразил тихим, елейным голосом епископ.

— Знаю! — сердито оборвал его князь.

— Не в слабости дело, — промолвил Низинич. — Дела державные того требуют, княже. Вспомни пращура своего, Мономаха. Или прадеда своего, Изяслава Мстиславича, князя великого стольнокиевского. По три раза они женаты были.

— Полно! — прикрикнул Лев. — Слёзы мои по почившей княгине ещё не высохли. Ступайте. Подумать я должен.

Варлаам и Мемнон покорно вышли.

В эту ночь Лев не ложился. Он мерил шагами земляной пол утлой кельи, смотрел в окно на сполохи молний, сомневался, размышлял, то впадал в горькую тоску и отчаяние, то озарялся надеждой.

Утром он покинул монастырские покои, вывел за повод солового угорского иноходца, медленно, со старческим кряхтеньем, взобрался в седло и, пустив скакуна шагом, поехал по влажному после ночной грозы лугу в сторону Львова.

Встреченный в окологородье ликующей толпой, оглушённый, растроганный, со слезами в глазах, он пешим прошёл к обитым медью вратам детинца.

На душе у князя посветлело. В синем небе реяли родовые стяги с гордым соколом, на башнях перекликались дозорные, зелёным ковром расстилались вдали леса и рощи.

«Выходит, прав Низинич. Продолжается и возрождается жизнь», — подумал Лев.

Впервые за долгие дни по устам его пробежала, утонув в седой бороде, мягкая, добрая улыбка.

К юго-востоку от Львова, на берегу узенькой речушки Белки, на мысу над болотистой низиной раскинулся древний Свиноград, иначе — Звенигород-Червенский.

Старики говорили, что крепость здесь, на удобном возвышенном месте, существовала ещё в далёкие языческие времена. Позднее обнёс городок новыми стенами из розоватого бука сын Владимира Крестителя, Позвизд, один из первых владимиро-волынских князей. Вокруг города в урочищах Замостье, Загородище, Завалье, Стяги раскинулись селища-посады. На всю Червонную Русь славились свиноградские косторезы и сапожники.

Без малого через шесть десятков лет после Позвизда, в ноябрьскую ночь года 1087 от Рождества Христова, под Свиноградом был предательски убит во время похода другой волынский князь — Ярополк. Нити заговора тянулись в Перемышль, где сидел в ту пору Рюрик, старший из троих братьев Ростиславичей.

Вековые дубы на берегах Белки хранили память о тех давних событиях. Может, вот под этим разлапистым древом, широко разбросавшим зелёные, покрытые мхом ветви, некогда пировал Ярополк с дружиной, а вот тут, на поляне, возле дороги, стояли воинские вежи. А отсюда, из-за кустов боярышника, осторожно, крадучись, воровато озираясь по сторонам, стискивая в деснице смертоносный меч, выбирался при тусклом мерцании звёзд загадочный убийца Нерадец. Лицо его покрывала булатная личина.

Лев, как наяву, видит лихорадочно блестящие глаза убийцы, видит, как подбирается таинник[223] к телеге, на которой в одной белой рубахе безмятежно уснул Ярополк, как намечает он место, куда бить, как направляет меч.

«Доконал ты мя, ворог!» — слышатся предсмертные слова вскочившего с воза пронзённого в грудь князя. Кровь заливает белую рубаху, бестолково снуют вокруг сонные гридни, а уже в отдалении, за рекой, раздаётся приглушённый топот копыт коня убегающего убийцы.

Довольно! Что за наваждение! Почему Свиноград каждый раз заставляет его вспоминать эту страшную страницу летописи?! Лев тряхнул головой.

«Ты будешь королём», — шептала в предсмертном бреду Елишка. Тогда, сидя у ложа умирающей девочки, которая, по сути, так и не стала ему женой, Лев, весь во власти подступающего горя, не придал её словам значения. Но теперь, когда минул без малого год после её кончины, он вдруг вспомнил и решил... Да, он будет именоваться королём Галицким, он возденет на чело отцовскую корону, некогда присланную римским папой! И местом коронации Лев после недолгих колебаний выбрал старинный Свиноград.

На коронации настаивала и новая супруга, поморянская княжна Святохна Святополковна. Белокурая молодая красавица прибыла к нему нынешней весной с далёкого берега Балтики и привезла с собой в качестве приданого золотые и серебряные украшения. Шумных пиров на сей раз Лев учинять не стал, свадьбу сыграли тихо во Львове.

Княжна Святохна была низкорослой, тоненькой, как осинка, жёнкой лет около двадцати пяти. В ярко-синих глазах её, казалось, отражалась вся глубина моря. Выросшая среди язычников, в беспокойном, подверженном непрестанным нападениям тевтонских рыцарей Поморье, она не знала грамоты, зато умела, к удивлению Льва, хорошо владеть мечом, метко стрелять из лука, грести вёслами. Даже не верилось, что в таком щуплом на вид женском теле таилось столько силы.

Святохна не любила заплетать косы и ходила с распущенными волосами, как истая язычница. Лев с трудом убедил её принять перед венчанием православие. При крещении поморянка получила имя Юдифь, которое ей очень нравилось, особенно после того, как Лев рассказал ей библейскую историю о Юдифи и Олоферне.

Обожала Святохна разноличные мази и притирания, в которых знала толк.

После желчной больной Констанции и смешливой девочки Елишки поморская княжна казалась Льву распустившимся прекрасным цветком. Единственное, что несколько портило прелесть Святохны — это её чрезмерно длинный нос. Будущая галицкая королева постоянно жаловалась на этот изъян, нос свой она без конца тёрла руками, словно норовя его оторвать.

Платья, оставшиеся после Елишки, были выброшены или перекроены, куклы — кинуты в огонь, прежние слуги — заменены новыми, по большей части литвинами и поляками. Из них же состояла и свита княжны. Через какой-нибудь месяц ничто в Львовском княжьем дворце не напоминало о почившей богемской принцессе.

...Свиноград встретил Льва солнцем, зелёными садами и звоном колоколов. Съезжалась знать, в белокаменном соборе Святого Иоанна Богослова приготовили для коронации высокие, обитые пурпурным бархатом кресла.

С утра храм полнился людом. На хорах красовались бояре и иноземные послы в шитых золотом и серебром богатых одеждах. Лев, в ромейской хламиде[224], с голубой перевязью-диадимой. прошествовал через парадные ворота, сопровождаемый рындами с бердышами за плечами. Впереди него шли охранники с жезлами в руках и знаменосцы с хоругвями.

Князь сел в обитое бархатом кресло. Явился владимирский епископ Евсегний в праздничной фелони[225], с митрой на седовласой голове, с панагией на груди.

Сверху лилось праздничное песнопение. Певцы в камчатых ризах возносили хвалу Всевышнему.

Лев, выслушав молитву, встал и прошёл в алтарь под благословение епископа. Евсегний торжественно воздел ему на чело золотую корону, а в десницу дал украшенный драгоценными самоцветами крест.

Лев опустился обратно в кресло, вокруг него курился фимиам, ходили дьяконы в долгих стихарях, размахивая кадильницами.

За пышной долгой церемонией последовал пир.

Лев вместе с сияющей от неподдельной радости Святохной Святополковной расположился во главе праздничного стола. Рядом с ним поместился брат Мстислав с двумя взрослыми сыновьями, Даниилом и Владимиром. По другую сторону сидел богемский король Вацлав, брат почившей Елишки, шестнадцатилетний светловолосый юноша в изумрудного цвета кафтане, в тонких чулках на ногах, в бархатной шапочке с пером на голове. Из-за его спины выглядывали вислые седые усы старика Конрада Мазовецкого.

Плясали скоморохи, играла музыка, в ушах стоял неумолкаемый гул. У Льва вскоре закружилась голова — то ли от шума и криков, то ли от выпитого красного хиосского вина, то ли от усталости.

Он исподлобья хмуро взирал на оживлённых гостей, на буянившего излиха вкусившего мёда Конрада, на снисходительную брезгливую улыбку Вацлава, на Святохну, которая, запрокинув назад голову, заразительно хохотала в ответ на шутки придворного польского рыцаря. Обнажив худую шею с серебряным ожерельем, новоиспечённая галицкая королева аж вздрагивала от приступов безудержного смеха.

Пир закончился в вечерних сумерках. Гости разбрелись по хоромам, некоторые вконец упившиеся бояре громко храпели под столами. Уронив голову и бормоча себе под нос нечто невнятное, задремал старый Конрад.

— Завтра жду вас, господарь, у себя в шатре. Нам есть что обсудить, — сказал шёпотом Льву богемский король.

Изящной, холёной, казавшейся прозрачной рукой с долгими тонкими перстами, он держал серебряную чару с вином.

— Давайте выпьем, — предложил он и досадливо покосился в сторону Конрада. — А этого подсвинка следует привести в чувство.

Разговор на том кончился, Вацлав заговорщически подмигнул Льву и вскоре удалился. Следом за ним слуги вывели упрямо упирающегося Конрада.

Ночью Лев никак не мог заснуть и промаялся почти до рассвета. Под ухом его сопела своим длинным носом Юдифь-Святохна, рука её покоилась на его густо обросшей седыми волосами груди.

«Странно, опять мыслю об убиенном Ярополке. Святохна. Её бабка, княгиня Прибыслава Ярославна, доводилась князю Ярополку внучатой племянницей. Мир тесен. Всё в нём сплетено в тугой клубок. Кстати, Ярополк, кажется, первым из наших князей принял титул «короля Руси». Он был в годы изгнания в Риме, на приёме у папы, и получил из его рук грамоту, по которой папа передавал ему кормило правления «Русским королевством». И потом такая смерть! А сколько погибло от ножей предателей, от наветов и ковы правителей самых разных земель в самое разное время!»

— Что не спишь? — шепнула сладко потянувшаяся Святохна.

— Так. Думы разные, — отмахнулся Лев. Огладив её по распущенным волосам, он с усмешкой добавил: — Господарыня моя!

Довольная Святохна замурлыкала, как кошка.

...Утром Лев вместе с Мстиславом и опухшим от давешней попойки Конрадом сидел в шатре богемского владетеля.

Огромный великолепный шатёр, пурпурный, украшенный узорочьем, с золотистыми львами в коронах, раскинулся за стеной Свинограда, на зелёном лугу.

Внизу журчала Белка, с тихим плеском били о берег волны. Пели птицы, стрекотали в траве кузнечики, лёгкий ветерок слегка трепал тонкие шёлковые занавеси.

Владетели расположились на кошмах, расстеленных вдоль стен. У входа в шатёр застыла стража из закованных в тяжёлые чёрные латы чешских рыцарей.

«Вот возьмут и убьют. Что им стоит!» — Лев опасливо огляделся по сторонам.

— Я собрал вас, доблестные, — промолвил Вацлав, — чтобы предложить вам совершить поход на Краков и посадить на королевский престол Пястов. — Он небрежно качнул головой в сторону князя Мазовецкого, — мужественного Конрада.

«Как ведёт себя с нами, опытными немолодыми людьми, этот сопливый мальчишка! — с негодованием подумал Лев. — Держится столь высокомерно, словно он тут — старший! За придворных своих нас принимает, что ли?!»

Так как братья Даниловичи молчали и лишь хмуро переглядывались, Вацлав вопросительно уставился на Конрада.

Старый князь Мазовецкий прокашлялся, подкрутил вислый ус и зычно пробасил:

— Король Лешко Чёрный сбежал из Кракова, наложив в порты, как только проведал о подходе татарских орд хана Тула-Буки. На его место воссел Генрик Продус, князь Силезский. Сей Генрих расплодил в Малой Польше немцев. Многие можновладцы и храбрые шляхтичи недовольны. Ибо немцы заселили почти все города, прибрали к рукам торг, монастыри и заняли исконно польские земли. Какие захватили силой, какие купили. Пора положить предел владычеству инородцев в нашей славной Польше! Призываю вас, доблестные властители, постоять за Польшу, за славянское дело!

«Ишь, распелся соловьём. За Польшу ратует! Сидел ты, «дядюшко», на краковском столе, да не сдюжил, сбежал. А сейчас во что превратился! Стар, пьян, а всё туда же! — с презрением подумал о Конраде Лев. — Но зачем Вацлав его поддерживает? Ведь неглуп же богемец, знает, что мазовецкий князёк — пустомеля и дурак!»

— А мы что получим в обмен за помощь? — осведомился он осторожно.

— Двести гривен серебра вас устроит? — вопросом на вопрос ответил Вацлав.

— Отдашь мне Люблин, дядя? — Лев повернулся к Конраду.

— Отдам. — Конрад махнул десницей и кивнул.

— Тогда помогу вам в вашем деле.

— И я пойду с вами, — сказал Мстислав, всегда согласный со старшим братом. — Приведу своих лучан в подмогу.

