Март—апрель 1943 год.

Весной 1943 года главное внимание Ставки и Генерального штаба было сосредоточено на ситуации, создавшейся в центре стратегического фронта. Об этом не переставал размышлять и Верховный главнокомандующий. Уже в который раз он, попыхивая трубкой, подумал о том, что если Красная армия нанесёт по немецко-фашистским захватчикам два-три новых удара, какие она нанесла под Сталинградом, то военная машина вермахта окажется перед катастрофой! Верховный, быть может, больше, чем кто-либо, понимал, что победа под Сталинградом окрылила всех — от солдата до маршала. Теперь надо постараться закрепить этот успех нанесением по врагу новых мощных ударов. И об этом он заявил во весь голос. В своём приказе от 23 февраля 1943 года по случаю Дня Красной армии и Военно-морского флота Сталин подчёркивал, что началось массовое изгнание врага из Советской страны. Давая высокую оценку зимнему наступлению Красной армии, он в то же время предупреждал, что впереди могут быть серьёзные трудности. «Враг потерпел поражение, но он ещё не побеждён, — говорилось в приказе. — Немецко-фашистская армия переживает кризис... Но это ещё не значит, что она не может оправиться. Борьба ещё не кончена, — предупреждал Верховный бойцов и командиров Красной армии, — она только развёртывается и разгорается. Глупо было бы полагать, что немцы покинут без боя хотя бы километр нашей земли...»

Да, до полного разгрома гитлеровской Германии было ещё далеко, но вермахт уже ощутил это. За год после начала контрнаступления под Сталинградом войска Красной армии полностью уничтожили и пленили 56 гитлеровских дивизий, а 162 дивизии понесли тяжёлые потери. Гитлер был вынужден в 1943 году перебросить с запада 75 дивизий, немало боевой техники и оружия. Теперь же Ставка и Генеральный штаб тщательно готовили наши Вооружённые силы к Курской битве, которая во многом определила дальнейший ход и судьбу Второй мировой войны.

С чего всё началось и как развивались события?

Весной 1943 года Гитлер предпринял попытку взять реванш за поражение под Сталинградом на Северном Кавказе, Верхнем Дону и под Ленинградом. Главарь нацистов горел желанием «дать красным большевикам настоящий бой». Изо всех сил фюрер пытался убедить немецкий народ, что война ещё не проиграна, что всё ещё можно изменить.

— Мы отдали русским то, что завоевали в 1942 году, — говорил Гитлер. — Но всё это мы вернём. Немецкий дух живёт на полях сражений, и этот дух не умрёт, пока мы живы!..

И в феврале—марте Гитлер показал нам зубы. После личной беседы в своей ставке он убедил своего любимца и опытного немецкого военачальника генерал-фельдмаршала Манштейна «дать русским решительный бой». По его приказу Манштейн возглавил контрнаступление группы армий «Юг» в районе Донбасса и Харькова. Он был уверен в успехе и твёрдо заявил Гитлеру, что если бы сомневался в этом, то не взвалил бы на свои плечи эту миссию.

— Мой фюрер, надо хорошо знать характер русского бойца, чтобы навязать ему свою волю, — улыбаясь, произнёс генерал-фельдмаршал. — Кажется, вы не упрекнёте меня в обратном?

У Гитлера сверкнули глаза.

— Паулюс, ваш коллега, тоже уверял меня, что знает, как бить русских, — недовольно произнёс он. — А сам сдался им в плен. Эрих, у Паулюса даже не хватило мужества пустить себе пулю. Он предал не только меня, но и всех нас. Такой подлости от фельдмаршала я никак не ожидал.

— Я пытался деблокировать его армию, мой фюрер, но мне это, к сожалению, не удалось, — сказал Манштейн. — Русские сумели выстоять. А всё потому, что у меня было мало танков. Я давно понял, что, если хочешь побить русских, надо бросить на них танки, иначе потерпишь поражение.

— Эрих, сейчас у тебя немало танков, и я надеюсь, что русских ты разобьёшь. — Гитлер добродушно похлопал его по плечу.

Вернулся на фронт Манштейн в хорошем расположении духа. Он ещё раз уточнил свой план с начальником штаба: всё ли учтено, нет ли каких-либо слабых звеньев. А замысел у Манштейна был таков: ударами танкового корпуса СС из района Краснограда, а 48-го и 40-го танковых корпусов от Красноармейского по сходящимся направлениям на Павлоград и Барвенково уничтожить на подступах к Днепропетровску войска правого крыла нашего Юго-Западного фронта, отбросить их на Северский Донец, чтобы восстановить прерванные коммуникации группы армий «Юг», которые вели к переправам через Днепровскую излучину.

Сталин внимательно выслушал маршала Василевского, доложившего о возможном замысле генерал-фельдмаршала Манштейна. Верховный долго и молча смотрел на оперативную карту и, кажется, согласился с начальником Генерального штаба, потому что озабоченно сказал:

— Хитёр, однако, этот гитлеровский выкормыш.

— Но это ещё не всё, товарищ Сталин, — продолжал свой доклад Василевский.

Свои рассуждения маршал подкреплял показом на оперативной карте намеченных противником рубежей. В кабинете Верховного находился и заместитель начальника Генштаба генерал Антонов. Но он пока молчал, хотя ему было что сказать.

— А что ещё? — сдвинул брови Сталин.

Василевский подчеркнул, что после нанесения удара Манштейн наверняка перегруппирует свои силы и направит их в район юго-западнее Харькова, а потом ударит по войскам Воронежского фронта, снова захватит Харьков и Белгород, восстановит оборону своих войск и продолжит наступление в сторону Курска. Манштейн осуществит свой замысел, так как встречный удар нанесёт на Курск 2-я танковая армия группы «Центр»...

— Откуда? — прервал Василевского генерал Антонов.

— А вот отсюда, из района южнее Орла. — И маршал показал это место на карте.

Сталин поднял на него глаза.

— Ваши предположения кажутся мне реальными, и всё же поручите этот вопрос начальнику разведки, пусть постараются точно узнать намерения Манштейна, — озабоченно произнёс Верховный. — Надо бы захватить и «языка». Вы поедете на фронт к Ватутину, вот и переговорите с ним.

— Не потерять бы нам время, товарищ Сталин, — возразил маршал.

— Да, но так ли будет действовать Манштейн, нужно точно знать. Вчера я разговаривал по ВЧ с командующим Юго-Западным фронтом Ватутиным, и он ничего такого мне не высказывал.

— Я вас понял, Иосиф Виссарионович.

Поговорив ещё по вопросу создания резервов, Василевский с Антоновым убыли в Генеральный штаб.

Прошли ещё сутки. Утром Сталин сидел за столом и пил чай, то и дело косясь на оперативную карту. Курск... Этот город на карте маячил у него перед глазами.

— Разрешите войти?

— Входите, товарищ Штеменко, — улыбнулся Верховный. — Что скажете? Я вас не вызывал...

Генерал Штеменко шагнул было к висевшей на стене карте, но на полпути застыл. С его полного лица вмиг исчезла растерянность, и он пояснил, что прибыл выполнить свою работу, как это делает каждое утро: отметить на оперативной карте все изменения, происшедшие на фронтах за последние сутки.

— Верно, а я что-то запамятовал, что вам как заместителю начальника оперативного управления Генштаба поручено это дело. Кстати, — добродушно продолжал Верховный, — не пора ли мне заменить карту? Она вся испещрена записями, как бы чего не спутать.

— Если разрешите, я сегодня вечером сделаю это, — сказал генерал.

— Сделайте, товарищ Штеменко. — Сталин подошёл к столу, набил трубку табаком и закурил, выпуская кольца дыма. — Вы уже подготовили проект сводки Совинформбюро на завтра?

Штеменко ответил утвердительно и добавил, что уже доложил об этом начальнику Главного политического управления, секретарю ЦК партии Щербакову.

— У Александра Сергеевича по сводке замечаний нет, — пояснил генерал. — Он попросил в будущем давать в сводках Совинформбюро больше имён бойцов и командиров, которые отличились в боях.

— Щербаков прав, страна должна знать своих героев, — веско промолвил Верховный и неожиданно спросил, не звонил ли Штеменко с Воронежского фронта начальник Генштаба маршал Василевский. — Как там у них дела? — добавил он.

Штеменко ответил отрицательно.

— А вот я ему звонил, — подчеркнул он. — Уезжая на фронт, начальник Генштаба поручил мне проверить, как идёт создание резервов. Порой войска задерживаются во время перегона воинских эшелонов. То нет пустых вагонов, то не подготовлены паровозы. Словом, случаются досадные срывы.

— Ну и как идёт создание резервов? — спросил Верховный.

— Со скрипом, но идёт, — улыбнулся Штеменко, стоя у карты. — А если серьёзно, товарищ Сталин, то работа Генштабом в этом направлении ведётся огромная. Если на 1 марта мы имели в резерве всего четыре армии, то за месяц число резервных армий увеличилось до десяти. — Он достал из своей папки листок и прочёл их номера: 24, 46, 53, 57, 66, 6-я гвардейская, 2-я и 3-я резервные общевойсковые армии, а также две танковые — 1-я и 5-я гвардейские.

— В резерве недостаточно танковых соединений, а ведь предстоят тяжёлые бои, и без достаточного их количества эти бои нам не выиграть. Как только Василевский вернётся с фронта, пусть проработает этот вопрос.

— Понял, товарищ Сталин, — отрапортовал генерал. — Хотя могу добавить, что с Урала к нам идут три эшелона с танками, в основном Т-34.

— Ну что ж, это хорошая прибавка. — Помолчав с минуту, Сталин продолжал: — Разведка доносит, что немцы в районе Орла, Белгорода и Харькова укрепляют свои тыловые ударные группировки, наращивают их мощь. Сюда же они перебрасывают и свою авиацию.

— У нас в Генштабе есть эти сведения, — сказал Штеменко, на что Верховный ответил:

— В ближайшее время Ставка обсудит вопрос, где и как нам решать главные задачи войны летом, но прежде запросим мнение командующих фронтами, что их особо тревожит в данный момент.

События, однако, развивались так, как и предполагал маршал Василевский и о чём он докладывал Верховному. А вот командующие Юго-Западным и Воронежским фронтами, как позднее отмечал начальник Генштаба, неправильно оценивали обстановку, сложившуюся на левом крыле советско-германского фронта. И случилось это после того, как генерал-фельдмаршалу Манштейну после ожесточённых боёв удалось оттеснить наши войска за Северский Донец. Перегруппировку немецких войск в феврале — переброску танкового корпуса СС из-под Харькова в район Краснограда, а 48-го и 40-го танковых корпусов с левого фланга Юго-Западного фронта в район Красноармейского, — командующий Юго-Западным фронтом генерал Ватутин и командующий Воронежским фронтом генерал Голиков восприняли как отвод врагом его донбасской группировки за Днепр. Хуже того: исходя из своей неправильной оценки, генерал Ватутин попросил у Сталина разрешения «стремительно наступать всеми силами фронта», назвав свою операцию «Скачок».

— Я хочу окончательно разгромить немцев между Северским Донцом и Днепром и выйти на Днепр ещё до начала весенней распутицы, — говорил по ВЧ Верховному Ватутин.

— Надо всё взвесить, — возразил он. — Я вам позвоню...

И глубокой ночью Верховный позвонил генералу Ватутину и коротко изрёк:

— Пока Харьков не взят нашими войсками, вместо предлагаемой вами операции «Скачок» лучше принять другой план. Пусть он будет с ограниченными, но более реальными задачами на данный момент. — После короткой паузы он уточнил: — Ваша задача на ближайшее время — не допускать отхода немцев в сторону Днепропетровска и Запорожья, силами всего фронта зажать донецкую группировку противника и отбросить её в Крым, затем закупорить проходы через Перекоп и Сиваш...

— Изолировать её от остальных вражеских сил на Украине? — уточнил Ватутин.

— Вот именно! — воскликнул Сталин. Голос его звучал в телефонной трубке басом. — Операцию надо начать возможно скорее, а решение прислать в Генштаб, — распорядился он.

— Принято к немедленному исполнению, — глухо отозвался Ватутин, недовольный тем, что Верховный не дал «добро» на проведение операции «Скачок».

17 февраля после освобождения Харькова Сталин утвердил план фронтовой операции, о чём по ВЧ сообщил генералу Ватутину. Однако он тут же предупредил его, чтобы 6-я армия, как было ранее условлено, заняла Синельниково, а потом Запорожье и не позволила бы немцам отойти на западный берег Днепра через Днепропетровск и Запорожье.

— Других задач пока 6-й армии не давать! — глухо добавил Сталин.

«Что-то сердит Верховный, и возражать ему сейчас — значит нарваться на неприятности», — подумал Ватутин. Он долго работал в Генштабе, часто бывал по вызовам в Кремле, встречался с вождём и очень хорошо знал его характер. Да и сам Николай Фёдорович был в высшей степени исполнительным человеком, в споры не вступал, если же с чем-либо был несогласен, говорил прямо, порой резко, но заботился о деле, а не о том, что подумают о нём другие. (Один лишь раз он открыто обратился с просьбой к Сталину. Было это летом 1942 года, когда Ставка решила образовать на Воронежском направлении самостоятельное фронтовое объединение. Стали подбирать стоящего военачальника на эту должность. Начальник Генштаба Василевский и его заместитель генерал Ватутин называли Верховному кандидатуры, а Сталин комментировал и в основном отвергал их. Тогда с места поднялся Ватутин и заявил:

— Товарищ Сталин, назначьте меня командующим Воронежским фронтом!

Сказал он это Верховному твёрдо, ничуть не смущаясь, а вот вождь, похоже, растерялся от такой просьбы, что было видно по его лицу, на котором появились красные пятна.

— Вас? — переспросил Сталин, удивлённо глядя на Ватутина.

А тому хоть бы что, он стоял перед Верховным навытяжку и открыто улыбался.

— Так точно, меня, товарищ Сталин!

Василевский поддержал Ватутина, хотя ему было жаль отпускать Николая Фёдоровича из Генерального штаба. Он ценил своего заместителя, был доволен тем, как тот выполняет свои функции.

Наступила томительная пауза. Сталин между тем прошёлся по ковровой дорожке вдоль стола и вернулся к по-прежнему стоявшему навытяжку Ватутину.

— Ладно, если товарищ Василевский согласен с вами, я не возражаю, — сказал он и тоже улыбнулся в усы.

И генерал Ватутин возглавил войска Воронежского фронта и не жалел об этом. — А. 3.).

Получалось, что Ставка и Генеральный штаб допустили ту же ошибку, что и командующие двумя фронтами Ватутин и Голиков. Они не ожидали наступления врага, считая его разбитым здесь. И что же произошло? Наступление гитлеровцев и быстрый отвод войск правого крыла Юго-Западного фронта создали реальную угрозу левому крылу Воронежского фронта, войска которого всё ещё продолжали двигаться в западном направлении.

Сталин понял, что надо принимать срочные меры. Он вызвал в Ставку маршала Василевского.

— Подвели нас Ватутин и Голиков, — чертыхнулся он, едва Василевский появился в кабинете. Но с Александром Михайловичем, как всегда, он поздоровался за руку, потом подвёл его к оперативной карте. — Я боюсь, что войска левого крыла Воронежского фронта, ослабленные в наступательных боях, не смогут сдержать натиск Манштейна. Скажите, где сейчас находится штаб фронта — в Белгороде?

— Так точно, в Белгороде, — подтвердил Василевский.

— Срочно летите туда и разберитесь на месте, какова сейчас там обстановка. Вечером жду вашего доклада. Кстати, ваш прогноз в отношении замысла генерал-фельдмаршала Манштейна был верным, признаюсь, я его недооценил, в противном случае мог бы предупредить и Ватутина, и Голикова. Да, задним умом мы все герои, — сипло добавил Верховный.

«Посетив войска и штаб 3-й танковой армии, — отмечал маршал Василевский, — я убедился, сколь серьёзна сложившаяся обстановка, и подробно доложил о ней Верховному, он распорядился передать Воронежскому фронту группу войск генерала П. С. Рыбалко с Юго-Западного фронта. Но этого оказалось недостаточно».

Это происходило 3 марта, а 4 марта гитлеровцы начали второй этап наступления. Они бросили в бой все танки, коими располагали, нанесли удар по Воронежскому фронту из района юго-западнее Харькова. На третий день упорных боёв наши войска левого крыла Крымского фронта стали отходить к Харькову.

Обстановка на левом крыле Воронежского фронта продолжала ухудшаться. В ночь на 10 марта у маршала Василевского состоялся разговор по ВЧ с Верховным. Они обсудили вопрос, что должна предпринять Ставка, чтобы усилить войсками Курско-Белгородско-Харьковское направление. Было решено срочно перебросить сюда две общевойсковые и одну танковую армии. Заканчивая разговор, Сталин как бы вскользь заметил:

— Посмотрите там, всё ли делает генерал Голиков, что нужно делать. Что-то меня не воодушевляет его руководство войсками фронта, хотя я с ним уже говорил на эту тему. Подумайте, не заменить ли нам Филиппа Ивановича кем-то другим, более решительным и твёрдым военачальником?..

«Значит, Верховный уже решил убрать Голикова с поста командующего Воронежским фронтом, — подумал Василевский. — А поможет ли это нашему делу? Надо полагать, поможет. Интересно, кому Верховный предложит взять под своё крыло Воронежский фронт? Я бы рекомендовал на это место генерала Ватутина. У него шире кругозор, он хороший тактик, не груб с людьми, как Филипп Иванович, — это немаловажный фактор, когда в твоём подчинении целый фронт, а не рота бойцов. Кажется, я внесу такое предложение, хотя уверен, Верховный что-то предпримет на этот счёт».

И Василевский не ошибся. Вскоре из Ставки поступила директива, адресованная командующему Центральным фронтом К. К. Рокоссовскому, представителю Ставки А. М. Василевскому и командующему Воронежским фронтом Ф. И. Голикову. В связи с тем, говорилось в директиве, что выход южной группы противника севернее Харькова в район Казачья Лопань создаёт тяжёлое положение для Воронежского фронта и несёт угрозу разрушения тылов всего Центрального фронта, а также стремление противника выйти в сторону Белгорода, прорваться к Курску и соединиться с орловской группой немецких войск для выхода в тыл Центральному фронту, «Ставка решила выдвинуть танковую армию Катукова (1-я танковая армия формировалась в феврале 1943 года для резерва Ставки на базе управления 29-й армии с использованием 3-го механизированного корпуса из состава Калининского фронта и 6-го танкового корпуса из состава Западного фронта. — А. 3.). навстречу подымающемуся на север противнику с задачей совместно с 21-й армией разгромить южную группу противника и ликвидировать создавшуюся угрозу для Центрального и Воронежского фронтов. Ставка приказывает: 1. Немедленно выдвинуть 21-ю армию в сторону Курска, с тем чтобы не позднее 13 марта армия выдвинулась южнее Курска, перехватила магистральное шоссе и начала ускоренное движение в сторону Обояни. 2. Оказать всяческое содействие танковой армии Катукова в деле выгрузки и быстрейшего продвижения вперёд бок о бок с 21-й армией. Ставка доводит до вашего сведения, что как 21-я армия, так и танковая армия Катукова передаются с 13 марта сего года в подчинение командующему Воронежским фронтом».

Василевский прочёл директиву и невольно подумал, что Воронежскому фронту вряд ли удастся осуществить передислокацию войск. Он хотел было пригласить к себе генерала Голикова, как вдруг тот прибыл сам.

— Товарищ маршал, я боюсь, что к 13 марта не получу ни войска 21-й армии, ни танковую армию генерала Катукова, — с тревожными нотами в голосе сказал Филипп Иванович, и на его лице появилось разочарование, смешанное с чувством тревоги. — Сегодня у нас 10 марта. Всего три дня дала Ставка на всё это дело. Я хочу сейчас же по ВЧ звонить Сталину.

Василевский, однако, его не поддержал, заметив, что надо выполнять приказ Ставки.

— Я сам вижу, что времени у нас с вами в обрез, если не меньше, — добавил Василевский.

Голиков, выслушав его, вытер платком вспотевший лоб. Комнату, где находился представитель Ставки, бойцы жарко натопили.

— А что же нам делать? — недоумевал Голиков. — Нет, я всё же доложу Верховному всё, что меня тревожит.

Василевский свёл брови к переносью, не понравилось ему, как повёл себя Филипп Иванович, мог бы и одёрнуть генерала, но Александр Михайлович умел сдерживать эмоции. Сказал просто, без всяких угроз или намёков:

— Я не могу запретить вам докладывать товарищу Сталину о чём-либо, но вряд ли ваш звонок поможет делу.

«Нет, я всё же рискну», — отметил про себя Голиков. Он был заметно растерян и этого не скрывал. Лишь бы Сталин был на месте! Замешательство генерала длилось какие-то секунды, и вот он уже снял трубку с аппарата ВЧ и попросил дежурного по связи дать ему Ставку. Гудок пошёл по линии, и Голиков весь напружинился.

— Слушаю вас!

— Товарищ Сталин, это генерал Голиков. Разрешите уточнить один вопрос по директиве Ставки?

— Говорите, только коротко, у меня здесь совещание.

Голиков изложил свой вопрос, подчеркнув, что благодарит Ставку за поддержку и те войска, которые он получит, постарается использовать с большой пользой во благо фронту.

— Но вряд ли за три дня будет рассмотрен этот серьёзный вопрос, — заявил генерал Голиков. — Как мне быть? Может, вы разрешите взять ещё хотя бы двое суток?..

— Там у вас, товарищ Голиков, есть представитель Ставки маршал Василевский, вот и решайте с ним этот вопрос. Но приказ Ставки следует выполнить в точности! — И Верховный положил трубку.

«Прав был Василевский, не надо было мне звонить», — только и подумал Голиков. Он передохнул пару минут, потом вошёл в комнату к Василевскому.

— Ну что, звонил? — Маршал сдвинул брови и в то же время чему-то усмехнулся.

— Верховный сказал, чтобы я решал этот вопрос с вами, представителем Ставки.

— Ну, что я вам говорил, Филипп Иванович? — Василевский улыбнулся и поспешил успокоить генерала: — Пока вы звонили, я нашёл выход, как нам поступить, чтобы войска, выделенные Ставкой для вас, прибыли вовремя в ваше распоряжение.

— Да?! — воскликнул Голиков, сразу повеселев. — Что же будем делать? — насторожился он, всё ещё ощущая волнение от разговора с Верховным.

— Торопишься ты порой, Филипп Иванович, расписаться в своём бессилии, а нужно, голубчик, подумать, прежде чем поднимать руки, — с лёгким упрёком произнёс Василевский.

Генерал Голиков встрепенулся, даже заёрзал на стуле.

— Я же за наше общее дело переживаю...

— А я что, Филипп Иванович, не переживаю? — вскинулся Василевский. — Ладно, вот послушай... В Курске сейчас находится мой заместитель генерал Антонов, посланный туда Ставкой, и я попрошу его ускорить переброску войск, особенно танковой армии генерала Катукова.

— Да, это верный шанс, — засуетился Голиков. — Благодарю, Александр Михайлович, за поддержку. Теперь на душе полегчало...

Маршал Василевский тут же связался со своим заместителем генералом Антоновым по ВЧ и приказал ему: «Принять все меры, чтобы как можно скорее на реку Псёл подошла 21-я армия генерала И. М. Чистякова, а по железной дороге перебросили 1-ю танковую армию генерала Катукова. 13 марта обе армии должны уже прибыть в распоряжение командующего Воронежским фронтом».

— Алексей Иннокентьевич, передай также генералу Чистякову мой приказ надёжно прикрыть Курск с юга и обеспечить развёртывание прибывшей из резерва Ставки 1-й танковой армии генерала Катукова. А когда Воронежский фронт перейдёт к жёсткой обороне, мы с вами вернёмся в Москву и я представлю вас Верховному главнокомандующему. Я часто уезжаю на фронт, и надо, чтобы в Генштабе кто-то был. Как вы, согласны?

— А почему бы нет? — добродушно ответил Антонов. — Для дела я готов выполнить любое ваше задание.

— Хорошо, Алексей Иннокентьевич, поторопи там войска для генерала Голикова, а если случится какая-либо заминка, звони мне в штаб Воронежского фронта. Но заминок быть не должно, соображаешь?

— Слушаю вас в два уха, Александр Михайлович! — весело отозвался заместитель начальника Генштаба.

«Надёжный человек, хорошо, что он мой заместитель», — тепло подумал Василевский о генерале Антонове.

(В феврале 1945 года по настоятельной рекомендации маршала Василевского А. И. Антонов был назначен начальником Генерального штаба Вооружённых Сил СССР, сам же Василевский принял под своё командование войска 3-го Белорусского фронта в связи с гибелью на поле боя генерала армии И. Д. Черняховского. — А. 3.).

На Воронежский фронт по распоряжению Ставки была переброшена также 62-я армия генерала Шумилова, находившаяся в резерве в районе Сталинграда, где её войска мужественно сражались против войск Паулюса, стремившегося захватить город на Волге.

Бои приняли упорный характер. Войска Воронежского фронта стойко обороняли подступы к Харькову, но своими силами они не смогли сдержать напор танков врага, и 15 марта гитлеровцы ворвались в город. Не лучше обстояли дела и под Белгородом. Основной удар немцы нанесли по войскам ослабленной 69-й армии генерала Казакова, у которого в резерве не было танков. Она не смогла отстоять Белгород. С юга наступал танковый корпус СС, с запада — армейский корпус. Немцы непрерывно бомбили Белгород, они господствовали в небе. Помощь нашей авиации Воронежскому фронту была крайне недостаточной.

Наконец 18 марта враг прорвался с юга и захватил Белгород. Генерал Голиков был удручён случившимся, но принял все меры, чтобы войска фронта оставили город без больших потерь. Между тем войска 21-й армии генерала Чистякова создали прочную оборону севернее Белгорода, а в районе южнее Обояни заняли боевые позиции войска 1-й танковой армии Катукова. Враг сделал несколько попыток прорвать нашу оборону в районе Белгорода и на Северском Донце, но безуспешно. Здесь уже заняли оборону войска 64-й армии генерала Шумилова, у которых был большой опыт борьбы с врагом под Сталинградом.

«С этого момента положение в районе Курской дуги стабилизировалось, — отмечал маршал Жуков. — Та и другая стороны готовились к решающей схватке».

То, что произошло на Воронежском фронте, очень обеспокоило Сталина. В его сознании крепла мысль, что неудачи наших войск — это плохое руководство фронтом со стороны генерала Голикова. Сначала Верховный хотел позвонить Филиппу Ивановичу по ВЧ, чтобы указать ему на ошибки, отчитать как можно строже, но, подумав, не стал этого делать. Нужно было разобраться на месте, но кого туда послать, он ещё не решил. «Надо посоветоваться с Жуковым», — от этой мысли у Верховного потеплело на душе, как будто всё уже было решено.

В эти дни маршал Жуков находился на Северо-Западном фронте у маршала Тимошенко, с которым у Георгия Константиновича были дружеские отношения и с которым ещё до войны он решал многие вопросы, будучи начальником Генерального штаба, а Тимошенко был наркомом обороны. Работали они дружно, и это импонировало Георгию Константиновичу. Сейчас стояла середина марта, и войска Северо-Западного фронта, выйдя на реку Ловать, готовились с ходу форсировать её. В один из вечеров Жукову позвонил Сталин. Голос у Верховного был напряжённый, и маршал понял: что-то сильно обеспокоило его.

— Какова ситуация у Семёна Константиновича? — спросил Сталин.

Жуков коротко охарактеризовал её и тут же предложил Верховному временно прекратить наступление войск Северо-Западного фронта, обосновав это тем, что ранняя весна пополнила воды Ловати и она вышла из берегов. Форсировать её в такой обстановке очень тяжело. К тому же действия противника на этих рубежах не очень активны.

— Согласен с вами, — сразу отозвался Верховный и неожиданно для Жукова жёстко добавил: — Командование Западным фронтом Ставка поручила генералу Соколовскому. (До этого он был начальником штаба Западного фронта. — А. 3.).

Сталин ожидал, что Жуков станет возражать, но маршал тут же внёс своё предложение — назначить генерала Конева командующим Северо-Западным фронтом, учитывая тот факт, что Конев до этого уже командовал Западным фронтом и ему там всё знакомо. А маршала Тимошенко желательно послать представителем Ставки на юг, чтобы он оказал помощь командующим Южным и Юго-Западным фронтами, где ныне создалось тоже сложное положение. Те места Семёну Константиновичу хорошо известны, а это немаловажный фактор.

— Хорошо, — согласился Сталин. Он распорядился, чтобы Жуков завтра выехал в Ставку, и грустно добавил: — Надо обсудить обстановку на Воронежском и Юго-Западном фронтах. Наверное, вам придётся выехать в район Харькова.

— Я готов! — коротко и бодро отозвался маршал.

До Москвы Жуков добирался на вездеходе и прибыл на место поздно вечером. Позвонил Поскрёбышеву. Тот сказал, что у Хозяина идёт совещание, на котором обсуждаются вопросы улучшения работы военной промышленности, в частности авиационных и танкостроительных заводов.

— Вам, Георгий Константинович, надо срочно прибыть к Верховному.

— Еду!

Маршал не заставил себя долго ждать. После совещания в Кремле Сталин пригласил его к себе перекусить.

— Не откажусь, я не успел пообедать, — улыбнулся Жуков.

Во время обеда из Генштаба привезли оперативную карту, на которой была обозначена обстановка на Юго-Западном и Воронежском фронтах. Полковник, курировавший Воронежский фронт, — среднего роста, с худощавым лицом и живыми глазами, — был краток и суть дела изложил чётко. Он сказал, что ситуация там крайне обострилась. Танковые части противника, наступавшие из Краматорска, оттеснили войска Юго-Западного фронта за реку Донец, создалось тяжёлое положение юго-западнее Харькова. В это же время гитлеровцы перешли в наступление из района Полтавы и Краснограда.

— Генерал Ватутин, товарищ Сталин, — излагал свою мысль полковник, щуря на карту глаза, — оттянул войска 3-й танковой и 69-й армий, вырвавшиеся далеко вперёд, что позволило ему организовать плотную оборону западнее и юго-западнее Харькова...

— А что сделал Воронежский фронт? — вырвалось у Жукова.

Голос маршала прозвучал громко, в нём слышались нотки раздражения.

— Воронежский фронт, товарищ маршал, не отвёл свои войска, и это грозит нам неприятностями, если не исправить положение, — твёрдо добавил полковник.

— Почему Генштаб не подсказал командующему? — строго спросил Верховный.

— Мы советовали, — ответил полковник.

— Генштаб должен был вмешаться в руководство фронтом, — жёстко произнёс Сталин.

«Тут же Верховный позвонил члену Военного совета фронта Н. С. Хрущёву, — отмечал маршал Жуков, — и резко отчитал его за непринятие Военным советом мер против контрударных действий противника».

Рано утром, едва из-за горизонта выкатилось солнце, а на земле ещё лежала густая роса, Жуков прибыл на Центральный аэродром и сразу вылетел на Воронежский фронт. А через два часа он уже был на месте. Командующий Воронежским фронтом генерал Голиков отдал ему рапорт. Вид у Филиппа Ивановича был усталый, в глазах какая-то отрешённость. Он взглянул на Жукова, и его ожгла неожиданная мысль: «Если Сталин прислал ко мне своего заместителя, значит, мне дадут по шапке!»

— Трудно воевать, Филипп Иванович? — доверительно спросил Жуков.

— Нелегко, товарищ маршал, — глубоко вздохнул Голиков. — Немец бросает в наступление танки по всему фронту, едва успеваем отбиваться.

— Кто у тебя тут герой на сегодня?

— Есть герои, и немало, Георгий Константинович, — вмешался в разговор член Военного совета фронта Хрущёв, слегка улыбаясь полными губами. — Вот один из них — командир 52-й гвардейской дивизии генерал Нестор Дмитриевич Козин. Умный и волевой командир.

— Где находится его штаб? — спросил маршал. — Хочу побеседовать с генералом.

Главные силы 52-й дивизии держали оборону севернее Белгорода. Стояли гвардейцы насмерть — ни шагу назад! Как ни пытались немцы сокрушить нашу оборону, им это не удалось.

Машина въехала во двор штаба дивизии и замерла. Из неё вышел Жуков. Генерал Козин уже знал, что к нему едет сам маршал, — его предупредили из штаба фронта, — и был на месте.

— Ну, рассказывай, Нестор Дмитриевич, кто у тебя особо отличился! — произнёс Жуков, тепло пожимая ему руку. — Мне сказали в штабе фронта, что твои гвардейцы крепко держат оборону. Так?

Генерала Козина всё ещё не покинуло волнение, у него даже голос изменился. Шутка ли, его дивизию посетил сам Жуков, о котором на фронте ходили легенды: где он появлялся, там вскоре враг терпел поражение. Увидев, как напрягся генерал, а его лицо вмиг залилось краской, и только в глазах блестели крохотные огоньки, маршал добродушно и как-то по-домашнему сказал:

— Да ты, Нестор Дмитриевич, не волнуйся, надо же и мне знать твоих героев, а? — Он присел на стул, рядом с собой посадил и комдива. — У тебя есть что закурить? Что-то першит в горле.

— А как же, есть, — засуетился генерал.

Он взял со своего рабочего стола пачку сигарет и протянул её Георгию Константиновичу.

— Это что, немецкие трофеи? — спросил маршал.

— Они самые, — заметно смутился комдив.

— Их я не курю, дай что-нибудь наше, да покрепче!

— Есть у нас «Казбек», — подал голос начальник штаба и раскрыл пачку.

— Эти подойдут! — Маршал взял папиросу и закурил. Глядя на генерала Козина, спросил: — Так кто у вас отличился в боях?

Веки у генерала дрогнули, но лицо помягчело, приняло добродушное выражение. Он доложил маршалу, что в боях севернее Белгорода в упорной и отчаянной схватке с гитлеровцами бойцы проявили мужество и стойкость. Кто эти люди? Прежде всего командир 153-го полка подполковник Бабич, командир 151-го стрелкового полка подполковник Юдич, отличился также начальник политотдела дивизии Воронов...

— У вас, оказывается, много отличившихся, — улыбнулся Жуков. — Боюсь, что у меня на всех не хватит орденов и медалей. Вот что, — весело продолжал он. — Составьте список героев, и я буду вручать им награды. Не возражаете?

— Да что вы, товарищ маршал, для каждого из них получить из рук заместителя Верховного главнокомандующего орден или медаль большая честь! Я мигом всё сделаю. Кстати, после дороги не хотите попить чайку?

— Давай, комдив, выпьем «наркомовской»[3] по такому случаю. Есть у тебя эта горючка?

Козин вызвал своего адъютанта и велел накрыть стол.

— Неси сюда всё, что есть спиртного из наших запасов! — добавил он.

Пока Жуков закусывал бутербродами, список тех, кто особо отличился в боях, был подготовлен, и комдив вручил его маршалу.

— Теперь можно ехать в полки... — Жуков встал и направился к выходу, его машина стояла во дворе штаба. — И вы со мной, Нестор Дмитриевич, если желаете.

— Такой важный момент я упустить не хочу! — Козин быстро оделся и вышел следом за маршалом.

Позже Георгий Константинович вспоминал: «Многим воинам дивизии 20 марта я вручал боевые ордена».

