Аравинд Адига родился в Мадрасе в 1974 г. Учился в Колумбийском и Оксфордском университетах. Работал корреспондентом журнала «Тайм» в Индии, публиковал статьи в «Файненшиэл Таймс», «Индепендент» и «Санди Таймс». Живет в Мумбаи (Бомбей). «Белый Тигр» — его дебютный роман, ставший в 2008 году настоящей сенсацией. В 2008-м книга получила премию Букер, в 2009-м вошла в число короткий список престижной международной Дублинской Премии. В 2009-м году вышла новая книга Аравинда Адиги — «Между убийствами», роман в новеллах, посвященный все той же теме — страшной и невероятной Индии, что прячется за вывесками «Духовность», «Свобода», «Красота». В 2010 году выйдет третий роман совсем еще молодого Адиги, который в одночасье стал одним из самых значительных писателей в индийской литературе.

Кому:

Его Превосходительству Вэнь Цзябао

Который, пожалуй, уже задремал в своей

Резиденции Премьер-министра

В Китае

Его Превосходительству…

А скажу-ка я пару слов насчет этой вот люстры. Почему бы и нет? Родственников у меня почти не осталось. Только и радости, что люстры.

Одна люстра здесь, в офисе, у меня над головой, а еще две в моей квартире в жилом комплексе «Радж Махал Виллас, вторая очередь». Светильник побольше висит в гостиной, а поменьше — в туалете. Наверное, единственный туалет на весь Бангалор с люстрой!

Деревенский мальчишка-продавец подвесил комплект люстр на ветке баньяна на обочине дороги неподалеку от садов Лалбаг, а я купил все с ходу и заплатил погонщику буйволов, чтобы тот доставил покупку домой. То-то было зрелище, когда мы катили в запряженном быками экипаже по Бангалору: погонщик, я и четыре люстры!

У меня душа радуется, когда гляжу на люстру. Так бы и купил их все! А что? Я свободный человек, что хочу, то и делаю. Да и ящерицы не заведутся. Серьезно, сэр. Ящерицы не любят яркого света и держатся от светильников подальше.

Не понимаю, почему каждый не заведет у себя по несколько люстр. Свободные люди не ценят своей свободы, вот в чем вся штука-то.

Бывает, включу в своей квартире обе люстры сразу, лягу в потоке света — и смех разбирает. Я же в розыске — а тут хрустальные светильники вокруг!

Вот и вся тайна, почему меня до сих пор не нашли. Полиция-то ищет меня во мраке, а я схоронился на свету.

В Бангалоре!

От люстры, только с виду бесполезной, еще и вот какой толк: забудешь что-то, посмотришь на сверкающие стекляшки — и минут через пять все вспомнил.

Вот как сейчас. Я забыл, на чем остановился, а поговорил о люстрах, развлек вас немного — и вспомнил, на чем именно прервал свой рассказ.

Дели — мы приехали в Дели.

Что такое Дели?

Столица нашей великой и славной нации. Местопребывание парламента, Президента, всех министров и премьер-министров. Гордость нашего градостроительства. Выставка достижений Республики.

Так называют этот город они.

Дайте слово шоферу. Он скажет правду.

А правда в том, что Дели — это воплощенное безумие.

Богатые живут в своих кондоминиумах вроде «Дифенс Колони», или «Грейтер Кайлаш», или «Васант Кундж», где все дома снабжены буквами и цифрами, только как-то без складу без ладу. К примеру, в английском алфавите А предшествует В, что известно всем, даже людям вроде меня, кто не в ладах с английским. А в таком поселке для богатых рядом с домом А231 стоит дом F378. Вот однажды мадам велела отвезти ее по адресу «Грейтер Кайлаш» Е231, ну я и еду вдоль линии Е, а тут — раз! — на цифре 200 она обрывается. И дальше следует уже дом S80. Пинки-мадам в крик:

— Говорила же, не надо брать с собой этого безмозглого вахлака!

И вот еще что. У каждой улицы в Дели имеется имя. Ну там Аурангазеб-Роуд, или Хумаюн-Роуд, или проезд Архиепископа Макариоса. Но никто, ни хозяева, ни слуги, ведать не ведают, как называется конкретная улица.

— Где тут тупик Николая Коперника?

Человек, может, всю жизнь прожил в тупике Николая Коперника, но на лице его рисуется изумление, а из разинутого рта вылетает только: «Хаан?»

Или же он деловито отвечает: «Прямо и налево», хотя понятия не имеет, где такая улица.

И все проезды похожи как две капли воды, все вертятся вокруг газончиков, на которых спят, едят, играют в карты люди, и такое кольцо непременно выстреливает вдаль четырьмя улицами, и по какой бы дороге ты ни поехал, попадешь на очередное кольцо, посередине которого на травке опять спят и играют в карты, и перед тобой откроются еще четыре дороги. Попробуй не заблудись.

В Дели тысячи людей живут на обочинах. Они, как и ты, прибыли из Мрака, это видно по их исхудалым телам, грязным лицам, звериным ухваткам, они живут под мостами и эстакадами, жгут костры, ищут друг у друга насекомых в волосах, а мимо проносятся машины. Бездомные — сущее наказание для шоферов, правила дорожного движения для них неписаны, лезут прямо под колеса, перебегают на красный. Чтобы не сбить такого, тормозить приходится резко, и пассажир начинает драть на тебя глотку.

Кто, позвольте спросить, так по-дурацки выстроил город? В чью светлую голову пришла мысль намалевать на доме букву F следом за домом А и цифру 69 после 12? Кто был так поглощен приемами, и выпивкой, и выгуливанием шпицев, что дал улицам названия, которые никто не в состоянии запомнить?

— Опять заблудился, придурок деревенский?

— Он ведь здесь впервые. Не суди строго.

— Почему ты вечно его защищаешь, Ашок?

— Нам что, больше поговорить не о чем? Есть темы поважнее, чем наш шофер.

— Хорошо, давай о важном. Для начала обсудим, что делать с твоей женой и ее истериками.

— А может, лучше начнем с налогов? Стоит мне об этом заговорить, как ты сразу уходишь в сторону. А ведь это чистое безумие, сколько они с нас запрашивают.

— Вопрос политический. Отец старается отмежеваться от Великого Социалиста, вот на нас и насели.

— Связался он с этим проходимцем на свою голову.

— А с кем еще ему было связываться? Во Мраке нет выбора. С подоходным налогом мы уж как-нибудь разберемся, не паникуй. Это Индия, не Америка. Всегда найдется лазейка. У нас есть свой ходок, Раманатан, он все уладит.

— Раманатан твой — подлый и скользкий кретин. Нам нужен новый консультант по налогам. Нам надо обратиться в газеты и рассказать о политиках-вымогателях.

— Послушай, — повысил голос Мангуст, — ты весь пропитался своей Америкой. Даже наш шофер больше знает про Индию, чем ты. Замолчи и слушай меня. Нам позарез нужен ходок. Он сведет нас с министром. Так обделываются дела в Дели.

Мангуст хлопнул меня по плечу:

— Опять заехал не туда? Пока доберешься до дома, двенадцать раз заблудишься?

И вздохнул:

— Зря мы взяли его сюда. Парень безнадежен. Рам Бахадур ошибся на его счет. Ашок!

— А?

— Да оторвись ты от своего телефона! Ты сказал Пинки, что прибыл сюда надолго?

— Кгхм. Да.

— И что сказала королева?

— Не смей ее так называть. Она твоя невестка. Ей понравится в Гургаоне[25] — здесь все как в Америке.

Вот сейчас мистер Ашок мыслил верно. Лет десять назад в Гургаоне ничего не было, кроме буйволов и толстых фермеров-пенджабцев. Теперь это самый шикарный пригород Дели. У «Американ Экспресс», у «Майкрософт», у прочих крупных американских компаний офисы тут. Вдоль главной улицы тянутся торговые центры, и в каждом свое кино! Если Пинки-мадам скучает по Америке, лучше места не найти.

— Вот ведь дубина, — прошипел Мангуст. — Только посмотри, что делает. Опять заблудился.