«Нет, тут нечисто. Что-то здесь не так. — Лев нетерпеливо заёрзал на кошмах. — Таит что-то богемец».

Властители осушили по чаре мёда и разошлись.

Днём Лев верхом на соловом иноходце проезжал берегом Белки возле места, где, по преданию, погиб князь Ярополк. Мрачно темнел на пригорке разлапистый трухлявый великан-дуб, в ветвях его гнездились крикливые галки. В траве зашуршал полоз. За рекой вынырнуло из лесу и тотчас снова скрылось в чащобе небольшое стадо диких кабанов с полосатыми, громко хрюкающими поросятами.

Хотелось жить, дышалось полной грудью. Рослый чех в латах возник предо Львом неожиданно, словно упал с неба. Склонился перед конём, распростёрся в земном поклоне, протянул грамоту с золотой королевской печатью.

Вацлав писал, что ждёт его вместе с княгиней и ближними боярами вечером.

«Ага, выходит, я был прав». — Лев похвалил себя за сообразительность, повертел грамоту в руках, молвил:

— Передай королю Вацлаву. Буду у него нынче. Пускай ждёт.

...Слуги-отроки носили кушанья и питьё. Богемский король с любезной улыбкой ухаживал за громко хохочущей Святохной, он был само очарование, светился самодовольством, играл на лютне, развлекал княгиню и её боярынь шутками, строил смешные гримасы, изображая то Конрада, то Ласло Куна, то старого галицкого дворского Гремислава.

В разгар шумного пира он отозвал Льва в сторонку, предложил выйти из шатра, привёл к усеянному камнями берегу Белки.

Вечерело. За лесом потухала багряная заря. Было удивительно тихо, только слышался внизу слабый плеск воды да шуршали под ветром камыши.

— Я полагаю, мы оба, и вы, и я, стоим большего, чем ходить в подручных у князя Конрада. Как вы думаете, господарь? — спросил Вацлав.

— Как я думаю? — Лев старательно делал вид, будто вопрос собеседника застал его врасплох. — Да, пожалуй, Конрад хочет надеть шапку, которая ему не в пору.

— А вы умны, король Лео. — Вацлав улыбнулся. — Вы сразу догадались, что моя цель — совсем не та, о которой мы говорили утром. Правда ведь?

Лев согласно склонил голову.

— Пусть князь Конрад пребывает в заблуждении, пусть думает, будто мы всего лишь помогаем ему в его притязаниях. Польша, немцы, монастыри — это бред.

— Да, ты прав, — хмуро отрезал Лев.

«Чего же ты добиваешься, Вацлав?!» — лихорадочно размышлял он.

Они присели на огромный, обросший мхом валун. Долго молчали, Лев ждал, когда же наконец Вацлав поведёт речь о том, ради чего, собственно, учинил он и этот вечерний пир, и утренний снем.

— Известно ли вам, дорогой король Лео, что князь Лешко умер в изгнании? Нет? — спросил вдруг богемец, запахиваясь в горностаевый плащ. — Думаю, что нет, — добавил он, заметив на лице Льва мгновенно вспыхнувшее, но тотчас исчезнувшее крайнее изумление. — Так вот, его вдова, родная сестра моей матери, королева Аграфена, провозглашена можновладцами «королём польским». Смешно, конечно, не правда ли? Король в юбке. Но Аграфена составила завещание, в котором объявила меня своим наследником.

«Ах, вот оно что! Для себя стол краковский очищаешь». — Лев криво усмехнулся.

— Но в Польше мне будет трудно удержаться без крепкого союзника, — продолжал меж тем Вацлав. — Ибо многие паны, а в особенности немецкие колонисты и настоятели монастырей, держат сторону Генриха Силезского.

— Что же ты хочешь от меня? — напрямую, без обиняков, спросил Лев.

— Предлагаю поделить Малую Польшу. Мне — Краков, тебе — Сандомир и Люблин, — неожиданно резко и быстро выпалил Вацлав.

— А Конрад?

— Пусть покуда полагает, что мы идём воевать за него. А потом пускай убирается в свои мазурские болота! — Вацлав внезапно расхохотался.

— Хорошо бы сохранить в тайне нашу с тобой толковню. — Лев стал озираться по сторонам. — Как бы Конрадовы люди чего не пронюхали.

— Об этом не беспокойтесь, господарь. Вокруг лагеря крепкая охрана. Так каково ваше решение?

— Мне по нраву твой замысел. Но знай: исполнить его будет вельми трудно.

— Отчего же?

— Ты ещё молод и, верно, плохо знаешь польскую шляхту. А меж тем эта гонористая мелюзга может натворить немало пакостей. Равно как и паны-можновладцы, кои ненавидят друг дружку паче самого лютого врага-иноземца.

— Но вы будете держать мою сторону?

— Да. Сандомир и Люблин — жирный кусок польского пирога.

Собеседники рассмеялись и обменялись дружескими рукопожатиями.

— Ну, нам пора вернуться в шатёр. Ваша супруга, наверное, скучает без нашего общества. — Вацлав взял Льва за локоть и увлёк его за собой.

Так между галицким и богемским королями был заключён тесный союз.

Опасения Льва вскоре подтвердились. Когда галицкие и луцкие ратники вместе с дружиной мазовецкого князя обступили Краков, среди Конрадовых бояр открылась измена. Можновладцы, соблазнённые предложениями засевшего в городе Генриха Продуса и его сторонников, мещан-немцев, стали переходить на сторону осаждённых и уводили от крепости своих воинов. Конрад гневался, но сделать ничего не мог. Дружинникам Льва и Мстислава пришлось довольствоваться полоном и добром, захваченным в испустошенных окрестностях Кракова и Сандомира.

Сейчас Лев лишь со снисходительной улыбкой вспоминал о своём прежнем яростном желании владеть Краковом и всей Полыней. Да, конечно, короны, роскошный двор, приёмы, пиры, признание в Европе — это тешит самолюбие, но это только внешний лоск, под которым сокрыты бесконечные, поражающие своей беспощадностью дрязги панов и гонористой шляхты. Раздел малопольских земель с богемским королём был мыслью более заманчивой, но её приходилось откладывать на будущее — с востока, из степей, снова тучами ползли грозные пугающие вести.

Сидя на раскладном стульце перед стенами неприступного Кракова, хмуро взирая на зубчатые квадратные башни, на сверкающие на солнце булатные шлемы защитников города, Лев, едва ли не впервые, стал думать о бессмысленности и ненужности всего творимого ими. Будь она проклята, эта извечная борьба за столы, за власть, отнимающая все силы без остатка! Она безнадёжна и нелепа. Вот дед, Роман Великий. Объединил в своих руках Галич и Волынь, овладел Древним Киевом, пригнул к земле Литву, а потом вмешался в мелкие распри поляков и по-глупому сложил голову, угодив в засаду под Завихостом. Кстати, подстроил деду ловушку не кто иной, как этот противный, мерзкий старикашка Конрад, воображающий, что они с Мстиславом воюют за его право носить королевскую корону. Что ж, мир воистину тесен.

Главное, к чему пришёл в своих размышлениях Лев — это то, что всегда, в любом деле, большом или малом, надо уметь вовремя останавливаться. Дед, всецело охваченный порывами честолюбия, остановиться не сумел и сложил голову. Он, Лев, тоже только с приходом старости научился удерживать свои желания, иной раз он бывал излишне упрям, излишне горд и тороплив.

Внезапно вспомнилось убиение Войшелга. Лев перекрестился и отогнал мрачные видения. Не время.

Одного из предателей-панов, Пилецкого, галичане захватили в Вескидских горах. Пан, потеряв в стычке своих ратников, был обезоружен и приведён в лагерь ко Льву.

Князь долго безмолвно смотрел на гордое, напыщенное, исполненное самодовольства бритое лицо можновладца с пышными, вислыми усами, с чубом, лихо закрученным и ниспадающим на чело.

Пилецкий важно вышагивал в дорогом зелёном кунтуше, щедро украшенном самоцветами, в высоких сапогах красного тима со звонкими венгерскими шпорами, в заломленной набекрень шапке куньего меха.

«Словно и не в плен попал, а на приём или на снем явился», — вид гонтего ляха вызвал у Льва глухое раздражение.

Пилецкий был уверен, что сейчас «русский круль» возьмёт с него большой выкуп и отпустит, и потому держался нагло и самоуверенно.

Что ему гривны?! Он следующим же летом сдерёт семь шкур со своих холопов, пусть хоть придётся стегать их плетьми до костей. А ещё он возьмёт большие пошлины с проезжих купчишек из Регенсбурга — мытное, весчее, повозное!

Не о чем вздыхать и кручиниться было богатому пану!

Так и спросил напрямик:

— Что от меня надобно, господарь добрый? Назови свою цену.

Он не понял, что этими словами привёл Льва едва ли не в бешенство и тем самым подписал себе приговор. Правда, галицкий владетель сдержался, подавил вспышку ярости, лишь усмехнулся злобно и повернулся к двоим гридням.

— Дмитр! Василько! Повесьте пана Пилецкого вон на той осине. Пусть поболтается в петле! — приказал он, окидывая изумлённого, ошарашенного ляха ненавидящим, мрачным взглядом исподлобья.

Спесь не позволила можновладцу пасть на колени и молить о пощаде. Пан сказал только, понимая, что прощения ему не видать:

— Убивец ты! Вор, лихоимец! Зверь!

— Быстрей! — не слушая его, крикнул гридням Лев.

...Грузное тело пана тяжело повисло на хрупком древе. Лев взглянул на его посиневшее округлое лицо с вывалившимся языком, презрительно сплюнул, обернувшись, велел скликать на совет воевод.

«Надо уходить отсюда. Возвращаться во Львов. Не время польские дрязги разбирать». — Он понимал, что будущее его самого и его княжества решается сейчас не здесь, а на востоке, в степях и на берегах Волги.

Хан Тудан-Менгу, как передавали побывавшие в Сарае русские купцы, сошёл с ума. Приняв ислам, он превратился в суфийского дервиша и выпустил из своих рук власть в Орде. В конце концов, он передал престол племяннику, Тула-Буке, и год спустя скончался. Тула-Бука же, едва приняв бразды правления, ввязался в войну на Кавказе с персидским ильханом Аргуном. Тем часом в Причерноморье всё более сильнел темник Ногай. Он вовсе не слушал приказов молодого хана и, по сути, откололся от Сарая. Орда распадалась на части, как гниющий гигантский труп. Впрочем, Ногай был опасен своими туменами и наводил страх на окрестные страны. Венгерский Ласло Кун женился на родственнице Ногая, болгарский царь Григорий Тертер выдал за его сына, Джике, свою дочь, перед грозным одноглазым темником заискивали и трепетали византийский император, король Сербии, князья Северо-Восточной Руси.

Ордынские дела были важнее польских.

Вечером на совете Лев приказал своим воеводам Иоакиму, Семёну и Андрею Путивличу готовить рати к возвращению на Галичину.

Поутру, бросив прощальный взгляд на так и не покорившиеся ему краковские стены, он горько вздохнул и тронул за повод солового иноходца. Ещё одна страница жизни была перевёрнута.

Густая жёлтая пыль струилась в воздухе, висела над львовскими воротами и улицами, поднималась клубами к небу, садилась па одежду, оседала на шляхе, на листьях придорожных лопухов, скрипела на зубах.

С юго-востока, из степей, дул суховей. По окологородью сновали повозки, запряжённые маленькими мышастыми осликами, скрипели подводы, мычали рогатые волы. На торгу кишела, словно очнувшаяся от долгого сна, разноцветно наряженная толпа.

Шумно было и на армянском подворье. Худощавые чернявые купцы-армяне, объездившие чуть не весь белый свет, всегда привозили с собой самые свежие новости.

Солнце било в слюдяное окно на верхнем жиле княжьего дворца, неприятно слепило слезящиеся старческие глаза. Лев отвернулся, со вздохом опустился в парчовое кресло и уставился на узкобородого армянского старосту, который с очевидной горечью вещал:

— Давно болела у князя Владимира челюсть. А теперь совсем сгнила и отпала у него нижняя мясная часть бороды. Зубы обнажились. Мучается князь страшно. Лекари не знают, что и делать. Редка такая болезнь. Пищи почти никакой он не ест, страдает. Лежит в Любомле на соломе. Вся Волынская земля: и бояре, и простой народ, и наш брат купец — в скорбном ожидании пребывает и молит Господа о чуде. Ибо только чудо единое может спасти брата твоего, Владимира, князь.

— У Владимира нет детей. Одна Изяслава, сирота-приёмыш. Не слыхал ли, о чём толкуют на Волыни? Кому думает Владимир передать стол? Составлено ли завещание? — спросил Лев.