— Пусть эти награды вдохновляют вас, товарищи бойцы и командиры, на новые подвиги во славу нашей Родины! — сказал он, поздравляя отличившихся в боях. — Враг жесток и коварен, он силён, понёс большие потери, но ещё не побеждён...

На другой день маршал Жуков встретился на Воронежском фронте с начальником Генштаба маршалом Василевским. Когда Георгий Константинович уехал на фронт, Сталин поручил ему вместе с Василевским и командующими фронтами «разработать и представить в Ставку соображения по плану дальнейших боевых действий на этом направлении». Этим оба маршала и стали заниматься. Всё было нацелено на то, чтобы остановить продвижение врага из Белгорода на север и северо-восток. Для этой цели они организовали прочную оборону по Северскому Донцу и далее через Гостищево, Выковку, Дмитриевку, Красную Яругу и Краснополье, прикрывая в основном направления на Обоянь и Корочу. 69-я армия Казакова отводилась на восточный берег Северского Донца, сюда же был подключён и танковый корпус Баданова.

21-я армия Чистякова усиливалась полками самоходной артиллерии, а танковый корпус Вовченко было решено вывести севернее и северо-западнее Белгорода, чтобы прикрыть дорогу на Обоянь и Томаровку. 40-я армия Москаленко отводилась на рубеж Дмитриевки и Красной Яруги встык 21-й армии Чистякова и 38-й армии Чибисова.

После долгой и утомительной работы в штабе Воронежского фронта маршал Жуков предложил Василевскому выехать в войска.

— Хочу ознакомиться с ситуацией в районе Белгорода, — сказал Георгий Константинович. — Надо помочь командирам организовать там надлежащую оборону, посмотреть, достаточно ли у них артиллерии против танков.

— А когда доложим Верховному намеченный нами план передислокации войск? — спросил Василевский.

— Когда вернёмся в штаб фронта из войск, — пояснил Жуков. — Это будет к вечеру, а вечером и связь лучше, меньше всяких помех. — Он долго созерцал карту, потом взглянул на своего коллегу. — Я вот о чём подумал, Александр Михайлович, — продолжал Жуков, стоя у карты. — Линия фронта в районе Обояни стабилизировалась. Попытки немцев прорвать нашу оборону на этих рубежах успеха не имели. Так что у нас есть время выбрать слабину, если такая есть в соединениях войск.

— А когда её не было? — ответил не без иронии Василевский. — Приходится и с этим считаться.

День клонился к вечеру. Небо поблекло, ветер гнал на запад косяки туч. Солнце спряталось за горизонтом, его острые лучи, словно клинки, сверкали вдали. В сопровождении охраны оба маршала, усталые, но довольные проделанной работой, вернулись в штаб фронта. Их встретил генерал Голиков.

— Что, утомились, Георгий Константинович? — спросил командующий.

— Есть немного, — усмехнулся Жуков.

— А я даже чуток озяб, — признался Василевский.

Голиков приоткрыл дверь и окликнул своего адъютанта. Тот подскочил к нему.

— Давай сюда почётным гостям горячий чай и бутерброды, — распорядился генерал.

— И ты, Филипп Иванович, садись с нами чаёвничать. — Жуков кивнул ему на стоявший рядом стул.

Они ужинали, и само собой зашёл разговор о событиях на фронтах. Жуков сказал, что, хотя сейчас враг упорно стремится взять реванш за поражение под Сталинградом, у него ничего не получится. Красная армия уже не та, что была в сорок первом. Она обогатилась боевым опытом, а её бойцы и командиры хлебнули немало дыма и огня, они закалились в боях, пережили и горечи и радости, но духом не упали.

— А что главное в любом бойце? — спросил Георгий Константинович и сам же ответил: — Боевой дух! Он основа любого подвига, совершаемого на поле брани. Не помню, кто это сказал, но сказал умно: душа, как бриллиант, ценится по чистоте.

— Когда тебе, Георгий, было особенно тяжело? — поинтересовался Василевский.

— Во время сражения под Москвой. — Жуков отпил из стакана чай. — Всё помню до мелочей... Я находился на правом крыле 16-й армии у генерала Рокоссовского, когда неожиданно позвонил Сталин и суровым, растерянным голосом вдруг спросил, уверен ли я, что мы удержим Москву? «Я спрашиваю это с болью в душе, — продолжал Верховный. — Говорите честно, как коммунист».

— Небось, Георгий, ты растерялся от такого вопроса? — обронил Василевский.

— Тут можно речи лишиться, услышав такое от самого Сталина, — подал голос генерал Голиков.

— А я, братцы, ничуть не растерялся, — признался Жуков. — Я сразу ему ответил, что Москву, безусловно, удержим, но мне нужно ещё не менее двух армий и сотни две танков. Он заверил меня, что армии будут, а танков пока нет.

В напряжённом взгляде Василевского была сосредоточенность, он заметил, что хорошо помнит, как Сталин вызвал его в Ставку и приказал 1-ю ударную армию, которая как раз формировалась, сосредоточить в районе Яхромы, а 10-ю в районе Рязани.

— Велел мне лично проследить выполнение приказа и добавил: «На фронте Жуков ждёт эти две армии, он рассчитывает, что они помогут ему нанести удары по зарвавшемуся врагу». Я, разумеется, всё исполнил, как полагалось, о чём тотчас же доложил Сталину, а чуть позже позвонил Жукову. Помнишь, Георгий?

— Ещё бы не помнить, — качнул головой маршал. — Тогда под Москвой создалась критическая ситуация. Немцы прорвали оборону на рубеже 30-й армии Калининского фронта и на правом фланге 16-й армии. Враг нёс огромные потери, но с этим он не считался, а полз вперёд, как многоголовый змей, и всё уничтожал на своём пути, лез напролом, стремясь любой ценой прорваться к Москве своими танковыми группами. Пожалуй, в моей военной жизни это были самые тяжкие дни. Кстати, тогда же Сталин сообщил мне о том, о чём ещё никто из его соратников не знал.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Василевский.

А Голиков даже перестал есть и навострил уши.

— После того как Верховный пообещал мне дать две армии из резерва, я спросил его, уедет ли он из Москвы. Она в то время была похожа на огромный растревоженный улей, шла эвакуация правительства, важных госучреждений, дипломатического корпуса в Куйбышев. Какое-то время Сталин молчал, — продолжал Жуков, — и я слышал, как тяжело, с хрипотцой он дышал в телефонную трубку. Наконец я услышал его твёрдый голос: «Я остаюсь в Кремле, товарищ Жуков! — И, передохнув, уже тише добавил: — Прошу вас об этом никому ни слова».

— Разрешите, товарищи?

В комнату вошёл улыбающийся член Военного совета фронта Хрущёв.

— Проходи, Никита Сергеевич! — Жуков тепло пожал ему руку. — А мы вот вернулись с Василевским из войск. Настрой у людей боевой, правда, жалуются, что у них мало танков.

— Факт, мало, — поддакнул генерал Голиков. — Но мы будем сражаться до последнего!

— Мы с Василевским наметили план по передислокации войск, так что ваш Воронежский фронт будет прилично укреплён. — Жуков поставил на стол стакан из-под чая, вытер губы платком. — Воевать, когда у тебя много танков, легче, чем воевать без них. Так что надо проявлять хитрость, пытаться первыми нанести по врагу удары. Словом, воевать так, как учил нас наш батюшка Суворов: не числом, а умением!

— А ваш план товарищ Сталин одобрит? — засомневался генерал Голиков.

— Одобрит, — вместо Жукова ответил начальник Генштаба Василевский. — Мы всё рассчитали до мелочей. Сталин силён в вопросах тактики, он оценит нашу работу.

— И умён Сталин, — добавил Жуков. — Вспомним ноябрь сорок первого года. Под Москвой стояли немецкие танковые дивизии, готовые вновь ринуться в атаку на столицу, а 7 ноября Сталин проводит военный парад на Красной площади! Даже Молотов был против этого, и Калинин тоже, а Иосиф Виссарионович не внял их голосам. И что же? Он оказался мудрее всех.

А время между тем бежало. Василевский выходил во двор штаба перекурить, свежий ветер щекотал его усталое лицо, а он уже думал о том, что завтра побывает в тех частях Воронежского фронта, которые примут на себя главный удар противника. То и дело слышались отдалённые глухие взрывы, наверное, где-то «юнкерсы» бомбили наши рубежи, небо вспыхивало от горящих ракет, на какое-то время становилось так светло, что во дворе штаба хоть иголки собирай. Невольно подумалось: «Мечутся фрицы, почуяли недоброе, вот и палят в небо от страха». На западе всё небо было закрыто чёрно-пепельными тучами, похоже, прольётся дождь, и тех, кто сидит сейчас в окопах, это не очень обрадует. Докурив папиросу, Василевский вернулся в штаб. Жуков колдовал над оперативной картой, потом вскинул вихрастую голову.

— Как там погода, Александр? — спросил он, убирая со стола свои бумаги.

— Наверное, будет дождь, — отозвался Александр Михайлович.

— Похоже на то, — усмехнулся Георгий Константинович, глядя в окно. Он хотел закурить, даже вынул из кармана папиросы, но раздумал и положил их обратно. — Пойду к аппарату ВЧ, пора потревожить Верховного. А ты побудь здесь, если потребуешься ему, я дам тебе знать.

— Ты по должности его заместитель, тебе и докладывать Верховному, — небрежно бросил Василевский.

Связь ВЧ находилась в соседней комнате, где дежурили фронтовые связисты. Едва Москва соединила Жукова со Ставкой, как он услышал слегка картавый голос Верховного:

— Я давно жду вашего звонка, товарищ Жуков. Где вы там затерялись?

«Уже недоволен, как будто я сижу тут без дела», — выругался в душе Георгий Константинович, а вслух заговорил:

— Всё это время мы с маршалом Василевским провели в войсках Воронежского фронта, встречались с командирами всех степеней, потом сели составлять план. У нас он готов...

— Тогда выезжайте в Ставку, — прервал его Сталин, — тут всё и обсудим.

Обычно, когда Жуков возвращался с фронта, он приезжал в наркомат обороны, где у него был специальный кабинет, и оттуда звонил Поскрёбышеву, чтобы узнать, какая обстановка в Ставке и сможет ли Сталин принять его. Так он поступил и в этот раз. Трубку с аппарата снял Поскрёбышев.

— Александр Николаевич, Жуков говорит. Хозяин у себя? — спросил Георгий Константинович.

— У него находится Молотов, но вас он ждёт, так что приезжайте.

— Понял, еду...

В приёмной маршал Жуков увидел наркома Военно-морского флота адмирала Кузнецова и протянул ему свою жилистую руку.

— Привет, моряк! Ты тоже к Верховному?

— Я только что был у него, там сейчас Вячеслав Михайлович.

В это время из кабинета вышел нарком иностранных дел Молотов. Он поздоровался с Жуковым и спросил, глядя на него из-под очков:

— Вы с фронта?

— С Воронежского, Вячеслав Михайлович. По заданию Верховного работал там вместе с Василевским. Он ещё на фронте, а меня вызвали в Ставку.

— Наверное, там жарко? — улыбнулся Молотов.

— Было жарко, а теперь фронт стабилизировался, но враг стягивает свои силы и боевую технику в район Курской дуги. Кажется, там скоро будет настоящая битва, похлеще, чем было под Сталинградом.

Молотов задумчиво промолвил:

— Мне об этом говорил Иосиф Виссарионович. Да, эта летняя кампания, наверное, будет для нас тяжёлой.

— А когда нам было легко? — усмехнулся Жуков. — Мы уже привыкли к такой жизни. Но скоро мы рассчитаемся с фрицами по полной программе, всё идёт к этому.

— Дай-то бог! — вновь улыбнулся Молотов.

Верховный, как это бывало не раз, тепло принял Жукова. Он вышел из-за стола навстречу маршалу, едва тот появился на пороге кабинета, предложил выпить с ним чаю, но Георгий Константинович горел желанием сначала доложить ему обо всем. Таким он был всегда — прежде дело, а уж потом...

— Что-то не хочется чаю, — слукавил Жуков.

— Тогда и я не буду чаёвничать, — проговорил Сталин. Он сел в своё кресло, маршал — чуть поодаль. — Ну, где ваш план? Давайте, будем знакомиться...

Жуков изложил детали передислокации войск с целью усиления Воронежского фронта, усиления нашей обороны на всех рубежах. Верховный, внимательно выслушав его, каких-либо возражений по ходу доклада не высказал. Затем он сам стал изучать план.

— Разрешите закурить, товарищ Сталин? — спросил Жуков.

— Курите.

«Сейчас он ознакомится с документом и наверняка сделает немало замечаний», — подумал маршал.

Но Верховный неожиданно заговорил о другом. Ставка приняла решение назначить генерала Ватутина командующим Воронежским фронтом вместо генерала Голикова, который отзывается в распоряжение Ставки. Командующим Юго-Западным фронтом вместо Ватутина станет генерал Малиновский, а на Южный фронт выдвинут командующий 57-й армией генерал Толбухин.

— Товарищам Ватутину и Голикову объявите решение Ставки, а генералам Малиновскому и Толбухину я сам дам знать, — сказал Верховный. — Эти перемещения командующих вполне назрели, и они положительно скажутся на боевых действиях фронтов. Может, у вас есть какие-либо предложения в связи с новыми назначениями? — спросил он, приподняв брови и пристально глядя на Георгия Константиновича, но на лице маршала не дрогнул ни один мускул.

— Предложений нет, товарищ Сталин, — бодро отозвался Жуков.

Верховный неторопливо подошёл к столу, взял документ, о котором полчаса тому назад ему докладывал маршал.

— Выработанный вами и Василевским план, по-моему, хорош, надо только осуществить его как можно быстрее. — Он подошёл к столу, налил в стакан боржоми и выпил. — Вы завтракали?

— Ещё нет. Я как прилетел в Москву, сразу же поехал в наркомат обороны, — пояснил Жуков. — Мне нужно ещё кое-что сделать в Генштабе. Если у вас нет вопросов, товарищ Сталин, то я готов вылететь на Воронежский фронт.

— Вот-вот, товарищ Жуков, вам надо лететь, чтобы довести дело до конца, — приободрился Верховный. — А Василевскому скажите, чтобы 22 марта, то есть через два дня, он выехал в Ставку. У меня есть вопросы по Генштабу, и он должен их решить. А теперь будем с вами завтракать...

В полдень 22 марта, вернувшись из 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова, маршал Василевский стал готовиться к отъезду в Ставку. А маршал Жуков днём раньше утром прибыл на Воронежский фронт. Василевский в это время беседовал с генералом Ватутиным, вступившим в командование фронтом. Николай Фёдорович горячо взялся за укрепление войск и создание глубокоэшелонированной обороны. Его усилия на благо войск оценил маршал Жуков. Поздравив генерала с новым назначением, он широко и по-доброму улыбнулся.

— Смотри, Николай Фёдорович, не подведи нас с Василевским, — сказал он. — Мы поддержали твою кандидатуру, едва Верховный согласился назначить тебя на Воронежский фронт. Ты-то, голубчик, рад?

На лице Ватутина вспыхнула улыбка, а глаза заискрились так, будто осветились изнутри.

— Ещё бы мне не радоваться, Георгий Константинович, я не ожидал такого, — произнёс он с оттенком гордости, которая слышалась в его голосе. — Другое меня озадачило: смогу ли оправдать доверие Верховного? Вы же знаете, как он строг к нашему брату, стоит где-то дать промашку — и прощай фронт!

На лбу Жукова сбежались морщинки.

— И такое бывает, — промолвил он. — Но ты, голубчик, постарайся. Твоего коллегу генерала Голикова Ставка освободила не случайно. Филипп Иванович только и делал, что просил Ставку дать ему войска и танки из резерва. Верховный хотя и сердился, но шёл ему навстречу. А потом сказал, как отрубил — не тянет Голиков фронт, надо его заменить! Так что мотай на ус, Николай Фёдорович!

— И не паникуй, — подал голос Василевский. — Я уверен, у тебя всё получится. — Он взглянул на часы. — Пора мне, Георгий Константинович.

— Ты вот что поимей в виду, Александр. — Жуков подошёл к нему ближе. — Когда я уезжал, Сталин сказал, что пора нам с тобой готовить предварительные соображения по плану боёв на Курском направлении. Всё то, что мы с тобой сделали по передислокации войск фронта в целях его укрепления, Верховный одобрил, теперь вот поручил нам новое дело, и весьма серьёзное, тут не может быть ошибок. Я ещё с неделю поработаю в войсках, переговорю с командармами и пришлю в Ставку своё заключение, разумеется, с учётом и твоего мнения, о возможных действиях противника весной и летом 1943 года, а также соображения о наших оборонительных боях на ближайший период. Когда документ будет готов, я позвоню тебе по ВЧ, чтобы уточнить кое-какие моменты, а уж потом пошлю доклад верховному. Мне нужно ещё побывать у генерала Рокоссовского на Центральном фронте.

— Хорошо, Георгий, — ответил Василевский. — Главные вопросы мы с тобой уже обсудили и согласовали, и вряд ли против них станет возражать Верховный. — Взгляд маршала упал на часы. — Пора мне, — качнул он головой и взял с пола свой саквояж[4].

— Ну, ни пуха тебе, ни пера, Сашок! Давай. — И Жуков тепло пожал Василевскому руку...

Вскоре «Дуглас» начальника Генерального штаба совершил посадку на Центральном аэродроме в Москве. В столице шёл дождь, громыхал гром, словно стреляли сотни орудий. Пока Василевский добирался до небольшого домика на краю аэродрома, где находился дежурный, он изрядно промок. Подошёл к столику, на котором стоял городской телефон, и позвонил домой. В трубке услышал негромкий, но такой дорогой ему голос жены:

— Саша, это ты?

— Я, Катюша... — Лёгкое волнение возникло в его груди. — Вот прилетел в Ставку.

— Домой когда придёшь? Я приготовлю твоё любимое блюдо — пельмени. Я только что была в магазине и купила свежего мяса...

— Приду поздно вечером, а сейчас еду в Кремль. У тебя всё хорошо?

— Да, — отозвалась трубка. — И я, и Игорёк скучаем по тебе. Сын всё выглядывает в окно, не появится ли во дворе отец.

— Я тоже скучаю... Ладно, Катюша, до встречи!..

До Ставки он доехал быстро. В приёмной его с улыбкой встретил генерал Поскрёбышев.

— С приездом, Александр Михайлович! — весело произнёс он и спросил, не встречался ли Василевский с Жуковым, который уехал на фронт ещё вчера. — Я просил его позвонить, когда приедет в штаб Воронежского фронта, но Георгий Константинович почему-то не позвонил, а Верховный уже спрашивал, на месте ли маршал.

— Да, с Жуковым я виделся, кое-что с ним обговорили... Скажи, Александр Николаевич, у Верховного есть кто-то?

— У него важное совещание, велел не тревожить его, но вас он ждёт, так что можете идти.

— А что за совещание? — поинтересовался Василевский.

— Обсуждают работу военных заводов Урала, выпускающих боевую технику и боеприпасы. Там у Иосифа Виссарионовича нарком танковой промышленности генерал Малышев, нарком вооружения генерал Устинов, нарком чёрной металлургии Тевосян, заместитель наркома обороны командующий бронетанковыми и механизированными войсками генерал Федоренко, некоторые директора заводов.

— Да, публика собралась серьёзная, — задумчиво промолвил Василевский.

Передохнув, он открыл дверь.

— Разрешите, товарищ Сталин?

Тот сидел за столом и что-то писал в своём рабочем блокноте, а услышав голос Василевского, вскинул голову.

— Прибыл начальник Генерального штаба, это хорошо. — Сталин кивнул на стоявшее рядом кресло. — Садитесь и слушайте, вам тоже полезно знать, как работает наша военная промышленность, сколько и чего она даёт Красной армии, а чего, к сожалению, ещё не даёт.

Василевский сказал присутствующим: «Здравствуйте, товарищи!» — и шагнул к столу. На время в кабинете стало тихо, а когда маршал сел в кресло, заговорил Сталин:

— Можно продолжать. Товарищ Малышев, мы вас слушаем. Вы сказали, что в декабре 1942 года будет сдан в производство танк ИС-2. Надо бы скорее дать эту бронемашину Красной армии. Да, а сколько вообще танков и самоходных артустановок даст военная промышленность в 1943 году? Повторите, пожалуйста, эту цифру.

— Более 24 тысяч танков и САУ[5], — чётко произнёс Малышев. Он кивнул на сидевшего против него наркома чёрной металлургии Тевосяна. — Вот если Иван Фёдорович даст нам больше металла, то и танков дадим армии больше.

— Уральские рабочие способны на трудовой подвиг, — подчеркнул Сталин. — Я переговорю с первым секретарём Челябинского обкома партии Николаем Семёновичем Патоличевым и попрошу его изыскать резервы для увеличения производства металла. Кстати, вы по этому вопросу с ним не разговаривали, Вячеслав Александрович?

Малышев почувствовал, как кровь прихлынула к лицу.

— Я там был не раз, встречался и с Патоличевым, — пояснил нарком. — Очень интересная личность. Умён и хозяин своего слова, у него есть хватка. Рабочие его боготворят, сам видел, когда был с ним на заводах Челябинска.

— Что ещё у вас интересного? — спросил Верховный.

— В начале 1944 года мы освоим серийный выпуск танка Т-34-85 главного конструктора Морозова, — сообщил Малышев. — Начнём также выпуск самоходной установки СУ-100.

— На базе танка Т-34, — уточнил нарком вооружения Устинов.

Нарком Малышев добавил, что в 1944 году производство танков и САУ достигнет 29 тысяч, в том числе САУ более 12 тысяч.

— Далеко шагнула наша танковая промышленность, — заметил сидевший рядом со Сталиным нарком иностранных дел Молотов, заместитель председателя ГКО.

— Весьма далеко, Вячеслав Михайлович, — поддержал его генерал Федоренко. — В первом полугодии 1941 года наши заводы дали Красной армии всего лишь 393 танка КВ и 1110 Т-34.

— Очень мало, — сердито произнёс Сталин. — Хотя нарком обороны маршал Ворошилов рисовал нам радужную картину, даже как-то мне напевал: «Броня крепка, и танки наши быстры, и наши люди мужества полны...» Этих самых мужественных бойцов и командиров Красной армии мы крепко подвели. Вот и верь людям на слово.

Верховный перевёл взгляд на наркома Устинова, который шептал что-то на ухо директору военного завода.

— А что нам ещё скажет генерал Устинов? — спросил Сталин.

Устинов резво поднялся с места, кажется, он даже растерялся.

— К тому, о чём я вам доложил, товарищ Сталин, мне добавить нечего, — промолвил он.

— Дмитрий Фёдорович, — добродушно продолжал Сталин, — в прошлом году за организацию и освоение новых видов артиллерии и стрелкового оружия вы были удостоены звания Героя Социалистического Труда, и мы вправе ждать от вас новых трудовых высот, не так ли?

— Если желаете, я готов доложить, что из вооружений мы получим в ближайшее время на наших военных заводах...

— Подготовьте, пожалуйста, для меня справку, сейчас у нас осталось мало времени, — заметил вождь. — Вот с фронта прибыл товарищ Василевский, и нам с ним надо решить ряд неотложных вопросов. Может, у кого-то есть к товарищу Василевскому вопросы? Нет? — Верховный взглянул на маршала. — У вас есть что сообщить?

— Я, к сожалению, не слышал, о чём тут шла речь до моего прихода, но одну просьбу я могу высказать наркомам.

— Говорите! — Сталин тронул усы.

— Прошу вас, товарищи, усилить контроль за качеством выпускаемого вооружения и боеприпасов, — подчеркнул маршал. — И самолёты, и танки, другое оружие порой поступают в войска с дефектами, или, проще говоря, с браком. А ремонтировать вооружение на фронте, устранять заводские недоработки, поверьте, очень тяжело...

Совещание у Верховного наконец закончилось. Закрывая его, Сталин призвал наркомов на местах «изыскать ресурсы и срочно принять меры для улучшения работы военной промышленности».

— Хочу предупредить, что впредь за срыв или невыполнение плановых заданий, а также за брак будем строго спрашивать, — твёрдым голосом произнёс вождь. — Для нас 1943 год — год суровых испытаний, и мы обязаны дать Красной армии самое лучшее и современное вооружение, чтобы и самолёты, и танки, и орудия — всё, что производит военная промышленность, — были лучшими, чем те, которыми располагает гитлеровская Германия.

Когда люди начали расходиться, Сталин бросил Василевскому:

— Вас прошу остаться...

Кабинет Верховного опустел, в нём стало тихо, слышно было, как тикали настенные часы. Сталин подошёл к краю стола, налил в стакан боржоми и выпил. Взглянул на маршала.

— Хотите боржоми?

— Нет, спасибо. Я готов доложить обстановку на фронтах.

— Хорошо. — Сталин сел на своё место. — Начнём с Воронежского фронта. Кстати, генерал Ватутин принял дела?

— Принял, и я при этом присутствовал. Николай Фёдорович за работу взялся с жаром. Мы с ним побывали во многих соединениях фронта. Бойцы и командиры его боготворят... А вот генерал Голиков обиделся, — вдруг слетело с губ маршала.

Верховный резко сдвинул брови к переносью, глаза у него заблестели — так было всегда, когда что-то выводило его из себя.

— Мы не красные девицы, чтобы обижаться, — громче обычного сказал он. — Народ вручил нам свою судьбу, и мы обязаны воевать так, чтобы изгнать со своей земли немецко-фашистских захватчиков. И роль командующего фронтом в этом политическом деле очень велика...

В это время зазвонила «кремлёвка». Сталин, сняв трубку, изрёк:

— Слушаю вас.

Звонил ему председатель Госплана СССР, член Государственного Комитета Обороны Вознесенский. Под его руководством разрабатывались мобилизационные народно-хозяйственные планы на 1941-1942 годы. А с 1943 года он стал членом Комитета по восстановлению народного хозяйства в районах, освобождённых от фашистов. Вознесенский также занимался вопросами производства вооружения и боеприпасов.

— Товарищ Сталин, я хотел бы изложить вам некоторые проблемы, которые сам решить не могу, а решать их надо, — раздался в телефонной трубке молодой энергичный голос. — Когда вы сможете меня принять?

— Николай Алексеевич, я сейчас очень занят с начальником Генштаба маршалом Василевским, — ответил Сталин. — Жду вас завтра к семи утра. Сможете?

— Смогу, Иосиф Виссарионович.

— И вот ещё что, Николай Алексеевич, — продолжал вождь. — Суммируйте, что сделано вами для увеличения производства боевой техники и боеприпасов. В этом важном деле выявились серьёзные проблемы. У вас в руках очень много власти, и вы многое можете сделать в этом направлении. Кстати, нарком Малышев у вас был? Ему я поручил переговорить с вами по вопросу увеличения производства металла для танков, различных орудий, другой боевой техники.

— Он был у меня, и мы всё обсудили. Кое-что уже решили, о чём и сообщу вам...

Пока Сталин разговаривал по телефону, маршал Василевский разложил на столе свои бумаги и готов был поведать Верховному все подробности. Наконец тот положил трубку и взглянул на маршала.

— Итак, я вас слушаю...

Апрельское утро в Москве выдалось хмурым и холодным. Весна была ранней, и погода резко менялась день ото дня. Крыши высотных зданий окутались серым дымчатым туманом. Поначалу моросил мелкий дождь, а когда сквозь косяки туч пробились лучи солнца, стало заметно теплее. Но маршал Василевский этого не замечал: со своим заместителем генералом Антоновым и начальником Оперативного управления генералом Штеменко он анализировал обстановку, сложившуюся в районе Курской дуги, изучал разведданные о противнике. Вчера начальник Разведуправления Генштаба сообщил ему, что хотя противник и пытается замаскировать прибытие новых сил на огневые рубежи близ Орла, Белгорода и Курска, перебрасывая эти силы в ночное время, но факт бесспорный — враг готовится ударить по нашим оборонительным рубежам.

— Я обратил внимание вот на что, — продолжал начальник разведки, слегка волнуясь. — Немцы усиливают свою авиацию и танковые ударные группы. А для чего всё это? — спросил он и сам же ответил: — Цель у фрицев одна — наступать!

— Да ты никак стратег, — усмехнулся Василевский.

Начальник Разведуправления смутился, отчего его скуластое лицо слегка потемнело.

— Что есть, то и докладываю, товарищ маршал.

Василевский уже знал о том, что гитлеровское руководство создало две группы армий — «Юг» и «Центр» — под командованием фельдмаршалов Манштейна и Клюге, о чём он докладывал Верховному. А сейчас он спросил своего главного разведчика, не обратил ли он внимание, куда больше перебрасывается немецких войск и есть ли в их танковых соединениях новейшие танки «тигры», «пантеры», орудия «фердинанд», и если есть, то сообщить хотя бы примерное их количество.

— Противник сосредоточивает свои войска под Орлом и Харьковом, — озабоченно промолвил начальник разведки. — Новые танки и орудия у немцев есть, но сколько — сказать не могу. По данным радиоразведки, штаб 17-й танковой дивизии врага переехал в Тащагонку, а находился в Алексеевском. А вот вражеской авиации скопилось больше всего на орловском плацдарме...

«Наверное, метят ударить по Орлу, а там и Курск недалеко», — отметил в душе Василевский.

Вчера он был на вечернем докладе у Сталина и высказал ему своё мнение о замыслах противника. Верховный не возразил ему, но строго-настрого предупредил: в оба глаза наблюдать за наращиванием сил врага на Курской дуге. Если противник сосредоточивает в тех районах свои главные силы, говорил Верховный, то и нам следует направить туда танковые объединения.

— И всё же, прежде чем принять такое решение, — подчеркнул Верховный, — надо запросить мнение командующих фронтами, а также представителей Ставки на этих фронтах. Тут без их оценок положения нам никак не обойтись.

— Принято к исполнению, — коротко отрапортовал начальник Разведуправления Генштаба.

В эти весенние дни Ставка и Генеральный штаб проводили большие организационные мероприятия, чтобы лучше подготовить войска к Курской битве, и маршал Василевский, его соратники крутились как угорелые. Формировались новые стрелковые, авиационные, артиллерийские дивизии, которые усиливались реактивными установками «катюша», так ласково прозванными нашими бойцами. Было установлено корпусное звено управления. Работа проводилась очень большая, особенно при формировании запасных войсковых объединений: к апрелю 1943 года в резерве Ставки было уже 10 армий, оснащённых всеми видами новейшего оружия, несколько танковых, механизированных и артиллерийских корпусов, управление Резервного, впоследствии Степного, фронта, который возглавил генерал Конев. Ко всему этому приложил свои усилия и начальник Генштаба Василевский.

— У меня много разных ролей, порой не знаешь, какую играть первой, — шутя говорил Александр Михайлович, когда генерал Ватутин спросил, как он со всем этим справляется. На это Василевский грустно ответил: — Сам удивляюсь, Николай Фёдорович, откуда берутся силы...

Василевский подготовил необходимые документы и через час собирался идти к Верховному, чтобы подписать их.

Неожиданно позвонил Сталин.

— Генерал Толбухин ещё не прибыл? — спросил он.

— Пока нет, — ответил начальник Генштаба. — Но он вот-вот прибудет, товарищ Сталин. В Генштаб дали знать, что он вылетел.

— Как появится, вместе с ним приходите в Ставку, — распорядился Верховный.

Маршал положил трубку на аппарат и закурил.

— Разрешите войти? — услышал он чей-то басовитый голос.

Вскинул голову, обернулся и у дверей увидел... генерала Толбухина. На нём был чёрный плащ — не сразу узнаешь в нём командарма.

— Фёдор Иванович, наконец-то вижу тебя! — воскликнул Александр Михайлович, пожимая ему руку. На круглом, как блюдце, лице генерала засветилась добродушная улыбка. — Товарищ Сталин только что о тебе спрашивал, так что вместе пойдём к нему. А почему ты не поехал прямиком в Кремль? Верховный ведь там находится.

В карих глазах генерала не было и тени смущения, хотя он заговорил не сразу, словно что-то сдерживало его.

— Нет уж, Александр Михайлович, я решил прежде зайти к вам. Может, совет какой дадите, в частности, как вести себя в Ставке, — признался Толбухин.

— Ну и правильно сделал, Фёдор Иванович, — одобрил Василевский. — А совет дам один: говори Сталину правду и только правду, что у тебя на сердце, чему ты рад, а что волнует... Хочешь с дороги выпить чаю? Он придаёт свежие силы и успокаивает, а?

— А в Ставку не опоздаем? — заволновался Толбухин.

— У нас ещё есть время. И я с тобой попью чаю. Кстати, ты ведь ещё до войны был на приёме у Сталина, сам же мне рассказывал.

— Был, Александр Михайлович, и представлял меня вождю начальник Генштаба Красной армии Борис Михайлович Шапошников, — подтвердил Толбухин. — Тогда меня назначили начальником штаба Закавказского военного округа. Я очень переживал, — признался Фёдор Иванович. — На душе было чертовски тревожно.

— Почему? — недоумевал Василевский.

— Я же бывший штабс-капитан, к тому же моя жена Тамара Евгеньевна дочь графа. Незадолго до поездки в Москву меня приняли в партию большевиков. Тоже волновался: а вдруг откажут? Я тогда командовал дивизией, а комиссаром у меня был Евдоким Егорович Мальцев. Большой души человек, он-то и поручился за меня...

(Уже после войны генерал армии Е. Е. Мальцев вспоминал, что, когда начальник Генштаба Шапошников и комбриг Толбухин вошли в кремлёвский кабинет, Сталин поднялся из-за стола и, поглаживая усы потухшей трубкой, спросил:

— Так это и есть Толбухин?

— Да, это комбриг Толбухин, — поторопился ответить Шапошников.

— Что же получается, товарищ Толбухин, — обращаясь к комбригу, мягким голосом сказал Сталин, — царю-батюшке служили, а теперь Советской власти служите?

— Служил России, товарищ Сталин, — ответил Толбухин.

— До каких же чинов дослужились у царя и какими наградами он вас пожаловал? — задал очередной вопрос Сталин, кажется, пропустив мимо ушей ответ Толбухина.

— В последнее время был штабс-капитаном. Награждён двумя крестами — орденов Анны и Станислава.

— Так-так, — как бы вслух размышляя, проговорил Сталин, — штабс-капитан с Анной на груди и женатый на графине.

С Фёдора Ивановича пот лил градом.

Сталин быстрым пронзительным взглядом смерил высокого и тучного Толбухина.

— А орден Красного Знамени за что получили? — прохаживаясь вдоль стола, спросил он.

— За польский поход, товарищ Сталин.

— Ну хорошо, вы свободны, — сказал вождь, еле уловимым движением показав мундштуком трубки в сторону двери.

Толбухин вышел из кабинета и легко вздохнул. Никак он не ожидал, что глава страны будет так запросто беседовать с ним, сыпать такими вопросами. Он стоял у окна и ждал, когда освободится Шапошников. Тот появился слегка задумчивый и молчаливый. Они сели в машину и через некоторое время прибыли в Генеральный штаб. Шапошников сел в кресло, пригласил сесть и Толбухина. А Фёдором Ивановичем овладело желание узнать о чём Сталин разговаривал с Шапошниковым.

«Если Борис Михайлович мне не скажет, сам его спрошу», — решил он.