И по башке меня.

— У фонтана сверни налево, дурак набитый! Ты что, не знаешь дорогу домой?

Виноват, не туда свернул, признаю свою ошибку. Снова мы оказались у магазинов. Бормочу извинения, но голос сзади меня прерывает:

— Ничего страшного, Балрам. Теперь вези нас домой.

— Опять ты его защищаешь.

— Поставь себя на его место, Мукеш. Ему в Дели ой как несладко. Когда я в первый раз попал в Нью-Йорк, мне тоже было не по себе.

Мангуст перешел было на английский, но мистер Ашок ответил на хинди, будто нарочно, чтобы я понял:

— Пинки того же мнения. Это единственное, в чем вы сошлись. Только я против, Мукеш. Мы не возьмем на работу шофера из местных. Кто его знает, что у человека за биография. А этому можно доверять. Он свой.

В зеркале заднего вида я поймал взгляд мистера Ашока. В глазах хозяина сквозило чувство, не положенное ему по рангу.

Жалость.

— Сколько тебе платят, Мышонок?

— Достаточно. Я доволен.

— Не хочешь говорить, Мышонок? Преданный слуга. Молодчина. Дели нравится?

— Да.

— Ха! Кому ты врешь, мудила? Какое там «нравится»! Да ты в ужасе!

Он положил было руку мне на плечо — я отшатнулся. На почти черном лице ярко розовели губы — следствие кожной болезни, которую медики называют витилиго. В моей стране это болезнь бедняков. Не знаю, откуда она берется, только внезапно кожа из коричневой делается розовой. В девяти случаях из десяти дело ограничивается парой пятен на носу или на щеках, россыпью звездочек на руке, словно ошпарился кипятком, но порой кожа на всем теле меняет цвет. Встретишь такого на улице, подумаешь: «Американец!» А как присмотришься — такой же, как ты, только меченый.

У этого шофера болезнь поразила только губы, больше ничего, — и все равно он смахивал на клоуна из цирка. Взгляну ему в лицо — прямо живот сводит от омерзения. Но он единственный из всех шоферов проявил ко мне симпатию, и я остался стоять рядом.

С десяток шоферов поджидали своих хозяев у дверей крупного магазина. Нам вход туда воспрещен — это уж как водится. Мы стояли кружком у парковки, курили, перебрасывались словами, то и дело на землю летел красный плевок.

Мы с ним были в некотором роде земляки — оба из Мрака, — и Меченый прочел мне краткую лекцию, как вести себя в Дели, чтобы тебя не отправили обратно во Мрак.

— Запомни, Мышонок, самое главное: в Дели только дороги хорошие, а люди сволочи. Полицейские все хапуги, им бы только денег с тебя содрать. Увидят, что не пристегнут, — гони сто рупий. Хозяева наши тоже хороши. Когда отправляются на ночное веселье, нам хоть подыхай. Спишь в машине, холодища, комары жрут заживо. Хорошо еще, если малярийные, проваляешься в бреду пару недель, вот и все, а если подхватишь лихорадку денге, считай, тебе пипец. Часа в два ночи возвращается подвыпивший босс, стучит в окно, будит тебя и пердит потом всю дорогу домой. Холоднее всего в январе. Если заранее знаешь, что шеф на ночь куда-то закатится, возьми плед, чтобы было чем укрыться. И окно не открывай, а то комары налетят. Ждать хозяев с вечеринки — скучища смертная, у нас тут один подождал-подождал, да и рехнулся. Поэтому возьми с собой что-нибудь почитать. Самое милое дело. Он протянул мне журнал в пестрой обложке — женщина в одном белье лежала навзничь на кровати, а над ней угрожающе нависала тень мужчины.

Не помешает рассказать вам, господин Цзябао, про этот журнальчик, еженедельник «Убийство», наш премьер-министр уж точно и не заикнулся на этот счет. Журнал продают со всех газетных лотков наряду с бульварными романами, он крайне популярен среди слуг — поваров, горничных, нянь, садовников. Ну и среди шоферов. Как только очередной номер, на обложке которого непременно изображена женщина и ее убийца, выходит, какой-нибудь шофер покупает его и пускает по кругу среди прочих водителей.

Не пугайтесь, господин Премьер, смахните капли ледяного пота со своего желтого лба. Ну читают повара и шоферы в Дели еженедельник «Убийство». Но это вовсе не значит, что все они, начитавшись, режут глотки хозяевам. Хотя, может, они и не прочь. Может, миллиард народу лелеет мечту пристрелить босса и прибрать его деньги — а правительство им журнальчик в руки. Всего-то четыре рупии с половиной, и продается на каждом углу. Профилактика преступлений. Понимаете, убийца из журнала уж такой гнусный (ну полный псих, да еще и сексуально озабоченный), что никому и в голову не придет брать с него пример. К тому же его непременно ловит честный благородный трудяга-полицейский (ха!), или злодея заедает совесть, и он вешается на скрученной простыне, сочинив предварительно покаянное письмо матушке либо первому учителю, или же до него добирается брат несчастной жертвы и расправляется по-свойски. Так что не принимайте близко к сердцу, ежели ваш водитель «Убийство» почитывает. Это неопасно. Наоборот.

А вот если шофер берется за Ганди или жизнеописание Будды, тогда жди беды.

Продемонстрировав мне журнальчик, Меченый вбросил его в круг присевших на корточки шоферов словно кость собакам — кто первый схватит. Зевнул. Уставился на меня.

— Чем твой босс зарабатывает на жизнь, Мышонок?

— Не знаю.

— Дурак или прикидываешься? Он откуда?

— Из Дханбада.

— Значит, уголь. А сюда приперся взятки министрам давать. Уголь — грязный бизнес. — Он опять зевнул. — Мне довелось возить мужика, который толкал уголь. Дурной бизнес. Впрочем, мой теперешний босс занимается сталью. Так перед ним любой угольщик — святой человек. А живет твой где? Я сказал.

— И мой там же! Да мы соседи!

И он придвинулся вплотную ко мне — я постарался отстраниться (незаметно, чтобы не вышло грубо).

— Мышонок, а твоему боссу, — он оглянулся и понизил голос, — не нужно чего-нибудь этакого?

— В смысле?

— Иностранное вино он любит? У меня дружок работает шофером в посольстве одного иностранного государства. У него там связи. Знаешь, как люди из посольств наживаются на импортном вине?

Я покачал головой.

— А вот как, Мышонок. Импортное вино в Дели очень дорогое, пошлины там, налоги. Но посольства ничего не платят. И вместо того, чтобы честно все выпивать на своих приемах, торгуют вином на черном рынке. И не только вином. Могу предложить мячики для гольфа. Прямым ходом из консульства США. А может, твоему боссу женщины нужны? Сделаем. И мальчиков предоставим. Если надо.

— Мой хозяин не такой. Он хороший человек.

Розовые губы расплылись в улыбке:

— Все они хорошие.

Меченый принялся насвистывать мелодию из индийского фильма. Один шофер уткнулся в журнал, остальные притихли. Я не сводил глаз с торгового центра.

— У меня к тебе вопрос, — сказал я наконец.

— Валяй, спрашивай. Для тебя, Мышонок, все что угодно.

— Вот здание — его еще называют торговой галереей, — оно все в плакатах с женщинами, ведь это магазин?

— Верно.

— А вот этот дом, — я показал на сверкающую стеклянную громадину слева от нас, — тоже магазин? А почему тогда рекламы не видно? — Это не магазин, Мышонок. Это — офисное здание. Отсюда связываются с Америкой.

— Как это?

— Сам толком не знаю. В таком бизнес-центре работает дочка моего хозяина. Вечером в восемь часов я ее тут высаживаю, в два ночи забираю. Денег куры не клюют — целыми днями по магазинам шляется. — Он наклонился ко мне, изъеденные болезнью губы оказались совсем рядом. — Между нами говоря, по-моему, здесь что-то нечисто. Прикинь, девушки входят в здание поздним вечером, а выходят под утро с кучей денег.