Он не понимал и не принимал скорби армянина. Владимира, этого извечного спорщика и гордеца, он никогда не любил. Думал о другом: вот двоюроднику нет ещё и пятидесяти, мог бы он ещё долго жить и княжить. Он, Лев, намного старше. Уже седьмой десяток на самом исходе. Стало быть, и его срок недалече. Только, упаси Бог, вот так страдать, как братец! Нет, он молит Всевышнего об ином — о спокойной, тихой старости.

Но старость эту надлежало ещё добыть. Вот почему так смотрит пытливо старый князь на купца, вот почему вопрошает о братнем завещании. Или здесь иное? Нет, не истребились, не померкли в душе Льва мечты о былом величии! Захотелось вмиг, как некогда деду, Роману Великому, объединить в одних руках галицкое и волынское княжения!

— Разное говорят, князь. — Армянин пожал плечами. — Слышал я, будто хочет князь Владимир отдать стол брату твоему младшему, Мстиславу Даниловичу. Так один боярин сказывал.

Лев аж пригнулся в кресле, как хищник перед прыжком. Властным взмахом десницы велел купцу убираться. Затем, подумав с минуту, послал за епископом Мемноном.

...Откуда что проведали жена, сын и сноха, Лев не знал. Но они все вместе, втроём внезапно явились к нему в палату, стали тормошить, требовать чуть ли не войны с Владимиром. Особенно негодовала молодая Святохна Святополковна.

— Как?! Ты допустишь, чтобы он завещал своё огромное состояние, свои земли, свои несметные богатства Мстиславу?! Немедля пошли к нему, князь! Потребуй волынский стол по праву старшего в роду! Пригрози ратью!

Лев устало смотрел на её гневное лицо. Говоря, Святохна неприятно обнажала свои мелкие белые зубки, кончик её острого носа слегка подрагивал, синие глаза светились недобрым огнём. В кокошнике её горела багрянцем крупная рубиновая звезда, самоцветы переливались в золотых колтах, розовый жемчуг сверкал на ожерелье. Святохна напоминала Льву маленького хищного зверька, готового в любое мгновение вцепиться в жертву.

— Перестань! — одёрнул он жену. — Сперва выяснить доподлинно надо, верно ли это.

— Покуда ты выяснять почнёшь, отец, Мстислав стол волынский у тебя из-под носа утащит! — зло рявкнул Юрий.

Лев взглянул на сына искоса, с заметным отвращением.

Юрию стукнуло двадцать шесть лет, но, несмотря на молодой возраст, был он не в меру толст, выглядел каким-то обрюзгшим, мешковатым, медлительным, живот едва не вываливался у него из-под туго обтягивающей стан шёлковой алой рубахи, надетой под кинтарь с расстёгнутыми серебряными пуговицами.

«Верно, уже и не застегнёшь. И в кого он такой? Вроде и у нас в роду, и у покойной Констанции этаких пузанов не бывало. Может, не мой он сын? Зачат от какого-нибудь угорского барона или польского шляхтича? С кем только дочь Белы ни путалась!»

Юрий вопросительно уставил на отца своё круглое, лоснящееся жиром лицо с упрямым, крутым, как у быка, лбом, по которому крупными каплями катился пот.

— Не утащит. Пошлю к Владимиру Мемнона. Пусть потолкует. Даст Бог, что-нибудь из волынского наследия и нам с тобой перепадёт.

— Ну гляди, отец. Одно токмо те скажу: боле без стола сидеть за твоею спиною не хощу! Дал бы хоть что?! Дрогичин хотя б! — В выпученных чёрных, как южная ночь, глазах Юрия горела едва сдерживаемая злость.

— Воистину тако, батюшка, — тихо прощебетала тоненькая Ярославна. — Маемся мы. Праздно-то жить у тебя невмочь.

Она скромно тупилась, неудобно было ей гневаться на старого свёкра. Руки её с тонкими перстами перебирали чётки, одета бывшая тверская княжна была как монахиня, в чёрное платье. Такой же чёрный убрус закрывал её чело и уши.

— Дам что-нибудь. Не сейчас, позже. — Лев вздохнул.

— Енто когда ж?! — прикрикнул Юрий. — Надоело ждать от тя милостей. Тако и ведай: еже не даст ничего Владимир, сам я, силою у его отыму! На том слово моё крепко!

Набычившись, упрямо вытягивая красную толстую шею, сын Льва круто повернулся и вышел в дверь.

Отец проводил его вымученной презрительной ухмылкой.

«Все — враги. Даже в семье покоя нету».

— Да решай же что-нибудь! — провизжала над ухом Святохна.

«Муха навозная! — Лев злобно сплюнул. — Палкою бы тебя прихлопнуть. Ишь, взвилась!»

— Воистину, матушка, — поддержала её Ярославна.

Обе женщины, шурша одеждами, сели на лавку напротив Льва.

— Уплывёт, уплывёт из рук твоих Волынь! А там — богатства несметные, там и Литва рядом, и немцы. Там грады торговые богатые, реки быстрые полноводные, земли плодородные! Неужто ж енто всё Мстиславу достанется?! — неумолкаемо жужжала Святохна.

Лев, слушая её, с горечью подумал о безвременно угасшей Елишке. Та не стала бы спорить, кричать, упорствовать. Этой же — всё мало. Прибыла из своего Поморья в одном дырявом платье, вот и довольствовалась бы тем немалым богатством, какое имеет — так нет ведь! Воистину: имеющий серебро да серебром не насытится.

— Сказал уже: отправляю в Любомль Мемнона! Он всё разузнает. А потом и будем думать, как быть, — устало и раздражённо изрёк Лев, поднимаясь с кресла.

Святохна пыталась что-то добавить или возразить, но, поняв, что решение князево непоколебимо, в сердцах махнула рукой.

Ярославна скромно смолчала, поджав тонкие губки.

Лев, запахнувшись в полосатый сине-жёлтый персидский халат, шаркая ногами по полу, вышел из палаты на гульбище. Он подставил лицо солнцу и долго стоял, опираясь плечом о столп, размышляя о том, сколь безнадёжно мелки в своём корыстолюбии окружающие его люди. Вот потому и погибла Русь Золотая Киевская, что все только и кричали, и требовали: «Дай, дай!» А как пришли мунгалы, разбежались кто куда, попрятались по лесам и болотам.

Да, а ведь верно. В этой мелочной суете, в этом сребролюбии таится главное несчастье. И его, Льва, и прочих, и всей Руси Червонной, да и не только её. А где чувства и мысли измельчали — там гибель.

Словно холодом овеяло старого князя, он зябко поёжился и отодвинулся от столпа вглубь гульбища.

Лето и осень 1289 года от Рождества Христова Варлаам провёл вместе с женой в Перемышле. Стараниями Сохотай в старом посадничьем доме был наведён порядок и со тщанием поддерживалась чистота, напомнившая Варлааму с душевной болью ту, что царила во Владимире, в хоромах незабвенной Альдоны.

В октябре полили нескончаемой чередой дожди, вода в реках замутилась, вспухла, бешеным бурным потоком нёсся с отрогов Карпат стремительный Сан, оглашая окрестности могучим рёвом.

В боярских теремах учиняли роскошные шумные пиры, игрались свадьбы. Низинич жил вдали от всего этого, на радостный, беззаботный гомон он взирал издалека, со стороны, смех и веселье вызывали у исто в душе только глухое раздражение и неприязнь.

«Давно ли татары ушли?! Сёла всё ещё в руинах лежат, а эти!» — думал он со злостью.

Да и некогда было посаднику предаваться пирам и пустым разговорам. Едва не каждый день приходилось ему выезжать в очередное село, чтобы пополнить княжьи амбары хлебом, мясом, олом. Он старался не обдирать крестьян, как липку, брал только положенное, иной раз даже прощал долги, махая рукой с сокрушённым вздохом и с горечью наблюдая утлые, полуразрушенные избы и мазанки. Тиунов-лихоимцев не терпел, тотчас отправлял во Львов на княжеский суд или сам, своей волей переводил в холопы, заставлял работать на княжеской ролье[226] или на дворе.

Почасту и брать-то в сёлах было нечего. Впрочем, ближе к зиме Варлаам стал замечать, что крестьяне мало-помалу обустраиваются, что жизнь в деревнях начинает налаживаться, людины обновляют разорённые жилища, обзаводятся скотом, кое-где появляются даже добрые лошади для работ на пашне. Выходит, воистину, отошла прочь ратная гроза. Но надолго ли?

В начале зимы, едва установился твёрдый путь, Варлаам отправился к матери во Владимир-Волынский. Он хотел уговорить её продать дом и переехать к нему в Перемышль.

...Медленно скользили по заснеженному шляху полозья саней. Посадник велел ехать не спеша, беречь лошадей. В затянутое бычьим пузырём оконце возка он видел запорошенные ветви дерев — голые у дубов, мохнатые и зелёные — у сосен. Вспомнилось внезапно, как на одном из таких дерев едва не повесили его литвины. Как наяву, услышал он гневные слова Альдоны, ощутил холод вьюги, увидел Маучи, побратима, спасшего его от неминуемой погибели. Сколько разных людей довелось встретить Варлааму на жизненном пути, многие из них стали ему родными, близкими — и скольких из них уже нет на земле! Нет ни Альдоны, ни Маучи, ни Тихона.

Неподалёку от Владимира, возле берега окованной ледяным панцирем Луги, нагнали Низинича широкие сани с обшитым тёмно-вишнёвым лунским сукном гробом. Сани сопровождала длинная вереница всадников, крытых возов и телег. Ехали, понурив головы, седоусые воины, монахи в чёрных рясах, громко причитающие жёнки.

Варлаам выбрался из возка, снял с головы поярковую шапку, окликнул молодого румяного мужика, правящего лошадьми на одной из телег:

— Скажи, добрый человек, кто умер у вас? Кого хоронить везёте?

— Али не ведаешь ты ничего?! Князь наш, Владимир Василькович, почил в Бозе, — угрюмо бросил возница.

В приглушённом голосе его слышалась скорбь.

Варлаам перекрестился и, пропустив поезд, отправился вослед ему по истоптанной дороге к городским валам.

...Мать, в чёрном вдовьем повойнике, упала ему на грудь и тихо заплакала.

— Полно, полно, матушка. — Варлаам, стараясь успокоить, гладил её по судорожно вздрагивающей голове.

Почему он так мало делает добра для своих близких?! Почему так редко приезжает сюда, в родной Владимир, почему почти не думает о своей матери, несчастной, одинокой вдове, у которой, кроме него да далёкой сестры, о коей давно ни слуха ни духа, нет больше никого на всём белом свете?!

Становилось и стыдно, и неловко, но все эти чувства перевешивала безмерная жалость к матери, сухонькой, маленькой старушке, так крепко обнимавшей его. Жалость эта растекалась по телу и вызывала в членах мелкую дрожь. Не выдержав, Варлаам беззвучно разрыдался. По щекам покатились слёзы, он смахивал их пальцами и, ласково прижимая к себе плачущую мать, шептал:

— Мамо! Матушка моя!

После, утерев слёзы, мать и сын сели за стол в горнице. Холопка поставила перед Варлаамом глиняную миску с дымящейся ухой. Старая Мария, цокая беззубым ртом, стала рассказывать:

— Наш-ти князь, Владимир-ти свет Василькович, вельми занемог, слёг в Любомле. Вся нижняя часть лица у его выгнила, зубы повыпадали. Лежал князь-ти в немощи великой. Почти и есть ничего не мог. Велел грамотицу начертать, передал по коей земли-ти свои и стол Мстиславу Данилычу. А Льву-ти послал сказать: так, мол, и так. Не зарься на моё-ти. Ну а Лев и отмолвил: мне, баит, дай Бог своё удержати. О чужом и помышлять не могу при нынешней-ти трудноте.

А сам меж тем послал в Любомль бискупа свово, Мемнона. А Мемнон-ти хитёр вельми. Ну, и начал он у постели болезного-ти князя Владимира всяко юлить. Сказывает: дай, мол, на помин души покойного князя Данилы и сынов его почивших, Романа и Шварна. Хоть на свечу, чтоб пред гробами их поставить. Ты-ти, мол, князюшко, ни разу у их могилок-ти в Холме и не побывал. Дак завещай Льву Берестье.

Ну, князь Владимир силы в собе нашёл, кликнул бояр ближних, вырвал клок соломы из постели, на коей лежал, да и отмолвил сему лукавому Мемнону: «Не дам! Ничего-от ни вашему Льву, ни сыну еговому не дам! Ни даж вот такого пучка соломенного! Отъедешь ты. Мемнон, во Львов, дак вопроси князя Льва: а он что дал на помин души князя Войшелга?!»

Вот каков князь наш был!