Но Шапошников заговорил с лёгкой иронией:

— Ну что, батенька, здорово вы перетрусили в кабинете товарища Сталина? Или мне показалось?

— Было, товарищ командарм, — признался Толбухин. — Даже сейчас всё ещё трепещет сердце.

— Но всё обошлось, и я рад за вас, Фёдор Иванович, — произнёс Шапошников и тут же добавил: — По предложению товарища Сталина вы награждены орденом Красной Звезды. Завтра награду вам вручат в управлении кадров. Желаю вам добиться новых успехов в службе! — Командарм протянул руку Толбухину, прощаясь. — А. 3.).

И вот теперь у генерала Толбухина новая встреча с вождём. Интересно, о чём пойдёт речь? Не сдержав своего любопытства, Фёдор Иванович спросил маршала Василевского:

— Вы не знаете, зачем меня вызвали в Ставку?

По лицу Василевского скользнула лукавая улыбка, но она тут же исчезла.

— Об этом вам скажет товарищ Сталин...

В приёмной, поздоровавшись с генералом Поскрёбышевым, Василевский попросил его доложить Верховному, что он прибыл с генералом Толбухиным.

— Одну минуту, товарищ маршал. — Поскрёбышев исчез в двери и тут же вышел. — Можете идти, товарищи...

Они вошли в кабинет. Толбухин вскинул руку к головному убору и чётко отрапортовал:

— Товарищ Верховный главнокомандующий, командарм 57-й генерал-лейтенант Толбухин прибыл по вашему вызову!

Сталин подошёл к нему и поздоровался за руку.

— Рад вас видеть, товарищ Толбухин, — добродушно произнёс он. — Перед войной мы с вами встречались, не так ли?

— Так точно! — Генерал вытянулся в струнку.

— Прошло почти пять лет с той поры, — коротко вздохнул Сталин. — Вы тогда заверяли меня, что на посту начальника штаба Закавказского военного округа постараетесь оправдать наше доверие. И вы его оправдали. Мне приятно, что на военной службе вы хорошо себя проявили. — Он пригласил вошедших сесть за стол, потом прошёл в конец стола и опустился в кресло, привычно пощипывая усы. — Хорошо проявила себя в жестоких боях под Сталинградом и ваша 57-я армия.

Толбухин энергично качнул головой.

— Старались и я, и мои люди, товарищ Сталин. Фашисты что лютые звери рвались в город, сжигая всё на своём пути, но мы преградили им дорогу. Не все в моей армии герои, но таковых большинство. Я, скажу вам честно, горжусь своими людьми!

Сталин заговорил о том, что во время Сталинградской битвы начальник Генштаба Василевский, курировавший фронты как представитель Ставки, докладывал о действиях 57-й армии, хвалил её командарма.

(57-я армия была сформирована в Северо-Кавказском военном округе в марте 1942 года в районе Сталинграда с непосредственным подчинением Ставке Верховного главнокомандования. 13 июля 1942 года была передана Сталинградскому фронту и участвовала в Сталинградской битве, с 6 августа входила в состав Юго-Восточного, а с 1 января 1943 года — Донского фронта. — А. 3.).

— Да, о действиях армии Толбухина под Сталинградом я вас информировал, — подтвердил начальник Генштаба. — Вы, товарищ Сталин, наверное, помните, что в руководстве войсками 57-й армии Фёдор Иванович проявил себя; у него, безусловно, есть командирский талант, умение организовать людей на смелые и решительные поступки в бою. Он способен сплотить бойцов, направить их волю и разум на победу.

— Сплотить людей вокруг себя, направить их на решительную схватку с врагом — это очень важно, — заметил Сталин. — А что у нас порой получается? Некоторые военачальники надеются только на силу приказа, мол, отдал приказ, и дело пойдёт. Приказать легко, но важно научить людей умело выполнять приказы! — Верховный взглянул на Толбухина. — Когда вы впервые были у меня на беседе, начальник Генштаба Красной армии Шапошников хорошо о вас отозвался, отметил, в частности, широту ваших взглядов и суждений по военным вопросам, сказал, что ваша дивизия лучшая в округе. Учитывая всё это, я предложил тогда наградить вас орденом Красной Звезды, и товарищ Шапошников меня поддержал. Выходит, мы не зря вас отметили?

Толбухин признался, что награждения он никак не ожидал.

— Я служу не ради награды, — подчеркнул командарм. — Мне дорога Россия, и, пока есть силы, буду служить ей верой и правдой.

Сталин стал задавать Толбухину вопросы, касающиеся боевой готовности армии, интересовался, всем ли обеспечены бойцы и командиры, что надлежит ещё сделать, чтобы эффективнее велись боевые действия. Толбухин заявил, что в армии не хватает автоматического оружия.

— У каждого немецкого вояки, — подчеркнул он, — в руках автомат, а у наших бойцов в основном винтовки. Не пора ли и нам обеспечить людей автоматами?

— Пора, Фёдор Иванович, но наша военная промышленность настолько загружена выпуском тяжёлой боевой техники, что руки не доходят до автоматов, — вздохнул Верховный. — Но в ближайшее время армия получит и автоматы.

— Я полагаю, товарищ Сталин, что в нынешнем году этот вопрос будет решён, — подал голос начальник Генштаба.

— Дай-то бог, — изрёк Верховный. — До войны мы мало думали о вооружении нашей Красной армии, а грянул гром — и всё вышло наружу...

Заголосила «кремлёвка». Сталин взял трубку.

— Ты, Вячеслав? — переспросил он. — Слушаю тебя.

— Письмо нашим союзникам подготовлено, когда мне зайти? — в трубке голос наркома иностранных дел Молотова.

— Заходи через час, — бросил в трубку Верховный и положил её на аппарат. — А теперь скажу о том, зачем мы пригласили вас в Ставку, — глядя на Толбухина, продолжал он. — Ставка решила назначить вас командующим Южным фронтом. — После небольшой паузы он добавил: — Фронт большой и тяжёлый. Справитесь?

Толбухин встал, вытянул руки по швам.

— Буду стараться, товарищ Сталин!

— О том и речь, Фёдор Иванович, — вновь неторопливо заговорил Верховный. — Фронт не дивизия и даже не армия, и вы это понимаете не хуже меня. Дело для вас новое и весьма ответственное. — Он скосил глаза на маршала. — А вы что скажете, товарищ Василевский?

— Я верю в способности генерала Толбухина, — ответил маршал. — Что касается меня, то я всегда готов помочь ему, если это потребуется.

Сталин медленно прошёлся по ковровой дорожке и остановился рядом с Василевским.

— В Генштабе подробно ознакомьте товарища Толбухина с Южным фронтом, — сказал он. — А ко мне явитесь к девятнадцати ноль-ноль и подробно доложите о том, что сделали в этот раз на Воронежском фронте. Потом снова поедете туда. Вопросы есть?

— Никак нет, Иосиф Виссарионович.

— Тогда оба свободны.

(Ф. И. Толбухин блестяще проявил свой военный талант на полях сражений. В 1944 году он стал Маршалом Советского Союза. Оборона Сталинграда, прорыв фронта немцев на Миусе и освобождение Донбасса и Одессы, блистательная операция по освобождению Крыма, Ясско-Кишинёвская, Белградская, Будапештская, Балатонская и Венская операции, в ходе которых были освобождены Румыния, Венгрия, Болгария и Восточная Австрия, — вот этапы боевого пути войск Ф. И. Толбухина. — А. 3.).

Итак, враг усиленно готовился взять реванш за поражение под Сталинградом. Для проведения операции «Цитадель» немецкое командование сосредоточило 50 своих лучших дивизий, в том числе 16 танковых и моторизованных, 10 тысяч орудий и миномётов, 2700 танков, в числе которых было немало новейших типов — «тигры» и «пантеры», — и более 2000 самолётов. Гитлер был уверен в успехе и для операции «Цитадель» посылал на советско-германский фронт всё что мог. С запада в район Курской дуги были переброшены лучшие дивизии. Но среди генералов вермахта не было единого мнения, когда начать боевые действия против русских с целью окружения и разгрома их войск.

Один из ведущих стратегов рейха фельдмаршал Манштейн убеждал Гитлера что операцию «Цитадель» надо начинать как можно скорее, иначе русские могут основательно подготовиться к отражению немецких атак. После окончания зимних боёв Манштейн взял отпуск, чтобы медики удалили ему гланды. На фронте Манштейна замещал сначала генерал-полковник Модель, затем фельдмаршал барон фон Вейхс. Однако по всем главным вопросам Манштейн поддерживал связь с командованием группы и начальником Генерального штаба сухопутной армии. 18 апреля он направил Гитлеру письмо, в котором ещё раз попытался убедить фюрера в том, что теперь надо бросить все силы для успеха операции «Цитадель». Победа под Курском, подчёркивал фельдмаршал, возместит нам все временные поражения на других участках фронта. Чем раньше мы начнём операцию «Цитадель», тем меньше будет опасность большого контрнаступления русских на Донбасс.

Прошло некоторое время после всех этих событий, и начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Цейтцлер спросил Манштейна, как он теперь относится к проведению операции «Цитадель», может быть, после обсуждения этого вопроса в ставке фюрера фельдмаршал изменил своё мнение? Но Манштейн с присущей ему педантичностью ответил:

— Операция «Цитадель» была бы целесообразна, если бы на ближайшее время, то есть до осени 1943 года, мы отказались от снятия каких-либо сил с Восточного фронта. — Помолчав, фельдмаршал добавил: — Важно учитывать и такой фактор, как поведение западных держав. Если они не начнут до осени большие операции по высадке морского десанта, то «Цитадель» возможна; равным образом она будет возможна, если допустить, что западные державы где-либо высадятся и потом будут разбиты, но только в том случае, если их вынудят оставить свой плацдарм.

«Сказал бы Манштейн, что он против проведения операции «Цитадель», — выругался в душе генерал Цейтцлер. — Так нет же, поставил ряд условий». И тут начальник Генерального штаба не выдержал, спросил:

— Что же мне доложить Гитлеру? Я так и не понял, вы «за» или «против»?

Манштейн усмехнулся, отчего на его широком лбу сбежались морщины. Кажется, в душе он рассердился на генерала Цейтцлера, потому что сухо ответил:

— Скажите фюреру всё то, что вы услышали от меня. — Поразмыслив, он добавил: — Впрочем, я могу это сделать и сам. Раньше я убеждал фюрера, чтобы эту операцию начать как можно скорее, но он этого не сделал, хотя обещал. А что дальше будет — Гитлеру решать. Он мне ничего не говорил на этот счёт, и я теряюсь в догадках.

— Мне тоже не всё понятно... — обронил генерал Цейтцлер.

Но вскоре Манштейн понял, что Гитлер игнорирует его мнение, но не знал, чем это было вызвано. Генерал Гудериан, хорошо изучивший обоих, отмечал, что «Гитлер был не в состоянии терпеть близко около себя такую способную военную личность, как Манштейн. Оба были слишком разными натурами: с одной стороны — своевольный Гитлер со своим военным дилетантством, таинством и неукротимой фантазией, с другой — Манштейн со своими выдающимися военными способностями и с закалкой, полученной в Генеральном штабе, трезвыми и хладнокровными суждениями — наш самый лучший оперативный ум». Позднее, когда Гудериан возглавил Генеральный штаб сухопутных войск, он неоднократно предлагал Гитлеру назначить Манштейна начальником Главного штаба вооружённых сил вместо Кейтеля, но каждый раз это отвергалось. «Конечно, Кейтель был удобен для Гитлера, — отмечал генерал Гудериан, — он пытался по глазам Гитлера читать его мысли и выполнять их, прежде чем последний выскажет их. Манштейн был неудобен: у него было своё мнение, которое он открыто высказывал. В конце концов Гитлер заявил на мои предложения: «Манштейн, возможно, и является самым лучшим умом, рождённым Генеральным штабом, но он может оперировать только свежими, хорошими дивизиями, а не развалинами, которыми мы сегодня только и располагаем. Так как я не могу дать сегодня ни одного свежего, способного к действиям соединения, назначение его не имеет смысла».

В середине мая, однако, операцию «Цитадель» Гитлер не начал. Поэтому Манштейн хотел было возвратиться в свой штаб, но неожиданно к нему прибыл начальник штаба группы армий «Юг» генерал Буссе. Он был взволновал и поначалу не знал, как передать фельдмаршалу приказ Гитлера. Наконец он пришёл в себя и заявил:

— Нас обоих вызывают в Мюнхен в ставку Гитлера на совещание.

Манштейн насторожился.

— Что случилось? — спросил он своего подопечного. — Да и о чём в ставке пойдёт речь?

— Всё о том же — об операции «Цитадель», — мрачным тоном произнёс генерал Буссе.

— Наверное, фюрер решил снова перенести сроки начала операции, если она в мае не началась, — грустно вздохнул Манштейн.

— Возможно и такое, — согласился генерал Буссе.

На совещание с Гитлером были вызваны также командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге, главный инспектор танковых войск генерал-полковник Гудериан и начальник Генерального штаба Военно-воздушных сил Германии генерал-полковник Ешоннек. Доклад фюрер поручил сделать генерал-полковнику Моделю, который, по словам Манштейна, пользовался особым доверием Гитлера после того, как отличился в кампаниях 1941-1942 годов сначала в качестве командира танкового корпуса, затем командующего 9-й армией во время тяжёлых оборонительных боёв группы армий «Центр».

Генерал-полковник Модель, который должен был руководить операцией «Цитадель» на северном фланге, представил Гитлеру доклад об обстановке на своём участке фронта и о своих планах в связи с этим. Модель, отмечал Манштейн, не во всем был согласен с Гитлером и в этом своём докладе чётко указал на трудности, с которыми столкнётся наступление в связи с необходимостью преодолеть сильно укреплённую систему обороны русских.

— Мой фюрер, я солдат в вашем духе и не боюсь умереть в бою, если придётся, — сказал Модель твёрдым голосом. — Но я не сумасшедший, чтобы подставлять свою голову врагу...

— Короче, Вальтер! — грубо прервал его Гитлер. — Говори, чего ты хочешь?

Модель заметно смутился, лицо его пошло красными пятнами. Фельдмаршал фон Клюге тронул его за китель: мол, давай, говори, пока фюрер не вышел из себя.

— Я ценю тебя, Вальтер, — продолжал Гитлер, смягчив свой тугой и ворчливый голос, — твоё мужество и готовность умереть на поле боя за наши идеи. Но ты мне нужен живой. Только не пугай всех нас крепостью русской обороны. Наши танки ударят по ней, и она вся обрушится.

— Мой фюрер, мои разведчики добыли сведения о том, что оборона у русских глубокоэшелонированная, противотанковая и противопехотная, с большим количеством промежуточных рубежей и отсечных позиций. Такой обороны у русских не было даже под Москвой, и всё же они там выиграли. Мой фюрер! — вдохновенно продолжал Модель. — Я не хочу, чтобы нас постигла неудача на Курской дуге, поэтому прошу вас усилить танками мою 9-ю армию, которой поручено осуществить глубокий прорыв в обороне красных...

Гитлер с озабоченным лицом слушал генерал-полковника Модели и больше его не прерывал. «Доклад Модели явно произвёл сильное впечатление на Гитлера, — позднее отмечал фельдмаршал Манштейн. — Он стал опасаться, что наше наступление не будет проведено быстро или, по крайней мере, так быстро, чтобы успешно осуществить окружение крупных сил противника».

После этого доклада Гитлер признал необходимость усилить свои танковые части. Он заверил генералов и фельдмаршалов, что к 10 июня перебросит в район Курского выступа значительное количество танков типа «тигр» и «пантера», штурмовых орудий, а также батальон сверхтяжёлых танков типа «фердинанд».

— Я хочу знать, — хрипловатым голосом произносил Гитлер, — что думают оба командующих (фельдмаршалы фон Клюге и Манштейн. — Ред.) относительно отсрочки операции «Цитадель»?

С места вскочил фельдмаршал фон Клюге.

— Я против, мой фюрер, — сказал он тихо, но твёрдо. — Отсрочка войска не мобилизует, а расхолаживает. Это на пользу нашему противнику.

— Мой фюрер, я тоже против, — поднялся фельдмаршал Манштейн. — Говорил я не раз о том, что операцию «Цитадель» надо начинать как можно скорее, пока русские не пришли в себя после поражения их войск под Харьковом. Промедление наше даёт большевикам возможность ещё сильнее укрепить Курскую дугу.

Это их мнение поддержал и начальник Генерального штаба Цейтцлер. А фельдмаршал фон Клюге добавил, что данные генерала Моделя о том, что глубина оборонительных позиций русских достигает 20 километров, преувеличена.

— Мой фюрер, я видел эти аэрофотосъёмки, — сказал фон Клюге. — По-моему, самолёт-разведчик заснял развалившиеся от прежних боёв окопы.

— А я верю, что наш лётчик сфотографировал часть глубокоэшелонированной обороны русских, — неистово возразил генерал Модель. — Я строил свой доклад, господа, не на песке, а на разведданных, коим полностью доверяю. Хочу ещё раз повторить, что при отсрочке начала операции «Цитадель» мы упустим инициативу.

— Как бы ни было заманчиво дальнейшее усиление наших танковых частей, — вновь взял слово фельдмаршал Манштейн, глядя на Гитлера, который напряжённо слушал его, — всё же надо придерживаться назначенного срока. В случае новой отсрочки группе потребуется наряду с увеличением танков и увеличение количества пехотных дивизий для преодоления системы обороны противника... — Манштейн сделал паузу, ожидая, что скажет Гитлер, но тот, нахмурившись, молчал. Тогда фельдмаршал в заключение сказал:

— Мой фюрер, «Цитадель» не будет лёгкой прогулкой, для успеха важно сохранить намеченный срок начала боевых действий и, подобно наезднику, первому «перенести своё сердце через препятствие».

Начальник Генштаба ВВС генерал-полковник Ешоннек уже дважды пытался взять слово, но Гитлер, казалось, его не замечал. Наконец едва Манштейн сел на своё место, как фюрер кивнул Ешоннеку, и тот поднялся.

— Мой фюрер, я присоединяюсь к мнению обоих командующих группами, — сказал он. — С точки зрения авиации отсрочка операции «Цитадель» не даёт никаких выгод. К тому же мы не ждём, что нам планируется увеличить число самолётов...

— А где их взять, эти самолёты? — вспылил Гитлер. Его лицо вмиг залилось краской, в глазах появился странный блеск. Он передёрнул плечами, отчего закачались его чёрные усы. — Все просят что-то им дать. Но где всё это взять, господа? Наши военные заводы работают по 24 часа в сутки, они дают максимальную продукцию для фронта. Думайте, господа, думайте. Учитесь воевать тем, что есть. А есть у вас всё, что надо...

Генерал-полковник Гудериан был краток и в своём слове заявил:

— Мой фюрер, считаю, что наше наступление под Курском бессмысленно. Почему? Тяжёлые танки неминуемо понесут большие потери, а это сорвёт планы реорганизации танковых войск, которые доверены мне как инспектору танковых войск. Хотел бы отметить, что танки «пантеры» вы, генерал Цейтцлер, переоценили, у этих танков обнаружено много недостатков, свойственных каждой новой конструкции, и трудно надеяться на их устранение до начала наступления.

Но генерал Цейтцлер всё ещё верил в победу, отмечал бывший начальник штаба 48-го танкового корпуса, участник боёв на Курской дуге генерал Меллентин, а Гитлер, сбитый с толку высказанными на совещании различными мнениями, отложил принятие решения на более поздний срок.

Генерал Гудериан, однако, был убеждён в том, что Гитлер совершит серьёзную ошибку, если даст согласие на проведение операции «Цитадель». 10 мая Гудериан снова увиделся с Гитлером как генерал-инспектор бронетанковых войск, он решал с фюрером некоторые вопросы по производству танков на заводах Германии. И, воспользовавшись паузой в беседе, он повторил Гитлеру своё предложение отказаться от наступления. Фюрер молчал, о чём-то задумавшись, а генерал Гудериан продолжал:

— Мою фюрер, русские превратили Курский выступ в крепость, и если начнётся сражение, мы наверняка понесём тяжёлые потери в танках. — В его голосе прозвучала горечь. — И если это случится, мы не сможем ещё раз пополнить Восточный фронт свежими силами. А ведь мы должны сейчас думать также и о снабжении Западного фронта новейшими танками, чтобы уверенно встретить подвижными резервами ожидаемую в 1944 году высадку десанта западных держав.

Гитлер вскинул голову, слегка задрав подбородок.

— Вижу, тебе, Хайнц Вильгельм, поражение под Москвой в декабре сорок первого года пошло на пользу, — усмехнулся фюрер. — Ты начинаешь правильно мыслить... Хорошо, я подумаю над твоим предложением, — холодно добавил он. — Теперь вы у нас генерал-инспектор бронетанковых войск, и я прошу вас побывать на заводах, где делают танки, и подстегнуть рабочих, чтобы ускорить выпуск танков. Сейчас они нам нужны как никогда!..

— Слушаюсь, мой фюрер! — отрапортовал генерал.

«Теперь-то наверняка он примет моё предложение», — на весёлой ноте подумал Гудериан, покидая апартаменты Гитлера.

Но генерал-инспектора бронетанковых войск ждало разочарование. Под нажимом личного советника фюрера фельдмаршала Кейтеля и начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Цейтцлера Гитлер согласился на проведение операции «Цитадель». И тут же Цейтцлер доложил фюреру, какими силами эта операция будет проведена. Удар с юга было решено нанести десятью танковыми, одной гренадерской моторизованной и семью пехотными дивизиями. А удар с севера — семью танковыми, двумя гренадерскими моторизованными и девятью пехотными дивизиями.

— Мой фюрер, я уверен, что оборона русских будет сокрушена нашими танками, — заявил Кейтель, улыбаясь.

Гитлер, глядя на оперативную карту, где только сейчас начальник Генерального штаба сухопутных войск нанёс рубежи, на которых находятся немецкие войска, грустно изрёк:

— Мне, дорогой Вильгельм, очень этого хочется... Но как бы нас не перехитрил Сталин. — Гитлер тяжко вздохнул. — Этот диктатор очень умён и хитёр. Сталинград он нам так и не отдал. Там пролито немало немецкой, а точнее, арийской крови, и эта мысль меня угнетает.

— Она и меня угнетает, мой фюрер, — признался генерал Гудериан. — Я же чистокровный ариец!..

Курсант Артиллерийской военной академии имени М. В. Фрунзе, от роду двадцати двух лет, Павел Шпак приехал на побывку в Саратов, к своей невесте Люсе, с которой давно дружил, а через три дня они сыграли свадьбу. Впрочем, свадьбы как таковой не случилось, была лишь вечеринка. За длинным деревянным столом сидели невеста Павла, её отец Владимир Анатольевич, по профессии инженер, соседи по дому, Люсины подруги. Мать Люси, Надежда Васильевна, в это время лежала в больнице, и дочь была огорчена этим. Не было на вечеринке и матери Павла Зары Фёдоровны. Неделю назад она уехала к родной сестре в Куйбышев: та как раз родила мальчика, которого назвали Васей в честь отца Павла, старшины Шпака, бывалого артиллериста, находившегося на фронте.

Владимир Анатольевич после первой рюмки раскраснелся, его серые глаза светились.

— Кому война, а кому дивчина мила! — бросил он реплику и посмотрел на жениха. — Скор ты, однако, на свадебные дела, Паша. На твоём месте я бы сейчас не обзаводился семьёй...

— Это почему же? — усмехнулся Павел.

— Война, понимаешь... — обронил Владимир Анатольевич и запнулся.

В разговор вмешалась Люся:

— Папа, мы любим друг друга!

— Не горячись, дочка, — оборвал отец Люсю. — Скоро Павел станет лейтенантом, и его сразу пошлют на фронт. А там, как говорят, или грудь в крестах, или голова в кустах. Я боюсь, доченька, как бы ты не осталась вдовой.

— Если останусь, значит судьба мне такая выпала, — с грустинкой в голосе ответила Люся. — А ты, Паша, что скажешь? — Она смотрела ему в лицо доверчиво и преданно.

— Всякое может быть, на то и война, — весело бросил Павел, и тут же его лицо посерьёзнело. — Но сдаваться на милость врагу я не собираюсь, — жёстко добавил он. — Храбрым в бою всегда везёт. Мой батя на фронте с первых дней войны, и ничего, живой, на груди у него боевые награды — словом, бьёт фашистов беспощадно. Правда, один раз, в бою под Москвой, был ранен. — Павел наполнил стаканы «горючкой» и произнёс тост: — Выпьем, товарищи, за то, чтобы сорок третий год принёс нам новые победы! А в том, что они будут, я не сомневаюсь!..

— Вот за это надо, братцы, выпить! — поддержал его отец Люси и вмиг опорожнил стакан. — Под Москвой фашистам крепко дали под зад. Красная армия с каждым днём наращивает свои удары по врагу, и это для нас самая большая радость...

Несколько дней Павел побыл дома, но отпуск, который ему дали в военной академии по семейным обстоятельствам, кончался, и он стал готовиться к отъезду. Люся с утра собирала ему чемодан, была грустна, хотя заявила, что, как только мать выпишут из больницы, тотчас сядет в поезд и приедет к нему в Самарканд.

— А ты, Паша, к этому времени подыщи в городе для нас квартиру, хорошо?

— Сделаю всё так, как ты просишь, — заверил он её. — А отец не против твоего отъезда?

Люся усмехнулась, лукаво повела бровью.

— У него своя жизнь, у меня своя. До твоего приезда я хотела уехать на фронт медсестрой, даже трёхмесячные курсы закончила, научилась, как надо помогать раненым бойцам. Но всё сорвалось...

— Почему? — удивился Павел.

— Странно, однако, — снова усмехнулась Люся. Она жестом руки убрала кудряшки со лба. — Я же вышла за тебя замуж! Куда мне теперь на фронт? Теперь нужно родить тебе сына или дочурку. Или ты против?

Он крепко прижал её к себе и поцеловал.

— Что ты, голубка, я же тебя люблю!.. — И тяжко вздохнул. — Жаль только, что не едешь со мной.

Люся сказала, что не может оставить мать, пока та болеет. Отец целыми днями на работе, кто её будет навещать, приносить лекарства?

— А почему твой отец не на фронте? — вдруг спросил Павел.

— У него, Паша, одна почка, вторую ему весной удалили. Он тяжело болел нефритом — есть такое заболевание. Потому-то его и не призвали в Красную армию.

Перед отъездом Павел зашёл в больницу, чтобы проститься с Люсиной мамой. В палату он вошёл вместе с женой. Надежда Васильевна лежала на кровати, лицо у неё было румяное, глаза блестели, словно она ничем не болела. Улыбка озарила её худощавое лицо.

«Ей, видно, крепко нездоровится, губы синие, как после приступа», — подумал Павел.

— Как чувствуешь себя, мама? — Люся приникла губами к её холодной щеке и поцеловала.

— Мне уже лучше, дочка! — Надежда Васильевна передохнула. — А тебя поздравляю с замужеством. — Она перевела взгляд на зятя. — Павлуша, сердечко меня подвело. Схватило прямо в поле, когда я на ферме доила коров. Как раз у нас был председатель колхоза, так он на своей машине отвёз меня в больницу. Теперь вот лечат... Что я тебе скажу, зятёк? Ты гляди, сынок, не обижай мою доченьку, чтобы у вас были любовь и согласие. Береги её.

Павел тронул больную за плечо.

— Не волнуйтесь, Надежда Васильевна, Люсю я поберегу и не дам в обиду. Я люблю её...

Все эти дни общения с Павлом Люся прожила как во сне. И не думала она, не гадала, что до слёз ей будет тяжко, когда уедет муж. А виной всему стал её отец. С чего всё началось? Вскоре после отъезда Павла в Самарканд он загулял. Как-то пришёл с работы навеселе и не один, а с женщиной. Она была молодой, стройной, но в её зелёных глазах сквозила какая-то отрешённость.

— Люся, эту красивую даму зовут Анной, мы вместе работаем, — сказал отец, глядя на неё.

Анна мило улыбнулась и спросила:

— Я слышала, что ты, Люся, собираешься уехать к своему мужу в Самарканд? Далеко, однако, туда...

Люсе не понравилось, что женщина, которую она видит впервые, интересуется её жизнью, но промолчала, подумав о том, что, видно, отец рассказал ей о Павле. Люся была натурой романтичной и, когда вышла замуж за Шпака, решила ехать вместе с ним, хотя отец советовал ей не спешить. «Мать в больнице, ей предстоит тяжёлая операция, а тебя не будет, — говорил отец. — Сама видишь, я с утра до глубокого вечера на работе, не всегда могу проведать маму. А ты могла бы чаще бывать у неё». — «Пока я не еду, и тебе нечего волноваться», — сухо возразила дочь.

Владимир Анатольевич что-то делал на кухне, Анна молча сидела на диване. Люся тоже молча вязала себе шерстяную кофту и изредка косилась на гостью.

Из кухни вернулся отец. Увидев, что Анна не сняла плащ и шапочку, он возмутился:

— Ты чего, Аня, сидишь одетая? Пришла в гости, стало быть, раздевайся. — Он не глядел на свою дочь, словно её не было в комнате.

Анна робко взглянула на него.

— Владимир Анатольевич, может, мне уйти?

— Это почему же? Сейчас будем ужинать. — Он взглянул на дочь. — Люся, проводи, пожалуйста, гостью в ванную, ей надо навести лоск.

Люся встала, бросила на диван клубок шерсти и спицы.

— Вы снимайте верхнюю одежду, а я приготовлю вам полотенце для рук.

Она ушла в ванную. Владимир Анатольевич подошёл к Ане и шепнул ей:

— Сейчас Люся уйдёт в кино, она ещё днём взяла билет, и мы останемся одни... — И он ласково улыбнулся.

Когда они ужинали, отец говорил о том, что заводу спустили из наркомата обороны спецзаказ на производство ночных приборов для танков, работа очень серьёзная, придётся задерживаться на заводе допоздна. В цехе, говорил отец, почти все молодые специалисты, в основном женщины, и от них пока мало проку.

— Что не так — от начальства мне выговор, — жаловался Владимир Анатольевич.

Анна поддакивала ему, упрекала, что он, Владимир Анатольевич, слишком мягкий по характеру, а с теми, кто плохо работает, надо поступать по всей строгости. Краем глаза Люся заметила, что отец моргнул Ане, но не поняла, что он имел в виду, видно, не хотел, чтобы она много говорила о людях цеха.

«Она любовница папы», — вдруг подумала Люся, и до того сделалось ей больно от этой мысли, что она поднялась из-за стола и сказала, что ужинать не будет, так как её тошнит. На это отец неожиданно бросил реплику:

— Ты что, голубка, совсем недавно вышла замуж и уже тошнит?

Люся покраснела до корней волос, ей стало стыдно, и она, невзирая на гостью, грубо ответила:

— Папа, не говори глупости!.. Я просто что-то съела и отравилась.

— Меня не проведёшь, дочка! Я всё вижу... С тех пор, как уехал Павел, ты места себе не находишь. Что, жить без него не можешь?

В словах отца прозвучала издёвка, но она произнесла спокойно:

— Я привыкла к Павлу и очень скучаю по нему.

— Бедная девочка, как я тебе сочувствую, — с едва скрытой усмешкой промолвил отец. — Ну а если Павел нашёл себе другую?..

Люся, побагровев, резко оборвала его:

— Перестань, папа! Я очень тебя прошу. Мы ведь с тобой не одни, у нас гостья...

И тут её выручила Аня:

— Володя, зачем обижаешь дочь? Не надо...

«Ишь, то говорила «Владимир Анатольевич», а теперь «Володя», — ревниво подумала Люся. — А если я уйду, она повесится ему на шею. Да, так и есть: эта Аня его любовница...» Люся утвердилась в этой мысли после того, как увидела виноватые глаза Ани, она прятала их, почему-то боялась смотреть Люсе в лицо.

Когда поужинали, отец подошёл к дочери и спросил:

— Ты идёшь в кино?

— Иду, папа, но вернусь поздно, ты уже будешь спать, — ответила дочь. — Я возьму ключ с собой, чтобы тебя не будить.

Однако отец возразил ей, сказав, что будет долго сидеть за своими рабочими бумагами, нужно обдумать поступивший в цех заказ, продумать его реализацию.

— Так что можешь звонить, — подчеркнул Владимир Анатольевич. — Впрочем, — спохватился он, — возможно, я выйду во двор подышать свежим воздухом. Ведь целый день крутился в цехе, дел было по горло, то одно, то другое...

— И не был у мамы? — вдруг спросила Люся.

— Нет, — вздохнул отец, разведя руками. — Пускают в больницу с пяти вечера, а я в это время не смог. Дела!.. И потом у мамы всё по-старому, когда ей будут делать операцию, ещё не решили.

Губы у Люси мелко задрожали.

— Как ты мог, а? — повысила она голос. — Ведь мама тебя так ждала! Ты не был у неё целую неделю! Как ты мог, а? — глухо повторила она, с открытым упрёком глядя ему в лицо.

— Но у меня работа, идёт война, и требования к нам повысились... — Он хотел было сказать ещё что-то, но Люся презрительно взглянула на него.

— У тебя, папа, не сердце, а камень. Я давно это почувствовала. Работа! А разве у других её нет, работы? — И неожиданно для отца она добавила: — Для своей знакомой Ани ты нашёл время, даже привёл её к нам домой, а для больной жены времени у тебя не нашлось... Ах, папа! — И Люся заплакала.

Гостья молча оделась и поспешила к двери. Но Владимир Анатольевич остановил.

— Анечка, куда ты? — Он подскочил к ней, нежно взял за руку. — Нет, домой ты не пойдёшь. Ты обещала мне помочь разобраться с заказами! Давай это сделаем, потом я провожу тебя. — Он сердито взглянул на дочь. — А ты... ты, Люся, пожалуйста, выбирай слова... Я же тебе сказал, что не смог пойти в больницу. Кстати, я звонил маме, поговорил с ней по телефону и извинился. Будешь завтра у неё, можешь спросить. Мама сама велела мне идти домой, я обещал ей быть у неё послезавтра, в субботу.

— Мне так неловко...

Это произнесла Аня, глядя на Люсю, и не то с сожалением, не то с упрёком заметила:

— Извини, Володя, но на такой приём я не рассчитывала. Я всё же пойду. Люся права, нечего тут заниматься заказами, это я сделаю завтра в цехе.

Ещё миг, и она бы ушла, но Люся опередила её.

— Простите, Аня, я погорячилась. Прошу вас, садитесь, не то папа будет на меня сердиться. — И она мило улыбнулась.

В кино на свой сеанс Люся опоздала и теперь задумчиво бродила в парке, время от времени посматривая на окна своей квартиры. Вечер был холодный и сырой, ветер гнал по земле листья, деревья в парке шумели грустно и равнодушно, от этого на душе у Люси было знобко. Ещё вчера она уважала своего отца, а сегодня презирала за то, что он так невнимателен к больной жене, мало того, привёл к себе домой Аню...

Шагая в темноте парка, Люся то и дело спотыкалась о камни, которыми были огорожены молодые деревья. Ей стало зябко, но идти домой она не хотела — пусть там обсуждают и уточняют заказы, что и когда надо делать в первую очередь, не то ещё отец обидится, что она помешала им.