Он подмигнул.

— Что еще интересует, Мышонок? Ты спрашивай, не стесняйся.

— Ты вот что мне скажи…

Я показал на девушку, выходившую из торговой галереи.

— Интересуешься, Мышонок? Понравилась, да?

Я залился краской.

— Скажи мне, вот у таких городских подмышки и ноги тоже волосатые, как у наших деревенских?

Где-то через полчаса Мукеш-сэр, мистер Ашок и Пинки-мадам выходят из магазина, нагруженные покупками. Бросаюсь хозяевам навстречу, принимаю из их рук пакеты, укладываю в багажник, захлопываю крышку, запрыгиваю за руль «Хонды Сити» и рулю к их новому жилищу, расположенному на тринадцатом этаже огромного многоквартирного здания. Именуется здание «Букингемский Дворец, корпус В». Тот же застройщик воздвиг рядом другую такую же громадину «Букингемский Дворец, корпус А», а чуть поодаль высится «Виндзорский Замок, корпус С». Все они походят друг на друга — новенькие, сверкающие стеклом, кичащиеся своими английскими именами. В «Букингемском Дворце, корпус В» холл большой, красивый, и лифт мигом доставляет нас на тринадцатый этаж.

Лично мне квартира не очень по душе — она со всеми потрохами уместилась бы в кухне дханбадского дома. Мягкие белые диваны, на стене громадное фото в рамке — Куддли и Пуддли. Аист не разрешил нам взять собачек в город, и мистер Ашок очень скучает по ним.

Я-то видеть шавок не мог, даже на фотографии, и по комнате перемещаюсь, потупив взор, — как, кстати, и полагается вышколенному слуге.

— Кинь куда-нибудь пакеты, — говорит мистер Ашок.

— Нет. Положи их у стола. Вот сюда, — поправляет брата Мангуст.

Складываю пакеты, иду на кухню — вдруг надо прибраться. Уборкой, правда, занимается особый слуга, но он неряха и копуша. Да и вообще, как я уже сказал, моим хозяевам нужен не столько шофер, сколько прислужник на все руки, в том числе и по части машины. А приберусь — вернусь в гостиную и подожду у дверей, пока Мукеш-сэр не соизволит сказать:

— Можешь идти. Ровно к восьми утра чтоб был готов как штык. Тут тебе не деревня, ясно?

И я съезжаю на лифте, выхожу из здания и спускаюсь по лестнице в подвал, где находится помещение для слуг.

Уж не знаю, как распланированы здания в вашей стране, господин Цзябао. А вот в Индии в каждом многоквартирном доме, в каждом особняке, в каждой гостинице имеется помещение для слуг, иногда на задах здания, а иногда (как в «Букингемском Дворце, корпус В») в подвале. Там шоферы, повара, уборщики, консьержи отдыхают, спят и ждут, когда их призовут хозяева. Затрещит электрический звонок, вся обслуга кидается к щиту и смотрит, у какого номера мигает красная лампочка, в какую квартиру вызывают слугу.

Спускаюсь, значит, на два пролета, ниже подземной парковки, и вхожу в помещение для слуг.

Стоило мне появиться, грянул хохот, собравшиеся слуги смеялись до упаду, буквально заходились хохотом.

Меченый ржал громче всех. Потешались над моим вопросом про женщин, Меченый разболтал. Мало того. Каждый считал своим долгом подойти ко мне, хорошенько дернуть за волосы, от души хлопнуть по спине, обозвать «деревенским дурачком».

Между слугами не бывает мира и согласия. В слуге живет потребность оскорбить другого слугу. Это у нас в крови, как у немецких овчарок. Только собаки нападают на чужаков, а мы — на своих.

Про себя я решил: никогда больше не стану откровенничать ни с кем в Дели. А уж особенно с другим слугой.

Меня осыпали насмешками весь вечер. Пора ложиться спать (спальня общая), а шпилькам конца-края не видно. Что-то в самом моем облике их задевало. Нос, зубы, выражение лица — не знаю что. Даже мой френч оказался не ко двору. Понимаете, в больших городах шоферы так не одеваются. В своей тужурке ты — ну вылитая обезьяна, сказали мне. Пришлось напялить рубашку и штаны, как у всех. Все равно не отстали, ночь напролет глумились.

Наутро я спросил у уборщика, наводившего порядок в общей спальне:

— А здесь отдельных комнат нет?

— Есть пустое помещение в том конце подвала, но там никто не хочет жить, — отвечает. — Кому нужна камера-одиночка?

Камера и есть. Жуткая. Пол бетонный, на неровной штукатурке следы рук строителей, крошечная хлипкая кровать (даже я на ней с трудом помещался) прикрыта грязно-бурым накомарником…

Ничего, сойдет.

На следующую ночь я отправился спать в одиночку. Подмел пол, четырьмя гвоздями закрепил на стене накомарник и лег. Посреди ночи меня разбудил шорох. Тут-то я понял, почему одиночка пустовала. Вся стена была усыпана тараканами, которые лакомились штукатуркой, — что-то в ее составе, минералы какие-нибудь или известь, пришлось им очень по вкусу. Жующие челюсти издавали постоянное шуршание, а усы дрожали от удовольствия. На накомарнике тоже было полно тараканов, их черные силуэты резко выделялись на белесой сетке. Я раздавил одного, но другие не заметили потери и продолжили восхождение — слепо перли вперед навстречу гибели.

«Наверное, в городе все такие, — с улыбкой подумал я. — Тупые и упрямые».

— Как спалось с тараканами? — спросили меня поутру в очереди в общий туалет.

В общую спальню не вернусь ни за что, решил я. Насекомые насекомыми, зато людей нет, никто надо мной не потешается, сплю как человек. Одно нехорошо: звонков в одиночке не слышно. Хотя с какой стороны посмотреть. Вовремя встать — всего лишь вопрос самодисциплины.

По утрам, отстояв положенное в очередях в общую уборную и в общий душ, я поднимался по лестнице на один пролет, выходил на подземную парковку и направлялся к своей «Хонде Сити». Машину следовало протереть снаружи и изнутри, вставить палочку благовоний в отверстие на фигурке богини Лакшми, приносящей удачу в делах (фигурка была закреплена на приборном щитке и приносила двоякую пользу: запах отпугивал комаров и навевал благочестивые мысли), почистить чудесные мягкие кожаные сиденья, смахнуть пыль с панели, вытрясти кожаные коврики, обтереть три картинки на магнитах, изображавшие богиню-мать Кали[26] (наследие Рама Парсада), и болтавшегося на зеркале заднего вида страшилу с надутыми щеками и высунутым красным языком — его привез из Америки сам мистер Ашок и лично повесил в машине, чтобы приносил счастье. Аисту страшила пришелся очень по душе. Надлежало еще проверить картонную шкатулку с бумажными салфетками у заднего сиденья — впрочем, раззолоченную и покрытую изысканным узором, будто реликвия августейшей семьи, — и убедиться, что салфетки в наличии. У Пинки-мадам они среди расходных материалов первой необходимости — говорит, воздух в Дели очень уж грязный. Смятые использованные бумажки она бросала на пол, и мне следовало их собрать и выкинуть в бак для мусора.

Звонок разносится далеко по стоянке. Голос из динамика объявляет:

— Водитель Балрам. Подогнать машину к парадному входу.

И я сажусь в «Хонду Сити», и еду вверх по пандусу, и выезжаю на солнечный свет. Сегодня я солнца еще не видел.

Братья в шикарных костюмах стоят у входа в здание и мирно беседуют.

Садясь в авто, Мангуст бросает мне:

— Штаб-квартира Партии конгресса[27], Балрам. Мы там недавно были. Надеюсь, ты запомнил дорогу.

Преданно смотрю на мистера Ашока и говорю про себя: «Сегодня я вас не подведу, сэр».

В Дели час пик. Легковушки, мотоциклы, мотороллеры, моторикши, черные такси плотно заполняют дороги. Воздух до того грязный, что мотоциклисты закрывают лица платками, словно грабители банков в кино, — у каждого светофора твою машину окружают люди в черных очках и с масками на лицах, будто чуть не весь город подался сегодня в налетчики.