Ну, и отъехал Мемнон ни с чем. А князь Владимир позвал к собе тогда князя Мстислава да повелел завещанье огласить. Княгине-ти своей, Ольге Романовне, выделил град Кобрин на Припяти. Питомицу свою, Изяславу, такожде сёлами наделил. И наказал, чтоб княгиню и княжну никто не обижал и не неволил. Еже, мол, не захощет княгиня, дак чтоб силою в монастырь ни Мстислав, ни кто иной не смел её постригать. И княжну Изяславу чтоб не смели замуж супротив воли её выдать. На том крест святой князь Мстислав целовал.

А после прознал-ти князь Владимир, при смерти лёжа, будто уже отдал Мстислав по слабости и легкомыслию градок Всеволож своим боярам, и те тамо лихоимство великое чинят. Тогда вдругорядь призвал князь Владимир Мстислава в Любомль и сказывал гневно, превозмогая страданья:

«Я жив ещё покуда! Почто распоряжаешься в градах моих?! Ведай: иной есть брат у мя — Лев. Ему стол волынский отдам!»

Ну, Мстислав каялся, слёзы лил, на коленях стоял, длани целовал брату двоюродному, молил о прощеньи.

Простил его Владимир-ти, благословил на княженье волынское. И в ту же нощь, декабря на десятый день, в муках Иововых, скончал князь Владимир живот[227] свой.

Положили его во гроб. Вельми убивалась по нём вдова его, Ольга Романовна. Сестра его, Ольга, черниговская княгиня, такожде рыдала. Вдовица длани к небесам возводила и причитала: «Князь мой возлюбленный! Воистину, нарёкся ты Иоанном!

Всею добродетелью был ты подобен ему! Сколько оскорбляли тебя родные, и николи не воздавал ты им зло за зло! Как жить мне без тя на белом свете?»

Нынче же привезли гроб с телом князя во Владимир, положили в соборе Успения Богородицы. Много сребра и богатства нищим раздали, по веленью покойного. Тако вот, сыне.

Мария, окончив рассказ, всхлипнула.

— Откуда тебе всё это ведомо, мать? — с удивлением спросил Варлаам.

— Да все в городе токмо о сём и бают-ти. Ещё Пётр, купец луцкий, кум наш, заходил намедни. У его дружок отроком у Мстислава служит. А князь-ти Мстислав из Луцка давеча примчал. Стоял у гроба на коленях, рыдал, и два сына его, Данила и Владимир, с им вместях были-ти.

— Ну так. Жаль, конечно, князя Владимира. Добр и справедлив он был. И землю свою берёг.

— Дак уж, как не жаль. Молод ить ещё был. Как ты, верно.

Варлаам невольно улыбнулся.

— Всё меня молодым почитаешь, матушка. Да много младше меня Владимир. Он ведь после Батыева нашествия родился, ему и пятидесяти, наверное, не исполнилось. Ну, конечно, так и есть, — подтвердил Низинич, прикинув в уме. — А мне, мамо, уже пятьдесят третий годок идёт. В бороде седой волос, вокруг глаз морщины. Как час-другой в седле потрясёшься, так спину ломит. Не то уже здоровье.

Мария завздыхала, закрестилась.

...Варлаам, проголодавшись с дороги, жадно и быстро ел, обжигая уста. Долго думал, как начать с матерью нелёгкий разговор о переезде.

Наконец, решившись, выпалил всё вмиг, разом:

— Матушка! Одна ты здесь. Сестра моя далече, глаз не кажет которое лето. Переезжай к нам в Перемышль. Сохотай тебе рада будет. Помнит доброту твою по прежним временам. Тяжело ведь в одиночку век вековать.

— Твоя правда, сын, — на удивление спокойно отмолвила старая Мария. — Тяжко тако-то вот. Но, мыслю, в тягость я вам с Сохотай буду. Старая, немощная.

— Матушка! — воскликнул Низинич. Да ты посмотри вокруг! Бог весть, что теперь во Владимире створится. А если князь Мстислав стола не удержит? Что тогда? А если литвины нагрянут? Со мной, в Перемышле, спокойней тебе будет. Город и укреплён лучше, и князь Лев помирать пока не собирается. — Варлаам старался говорить веско и убедительно.

— Твоя правда, сын, — повторила Мария. — Видно, в самом деле ехать мне с тобой надоть.

Она снова вздохнула, уронила голову на морщинистые, худые руки, разрыдалась.

— Тяжко бросать-ти всё. Тут могилка отцова... Дом, в коем, почитай, с полсотни годов прожили-ти! Тяжко, сыне! — пробормотала она сквозь слёзы.

— Мать! Ты успокойся. Понимаю: тяжело. И мне тоже нелегко. Но жизнь вспять не повернуть. Дом продать придётся да ехать. Ну, с холопами сама разберёшься. Кого оставишь, кого на волю отпустишь. То тебе решать.

Варлаам знал, что мать со своим практичным, цепким умом долго горевать не будет, и если она только решит, то не мешкая продаст дом, соберётся и поедет с ним в Перемышль, Но сейчас было не время настаивать, спорить, торопить. Он потупился, встал и покинул горницу. Выйдя во двор, Низинич всмотрелся в вечернюю темноту. Светила луна, шёл снег, где-то вдалеке глухо выла собака.

На сердце было печально и тоскливо.

С владимирским домом дело потихоньку сладилось. На исходе зимы нашёлся добрый покупатель — богатый купец из соседнего Возвягля, промышляющий продажей шерсти на рынках Кракова и Праги. Старая Мария долго откладывала отъезд, всё плакала и жалобно причитала. Никак не могла вдова Низини расстаться со ставшим ей родным городом в излучинах болотистой Смочи, со двором, на котором, по сути, прошла большая часть её нелёгкой жизни, с могилкой мужа на городском кладбище за воротами.

Но час прощания неумолимо приближался и, наконец, пробил. Ударив по рукам с купцом, Варлаам усадил мать в крытый возок, в котором жарко топила маленькая дорожная печь, и велел возничему трогаться.

Кони проехали мост через Смочь, спустились к низкому берегу Луги. Завывал ветер, мела позёмка, возок скрипел полозьями по зимнику.

Оба, и мать, и сын, то и дело, не сговариваясь, высовывались в двери и оглядывались на удаляющийся город. Любовались напоследок стройным Успенским собором со свинцовыми куполами, взирали на верха колоколен, на бревенчатые избы посада. Они чувствовали, знали, что покидают Владимир навсегда.

Но вот город исчез за поворотом дороги. Низинич откинулся на спинку лавки. На душе у него стало как-то тихо и спокойно. Уставший за последние дни, наполненные нескончаемыми хлопотами, он вскоре задремал.

...В Перемышле Марию с искренней радостью приняла Сохотай. Странно, мунгалка с годами только хорошела, и Варлааму казалось, что стала она ещё моложе, чем прежде. А уж как наденет она русский саян с серебряными пуговицами от ворота до подола, как зазвенит монистами, как примерит высокую кику с «рогами» — так и вовсе превращается в писаную красавицу.

...Небольшой отряд оружных людей остановился в околоградье. Варлаам отправил гридня узнать, кто такие, но, опередив его посланца, в посадничьи хоромы постучались трое давних знакомцев — старый боярин Арбузович, Дмитрий Дедко и литовский нобиль Маненвид. Последний в очередной раз бежал из Литвы, спасаясь от гнева князя Римунда. Сведущие люди говорили, будто Римунд заподозрил, что Маненвид принимал участие в убийстве его отца, великого князя Литвы Трайдена. С недавних пор Маненвид затесался в свиту молодого Юрия Львовича. Ходили упорные слухи, что князь очень ценит его за умные советы.

Бояре довольно бесцеремонно, без приглашения ввалились в горницу и расселись на скамьях за столом.

Варлаам, едва скрыв удивление, промолвил:

— Вижу, дело важное привело вас в мой дом. Так говорите, не томите душу. Или, может, вначале попотчевать вас? Верно, голодны с пути?

— Полно. Сыты мы, хозяин. Хотя енто еже как рассудить, уставился на Варлаама своими маленькими медвежьими глазками тучный Арбузович.

— Толковня у нас к тебе такая, — вступил в беседу молодой Дмитрий Дедко. — Нужны нам для княжого дела ратники.

— Что же это за дело у вас? — спросил, хмурясь, Низинич. — Темните, бояре.

Он чувствовал: затевается нечто лихое и неправедное.

— Сей же час скажем, — неприятно ухмыльнулся Дедко. — Думаем, не по правде обошлись со князем Юрьем при дележе Волыни. Покойный Владимир, почитай, всё одному Мстиславу отдал. А князь Юрий до сей поры без удела мается. Вот и хощем мы...

«Я вам в таком деле не попутчик и не советчик, — хотел было сказать Низинич, но предпочёл смолчать. — Нет, подожду, что далее молвят».

Дмитрия перебил на полуслове Арбузович:

— На Берестье мы рать собираем. Вышибем оттуда Мстиславовых людей, посадим князь Юрья. Воины нам добрые надобны. А у тя они водятся.

— Насколько знаю, Юрий сидит на столе в Люблине. Неплохой кус он у Конрада Мазовецкого утянул изо рта, — заметил Варлаам.

Арбузович внезапно громко, раскатисто расхохотался.

— Как ты сказал?! «Утянул изо рта!» Ну, потешил, боярин!

— Смешного ничего не вижу. Лихое, худое дело задумали вы, бояре. И так земля наша в разорении, в запустении лежит после татарского похода, а вы ещё пуще её разорять и рвать на части хотите. Всё мало вам. — Варлаам говорил тихо, но уверенным голосом, не боясь гнева ни этих бояр, ни, может статься, самого князя Юрия.

Он давно понял: междоусобья губительны, в том числе для тех, кто их зачинает. И для тех — в первую голову. Кроме того, Низинич помышлял о своей душе: нет, нельзя губить её таким мерзким поступком, как участие в крамольном лиходействе, в пролитой безвинной крови, в ненужной братоубийственной бойне. И без того немало грехов тяготит его душу, и всё из-за трусости и нерешительности.

— Стало быть, не дашь ратников? — перейдя на шёпот, злобно заскрипел зубами Арбузович.

Дмитрий Дедко, презрительно скривив губы, промолчал.

Неожиданно заговорил сидящий в дальнем тёмном углу Маненвид:

— Один твой тиун, посадник, именем Терентий... Он хочет обвинить тебя... перед князем Львом.

— Терентий?! — Варлаам насторожился. — Да, был такой, припоминаю. За лихоимство я его на пашню перевёл, да он с пашни бежал. Скажу так: зря ты, Маненвид, с таким человеком водишься. Путь у него один — ко мне на правёж[228].

— Терентий не так говорит. — Маненвид засмеялся и затряс соломенными прямыми волосами. — Ты, боярин, запретил ему положенную княжескую дань собирать... Мужики, мол, заплатить не могут, разорены. Отсрочку им дал... А сам потом всё их добро себе забрал.

— Вот это — ложь! — не выдержав, вскипел уязвлённый до глубины души Низинич. — Что с мужиков не велел я брать — правда, но для себя я ничего не взял! Ни единой обжи зерна!

— Ложь, не ложь — кто разберёт теперь. Но князь Лев ведь своего не получил. Узнает, будет гневаться, — спокойно возразил ему Маненвид.

— Тогда не отбрехаешься тем, что мужики обнищали, — добавил Дедко.

— В обчем, тако, — подвёл итог толковне Арбузович, грохнув ладонью по столу. — Еже ты с нами, тиуна твово тебе выдадим. Коли нет — ко князю Льву его доставим. Тогда берегись, конец вборзе наступит посадничеству твому. Тако и ведай.

— Стало быть, угрожаешь мне! — Варлаам внезапно разгневался.

Он сам не знал, откуда взялось у него столько злости и негодования.

— Кровопийцы! Лиходеи! Псы смердящие! Что, думаете, Берестье займёте, так в покое оставит вас князь Мстислав?! А рядом — Литва, рядом — немцы орденские! Рядом — татары! Они только и ждут, чтобы мы между собой передрались, чтобы развалили на части Русь Червонную! И с кем ты... ты! — Он указал на Арбузовича. — Против немцев, против Орды выйдешь! Да что я говорю?! Сбежишь ты опять куда-нибудь в горы Угорские, в порты наделавши!

— Что?! — взревел Арбузович, хватаясь за саблю.

Дмитрий Дедко удержал его за десницу.

— Сядете в Берестье, а вокруг — одни города и сёла пустые, с чёрными воронами на печных трубах! Вот чего только добьётесь!

— Ну, полно гневать, Низинич. — Дмитрий отодвинул ногой скамью. — Пойдём мы. Прощевай.

— Прощайте и вы, — хмуро отрезал Варлаам.

Он встал посреди горницы, скрестив на груди руки.

— Провожать вас не буду. Дорогу знаете.

Багровый от ярости Арбузович первым выскочил за дверь. За ним следом вышел Дмитрий Дедко. Маненвид в дверях обернулся и зло процедил сквозь зубы с презрительной усмешкой:

— Помни о тиуне Терентии, посадник...