Люся дошла до конца парка. На скамейке сидели парень и девушка. Он, тихо смеясь, говорил ей: «Понимаешь, Инга рыжая, она готова вешаться на шею, а я так не могу. Я гордый...» Люся ускорила шаги, ей не хотелось слушать чужие слова, тем более влюблённых. Посмотрела на часы — начало двенадцатого. Кажется, сеанс уже закончился. Она взглянула на дом — в окнах темно — и обрадовалась: наконец-то отец ушёл провожать свою гостью. Она поспешила домой. Мимо неё прошли какие-то молодые парни, один из них, что был ниже ростом, пел под гитару, а другой, высокий и лохматый, басил во весь голос: «Я не могу жить без тебя, Анюта, я весь потерян и смущён...» Люся подумала с неприязнью: «Постригся бы, весь зарос...»

А вот и подъезд. Люся вошла в дом, поднялась на третий этаж. Ключ упёрся во что-то внутри замка. «Так ведь там другой ключ, отцовский, — не сразу сообразила она. — Что он, дома? Тогда зачем гасили свет?..» У неё неприятно засосало под ложечкой. Она хотела было постучать в дверь, но услышала за дверью голос отца:

— Аня, не торопись, Люся ещё в кино... Одевайся теплее, на дворе ветер, и кажется, пошёл дождь. Завтра после работы я приду к тебе, так что никуда не уходи.

— А Люся у тебя с характером, — отозвалась гостья. — Остра на язык.

— Я ей прощаю, к тому же скоро она уедет к мужу...

У Люси забилось сердце. Про себя она шептала: «Она его любовница, она его любовница...» Ей стало жаль и себя и мать, и всё же она нашла в себе силы спуститься вниз и зайти за угол дома, чтобы они не увидели её.

Отец и Аня вышли из дома весёлые, он взял её под руку, и они направились в сторону Заречной улицы, что примыкала к парку. Видно, Аня жила где-то там, за парком.

Люся вошла в комнату, разделась, упала на свою кровать и заплакала. С тех пор, как муж уехал, ей было не по себе. Порой смутно чудилось, что вот-вот во дворе появится Павел, поднимется к ней в комнату и скажет: «Ну вот я, приехал за тобой!» Но она знала, что муж не приедет, потому что он там ждёт её. «Я тут долго не задержусь, — заверила она Павла, когда провожала его на вокзал. — Только бы мама скорее поправилась, и я сразу же соберу чемодан. Ты не сердись...» Мысль о том, что Павел живёт один, мучила её, а тут ещё отец... Люся давно заметила, что он охладел к ней, своей дочери, и за жену он не тревожился: когда её положили в больницу, пришёл к ней лишь на третий день, сославшись на работу в цехе, где выпускали продукцию для фронта. Теперь же, когда в их дом он привёл сборщицу Аню, Люся ещё больше укрепилась в мысли, что она тут лишняя. Отец жил сам по себе, она сама по себе. Вчера утром она стирала, а он куда-то собрался.

— Идёшь к себе на завод? — спросила Люся.

— А что?

— Занеси на почту телеграмму Павлу, — попросила она. — Что-то от него долго нет писем. Я волнуюсь...

Он посмотрел на неё из-под насупленных бровей.

— Ты всё же поедешь к нему? — И, увидев, как она плотно сжала губы, добавил: — Впрочем, это твоё дело, давай свою телеграмму.

Вернулся отец домой вечером, и, когда сели пить чай, он вдруг протянул ей письмо от Павла.

— Пришло на прошлой неделе, положил в портфель и совсем забыл о нём. Ты, дочка, не серчай, закрутился на заводе.

Лицо у Люси стало строгим и каким-то неприступным. В голове пронеслось: «Я уже чужая ему...» Холодно спросила:

— Как ты мог, папа? Я так ждала это письмо...

— Понимаешь, у нас план горит, вот я и кручусь. — И отец с металлическим оттенком в голосе осведомился: — Чем он тебе приглянулся, этот Павел? Таких, как он, пруд пруди. А есть и лучше его. И потом, если он любит тебя, почему не увёз с собой?

Люся едва не заплакала, её лицо потускнело, в груди стало горячо.

Весь день Люся просидела в своей комнате, а когда отец куда-то ушёл, ей вроде бы полегчало, и она, одевшись, решила сходить на почту, чтобы заказать переговоры с Павлом. Ох эти мучения! Скорее бы уехать из дома, она была уверена, что там, где учится её добрый, милый Павел, ей будет спокойнее. Ещё раз прочла письмо мужа, и его слова: «Мне тут без тебя до боли тяжко, быстрее приезжай, жду с нетерпением» — всколыхнули всё её существо. Она мысленно сказала отцу: «Я уеду к Павлу, меня здесь ты не увидишь, а если вдруг приеду, то на очень короткое время, да и то к маме. Лишь бы она поправилась».

Неожиданно зазвонил телефон. Люся так и застыла у двери. Неужели отец? А телефон тревожно гудел. Она перевела дыхание и взяла трубку.

— Вам звонит врач из больницы, — забасила трубка. — С кем я говорю, с Люсей?

— Да, это я, — растерянно отозвалась она.

Врач сообщил, что сегодня утром Надежде Васильевне сделали операцию, но ей стало плохо, она теряла сознание.

— Просит вас и отца прийти к ней в палату. Сможете?..

— Сейчас? — уточнила Люся.

— Да, и как можно скорее...

В эту ночь мама умерла. Люся даже не успела проститься с ней и от этого мучилась, ругала себя за то, что перед операцией не навестила её. Хуже того, оказалось, что и отец не был у неё. Люся беззвучно плакала в палате, откуда увезли умершую, а медсестра, полная пожилая женщина, убирала койку, на которой лежала мать, и приговаривала:

— Поплачь, дочка, поплачь, и легче станет...

Люся подняла лицо, вытерла слёзы.

— Скажите, что сказала мама? — тихо спросила она медсестру.

— Очень ждала вас... Чувствовала, что умирает, просила передать, чтобы сразу же после похорон ты ехала к мужу в Самарканд, мол, муж и жена должны жить вместе и в согласии. — Медсестра передохнула. — И ещё сказала, чтобы вы похоронили её рядом с бабушкой...

Люся душила в себе боль, глухо, сквозь сдерживаемые рыдания говорила:

— И как же это я не пришла к маме...

— Погоди, я кое-что забыла... — Медсестра вышла из палаты и вернулась через несколько минут. — Вот велела тебе передать своё обручальное кольцо и золотые серёжки. Серёжки, сказывала, чтобы ты носила, как, значит, память о ней, а кольцо отдать отцу. А вот зачем, не молвила, а я и сама в толк не возьму...

«Видно, знала мама, что отец давно изменяет ей», — подумала Люся, ощущая тугие удары сердца.

Вышла она из больницы поздно ночью, уставшая и обессиленная. Холодный воздух пахнул в лицо и вмиг освежил её. Слёзы щипали глаза, горько пахло прелой травой. С речки подул ветер, где-то на воде закрякал селезень, и вновь стало тихо. С неба глядел белый глазок луны...

Наконец Люся добралась до дома. Дверь ей открыл отец.

— Где ты была, дочка? — сухо, с обидой в голосе спросил он. — У меня всякие чёрные мысли появились... раздевайся, а то уже поздно. Садись к столу, я принесу тебе чай с лимоном.

Она отдышалась, глухо выдавила:

— Я из больницы... Мама умерла... — И громко зарыдала.

После похорон матери Люся собрала чемодан и заявила отцу, что уезжает к мужу. Он был обижен тем, что она не посоветовалась с ним, о чём ей прямо и заявил:

— Ты мне дочь, и я очень волнуюсь, как там у тебя пойдёт жизнь...

Она жёстко прервала его:

— Обо мне теперь есть кому заботиться, так что подумай лучше о своей... Ане.

Отец отвёл глаза в сторону, едва слышно промолвил:

— Ты уезжаешь, а что я буду делать один в четырёх стенах? — И после недолгой, но томительной паузы продолжил: — Аня очень отзывчивая женщина, ты ей понравилась... Знаешь, когда нас постигло горе, она тоже плакала.

Люся зло усмехнулась.

— Это она для виду, а сама-то, видно, обрадовалась, что теперь ты свободен. — Она передохнула. — Ты предал маму. И меня тоже!

У отца почернело лицо, задёргались веки.

— Ты что такое говоришь? Да как ты смеешь?! — Голос его звучал как туго натянутая струна. — Ты... ты желаешь мне зла, а не добра, и я удивлён...

Он не договорил, увидев, как Люся подняла с пола чемодан и решительно шагнула к двери. Отец поспешил к ней, хотел было задержать её.

— Доченька, ты прости... Доченька, я тебя провожу, только оденусь...

Но Люся оттолкнула его и молча вышла во двор...

В Самарканде она мучилась, хотела написать отцу письмо, но всё откладывала — не могла простить ему тот памятный вечер, когда мать после тяжёлой операции ждала его, а он так и не пришёл. Когда однажды она обо всем рассказала Павлу, тот с усмешкой заметил:

— Зачем ты ему нужна? У него вторая молодость наступила.

Его слова задели Люсю за живое.

— Ты думаешь, что он сойдётся с Аней?

— Уверен в этом, иначе не стал бы приглашать её к себе домой.

После долгой паузы Люся обронила:

— Кажется, Паша, ты прав...

А через неделю после этого разговора она получила от отца короткое письмо: «Люсенька, милая, сообщаю, что Аня стала моей женой. Я не знаю, как ты это воспримешь, но другого выхода у меня не было. Я люблю Аню. Давно люблю её, просто боялся тебе в этом признаться. Аня давно хотела с тобой объясниться, но я решительно возражал: боялся, что ты обидишься. И не считай меня злодеем. Мы с мамой давно охладели друг к другу, она попросила меня не говорить тебе об этом... А Аня меня очень любит. Душа у неё мягкая и добрая. Она даже стала упрекать меня в том, что я тебе не пишу. «Люся, — говорит, — твоя дочь, и ты обязан думать о ней, заботиться, даже если она и вышла замуж». Если не возражаешь, я приеду к тебе с Аней: она в тебе души не чает...» Дальше Люся читать письмо не стала, разорвала его в клочки.

— Пока эта Аня с отцом, я знать его не желаю, — запальчиво заявила она.

— Не горячись, Люся. — Павел привлёк её к себе. — Он же твой отец, пусть приезжает, а?

— Нет и нет, — решительно отвергла она, и Павел увидел в её глазах недобрый огонёк.

Больше к этому разговору они не возвращались.

Люся стала привыкать к жизни в Самарканде. Война шла где-то далеко, но скоро состоится выпуск и Павел, наверное, уедет на фронт — где тогда будет она, Люся? «Вернусь в свой родной Саратов, — подумала как-то. — Там мне всё знакомо и дорого. Опять же подруги по школе... Там мне будет веселее...» Дом, в котором муж снял комнату, утопал в зелени. Павел часто увольнялся и приходил домой, а в выходные и праздничные дни был с Люсей, и она от радости не находила себе места. Вот и сегодня с утра муж обещал прийти, и Люся старалась скорее приготовить на обед что-нибудь вкусное...

Павел спешил домой. По пути он нарвал в огороде укропа, петрушки, зелёного лука для украинского борща — Люся обещала к обеду сварить, — и лишь потом поднялся на крыльцо. Вошёл он в комнату тихо, потому что жена могла отдыхать, и тревожить её ему не хотелось. В последнее время Люся всё больше лежала. Вот и сейчас она отдыхала. Увидев мужа, торопливо поднялась, отбросила назад чёлку, упавшую ей на лоб. Павел взглянул на её грустное лицо и заботливо спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Жить можно, Паша, — улыбнулась она полными губами. — С утра, правда, голова болела, а так ничего... А ты что, хочешь есть? Там у меня борщ варится. Давай укроп и лук...

Павел сел рядом. Как изменилась Люся! Располнела, нос чуточку заострился, под глазами появились мешки, что-то вроде отёков. «Видно, у всех так бывает, кто собирается рожать», — подумал он. Вспомнились слова матери: «Сынок, может, Люся приедет ко мне в Саратов рожать? У меня тут всё свежее — и овощи, и фрукты. Опять же дома всё своё — молоко, сметана, творог... Ты поговори с женой». Но едва Павел завёл речь об этом, как Люся недобро махнула рукой:

— Не говори о том, к чему у меня не лежит душа. Спасибо Заре Фёдоровне за приглашение, но к ней я не поеду — без тебя мне там будет тяжело. Я уж тут буду рожать. И потом к Саратову война ближе, чем к Самарканду. А вдруг немцы возьмут Саратов — что тогда? Меня, жену красного командира, фашисты сразу повесят... Нет, я ещё хочу жить и растить своих детей.

— Ну что ж, Люсик, как ты решила, пусть так и будет, — сказал Павел и поцеловал её. — А вот завтра, в воскресенье, меня дома не будет, — вдруг сообщил он.

— А почему? — насторожилась Люся.

— С утра у нас на полигоне стрельбы по мишеням, а мишени — это танки противника, — пояснил Павел. — Мне предстоит пятью снарядами поразить все пять мишеней...

— А я хотела сходить с тобой в кино, — грустно промолвила Люся.

— Не получится, голубка, а вот в следующий выходной я поведу тебя смотреть исторические места. Здесь много памятников, они красивы и величественны. Кстати, — увлечённо продолжал Павел, — Самарканд старинный город, он известен с 329 года до нашей эры под названием Мараканда. В конце XIV и в XV веке он был столицей государства Тимуридов, а с 1924 года — столица Узбекской ССР. Да, и вот что, — спохватился Павел. — Я тебя обязательно свожу в университет имени Алишера Навои. Знаешь, когда его основали? Совсем недавно — в 1933 году. В нём есть что посмотреть.

Выслушав мужа, Люся заявила, что она влюблена в свой родной Саратов. Там прекрасный порт на Волге, большой железнодорожный узел...

— Да, ныне Саратов — это крупный индустриальный центр на Волге, — вставил Павел, — своего рода боевой арсенал Красной армии. Там все промышленные предприятия переведены на выпуск военной продукции...

— Знаешь, Паша, когда началась война и немцы рвались к Москве, к нам, в Саратов, из столицы эвакуировался МХАТ, Московский художественный академический театр имени Максима Горького. Мне удалось побывать в нём на спектакле «Кремлёвские куранты». Это было как раз перед твоим приездом. Хорошая вещь, берёт за душу. А когда я уезжала к тебе, там ставили спектакль Корнейчука «Фронт», но сходить на него не получилось. А жаль, говорят, сильная патриотическая вещь. — Люся заметила, что муж задумался. — А что тебя волнует?

— Думаю вот, куда меня направят служить, — вздохнул Павел. — Мой отец сейчас находится на Воронежском фронте, вот бы к нему попасть, а?

— Ишь чего захотел! — засмеялась жена. — А я всё гадаю, куда сама поеду, если тебя пошлют на фронт.

— Отвезу тебя в Саратов к матери, там у нас свой дом, сад, огород, — улыбнулся Павел. — Я же не могу взять тебя с собой! А когда родишь малыша, тебе одной будет с ним нелегко. А моя мама поможет, пока я буду на фронте. Или ты захочешь пожить у своего отца?

На лицо Люси набежала тень.

— Никогда такому не быть! — едва не выругалась она. — У него молодая жена, вот и пусть с ней развлекается.

— А если Владимир Анатольевич пожелает увидеть своего внука, ты же ему не запретишь? — усмехнулся Павел.

— Так он ещё не родился! — засмеялась Люся. — Вот как появится на свет, я дам тебе знать. А может быть, к этому времени ты ещё не уедешь на фронт.

— Нет, Люсик, уеду, у нас ведь ускоренный выпуск. Моя профессия артиллерист, а они ох как нужны на войне!.. Да, — спохватился Павел, — я взял с собой письмо отца, только вчера получил. — Он достал из кармана письмо и отдал его жене. — Прочти, там и о тебе идёт речь...

Люся села на диван и развернула письмо. Она читала его неторопливо, строчки были кривые, неровные, видно, писал Василий Иванович на привале, но смысл каждой фразы доходил до её сердца, и она вдруг поняла, что волнуется.

«Сынок, — писал Павлу отец, — ты уж не сердись, что пишу редко и коротко. У нас всё время идут бои, они то затухают, то разгораются с новой силой. Однако я жив, здоров и не ранен, а вот за тебя переживаю. Неведомо мне, куда тебя направят служить. Если бы ты попал к нам на Воронежский фронт, я бы упросил начальство, чтобы тебя, лейтенанта, направили в наш полк. Я бы смог передать тебе свой боевой опыт, конечно, если к этому времени я буду жив...»

«А сына своего он крепко любит, не то что мой отец меня», — подумала Люся и, передохнув, стала читать дальше.

«Теперь о твоей жене Люсе, — писал Шпак-старший. — Ты пишешь, что она нежна и красива, что любит тебя. Я, правда, ещё не видел её, но верю, что она тобой любима, а если так, то, когда будешь уезжать на фронт, отвези её к нашей маме, у неё она будет как за каменной стеной. Кстати, пришли мне её фотокарточку, мне так хочется увидеть твою фею, как ты её назвал...»

Люся свернула листок и вернула его мужу.

— Скажи, Паша, ты имеешь в виду добрую фею или злую? — вдруг глухо и отрывисто спросила она, и в её голосе он уловил лёгкое раздражение.

— Конечно же, ты добрая фея, — выпалил Павел. — Но ты поняла, что мой отец беспокоится о тебе? А знаешь почему?

— Нет...

— Если я не поеду на фронт, а поеду я наверняка, даже если меня не пошлют, я напишу рапорт с просьбой отправить меня в район боевых действий. А на войне всякое бывает, там смерть ходит за тобой как тень. И если вдруг меня срежет пуля, о тебе позаботится моя мама.

Пока Павел говорил, Люся достала из альбома свою фотокарточку и отдала её мужу.

— Вот моё фото, пошли отцу, оно маленькое, и он сможет положить его в свою солдатскую книжку. Отошли ему письмо сегодня же и передай от меня горячий привет!

— Хорошо, Люсик. — Павел положил фотокарточку на стол. — После обеда черкну бате несколько строк. — Неожиданно глаза у него заблестели. — У меня идея: напиши моему отцу короткое письмецо, и я вместе со своим отправлю его.

— А что, твоему отцу будет приятно получить моё приветствие, — улыбнулась Люся. — Я поблагодарю его за совет переехать жить к Заре Фёдоровне, если ты уедешь на фронт.

— Логично! — улыбнулся и Павел. — Моя мама в обиду тебя не даст.

На том и порешили.

— Ты всё утро стирала, наверное, очень устала? — Павел нагнулся к жене и заглянул ей в глаза. В них были теплота и ласка. — Тебе надо отдохнуть. Ты приляг на диван, а я тем временем нарублю дров. Кстати, хозяйка квартиры не приходила?

— Нет. А что? — насторожилась Люся.

— Я принёс деньги за квартиру, так что, когда придёт, отдай ей, пожалуйста. — Павел положил деньги на стол. — А что тебе сказал врач? — вдруг спросил он. — Ты была у него?

— Нет, Паша... — тихо обронила Люся. — Боль в животе прошла, и я успокоилась. Рожать-то мне ещё рано, видно, что-то съела не то...

Павел затопил печь, и Люся приготовила обед: борщ, котлеты и жареную картошку, которую так любил муж.

Когда поели, Павел вышел во двор перекурить. Лицо освежил прохладный ветер, запахло горелой смолой — это рабочие соседнего завода асфальтировали дорогу. Павел отошёл под развесистую липу, куда не попадали солнечные лучи, и закурил. Глотнул дым, и будто легче стало. В глубине души он понимал, что Люся должна показаться врачу в роддоме: мало ли что может быть! В это время жена вышла на крыльцо и, подойдя к нему, спросила:

— Ночевать будешь дома?

— Нет. Вечером мне заступать дежурным по роте, так что скоро пойду готовиться.

Люся шевельнула бровями.

— Я хочу утром сходить к врачу, пусть меня посмотрит, — сказала она. — Я хотела, чтобы и ты со мной пошёл, но у тебя дежурство, так что сама пойду.

— Только будь осторожна, — предупредил её Павел. — Ночью прошёл сильный дождь, скользко, на дороге лужи...

— Не волнуйся, Паша, — прервала его Люся. — Я всё понимаю...

Люся грустная сидела в кабинете врача и ждала, когда её осмотрят. К ней вошла медсестра — полная седая женщина с серыми большими глазами и шрамом на правой брови. Две недели назад, когда Люся приходила сюда, чтобы сделать укол, она спросила, где её зацепило. Варвара Варфоломеевна — так звали женщину — вздохнула:

— Это меня осколок бомбы пометил. В сорок первом, когда началась война, я работала медсестрой в роддоме под Брестом. Фашисты бомбили посёлок, бомба угодила в роддом. Многие погибли, а я отделалась раной...

Сейчас медсестра спросила:

— Как себя чувствуешь, уколы помогли?

Люся улыбнулась полными губами.

— Очень даже помогли, но вчера у меня снова болел живот, меня вырвало, потому и пришла. А где врач?

— Она в соседнем кабинете осматривает больную, сейчас придёт, — пояснила Варвара Варфоломеевна.

Долго и тщательно врач осматривала Люсю. Послушала сердце и сказала:

— У вас, Люся, аритмия. — И твёрдым голосом добавила: — Это опасно. Придётся вас положить тут на неделю, а дальше видно будет.

— Ложиться я не хочу, — запротестовала Люся.

— И зря, голубушка, у вас может случиться выкидыш — вы этого хотите?

— Боже упаси, — едва не вскрикнула Люся.

— Тогда делайте то, что рекомендует врач. Муж ваш где, в военной академии? Я позвоню ему и растолкую, что вам надо сюда принести. — Врач окликнула медсестру. — Отведите больную в пятую палату. Потом я выпишу ей нужные лекарства. А сейчас сделайте ей укол, у неё высокое давление.

На другой день после обеда Люся отдыхала, когда к ней вошла Варвара Варфоломеевна и сообщила:

— К тебе пришёл мужчина.

— Павел? — встрепенулась она, вставая с постели.

— Да нет, Люся, седой такой мужчина, я сказала ему, что тебе надо лежать, но он так умолял меня, что сдалась я... Приезжий какой-то, издалека. Пока врача нет, можешь в коридор выйти к нему. Больно уж просит...

Люся вышла из палаты и увидела... своего отца. Он сидел на стуле и читал газету.

— Ты? — вырвалось у Люси.

Она поправила халат, сбросила со лба чёлку. На душе потеплело, будто туда упала дождевая капля.

Отец поднялся со стула, подошёл к ней.

— Я, Люсенька... — Какое-то время он смотрел на неё в упор, словно видел впервые, потом в его серых глазах заблестели слёзы, и он обнял её, прошептав: — Как же ты далеко уехала, доченька! Я так по тебе скучаю... Узнал, что ты в роддоме, бросил всё и к тебе.

Они сели рядом, и она спросила:

— Как ты тут оказался?

Отец ответил, что неделю тому назад он приехал в этот город по делам своего завода.

— Один приехал?

— Нет, с Аней. Она во дворе... — Он потупил глаза. — Ты на неё сердита, вот я и оставил её там... Она очень тебя уважает, но в палату я её не повёл...

«Значит, он всё понял...» — подумала Люся, и ей от этой мысли стало легче. А отец продолжал:

— Прости, Люся, если можешь... — Голос отца звучал глухо и напряжённо. — Я тогда не был у мамы. Я соврал тебе... Но я так любил её... — Он перевёл дыхание. — Она не захотела оперироваться раньше, когда ей говорили врачи. Я просил её, уговаривал, но она отказалась. Прошло пять лет, болезнь прогрессировала, её положили в больницу, но поздно... Я так переживал, тайком от тебя плакал, и если бы не Аня, кто знает, чем бы это кончилось. Врачи мне сказали, что наша мама безнадёжна, но от тебя я это скрыл, не хотел, чтобы ты волновалась. Прости... А Аня очень добрая женщина. Ты совсем её не знаешь.

«Мы, женщины, ревнивы, может, оттого я и не люблю твою Аню», — мысленно ответила Люся отцу.

— Ты долго мне не писала, — вздохнул отец, — и я не находил себе места... Я рад за тебя, доченька. Раньше я думал, что Павел парень перекати-поле, незрелый, бросит тебя, но теперь вижу, что ошибся. Кстати, где он сейчас? Всё ещё учится?

— Вчера был у меня. Скоро меня выпишут, и он приедет за мной. — Горло у Люси пересохло, она едва не заплакала. — Мы живём очень хорошо. Мы счастливы, отец! Я скоро рожу тебе внука... А Аню ты проводи сюда. Я хочу с ней поговорить...

Отец поспешил к двери.

Июль, 1943 гол.

Бои на Курской дуге не утихали ни днём, ни ночью, они ещё более ожесточились. Генерал армии Ватутин стоял у оперативной карты, испытывая чувство неудовлетворённости, какое часто бывает, когда что-либо упустишь. Потом он попросил дежурного связиста соединить его с командующим 69-й армией генералом Крюченкиным.

— Слушаю вас, товарищ Фёдоров! — зазвучал в трубке голос командарма.

— Это я слушаю тебя, Василий Дмитриевич! — осадил его командующий фронтом. — Почему нет информации, какая у вас на этот час ситуация? Как ведёт себя противник? Я тут волнуюсь, переживаю, на душе тревожно, не смяли ли фрицы оборону твоих рубежей!

— А что докладывать? — В трубке раздался смешок. — Немцы не прекращают своих атак, уже бросают в бой пьяных солдат, а мы их косим из автоматов...

— Знаешь, о чём я подумал? — прервал командарма Ватутин.

— Скажите, товарищ Фёдоров... — донёсся далёкий голос генерала.

— Нам надо усилить войсками Обонянское и Прохоровское направления.

— Надо бы, — подхватил командарм, — но резервов у меня нет. Вот если вы их подбросите, тогда другое дело, — ворчливо произнёс он. — Фрицы что крысы, ищут любую щель в обороне, только бы просочиться. Мы тут все измотались...

— Верю, — вновь прервал его Ватутин. — Вот что, Василий Дмитриевич: войска этих двух направлений мы решили объединить в одних руках, и эти руки — твои! Что скажешь?

— Я согласен, если дадите резервы, — гулко отозвался командарм.

— Они есть, Василий Дмитриевич, штаб фронта считает эти силы достаточными, чтобы дать отпор гитлеровцам...

Манёвр удался, и как ни старались немцы протаранить нашу оборону и выйти к Обояни, а затем развить удар на Корочанском направлении, им это не удалось. Но из допроса пленных выяснилось, что гитлеровцы не отказались от своего замысла, поэтому обстановка оставалась опасной и напряжённой. Генерал армии Ватутин решить сорвать планы врага, но где взять резервы для этого? Тут нужна помощь Ставки. Начальник штаба генерал Иванов предложил доложить об этом Верховному главнокомандующему.

— У нас в резерве таких войск нет, а оголять другие участки фронта, где также идут тяжёлые оборонительные бои, мы никак не можем, — сказал он.

— Семён Павлович прав, — подал голос член Военного совета генерал Хрущёв, вернувшийся из поездки к танкистам.

— Ну что ж, придётся так и сделать, — усмехнулся Ватутин, — но прежде посоветуюсь с представителем Ставки на Воронежском фронте маршалом Василевским, а он сейчас завтракает.

Пока судили-рядили, как им поступить, пришёл маршал. Ватутин показывал Иванову что-то на карте, но, увидев Василевского, умолк.

— Чем озабочен командующий фронтом? — поинтересовался маршал. — У вас тут какой-то заговор, да?

И Николай Фёдорович со свойственной ему прямотой раскрыл «секрет» своего беспокойства. Выслушав его, Василевский коротко промолвил:

— Ваше решение считаю правильным и поддерживаю его.

Ватутин позвонил по ВЧ Сталину. Выслушав его, тот спросил:

— А как на это смотрит товарищ Александров?

— Он поддерживает просьбу Военного совета фронта, — лаконично ответил Ватутин.

— Хорошо, — спокойно произнёс Верховный. — Сейчас я переговорю с генералом Антоновым, какие войска может выделить Ставка в распоряжение Воронежского фронта, и дадим вам знать.

Решение было на редкость щедрым, чему удивился даже сам Ватутин. Ставка приказала командующему Степным фронтом генералу Коневу выдвинуть на Курско-Белгородское направление три армии. 27-я армия генерала Трофименко с приданным ей 4-м гвардейским танковым корпусом выдвигались в район Курска, 53-я армия генерала Манагарова с 1-м механизированным корпусом перебрасывались на участок Букино—Солнцево—Нечаеве, чтобы создать сильный заслон на Прохоровско-Курском направлении; 5-я гвардейская армия генерала Жадова занимала тыловую армейскую полосу обороны на участке Обоянь—Прохоровка и поступала в подчинение командующего Воронежским фронтом. Правда, из артиллерийских средств Ставка выделила Ватутину только одну 10-ю истребительно-противотанковую артиллерийскую бригаду, хотя он рассчитывал на большее.

— Ничего страшного в этом нет, — усмехнулся Ватутин. — У нас есть немало и своей противотанковой артиллерии, надо лишь умело использовать её в борьбе с танками. Я правильно говорю?

— Правильно, товарищ командующий, — коротко ответил командующий артиллерией фронта. — У нас на танкоопасных направлениях вполне достаточно пушек.

При анализе обстановки, сложившейся на 10 июля на Воронежском фронте, Ватутин и начальник штаба генерал Иванов пришли к выводу, что немцы могут перенести удар из района Ясная Поляна—Озеровский на Шахово, а из района Мелехова на Ржавец, чтобы попытаться окружить наши войска, которые оборонялись севернее Белгорода. В связи с этим следовало прикрыть Прозоровское и Корочанское направления. С этой целью командующий фронтом и объединил руководство всеми войсками под контролем командующего 69-й армией генерала Крюченкина, о чём он и сказал командарму. Ему он подчинил пять гвардейских и четыре стрелковые дивизии, 2-й гвардейский танковый корпус, 148-й танковый полк, 96-ю танковую, 30-ю истребительно-противотанковую и 27-ю артиллерийскую бригады, два истребительных противотанковых полка и один гвардейский миномётный полк.

— Твоя задача, Василий Дмитриевич, — говорил командарму 69-й командующий фронтом, — прочно занять оборону на линии Васильевка—Беленихино—Шляхово—Мясоедово. И ни шагу назад, стоять насмерть!..

Командованию фронта из разведданных стало известно, что большая группировка немецких войск действует и в полосе 7-й гвардейской армии генерала Шумилова. Ватутину пришлось лично переговорить с командармом и потребовать, чтобы враг не нанёс удар в стык 69-й и 7-й гвардейской армий.

— Ты должен укрепить свой правый фланг и не дать врагу осуществить свой замысел, — строго предупредил Шумилова Ватутин. — Ну а если немцы налягут на 69-ю армию Крюченкина, помоги ему. Взаимная выручка в традициях наших бойцов, да ты знаешь об этом не хуже меня. Под Сталинградом твоя 64-я армия крепко побила врага, давай и здесь покажи, на что способны твои орлы-гвардейцы. Я на тебя надеюсь.

— Ударим, как надо, товарищ командующий, — гулко отозвался в трубке голос генерала.

Командование вермахта начинало сознавать, что попытка прорвать нашу оборону и выйти в район Курска ударом на Обоянь успеха не принесёт. За пять дней ожесточённых боёв немцы понесли большие потери, особенно в танках, на которые Гитлер возлагал большие надежды. Казалось бы, далее бессмысленно осуществлять операцию «Цитадель». Об этом уже стали поговаривать сами гитлеровские генералы. Но фюрер отдал приказ продолжать операцию «Цитадель». Наступлением на Прохоровском направлении враг надеялся выйти к Курску «кружным путём». Однако на пути у него была Прохоровка, где «русские сражаются с небывалым размахом и стойкостью», как писала немецкая военная газета. С целью сокрушить оборону на подступах к Прохоровке немцы планировали осуществить два удара: один из района «Красный Октябрь» вдоль шоссе на Прохоровку силами 48-го и 2-го танковых корпусов СС, другой — из района Мелехова на Верхний Ольшанец и далее на север, на Прохоровку, силами 3-го танкового корпуса. У противника был расчёт и на то, что ему удастся окружить войска 69-й армии.

— А что, враг жесток и коварен, и он может попытаться это сделать, — скрипуче произнёс генерал Иванов и, поспешно шагнув к столу, взял свою рабочую карту. — Надо бы предупредить генерала Крюченкина. Вы это сделаете, Николай Фёдорович, или мне позвонить?

— Сам переговори с ним, — бросил через плечо Ватутин — он что-то чертил на своей карте, но тут же спохватился: — А зачем его предупреждать? У него есть своя разведка, вот и пусть она информирует командарма. — Ватутин взглянул начальнику штаба в лицо. — Мы с тобой, Семён Павлович, сейчас выступаем в роли нянек. Куда это годится?

— Мы, Николай Фёдорович, не няньки, — с горячностью возразил генерал Иванов, — но вы же сами видите, как быстро и резко меняется обстановка в полосе обороны 69-й армии. А вдруг командарм где-то даст промашку и эта промашка выльется в большую неприятность не только для его армии, но и для всего Воронежского фронта? — Начальник штаба ждал, возразит ли ему Ватутин, но тот, сжав губы, молчал. — Нет, товарищ командующий, помочь командарму осознать возникшую для войск его армии опасность не грех. Мы ведь с ним сейчас в одной упряжке находимся.

— Да у тебя, Семён Павлович, талант писателя! — тонким голосом произнёс командующий фронтом. — В одной упряжке... — насмешливо повторил он. — Выходит, мы с тобой похожи на рысаков, а? Образное ты нашёл сравнение, мне оно понравилось. — Он вновь в упор посмотрел на генерала Иванова, но не с упрёком, а с едва заметным вызовом: похоже, готовился вступить с ним в полемику. — А кто же в таком случае нас подстрахует, чтобы мы не сбились с правильной дороги?

Генерал Иванов звонко, по-мальчишечьи засмеялся.

— Вы имеете в виду ездового, который сдерживает вожжами своих рысаков?

— Ну ты даёшь, Семён Павлович, я же говорю, что у тебя есть задатки писателя, — не без иронии бросил Ватутин и тут же посерьёзнел. — Значит, мы с тобой в одной упряжке? — С минуту он помолчал. — У нас, командующих фронтами, один ездовой — Верховный главнокомандующий. Ему дано право наказывать нас или миловать. Когда я служил в Генштабе, то не раз был у товарища Сталина с докладом по оперативным вопросам и всегда уходил от него с желанием выполнять свою работу добротно и с высоким качеством.

— И служба в Генштабе у вас шла без сучка, без задоринки? — поинтересовался Иванов.

— Меня лично Верховный назначил командующим фронтом, — сказал Ватутин. — Мог ли я подвести его, допустив серьёзную ошибку? Никак нет. А всё потому, что учился я военному делу у начальника Генштаба маршала Шапошникова Бориса Михайловича, позже попал в подчинение к генералу Василевскому, ныне маршалу... У них я многому научился...

— А маршал Жуков хоть в чём-то помог вам? — спросил начальник штаба.

— Георгий Константинович кому только не помогал! Он умный стратег и особенно тактик, но порой бывает грубоват с нашим братом, меня однажды послал подальше, когда мы обсуждали в сорок первом обстановку под Москвой...

— Что и говорить, Жуков волевой человек, — заметил генерал Иванов.