Дышать через ткань — это не каприз, у жителей столицы есть на то самые серьезные основания. Говорят, здешний воздух отнимает у людей десять лет жизни. Тем, кто раскатывает на хорошем авто, как мы, легче, к их услугам вентиляторы, кондиционеры, фильтры. Сверкая тонированными стеклами, дорогие машины темными яйцами скользят по улицам Дели. То и дело какое-нибудь яйцо вскрывается изнутри, в приоткрытом окне показывается женская рука в золотых браслетах, бросает на дорогу пустую бутылку из-под минералки — и опять ни щелочки на гладкой скорлупе.

Свое темное яйцо я направляю в самое сердце города — по левую сторону виднеются купола Президентского дворца, где вершатся все самые важные дела в стране. Если в воздухе висит дымка, дворца совсем не разглядишь, но сегодня видимость хорошая.

До штаб-квартиры Партии конгресса я домчал за десять минут. Мимо не проедешь, перед зданием высятся два-три гигантских щита с портретом Сони Ганди[28].

Останавливаю машину, выскакиваю, распахиваю хозяевам дверь.

Мистер Ашок говорит мне:

— Через полчаса вернемся.

Я смущен. В Дханбаде им и в голову не приходило ставить меня в известность, в котором часу их ждать. Разумеется, ни о какой точности речи нет, братья могут заявиться и через два часа, и через три. Но каково — до меня снизошли, назначили время. Видимо, в Дели так полагается.

Группа фермеров подходит к входу, их не пускают, завязывается перепалка, но фермеры скоро сдаются и убираются восвояси. Подъезжает автобус с телевидения, сигналит, его пропускают без звука.

Зеваю. Щелкаю страшилу по красному языку, фигурка раскачивается туда-сюда. Мотаю головой.

Гляжу на огромный плакат с Соней Ганди. Она приветствует меня, подняв руку, — я машу ей в ответ.

Опять зеваю и разваливаюсь на своем сиденье. Магнитные липучки с богиней Кали маячат перед глазами. Вид у темнокожей богини грозный, с кривой-то саблей и связкой черепов. Надо бы повеселее картинку пришлепать. А то очень уж на бабушку похожа.

Часа через два братья выходят. Мукеш-сэр наклоняется ко мне:

— Сейчас в Президентский дворец, Балрам. На вершину холма. Знаешь, где это?

— Да, сэр. Я видел.

В Дели я уже много чего видел — Парламент, Джантар-Мантар[29], Кутуб[30], — но в самом важном месте еще не бывал. Еду к холму Раисина, дорога идет вверх, нас то и дело останавливают охранники, осматривают салон, заглядывают в багажник. И вот я торможу перед огромным, увенчанным куполом зданием, одним из тех, что окружают Президентский дворец.

— Жди в машине, Балрам. Вернемся через тридцать минут.

Первые полчаса боюсь нос высунуть из машины, затем потихоньку приоткрываю дверь, выбираюсь наружу, осматриваюсь. Совсем рядом высятся башни и купола. Совсем рядом — рукой подать — государственные деятели (премьер, президент, министры, высшие чиновники) обсуждают важнейшие вопросы, выносят решения, скрепляют документы печатью. Кто-то предлагает «пятьсот миллионов рупий на строительство плотины», а кто-то другой кипятится: «Отлично, подвергнем Пакистан бомбардировке!»

Мне хочется сорваться с места и завопить: «Балрам тоже здесь! Балрам тоже здесь!»

Но я возвращаюсь в машину в надежде, что не успел ничего нарушить и меня не за что арестовывать.

Уже темнеет, когда братья выходят из правительственного здания. С ними толстый мужчина. Они о чем-то договариваются, братья жмут толстяку руку и прощаются.

Мистер Ашок садится в машину мрачнее тучи.

— Домой, — велит мне Мангуст. — И не вздумай опять заблудиться, ясно?

— Да, сэр.

Едем в молчании, что совсем меня сбивает с толку. Да если бы мне довелось попасть в Президентский дворец, я бы прыгал от радости! Опустил бы стекла и кричал о своем счастье каждому встречному!

Первым подает голос мистер Ашок:

— Погляди-ка.

— А? Куда?

— На этот памятник.

Гляжу украдкой в окно. Мы едем мимо знаменитой бронзовой скульптурной группы (будете в Дели, вам ее обязательно покажут, господин Цзябао) — Махатма Ганди, опираясь на посох, ведет за собой народ Индии из мрака к свету.

Мангуст скашивает глаза.

— А что в нем такого? Я этот памятник уже видел — штука известная.

— Сунули взятку министру — под самым носом у Ганди. Смешно. Ну полное блядство.

— Это слова твоей жены, — говорит Мангуст. — Не люблю, когда ругаются, это противоречит нашим традициям.

Но мистер Ашок весь такой красный… Вне себя, это точно.

— Полное блядство — это наша политическая система. Не устану повторять.

В Индии все непросто, Ашок. Здесь тебе не Америка. Не надо так резко.

На дороге в Гургаон жуткая пробка. Дернется, поманит надеждой, проедет фут-другой, снова встанет на пять минут. Каждый давит на гудок. Голоса разных транспортных средств мешаются в одно плаксивое мычание — словно теленка отнимают у коровы. Воздух сизый от выхлопных газов, они не поднимаются вверх, не расходятся, а стелются над мостовой, плотным облаком окутывают машины. Некоторые водители чиркают спичками, закуривают, точно им мало дыма вокруг.

Перед нами телега, запряженная буйволом, на ней перевязанный веревкой штабель жестянок из-под машинного масла высотой футов пятнадцать. Бедный буйвол! Тащить такой груз — и дышать такой дрянью!

Моторикша рядом с нами заходится кашлем, нагибается и сплевывает в сторону, три раза кряду. Слюна пятнает нашу «Хонду». Показываю ему кулак. Рикша втягивает голову в плечи и рассыпается в извинениях.

— Прямо торжественная демонстрация искусства плеваться! — Мистер Ашок укоризненно смотрит на провинившегося.

«Подышал бы этой отравой, сам бы плевался не хуже», — мелькает у меня.

Автомобили опять дергаются, проезжают три фута и зажигают стоп-сигналы.

— В Пекине транспортных колец не меньше дюжины. У нас — одно. Конечно, будут пробки. Все делается абы как, через пень-колоду, безо всякого плана. Нам ли тягаться с китайцами?

(Так у вас двенадцать кольцевых автострад, господин Цзябао? Ух ты!)

В свете уличных фонарей тускло мерцает асфальт, в оранжевой полутьме по обе стороны от потока машин копошатся темные фигурки, кто-то ждет автобуса, а кое-кому ехать некуда, они разворачивают свои тюфяки и готовятся отойти ко сну прямо на обочине. Бедняги понаехали в Дели из Мрака, дабы обрести свет, и привезли с собой тьму. Кажется, их сотни и сотни, они роятся вокруг проезжей части, им плевать, что движение встало, они не замечают пробок. Между ними и людьми в машинах нет ничего общего, будто мы живем в двух разных городах — по одному городу перемещаются металлические яйца с кондиционером, а в другом обитают те, у кого ни кола ни двора. В городе, где живу я, мне в машине спокойно и безопасно. Но если бы отец был жив, он бы сидел вот так на обочине, варил себе рис и собирался лечь спать под уличным фонарем, — кое-кто из этих ублюдков прямо вылитый отец. Так что я в определенном смысле с ними, хоть и сижу за рулем.

В пробке мы простояли кучу времени, до своего «Букингемского Дворца, корпус В» добрались не меньше чем через час. Но мучения на этом не закончились.

Выйдя из машины, Мангуст принимается хлопать себя по карманам и с озабоченным видом заявляет:

— Я потерял рупию.

Щелкает пальцами, призывая меня.

— Поищи на полу машины.

Становлюсь на колени. Ищу монетку. Приподнимаю в салоне коврики, по-собачьи вынюхиваю.