После ухода бояр в сердце Варлаама поселилось тяжёлое чувство опасности. От былого покоя, насыщенного хозяйственными заботами, не осталось ни следа. Низинич непрестанно ловил себя на том, что всё обращается к мыслям о тиуне. Мало ли какую подлость могут учинить эти крамольники?

Однажды, не выдержав, он рассказал обо всём Сохотай. Жена оставалась для него последним близким человеком, единственным, от которого он не хотел, да и не мог ничего скрывать.

— Ты правильно поступил, — сказала мунгалка, выслушав его короткий, быстрый рассказ.

— Боюсь, как бы пакости они не сделали, — признался Низинич.

— Ты — вольный человек. Князю служишь, но имеешь право со службы уйти. К другому князю можешь отъехать. Не холоп ты, не смерд. — Сохотай говорила твёрдо и убедительно.

Её слова успокоили, отвели на время тревожные мысли, заставили его слабо улыбнуться. Он приник к жене устами, стал целовать, жарко, исступлённо, женщина ответила тем же, они повалились на постель и утонули в сладком грехе, забыв на короткий срок все свои волнения.

«В самом деле, — думал после Варлаам. — Что будет, то и будет. Нечего мне страдать. Нет на мне никакой перед князем Львом вины».

Постепенно мысли о боярах и тиуне отодвинулись куда-то в сторону.

За чередой дел, забот и дум он и не заметил, как наступила бурная весна. Воздух, свежий и прозрачный, был напоён ароматом трав, цветов и приятно дурманил голову, на сердце становилось легко, свободно, весело даже.

...В один из солнечных вешних дней в Перемышль пришла недобрая весть. Князь Юрий и его бояре захватили Берестье.

Поначалу, оплакав смерть горячо любимого супруга, княгиня Ольга Романовна хотела вернуться к отцу, в родной Брянск. О новом замужестве ей и мыслить противно было, просто полагала, что вдали от Волыни, где каждая мелочь напоминала о почившем Владимире, быстрее утихнет боль и притупится острота тяжкой утраты.

Но в Брянске было неспокойно, на маленькое отцовское княжество непрестанно нападали литовцы, в сёлах свирепствовали татарские баскаки и откупщики, не столь умеренные и сдержанные, как в Червонной Руси. Здесь они побаивались взять лишнее, помнили не такие давние встани и расправы, чинимые покойным князем Даниилом.

Отец Ольги, Роман Михайлович, упрямый старый гордец, сиживал в Брянске почти как в осаде, отбивая накатывающие одна за другой волны вражьих наскоков. Брат, Олег, после одного из походов на Литву постригся в монахи, другой брат, Михаил, умер. Матери, Анны, тоже давно не было в живых. Выходило, что ехать вдовой княгине было особо и некуда.

Тогда решила Ольга вместе с падчерицей поселиться в даренном мужем Кобрине, благо город был стараниями Владимира хорошо укреплён, а в ларях у княгини имелось много серебра, на которое легко можно было нанять добрых ратников.

Настала пора долгих сборов, и словно очнулась от забытья, ожила Ольга, до того пребывавшая в горестном оцепенении — столь тяжка была её потеря. Теперь чуть ли не в каждом уголке княжеских хором слышался её бодрый, властный голос. Ещё более погрузневшая, переваливаясь уткой, ходила Ольга по переходам дворца, спускалась с крыльца, пушила нерасторопных слуг. Чёрное платье облегало её необъятный стан, плат окаймлял лицо, некогда восхищавшее своей миниатюрной красотой, а теперь оплывшее, рыхлое, сплошь искрошенное точечками угрей. Годы были уже не те, страдала Ольга задышливостью, в пышных волосах её проглядывала седина.

Когда готовы были подводы, гружённые множеством одежд, драгоценной утвари, мехов, подновлён просторный изузоренный резьбой возок, а весь шумный сонм гридней, холопов и служанок предвкушал скорое путешествие, нежданно-негаданно явился па двор гонец из Кобрина. Оказалось, на город напали люди Юрия, но были с уроном отражены, а нескольких даже захватили в полон. В тот же день Владимира достигло известие о занятии Юрием Берестья.

Ольга, не медля ни мгновения, медведицей ринула в терем к Мстиславу.

Новоиспечённый владимиро-волынский князь Мстислав Данилович с юности отличался легкомыслием и беззаботностью. Всякое учение давалось ему просто, не так, как старшим братьям Льву и Роману. Схватывал любую мысль он налету и никогда ни над чем долго не задумывался. Получив по завещанию отца Луцк, был всем доволен, любил жёнок, добрую выпивку, а пуще всего — гонять по лесам диких зверей. Стены его покоев украшало несметное количество охотничьих трофеев. Под стать отцу выдались и сыновья, Даниил и Владимир, тоже великие любители ловов, вина и жёнок. После смерти супруги, дочери половецкого хана Тегана, князь Мстислав более так и не женился. Но бабьей ласки ему всегда хватало, и в Луцке едва не всякое лето у холопок, а то и у дочерей и жён почтенных горожан появлялись на свет подозрительно похожие на князя чада.

Хмельной с утра, в одной белой сорочке, расшитой по вороту красными узорами, Мстислав устало повалился на лавку напротив пришедшей в горницу возбуждённой Ольги, опорожнил чару холодного малинового кваса, потряс несвежей головой.

— С чем пришла, сестрица? — вопросил он, вытерев густые пшеничные усы.

— Всё пьёшь, княже, — укорила его со вздохом Ольга. — А пора бы тебе и о делах державных вспомнить.

Она обиженно поджала уста.

— О чём ты? Не уразумел. О Юрьи, что ль? Да бог с им! Пущай Берестьем володеет! Мне своего хватает!

— Как енто — пущай! Даты что, Мстиславе?! — Ольга вспыхнула от негодования, лицо её пошло красными пятнами. — Да как ты смеешь! Муж мой, князь Владимир, тебе стол завещал, а ты! Разбазариваешь, раздаёшь им собранное! — Вдовая княгиня задыхалась от возмущения. — Позволяешь, чтоб отняли у тя такой град, такую землю богатую! Не позволю я тебе! Слышишь, не позволю Владимирово дело прахом пустить! Муж мой покойный землю Волынскую холил и лелеял, яко чадо возлюбленное, градки возводил и крепил, заботушку о кажинном смерде имел! У тя ж одни ловы на уме токмо! Как не стыдно, князь!

— Что ж ты от меня хоть? — морщась, с видимым недовольством спросил её Мстислав. — Чтоб я на Юрья ратью шёл?!

Он раздражённо засопел, засверкал на Ольгу глазами-буравчиками, грозно сдвинул брови.

— Ратью?! Можно и ратью! На мой Кобрин вот тож наскочили было! Доколе терпеть? Татар призови, к Ногаю пошли! Мигом Лев и сынок его притихнут! А коли не ты, дак я, жёнка слабая, сама к татарам поеду! Всех на уши поставлю, но мужнину волость зорить не дам!

В твёрдых словах княгини слышалась решимость, в чертах полного лица сквозила непоколебимость, напоминала она сейчас огромную медведицу, готовую броситься на любого, посмевшего обидеть её детёнышей.

Мстислав, сметливый, быстрый на дела, не любящий долгих обсуждений на боярских и княжеских советах, ещё во время её последней гневной тирады понял, как следует сейчас поступить. Подумалось, что, воистину, нечего Юрию сидеть в Берестье. Разбойник он, Юрий, одно слово!

— Вот что, Ольга. Пошлю я ко Льву старого боярина свово, Павла Дионисьевича, — объявил он. — Боярин сей хитёр, увёртлив, умом сверстен. Пригрозит он Льву, что, еже Юрий из Берестья не отъедет, наведу я на Галичину татар. Вельми Лев их боится.

— Ну, хоть так. — Ольга, вся красная от волнения, откинула голову на спинку обитого парчой кресла.

Она сделала пока всё, что могла, и гневом своим подтолкнула ленивого Мстислава к решительному действию.

Сейчас ещё Ольга не знала, не догадывалась, что уже почти спасла Червонную Русь от ужасов междоусобных браней.

В светлой палате Львовского дворца, украшенной майоликой[229], со свечами в семисвечниках на стенах, с подвешенными к высокому потолку на цепях хоросами, проходил совет «набольших» мужей Галицкой земли.

Князь Лев, сумрачно супясь, переводил взгляд с одного боярина на другого. Руки его крепко стискивали резные подлокотники стольца. На голове старого князя, переливаясь разноцветьем каменьев, сверкала золотая корона. Хламида из тяжёлого ромейского аксамита, надеваемая, как правило, в торжественных случаях, облегала его стан. Рынды в красных, шитых золотыми нитями кафтанах, с бердышами за плечами грозно застыли у князя за спиной. Бояре, тоже разодетые в дорогие одежды, в камке и парче, в мехах и дорогом сукне, сидели в несколько рядов по обе стороны от стольца.

Говорил Мстиславов посланник, Павел Дионисьевич. Это был дряхлый древний старик, с узкой и длинной белой бородой, со сморщенным скуластым тёмно-коричневым лицом. При ходьбе он опирался на деревянный посох, а когда говорил, сильно щурил подслеповатые слезящиеся тускло-серые глаза.

— Послал сказать тебе, княже, брат твой Мстислав, глухо хрипел Павел. — Выведи сына своего Юрья из Берестья. Не по праву занял он сей град на Буге-реке.

— Передай: это Юрьевы дела, пусть к нему и шлёт, — усталым голосом отвечал Лев.

Не хотелось «королю Галицкому» вмешиваться в распри своих родичей. Думалось: пусть там разбираются между собой брат и сын. Болела спина, желание было поскорей закончить этот ненужный совет и прилечь в опочивальне. Или, на худой конец, снять с себя опостылевшие тяжёлые одеяния и развалиться в одной рубахе в глубоком мягком кресле с книгой в руках. Надоели, ох, как надоели Льву мелкие дрязги родичей, жалобы крестьян, которые приходилось без конца разбирать, переговоры с татарским баскаком, вечно норовящим урвать больше, чем полагалось!

«Почему Мстислав прислал этого старца? — мучился Лев в догадках. — Правда, Павел умён и хитёр, как лисица. Но... ведь едва жив. Старше меня лет на десять. Или... Павел служил отцу. Напомнить хочет Мстислав, что одного мы отца дети? Брат не дурак. Сверстен умом. Зря ничего делать не станет. Давно бы вышиб Юрия из Берестья, если бы мог. Значит, не может? Выходит, что так. Тогда и не надо ему уступать».

Лев устало, из-под нахмуренных седых бровей смотрел на иссушённое годами и болезнями лицо Павла. Оно напоминало ему мощи святых угодников Киево-Печерской лавры.

Павел шумно выдохнул, провёл десницей со скрюченными хирагрой перстами по впалым ланитам, в умных чёрных глазах его зажёгся лукавый огонёк.

«А очи, как у молодого, блестят. Воистину, хитрец. Из старых отцовых бояр. Много чего повидал на своём веку. Нет, не так всё просто здесь. Но скорей бы уже сказывал, не мешкал. Спина разболелась, будто бьют по ней палками». — Лев сцепил зубы, сдерживая готовый вырваться из груди стон.

— Зря такое баишь, княже. Ты — старший, тебе Мстислава с Юрьем надоть судить и рядить. И приехал я к тебе как ко старшему в роду. Не попусти лиходейства, крамол, княже! Укороти сына свово!

Лев начинал гневаться.

— Что ты заладил, Павел Дионисьич! Не попусти, укороти! Сын мой — не малое чадо. Разберёт сам, как быть.

— Корысть, княже, губит душу человечью. Корысть сия, зрю, и тобою, и сыном твоим овладела.

— О своей душе сам я позабочусь! — отрезал Лев.

— Князь Мстислав велел тебе передать, — продолжал Павел. — Еже не уйдёт Юрий добром из Берестья. наведёт он на Галичину татар Ногаевых. С Ногаем соуз князь Мстислав заключил. Мыслю, тебе, княже пресветлый, не след бы с Ногаем прю иметь.

«Вот оно что!» — Лев едва не вскрикнул и, несмотря на боль, в ужасе вскочил со стольца. Страшная мысль о новом татарском нашествии пронзила его острой болью, пальцы рук предательски задрожали.

Бледнея, Лев с трудом подавил дрожь и промолвил:

— С Ногаем ратиться нам нельзя. Все погибнем тогда под кривыми саблями и стрелами татарскими. Мир Галицкой земле нужен.

В голосе его слышались испуг и неуверенность. Князь справился с волнением и обвёл взором притихших бояр.

«Они боятся не меньше моего», — эта мысль ободрила его и позволила даже улыбнуться одними уголками сухих губ.