— А Энгельс, между прочим, утверждал, что свобода воли означает не что иное, как способность принять решение со знанием дела, — усмехнулся Николай Фёдорович. — Да, а ты всё-таки позвони генералу Крюченкину, выскажи ему наше беспокойство. Я полагаю, командарм уже придумал что-то.

Иванов поспешил в комнату связи. Вскоре он вернулся.

— Переговорил? — спросил его Ватутин.

— Да, но уж очень ворчал генерал Крюченкин: мол, немалый груз взвалили мы на его плечи, а он всего лишь командарм.

— Странно, однако, — удивлённо пожал плечами командующий. — А ты его случайно не разгневал?

Начальник штаба фронта едва не вышел из себя.

— Разгневал?! — усмехнулся он. — Генерал Крюченкин далеко не молод.

Ватутин возразил:

— Он на тринадцать лет старше тебя, Семён Павлович, и ворчание не в его духе.

Иванов кашлянул. Голос у него был с хрипотцой.

— Ты не простыл? — спросил Ватутин Иванова.

— Сейчас напился холодной воды, — вздохнул начальник штаба. — Бойцы нашли неподалёку родник и теперь таскают из него воду.

Прошло несколько часов.

— Товарищ командующий, — подошёл к Ватутину начальник штаба генерал Иванов, — мне только что звонили из штаба воздушной дивизии. По данным их разведки, немцы прекратили боевые действия на Обонянском направлении.

— И что же теперь? — настороженно спросил Ватутин, глядя на оперативную карту.

— Похоже, все свои усилия они сосредоточивают на Прохоровском направлении, — пояснил генерал Иванов. — Фронтовая разведка сообщает о передвижении вражеских войск западнее Прохоровки.

Ватутин ответил не сразу, он наклонился к оперативной карте фронта, что-то на ней посмотрел, потом взглянул на Иванова.

— Не кажется ли тебе, Семён Павлович, — заговорил Ватутин, — что гитлеровцы хотят концентрическими ударами с запада и юга выйти к Прохоровке?

— Я тоже об этом подумал, — согласился с командующим начальник штаба.

— У нас в таком случае остаётся одно — нанести по врагу упреждающий удар. Это сделают войска прибывшей в моё распоряжение 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова и 5-й гвардейской армии генерала Жадова, а также 1-я танковая, 6-я гвардейская армии и часть сил 40, 69 и 7-й гвардейских армий. Хватит этих сил?

— Вполне, — весело бросил Иванов. — Представителю Ставки маршалу Василевскому будете докладывать?

— Он сейчас в танковой армии, вернётся вечером, и я обговорю с ним мнение руководства фронта.

Оценив обстановку, представитель Ставки маршал Василевский и командование Воронежского фронта приняли решение нанести по врагу сильный контрудар.

— Переговорите с командармами, Николай Фёдорович, растолкуйте им, для чего наносится контрудар, и потребуйте, чтобы войска действовали решительно! — сказал Василевский. — Немцы гнут спины, когда получают от нас крепкую дубинку. За время войны я их уже изучил.

— Будет сделано, Александр Михайлович! — заверил маршала Ватутин.

Вернувшись к себе, он приказал дежурному по связи соединить его по радиосвязи с командармом гвардейской 5-й танковой генералом Ротмистровым. И тут же Николай Фёдорович услышал чёткий голос:

— Пятый слушает!

— Говорит первый, какова у вас ситуация?

Ротмистров ответил, что обстановка очень сложная, но люди горят желанием пресечь попытку врага взять Прохоровку.

— Мы теперь научились бить «тигров» и «пантер» из орудий, так что «новое оружие» фюрера не спасёт танкистов вермахта от поражения, — сказал он.

— Это я и хотел от тебя услышать, Павел Алексеевич, — произнёс Ватутин. — После пятнадцатиминутного артиллерийского огневого налёта и ударов нашей авиации начинайте атаку противника. То же самое я прикажу сделать и другим командармам...

— Вас понял, приказ исполняю! — ответил командарм.

Утром 12 июля войска вышеуказанных армий Воронежского фронта перешли в контрнаступление. Особенно тяжёлые бои разгорелись в районе западнее Прохоровки. Тяжесть этой борьбы легла в основном на 5-ю гвардейскую танковую армию генерала Ротмистрова. Враг оказал упорное сопротивление советским танкистам, против них действовал 2-й танковый корпус СС, непрерывно переходивший в контратаки. Здесь произошло крупное танковое сражение, в котором с обеих сторон участвовало около 120 танков и самоходных орудий.

— Сдержит ли натиск танковой армады врага Ротмистров? — спросил начальник штаба генерал Иванов, едва вошёл в комнату командующего фронтом. — Я только что говорил с командармом 5-й танковой. У него, как я понял, боевое настроение, и он сказал, что танковое сражение идёт уже больше двух часов и наши Т-34 уничтожили около 30 «тигров» и «пантер».

— У Ротмистрова высокий боевой дух, большой боевой опыт, и это вселяет надежду, что в танковой схватке он возьмёт верх, — убеждённо произнёс Ватутин.

В штаб фронта по радио поступило сообщение, что в районе Рындинка—Ржев—Выползово столкнулись три бригады — две механизированные и одна танковая — и танковый полк отряда генерала Труфанова с основными силами 3-го танкового корпуса гитлеровцев.

В результате упорных боёв немцы создали угрозу левому флангу 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова. Чтобы снять эту угрозу, командарм решил часть сил бросить на отражение наступления врага. Он сформировал два отряда, которые возглавил генерал Труфанов. В правый отряд вошли войска 11-й гвардейской, 12-й механизированной и 26-й танковой бригад. Левый отряд состоял из 53-го гвардейского танкового полка, а также из 689-го истребительно-противотанкового артиллерийского и 678-го гвардейского гаубичного полков.

Правый отряд 12 июля частью своих сил атаковал врага в ходе встречного боя, выбил его из Рындинки и отбросил на восточный берег Северского Донца, в район Ржавец. А левый отряд при поддержке 96-й танковой бригады из состава 69-й армии остановил наступление противника на Александровку. Когда генерал Труфанов уезжал в заданный район, генерал Ротмистров сказал ему:

— Твоя задача, коллега, — снять угрозу с левого фланга моей армии. Поэтому надо действовать смело и дерзко, не дать прорваться в наш тыл ни одному вражескому танку. Ты понял?

— Будет сделано, товарищ командарм, — заверил Труфанов Ротмистрова.

А когда под его ударами враг дрогнул и отступил, он в минуту затишья вышел на радиосвязь с командармом и коротко изрёк:

— Задачу мои люди выполнили с честью! Есть потери, но они незначительны. Подробности доложу при встрече...

— Хвалю тебя за цепкую хватку, мой генерал! И не считай танки, а беспощадно бей их, гадов. Пусть знают, что на нашей земле им жизни нет!..

Прохоровское сражение продолжалось, и хотя Ватутин был уверен, что наши танковые соединения возьмут верх, его пробирал холодок, словно он глотнул кусок льда: а вдруг враг навяжет нашим войскам свою волю и, как бывало в сорок первом, выиграет сражение? От этой мысли его бросало в холодный пот, он чувствовал, как этот пот бежал по спине, высыпал на лице.

«Только не паниковать, — сказал себе мысленно Николай Фёдорович. — Генерал Ротмистров меня не подведёт, я ему верю...»

— Разрешите, товарищ командующий? — Это прибыл дежурный по связи.

— Входи, капитан, что у тебя?

— Генерал Ротмистров передал по радио для вас сообщение, а я его записал. — Он отдал генералу армии листок. — Почерк у меня корявый, не обессудьте.

«До 14 часов 13 июля первый эшелон гвардейской танковой армии уверенно выигрывает победу, теснит врага в западном направлении и наносит ему большие потери, несмотря на превосходство в тяжёлых танках. Нажим на врага усиливаю. Поле боя в огне и дыму. Горят немецкие и наши танки, но наших гораздо меньше» , — прочёл командующий фронтом, и на душе у него стало тепло. Он взглянул на дежурного по связи.

— Хороша депеша, капитан, но почему генерал велел её записать, а не позвонил мне?

— По вашей рации начальник штаба генерал Иванов вёл переговоры со штабом генерала Жадова.

— Понял, капитан. — Ватутин передохнул. — Можете идти!

Уже после войны, когда Главный маршал бронетанковых войск Ротмистров сел за стол писать воспоминания о Прохоровском сражении, он начертал такие строки:

«Солнце помогало нам. Оно хорошо освещало контуры немецких танков и слепило глаза врагу. Первый эшелон атаковавших танков 5-й гвардейской армии на полном ходу врезался в боевые порядки немецко-фашистских войск. Сквозная танковая атака была настолько стремительна, что передние ряды наших танков пронизали весь строй, весь боевой порядок противника. Боевые порядки перемешались. Появление такого большого количества наших танков на поле сражения явилось для врага полной неожиданностью. Управление в его передовых частях и подразделениях вскоре нарушилось. Немецко-фашистские танки «тигр», лишённые в ближнем бою преимущества своего вооружения, успешно расстреливались нашими танками Т-34 с коротких расстояний, и особенно при попадании в борт».

В танковом сражении под Прохоровкой немецко-фашистские войска потерпели тяжёлое поражение. Лишь одна танковая армия Ротмистрова подбила и уничтожила до 400 танков, в том числе 70 «тигров».

Утро 13 июля 1943 года. Ставка Гитлера.

Контрнаступление войск Красной армии на Курской дуге резко изменило стратегическую обстановку на всём советско-германском фронте. Гитлер был настолько обескуражен поражением своих войск на Курской дуге, что не сразу решил, как он поступит с генерал-фельдмаршалами Клюге и Манштейном, которые не оправдали его надежд. Он долго сидел за столом, задумавшись. Потом поднял трубку прямой связи с начальником штаба Верховного главнокомандования вермахта фельдмаршалом Кейтелем.

— Вильгельм, я вас жду! — резко бросил он в трубку и тут же положил её.

«Что-то фюрер не в духе», — подумал Кейтель. Он сложил все бумаги в сейф и поспешил к Гитлеру.

Когда Кейтель прибыл, фюрер поздоровался с ним и улыбнулся, что стоило ему больших усилий, так как тяжёлая весть, пришедшая с фронта, перцем жгла его Душу.

— Ты кто, Вильгельм? — спросил его Гитлер и, не ожидая ответа, продолжал: — Ты один из моих ближайших советников. А заходишь ко мне редко... Чего стоишь, садись!

— Мой фюрер, я готов дать вам дельный совет, если вы скажете, что вас тревожит, — ничуть не смущаясь, сказал Кейтель.

Гитлер подошёл к столу, за которым сидел Кейтель, и, опершись обеими руками на стол и строго глядя в лицо фельдмаршалу, произнёс:

— В боях на Курской дуге плохо идут дела у наших генерал-фельдмаршалов Клюге и Манштейна. В сражении под русской деревней Прохоровка вчера русские уничтожили все наши танки. Что будем делать, Кейтель?

— Вчера ночью мне звонил мой друг Эрих Манштейн, и, когда я спросил его, как идут дела на фронте, он ответил, что танки мы хотя и потеряли, но дух наш крепок и ещё не всё потеряно. Мой фюрер, не надо сгущать краски, ибо на войне всё случается...

Но Гитлер не слушал Кейтеля, он уже решил, как ему поступить.

— Вильгельм, в два часа дня проведём совещание в ставке, — сказал он. — Срочно вызывайте Клюге и Манштейна. Я намерен с ними серьёзно поговорить. Возможно, операцию «Цитадель» прекращу, ибо она не имеет успеха.

— Мой фюрер, на два часа дня у меня назначено совещание. Как быть?

— Проводи, Вильгельм, я сам побеседую с фельдмаршалами, — одобрил намерение Кейтеля Гитлер. — Только срочно вызови командующих группами армий «Юг» и «Центр».

— Я мигом это сделаю. — Кейтель поднялся из-за стола и поспешил к выходу.

Уже к часу дня оба фельдмаршала прибыли в ставку.

Ханс Гюнтер Клюге был человеком до мозга костей военным и этим гордился. Всякий раз, когда собирались немецкие чины, Клюге старался подчеркнуть это, чтобы молодые военачальники не забывали, кто учит их «побеждать врагов Третьего рейха». Военная карьера Клюге брала своё начало в 1938 году, когда он принимал участие в захвате Австрии и Судетской области в Чехословакии. А через год, командуя 4-й полевой армией, Клюге вёл боевые действия против Польши, Франции и СССР, когда Гитлер вероломно напал на Страну Советов. И лишь под Москвой 4-я полевая армия потерпела поражение. Когда Гитлер обвинил Клюге в нерешительности «в борьбе с красными большевиками», он, ничуть не смущаясь, заявил:

— Мой фюрер, я впервые встречаю в своей жизни таких фанатов, как красноармейцы. Они бесстрашно бросаются с гранатами под наши танки, идут в атаку с криком «Ура-а-а!». От их крика, признавались мне мои солдаты, кровь стынет в их жилах. И в рукопашную они идут с одной мыслью — убить как можно больше наших солдат. И это им удаётся. А почему? У них на винтовках штыки, и они владеют ими как виртуозы. А у наших солдат автоматы, и на них нет штыков. И ещё один аспект, мой фюрер, — воодушевлённо продолжал Клюге. — В моей армии половину танков русские уничтожили «коктейлем Молотова». Я сам испытывал испуг, когда видел, как горели наши танки, а в них заживо сгорали молодые танкисты, наши сыновья, мой фюрер. — Голос у фельдмаршала слегка дрогнул.

Гитлер ехидно произнёс:

— А слёз-то на твоём лице, Ханс Гюнтер, я что-то не вижу. Я не знал, что ты человек сентиментальный... — Он помолчал. — Скажи, что такое «коктейль Молотова»?

— Это бутылки с горючей смесью. Русские бросали их в танки, бутылки разбивались о броню, жидкость выливалась и мгновенно вспыхивала ярким пламенем. Как правило, экипажи сгорали в машинах, так как не могли из них выбраться из-за огня.

— А почему эти бутылки назвали «коктейлем Молотова»? — спросил Гитлер, в душе признав это оружие против танков практичным.

— Точно не знаю, но пленные русские объясняли это тем, что через несколько дней после того, как наши бесстрашные солдаты перешли русскую границу, бичом для красных бойцов стали наши танки, мой фюрер. Они наводили ужас на красноармейцев, и те, бросая оружие, спасались бегством, укрывались в окопах. Но мало кто оставался жив. Наши солдаты беспощадно их уничтожали. Тогда-то Молотов, личный друг Сталина и второе лицо в кремлёвской иерархии, собрал у себя учёных-химиков и поставил перед ними задачу — срочно изготовить горючую смесь высокой температуры, чтобы, залив её в простые стеклянные бутылки, бойцы бросали их в танки. И русские химики в короткий срок нашли такое средство. И надо сказать, мой фюрер, что за два года войны на русских полях осталось немало наших сгоревших танков, в том числе «тигров» и «пантер».

Гитлер сделал подобие улыбки, но тут же его лицо стало серьёзным.

— Хитрые, однако, русские иваны, — недоброжелательно изрёк он. — Вместо орудий бутылки с зажигательной смесью, и не нужно делать пушки. А вот наши химики ничего подобного не изобрели. А жаль! — Гитлер взглянул на фельдмаршала. — Значит, красноармейцы фанатики? — спросил он. Глаза его вдруг заблестели, он смотрел на Клюге так, как удав смотрит на свою жертву — кролика, готовый его проглотить.

— Да, русские фанатики помешали моей армии победить под Москвой, — угрюмо подтвердил фельдмаршал. — И русская зима, мой фюрер. Сотни моих солдат окоченели от лютого холода. Знаете, как мои солдаты окрестили это русское «чудо»? Русская зима, говорили они, это генерал без войска, но который добивается победы. Мой фюрер, мы шли на Москву в тридцатиградусный мороз, экипажи танков мёрзли в стальных машинах, а в двигателях танков замерзало масло, часто они лишались хода и становились отличной мишенью для русских. А почему? — Клюге сверлил фюрера пристальным взглядом. — Армию мы на зиму не одели в тёплое обмундирование.

— А кто в этом виноват? — скрипя зубами, спросил Гитлер.

— Мой фюрер, я не знаю, вам лучше это знать...

Но фельдмаршал проиграл и летнее сражение на Курской дуге.

«Что теперь он мне скажет? — невольно подумал Гитлер. — Чем станет оправдывать свои неразумные действия на поле боя, которые не прибавили ему славы?..» А Клюге, когда он вошёл в кабинет фюрера, терзала до боли в груди одна мысль: «Что мне в этот раз скажет Гитлер? Я ему скажу, — продолжал размышлять фельдмаршал, — что операцию «Цитадель» надо прекратить. Но согласится ли он? И потом, что ему скажет мой коллега Манштейн?..»

В кабинет Гитлера вошёл фельдмаршал Манштейн, командующий группой армий «Юг», и, вскинув правую руку вперёд, гаркнул во весь голос: «Хайль Гитлер!» Фюрер слегка поморщился от этого возгласа, и если раньше он здоровался за руку с Манштейном, то в этот раз кивнул на кресло и негромко произнёс:

— Садись...

Фельдмаршала Манштейна Гитлер боготворил и этого не скрывал. Однажды после одного из совещаний фельдмаршал Кейтель как бы вскользь промолвил:

— Мой фюрер, надо ли так часто хвалить Эриха?

— Что есть, то есть, и моя похвала не должна вскружить ему голову. Наоборот, Вильгельм, она благословляет его на новые дела во имя великой Германии!

Кейтель ничего не сказал, лишь качнул головой, а про себя неожиданно подумал: «Уже не великая Германия...»

Гитлера привлекало и то, что Манштейн был на пять лет моложе Клюге, и это, пожалуй, больше всего импонировало фюреру. Он считал, что Манштейн особенно проявил свои способности «бить русских без жалости и сострадания» в Крыму, в боях под Севастополем, где защитники города являли чудеса храбрости, сражались с немцами до последнего дыхания и гибли, не щадя своей жизни. 11-я армия Манштейна захватила Севастополь не сразу, а при третьем штурме города, блокировав его с суши и моря. Тогда Манштейн по радио связался с Гитлером и, волнуясь от успеха, сказал ему лишь несколько фраз:

— Мой фюрер, большевистская крепость русских на море, Севастополь, захвачена моими доблестными солдатами! Так что кованые сапоги немецких солдат-героев топчут крымскую землю, и большевикам мы её не отдадим!..

Манштейн в телефонной трубке услышал, как Гитлер засмеялся, потом со всей серьёзностью заявил:

— Там, где ты сражаешься, Эрих, русским капут! Однако я взволнован не тем, что ты взял Севастополь, — я был уверен, что город ты захватишь, — а тем, что в твоём сердце живёт арийский дух! А коль так, то для Германии ты добьёшься новых побед!.. Я рад тебе пожать руку и сделаю это, когда ты будешь в ставке!

И Гитлер не замедлил с вызовом фельдмаршала Манштейна в Берлин. Первое, о чём фюрер спросил своего кумира, тяжело ли ему было «вышибать моряков из их крысиных нор» и много ли потерь понесла армия.

— Очень мне было тяжело, мой фюрер, — признался Манштейн, покуривая сигару. — Но к последнему штурму Севастополя вы распорядились дать мне резервы, особенно танки, и мы сравнительно легко покончили с красными дьяволами...

— А в боях под Москвой и Ленинградом военных моряков, державших оборону, наши солдаты называли «чёрными дьяволами», — прервал Манштейна Гитлер.

— Да, я знаю об этом, — согласился фельдмаршал. — Но «чёрные дьяволы» были красными моряками, и многих из них мы беспощадно уничтожили. Это, мой фюрер, главное, не так ли? — Он ехидно усмехнулся.

— Конечно, мой Эрих!.. Я спрашивал тебя о потерях, их много?

— Много, мой фюрер. В Крыму у меня их было намного меньше.

— Я доволен тем, что ты покорил Севастополь. А вот под Ленинградом у нас плохи дела, — сказал Гитлер. — Очень плохи, я даже не знаю, что делать. Ведь Ленинград — гнездо большевизма, там жил и творил Ленин.

Манштейн ответил, что под Ленинградом немецкие войска действуют не так, как надо. Там, как и при штурме Севастополя, нужна железная рука.

Какое-то время Гитлер задумчиво молчал, потом вдруг произнёс:

— Эрих, возьми наши войска, сражающиеся под Ленинградом, в свои руки!

Манштейн ответил сразу, словно знал о предложении фюрера:

— Я готов передать свою 11-ю армию кому вы прикажете, мой фюрер. Всё, что есть под Ленинградом, я взвалю на свои плечи.

— Я знал, что ты, Эрих, выручишь меня. — Гитлер довольно потёр руки.

А когда под Сталинградом была взята в «мешок» трёхсоттысячная армия Паулюса, Гитлер вызвал в Берлин Манштейна и приказал ему деблокировать войска Паулюса, помочь им выбраться из «котла».

— Ты, Эрих, а не кто-либо другой может это сделать, — похвалил его фюрер.

— Да, я выручу, — заверил Манштейн.

Но Манштейн был бит войсками Донского фронта, которым руководил генерал Рокоссовский.

Будь на месте Манштейна кто-нибудь другой, Гитлер снял бы его с должности, но своего любимца он пощадил: назначил его командующим группой армий «Юг», и войска этой группы вермахт бросил на Курскую дугу...

Теперь оба фельдмаршала сидели в кабинете фюрера и ждали разноса. Они знали, что в ставке Гитлер всегда твёрд и беспощаден, и потому оба молча ждали, пока он заговорит.

— Я хочу знать, — негромко произнёс Гитлер, — почему группы армий «Центр» и «Юг» буксуют на Курской дуге? У вас обоих есть всё необходимое, даже третья часть новых танков — «тигры» и «пантеры», чтобы успешно уничтожать войска противника. В чём дело? Может, нам следует прекратить операцию «Цитадель»? Прошу, господа, высказываться. Первому предоставляю слово Клюге.

Фельдмаршал резво встал, в руках он держал свою записную книжку.

— Мой фюрер, я буду говорить вам правду и только правду, — начал он. Голос у фельдмаршала был громкий, с хрипотцой, и Гитлера это раздражало, но он не прерывал Клюге. — Моя 9-я армия потеряла в боях 20 тысяч солдат и офицеров. Танков в армии осталось совсем мало. Русская оборона очень крепка, мы её так и не сломили...

Клюге доложил Гитлеру, что группа армий «Центр» вынуждена отбирать все подвижные части у 9-й армии, чтобы ликвидировать глубокие прорывы на фронте 2-й танковой армии.

— Но почему я должен отдавать группе армий «Центр» свои подвижные части? — спросил Клюге. — Мой фюрер, почему нам не восполняют потери, ведь есть и люди, и танки, и орудия? И что же мне делать теперь? Я считаю, что моя 9-я армия не может продвигаться дальше. — Клюге сделал паузу. — Я просто не узнаю русские армии, они крепки, слиты воедино, а уж их бойцы сражаются до последней возможности, и воевать с ними нелегко.

— Вы просили командование вермахта прислать вам резервы? — поинтересовался Гитлер.

— Да, я звонил и просил, но моей армии ничего не дали.

— Значит, вы не сможете наступать со своей армией?

— Нет, армия очень слаба, если наступать с ней, то я могу её совсем загубить.

— А как нам быть с операцией «Цитадель»? — хитро прищурив глаза, спросил Гитлер.

— Я бы её прекратил, мой фюрер. На Курской дуге войска русских оказались сильнее наших. Вчера, 12 июля, под Прохоровкой они уничтожили и сожгли все наши танки, которые там были.

Сидя за столом неподалёку от Гитлера, Манштейн чему-то усмехнулся. А когда тот дал ему слово, стал решительно отстаивать другую точку зрения:

— Мой фюрер, ещё не всё потеряно, и нам надо продолжать операцию «Цитадель». Мой коллега Клюге верно говорит: нам нужны резервы и в первую очередь танки.

«Пожалуй, Эрих прав, нам следует продолжать операцию «Цитадель», — подумал Гитлер и даже повеселел. — Да, не всё ещё потеряно, и мы должны добиться победы на Курском направлении. Ведь туда вермахт бросил отборные части, новые танки — «тигры» и «пантеры».

— Значит, вы, Эрих, считаете, что надо наступать и ещё не всё потеряно? — спросил Гитлер.

— Да, мой фюрер, — подтвердил фельдмаршал. — Победа уже близка. У русских исчерпаны все резервы.

— Я согласен с вами, Эрих, необходимо действовать!.. — неистово произнёс Гитлер.

Решимость, с которой фельдмаршал Манштейн выступил в ставке, поколебала Гитлера, и он принял решение: ударной группировкой войск группы армий «Юг» продолжать наступление на Курск, а группе армий «Центр» разрешалось перейти к обороне.

На военном аэродроме под Берлином вечером оба фельдмаршала садились в самолёт, чтобы вылететь на фронт. Манштейн отчего-то был весел, а у Клюге лицо было угрюмым и слегка растерянным. Он тяжело переживал то, что фюрер принял сторону Манштейна, а не его, Клюге.

— Эрих, ты был самоуверен и даже нагл и этим подвёл фюрера, — сказал Клюге. — Продолжать операцию «Цитадель» мы не можем, и она потерпит крах. Ты скоро в этом убедишься.

— Моя группа армий пойдёт в наступление, а твои войска будут сидеть в обороне, — усмехнулся фельдмаршал Манштейн.

Утренний рассвет сизым туманом окутал всё окрест. Рокоссовский проснулся, протёр сонные глаза. Перед ним стоял адъютант.

— Что случилось? — сиплым голосом спросил его командующий.

— Маршал Жуков во дворе штаба ждёт вас, Константин Константинович.

Рокоссовский спохватился, стал одеваться.

— А я-то забыл, что вчера вечером мы с маршалом решили побывать на переднем крае, надо осмотреть расположение немецких войск, готовятся ли они к очередной атаке и много ли у них танков. Видишь ли, фрицы всё ещё надеются прорвать нашу оборону. У них ни хрена не получится... Где мой плащ? Принеси, пожалуйста, не то брызнет дождь и я намокну как курица.

Адъютант принёс плащ. Надев его, командующий спросил:

— Как там погода?

— Молоко, Константин Константинович, — небрежно бросил адъютант. — Над землёй парит лёгкий туман, но вот-вот выглянет солнце, и его не будет.

— Лучше бы его совсем не было. — Командующий взглянул на адъютанта. — Охрана есть?

— А как же, трое орлов-автоматчиков уже находятся в машине.

Маршал Жуков, прислонившись к берёзе, росшей во дворе, курил.

— Привет, Георгий, — бросил на ходу Рокоссовский, подходя к нему. — Извини, что задержался...

— Не беда. — Жуков загасил окурок. — Когда наступит полный рассвет, мы уже будем на передовой. Она далеко?

— С километр, а может, и полтора...

Добрались до передовой без происшествий. Рокоссовский даже удивился, что по машине не было ни одного выстрела. Эту мысль он высказал Жукову. Маршал усмехнулся:

— Спят, должно быть, фрицы, как полевые сурки!

Замаскировав в густой траве «газик», маршал Жуков и командующий фронтом Рокоссовский, вооружившись биноклями, стали осматривать вражеские укрепления. Вдоль переднего края чернели доты[18] и дзоты[19], густая сеть колючей проволоки опоясывала их и уходила вглубь обороны. У Жукова глаз был намётан, и он сразу определил, что колючая проволока натянута по всей передовой и проходов для танков нет. «Или фрицы собираются сделать эти проходы, или у них нет танков, в чём я сомневаюсь», — подумал Георгий Константинович. Об этом он сказал Рокоссовскому. Тот возразил:

— Танки у них есть, но мало. Вчера воздушная разведка их засекла.

— Похоже, ты прав, коллега...

С переднего края они вернулись усталые. Сапоги у Жукова были все в грязи.

— Вот чёрт, — выругался он, — где-то влез в лужу. Придётся помыть. — Он окликнул адъютанта. — Притащи мне воды, не то Рокоссовский не пустит меня с грязными сапогами на КП, — шутливо добавил он.

Пока оба приводили себя в порядок, адъютанты накрыли стол для завтрака, и командующий фронтом на правах хозяина пригласил к столу почётного гостя.

— Что вкусного тут у тебя, Костя, приготовили повара? — усаживаясь за еду, спросил маршал. — Тушёная свинина? О, я люблю её!

Завтрак был в разгаре, когда на КП фронта позвонил Сталин.

— Я вас не разбудил, товарищ Юрьев? — раздался в трубке знакомый голос.

— Шутите, товарищ Иванов, — возразил Георгий Константинович. — В пять утра мы с Костиным были на переднем крае и два часа осматривали немецкие укрепления. Что бросилось в глаза? — спросил Жуков и сам же ответил: — Противник на участке Центрального фронта уже не располагает силой, способной прорвать оборону войск.

— Даже так? — удивлённо отозвался Верховный. — Что ж, меня это радует. Вводите в дело Брянский фронт и левое крыло Западного фронта, как это предусмотрено планом Ставки, иначе Центральный фронт не сможет успешно провести своё контрнаступление. Предупредите об этом товарища Костина и выезжайте к Маркову (псевдоним генерала Попова. — А. 3.). А через три дня Брянскому фронту начинать наступление. И ни днём позже! — жёстко добавил Верховный.

— Слушаюсь, товарищ Иванов!

— Жду от вас донесений. — И Верховный положил трубку.

В этот вечер Георгий Константинович собирался побывать в штабе Воронежского фронта у генерала армии Ватутина, обсудить с ним некоторые вопросы по предстоящему контрнаступлению. «Теперь придётся это дело отложить, а жаль. Надо его предупредить, не то ещё обидится», — решил Жуков.

Он приоткрыл дверь комнаты, где находился узел связи фронта, и попросил дежурного капитана соединить его со штабом Ватутина.

— Мне срочно связь, майор! — резко добавил маршал.

Капитан — молодой, с чёрными короткими усами и такими же чёрными глазами — козырнул ему и принялся за дело. Не успел Жуков закурить, как ему дали связь.

— Привет, дружище! — бросил в трубку Георгий Константинович, едва услышал голос Ватутина. — Узнал, кто тебе звонит?

— Как не узнать вас, товарищ Юрьев! — горячо отозвался Николай Фёдорович. — Мы вас ждём не дождёмся, тут у нас стало горячо, и ваши советы нам будут кстати. Только вы уж, пожалуйста, не откладывайте свою поездку, не то меня генералы, да и все, кто вас знает, заклюют: мол, не смог вас отстоять...

— Погоди, милок, расшумелся ты понапрасну, — прервал его Жуков. — Через час я уезжаю в Москву.

— Да вы что, шутите?! — невольно сорвалось с губ Ватутина.

— Шутить будем в кабаке, если там окажемся в погожий день, но мы с вами, коллега, на фронте, где за нами по пятам ходит смерть, — очень серьёзно возразил Жуков. И чтобы Ватутин понял, куда он так срочно едет, маршал добавил: — К Маркову мне надо безотлагательно. Пора и там начать бить фрицев. Сообразил?

— Как не сообразить? — с чувством произнёс Ватутин. — Опять же не мне, а моему соседу Костину будет поддержка.

— А как же иначе, коллега? — едва не вспылил маршал. — Сам погибай, а товарища выручай. Не ты ли в Ставке как-то обронил этот лозунг?

— Было такое, — грустно отозвался командующий фронтом. — Ну, ладно, хватит нам гутарить. Я желаю вам успехов. Надеюсь, что свой визит к нам вы всё же осуществите.

— Непременно, дружище!..

Вечером 9 июля маршал Жуков прибыл в штаб Брянского фронта. Его встретил рапортом командующий фронтом генерал-полковник Попов. Доложив о том, что командование фронта осуществляет подготовку личного состава и боевой техники к боевым действиям, Маркиан Михайлович ответил на тёплое пожатие руки маршала и, улыбнувшись уголками губ, спросил:

— С чего прикажете начать проверку войск, товарищ маршал?

Жуков ответил не сразу. Он снял кожаный реглан и, глядя на генерала Попова, усмехнулся:

— Не торопись, коллега, дай мне передохнуть с дороги. — Он достал из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. — Жаркий сегодня выдался день. Что скажешь, Маркиан Михайлович? Кстати, я что-то не вижу члена Военного совета фронта Мехлиса — где он?

Генерал Попов передёрнул крутыми плечами и заметно смутился, отчего всё его лицо залилось краской.

— Только что был здесь, наверное, ушёл к себе, — пояснил он и подозвал дежурного по штабу: — Где генерал Мехлис? Пошлите его ко мне!

Кажется, Мехлис услышал голос Попова и поспешил в кабинет командующего. Жуков вскинул на Мехлиса глаза, в которых читался упрёк.

— Вы что же, Лев Захарович, не хотите меня встречать? — спросил он, усмехнувшись. — По приказу Верховного главнокомандующего я прибыл на фронт, чтобы оказать вам помощь и поддержку в наступательной операции войск Брянского фронта. Вы что, не знали этого?

— Извините, Георгий Константинович, я собрался ехать в 3-ю армию генерала Горбатова.

— Ах, вот оно что, — качнул головой Жуков. — Кстати, давно Горбатов принял армию?

— Месяц тому назад, — подал голос Попов.

— Ну и как он, горячо взялся за дело?

— Я им доволен, — коротко резюмировал командующий фронтом.

— Хватка у Горбатова есть, имеются глубокие военные знания, но порой он вял и медлителен, особенно в решающие минуты боя, — сказал Мехлис.

Кажется, Жукова задели за живое эти слова члена Военного совета. Он хмуро сдвинул густые седеющие брови, разжал губы.

— Вы что, Лев Захарович, были с ним в бою? — жёстко спросил маршал.

— Нет, Георгий Константинович.

— Тогда на каком основании вы сделали такой серьёзный вывод? — Голос маршала прозвучал тихо и сдержанно, и Мехлис понял, что Жуков хочет знать истину.

— На Военном совете фронта командующий сделал генералу замечание, и я счёл нужным сейчас в вашем присутствии его повторить, — пояснил Мехлис.

— Понятно, — усмехнулся Георгий Константинович. — Поддержка действий командующего. Неплохо, Лев Захарович. Но я бы советовал вам делать выводы о людях, а тем более о командармах по тому, что сами видите в их действиях. Если хорошее — похвалите, если плохое — взыщите. Что, станете возражать?

— Истина, товарищ маршал, — только и нашёлся что сказать Мехлис.

— А может быть, генерал Горбатов скромничает, а? — промолвил Жуков. — Впрочем, я с ним познакомлюсь ближе.

Маршал взглянул на Мехлиса. Вид у того был какой-то удручённый. Всё-таки это был уже не прежний Мехлис — очевидно, для него не прошла без следа тяжёлая неудача в Керчи.

(В 1941—1942 годах Мехлис был начальником Глав-ПУ РККА и заместителем наркома обороны, и Жуков не раз замечал в те дни, как порой высокомерно вёл себя Лев Захарович, бывало, и на него, Жукова, повышал голос, давая понять, что со Сталиным он «на одной ноге». В мае 1942 года, являясь представителем Ставки Верховного главнокомандования на Крымском фронте, Мехлис не обеспечил организацию обороны и был освобождён от занимаемых должностей. В 1942—1945 годах Л. 3. Мехлис — член Военного совета Воронежского, Волховского, Брянского, 2-го Прибалтийского, Западного, 2-го Белорусского, 4-го Украинского фронтов. — А. 3.).