Монетки нигде нет.

— Как это нет? Думаешь, если ты в городе, можно безнаказанно воровать? Не выйдет. Отдай рупию.

— Мы только что дали взятку в полмиллиона, Мукеш. А тут одна рупия. Не мучай парня. Прекрати. Давай-ка лучше поднимемся наверх и выпьем по стаканчику.

— Вот так слуги и портятся. Все начинается с одной рупии. Брось свои американские штучки.

Куда монетка запропастилась, для меня по сей день загадка. Пришлось достать свою рупию из кармана рубахи, потихоньку уронить на пол, поднять и передать Мангусту:

— Вот она, сэр. Простите, что так долго искал.

На лице у хозяина детская радость. Он сжимает в руке монетку и сладко цокает языком, будто ему вернули невесть какую драгоценность.

Вхожу вместе с братьями в лифт — вдруг наверху есть для меня работа.

Пинки-мадам на диване, смотрит телевизор.

— Я уже поела, — говорит она, как только мы входим.

Выключает телевизор и удаляется в соседнюю комнату.

Мукеш-сэру обедать не хочется, и мистер Ашок садится за стол в одиночестве. Он просит меня подогреть ему овощи из холодильника, и я иду на кухню.

Оглядываюсь и вижу: глаза у мистера Ашока полны слез.

Всей картины водителю никогда не увидеть — только ее обрывки, кусочки, отдельные кадры. Стоит хозяевам заговорить о самом главном — и вот вам, пожалуйста. Какой-то балбес на белом джипе гонит по встречке прямо тебе в лоб.

Бросаешь машину влево, ешь глазами балбеса, костеришь его на чем свет стоит (про себя)… но самую суть разговора на заднем сиденье ты пропустил мимо ушей.

Я знал: что-то не клеится, но не подозревал, до чего все плохо. Пока как-то утром мистер Ашок мне не сказал:

— Отвезешь Мукеш-сэра на вокзал.

— Да, сэр.

Его одного?

В шесть я уже ждал у подъезда в полной готовности. На вокзал отправились одни братья. Пинки-мадам не поехала.

Я отнес чемоданы Мангуста в купе, купил ему с лотка досу[31] — его любимое лакомство в поездке, только прежде, чем подать, развернул, выковырял всю картошку и побросал прямо на рельсы. От картошки у Мукеш-сэра живот пучит. Слуга обязан четко знать, что собой представляет пищеварительный тракт хозяина от кончика языка до прямой кишки.

— Погоди-ка, — говорит Мангуст. — У меня для тебя есть распоряжения.

Сажусь на корточки в уголке купе.

— Балрам, здесь тебе не деревня.

— Да, сэр.

— В Дели надо соблюдать закон. За тобой приглядывает полиция.

— Да, сэр.

— Заметил, всюду понатыканы памятники Ганди и Неру? Вместо глаз у них телекамеры. Через них полиция наблюдает за машинами. Полицейским видно все, что ты делаешь, ты понял?

— Да, сэр.

Мангуст хмурится. Думает, что еще сказать.

— Когда ты один в машине, всегда выключай кондиционер.

— Да, сэр.

— Не включай музыку, когда один в машине.

— Да, сэр.

— В конце каждого дня сообщай нам показания одометра, мы должны убедиться, что ты не гонял машину зря.

Мукеш-сэр обращает суровый взгляд на мистера Ашока:

— Братец Ашок, тебя тоже касается. Тебе контролировать шофера, когда меня не будет.

Но мистер Ашок уткнулся в сотовый. Он опускает руку с телефоном и говорит:

— Шофер наш — парень порядочный. Он же из нашей деревни. В Лаксмангархе я видел его родных.

И опять принимается тыкать в кнопки.

— Не надо так. То, что я сказал, очень важно. Это тебе не шуточки, — говорит Мангуст.

Но мистер Ашок пропускает его слова мимо ушей — он целиком поглощен телефоном.

— Одну минуточку. У меня разговор с нью-йоркским приятелем.

Шоферы по-своему делят людей. Некоторым лучше всего подходит «первая скорость» — стронуть дело с места, это они могут, но сразу выдыхаются. Мистер Ашок был во всем «первая скорость» — вот разве к своему сотовому быстро не охладевал.

Глядя на него, я вдруг сделал для себя два удивительных открытия сразу. Во-первых, оказывается, можно «говорить» по мобильнику, если просто жать на кнопки. Даже если человек в Нью-Йорке. До чего все-таки наука дошла!

Во-вторых, я понял, что мистер Ашок, высокий, широкоплечий, красивый мужчина (через несколько минут отзвучит свисток, поезд в Дханбад отправится, и этот мужчина станет моим единственным хозяином), — человек слабый, беспомощный, не от мира сего, начисто лишенный инстинктов, которые настоящие хозяева всасывают с молоком матери.

«В Лаксмангархе мы прозвали бы его Агнец», — мелькает в голове.

— Что скалишься как осел? — одергивает меня Мангуст, и я рассыпаюсь в извинениях.

В тот же день в восемь вечера мистер Ашок передал мне через другого слугу:

— Балрам, через полчаса будь готов. Мы с Пинки-мадам выезжаем в город.

Опоздали они минут на сорок пять.

Клянусь, стоило Мангусту уехать, как юбки сразу стали короче.

Уселась сзади — и полгруди напоказ. Как гляну в зеркало заднего вида, так совестно делается.

Посудите сами, сэр. С одной стороны, я человек молодой и здоровый, так что клюв торчком. А с другой — хозяева тебе вроде отца с матерью, а ты вожделеешь хозяйку.

Совсем не смотреть в зеркало? В аварию попадешь.

Представьте себе, господин Премьер, что вы за рулем, движение плотное. Опускаете стекло — а тут грузовик. И выхлопная труба прямо вам в лицо дымит, дышит жаром.

А теперь пересядьте на место пассажира и осознайте, что такая жаркая труба пыхтит у вас под носом в салоне машины.

Эта труба — я.

Как хозяйка напялит свое коротенькое черное платье — клюв у меня тотчас торчком. Ненавижу себя за это, а поделать ничего не могу. И это платьице ненавижу.

Под конец месяца поднимаюсь в квартиру. Он сидит на диване в одиночестве под оправленной в рамку фотографией парочки мерзких шавок.

— Сэр?

— А? Что случилось, Балрам?

Месяц прошел.

— И что из этого следует?

— Сэр… мое жалованье.

— Ах да. Три тысячи, верно?

Вытаскивает свой туго набитый банкнота ми кошелек и кладет несколько бумажек на стол. Я хватаю деньги и кланяюсь. Из распоряжений брата мой господин, как видно, не все пропустил мимо ушей, а то с чего бы ему спрашивать:

— Ты ведь часть отправляешь домой, так?

— Всё посылаю, сэр. Оставляю себе только на еду и воду, а остальное — им.

— Отлично, Балрам. Отлично. Семья — дело хорошее.

В тот же день часов в десять вечера захожу на торговую площадку. Она совсем рядом с «Букингемским Дворцом, корпус В», только свернуть за угол. Нужная мне лавка — самая последняя. На вывеске большими черными буквами написано на хинди:

В магазине — как всегда в таких заведениях по вечерам — целое побоище, люди тянут руки к прилавку, шум стоит невыносимый. Продавцы еле шевелятся, путают, кто что хочет, крика от этого еще больше, дело доходит до драки. Проталкиваюсь через толпу, работаю локтями, раздаю тычки — и вот я у цели.

Протягиваю продавцам деньги и ору:

— Виски! Самое дешевое! Живо! А то кому-то сейчас не поздоровится!

Минут через пятнадцать бутылка наконец у меня. Прячу ее в карман штанов — больше некуда — и возвращаюсь в свой «Корпус В».

— Балрам. Ты заставляешь себя ждать.

— Прошу прощения, мадам.

— Ты не заболел?

— Нет, мадам. Голова болит немного. Я плохо спал ночью.

— Завари-ка чай. Надеюсь, готовишь ты лучше, чем водишь машину.

— Да, мадам.