Насторожённо озирался по сторонам Иоаким, всполошно крестился и шептал: «Господи, помилуй!» дьяк Калистрат, боязливо низил очи Варлаам Низинич. Андрей Путивлич сокрушённо качал седой головой, мелкая дрожь била боярина Филиппа.

Иные, помоложе, видно, не понимая всей опасности Ногаева нахождения, наоборот, глядели смело и открыто, готовые по княжому приказу скакать куда угодно и биться с кем угодно.

Но таких даже среди молодых было мало. Во многие души вселили татары страх, одно упоминание о возможном набеге вызывало в них жалкий заячий трепет.

Да, мир надо было творить.

— Семён! — окликнул Лев одного из молодых бояр. — Поезжай в Берестье, к моему сыну Юрию. Передай: я велю ему вернуть город князю Мстиславу. И пригрози: если не послушает Юрий, сам я пойду на него ратью. И литвинов, и ляхов приведу с собой. И о татарах тоже упомяни. Угрожает, мол, Ногай своих конников на нас напустить. Всё на этом.

Он с тягостным глубоким вздохом опустился обратно на столец. Потом вдруг, словно вспомнив что-то, встрепенулся, нашёл глазами Варлаама.

— Боярин Варлаам Низинич! — прозвучали властные слова. — Тебе поручаю я поехать к Ногаю. Доставишь ему мои дары, скажешь: покорен я его воле. Грамоту возьмёшь. И умоли, Христом-Богом, чтоб не насылал он на Червонную Русь свои орды!

Варлаам, поднявшись, поклонился князю в пояс.

«Вот так. Если справишь дело, как подобает, выдам я тебе тиуна Терентия головой. Если нет, учиню суд, буду разбираться, — решил Лев. — А стоит ли? — вдруг засомневался он. — Беглого тиуна притащил Маненвид, литвин, один раз уже предавший меня. В то время как Варлаам всегда оставался мне верен, даже в самый трудный час. Но за лихоимство надо карать, от кого бы оно ни исходило. Иначе растащат землю на куски набольшие мужи! Но может, Низинич и не воровал? Может, поклёп? Крестьяне в некоторых сёлах в самом деле недодали положенной дани, но Варлаам заступился за них, пообещал, что в следующее лето вернут они недоимки. Но брал ли он себе? Нет. как я решил, так и поступлю. Или — или!»

Лев отмёл прочь сомнения.

— Жду тебя, Низинич, с доброй вестью, — холодно промолвил он и закончил на том совет.

В стычке под Кобрином нобиль Маненвид угодил в плен к людям Ольги Романовны. Внезапно налетели на него посреди поля трое пеших ратников, спихнули с седла, вырвали саблю, заломили за спиной руки. Связав, бросили в крытую рядном телегу, повезли во Владимир, ко княгине.

Когда доставили Маненвида на княж двор и швырнули в пыль, к ногам разгневанной вдовы, не выдержал он, залился жалкими слезами, запричитал, чуя, что лихая ожидает его судьбинушка.

— Пощади, светлая госпожа! Прости! Худое дело мы сделали, неправедное! Отпусти! Верным псом тебе буду!

Но не пожелала Ольга слушать жалобные его стенания, топнула в негодовании ногой, повелела грозно:

— В поруб вражину!

В темнице, на хлебе и воде, промаялся Маненвид до лета. К тому времени Юрий, напуганный отцовыми угрозами, ушёл из Берестья в Люблин. Мстислав же, сведав, что берестейские жители принимали у себя Юрия с радостью, а провожали с сожалением, в наказание обложил город особенной данью, которую определил на содержание своих ловчих, выжлятников[230] и сокольничих.

Обо всех этих событиях Маненвид узнал от стражей. Однажды за ним пришли оружные воины в кольчугах, вытолкали вверх по лестнице во двор, провели в сени, на которых, скрестив на животе пухлые руки, стояла княгиня. Снова рухнул Маненвид ниц, стал каяться и молить о прощении.

— Отвезите его ко Льву! Не хощу боле на мразь сию глядеть! — передёрнув плечами от омерзения, приказала Ольга.

Вскоре оказался Маненвид во Львове. Опять ползал он на коленях, на сей раз в горнице перед князем Львом, опять молил отпустить, не губить.

Лев, сидя на стольце, брезгливо отодвигал от пресмыкающегося на полу нобиля ноги в коротких сафьяновых сапожках. Лицо его выражало усталость и равнодушие. Не говоря ни слова, он сделал знак одному из своих рынд. Тот стремглав ринулся к дверям.

Через несколько мгновений в палату быстрым и твёрдым шагом вошёл молодой светлолицый человек в дорогом зипуне синего сукна и в шапке с меховой опушкой на соломенного цвета волосах.

Длинное лицо его при виде коленопреклонённого Маненвида озарилось злорадной ухмылкой. К ужасу своему, обернувшийся Маненвид узнал князя Римунда, сына убитого Трайдена.

— Ну, наконец-то, добрался я до тебя, погань! — воскликнул Римунд.

Резким движением он обнажил меч.

— Узнал я правду! Ты отца моего убил на охоте, по наущению Довмонта!

Довмонт, князь Псковский, приходился братом Трайдену и, видно, опасаясь его усиления в Литве, подговорил коварного нобиля на убийство.

Маненвид, визжа от страха, исступлённо забился у ног Льва:

— Князь, защити... Виноват... Но не я... Не я убил...

Внезапно вскочив на ноги, он заметался по горнице. Римунд ринулся на него с обнажённым мечом.

— Довольно! Хватит! Не здесь, не у меня в горнице! — стукнув посохом по полу, прекратил нелепую беготню Лев.

Римунд, рыча от ярости, вбросил меч в ножны.

— Отдаю тебе, князь, этого предателя. Делай с ним, что пожелаешь. И тебя он предавал, и меня.

Явились два дюжих литвина и выволокли отчаянно упирающегося Маненвида за двери палаты.

Лев зло сплюнул ему вслед.

— Ну вот, Римунд, — обратился он к литовскому князю, жестом приглашая его сесть. — Я исполнил обещанное, отдал тебе убийцу твоего отца. Думаю, отныне никто и ничто не сможет помешать нашей дружбе и нашему соузу. Тебя беспокоят орденские рыцари. Я разделяю твою тревогу. Не так давно тевтонский магистр Конрад Тирберг сровнял с землёй Гродно. Орден, друг Римунд, поверь мне, страшней и опасней Орды. От той можно хотя бы откупиться дарами. Эти же истребляют целые народы. Извели лютичей, ободритов, пруссов. Вон супруга моя, Святохна Святополковна, поморская княжна, много про лихие делишки ордена рассказывает. Будем же, князь Римунд, стоять против них плечом к плечу. На тебя нападут — я помогу, а если, наоборот, на меня накинутся — ты рядом с мечом встанешь.

— Да, князь Лев. — Литвин одобрительно кивнул.

— Скрепим наш ряд грамотами и клятвами, — предложил Лев.

Римунд снова согласно склонил голову.

— Клянусь Перкунасом! — воскликнул он.

Старый «галицкий король» приложился устами к серебряному нательному кресту.

Клятвы были даны, Лев был доволен.

Мирами и договорами он обеспечивал Червонной Руси долгие годы покоя и тишины. Союз с Вацлавом Богемским принёс Галиции вес и влияние в Европе и во многом позволил ему самому принять королевский титул. Ряд с Римундом устрашит немцев в Прибалтике. Также имел Лев грамоту о мирном договоре с новым венгерским королём Андрашем Третьим, заступившим на место павшего от руки убийцы двадцативосьмилетнего опасного гордеца Ласло Куна. Погиб Ласло, и стихли разговоры о тираничном Родно с его свинцовыми рудниками.

Отныне помыслы Льва обращались в степь. Все надежды его связаны были с Варлаамом Низиничем.

Первым чувством Варлаама, когда он стоял посреди горницы и слушал приказ князя, был страх. Он вспомнил и живо представил себе злобное лицо Ногая, потрясающего отрубленной головой Ивайлы. Кровь струится по долгим перстам темника, грозно посверкивают чёрные угольки изъетых трахомой глаз, хищная усмешка бежит по жёлтому лицу с редким усами над верхней губой.

Вчера — Ивайло, завтра может наступить его, Варлаама, черёд. Мало ли что взбредёт на ум всесильному монголу!

Начались долгие сборы и хлопоты. Варлаам старался ничего не упускать из виду, запоминал, повторяя про себя, сколько сукна, сколько мехов, сколько драгоценностей, золота, серебра погружено на подводы. Путь предстоял тяжкий, и надо было хорошенько продумать, что и в каком числе взять. В Орде в каждом встречном кочевье придётся какую-то часть собранного добра отдавать — татары жадны до чужого. Не случилось бы так, что ещё до ставки Ногая обдерут как липку, и тогда или вертайся назад, проклиная всех и вся, или и вовсе погибай посреди равнодушной к твоим бедам степи, по которой катятся с шуршанием кусты перекати-поля да серебрится волнами седой ковыль. И ветер — Варлаам уже как будто слышит его — он злой, отрывистый, свистящий, он несёт с собой летом непереносимый жар, а зимой — лютый холод и свирепые метели. В степи нет середины — или ты в ней хозяин, свой, или — чужой, враг, которого грабят, жалкий, униженный проситель, смиренно ползающий у ног вонючего мунгала в полосатом засаленном халате.

Хлопоты немного отвлекли Варлаама от тяжёлых мыслей. Летом он почти не покидал Львова, посылая в Перемышль матери и жене короткие берестяные грамотки — здоров, мол, дела княжьи правлю.

Вечерами, лёжа на соломенной постели в каморе дворца, он предавался невесёлым раздумьям. Как наяву, выплывали из глубин памяти события его жизни. Вот они с Мирославом и Тихоном смотрят с горы, как ляхи громят холмскую дружину Шварна. Вот озеро Гальве, Альдона, её ласки, вот он вместе с Тихоном выбирается из ямы, скачет через лес. Вот он в ярком кафтане во Владимире, уговаривает князя Василька, не зная, что совершает тем самым перевет. А вот страшная картина убийства Войшелга в Михайловском монастыре, злобная ярость Льва, короткий, с алым просверком, удар сабли. И глаза Альдоны — серые, полные ненависти и презрения, и дуб с верёвкой, и Маучи, и разрушенный древний Киев.

Как давно это всё было? И было ли вообще?

Вот увалы Карпат, стычка у костра, гибель Тихона, злоба Эльсидея, перекошенный в крике рот Лайоша Кёсеги.

Сколько событий, больших и малых, они нанизываются одно на другое, красной нитью проходят через его, Варлаама, жизнь! Жизнь... Воистину, погоня за ветром. Что он за свою жизнь сделал, чем отметил своё пребывание на земле? Всё время были какие-то дела, но были они лишены высокого смысла и больших устремлений. Или всё-таки было что-то большое, важное, что влекло его, втягивало в бурный водоворот? Была любовь, но обернулась опа страданиями и горем. Была служба, но граничила она с предательством и погублением души. Была дружба, но не была она безоглядной, не полез бы он, Варлаам, за того же Тихона в огонь.

А теперь... Ну вот поедет он к Ногаю, сгинет где-нибудь в пути или в ханском зимовище, и что, какой след оставит он на свете? Ну, скажут, был такой, служил, ездил куда-то с княжьими порученьями, лукавил, убеждал. В общем, жил, как многие иные, храбростью отличен не был, правдивостью тоже.

Князь оставляет после себя княжество. По тому, какое оно — цветущее или разорённое, как живут в нём люди, и судят о нём. От художника остаются потомкам его иконы, от зиждителя — дома и храмы, от крестьянина — ухоженная пашня, от ремественника — его изделия. Он же, Варлаам, не знает, что останется от него. Слишком уж он мал, мелок, а если и был талантлив, хорошо образован, то где они, его таланты, в чём они выразились?! В том, что берёг крестьян во вверенной ему волости? Всё одно не сберёг, когда пришли татары. Да и чем дело с тиуном кончится, тоже неведомо. Примут его жалобу да заодно сдерут с людинов по семь шкур — может и такое случиться.

Вот есть у него от Альдоны дочь, а он гонит всякие мысли о ней и даже признаться ей не может в своём отцовстве. Глупо!

...Однажды во дворце попался Низиничу на глаза необычно оживлённый, радостный Витело.

— Здрав будь, Варлаам! — Лях распахнул ему объятия. — Друг, ты представить себе не можешь, какая удача мне выпала. Пойдём, в корчме посидим, расскажу.

Они заглянули в знакомую обоим корчму на склоне Княжой горы возле городских ворот. Витело, по обыкновению, наглотался олу, закусывая его салом и колбасой.