Жуков загасил в пепельнице, сделанной из медной гильзы каким-то бойцом-умельцем, папиросу и заговорил:

— Ну что, всех вас, наверное, волнует Орловский выступ, который ваш фронт должен сокрушить и захватить. Меня он тоже волнует. И сокрушить его нелегко. Сколько времени его укрепляли фашисты — год, полтора?

— Двадцать месяцев, — уточнил генерал Попов.

— Города Орёл, Волхов, Мценск и другие и их районы сильно укреплены в круговой обороне, связаны между собой системой рубежей. Всё это враг делал отнюдь не случайно, — убедительно продолжал маршал. — Отсюда он готовился ударом через Поныри на Курск и из Белгорода на Обоянь окружить и уничтожить все наши войска, которые находятся на Курской дуге.

— От этого их замысла отдаёт авантюризмом, — бросил реплику начальник штаба фронта генерал Сандалов.

— Да, но силы враг собрал крупные, — парировал маршал Жуков. — Когда я к вам уезжал, мне в Генштабе сказали, что на Орловском выступе немцы сосредоточили более трёх тысяч танков, немало самолётов, другой военной техники. — Георгий Константинович взглянул на Попова. — Вот что, Маркиан Михайлович. Сейчас пять часов вечера, а в шесть, то есть через час, прошу весь руководящий состав фронта и командармов собрать на КП 63-й армии. Мы в деталях обсудим замысел наступательной операции и готовность войск фронта.

— А не лучше ли завтра с утра на свежую голову заняться этим? — предложил генерал Попов. — Да и вы, Георгий Константинович, небось устали с дороги.

Член Военного совета генерал Мехлис поддержал командующего:

— Час тому назад мы оба были в войсках с утра и подустали.

— А что скажет генерал Сандалов? — спросил Жуков.

— Я готов работать сейчас, — заявил начальник штаба фронта. — До начала боевых действий у нас осталось очень мало времени, и откладывать нашу работу нет смысла.

— Вот это мне по душе! — воскликнул Жуков. — Будем ценить время.

— Как прикажете, товарищ маршал, — пожал плечами генерал Попов, и хотя в его голосе улавливались ноты разочарования, его лицо оставалось спокойным и не выражало недовольства, что польстило Георгию Константиновичу.

Сил у генерала Попова было немало. В Брянский фронт входили 61, 3, 63-я армии, 3-я танковая армия и 1-й танковый корпус. Замысел наступательной операции выглядел так. 63-я армия генерала Колпакчи наступает с захваченного за рекой Зуша плацдарма — 11 километров по фронту и 3-5 километров в глубину, имеет задачу прорвать оборону противника и овладеть городом Орёл. Её наступление обеспечивается артиллерийским корпусом и другими средствами усиления. В прорыв будут введены сначала танковый корпус, а потом и танковая армия. 3-я армия на фронте в 61 километр обороняется тремя дивизиями на переднем крае, а три дивизии 41-го стрелкового корпуса, следуя за 63-й армией уступом справа, должны войти в образовавшийся прорыв и обеспечить правый фланг этой армии сворачивая перед собой боевые порядки противника вправо. 61-я армия наступает на Волхов и далее в юго-западном направлении.

Всё, о чём докладывал генерал Попов, начальник штаба генерал Сандалов показывал на оперативной карте. Маршал Жуков внимательно слушал информацию, он знал Сандалова ещё со времени сражения под Москвой в сорок первом, когда тот был начальником штаба 20-й армии. «Это был один из наиболее способных наших начальников штабов, глубоко разбирающийся в оперативно-стратегических вопросах», — писал Георгий Константинович.

Когда началось совещание, Жуков попросил Сандалова коротко изложить замысел операции и наличие тех сил, которые примут в ней участие. А когда тот сделал это, маршал стал заслушивать командующих армиями о готовности их войск к началу боевых действий.

— Вот вы, генерал Горбатов, что можете сказать о готовности своей армии? — спросил Жуков командарма. — Кстати, прошёл всего месяц, как в июне вы, Александр Васильевич, приняли 3-ю армию под своё крыло. Что удалось сделать и что вас волнует?

Генерал Попов заметил, как смутился Горбатов, даже покраснел, а в глазах — настороженность и даже грусть. Чтобы хоть как-то приободрить своего соратника, командующий весело бросил:

— Чего скромничаешь, Александр Васильевич, ты же сделал для армии за столь короткий срок немало, вот и расскажи!

— А могу я высказать своё мнение о предстоящей операции? — вдруг спросил Жукова Горбатов. — За месяц пребывания в этой должности я хорошо всё продумал, — добавил он, боясь, что маршал может ему в этом отказать.

Жуков взглянул на командарма с ухмылкой, словно хотел прервать его, мол, куда ты лезешь, и без тебя взвесили все «за» и «против», прежде чем Генштаб подготовил директиву для фронта. Маршал мог оборвать генерала, не дать ему слово, наконец, потребовать, чтобы в предстоящем сражении он делал всё так, как предписывала фронту директива. Но Георгию Константиновичу было самому интересно узнать, что хочет предложить командарм.

— Говорите, Александр Васильевич, мы слушаем вас, — ободряюще промолвил Жуков, хотя голос его прозвучал напряжённо.

— У меня, товарищ маршал, возникло сомнение, сможет ли одна 63-я армия прорвать вражескую оборону? — сказал Горбатов. — К командарму генералу Колпакчи у меня претензий как таковых нет, это боевой, заслуженный генерал. Но вы сами говорили, что Орловский выступ весьма крепок, там более трёх тысяч танков, и вряд ли армия генерала Колпакчи одна будет в состоянии сокрушить вражескую оборону и освободить город Орёл.

— А что вы хотите нам предложить? — сдержанно спросил его маршал.

— Я вношу предложение отвести нашей 3-й армии самостоятельный участок для прорыва! — горячо высказался генерал. Он даже слегка повеселел, будто уже всё было решено в его пользу. — Прошу вас обратить внимание, — продолжал он, — что вражескую оборону мы будем прорывать с форсированием реки в районе Измайлово—Вежи. Отвлекая внимание противника, заходя ему в тыл, мы поможем 63-й армии, обеспечим ей выполнение задачи. Если нам удастся прорвать оборону противника, а нам, безусловно, это по плечу, то танковый корпус и армию лучше будет ввести в нашей полосе — здесь меньше противотанковых препятствий, чем на участке плацдарма.

«Сначала Г. К. Жуков отнёсся с недоверием к моим предложениям, — писал Горбатов. — А относительно ввода в полосе нашей армии танковых соединений даже заметил с усмешкой:

— Вы, товарищ Горбатов, всё хотите действовать по-кавалерийски, налётом, шапками закидать противника.

Но подумав немного, сказал:

— Пожалуй, было бы неплохо, если бы всё получилось, как вы предлагаете. Но планирование уже закончено, а до наступления осталось мало времени, и ваша армия не успеет подготовиться.

Я заверил, что успеем. Меня поддержал командующий фронтом. После этого Жуков согласился и передал нам одну из трёх артиллерийских дивизий, отобрав её у 63-й армии.

Теперь наша задача заключалась в том, чтобы прорвать оборону противника на участке Измайлово—Вежи, наступать в направлении Трехонетово—Протасове—Старая Ограда и, обеспечивая правый фланг 63-й армии, помочь ей в овладении городом Орёл».

После совещания, когда все разошлись, а представитель Ставки маршал Жуков и командующий Брянским фронтом Попов остались, Георгий Константинович тепло отозвался о генерале Горбатове.

— Сразу видно, что человек в нашем военном деле весьма соображает, — сказал он, — и я уверен, что у него получится. И всё же, Маркиан Михайлович, лично проконтролируйте Горбатова, вдруг появится что-то непредвиденное — кто, как не вы, должны ему помочь!

— Само собой, товарищ маршал, — уронил Попов.

— Разрешите, товарищ маршал? — В комнату вошёл член Военного совета Мехлис.

— Входи, Лев Захарович, у нас от тебя секретов нет, — улыбнулся Жуков. — Ты ко мне?

— Хотел сказать Маркиану Михайловичу, что поеду с утра в 63-ю армию генерала Колпакчи. — Мехлис вскинул глаза на Попова. — Вы не возражаете?

— Лев Захарович, вы же собирались ехать в армию Горбатова? — удивился командующий.

— Судя по тому, что предложил генерал Горбатов представителю Ставки, я понял, что у него всё хорошо продумано. Так надо ли ещё ехать к нему и заниматься проверкой войск?

— Логично, — согласился Попов. — Тогда поезжайте к генералу Колпакчи. Кстати, он приглашал меня к ним на партсобрание в штабе армии, вот и побывайте там.

— А когда у него партсобрание?

— Завтра в семь вечера.

— Добро, я охотно поприсутствую на собрании, если надо — скажу речь. А сказать людям есть о чём...

Возвращался в свой штаб генерал Горбатов в приподнятом настроении. Мысль о том, что маршал Жуков одобрил его предложение — чтобы 3-я армия получила свой участок для прорыва вражеской обороны, — и радовала командарма, и в то же время вызывала в его душе беспокойство: сможет ли он сделать всё так, как доложил маршалу Жукову? А вдруг задумка сорвётся, что тогда делать?.. Горбатов ещё и ещё раз взвешивал своё предложение. Понимал, какую ответственность взял он на себя, причём добровольно, никто его к такому не принуждал. И тут же другая мысль остро кольнула его: как штаб армии воспримет всё это? не посчитает ли его план поспешной и ненужной выходкой нового командующего?

«Даже если штаб меня не поддержит, я от предложенного мною плана не откажусь!» — твёрдо решил Горбатов.

Уже было поздно. Чёрное небо висело над притихшей речкой и степью, сквозь тучи пробивались звёзды, горели они ярко, как будто никогда и не гасли. Вечерняя прохлада освежала лицо, но мысли генерала были там, в штабе... Первым его встретил заместитель командарма генерал Собенников.

— Ну как, всё прошло удачно? — спросил он, блестя глазами.

Подошёл и член Военного совета армии генерал Коннов.

— И ты ещё не спишь? — улыбнулся Горбатов, на что Коннов ответил:

— Какой может быть сон, если нет на месте командующего армией? — И после паузы добавил: — У вас весёлое настроение, стало быть, маршал Жуков остался доволен вашей информацией?

— И да, и нет, — усмехнулся Александр Васильевич. — Ну уж коль вы оба здесь, я вам поведаю, как проходило наше совещание.

...И генерал Горбатов рассказал о совещании, о той новой задаче, которую армия должна решить. Руководящий состав армии выслушал командарма внимательно. Для всех это явилось полной неожиданностью — ведь перед отъездом на КП 63-й армии Горбатов ни словом не обмолвился о том, что у него родился новый план ведения армией боевых наступательных действий. Генералы Коннов и Собенников выразили сомнение, под силу ли будет выполнение задачи.

— А почему нет? — усмехнулся Горбатов. — Я всё продумал в деталях, и будь мой план плохим, маршал Жуков никогда бы не одобрил его. А он одобрил и, когда мы прощались, сказал, что верит в успех. Теперь у нас с вами остаётся одно — осуществить задуманное на деле! А для этого будем трудиться и днём и ночью. Вы, надеюсь, не забыли, что наша операция — часть той битвы, что идёт сейчас на Курской дуге?

— Как такое забыть, Александр Васильевич, ведь мы все живой организм, — сказал Собенников. — Там сражаются наши отцы и братья, если им больно, то и нам тоже. Сам погибай, а товарища выручай, как говорил Александр Суворов. А мы разве не продолжатели его героических дел?

— Вот и я о том же толкую, — обронил генерал Горбатов.

В этот же день приступили к разработке операции. Времени оставалось совсем мало, поэтому руководству армии пришлось работать днём и ночью. Согласно приказу провели разведку боем силами отдельных батальонов. Такой способ разведки генерал Горбатов ненавидел «всеми фибрами души», и не только потому, что батальоны несут при этом большие потери, но и потому, что подобные вылазки настораживают противника, побуждают его заранее принять меры против нашего возможного наступления.

Вечером 11 июля генерал Горбатов доложил командующему Брянским фронтом о готовности начать атаку. А в 4 часа утра 12 июля 3-я армия обрушила на врага всю мощь артиллерии и авиации. Чуть позже мощный залп «катюш» призвал войска форсировать реку. Удар оказался для немцев неожиданным. В первый день сражения 235-я стрелковая дивизия полковника Ромашина с 114-м танковым полком продвинулась за рекой на три километра, а 380-я дивизия полковника Кустова с 82-м танковым полком — на 4 километра. На второй день боёв были введены для развития успеха 309-я стрелковая дивизия генерала Гуртьева и 269-я полковника Кубасова. Овладев населёнными пунктами Евтехово, Ивань и Грачёвка, они завершили прорыв тактической обороны противника в этом районе. 14 июля корпус переправился через реку у деревни Измайлово и сосредоточился в районе Евтехова.

Немцы упорно сопротивлялись, но наши дивизии продолжали двигаться вперёд, 17 июля они вышли на реку Олешня и повели борьбу за населённые пункты на её берегу.

Утром 3 августа наблюдательный пункт генерала Горбатова находился в 500 метрах от противника, на левом берегу реки Неполодь. В бинокль он видел перед собой город Орёл. Слышались глухие взрывы в городе, в небе висели шапки чёрного дыма. В это время генерал Горбатов получил донесение от генерала Гуртьева о том, что войска заняли Крольчатник, опорный пункт на пути к городу Орёл. Но на самом деле Крольчатник находился в руках противника. Командарм решил, что подчинённые ввели генерала Гуртьева в заблуждение. «Мне стало больно за него, — писал позже Горбатов. — Опасаясь, как бы он не сорвался и не стал искусственно форсировать события, решил к нему поехать, чтобы его ободрить. По прямой он находился от меня в двух километрах, но объезжать надо было километров шесть. Его НП[20] оказался на ржаном поле, между железной дорогой и шоссе, в полутора километрах от Крольчатника. «Да, — подумал я, — он уже и сам не прочь пойти в атаку!» Место для НП было выбрано неудачно: вокруг него часто рвались снаряды. Остановив свою машину у обсадки железной дороги, я пошёл по полю: рожь была невысокой, часто приходилось «приземляться», пережидать разрывы. Моё появление на НП удивило Гуртьева, он смущённо произнёс:

— Как это вы здесь, товарищ командующий? Спускайтесь скорее ко мне в окоп, здесь у противника пристреляна нулевая вилка[21]!

Я спрыгнул в узкую щель. Мы оказались прижатыми один к другому. Гурьев, видимо, готовился выслушать моё замечание, но я сказал:

— Сегодня дело у вас идёт хорошо. Не сомневаюсь, что и Крольчатником скоро овладеете.

Он облегчённо вздохнул, повеселел, и мне это было приятно, так как я высоко ценил его скромность, даже застенчивость, совмещавшуюся с высокими качествами боевого командира.

Мы услышали новые артиллерийские выстрелы у противника.

— Наклоняйтесь ниже, это по нам, — сказал Гуртьев.

Окопчик был неглубоким, мы присели, но головы остались над землёй. Один из снарядов разорвался перед нами в десятке шагов. Мне показалось, что я ранен в голову, но это была лишь контузия. А Гуртьев приподнялся и проговорил:

— Товарищ командующий, я, кажется, убит, — и уронил голову мне на плечо.

Да, он был убит. На моей гимнастёрке и фуражке осталась его кровь...»

(Генералу Л. Н. Гуртьеву посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. — А. 3.).

Войска 3-й армии генерала Горбатова усилили натиск на врага. 4 августа части 380-й стрелковой дивизии полковника Кустова и 17-й гвардейской танковой бригады полковника Шульгина ворвались в восточный район города Орёл, части 308-й дивизии, переправившись через Оку у Шекотихина, вошли в город с севера, а ударная группировка, форсировав реку Неполодь, охватывала его с северо-запада по левому берегу реки Оки. С юга вошли в город части 5-й и 129-й стрелковых дивизий. На следующий день Орёл был очищен от врага. Население восторженно встречало своих освободителей.

Генерал Горбатов не без волнения побывал в привокзальной части города, обошёл разрушенные казармы, в которых он проходил службу солдатом в 1912-1914 годах, до начала Первой мировой войны. А в советское время он стал генералом, возглавил армию, освободившую город Орёл. И когда в Москве был дан первый салют в честь освобождения Орла и Белгорода, это был салют и ему — генералу Горбатову.

Анализируя бои, которые вели части и соединения 3-й армии генерала Горбатова, создаётся впечатление, что успешно громили врага и войска других фронтов. Но это отнюдь не так. Войска Западного, Брянского и Центрального фронтов принимали участие в стратегической операции, получившей кодовое наименование «Кутузов». Эта операция — часть Курской битвы. Её цель — разгром орловской группировки противника и ликвидация Орловского выступа. Немецкое командование в этом районе сосредоточило немалые силы: войска 2-й танковой и 9-й полевой армий из группы армий «Центр» (37 дивизий, в том числе восемь танковых и две моторизованные, около 600 тысяч человек, свыше семи тысяч орудий и миномётов, около 1200 танков и штурмовых орудий, 1100 самолётов). Возглавлял орловскую группировку генерал-полковник Вальтер Модель, ставший в 1944 году генерал-фельдмаршалом и командовавший группой армий на советско-германском фронте: в феврале-марте — «Север», в апреле-июне — «Северная Украина» (до 5 апреля «Юг»), в июне-августе — «Центр». Модель отличался особой жестокостью, проводил тактику «выжженной земли». Гитлер ценил Моделя. Поздравляя его с высоким званием генерал-фельдмаршал а, он сказал:

— Вальтер, у тебя есть всё, чтобы успешно уничтожить войска Красной армии в районе Орла. Я очень надеюсь, что там, где пройдут твои войска, останется выжженная земля. Своими действиями ты укрепляешь веру вермахта в нашу победу над большевиками!..

Модель, между прочим, скромностью не отличался, поэтому заявил:

— Мой фюрер, всё, что делают мои войска, и я в их числе, это наши победы на благо великой Германии. Хайль Гитлер! — И так резко генерал выбросил правую руку, что едва не угодил в лицо фюреру.

Гитлеровцы возлагали большие надежды не только на танки, но и на глубокоэшелонированную оборону с развитой системой полевых укреплений, инженерных и минных заграждений. Почти все населённые пункты были превращены в узлы сопротивления, что позволило маршалу Жукову заявить на совещании руководящего состава, где обсуждались аспекты стратегической операции:

— Операция «Кутузов» весьма серьёзна, ибо должна ликвидировать Орловский выступ. Наша задача — ударами по сходящимся направлениям на Орле с севера, востока и юга расчленить группировку противника и уничтожить её по частям!..

Какие же силы привлекались для этой цели?

Все армии Брянского фронта — 61, 3 и 63-я общевойсковые, 3-я гвардейская танковая (с 14 июля) и 15-я воздушная армии; основные силы Центрального фронта — 48, 13 и 70-я армии; из состава Западного фронта — 50-я, 11-я гвардейская и 11-я армии, 4-я танковая армия, 2-й гвардейский кавалерийский корпус (с 18 июля), 1-я воздушная армия. Всего около 1,3 миллиона человек, свыше 21 тысячи орудий и миномётов, 2400 танков и САУ, свыше 3000 самолётов.

Когда в Ставке Верховного главнокомандования заместитель начальника Генштаба генерал Антонов привёл эти цифры, Сталин спросил:

— Не многовато ли войск и боевой техники?

Антонов сдержанно ответил:

— Как бы нам не пришлось направлять на фронты подкрепления из резерва Ставки.

— Почему вдруг? — нахмурил брови Верховный.

— Генерал-полковника Моделя надо крепко ударить, чтобы он повернулся спиной к нашим войскам, — вполне серьёзно объяснил генерал Антонов.

— То есть стал бы, говоря по-русски, драпать? — усмехнулся Сталин.

— Так точно! — После паузы Антонов добавил: — Модель хитрый вояка и кровожадный генерал.

Сталин прошёлся по кабинету вдоль стола, за которым сидел Антонов, разложив перед собой папку с документами и рабочей картой. Верховный остановился рядом с ним.

— Кто у нас начинает операцию «Кутузов»? — спросил он.

Антонов сказал, что 12 июля наступление начнут 11-я гвардейская армия генерала Баграмяна и все три армии Брянского фронта, а через день — соединения 50-й армии.

— По оценке маршала Жукова, — подчеркнул Антонов, — армия Баграмяна очень сильна и хорошо подготовлена к серьёзным боям. Георгий Константинович инспектировал эту армию. Хорошее впечатление на маршала произвёл и генерал Баграмян.

— Ну-ну, поглядим, как развернутся события, — улыбнулся в усы Сталин. — Не получилось бы так, что генерал Баграмян попросит у нас резервы.

— Не должно, товарищ Сталин, — коротко промолвил Антонов.

(Забегая вперёд, отметим, что 11-я гвардейская армия генерала Баграмяна хорошо проявила себя в операции «Кутузов». Верховный главнокомандующий не мог этого не заметить. 16 ноября 1943 года по его указанию генерал Антонов вызвал Баграмяна в Ставку. В те дни войска Красной армии вели широкое наступление на всём фронте — от Финского залива до Чёрного моря. Однако в Прибалтике наступление наших войск шло медленно, и объяснялось это рядом причин, главная из них — враг упорно сопротивлялся, сумел создать там равновесие сил.

Прилетев в Москву, Баграмян прибыл в Генеральный штаб к Антонову. Поздоровавшись, Иван Христофорович спросил:

— Скажите, Алексей Иннокентьевич, зачем меня вызвал Верховный?

Антонов добродушно улыбнулся.

— Приедем в Ставку, и там вам всё скажут.

«Знает, должно быть, но не говорит», — с грустинкой подумал Баграмян.

Антонов, Баграмян и начальник Оперативного управления Генштаба Штеменко вошли в кабинет Сталина. У вождя было хорошее настроение. Он подошёл к Баграмяну и тепло поздоровался с ним за руку. Вскинув на генерала пытливый взгляд, он спросил:

— Как долетели в Москву?

— Всё хорошо, вот только всю дорогу думал, зачем вдруг я понадобился?..

— Вы же сражаетесь с фашистами в Прибалтике, а там у нас дела идут неважно, — сказал Сталин. — Наступление затормозилось. Поэтому Ставка предпринимает сейчас ряд мер, чтобы выправить положение. Надо усилить 1-й Прибалтийский фронт за счёт соседа (2-го Прибалтийского фронта. — А. 3.)

«Но я-то тут при чём?» — едва не сорвалось с губ Баграмяна.

— Но этого, очевидно, мало, — подчеркнул Сталин. — Ваша 11-я гвардейская армия сильная и неплохо себя зарекомендовала. Думаем и её отдать генералу Ерёменко. А вас хотим назначить командующим фронтом вместо него. Как вы на это смотрите?

Баграмян заметно растерялся, как-то смешался, слегка покраснел, но ответил твёрдо:

— Благодарю за доверие, товарищ Сталин, постараюсь его оправдать.

— А на армию вместо вас поставим тоже опытного командующего — генерала Чибисова...

«Попыхтев несколько раз трубкой, пока табак разгорелся, — вспоминал генерал Штеменко, участник этих событий, — И. В. Сталин обернулся к молчавшему Баграмяну.

— Что же вы молчите? — сказал он. — Или имеете что-то против Чибисова?

Баграмян ещё более смутился, но потом ответил:

— Нет, товарищ Сталин, что вы, ничего не имею... Это опытный командир. Когда он был генерал-лейтенантом, я был всего-навсего полковником. А теперь Чибисов уже генерал-полковник и Герой Советского Союза. Я буду с ним чувствовать себя как-то неудобно. Нельзя ли командармом назначить кого-нибудь другого, ну, например, генерал-лейтенанта Галицкого?

И. В. Сталин внимательно посмотрел на Баграмяна.

— Будь по-вашему... Подготовьте директиву о назначении Баграмяна и Галицкого, — коротко бросил он нам и, подойдя к торцу стола, нажал кнопку.

Вошёл Поскрёбышев.

— Подготовьте постановление Совнаркома о присвоении звания генерала армии Баграмяну, — сказал ему Сталин.

Поскрёбышев сделал заметку в блокноте, но не ушёл, зная манеру И. В. Сталина отдавать распоряжения не спеша. Сталин опять помолчал и снова отправился к письменному столу, чтобы разжечь потухшую трубку.

— А Штеменко не легче будет работать, если мы ему присвоим звание генерал-полковника? — раскурив трубку, спросил он Антонова.

— Конечно, легче, товарищ Сталин, — ответил тот, — ведь ему приходится иметь дело даже с маршалами, и он часто бывает на фронтах.

— По-моему, надо ещё Говорову присвоить звание генерала армии. Ему в Ленинграде тоже нелегко.

Мы промолчали.

— Подготовьте постановление на всех троих — сказал Верховный главнокомандующий Поскрёбышеву.

Тот кивнул и исчез за дверью».

А спустя три дня, 19 ноября, Сталин подписал директиву о назначении генерала армии Баграмяна командующим 1-м Прибалтийским фронтом. 11-ю гвардейскую армию принял генерал Галицкий. — А. 3.)

Но вернёмся к событиям на фронте.

За два дня упорных боёв (12-13 июля) наши войска вклинились в оборону гитлеровцев от 8 до 25 километров, и как говорил генерал Антонов, отличились соединения 11-й гвардейской армии генерала Баграмяна. Они охватили вражескую группировку в районе Волхова с северо-запада и запада и продвинулись на юг, поставив под угрозу пути отступления противника из Орловского выступа. 2-я танковая армия немцев стала нести большие потери, и чтобы предотвратить разгром всей армии, немецкое командование срочно перебросило в её полосу из состава 9-й армии 4-ю танковую и моторизованную дивизии. Это облегчило войскам Центрального фронта выполнение задачи.

Маршал Жуков немедленно позвонил по ВЧ генералу армии Рокоссовскому.

— Давай, Костин, пришёл твой черёд. Когда начнёшь наступление?

— Завтра на рассвете, 15 июля, — грустно ответил Рокоссовский. — Фактически без передышки, тогда как мои три армии нуждаются в пополнении и в отдыхе. Но ни того, ни другого им не было дано.

— Будем отдыхать, когда генерал Модель получит сполна, — усмехнулся Жуков в трубку.

Но Рокоссовскому было не до смеха. Его беспокоило, что наступление шло медленно и тяжело, войска продвигались черепашьим ходом, и это злило комфронта, вызывало в нём чувство неудовлетворённости собой. Фашисты хотя и отходили, но отчаянно контратаковали, бросая в бой танки.

Рокоссовский отмечал: причина заключалась в том, что «была проявлена излишняя поспешность, которая, по-моему, не вызывалась сложившейся обстановкой. В результате войска на решающих направлениях выступили без достаточной подготовки. Стремительного броска не получилось. Операция приняла затяжной характер. Вместо окружения и разгрома противника мы, по существу, лишь выталкивали его из Орловского выступа. А ведь, возможно, всё сложилось бы иначе, если бы мы начали операцию несколько позже, сконцентрировав силы на направлении двух мощных сходящихся у Брянска ударов».

Медленно продвигавшиеся вперёд войска Центрального фронта нанесли удар с юга и юго-востока в общем направлении на Кромы. Немцам надо отдать должное: они стремились удержать Орловский выступ, для чего срочно перебросили сюда семь дивизий, в том числе три танковые, с других участков фронта и предприняли ряд мощных ударов, которые были успешно отражены. Для развития успеха в полосе Брянского фронта 19 июля была введена 3-я гвардейская танковая армия, а 20 и 26 июля в полосе Западного фронта 11-я и 4-я танковая армии. А на правое крыло Центрального фронта была переброшена 3-я гвардейская танковая армия, потому что противник оказывал войскам упорное сопротивление. Прорвав промежуточные оборонительные позиции врага, они продвинулись на 30-40 километров. Противник начал отвод своих войск на запад перед левым крылом Брянского фронта и правым крылом Центрального. Наши войска разгромили болховскую группировку противника и 29 июля освободили Волхов. 5 августа пал Орёл, и в этот же день войска Воронежского фронта освободили Белгород.

Когда об этом стало известно Сталину, вечером 5 августа он вызвал к себе работников Генерального штаба генералов Антонова и Штеменко. Тут же находились и другие члены Ставки, и, как пишет В. Кардашов в своей книге «Рокоссовский», произошёл такой разговор.

— Знаете ли вы военную историю? — спросил Верховный генералов. Вопрос был неожиданным, и они не успели ответить, так как Сталин продолжал: — Если бы вы читали о ней, то знали бы, что издавна, когда войска одерживали победы, в честь полководцев гудели все колокола. И нам неплохо бы отмечать победы, и не только поздравительными приказами. Мы решили, — он кивнул на сидевших за столом членов Ставки, — давать в честь отличившихся войск и командиров, их возглавлявших, артиллерийские салюты и устраивать какую-то иллюминацию.

Предложение вождя пришлось по душе всем. В этот вечер освободителям Орла и Белгорода Москва салютовала 12 залпами из 124 орудий. Так отмечать новые победы Красной армии стало традицией...

Ночью Рокоссовский прилёг на часок отдохнуть после того, как весь вечер работал в штабе с документами вместе с генералом Малининым. Неожиданно ему позвонил командующий Воронежским фронтом, его давний друг и соратник Ватутин. Едва Константин Константинович взял трубку и поднёс её к уху, как услышал звонкий голос:

— Привет, дружище!

— Привет, коллега! — выдохнул в трубку Рокоссовский. — Какова у тебя обстановка? Что-то ты давненько мне не звонил, а?

— Кручусь тут, как белка в колесе, порой даже не могу вовремя поесть — то одно, то другое.

Ватутин стал жаловаться, что за последние дни чертовски устал. Только вчера побывал в армии генерала Чистякова — его 6-я гвардейская с трудом сдерживает атаки фашистов, — потом заскочил в 1-ю танковую армию...

— Ты что же, Николай Фёдорович, на своём КП не бываешь? — прервал его Рокоссовский.

— Бываю, но редко. Когда бойцы и командиры видят, что к ним прибыл сам командующий, они лучше сражаются. Что, не веришь? А вот я убедился, что это так. И вообще, общаться с людьми, особенно с теми, кто находится на передовой линии, я считаю своим долгом. А что, разве ты против такого общения?

— Да нет, коллега, я тоже бываю в войсках, — бодро ответил Рокоссовский. — Вручаю людям медали и ордена, пожимаю героям руки и желаю добиться новых успехов на фронте. На днях вручал отличившимся артиллеристам медали «За боевые заслуги». Троим бойцам вручил, а четвёртый за день до моего приезда в полк вечером пошёл в речке набрать воды, и его фриц взял на мушку.

— Снайпер? — уточнил Ватутин.

— Да, попал бойцу прямо в голову, хотя далековато сидел в засаде. Так у меня сообщение командира полка едва не вышибло слезу.

— Да, жаль парня... — тихо произнёс Ватутин. — Ну и что теперь? С медалью-то как?

— Дал задание отправить её родным бойца. У него в Горьком живёт семья, жена и сынишка пяти лет. Пусть хоть эта медаль оставит в душе родных память о нём.

— Вот за что я тебя уважаю, Костя. Ты всегда проявляешь чуткость к бойцам и командирам, — похвалил коллегу Николай Фёдорович. — Потому, видно, и любят тебя бойцы. У меня тоже есть немало смельчаков. Недавно войска с трудом сдерживали натиск танков Манштейна. Этот гитлеровский выкормыш идёт по трупам своих солдат, лишь бы захватить ещё какой-либо наш населённый пункт. Дня три назад, к примеру, танки Манштейна попытались выйти в район Обояни. Разгорелся жаркий бой. Враг продвинулся немного вперёд, зато потерял за два дня боёв 275 танков! Неплохо, правда? В основном мои ребята поджигали их бутылками с зажигательной смесью и били по ним прямой наводкой из противотанковых орудий.

Какое-то время оба молчали, словно размышляя, что ещё сказать друг другу. Наконец тишину нарушил Рокоссовский.

— Вот ты, как мне кажется, многовато ездишь по воинским частям, — бросил упрёк своему коллеге Константин Константинович. — Сам я всё время нахожусь на КП и руковожу сражением. Иначе не могу. А если уйдёшь с КП, может случиться всякое. Во время боя потребуется срочно перебросить на другой участок полк или дивизию, а кто без тебя отдаст такой приказ? Никто. Нет, когда идёт бой, я на КП, и всё, что делается на поле, меня настораживает: а правильно ли делают мои бойцы и командиры?..

Да, во время сражения войск фронта с противником Рокоссовский не покидал свой КП. Спокойно и разумно он руководил войсками, когда требовалось, маневрировал ими, туда, где осложнялась ситуация, направлял подкрепления, снимая войска с участка, где противник не проявлял большой активности. «Сражение на Курской дуге, — признавался Рокоссовский позднее, когда писал воспоминания, — заставило меня снова задуматься и о месте командующего. Многие большие начальники придерживались взгляда, что плох тот командующий армией или фронтом, который во время боя руководит войсками, находясь большее время на своём командном пункте, в штабе. С таким утверждением нельзя согласиться. По-моему, должно существовать одно правило: место командующего там, откуда ему удобнее и лучше всего управлять войсками.

С самого начала и до конца оборонительного сражения я неотлучно находился на своём КП. И только благодаря этому мне удалось всё время чувствовать развитие событий на фронте, ощущать пульс боя и своевременно реагировать на изменение обстановки.

Я считаю, — продолжал Рокоссовский, — что всякие выезды в войска в такой сложной, быстро меняющейся обстановке могут на какое-то время отвлечь командующего фронтом от общей картины боя, в результате он не сумеет правильно маневрировать силами, а это грозит поражением. Конечно, вовсе не значит, что командующий должен всегда отсиживаться в штабе. Присутствие командующего в войсках имеет огромное значение. Всё зависит от времени и обстановки. Но одно остаётся неизменным — командующий фронтом должен твёрдо контролировать положение...»

Но только ли трудности, о которых говорилось выше, возникали при проведении стратегической наступательной операции? Разумеется, были и другие, но их решали оперативно. Генерал Попов помнил, как остро встал вопрос об усилении Брянского фронта танками. Враг на Орловском выступе создал сильную оборону, и сокрушить её можно было лишь с помощью танков.

— Я ставлю этот вопрос не потому, что хочу получить от Ставки побольше танков, — горячился командующий Брянским фронтом, высказывая представителю Ставки своё мнение. — Совесть не позволяет мне бросать слабо вооружённых бойцов и командиров на вражеские танки. Кроме того, — продолжал Попов, — Брянский фронт своего рода связующее звено в системе трёх фронтов. Наступая на Орёл с востока, он должен своим правым флангом во взаимодействии с войсками Западного фронта громить противника под Балаховом. А своими главными силами ему надлежало содействовать Центральному фронту генерала армии Рокоссовского. — Попов сделал паузу, передохнул, а потом добавил: — Я бы не желал из мухи делать слона, хотя кое-кто считает, что у моего фронта есть всё, чтобы успешно вести боевые действия.

Генерал Попов сел на своё место, и первая мысль его была о том, что скажет представитель Ставки, начальник Генштаба маршал Василевский. Подумалось: «Наверное, меня не поддержит, потому что танки фронту может дать только Верховный». А Василевский молчал, о чём-то задумавшись. Но вот он вскинул голову и взглянул на Попова.