— Слышала, ты из семьи Хальваи, прирожденных поваров. Ты знаешь, как готовить традиционный имбирный чай?

— Да, мадам.

— Вот и займись.

— Да, мадам.

Что за чай Пинки-мадам имела в виду, я понятия не имел. Хорошо хоть грудь у нее прикрыта.

Я сполоснул чайник, поставил воду. Она уже почти вскипела, когда кухню наполнил запах духов. Хозяйка появилась на пороге и уставилась на меня.

После вчерашнего виски перед глазами у меня все так и плыло. Все утро я жевал семена аниса, чтобы перебить перегар. А вдруг учует запах спиртного?

Я повернулся к Пинки-мадам спиной и принялся мыть под краном кусок имбиря.

— Ты что вытворяешь? — вдруг взвизгнула она.

— Мою имбирь, мадам.

— Правой рукой. А где твоя левая рука?

— Мадам?

Я посмотрел вниз.

— Прекрати чесать в паху левой рукой!

— Прошу прощения, мадам. Больше не повторится.

Но она только пуще раскричалась:

— Какой ты неопрятный! Только посмотри на себя, на свои зубы! А как ты одеваешься! Зубы все красные от паана, рубашка в красной слюне! Гадость какая! Почему ты жуешь эту дрянь? Да уж, толку с тебя никакого! Только грязь в кухне развел! Убери за собой и проваливай!

Я поклонился, спрятал имбирь в холодильник, выключил чайник и удалился к себе в подвал.

Сел перед общим зеркалом и открыл рот.

Ну и зубы у меня! Красночерные, гнилые. Я прополоскал рот — белее они не стали.

Хозяйка права. Паан, который я жевал долгие годы, как жевал его отец, и Кишан, и Кусум, да и все вокруг, окрасил зубы и разъел десны.

На следующий вечер, когда мистер Ашок и Пинки-мадам подошли к машине, ссора между ними была в самом разгаре. Машина уже отъехала от «Букингемского Дворца, корпус В» и катила по главной магистрали, а они все ссорились.

— В торговую галерею, сэр? — спросил я, воспользовавшись секундным затишьем.

Пинки-мадам издала короткий смешок. Вот уж не ожидал, что мистер Ашок захихикает вслед за ней.

— Не в «гилирею», — говорит. — В галерею. Повтори-ка.

Я повторил. Много раз повторил. Но все равно выходила «гилирея». А они заливались смехом. Потом за руки взялись. Я обрадовался — хоть какая-то польза от меня. От моего унижения.

Они вышли из машины, направились к торговому центру, швейцар приветствовал их, стеклянные двери магазина сами распахнулись и пропустили парочку внутрь.

Я остался на своем месте, так было проще сосредоточиться.

Зажмурился.

Гелерея.

Нет, не так.

Геларея.

И опять не так.

Галарея.

Гулурея.

Галурия.

— Мышонок! Вылезай из машины и иди к нам!

У стоянки торгового центра собрались в кружок водители. Один машет мне номером журнала.

Это Меченый. Приклеиваю подобострастную улыбочку и выхожу. Шоферы хихикают.

— Есть еще вопросы насчет городской жизни? — спрашивает Меченый.

Вся компания помирает со смеху. Отдышавшись, Меченый напускает на себя серьезный вид.

— Ты подумал над тем, что я сказал, сладенький? Хозяину что-нибудь нужно? Дурь? Девочки? Мальчики? Мячики для гольфа — настоящее американское качество, беспошлинный товар?

— Да он еще не созрел, — говорит другой шофер. Он сидит на корточках и, словно мальчик игрушку, крутит на пальце цепочку с ключами от хозяйской машины. — Чистенький, прямо из деревни. Пусть понюхает городской жизни, сам тогда к тебе придет.

Шофер с цепочкой выхватывает у Меченого журнал — разумеется, это еженедельник «Убийство» — и принимается читать вслух. Разговоры смолкают, все придвигаются поближе.

— «Ночью пошел дождь. Вишал лежал в кровати, дыша перегаром, и не сводил глаз с окна. Его соседка как раз вернулась домой и собиралась снять с себя…»

— Глядите-ка! Опять то же самое! — прерывает его Меченый.

Недовольный чтец продолжает, но вся компания уже поднялась на ноги и смотрит в сторону торговой галереи.

Говорят, господин Премьер, в первые дни после открытия торгового центра такое случается частенько. А потом в газетах появляются заголовки вроде «Неужели в магазинах новой Индии нет места для бедных?».

Стеклянные двери послушно разъезжаются в стороны, но путь мужчине преграждает охранник. Он качает головой и движением стека указывает на ноги. У человека на ногах сандалии. И на всех на нас, на шоферах, тоже сандалии. А в большой магазин пускают только в туфлях.

Задержанный так и вскидывается — нет чтобы молчком развернуться и уйти откуда пришел, как на его месте сделали бы девять из десяти:

— Я такой же человек, как они! — возмущается он.

Он орет, и брызжет слюной, и весь трясется. Кто-то из водителей свистит. Подметальщик отставляет метелку в сторону и наблюдает за сценой.

На какую-то секунду мне кажется, что человек в сандалиях сейчас ударит охранника, — но он только машет рукой, резко поворачивается и идет прочь.

— Напористый малый, — говорит кто-то из нашей компании. — Если бы мы все были такие в этой стране, они бы нам ботинки чистили.

Шоферы опять собираются в кружок, садятся на корточки. Чтение возобновляется.

Цепочка с ключами вертится. Сигаретный дым висит в воздухе. Красные плевки шлепаются на землю.

Самое трудное в жизни шофера — праздно ждать долгие часы, пока не появятся хозяева. Можно скоротать время за разговорами и почесыванием в паху. Можно почитать журнал — вот вроде «Убийства». Можно приучить себя — это не хуже йоги, честное слово, — к особому упражнению: сунул палец в нос и отключился на долгие часы (для этой позы стоит придумать особое название, например «асана скучающего водителя»). Можно припрятать в машине бутылку дешевого пойла — многие шоферы спиваются с тоски.

А вот если водитель с толком употребляет свою праздность — думает, — тогда время летит быстро.

По пути домой я приметил в зеркале заднего вида, что на мистере Ашоке тишотка.

Я бы себе такую никогда не купил. Белая, без рисунка, только крошечный знак фирмы на груди. Для себя я бы выбрал что-нибудь яркое, пестрое, в узорах и буквах. Если уж тратить свои деньги, так на достойную вещь.

И вот как-то поздно вечером, когда мистер Ашок и Пинки-мадам угомонились, я отправился на близлежащий рынок. В ярком свете фонарей шла бойкая торговля стеклянными побрякушками, стальными браслетами, игрушками, банданами и брелоками. Я разыскал торговца футболками и заставил показать чуть не весь свой товар. Наконец мне попалась белая тишотка с коротеньким английским словом на груди. Ее я и взял. Еще я приобрел черные туфли.

А свой первый в жизни тюбик зубной пасты я купил у человека, у которого всегда брал паан. И отрава, и противоядие — все в одном месте.

Пока я чистил пальцем зубы, моя левая рука незаметно для меня самого — ну чисто ящерица по стене — подобралась к паху и изготовилась.

Я выждал, пока она не предалась привычному занятию, и со всей силы, до красноты, ущипнул ее правой рукой.

Так-то вот.

Это тебе наказание за непристойное поведение.

Отныне и во веки веков.

Паста образовала у меня во рту густую белую пену — я сплюнул.

Почистил — сплюнул.

Почистил — сплюнул.

Почему отец не отвадил меня скрести в паху? Почему не приучил к зубной пасте? Почему не привил нормальную, не звериную повадку? Почему все бедняки живут в такой гадости и мерзости? Почистил — сплюнул.

Почистил — сплюнул.

Если бы можно было вот так выплюнуть свое прошлое.

На следующее утро везу я Пинки-мадам в торговую галерею, а у моих обутых в ботинки ног смирно лежит небольшой сверток. Она выходит, хлопает дверью. Выжидаю минут десять и переодеваюсь прямо в машине.