— Вот оно, Провиденье Божье! — Он поднял вверх перст. — Еду домой, в Силезию! Дядька помер, а всё наследство мне завещал! И другая весть для меня радостна, хотя что уж радоваться чужой смерти. Круль Генрик Продус в Кракове преставился. Вроде готовился к коронации, да внезапно занемог и... — Витело уморительно развёл руками и закачал головой. — Силезцев его простой народ в Кракове лупить принялся, и в драке пьяной злого пана моего по башке железякой какой-то хватили, да так, что мозги из него вытекли. И лежат они теперь оба, и круль, и пан, во гробах. А я отныне — сам пан! Нет, ты подумай, Варлаам! Я, Витело, который давеча в жалких обносках по городу бегал, в драной рубахе, невесть сколь земли имею! Пятьдесят душ холопов обельных и необельных! Вот теперь я спокойно займусь наукой! В последнее время я увлёкся оптикой. Хотя и геометрию, конечно, не бросил.

— Да, друже, повезло тебе. — Варлаам вымученно улыбался. — Не то, что мне вот. Сам знаешь: посылает князь в Орду, к Ногаю. Это почти как на лютую сечу: неведомо, вернёшься ли живым.

Он сокрушённо закачал седеющей головой.

— Ничего. И твои дела сладятся, — перебил его развязным тоном Витело.

По обыкновению своему, он перебрал лишку и вскоре стал качаться на скамье из стороны в сторону. Мало-помалу успокоился он только, когда Варлаам предложил помянуть покойного Тихона.

— Давно ли вместе тут сиживали! — завздыхал Витело, поднимая очередную чару.

Когда все яства на столе были съедены, а ол выпит до последней капли, лях рухнул без памяти под стол.

Наутро, проспавшись, он слёзно простился с товарищем.

— Не ведаю, увидимся ли когда! Прощевай! И веруй: воротишься, избежишь гибели! И я в то верую! — молвил Витело на прощанье, обхватив за плечи и облобызав Варлаама.

— А если что, помни, что друг у тебя есть! Приезжай... Помогу... Если что...

Они расстались. Варлааму горько было осознавать, что ещё одна часть его жизни, связанная с живчиком-ляхом, смешным и немного лукавым, навсегда ушла от него, провалилась в небытие.

Впереди ждал его нелёгкий далёкий путь по степным сакмам.

По степи гулял воющий диким зверем ветер. Снегом заваливало входы в юрты, внутри которых жарко топили кизячные очаги. Кисловатый запах овчин, перемешанный с терпким смрадом немытых годами тел, тяжело висел над коврами и кошмами.

Странным, уродливым, варварским казалось Варлааму сочетание ослепительной роскоши Ногаева шатра, дорогих шёлковых и парчовых одеяний, сверкающих самоцветами золотых и серебряных украшений знатных женщин, и грязи, зловония, кишащих повсюду вшей.

За два месяца сидения в ханской ставке, в зимовище на высоком холмистом берегу Днепра, Низинич научился хорошо говорить по-татарски. До того знал он всего несколько слов и выражений, услышанных от Сохотай, теперь же без толмача понимал почти всё, о чём толковали Ногай, его огланы, мурзы и беки.

Дары приходилось раздавать направо и налево. Мунгалы улыбались, некоторые уходили довольными, но встречались и такие, которые нагло требовали ещё.

— Дай, бачка... Подари... Я бедный... Жене дай... Ты — мой друг, я — твой друг. Будем делиться, бачка...

Это обращение «бачка», невесть откуда приставшее к татарам, подчёркивало и уважение к нему, и боярский чин. И «батька», «отец» — то есть «старший», и «голова» — так переводил Низинич это слово на русский.

Ногая он видел нечасто, только когда старый степной хищник учинял какие-нибудь торжества и собирал у себя в огромном шатре до сотни гостей. Приглашённые пили кумыс, говорили осторожные слова, хвалили старого хана, кланялись беспрерывно. Иной раз кому-нибудь из вельмож отсекали голову или вели в грязных лохмотьях по стану, после чего простой овчар душил его тетивой от лука. Такая смерть считалась позорной, и карали ею особо провинившихся.

...Поначалу Варлааму было страшно, ночами в отведённой ему юрте он клал молитвы и слёзно просил Всевышнего охранить его от лютой погибели.

Со временем Варлаам привык к постоянному чувству опасности, он старался держаться настороже и научился несколько отстранённо смотреть на творимые Ногаем зверства.

Но когда однажды в его жилище ворвался засыпанный снегом татарин и объявил:

— Каан ждёт тебя, бачка! Иди скорей! — Сердце испуганно ёкнуло.

— Тотчас буду! — коротко отмолвил Низинич и, как только татарин скрылся за порогом, перекрестился и прошептал:

— Господи, прости и сохрани!

Он быстро собрался, натянул на ноги сапоги из сафьяна, набросил на плечи опашень тёмно-вишнёвого сукна, отороченный мехом, надел на голову высокую боярскую шапку — обшитый бобровыми шкурками расширенный кверху конус.

«Ну вот, теперь и предстать перед ханом можно». — Он посмотрел на себя в медное зеркальце и вымученно улыбнулся.

...Ногай, скрестив под собой ноги, сидел на возвышении у стены напротив входа. Рядом с ханом находились четверо его сыновей — Джека, Тека, Кабак и Туран Тунгуз, все в цветастых персидских халатах, в широких, обшитых дорогим мехом шапках, в тимовых или кожаных сапогах. Здесь же сидел тонкостанный безусый юноша с правильными чертами по-восточному красивого, смуглого лица. Это был Тохта, сын Менгу-Тимура, бежавший из Сарая от гнева Тула-Буки.

По правую руку от Ногая Варлаам увидел облачённую в голубую царьградскую парчу старшую жену хана, Евфросинью, внебрачную дочь покойного ромейского императора Михаила Палеолога. По обе стороны от возвышения, на котором располагался Ногай, расселись на кошмах его ближние советники — знатные нойоны, мурзы, беки. Среди них Низинич заметил молодого болгарина, сына царя Георгия, Тертера, который жил в ставке Ногая в качестве заложника.

«Не приведи Господь вот так. Которое лето тут этот несчастный!» — подумалось невзначай Низиничу.

Впрочем, сейчас ему было не до болгарина.

Варлаам сорвал с головы шапку, распростёрся перед ханом ниц.

«Пусть так, пусть хоть на пузе ползать, лишь бы мир земле принести!» — пронеслось в голове.

Было стыдно от такого унижения, но стыд пересиливали страх и мысль, что так нужно, что иначе никак нельзя.

— Садись, боярин, — промолвил усталым, хриплым голосом Ногай, указывая на место в конце шатра, неподалёку от входа.

Варлаам поспешно опустился на мягкий войлок.

«Привык уже и сидеть по-татарски, — подумал вдруг. — Не кажется такое неудобным, как иным боярам, кои мучились на ханских приёмах».

В шатре они некоторое время сидели молча. Ногай смахивал с единственного видевшего правого глаза мутную слезу. Второй глаз темника был закрыт чёрной повязкой, что придавало Ногаю ещё более грозный и зловещий вид.

— Я доволен покорностью каназа Льва, — прохрипел он наконец, отхлебнув из золотой чаши кумыс. — Каназ прислал богатые дары. Это хорошо.

Хан замолчал. Варлаам понял, что настал миг, тот самый, ради которого он сидел здесь, в татарском становище, долгие два месяца.

Он торопливо встал и снова рухнул перед Ногаем на колени.

— Светлый хан! Дозволь молвить слово!

— Говори, боярин. — По устам темника скользнула, но тотчас исчезла снисходительная усмешка, в которой читалось покровительственное презрение к слабому.

— Светлый хан! — повторил Варлаам.

Он с трудом пересилил дрожь в теле.

«Говорить надо твёрдо, спокойно, иначе ничего не выйдет», — промелькнуло в воспалённом мозгу.

— Пришёл к тебе с мольбой. За землю свою, за Червонную Русь молю, взываю с трепетом к высокой твоей мудрости. Покорно склоняет вся земля наша голову перед твоим величием, о хан! Прикажи же своим батырам, о достопочтимый, о премудрый, о достойный потомок Священного Воителя, того, чьё имя не произносится ни одним смертным! Пусть не грабят они бедных крестьян в Червонной Руси, не угоняют их в плен. Ибо тогда нечем будет нам платить выход. В прошлый раз, когда ходило мунгальское воинство на злочестивых венгров, по дороге, на перепутье, не спросясь военачальников своих, разоряли и губили землю нашу ратники. Кровью изошла земля! Смиренно взы...

— Это были люди Тула-Буки! — перебил на полуслове Низинича грозным окриком Ногай.

Варлаам вздрогнул, едва не вскрикнул, но сдержался. Он поднял голову и устремил на хана взгляд, в котором читались покорность и надежда.

Ногай опять презрительно усмехнулся.

— Вот что, боярин! — сказал он. — Завтра нас ждёт охота. Большая охота! Поедешь с нами! Увидишь своими глазами, как травят степных волков!

Шатёр огласился скрипучим раскатистым смехом вельмож, от которого Варлаама с новой силой пронзил страх. Он едва сдерживал стук зубов. Тело било как в лихорадке.

Слава богу, на сей раз никого не казнили. Мунгалы пили кумыс, ели горячий плов, обсасывая грязные, все в бараньем жире, пальцы, громко чавкали, урчали от удовольствия.

Варлаам, взяв себя в руки, наигранно улыбался сидящим рядом пожилым бекам.

Татары благодарили его за дары, хвалили Льва, добрым словом поминали покойного уже ныне епископа Феогноста.

...Ночью Варлаам никак не мог уснуть и беспокойно ворочался. Лишь к утру он было задремал, но явился новый посланник и передал приказ Ногая: пора выезжать в степь на охоту.

«Какая там им охота, средь зимы! Ветер, снег, стужа! Какие ещё волки в этакую непогодь!» — Злость охватывала боярина.

Он глушил её, старался держаться спокойно, заставлял себя отвлекаться от тревожных дум.

...Летели галопом, снег — взмывал ввысь из-под копыт, шуршала обледенелая трава. И по-прежнему несмолкаемо выл буйный ветер, бросающий в лицо холод.

Позади осталась замёрзшая полоса Днепра, охотники с гиканьем проскочили плавни, понеслись дальше, уходя в безбрежный простор степи.

Скакали то двумя длинными вереницами, друг за дружкой, то сближались, сбивались в кучу, то рассыпались в стороны и мчались лавой. От быстроты перестроений у Варлаама рябило в глазах. Он догадывался, что за наружным хаосом движения рати кроется точность и порядок, и старался не отставать от всех, то и дело понукая боднями скакуна. Далеко впереди он замечал белую баранью шапку царевича Тохты и не упускал его из виду.

«Если что, окажусь рядом, выкажу восхищение, обрету покровителя в своём деле», — думал Варлаам.

Вдали показались какие-то тёмные точки. Татары, заметив их, ещё более ускорили бег быстроногих коней. По степи прокатился воинственный клич. Запели стрелы, засвистели арканы, заскрежетали вырываемые из ножен кривые клинки.

Чуть позже Варлаам понял, что охота идёт не на волков, а на людей, что те тёмные точки, которые он наблюдал на фоне покрытой снегом равнины — небольшой татарский отряд, который конники Ногая нагоняют и берут в кольцо. Вскоре показался и сам Ногай. В кольчатой броне и плосковерхом шеломе, верхом на белоснежном арабском аргамаке с золочёным стременем и с серебряной обрудью[231], он важно проехал через ряды расступившихся, прянувших в стороны воинов к центру круга, в котором бестолково моталось из стороны в сторону около десятка окружённых всадников на измотанных лошадях. В одном из них Варлаам, к изумлению своему, узнал Тула-Буку, в другом, рослом и могучем, оглана Тогрулджу.

— Бросай оружие, сын собаки! — прохрипел Ногай.

Несколько нукеров обступили Тула-Буку, отобрали у него саблю с самоцветом на рукояти, стащили с седла, связали за спиной руки. То же самое другие ратники сотворили со спутниками молодого хана.

Ногай обернулся на Тохту, скромно потупившего очи, глянул на него сердито из-под густой брови, прикрикнул зло:

— Твой враг пойман! Убей его!

Тохта приложил руку к груди и покорно склонил голову. Затем он резко выпрямился и дал знак двоим рослым нукерам.

На головы Тула-Буки, Тогрулджи и ещё четверых пленных огланов набросили мешки, а затем огромный страшный кат, по пояс голый, сильными ударами ноги переломал им хребты. Хрустели кости, огланы дико кричали от боли, корчились на снегу в мешках.

— Бросьте их в снег! Пусть умирают в муках! — прорычал Ногай. — Вот, Тохта! Этот презренный, — он указал нагайкой в сторону дёргающегося в судорогах Тула-Буки, — осмелился ослушаться меня! Он встал на моём пути! Видишь, чего он достиг в своей гордыне! Так вот: иди в Сарай и помни: это я сделал тебя ханом!