— Вы, Маркиан Михайлович, правильно рассудили, и я вас поддерживаю, — наконец заговорил маршал. — О вашей просьбе доложу Верховному.

Начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко, принимавший активное участие в решении этой проблемы, отмечал, что Сталин согласился передать на Брянский фронт 3-ю гвардейскую танковую армию генерала Рыбалко и «одобрил предложение Генерального штаба по части её задач». Он позвонил по ВЧ генералу Попову и в разговоре с ним, оценивая положение под Орлом, заявил: важнейшая задача Брянского фронта — разгромить мценскую группировку противника и войскам 3-й общевойсковой армии генерала Горбатова выйти на реку Оку. Затем Сталин сообщил своё решение о передаче фронту 3-й гвардейской танковой армии, которая должна нарушить устойчивость обороны врага сначала в полосе наступления 3-й общевойсковой армии, а потом и 63-й армии генерала Колпакчи. Верховный рекомендовал ввести танки Рыбалко в сражение как можно скорее, чтобы не дать врагу укрепиться, но в то же время предостерёг:

— Их можно погубить, если двинуть прямо на Орёл. В уличные бои в таком крупном городе танковую армию втягивать не надо. После того как будет обеспечено продвижение главных сил фронта, лучше направить её на Кромы в интересах левого соседа...

На душе у Попова потеплело от мысли, что наконец-то в Ставке вспомнили и о нём. Если уж сам Сталин звонил ему, то танки у него будут, и не десять, и не сто, а целая армия! Попов не удержался и позвонил по внутреннему телефону члену Военного совета генералу Мехлису.

— Зайди ко мне, Лев Захарович, — коротко бросил он в трубку.

Пока курил, прибыл Мехлис.

— Садись и слушай, что я тебе скажу...

Член Военного совета выслушал командующего, вопросов ему не задавал, но судя по тому, как блестели его глаза, он был доволен звонком Верховного на Брянский фронт, даже позавидовал, что не ему пришлось разговаривать со Сталиным. Когда Попов умолк, Мехлис поспешил сказать:

— Я понял так, что наш фронт будет играть главную скрипку в предстоящей операции, ему отводится решающая роль в разгроме немцев, засевших на Орловском выступе.

— Ты правильно понял, Лев Захарович. Что думаешь на этот счёт?

— Если нам дадут танковую армию Рыбалко, то сам бог велит справиться.

— А почему «если»? — сердито спросил Попов. — Товарищ Сталин так распорядился, а его слово, как тебе известно, закон! Только бы скорее дали нам эту танковую армию. Сейчас дорог каждый час. Позже я свяжусь с командующим армией генералом Рыбалко и узнаю, отдан ли ему приказ направить эту армию в моё распоряжение.

— Маркиан Михайлович, у вас сейчас и так много фронтовых дел, — сказал Мехлис, — разрешите мне переговорить с генералом Рыбалко? Я с ним на дружеской ноге.

На худощавом лице Попова появилась улыбка.

— Даже так? — Он свёл чёрные, как смола, брови. — Тогда разрешаю, Лев Захарович. Но, пожалуйста, поскромнее с ним, не то ещё рассердится.

Мехлис грустно, со вздохом промолвил:

— С Павлом Семёновичем я подружился давно, кто-кто, а он меня уважает.

После переговоров с Москвой генерал Попов вызвал к себе начальника штаба фронта генерала Сандалова.

— Леонид Михайлович, только что мне звонил Верховный главнокомандующий.

— Что, нашему фронту поставлены новые задачи? — не вытерпев, спросил Сандалов. На его светлом, слегка загоревшем лице заходили желваки, потом добродушная улыбка тронула его шершавые губы. К своему вопросу он обескураженно добавил: — Так что сказал Верховный?

— Об этом я доложу, когда буду проводить совещание, — нахмурился командующий. — Тому, о чём сказал товарищ Сталин, я был очень рад, а ты будешь радоваться вдвойне как начальник штаба. Но, пожалуйста, не спеши поперёд батьки в пекло, как говорят на Украине. Всему своё время...

— И вас ничто больше не волнует?

В глазах Сандалова появились огоньки, они заблестели. Видно было, что у начальника штаба фронта появилось беспокойство — с ним это часто случалось. Но у генерала Попова был ровный характер, и он никогда не взрывался. И сейчас он сдержанно произнёс:

— Меня волнует главное: сможем ли мы с честью выполнить новые требования, предъявленные Ставкой нашему Брянскому фронту? — Попов взял со стола папиросы и закурил. — Сделаем так, Леонид Михайлович. Сейчас у нас три часа дня, а в четыре, то есть через час, собери в штабе командный состав фронта, и мы обсудим новые задачи, поставленные фронту Верховным главнокомандующим. В штабе у вас достаточно людей, так что оповести всех тех, кому следует быть на совещании. С командармами свяжись сам, но чтобы через час все были здесь.

Сандалов поднялся из-за стола.

— Мы это сделаем быстро, товарищ командующий, — резво бросил генерал. У двери он неожиданно остановился. — У меня есть вопрос, только прошу не сердиться. Я ведь не только начальник штаба фронта, но прежде всего ваш боевой друг.

— Ты о чём, Леонид Михайлович? — недоумённо передёрнул плечами Попов.

— Скажите, Верховный вас критиковал?

— Нет! — качнул головой командующий. — Я знаю, почему ты спросил. Раньше я злоупотреблял выпивкой, за что понёс наказание, меня понижали в должности и в звании. Однажды меня вызвал Сталин и крепко отругал. Я дал ему слово исправиться... Но то было раньше, теперь я, как говорят в народе, завязал. — Он сделал паузу. — Знаешь, когда вождь мне позвонил, я подумал, что он станет меня упрекать за что-либо, мол, медленно наступаем, не то и выдаст на полную катушку. Но нет, я ошибся. Вот ведь наказывал меня за склонность к выпивке, а когда я попросил дать мне танки, он не стал сыпать упрёки, а выделил для фронта целую танковую армию. Видишь, как всё обернулось! Значит, Верховный меня ценит. Да я буду лезть из шкуры, но выполню его приказ!

— Теперь и у меня на душе потеплело, — обронил Сандалов.

Пока Попов набрасывал вопросы, которые надо было довести до сведения полковников и генералов, начальник штаба Сандалов со своими людьми оповестил всех, кому надлежало принять участие в совещании. Позже, довольный, он вошёл к Попову и, потирая руки, как это делал часто, когда у него было хорошее настроение, доложил:

— Товарищ командующий, люди в штабе фронта собраны, совещание можно начинать.

— Я сейчас приду, лишь положу документы в сейф...

Когда Попов вошёл в штаб, Сандалов подал команду:

— Товарищи офицеры! — И все как один стоя приветствовали своего командующего.

— Прошу садиться, товарищи, — сказал Попов, а сам остался стоять. — Сегодня утром по ВЧ мне позвонил Верховный главнокомандующий и объявил, что просьбу Военного совета фронта он удовлетворил. В помощь нам выделена 3-я гвардейская танковая армия генерала Рыбалко.

По рядам прошёл одобрительный шумок.

— Танки нам дали, зато возложили на наш фронт дополнительные задачи, — вновь заговорил генерал Попов. — На днях мы получим директиву Ставки на этот счёт и доведём её требования до каждого из вас. Лично я все указания и советы товарища Сталина воспринял сердцем и надеюсь, что и вы с чувством высокой ответственности будете их выполнять. А сейчас в связи с новыми задачами, поставленными перед нашим фронтом, нам следует обсудить, готовы ли войска к проведению операции «Кутузов». Я всем предоставлю слово, но прошу высказываться не вообще, а по делу...

В эту минуту в штаб вошёл член Военного совета Мехлис. На его лице Попов увидел улыбку.

— Разрешите, товарищ командующий?

— Входи, Лев Захарович. По выражению твоего лица я понял, что тебе удалось переговорить с командующим 3-й гвардейской танковой армией генералом Рыбалко? Да ты садись рядом и рассказывай.

— Удалось, Маркиан Михайлович. — Мехлис сел к столу. — Павел Семёнович в это время был у главного танкиста Красной армии генерала Федоренко. Яков Николаевич сразу передал ему трубку телефона, и я с ним переговорил. После совещания я изложу вам детали, а сейчас скажу коротко. Генерал Рыбалко получил приказ Верховного перебросить свою армию в распоряжение командующего Брянским фронтом. Директива уже подписана Верховным и отправлена в наш адрес спецпочтой. От генералов Федоренко и Рыбалко вам, Маркиан Михайлович, горячий привет и пожелание бить врага мужественно и отважно!

— Спасибо, Лев Захарович! Хорошие вести ты принёс нам. После совещания на Военном совете фронта мы поговорим об этом подробно. — Попов посмотрел на сидевших в помещении штаба фронта. — Кто хочет взять слово?

— Разрешите мне? — С места поднялся командарм 63-й генерал Колпакчи.

— Прошу к трибуне, Владимир Яковлевич...

Помощник Сталина генерал Поскрёбышев сидел в своей уютной комнате, находившейся в приёмной вождя, и пил чай. День был какой-то суматошный, то и дело его вызывал Хозяин, давал одно поручение за другим, и так до самого вечера. Александр Николаевич не мог даже пообедать вовремя.

С утра у Сталина было совещание, в котором приняли участие Лаврентий Берия, Анастас Микоян, Лазарь Каганович, ответственные работники ЦК партии, некоторые наркомы. Едва оно закончилось, как на приём к Верховному прибыли нарком танковой промышленности Малышев и командующий бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии Федоренко.

Поздоровавшись с Поскрёбышевым, Малышев улыбнулся.

— Хозяин у себя?

— Да, он ждёт вас. Проходите, пожалуйста...

Малышев и Федоренко вошли в кабинет вождя. Сталин встал, поздоровался с ними и усадил за стол.

— Я пригласил вас, чтобы ознакомить с одним документом. — Он раскрыл папку и вынул из неё листок. — Это рапорт командарма 5-й гвардейской танковой генерала Ротмистрова на имя моего заместителя маршала Жукова. Товарищ Жуков прочёл рапорт командарма и передал его мне. Добавлю, что сейчас идут ожесточённые бои на Курском направлении и генерал Ротмистров не покидает огневые рубежи. Его танки сражаются против фашистов. Так что в деловых качествах командарма можно не сомневаться...

— А мы с Яковом Николаевичем Федоренко в Ротмистрове не сомневаемся, — подал голос Малышев, воспользовавшись паузой в речи Верховного.

— Павел Алексеевич из поколения храбрых и отважных, — добавил генерал Федоренко.

А сам он уже невольно подумал, не на него ли пожаловался Ротмистров, с которым на днях состоялся телефонный разговор о том, как сражаются наши танкисты. Федоренко покритиковал Ротмистрова за то, что тот слабо учит молодых танкистов владеть танковым оружием. На это командарм с обидой в голосе ответил: «Учить-то ребят некогда. Вы знаете, Яков Николаевич, я из боя выхожу на короткое время, а потом снова в бой! А в сражении под Прохоровкой я ожидал, что мой танк фрицы сожгут, но обошлось...»

Сталин сделал паузу и вновь заговорил:

— Вот этот рапорт генерала Ротмистрова. — Он развернул вдвое сложенный листок. — Не стану утруждать вас чтением его, но один абзац послушайте: «Я как ярый патриот танковых войск, — пишет Ротмистров, — прошу Вас, товарищ маршал Советского Союза, сломать консерватизм и зазнайство наших танковых конструкторов и со всей остротой поставить вопрос о массовом выпуске уже к зиме 1943 года новых танков, превосходящих по своим боевым качествам и конструкторскому оформлению ныне существующие немецкие танки». Ну, что скажете?

— Смелое заявление, но так ли это на самом деле? — высказал сомнение нарком Малышев. — Конечно, наши танки имеют конструктивные недоработки, но это мелочи, и раздувать их негоже.

Сталин с огорчением произнёс:

— Поначалу у меня тоже возникла такая мысль, но прочёл рапорт, и мои сомнения рассеялись.

— Интересно, что там написал Ротмистров, грех не прочесть рапорт, — огорчённо промолвил Федоренко.

— Вячеслав Александрович, — Сталин посмотрел на Малышева, — вам как наркому танковой промышленности я отдаю рапорт генерала Ротмистрова и поручаю во всем разобраться в деталях. Сделайте это вместе с Яковом Николаевичем Федоренко. Если потребуется привлечь к обсуждению танковых «огрехов» генерала Ротмистрова, мы вызовем его в Ставку. Не забудьте посоветоваться с конструкторами. Словом, надо совершенствовать наши танки. У них коротки стволы орудий, их следует удлинить, но как это сделать, вам лучше знать...

В кабинет вошёл заместитель Председателя ГКО Молотов.

— Привет, Иосиф! — бросил он с порога. — Ты что, занят?

— Заходи, Вячеслав. — Сталин поднялся с места. — Ну как, товарищи Малышев и Федоренко, всё ясно? Вопросов нет? Тогда вы свободны.

— Когда нам представить материал для обсуждения? — спросил нарком Малышев.

— Когда всё будет готово, дайте мне знать, и мы соберёмся, чтобы обменяться мнениями. Но долго с рапортом не тяните. Даю вам три дня. Уложитесь?

— Вполне! — улыбнулся нарком.

Малышев и Федоренко вышли.

— У меня хорошая новость, — сказал Молотов, протирая платком очки.

— Что ещё? — поднял брови Сталин.

— Первый уральский автомобиль «Урал-ЗИС» сошёл с конвейера! Вот телеграмма твоего кумира Патоличева. — Молотов дал Верховному листок.

Сталин прочёл телеграмму.

— Я рад, что не ошибся в Патоличеве, — довольно произнёс он. — Талантливый руководитель и организатор.

— Возьми его на работу в ЦК, — предложил Молотов. — Тебе, Коба, нужны люди, подобные Патоличеву.

— Кем же взять его в ЦК? — Сталин сощурил глаза.

— Будь моя власть как заместителя Председателя Государственного Комитета Обороны, я бы сделал его секретарём ЦК партии.

Сталин сказал Молотову, что в ЦК партии Патоличева он возьмёт, но в качестве кого, ещё не решил. Он ещё раз прочёл телеграмму и поднял глаза на своего соратника.

— Подготовь, пожалуйста, приветственную телеграмму коллективу завода за моей подписью.

Молотов улыбнулся, потом извлёк из папки листок.

— Я уже набросал текст, вот он, прочти.

«Дорогие товарищи!.. В трудных условиях военного времени своей напряжённой работой вы разрешили важную оборонную и народно-хозяйственную задачу и создали на Урале мощный завод по выпуску автомобилей для Красной армии и народного хозяйства. Родина высоко оценит вашу самоотверженную работу и помощь в деле укрепления могущества нашей страны».

— Пойдёт, — одобрил вождь и тут же подписал телеграмму.

Молотов напомнил Сталину, что Государственный Комитет Обороны присудил заводу Красное знамя: рабочие уже выпустили 20 тысяч автомобильных моторов!

— В этом месяце завод отгрузит для тыла Красной армии два эшелона грузовых автомашин, — добавил Молотов. — У них трудности с вагонами.

— Фронты остро нуждаются в них, — заметил Сталин. — Вечером у меня будет генерал Хрулёв, и я распоряжусь, чтобы он помог Уральскому автомобильному заводу с вагонами и паровозами. Их у нас всё ещё не хватает.

(В годы войны Н. С. Патоличев проявил себя как талантливый партийный и хозяйственный руководитель, и это по достоинству оценил Сталин. В марте 1946 года на Пленуме ЦК партии по его предложению Патоличев был избран в состав Оргбюро ЦК и утверждён заведующим Организационно-инструкторским отделом ЦК партии. Секретарь ЦК партии А. А. Жданов, хорошо знавший Николая Семёновича, тепло поздравил его. Патоличев смутился:

— Справлюсь ли, Андрей Александрович?

— Справишься! Не боги горшки обжигают... Правда, опыта работы в ЦК партии у тебя маловато... Сколько лет ты был инструктором ЦК?

— Всего один год, зато более семи лет я работал секретарём обкомов партии.

— Ну вот, разве это не опыт?! — воскликнул Жданов. — Кроме того, мы тут в ЦК живём одной семьёй. Если придётся туго, я готов тебе помочь.

До мая Патоличев трудился в полную силу. Работа с людьми всегда привлекала его. Однажды в отдел зашёл... Сталин. Все, кто был в комнате, словно по команде встали. Вождь остановился у стола, за которым стоял Патоличев. Лицо у Николая Семёновича раскраснелось.

— Ну, как вам работается у нас? — улыбаясь, спросил его вождь.

— Хорошо, товарищ Сталин, — тоже улыбнулся Патоличев. — Вот только тихо здесь, не то что в цехах, где всё громыхает, не слышно даже голосов людей. Если честно, я скучаю по цехам...

— Надо привыкать, Николай Семёнович, — веско сказал вождь.

А через несколько дней, кажется, это было 4 мая 1946 года вечером, Патоличеву позвонил Поскрёбышев. Он был краток:

— Срочно в Кремль на квартиру товарища Сталина.

На квартиру вождя в Кремле Патоличев шёл впервые, поэтому волновался. «И вот кремлёвская квартира Сталина, — вспоминал он. — В прихожей мы задержались. Поскрёбышев похлопал меня по плечу — не робей, мол, — и оставил одного. Оглядываюсь. Справа вешалка, и на ней одна-единственная шинель — Сталина. Невольно пришли строчки из книги Анри Барбюса: «В крохотной передней бросается в глаза длинная солдатская шинель, над ней висит фуражка». Но одно дело прочесть, и совсем другое — увидеть. И вот я в этой прихожей. Что же дальше? Сказать, что я очень волновался, значит почти ничего не сказать.

Открываю дверь. В комнате у стола стоит Сталин, а за столом два секретаря ЦК — Андрей Александрович Жданов и Алексей Александрович Кузнецов. Поздоровавшись, Сталин предложил сесть. А сам, как всегда, продолжал стоять и ходить. По выражению лиц Жданова и Кузнецова вижу, что обстановка спокойная. Постепенно улеглось и моё волнение...»

Сталин заговорил о том, как перестроить работу аппарата ЦК, какие новые организационные формы должны быть введены в структуру ЦК. Он задавал Патоличеву много вопросов о работе партийных организаций.

— Теперь у нас новые задачи, — говорил Сталин. — 1946 год — первый послевоенный. Утверждена новая пятилетка. Начинается новый этап советского строительства. А это все опытные и авторитетные секретари. Они хорошо будут представлять Центральный Комитет... — Остановившись напротив Патоличева, Сталин вдруг спросил его: — Сколько вам лет?

— Тридцать семь.

— С какого года в партии?

— С 1928-го.

— А что, если мы утвердим вас секретарём ЦК?

— Товарищ Сталин, сами решайте, как вы считаете нужным, — ответил Николай Семёнович.

После этого Сталин подошёл к телефону, позвонил Поскрёбышеву и сказал, что второй пункт проекта решения ЦК — утвердить секретарём ЦК товарища Патоличева.

Каким был первый пункт, Патоличев не знал. Это стало известно позднее. Он гласил, что Г. М. Маленков освобождается от обязанностей секретаря ЦК. На другой день решение ЦК было принято.

«Я был глубоко взволнован всем происшедшим, — писал Патоличев. — Думал ли я, идя в Кремль, что эта встреча кончится таким крутым поворотом в моей судьбе. Со дня моего утверждения заведующим отделом ЦК прошло менее двух месяцев — и вдруг секретарь Центрального Комитета партии!..» — А. 3.).

...Первый заместитель начальника Генерального штаба генерал армии Антонов оторвался от чтения документов и взглянул на часы. Шёл двенадцатый час ночи. Подумалось: время позднее, не так загружен узел связи, и есть возможность переговорить по ВЧ с командующим Воронежским фронтом генералом армии Ватутиным о том, как у него развиваются события. От других командующих донесения в Генштаб к 19.00 поступили, а от него до сих пор нет. Что-то, видно, помешало Ватутину. Он мог бы позвонить, но не позвонил, что, естественно, удивило Антонова, так как за Ватутиным таких грехов не числилось: Николай Фёдорович был в высшей степени человеком исполнительным.

В кабинет без стука вошёл начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко. У него было огорчённое лицо.

— Сергей Матвеевич, я вижу, ты не в духе, а? Докладывай, что тебя тревожит, — усмехнулся Антонов. — Чего ты стоишь? Садись!

Причины для беспокойства у генерала Штеменко были, и весьма серьёзные.

— Я только что был на узле связи и вёл переговоры со штабом Воронежского фронта, — настороженно заговорил начальник Оперативного управления Генштаба. — В районе Ахтырки в боях с фашистами фронт понёс большие потери. Командующий Ватутин удручён. Мало того, немцы потеснили две наши танковые армии. Возможность выхода в тыл вражеской группировке в районе Харькова ухудшилась. А сказать проще — немцы увернулись от удара, который готовил им Ватутин.

Антонов насторожился.

— Кто тебе дал такую информацию? — спросил он.

— Начальник оперативного отдела фронта.

— Интересно, доложил ли Ватутин Верховному о потерях фронта? — задумчиво промолвил Антонов.

— Вряд ли...

Помолчали. Затем Штеменко произнёс:

— Мне кажется, что Ватутин что-то недоглядел в том плане, который ему предписывала Ставка...

«Прав Штеменко, Ватутин допустил ошибки в руководстве войсками фронта», — подумал Антонов, но своему коллеге ничего такого не сказал.

— Что будешь делать, Алексей Иннокентьевич? — спросил генерал Штеменко.

— Разберусь сам, а уж потом пойду к Верховному...

Ещё до начала контрнаступления в Ставке и Генеральном штабе обсуждался вопрос, как в короткий срок ликвидировать белгородско-харьковскую группировку вражеских войск. Было решено запросить мнение командующего Воронежским фронтом генерала армии Ватутина, чьим войскам и надлежало проводить в жизнь эту операцию. Видимо, Ватутин тоже немало времени размышлял на этот счёт и выработал своё мнение. На запрос Ставки он ответил без промедления: вражескую группировку в районе Белгорода и Харькова надо окружить и уничтожить по частям. Генерал армии Антонов прочёл депешу командующего Воронежским фронтом и воскликнул:

— Лихо! А вот я против окружения!.. Там весьма велики немецкие силы...

Антонов имел в виду 4-ю немецкую танковую армию и оперативную группу «Кемпф». А всего в районе Белгорода и Харькова находилось 18 полнокровных дивизий, в их числе четыре танковые. «Если Ватутину и удастся взять в кольцо эту вражескую группировку, — подумал генерал Антонов, — он её не разобьёт».

Свою мысль он высказал лично Ватутину, когда вышел с ним на связь по ВЧ.

— Я не могу разделить вашу тревогу, Алексей Иннокентьевич, — заявил командующий фронтом. — Скажу вам честно, своё мнение я доложил товарищу Иванову, и он не возразил.

— Что он вам ответил? — поинтересовался Антонов.

— Товарищ Иванов сказал, что моё предложение весьма заманчиво, но его должно обсудить в Ставке и Генштабе. Вызывайте меня в Ставку, и я в деталях изложу существо дела.

Антонов едва не выругался, но голос у него стал жёстче.

— А известно ли вам, Николай Фёдорович, что белгородско-харьковскую группировку немецких войск вермахт питает с запада? — спросил у Ватутина Антонов. — Вы ещё не произвели ни одного выстрела, а немецкие войска для поддержки этой группировки уже идут с запада.

— Откуда вам это известно? — насторожился Ватутин.

— Генштабу много чего известно, — уклонился от прямого ответа Антонов. — Вы тут работали и знаете об этом не хуже меня.

— Хорошо, я ещё подумаю, — после паузы произнёс Ватутин. — Я так понял, что Верховному вы будете докладывать моё мнение?

— И своё тоже, Николай Фёдорович. Не хочу вас огорчать, как своего старого друга, но вы нарушили принцип массирования войск, ударная группировка войск 5-й гвардейской армии генерала Жадова распылилась, то же самое относится и к 1-й танковой армии генерала Катукова... — После небольшой паузы Антонов добавил: — Чует моя душа, что Хозяину подобная инициатива с вашей стороны не ляжет на сердце...

— Меня уже не раз стегали, и ещё одну атаку выдержку, сил должно хватить, — с обидой в голосе промолвил Ватутин. — Вы только в Ставке, Алексей Иннокентьевич, не сгущайте краски.

— Что есть, то есть, Николай Фёдорович, а факты — вещь упрямая, потому жжёт душу, подобно перцу... До свидания! — И Антонов положил трубку.

Разговор с Ватутиным оставил в душе Антонова горький осадок. Пожалуй, никогда ещё он так не волновался за ситуацию, сложившуюся на Воронежском фронте, и если о ней доложить Верховному, быть буре! Но и молчать об ошибочно принятых Ватутиным мерах по рассредоточению соединений фронта Антонов не мог. Но он ещё не решил, когда это лучше сделать...

Как и следовало ожидать, Генеральный штаб отверг предложение командующего Воронежским фронтом и выработал свою точку зрения, как действовать дальше. Генштаб считал, что белгородско-харьковскую группировку вражеских войск надо изолировать от притока резервов с запада, о чём Антонов уже сказал генералу армии Ватутину. С этой целью предлагалось использовать находившиеся в готовности к северу от Белгорода две наши танковые армии.

— Они могут решительным и мощным ударом взломать немецкую оборону, расчленить её глубокими ударами, а затем уничтожить противника по частям, — сказал начальник Генштаба маршал Василевский. Я не против самого Ватутина, он мне друг и боевой товарищ, но истина дороже...

Естественно, Сталин одобрил план Генерального штаба, который изложил ему генерал армии Антонов. (Маршал Василевский в тот же день убыл на фронт по заданию Ставки. — А. 3.) Кроме того, Верховный предложил назвать новую операцию «Полководец Румянцев».

— Я имею в виду совместные действия войск Воронежского, Степного фронтов и части войск Юго-Западного фронта, — пояснил свою мысль Верховный. — Для этой операции у них достаточно и сил и боевых средств, важно лишь учесть все аспекты нанесения ударов по вражеским войскам. Что касается обороны противника, — продолжал Верховный, — то, как доложила разведка Генштаба, инженерные сооружения, доты и дзоты там весьма крепки. Есть и минные поля, на которых наши войска всё ещё несут немалые потери. Так это или нет, товарищ Антонов? — Сталин пристально посмотрел на первого заместителя начальника Генерального штаба.

— Истина, товарищ Сталин! — Антонов встал, голос его был твёрд. — Кое-когда бывает и так, что вражеское минное поле сапёры не обезвредили, а танки уже получили приказ наступать, и многие из них подрываются на минах противника.

— У вас, товарищ Антонов, есть на примете хоть один такой генерал-«полководец»? Назовите мне «героя», и по нему мы издадим приказ.

Антонов заметно стушевался. Просьба Верховного вызвала в его душе смятение, но не выбила из седла.

— Я могу это сделать после совещания, сейчас не помню фамилию командира дивизии, — объяснил Антонов.

Верховный промолчал.

События между тем шли своим чередом. В начале августа в Ставку прибыл маршал Жуков. Прямо с аэродрома он заехал на несколько минут в Генеральный штаб, уточнил кое-какие вопросы у генерала Антонова и сразу же заторопился в Кремль.

— У меня есть к вам вопросы, Георгий Константинович. — Антонов раскрыл свою папку.

— Извини, Алексей, не могу — ждёт Верховный, позже я подъеду, добро?..

Верховный тут же принял Жукова.

— Где были? — спросил он.

— Я был в 53-й армии генерала Манагарова. Что делал? Отработал с ним решение по «Румянцеву». — И маршал Жуков изложил детали своего плана.

— Ну-ну, интересно, что вы предлагаете. — Сталин разгладил колючие усы.

«Что-то не в духе Иосиф, как бы он не забраковал мой план», — пронеслось в мыслях Жукова. Он облегчённо перевёл дух, наблюдая за Верховным. Тот читал неторопливо, но вопросов пока не задавал. Заголосила «кремлёвка». Сталин снял трубку.

— Слушаю! Кто говорит, повторите! Вот теперь понял — Костин! Что вас волнует?..

Ставка приказала Центральному фронту не позднее 3 сентября выйти на линию река Десна—южнее Трубчевска—Новгород-Северского—Шостки—Рыльска, в дальнейшем развивать наступление в общем направлении Конотоп—Нежин—Киев, при благоприятных условиях частью сил форсировать Десну и наступать на правом берегу в направлении Чернигова. Операция должна была начаться 26 августа.

— Зачем вы цитируете мне приказ Ставки фронту? — прервал Рокоссовского Сталин грубоватым голосом. — Я помню, о чём идёт в нём речь. Что вас смущает, товарищ Костин? Говорите прямо, не стесняйтесь, — ободрил его Верховный.

— На подготовку наступления нам дано лишь десять дней! — В голосе командующего звучала обида. — Местность, где пойдут в атаку мои войска, на руку врагу: леса, болота, десятки рек — эти реки придётся форсировать с боем!.. — Он сделал паузу, давая Верховному подумать над его словами, но Сталин молчал.

— Чего вы хотите? — наконец спросил он.

— Дайте нам ещё хотя бы пять суток на подготовку.

— Ни дня больше, товарищ Костин! — отрезал Верховный. — У вас есть все возможности уложиться в срок, делать это вы умеете. — И он положил трубку. Глядя на Жукова, добавил: — Ваш соратник Рокоссовский просит дать ему ещё пять суток для подготовки наступления.

— А я бы дал ему эти пять суток! — вдруг заявил маршал Жуков.

— Да вы никак добряк, товарищ Жуков? — не сдержал своего удивления Верховный, и злая усмешка тронула его губы. — Такой щедрости с вашей стороны ранее не замечалось. Что, жаль стало друга?

Жуков сдержанно возразил:

— Жалось к людям — плохое чувство, товарищ Сталин, и потому она мне чужда. Тут другое... Ставка, как вы помните, предписала Рокоссовскому наступать, чтобы войска скорее подошли к Днепру, а там рядом столица Украины, славный град Киев. — Маршал понизил голос и после короткой паузы продолжал: — Так вот Рокоссовскому дан приказ наступать! А то, что армии фронта в боях под Курском и Белгородом понесли потери, которые до сих пор не восполнены, — как тут быть? Вот Рокоссовский и решил позвонить вам, но резервов просить не стал, что делает ему честь, а ограничился пятью сутками. И потом, товарищ Сталин, если просит что-либо Рокоссовский, значит, это ему очень надо, и грех ему отказать, — жёстко добавил маршал.

— Придётся удовлетворить его просьбу, — усмехнулся Верховный. — Теперь о вашем плане. Основные его положения я одобряю...

Он распорядился ознакомить фронты с планом, что Жуков позже и сделал.

— Если нам удастся разгромить вражеские войска в районе Харькова, — подчеркнул Верховный, — тогда нашим войскам откроется прямая дорога к Днепру. Кроме того, враг не сможет отвести свои войска из Донбасса на запад.

Жуков поспешно добавил:

— Важно, чтобы штабы соответствующих фронтов в сжатые сроки отработали планы боевых действий и представили их в Ставку.

Верховный его поддержал.

— Товарищ Антонов, лично по этому вопросу переговорите с командующими фронтами, а также введите в курс дела своего начальника маршала Василевского, который сейчас находится на фронте, — сказал он.

Антонов тут же подал голос:

— Я учёл и мнение маршала Василевского, когда докладывал вам предложения Генштаба по операции «Полководец Румянцев».

— Помню, помню, товарищ Антонов, но нелишне ещё раз напомнить своему начальнику, — заметил Верховный.

Начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко, принимавший активное участие в разработке операции «Полководец Румянцев», отмечал, что она делилась на два этапа. Сначала намечалось нанести поражение немецко-фашистским войскам севернее, восточнее и южнее Харькова, что и было первым этапом. А затем, на втором этапе, предусматривалось освобождение самого Харькова, и этим, по существу, завершалась Курская битва. Но до этого ещё было так далеко!..

Поскольку операция «Полководец Румянцев» являлась в то время главной, отмечал генерал Штеменко, действия советских войск на других направлениях, в частности в Донбассе, «всецело согласовывались с ней, приспосабливались к её интересам. За этим особо наблюдал А. М. Василевский, представлявший Ставку на Юго-Западном и Южном фронтах».

На очередном докладе в Ставке генерал Антонов сообщил Верховному, что фронты строго в назначенный срок начали боевые действия и что наступление войск идёт успешно.

— Хочу ещё раз напомнить вам, товарищ Антонов, что операция «Полководец Румянцев» требует максимального сосредоточения сил фронтов на избранных направлениях от начала и до конца операции, — предупредил Верховный. — Генеральный штаб, а точнее вы, товарищ Антонов, должны тщательно следить за этим.

Естественно, генерал Антонов усилил своё внимание к Воронежскому фронту. На четвёртый день наступления он обнаружил, что 5-я гвардейская армия Жадова и 1-я танковая армия Катукова часть сил своей ударной группировки нацелили на ликвидацию противника, засевшего в районе Томаровки и Борисовки. В ночь на 7 августа при докладе обстановки Верховному генерал Антонов указал на этот факт. Верховный настороженно взглянул на него.

— Вы звонили Ватутину? — спросил он. — Разве можно распылять войска ударной группировки? Так вы говорили с командующим? — повторил свой вопрос Верховный.

— Ещё не успел, товарищ Сталин. — Тяжёлое худощавое лицо генерала заметно покраснело.

— Сами не успели, а почему не поручили сделать это начальнику Оперативного управления Генштаба генералу Штеменко?

Антонов сказал, что генерал Штеменко всю ночь работал над вопросами передислокации войск фронтов.

— И я разрешил ему отдохнуть пару часов, — промолвил Антонов.

Верховный усмехнулся в усы.

— Хорошо живёте, а вот я тоже ночами не сплю, но мне не дают отдохнуть. — Он с минуту помолчал. — Вот что. Звонить Ватутину не надо, пошлите ему телеграмму и укажите на его промахи. Можете сослаться на меня.

Вернувшись в Генштаб, Антонов тут же написал текст, и через полчаса телеграмма командующему Воронежским фронтом была передана в штаб фронта: «Из положения войск 5-й гвардейской армии Жадова видно, что ударная группировка армии распылилась и дивизии армии действуют в расходящихся направлениях. Товарищ Иванов приказал вести ударную группировку армии Жадова компактно, не распыляя её усилий в нескольких направлениях. В равной степени это относится и к 1-й танковой армии Катукова».

«Прочтёт эту депешу генерал армии Ватутин и наверняка мне позвонит, — подумал генерал Антонов, работая над оперативной картой, на которой были чётко обозначены наступательные действия соединений Воронежского фронта. — Ему нужно изолировать Харьков, прервать его связи с ближними к нему городами, но Ватутин этого почему-то не видит...»

В ночь на 10 августа Антонову позвонил Верховный.

— Как дела на Воронежском фронте? Надо бы ускорить освобождение Харькова. Вы не думали, что для этого следует сделать Ватутину?

— Думал. Харьков до сих пор не изолирован от Полтавы...

Верховный прервал Антонова:

— Приезжайте в Кремль. Есть о чём поговорить...