Подхожу к дверям магазина в своей новой белой футболке, вижу охранника… Нет, боязно. Возвращаюсь к «Хонде Сити», сажусь на свое место, трижды щелкаю по носу страшилу, поглаживаю липучки с богиней Кали — пусть принесет мне удачу. Она меня подбадривает, высовывает длинный красный язык.

Так, вторая попытка. На этот раз через дверь с тыльной стороны магазина.

Я уверен, охранник и здесь остановит меня и скажет: «Тебе хода нет», хоть на мне черные ботинки и однотонная футболка, на которой всего одно английское слово. Я уверен, сейчас меня окликнут, схватят и с позором выставят вон.

Я иду по галерее… Вот сейчас, не пройдет и секунды, кто-нибудь крикнет мне вслед: «Эй! Этот человек наемный шофер! Что он здесь делает?» Вон их сколько, охранников в серых френчах, и все ко мне присматриваются. Впервые в жизни я побывал в шкуре преследуемого законом.

Благоуханный, прохладный воздух из кондиционеров, золотистый свет, люди в тишотках и джинсах как-то странно на меня поглядывают… Прозрачный лифт в прозрачной шахте снует вверх-вниз, сверкают стеклянные стены магазинов, с рекламных плакатов улыбаются красавцы и красавицы европейского типа… Если бы другие водители меня сейчас видели!

Выйти для меня ничуть не проще, чем войти, но ни один охранник не заступает мне дорогу, и я спокойно возвращаюсь на стоянку, забираюсь в машину, переодеваюсь в старое цветное тряпье и пристраиваю у ног сверток с футболкой, в каких ходят богатые.

Подбегаю к компании присевших кружком шоферов, но никто даже не заметил моего появления. У них и без меня есть чем заняться. Шофер с ключами на цепочке показывает всем свой сотовый телефон. Прямо под нос сует. Даже подержать дает.

— А жене по нему позвонить можешь?

— Никому по нему нельзя позвонить, дурачина. Связь односторонняя!

— Тогда на что он нужен, если нельзя поговорить с родными?

— А чтобы хозяин мог позвонить и дать указания, куда за ним ехать, откуда забрать. Телефон обязательно должен всегда быть при мне — вот тут.

Он забирает у меня телефон, обтирает рукавом и кладет себе в карман. До сегодняшнего вечера на него смотрели свысока: у его хозяина всего-навсего «Сузуки Марути Зен», крошечная машинка. А теперь он вырос в глазах окружающих, его телефон передают из рук в руки, с восторгом осматривают, вертят, словно обезьяны блестящую побрякушку. В воздухе легкий запах аммиака, это один из водителей мочится неподалеку.

Меченый искоса глядит на меня:

— Мышонок. Похоже, ты хочешь нам что-то сказать.

Я качаю головой.

Движение с каждым днем все напряженнее. Что ни вечер, машин все больше и больше. А настроение у Пинки-мадам хуже и хуже. Как-то вечером, когда мы вместе с пробкой ползли по Эм-Джи-Роуд к Гургаону, хозяйка совсем вышла из себя.

— Давай вернемся в Америку, Ашоки. Ты только погляди на эту долбаную пробку. Каждый день одно и то же.

— Только не начинай опять. Прошу тебя.

— А почему, собственно? Ты обещал, что пробудем в Дели всего три месяца, оформим документы и сразу уедем. А теперь мне кажется, ты здесь исключительно ради налогов. Ты мне все время врал?

В том, что произошло между ними, он не виноват — я готов где угодно это заявить, хоть в суде. Он был хорошим мужем, непременно старался чем-то ее порадовать. На ее день рожденья, например, велел мне нарядиться махараджей — темные очки, алый тюрбан — и прислуживать им за столом в таком наряде. Подавал я ей, конечно, не обычную домашнюю еду, а эту вонючую дорогущую гадость, которая продается в картонных коробках и по которой все богачи с ума сходят, — пиццу!

Когда я в этаком наряде с поклоном подал ей коробку, она смеялась до слез. А я еще, как велел мистер Ашок, сложил руки лодочкой и замер в ожидании под портретом Куддли и Пуддли.

— Ашок, — сказала она, — только послушай. Балрам, как, говоришь, называется то, что мы едим?

Ловушка, точно. Но что я мог поделать? Ответил как умел. Оба захихикали.

— Повтори, Балрам.

Повторяю. Опять смех.

— Не пиССя, — поправляет она. — А пиЦЦа. Скажи правильно.

— Погоди — ты сама произносишь неправильно. Там «т» в серединке. ПиТЦа.

— Не учи меня английскому, Ашок. Какое еще «т»? Посмотри, что написано на коробке.

И они ели эту вонючую дрянь, а я стоял рядом, стараясь дышать ртом, и ждал, когда закончат.

— Как ужасно он ее нарезал. Он вообще ничего не умеет подать. Неужели он правда из касты поваров? Никогда бы не сказала.

— Ты только что уволила повара, — сказал мистер Ашок. — Пожалей хоть шофера, не прогоняй. Он — честный малый.

Когда они закончили, я занялся посудой: отскреб остатки этой гадости с тарелок и помыл. Из кухонного окна видна была главная дорога Гургаона, сверкающая огнями огромных магазинов. В конце улицы только что открыли новый торговый центр, поток машин вливался в его ворота.

— Пицца, — тихонько шепнул я, ладонью обтер раковину и выключил в кухне свет.

Хозяин и хозяйка удалились в спальню. Из-за закрытой двери раздались крики. Я на цыпочках подкрался поближе и прислушался.

Крики становились все громче, сменились визгом. Послышался звучный шлепок. Мужская плоть соприкоснулась с женской.

«Давно бы так, — подумалось мне. — Взялся наконец за ум, о агнец из рода хозяев».

Я закрыл за собой дверь квартиры, съехал на лифте вниз и прошел в свою комнату. Через полчаса, когда я уже засыпал, примчался чей-то слуга.

— Не слышишь ни хрена! — орет. — Звонок надрывается!

Я натянул штаны, тщательно вымыл руки у общей раковины, поднялся в гараж и подогнал машину к выходу из здания. Мистер Ашок и Пинки-мадам уже ждали.

— Отвези нас в город.

— Да, сэр. А куда в город?

— Куда ты хочешь отправиться, Пинки? Ни слова в ответ.

— На Конот-Плейс[32], Балрам.

— Да, сэр.

Всю дорогу муж и жена молчали. На мне по-прежнему был наряд магараджи. Мистер Ашок поглядывал украдкой на Пинки-мадам.

— Ты права, Пинки, — говорит. Голос такой сиплый. — Я тебя не упрекаю. Прости. Не хотелось тебя вмешивать во все это. Повторяю, в Индии одно нехорошо — эта чертова система, именуемая парламентской демократией. Если бы не она, мы бы уже сравнялись с Китаем…

— Ашок. Прошу тебя. У меня голова раскалывается.

— Прости. Сегодня мы повеселимся от души, и тебе сразу станет легче. Ты же любишь это заведение, «Фрайдис».

На Конот-Плейс он велел мне остановиться у ярко-красной неоновой вывески.

— Жди нас здесь, Балрам. Вернемся через двадцать минут.

Прошел час, я не выходил из машины. Сидел, смотрел на огни Конот-Плейс…

Раз десять пихнул страшилу. Полюбовался на жуткие лики богини Кали с высунутым языком, длинным и красным, и свой тоже высунул. Потом на меня напала зевота.

Давно миновала полночь. Становилось очень холодно.

Музыку бы послушать, да Мангуст запретил.

Я приоткрыл дверь. Запахло едкой горелой кислятиной, это шоферы развели в сторонке костер. Дымное пламя лизало куски полиэтилена.

Богатенькие жители Дели обзаводятся на зиму электрическими или газовыми нагревателями, а кое-кто так даже топит свои камины настоящими дровами. Бездомным или слугам вроде ночных сторожей и шоферов тоже хочется погреться, и в костер идет все, что валяется на земле. Как ни странно, полиэтиленовая пленка, в которую заворачивают фрукты, овощи и книги по бизнесу, горит замечательно и дает много тепла. Если бы еще не едкий дым, от которого через некоторое время начинает тошнить.