Сейчас старый темник Ногай не знал и не догадывался, что этот робкий юноша, униженно кланяющийся ему чуть ли не до земли, спустя восемь лет прикажет сделать с ним почти то же, что он сегодня сотворил с Тула-Букой. Но пока... Пока Ногай был всесилен. Уничтожив дерзкого и опасного соперника, он стал повелителем всей Золотой Орды от берегов Иртыша до устья Дуная.

...Возвращались в зимовье медленно, шагом. Снегопад прекратился, небо прояснело, солнце приласкало, согрело своими лучами усталое лицо Варлаама.

Жуткая картина казни всё стояла у него перед глазами. Хотя вроде и к добру, и к выгоде для Руси было это. Выходит, правильно поступил князь Лев, сделав выбор между Ногаем и Тула-Букой в пользу первого. Но как же страшно — стать свидетелем не казни даже, а дикого, варварского зверства!

...На следующее утро Низинич снова сидел в шатре перед Ногаем.

— Отпускаю тебя, боярин, к своему каназу. Скажи ему: я доволен им. И я не буду разорять его землю. Зачем губить того, кто мне платит?

Выйдя от хана, Варлаам почувствовал небывалое облегчение.

Неужели всё это кончается, кончилось уже! Он возвратится домой, целый и невредимый! И он принесёт на землю Червонной Руси мир и долгожданный покой! Он снова увидит смеющуюся от радости Сохотай, увидит свою старую мать, увидит Львов и Перемышль!

И наконец, он сможет посмотреть в глаза людям и сказать: да, я старался, я сделал то, что мог! Оборвалась, провалилась, ушла, откачнула в прошлое нелепая погоня за ветром!

...День ушёл на сборы, и вот уже, охраняемый выделенными ему Ногаем татарскими ратниками, посланник князя Льва отправился по снежным сакмам в путь на родину.

Наступали для Червонной Руси годы мира и тишины.

Ещё будучи в дороге, Варлаам выслал в Перемышль гонца с грамотой, в которой писал жене и матери, что жив-здоров, что посольское дело его окончено успешно и что ждёт — не дождётся он воротиться и увидеть их обеих.

Меж тем наступила весна, таял снег; зажатый в теснинах Днестр забурлил, полнясь талыми водами. Широко разлились по степи и иные реки, ехать становилось трудно, приходилось часто останавливаться и делать привалы. А Варлаам всё горел нетерпением, хотелось ему скорее добраться до Львова, оповестить князя, а потом встретиться наконец с Сохотай и матерью, обнять их, прижать к груди. Порой охватывала его горячка, он торопил людей, иной раз даже срывался в крик, чего раньше себе никогда не позволял. После было стыдно, он сидел у ночного костра, мрачный, разочарованный в самом себе и в то же время немного успокоенный тихим потрескиванием поленьев и колышущимися под ветром языками огня. Но потом снова овладевало им нетерпение, он лихорадочно взглядывал вперёд и проникался надеждой, что скоро, очень скоро окончится этот опостылевший путь среди тающих снегов.

...Львов встретил Варлаама первой зеленью деревьев, ослепительным блеском свинцовых куполов собора Святого Николая, бойким шумным торжищем. На княжьем дворе тоже царила

суета, сновали туда-сюда холопы, ржали кони. Высоко на башне реял бело-красный стяг с соколом.

В широкой, уставленной скамьями палате было, напротив, тихо, в слюдяное окно падали солнечные лучи, слышно было пение птиц в густом вишнёвом саду.

Князь Лев встречал Низинича сидя за столом, на котором аккуратными стопками были разложены грамоты с вислыми печатями. Здесь же покоилась Библия в деревянном окладе с медными застёжками, рядом с ней Варлаам заметил объёмистый том «Русской Правды», чуть поодаль виднелись ромейские «Прохирон», «Эклога» и много прочей литературы. В чаше на столе стояла свеча, возле неё находились чернильница, перо и свёрнутые вчетверо большие листы харатьи.

Лев, казалось, даже помолодел, услышав радостное известие. Он потребовал, чтобы Варлаам рассказал о своём пребывании у Ногая во всех подробностях, и велел челядинцу кликнуть княгиню, сноху и племянницу.

— Пусть тоже послушают. Узнают, как было дело, — сказал князь.

Его старый, поношенный кафтан розового цвета, надетый поверх алой рубахи с косым воротом, был в нескольких местах забрызган точечками чернил; долгая седая борода неровным клином струилась книзу; волосы, поредевшие со лба, некрасиво торчали над висками. Едва ли не впервые видел Варлаам Льва в такой вот «домашней» обстановке. Годы князя были уже не те, семьдесят вот-вот стукнет, перестал он следить за своими одеждами, больше помышлял о высоком, о том, что ждёт его за порогом жизни. Но земные дела приходилось вершить, как ранее, и дела эти покуда Льва больше радовали.

Княгиня Святохна Святополковна павой вплыла в палату. На ней было синее бархатное платье, на распущенных, перетянутых костяным обручем волосах золотилась зубчатая корона. Следом за княгиней в палату вошла молодая женщина с бледным лицом, часто кашлявшая и прикладывающая ко рту платок. То была сноха Льва, Ярославна. Из-за её спины показалась простоволосая девица с длинной косой, в льняном саяне с продолговатыми серебряными пуговицами. На шее её переливалось жемчужное ожерелье.

Посмотрев на неё, Варлаам невольно вздрогнул. На него немного надменно, поджав уста и приподняв бровь, взирала... Альдона, такая, какой увидел он её впервые четверть века назад на гульбище дворца в Холме. Только эта Альдона была чуть повыше ростом, да глаза у неё были тёмные, жгучие. Тут только дошло до ошалевшего Низинича, что это княжна Елена, это плод их с Альдоной греха! И чёрные глаза — его, Варлаама, глаза! И он не может и никогда не признается в своём отцовстве! Не приласкает, не прижмёт свою дочь к груди, не утешит в трудный час, не поддержит в суровый миг испытания! Господи, почему так?! Почему мы, люди, столь ничтожны?!

— Ну, сказывай, боярин! — вывел Низинича из состояния оцепенения властный голос княгини Святохны.

Она удобно поместилась на скамью рядом со Львом, косо глянула на харатейные свитки, с неудовольствием наморщила острый красноватый нос, обратив внимание на брызги чернил на рукаве княжеского кафтана.

Варлаам подробно поведал о своей жизни в Ногаевом стане, о Тохте и об убийстве Тула-Буки. Женщины напряжённо слушали, испуганно вскрикивали и крестились, когда перечислял он мунгальские зверства.

После, когда он закончил свой рассказ, Лев кивнул в сторону Елены:

— Знаю, Низинич, имел ты немалую заботу о моей племяннице. Вот, невеста выросла. Двадцать три года минуло. Засиделась в девках. Но ничего. Осенью замуж пойдёт, за пинского князя, Демида.

— Не хочу я за его идти, дядя, — капризно надув губку, произнесла княжна. — Старый он еси. Да и изо рта у его воняет.

— Вот дура! — Лев усмехнулся. — Не за смерда же тебе идти теперича! И не за татарина! Что старше он тебя, так это только к добру! Ничего. Стерпится — слюбится. А там дети пойдут.

Княжна, покраснев и стыдливо опустив голову, грустно вздохнула. Как хотелось Варлааму в этот миг обнять её и утешить! Но он стоял как вкопанный посреди палаты и мял неспокойными перстами поярковую шапку.

— Князь Демид — из нашего рода! — с укоризной посмотрев на Елену, изрекла княгиня Святохна. — Бабка моя Прибыслава внукой приходилась Святополку, киевскому князю великому. А Демид — потомок сего князя прямой в шестом колене. Гордилась бы сим, княжна!

Варлаам быстро раскланялся и покинул палату. Тяжело, горько было у него па душе.

В тот же день он уехал в Перемышль.

Уже перед самым отъездом два львовских кметя приволокли к Низиничу дрожащего от страха, измождённого человека в грязных лохмотьях. Волосы его были спутаны и всклокочены, чёрная борода развевалась на ветру, на челе зиял багровый рубец.

— По Князеву веленью, — прохрипел один из воинов, вбрасывая в ножны саблю. — Тиун твой беглый, Терентий. Уличён во лжи и выдан тебе головой. Твори с им, чё хоть!

Беглый тиун, взвыв, повалился перед Варлаамом на колени.

— Прости, прости, господин добрый! Николи, николи... — жалобно забормотал он.

— Довольно! — прикрикнул на него Низинич. — Вот что, други, — обратился он ко кметям. — Отведите-ка его в мой обоз. Поедешь в Перемышль, клеветник! — снова обратился боярин к бывшему тиуну. — Лютую расправу над тобой, ладно уж, вершить на этот раз не стану. — Варлаам махнул рукой. — На земле будешь ролью пахать. Но если вдругорядь в бега ринешься, пощады не жди.

Хмурясь, он отворотил от подобострастно кивающего головой Терентия лицо.

— Вот дочь она мне, а признаться — нет, не смогу! — говорил Варлаам Сохотай.

Жена, склонив ему на плечо голову с каскадом распущенных иссиня-чёрных волос, обнимала его за шею.

— Так лучше. Елена не пропадёт. Княгиней станет, — коротко отвечала она, мало-помалу вселяя в мужа уверенность и успокаивая его смятенную душу.

И постепенно куда-то отхлынули, ушли прочь горькие мысли об Елене. В конце концов, здесь он ничего сделать не сможет. Это расплата за грех, там, на озере. Он обречён страдать, но Елена — она ничего не узнает, и будет жизнь её сытной и тихой в окружённом болотами Пинске, на княжеском подворье. Хотя кто знает, как оно повернёт...

Мать, старая Мария, ходила но терему, опираясь на толстую сучковатую палку. Несмотря на годы — а стукнуло вдове Низини уже восемьдесят лет — она присматривала за челядью, вела всё хозяйство в сыновнем доме, щедро раздавала подзатыльники нерасторопным слугам. То и дело слышался в переходах и горницах стук её палки по дощатому полу. Сыном Мария гордилась и не скрывала этого. В разговорах с соседскими старухами, с коими она быстро сдружилась, каждый божий день только и велась речь о Варлааме, о его прошлых и нынешних деяниях.

А меж тем Низинич стал тяготиться службой. Надоели ему посадничьи хлопоты, и летом он снова направился во Львов, просить, чтоб разрешил ему князь покинуть место посадника.

Опять стоял он посреди дворцовой палаты, сжимал в руках шапку, говорил с мольбой:

— Отпусти, княже, из Перемышля. Годы не те. Послужил тебе, пора бы на покой. Позволь, уеду в Бужск. Отдыха жажду. Посадничьи хлопоты — не по мне.

Он думал, что князь начнёт отговаривать, просить остаться, но ошибся. Казалось, Лев даже обрадовался.

— А и правда. Ступай, Низинич. Послужил мне... Что ж. — Он развёл руками и вдруг рассмеялся.

В глазах князя горели живые, лукавые огоньки.

Варлаам не знал, что уже давно просит отдать ему Перемышль молодой князь Юрий, который в свои без малого тридцать лет до сих пор не имел удела, если не считать польского Люблина и Берестья, да и те он вынужден был оставить. Передача Перемышля Юрию пресекала недовольство некоторых видных бояр, чьи родичи состояли в свите молодого князя. Тем самым ещё более укреплялся на Червонной Руси мир.

Галицко-Волынская земля получила передышку. «Золотой эпохой блеска, богатства и славы» назовут после сие время историки.

Это потом будут литовские захваты, будет безлюдье, будет делёж некогда знаменитого княжества между Литвой, Польшей и Венгрией, будут католические костёлы, воздвигнутые на месте православных храмов, будут гонения за веру.

Всё то придёт позже. Пока же жаркое летнее солнце освещало усталое лицо Варлаама, когда он, ведя в поводу скакуна, медлен но сходил вниз, к берегу болотистой Полтвы.

Жизнь продолжалась и будет продолжаться после. Уйдут они, и придут другие люди, с иными чувствами, мечтами и побуждениями, но всё так же будет светить солнце, и день будет сменять ночь.

И хотелось стареющему Варлааму сказать, крикнуть во весь голос: «Нет, я не зря жил. Я многое видел, мой путь это целая эпоха! Я старался, творил, пусть малое, мелкое, но творил!»

Позже, в Бужске, он начертает на пергаменте для церкви Николая «Апостол», а потом займётся переписыванием старых летописей, местами втискивая в хроники свои суждения, и за этой кропотливой работой и застигнет его смертный час.

Одно он будет твёрдо знать и понимать: ушла, окончилась и никогда уже не придёт, не вернётся к нему та самая бессмысленная и суматошная погоня за ветром, он сделал добрые, хотя и малые, дела, и оставил на земле след. Такой, какой должен оставить после себя каждый разумный человек.