Так появилась телеграмма. Теперь она была адресована представителю Ставки маршалу Жукову. «Ставка Верховного главнокомандования, — говорилось в ней, — считает необходимым изолировать Харьков путём скорейшего перехвата основных железнодорожных и шоссейных путей сообщения в направлениях на Полтаву, Красноград, Лозовую и тем самым ускорить освобождение Харькова...» Ставка указывала, что для этого надо сделать: 1-й танковой армии Катукова перерезать основные пути в районе Ковяги—Валки, а 5-й гвардейской танковой армии Ротмистрова, обойдя Харьков с юго-запада, перерезать пути в районе Мерефа.

Маршал Жуков, получив приказ Ставки, тут же отдал командующему Воронежским фронтом необходимые распоряжения. Вскоре обе танковые армии устремились к указанным рубежам. А войска Степного фронта уже выходили к северному и восточному оборонительным обводам Харькова.

Казалось, судьба Харькова была решена. Ещё небольшое усилие, и город падёт. Но этого не случилось. Немецкое командование в срочном порядке стало бросать свои резервы в район сражения. В основном это были танковые соединения. «Командование Воронежского фронта, — отмечал генерал армии Штеменко, — недооценило нависающую угрозу, даже, правильнее сказать, проглядело её. Продвижение наших войск продолжалось без достаточного закрепления отвоёванных рубежей и обеспечения флангов. Неприятель использовал это и нанёс мощные контрудары: 11 августа из района южнее Богодухова, а 18-20 августа из района западнее Ахтырки. Всего в контрударах участвовало до 11 вражеских дивизий, преимущественно танковых и моторизованных. Со стороны Ахтырки враг нацелился под самое основание нашего глубокого вклинения на главном направлении. В итоге ожесточённых боёв 17-20 августа войска Воронежского фронта понесли здесь чувствительные потери. Местами были потеснены к северу и обе наши танковые армии...»

Ночью генерал Антонов, удручённый тем, что произошло на Воронежском фронте, прибыл в Кремль по вызову Верховного.

— Что, наш друг генерал армии Ватутин попал впросак? — задал вопрос Верховный.

По его смугловатому лицу было видно, что сам он огорчён не меньше Антонова, хотя и старался сдержать свои эмоции.

— Разрешите начать доклад по обстановке на Воронежском фронте? — грустно спросил генерал Антонов.

— Говорите, я слушаю, говорите все подробности, — жёстко произнёс Верховный.

Антонов раскрыл свою рабочую папку и, откашлявшись, стал излагать ситуацию, сложившуюся на Воронежском фронте. Сталин сел за стол, взял карандаш и начал делать пометки на листке. Алексей Иннокентьевич красок не сгущал, чего так боялся генерал армии Ватутин, говорил о том, что уже произошло на фронте. Когда он сказал, что противник нанёс удар по открытому флангу соединений 6-й гвардейской армии генерала Чистякова, Верховный прервал его.

— А где находились войска этой армии? — спросил он.

Сталин встал и подошёл к карте, висевшей на противоположной стене кабинета. Подошёл к карте и генерал Антонов.

— Войска 6-й гвардейской армии вышли вот на эти рубежи, — он показал их на карте, — Отрада, Вязовая, Панасовка. Штаб фронта, да и сам командующий проглядели вражескую опасность. Не на высоте оказался и командарм генерал Чистяков. Он-то видел, что его армию атаковала громада немецких танков, но не дал знать в штаб фронта. — Антонов пристально смотрел на карту, думая о том, что ещё сказать Верховному. — А из района Ахтырки немцы ударили по тылам 27-й армии, 4-му и 5-му танковым корпусам, — добавил он.

— Вопиющая беспечность командования Воронежского фронта! — сурово произнёс Сталин, ощущая, как сильно забилось сердце. Передохнув, он продолжал: — Вы сказали, что фронт понёс большие потери. А если сказать точнее, можете назвать цифры?

— Не могу, товарищ Сталин, — грустно промолвил Антонов. — Я поручил генералу Штеменко узнать эти цифры. Сам-то командующий фронтом о потерях в Генштаб не донёс, хотя обязан был это сделать.

Сталин, словно не слыша Антонова, резко поднялся из-за стола и приказал вошедшему генералу Штеменко:

— Садитесь и пишите директиву Ватутину, копию пошлёте маршалу Жукову. Текст я вам буду диктовать...

Директива получилась суровой и нелицеприятной. Сталин, в частности, писал: «Я ещё раз вынужден указать Вам на недопустимые ошибки, неоднократно повторяемые Вами при проведении операций. Я требую, чтобы задача ликвидации ахтырской группировки противника, как наиболее важная задача, была выполнена в ближайшие дни.

Это Вы можете сделать, так как у Вас есть достаточно средств.

Прошу не увлекаться задачей охвата харьковского плацдарма со стороны Полтавы, а сосредоточить всё внимание на реальной и конкретной задаче — ликвидации ахтырской группировки противника, ибо без ликвидации этой группы противника серьёзные успехи Воронежского фронта стали неосуществимыми»[22].

— А как дела на Степном фронте у товарища Конева? — неожиданно спросил Верховный, когда Антонов уже собирался идти в Генштаб. — Вы давно не разговаривали с ним по ВЧ?

— Два дня тому назад, — ответил тот. — Его передовые части достигли окраин Харькова. «Ещё один львиный рывок — и город будет взят!» — сказал мне Иван Степанович.

— Вы ему поверили? — усмехнулся Сталин.

— А как не верить командующему? — едва не воскликнул Антонов. — Тем более Коневу. Кто-кто, а он дорожит своим словом, и оно, как правило, не расходится с его делами. И если честно, товарищ Сталин, — воодушевлённо продолжал генерал, — мне нравится, как Иван Степанович руководит войсками фронта. Чует моё сердце, что Конев ещё не так проявит себя. Этот генерал цену себе знает...

Антонов ожидал, что Верховный возразит ему или бросит реплику, но тот ни словом не обмолвился. «Значит, согласен со мной», — с чувством облегчения подумал Антонов.

Вернувшись к себе, он вызвал начальника Оперативного управления генерала Штеменко. Тот не заставил себя долго ждать.

— Чем занимаешься, Сергей Матвеевич? — спросил Антонов.

Тёмные глаза генерала сверкнули.

— Готовлю очередное, вечернее сообщение Совинформбюро, — грустно произнёс он. — В этом деле столько волокиты, что голова кругом идёт.

— Почему? — усмехнулся Антонов.

— Генерал Щербаков посоветовал мне давать в Совинформбюро побольше имён героев, тех, кто отличился в боях. Вот я и ищу таких людей. Приходится много звонить в соединения, штабы фронтов, дивизий, чтобы выявить особо отличившихся, но кажется, я уже наладил дело. Кстати, Щербаков утром звонил мне, просил вечернюю сводку дать на час раньше: он куда-то едет на совещание. Вот я и мотаюсь к телефонам...

— Когда речь в Кремле зашла о сообщениях Совинформбюро, то Верховный сказал, что они хотя и коротки, но конкретны, написаны доходчиво, и любой советский человек легко поймёт, чем живут фронты. Понял, да? Так что не возгордись! Теперь о другом...

Антонов поручил генералу Штеменко подготовить справку по Воронежскому фронту, в частности, как выполняется директива Ставки, направленная в адрес генерала армии Ватутина.

— Николай Фёдорович, наверное, сейчас не в духе от суровых указаний Верховного, он думает, как лучше и эффективнее исправить допущенные штабом фронта ошибки. Учти это и будь с ним поделикатнее. Ватутин тактик расчётливый, но кто не ошибается?

— Тот, кто ничего не делает, — вырвалось у генерала.

— Вот именно! — воскликнул Антонов. — А Николай Фёдорович крутится как белка в колесе. Во всем, что там у них произошло, большая доля вины начальника штаба. Посоветуй Николаю Фёдоровичу быть более требовательным и даже жёстким к генералам, его помощникам. Пока ты готовишь мне справку, я переговорю с генералом Коневым, командующим Степным фронтом. Верховный спрашивал, когда он возьмёт Харьков. Хочу узнать, какова у него ситуация. Если Ватутину удастся приостановить наступление врага, Конев должен этим воспользоваться и крепко ударить по обороне Харькова. Другого выхода у него нет.

— Я уверен, что, пока Ставка готовила директиву Воронежскому фронту, Ватутин многое уже исправил, — заявил Штеменко. — Ну, а что касается Степного фронта, то Конев не генерал Ерёменко. Тот обещал Сталину разбить танки Гудериана, но не сделал этого, хуже того, сам попал под пулю, был ранен, и его отправили в госпиталь. Нет, — качнул головой Штеменко, — с 19 июля армии Степного фронта уверенно наступают, хорошо бьют фрицев. Кстати, резервов войск или танков Конев в Ставке не просил.

— Это Сталину по душе, — улыбнулся Антонов, его глаза засветились, и по всему было видно, что сказанным он доволен.

— Я вам больше не нужен, Алексей Иннокентьевич? Тогда я побегу собирать информацию с фронтов.

Антонов всё же решил переговорить с генералом Коневым, вот только бы застать его на месте. Он поднял трубку телефона ВЧ, попросил дежурного телефониста соединить его со штабом Степного фронта и сразу услышал в трубке чей-то с хрипотцой голос:

— Да!

— Кто это, товарищ Стёпин? — спросил Антонов.

— Одну минуту! — Пауза действительно была короткой. — Слушаю!

Басовитый голос вызвал на лице заместителя начальника Генерального штаба улыбку.

— Иван Степанович, Антонов на проводе. Как вам там живётся?

Генерал Конев заговорил в полушутливом тоне.

— Всё время нахожусь в седле, в том смысле, что ни минуты нет отдыха, — посетовал он. — С 19 июля в наступлении. Враг сопротивляется, но мы его бьём со всех сторон, и ему некуда деться, как сдаться в плен. А тот, кто пытается оказать сопротивление...

— Харьков от вас далеко? — прервал его вопросом Антонов.

— Да нет, рядом, в стереотрубу вижу город как на ладони. Ещё удар — и Харьков будет наш. Так и доложите товарищу Иванову!

— Есть что сказать Ставке?

— Пока нет, вот возьмём Харьков, тогда найдётся что сказать.

— Хитёр ты, Иван Степанович, — засмеялся в трубку Антонов. — Ладно, желаю успехов. Кстати, твой коллега Ватутин прижал немцев, так что не опоздай с нанесением удара.

— Спасибо, но я на взводе, не опоздаю... А вот Верховному от меня боевой привет!

— Сейчас поеду к нему в Ставку и передам, — заверил Конева Антонов.

(Генерал Конев «сделал свой львиный рывок», чтобы взять Харьков, и выбрал для внезапного удара по фашистам удачный момент. Получив директиву Ставки, генерал армии Ватутин не без помощи представителя Ставки маршала Жукова срочно внёс коррективы в действия своих сил по ходу наступления, и контрудар гитлеровских войск был успешно отбит. Это явилось сигналом для генерала Конева, и он отдал приказ штурмовать город. В центре Харькова на уцелевшем здании полыхнул на ветру красный стяг. 23 августа в 21 час Москва салютовала доблестным войскам Степного фронта 20 артиллерийскими залпами из 224 орудий: при содействии Воронежского и Юго-Западного фронтов был освобождён большой промышленный центр Украины после Киева — Харьков. — А. 3.)

Генерал Конев стоял во дворе штаба и курил. Он был доволен тем, как прошёл штурм города. Потери минимальные, как доложил ему начальник штаба генерал Захаров, будущий маршал Советского Союза.

— А немецкие трофеи захватили приличные, есть даже несколько танков, Иван Степанович. Я распорядился, чтобы все трофеи тщательно подсчитали и взяли на учёт. И ещё одно, товарищ командующий, — весело продолжал Захаров. На его полном круглом лице сияла улыбка. — Мне был звонок из Генерального штаба...

— Вам? — встрепенулся Конев, и лицо его напряглось. — Почему вам, а не мне? Странно, однако...

— Иван Степанович, звонил по ВЧ начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко. Ему нужны были данные о том, какие части первыми ворвались в Харьков, фамилии командиров. Я хотел вам доложить, но вы были у танкистов. В штабе находился член Военного совета фронта генерал танковых войск Иван Захарович Сусайков, и он велел дать генералу Штеменко все необходимые данные, что я и сделал...

— Молодец, Матвей Васильевич, о тех, кто отличился, надо рассказать. Что у вас ещё?

— В честь нашего фронта сегодня вечером в Москве прогремит салют — так мне сказал генерал Штеменко...

В комнату вошёл адъютант командующего.

— Иван Степанович, к аппарату ВЧ вас требует Верховный главнокомандующий! — выпалил он на одном дыхании.

Генерал Конев поспешил в соседнюю комнату, на ходу одёргивая пояс. Больно, как иглой, уколола мысль: «Наверное, я что-то не так сделал...» Дежурный связист, старшина лет тридцати, коренастый, с узкими глазами, вытянувшись в струнку, держал в правой руке телефонную трубку. Он отдал её Коневу, а сам отошёл в сторонку.

— У аппарата командующий Степным фронтом генерал...

Но он не договорил. Верховный прервал его негромким голосом:

— Поздравляю вас, товарищ Конев, с боевым успехом! Когда будете в Ставке, от всего сердца пожму вам руку. А пока по случаю освобождения Харькова Москва будет салютовать доблестным войскам Степного фронта.

— Спасибо вам, товарищ Сталин, за добрые слова! — громко отрапортовал генерал Конев.

— Я вот размышляю, как отметить лично ваши заслуги? — сказал Верховный. — Если мы дадим вам звание генерала армии, вы не будете на нас в обиде?

Слова «генерал армии» будто парализовали Конева, и он замешкался, не зная, что ответить.

— Почему молчите, товарищ Конев? — заговорила трубка глухим голосом. — Где вы?

— Я слышу вас, товарищ Сталин! — наконец пришёл в себя командующий. — Что касается вашего предложения, то решайте сами. Я, конечно, мечтаю стать генералом армии, но мечта моя словно звезда на вечернем небе: хочется её коснуться, да не достанешь.

— Ваша прямота меня веселит, товарищ Конев. Желаем вам новых побед на фронте! — И Верховный положил трубку.

(В конце августа 1943 года генерал-полковнику И. С. Коневу было присвоено звание генерала армии. — А. 3.).

Во второй половине августа 1943 года, когда два наших фронта, Воронежский и Степной, продолжали своё контрнаступление, в штаб Степного фронта, где в этот день находился маршал Жуков, прибыл исполняющий обязанности начальника Генштаба генерал армии Антонов. Георгий Константинович уже знал о приезде Алексея Иннокентьевича — его уведомил об этом по ВЧ дежурный по Генштабу — и встречал его во дворе штаба. День был пасмурный, косяки чёрных туч висели над полем, казалось, вот-вот брызнет дождь, но пока его не было, и Жуков был налегке — на нём была тужурка, а поверх неё чёрный плащ. Он сидел на крыльце и курил. Из штаба вышел генерал Захаров.

— Что, Матвей Васильевич, жарко в комнате? — усмехнулся Жуков.

— Тоже решил перекурить, — улыбнулся начальник штаба фронта. — А жарко не в комнате, а на рубежах, где сражаются наши войска. Меня удивляет одно, Георгий Константинович: немцев мы крепко побили, казалось бы, надо им убираться восвояси, чтобы уцелеть, а они так яростно обороняются. Правда, — продолжал Захаров, — пыла у них ох как поубавилось, но совсем не угас этот пыл.

— У немцев всё ещё достаточно сил и материальных средств, чтобы активно обороняться, — изрёк маршал Жуков, попыхивая папиросой. — Тому свидетельство — тяжёлые сражения с немцами в районе Богодухова и Ахтырки. Там они даже добивались временного успеха.

Жуков неожиданно встал, посмотрел на дорогу, которая вела к штабу, потом снова сел.

— Вы кого-то ждёте? — спросил генерал Захаров.

— Из Ставки к нам вылетел генерал армии Антонов, его и жду. Что-то он нам везёт от Верховного... По времени уже должен прибыть, но, видно, где-то задержался.

Штабной «газик», окрашенный в зелёный цвет, дал короткий сигнал, повернул, въехал во двор и припарковался рядом с машиной маршала Жукова. Из неё вышел улыбающийся Антонов. На нём был защитного цвета плащ без погон, и не сразу узнаешь в нём генерала армии. Он поздоровался с Жуковым и подошедшим генералом Захаровым, и все трое вошли в штаб. У стола, на котором лежала оперативная карта Степного фронта, нагнувшись, чертил что-то командующий фронтом генерал Конев. Высокого роста, плечистый, с волевым смуглым лицом и живыми глазами, он что-то подсчитывал, не обращая внимания на вошедших, наконец он поднял глаза, сразу узнал Антонова. И, выпрямившись, поспешил поздороваться с ним.

— Вы ли, Алексей Иннокентьевич? — добродушно произнёс Конев. — Давно я вас не видел...

— Давно ли, Иван Степанович? — усмехнулся Антонов. — С марта сорок третьего, когда вы приняли под своё крыло командование Северо-Западным фронтом. В тот день вы были у нас в Генштабе и маршал Василевский в беседе с вами намекнул, что Ставка в своё время даст вам другой фронт, войска которого будут активно участвовать в сражениях на Курском направлении...

— Намёк Александра Михайловича я воспринял как шутку, но он оказался прав — через два месяца меня назначили командовать войсками Степного военного округа, позже переименованного в Степной фронт, — сказал Конев. — В своём штабе имею честь вас принимать... — Он помолчал, потом добавил: — А вот до вашего чина и по должности, и по званию я не дотянул.

— А знаешь почему? — Антонов присел к столу.

— Почему, скажи! — с азартом попросил Иван Степанович.

В глазах Антонова блеснула лукавая усмешка.

— На три года раньше вас, Иван Степанович, я окончил Военную академию имени Михаила Васильевича Фрунзе.

— Верно, — подтвердил Конев, — я распрощался с ней в 1934 году.

(Командующий Степным фронтом И. С. Конев скромничал. Его заслуги в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками весьма ощутимы, они получили высокую оценку партии и народа. В 1944 году И. С. Конев стал Маршалом Советского Союза, Героем Советского Союза, а в 1945 году — дважды Героем Советского Союза. И. С. Конев удостоен ордена «Победа». — А. 3.).

Пока они разговаривали, маршал Жуков, усевшись за стол, просматривал записи в своём блокноте, куда заносил самые важные указания вождя. Но вот он оторвался от своих записей и, глядя на генерала Конева, спросил:

— Ну что, может, хватит воспоминаний и предоставим слово товарищу Антонову? — Голос у Георгия Константиновича был твёрд и решителен. — Я полагаю, что как заместитель Верховного главнокомандующего имею на это право. — Он обратился к Антонову: — Ну, с чем приехал, Алексей Иннокентьевич? Давай выкладывай. Правда, с нами тут нет генерала армии Ватутина, но всё, что будет говорено, я завтра же растолкую Николаю Фёдоровичу, когда приеду к ним в штаб фронта. — Он взглянул на Антонова. — Так мы ждём вас...

— Не так сразу, Георгий Константинович, — добродушно осадил его Антонов, положив на стол свою папку. — Товарищ Сталин почти час наставлял меня, о чём и что вам сказать. А сказать надо многое, хотя бы конспективно. Самая главная мысль Верховного — немедленно развивать наступление, чтобы не дать врагу создать крепкую оборону на подступах к Днепру...

— Это выходит, что фронты должны развёртывать фронтально-лобовые атаки на вражескую оборону? — спросил маршал Жуков. — Я с этим согласиться не могу.

— Да, товарищ Сталин решительно требует скорее отбросить противника фронтальными ударами, — жёстко произнёс Антонов. — И не будем митинговать, Георгий Константинович.

— Разве это митинг, если я не могу такие удары одобрить? — едва не вспылил маршал. — Я прошу вас, Алексей Иннокентьевич, эти мои слова довести до сведения Верховного.

— Вы их сами можете повторить, когда дня через три-четыре вас вызовут в Ставку, где будут обсуждаться наброски плана Генштаба на проведение дальнейших наступательных операций и где товарищ Сталин даст свою оценку тяжёлым боям на Курской дуге.

— Даже так? — улыбнулся Жуков. — Чего же ты, Алёша, раньше мне об этом не сказал?! Кстати, каково ваше мнение как исполняющего должность начальника Генерального штаба насчёт фронтально-лобовых атак?

Антонов заявил, что он высказал Верховному своё отрицательное к ним отношение, но из этого ничего не получилось.

— Верховный настаивает на своим и поручил мне передать вам, чтобы командующие фронтами, коих вы курируете как представитель Ставки, неукоснительно выполняли его указания.

— Что ж, Алексей Иннокентьевич, больше у меня вопросов нет, — негромко обронил Жуков, делая какие-то пометки в своём блокноте.

— А теперь, товарищи, — продолжал генерал армии Антонов, — я сообщу вам коррективы, которые внёс Верховный лично в план завершения наступательных операций 1943 года и намётки Генштаба на осенне-зимнюю кампанию. Я даже захватил с собой проекты директив, которые Генштаб подготовил и частично послал фронтам. По ним намечено развернуть наступление на всех фронтах западного и юго-западного направлений. Цель тут одна — выйти на восточные районы Белоруссии и на Днепр, захватить там плацдармы, с тем чтобы провести операции по освобождению Правобережной Украины.

Некоторые моменты в докладе Антонова маршалу Жукову показались спорными, но полемизировать с ним Георгий Константинович не стал, ибо прекрасно знал, что не он родил эти спорные моменты, а Верховный. Антонова маршал очень уважал и высоко ценил. «Алексей Иннокентьевич, — отмечал Жуков, — в высшей степени грамотный военный, человек большой культуры и обаяния. Приятно было слушать в его изложении оперативно-стратегические соображения нашего Генштаба. С предельной чёткостью и убедительностью он анализировал состояние немецких войск после разгрома их на Курской дуге».

Работали долго и упорно, без перерыва. Штаб Степного фронта на время превратился в своего рода мозговой центр, где генерал армии Антонов доводил до сведения представителя Ставки маршала Жукова и руководства фронта указания и требования Верховного главнокомандующего на предстоящие наступательные операции. Кажется, Антонов закончил свою речь, потому что спросил, есть ли вопросы.

— Я готов их выслушать и дать ответы, — пояснил он, закрывая свою папку.

— Вы когда летите? — спросил его маршал Жуков.

— Вечером, но прежде позвоню Верховному, возможно, он даст какое-нибудь поручение, — объяснил Антонов.

— Прошу вас передать товарищу Сталину просьбу фронтов об укомплектовании танковых войск танками и подготовленными специалистами, — попросил маршал Жуков. — Причина тут одна — Воронежский и Степной фронты понесли большие потери, а в ходе сражения на Курской дуге восполнить эти потери не удалось.

— Просьба, что называется, адресная, и я, как только приеду в Москву, сразу же доложу о ней Верховному, — заверил маршала Антонов.

В штаб вошёл адъютант генерала Конева и доложил Жукову:

— Товарищ Маршал Советского Союза, стол накрыт! Подал голос командующий фронтом генерал Конев: — На правах хозяина приглашаю всех к столу. Матвей Васильевич, где наши запасы коньяка?

— Пара бутылок есть, — гулко отозвался начальник штаба фронта.

— Тащи их на стол... — Конев прошёл в соседнюю комнату и, приоткрыв двери, спросил оперативного дежурного: — Нет ли чего из Ставки?

— Пока нет, — ответил тот, вытянув руки по швам, как молодой лейтенант.

— В сражениях фронта наступила пауза, — улыбнулся Жуков, кивнув генералу Коневу.

Тот возразил:

— Эта пауза может взорваться в одно мгновение, едва фрицы начнут танковую атаку на наши рубежи.

— А ты что, Иван Степанович, хочешь, чтобы они спросили у тебя разрешения начать сражение? — усмехнулся Георгий Константинович. — Не дождёшься!.. Хорошо уже то, что фрицы не орут «Хайль Гитлер!», когда идут в атаку.

— Наш русский брат отбил у них охоту! — засмеялся Конев.

— Генштаб считает, что Германия на Восточном фронте уже не может провести ни одного большого наступления, — подчеркнул Антонов. — С этим согласен и Верховный. Но силы у врага для активной обороны ещё есть.

Прошло три дня, как улетел генерал армии Антонов, а на четвёртый день маршалу Жукову позвонил Сталин.

— Антонов передал мне вашу просьбу, — сказал он. — Я распорядился направить на Воронежский и Степной фронты танки и пополнение. — Поинтересовавшись ситуацией на этих фронтах, он в жёсткой форме добавил: — Надо сделать всё, чтобы войска достигли Днепра.

Жуков, однако, возразил: войска фронтов ослабли в тяжёлых изнурительных боях под Курском, Белгородом и Харьковом, они понесли ощутимые потери, особенно в танках и другом тяжёлом вооружении.

— Войска нужно подкрепить, если не полностью, то хотя бы частично восполнить их потери, а в один день всё это не сделаешь...

— Вылетайте в Ставку, — прервал маршала Верховный, — тут всё и решим.

«Не по душе Иосифу Виссарионовичу, когда ему возражаешь», — грустно подумал Жуков и положил трубку на аппарат, потом вошёл в штаб.

— Что, уезжаете, Георгий Константинович? — спросил у него подошедший командующий фронтом генерал Конев.

— Я бы ещё побыл у вас, Иван Степанович, но вызывает Верховный, — сообщил Жуков. — Кстати, он просил передать вам и генералу армии Ватутину, что отдал распоряжение направить на ваши фронты танки и пополнение.

Конев улыбнулся во всё лицо.

— Так это как раз то, отчего болела все эти дни моя душа! — воскликнул он. — Танки — это то, что лечит меня. Я уверен, что и Ватутин запляшет от такого известия.

— Позвони ему, Иван Степанович. У меня уже нет времени, самолёт на старте, а мне ещё надо ехать на аэродром. — Жуков на прощание подал Коневу руку. — Ни пуха тебе, Ванек, ни пера. — Он улыбнулся краешками губ, а мысленно уже видел себя в Москве, в кабинете вождя. — Я скоро снова сюда приеду, так что не скучайте, коллеги!..

Прилетел Жуков в Москву во второй половине дня и, не заезжая в Генеральный штаб, как часто он делал это, прибыл в Ставку. Его встретил помощник вождя Поскрёбышев, который сообщил, что у товарища Сталина только сейчас закончилось совещание с членами Государственного Комитета Обороны.

— Чему было посвящено совещание? — спросил Георгий Константинович.

— Речь в основном шла о производстве танков и самолётов во втором полугодии сорок третьего года, — сказал Поскрёбышев и совсем тихо добавил: — Кое-кому досталось на орехи... Танки и самолёты всё ещё делают с браком.

— А нарком танковой промышленности генерал Малышев был? — спросил Жуков.

— А как же, он тоже выступал на совещании и говорил о танках, — пояснил Поскрёбышев. — Но из кабинета Хозяина он ещё не вышел.

«Надо мне спросить у него, обсуждался ли в наркомате рапорт генерала Ротмистрова, — подумал Жуков. — Не то сразу после беседы с Верховным улечу на фронт, и нечего мне будет там сказать Ротмистрову. А сказать необходимо, уже пришло время».

Маршал Жуков шагнул в кабинет вождя. Хотел, как всегда, доложить по всей форме о своём прибытии, но Сталин, увидев его, воскликнул:

— А вот и товарищ жуков явился! Проходите и садитесь. Прошу всех членов ГКО задержаться. И наркомам тоже... Послушаем исполняющего обязанности начальника генерального штаба генерала армии Антонова. Он проинформирует нас о ходе наступления на фронтах и направлениях.

Антонов был краток, но точен и свои слова подкреплял показом на оперативной карте тех огненных рубежей, о которых говорил и где предстояли тяжёлые бои. Однако сведения, которые он сообщил, не вызвали оптимизма у тех, кто был на совещании.

— Гитлеровское командование предпринимает немало усилий к тому, чтобы остановить наступление войск Калининского, Западного, Брянского и Юго-Западного фронтов, — подчеркнул Антонов. — Оборона противника на линии река Нарва—Псков—Витебск — река Днепр — река Молочная сильно укреплена, и не зря немцы назвали её «восточным валом». — Передохнув, Антонов продолжал: — Теперь коротко коснусь наступательной операции Западного фронта и левого крыла Калининского. Перед этим совещанием я говорил по ВЧ с обоими командующими. И что же они сообщают? У наших войск здесь немалые трудности, придётся продвигаться по лесам и болотам, форсировать реки. И всё время под огнём противника. Из района Брянска немцы перебрасывают сюда свои войска, поэтому их сопротивление возрастает.

— А как обстоят дела на Юго-Западном фронте? — спросил Молотов.

Антонов поднял глаза и увидел Вячеслава Михайловича. Тот пристально смотрел на него, ожидая, что он скажет. Алексей Иннокентьевич перевёл дыхание.

— Порадовать вас, товарищи, не могу. — Он подошёл к карте. — Юго-Западный фронт начал наступление, но успеха не имел. А вот в районе левого крыла фронта хорошо сражается 3-я гвардейская армия генерала Лелюшенко...

В заключение генерал армии Антонов сказал:

— Генштаб считает, что временные трудности, встретившиеся на пути наших войск, в ближайшие дни будут преодолёны. Красная армия наращивает свои усилия, враг ощутит на себе новую силу её ударов. — Он взглянул на вождя. — Товарищ Сталин, я умышленно остановился на тех трудностях, которые встречают наши войска, продвигаясь с боями. Но Генеральный штаб принимает все меры к тому, чтобы, как говорится, на одном дыхании наступать, гнать врага с нашей земли.

Когда Антонов умолк, Сталин коротко изложил суть дальнейших усилий Ставки. Он заявил:

— Надо принять все меры к быстрейшему захвату Днепра и реки Молочной, чтобы не дать врагу превратить Донбасс и Левобережную Украину в пустынный район.

«Это было правильное требование, — отмечал в своих мемуарах маршал Жуков, — так как гитлеровцы, отступая, в звериной злобе предавали всё ценное огню и разрушениям. Они взрывали фабрики, заводы, превращали в руины города и сёла, уничтожали электростанции, доменные и мартеновские печи, жгли школы, больницы. Гибли тысячи детей, женщин, стариков».

— Кажется, что-то хочет сказать нам товарищ Жуков? — Сталин пощипал усы, взял со стола свою трубку и начал набивать её табаком.

— Когда у нас на фронте был генерал армии Антонов, который доводил до нас ваши указания, товарищ Сталин, я высказал ему некоторые соображения насчёт фронтально-лобовых атак, а точнее, ударов. Надеюсь, Антонов вам доложил?

— А что ещё вы можете сказать? — спросил Сталин, закурив трубку.

— Вам как Верховному главнокомандующему я мог бы многое сказать, — усмехнулся Жуков.

Сталин понял намёк маршала. Он встал и объявил:

— Все свободны, прошу остаться товарищей Антонова, Жукова, наркомов Федоренко и Яковлева...

Разговор зашёл об обеспечении фронтов Ватутина и Конева всем необходимым, особенно оружием и боеприпасами.

— В этом деле у нас много пробелов, — произнёс Жуков. — Тылы зачастую отстают от войск, нередко переброска войск задерживается из-за того, что на железной дороге нет вагонов... — Полистав блокнот, где он делал свои записи, маршал продолжал: — Участились случаи срыва доставки продуктов питания, по двое-трое суток бойцы не получают горячей пищи...

Пока он говорил, Сталин нажал кнопку звонка, и сразу появился Поскрёбышев.

— Где сейчас генерал Хрулёв? — спросил вождь.

— Ушёл после совещания.

— Найдите его, и пусть срочно прибудет.

Обмен мнениями продолжился.

«Дав соответствующие указания А. И. Антонову, И. В. Сталин приказал мне вместе с Я. Н. Федоренко и Н. Д. Яковлевым рассмотреть, что можно выделить для Воронежского и Степного фронтов, — писал маршал Жуков. — Учитывая важность задач, поставленных перед фронтами, я доложил в тот же вечер Верховному о количестве людей, танков, артиллерии и боеприпасов, которые следовало бы сейчас же им передать.

Верховный главнокомандующий долго рассматривал свою таблицу наличия и то, что мной намечалось для фронтов. Затем, взяв, как обычно, синий карандаш, он сократил всё почти на 30-40 процентов.

— Остальное, — сказал он, — Ставка даст, когда фронты подойдут к Днепру.

В тот же день я вылетел в район боевых действий фронтов».

Но прежде чем вылететь, маршал Жуков решил узнать о судьбе рапорта генерала Ротмистрова, который взял у него Сталин. Поначалу Георгий Константинович хотел поговорить о нём с наркомом танковой промышленности Малышевым, но после совещания в Ставке тот сразу уехал в наркомат, позже Жукову стало известно, что по заданию Верховного он улетел в Челябинск. Верховный между тем давал Жукову последние указания.

— Помните о главной вашей миссии, — наставительно говорил он. — Фронтам наступать и наступать без передышки, пока наши бойцы не увидят Днепр-батюшку. Ясно?

— Так точно, — коротко ответил маршал и добавил: — Разрешите вопрос?

— Что ещё у вас? — наморщил лоб Верховный.

— Какое решение вы приняли по рапорту генерала Ротмистрова?

Верховный удивлённо поднял брови.

— А разве вам не говорил нарком Малышев, как мы поступили?

— Никак нет. Я сам хотел с ним переговорить, но не удалось, вы его отпустили после совещания, и он уехал, — объяснил Жуков.

Сталин прошёлся по ковровой дорожке вдоль стола, остановился возле своего кресла, но не сел.

— Рапорту дан ход, и по нему уже идут работы по устранению выявленных Ротмистровым недостатков в конструкции танков, — подчеркнул Верховный. — Но перед этим товарищи Малышев и Федоренко с участием инженеров и конструкторов обсудили, что и как надо делать в первую очередь. В основном замечания генерала Ротмистрова справедливы, и над их устранением уже идёт большая работа. Кстати, сегодня утром наркомы Малышев и Устинов доложили, что готовится к выпуску новый танк Т-34-85 конструктора Морозова. Идут также работы по танку ИС-2. Знатоки артиллерии подбирают и орудия для установки их на танках...

— Хорошо, я встречусь на фронте с генералом Ротмистровым и введу его в курс дела. За свой рапорт он переживает и уже меня спрашивал... — Жуков умолк, а Верховный спросил:

— И что вы ему сказали?

— Что о его рапорте на моё имя я поставил в известность товарища Сталина и он взял рапорт, — пояснил маршал.

— Передайте Ротмистрову, что я благодарю его за критику недоработок по выпуску танков, — произнёс Сталин. — Конечно, не во всем он прав, но не будем упрекать его за это. У него было благородное стремление видеть советские танки первоклассными бронемашинами. При удобном случае я приглашу генерала Ротмистрова в Ставку и побеседую с ним о наших танках. Возможно, он подскажет ещё что-нибудь интересное. Кстати, как сражается его гвардейская танковая армия?

— Бойцы достойны похвалы, — ответил Жуков. — Сам Ротмистров знаток танкового дела, бесстрашный и храбрый генерал. Бойцы его очень уважают.

Верховный о чём-то задумался, потом сказал:

— Может, пора назначить генерала Ротмистрова заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии? Переговорите с генералом Федоренко, как он, возьмёт его к себе? Потом мне скажете.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

(П. А. Ротмистров в августе 1944 года был назначен заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии, а в 1962 году стал Главным маршалом бронетанковых войск; в 1965 году Ротмистров — Герой Советского Союза. — А. 3.).