Меченый — он подбрасывал в огонь целлофановые пакеты — помахал мне свободной рукой.

— Мышонок, что ты все один. Тоска заест. Иди к нам.

Да, искушение велико, что говорить. Им у костра тепло.

Но я к ним не пойду. В компании рот мой наполнится слюной, и я не выдержу и попрошу угостить пааном.

— Вы полюбуйтесь на зазнайку! Недаром магараджей вырядился!

— Иди сюда, букингемский магараджа!

Подальше, подальше от них, от пламени, от соблазна… Дорожки Конот-Плейс ложатся мне под ноги. Слышно рычание машин, пахнет разрытой землей.

В Дели, куда ни кинь взгляд, стройплощадка. Каркасы для стекляшек торговых центров и офисных зданий растут на глазах, ряды бетонных опор гигантскими наковальнями ложатся под новые мосты и эстакады, кратерами зияют котлованы под новые дома для богатых. Вот и здесь, в самом сердце Конот-Плейс, стройка не стихает ни днем ни ночью. Прожекторы освещают колоссальную яму, в которой гудят механизмы.

Слышал, здесь возводится подземная железная дорога. По размерам яма сравнится разве что с угольными карьерами, которые я видел в Дханбаде. Рядом со мной стоит человек, смотрит, как и я, на стройку, одет хорошо: рубашка, галстук, отглаженные брюки. Обычно такому и в голову не придет заговорить со мной, но его, наверное, смутил мой наряд.

— Через пять лет этот город будет как Дубай, правда?

— Через пять? — В моем голосе презрение. — Через два года!

— Вы только посмотрите на этот желтый кран! Ну и чудище!

Чудище раскорячилось над котлованом, его мощные стальные челюсти хватают, поднимают и выплевывают жидкий грунт. Крошечные человечки с бадейками на головах покорно суетятся вокруг, рубахи на них заскорузли от пота, несмотря на холод.

Иду обратно к машине, сажусь на свое место за рулем. Прочие авто разъехались. Мои хозяева словно провалились. Холод пробирает до костей. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, что ел на ужин.

Курицу с карри. Кусочки сочного темного мяса в чудесном остром соусе. В луже красной подливы.

Вкуснотища.

Меня будит стук в окно. Встряхиваюсь и открываю хозяевам дверь. Они веселы, громко разговаривают, дышат спиртным… Что такое они пили? Запах незнакомый.

Стоит нам чуть отъехать от Конот-Плейс, как они принимаются за дело. Он тискает ее за разные места, гладит по бедрам. А она хихикает. Смотрю на них на секундочку дольше, чем надо. А зеркало отражает мои глаза и выдает меня хозяину.

Смущаюсь, будто мальчишка, который подсматривал в щелочку, чем занимаются родители в спальне. Отворачиваюсь. Вот сейчас меня схватят за воротник, и швырнут на землю, и примутся охаживать ногами — как некогда его отец охаживал рыбаков в Лаксмангархе…

Но этот человек совсем другой — куда лучше своего папаши. Мой взгляд, пойманный в зеркале, пробуждает в нем стыд. Он отстраняется от Пинки-мадам:

— Мы не одни.

Та сразу надувается, отворачивается и замолкает. Минут через пять язык у нее таки развязывается.

— Хочу за руль, — дышит она перегаром прямо мне в ухо. — Пусти меня за руль.

— Нет, Пинки, так нельзя, пусть шофер делает свою работу, мы с тобой выпили…

— Ну что за блядство! В Индии все пьют и садятся за руль. А мне нельзя, да?

— Ну, началось! — подпрыгивает он на своем сиденье. — Как я это ненавижу! Балрам, ни в коем случае не женись.

— Это что, красный? Балрам, зачем остановился? Езжай себе!

— Пинки, красный свет. Ехать нельзя. Балрам, соблюдай правила. Я приказываю.

— Слышал, что я сказала? Поехали! Дави на газ!

Совершенно сбитый с толку, трогаюсь с места, проезжаю футов десять, чуть заезжаю за белую линию и опять торможу. Вроде бы довольны оба. Компромисс достигнут.

— Видела, что он сделал? — лопочет мистер Ашок. — Не такой уж он дурачок.

Таймер рядом со светофором извещает: зеленый загорится через тридцать секунд. Гляжу на таймер в нетерпении — скорее бы! — и прямо у меня под носом вырастает огромный Будда. Нищая девочка — или мальчик, этих нищих детей не разберешь — прижимает к лобовому стеклу гипсовую статуэтку. По ночам делийские нищие не пропустят машину мимо, непременно предложат какой-никакой товар — статуэтку, книгу, коробочку земляники. И что я уставился на этого Будду, сам не пойму. Нервы, наверное.

Смотрю на фигурку лишних полсекунды, не больше, а хозяйка уже тут как тут.

— Балраму понравился Будда, — заявляет.

Мистер Ашок хихикает:

— Ну конечно. Он же знаток искусств и ценитель прекрасного.

Она опускает стекло. Ребенок просовывает статуэтку в машину.

— Покупаешь скульптуру, шофер?

— Нет, мадам. Прошу прощения.

В ее голосе издевка:

— Балрам Хальваи, кондитер, водитель, знаток скульптуры.

— Прошу прощения, мадам.

Чем больше извиняюсь, тем веселее им делается. Наконец на таймере загорается ноль, вспыхивает зеленый. Давлю на газ — поскорее бы смыться отсюда.

Она наклоняется вперед и хватает меня за плечо:

— Останови.

Гляжу на мистера Ашока — молчит.

Останавливаюсь.

Она:

— Выходи из машины, Балрам. Оставляем тебя с Буддой. Магараджа и Будда — теплая компания.

Садится на мое место, запускает двигатель, и машина уезжает. Пьяненький мистер Ашок хихикает и делает мне на прощанье ручкой. Трезвый он бы никогда не позволил ей так обойтись со мной — в этом я убежден. Другие вечно пользовались его добротой. И еще: если бы в авто были только я и он, ничего дурного не случилось бы.

Встречные полосы разделены узеньким сквером. Сажусь под деревом на землю.

Движения никакого — только две машины промчались одна за другой, отблески фар затрепетали на листве, словно огни большого города, отраженные водной гладью. Красиво. И такая красота в Дели на каждом шагу, ходи и смотри. Конечно, если ты свободен и волен делать что заблагорассудится.

Появляется автомобиль, мигает фарами, сигналит. «Хонда Сити» развернулась в неположенном месте и мчится теперь прямо на меня, будто сбить хочет. За рулем Пинки-мадам, она скалит зубы и восторженно подвывает, рядом с ней сидит мистер Ашок с улыбкой во все лицо.

Точно ли он беспокоился за меня — как будто даже морщинка озабоченности прорезалась на его челе — и перехватил баранку, направив машину немного в сторону?

Мне хочется так думать.

Визжат шины, пахнет паленой резиной, «Хонда» останавливается. Бедные мои покрышки!

Пинки-мадам открывает дверь и с ухмылкой высовывается наружу:

— Господин магараджа, ты правда думал, что мы тебя бросили?

— Нет, мадам.

— Ты ведь не сердишься?

— Совсем нет, мадам. — И для убедительности добавляю: — Хозяева ведь как отец с матерью. Разве можно на них сердиться?

Сажусь на заднее сиденье. Машина опять разворачивается где попало и на предельной скорости мчится по проспекту, только красные огни светофоров мелькают. Хозяева визжат, хохочут, пихают друг друга, а я смотрю и помалкиваю.

Внезапно что-то темное бросается прямо под колеса. Удар — нас подбрасывает — что-то хрустит — машина перекатывается через препятствие передними колесами, задними — и катится дальше.

С проезжей части не слышно ни звука. Никто не скулит, не лает. Значит, обошлось без мучений.

Она до того пьяна, что даже на тормоз нажимает не сразу, и мы успеваем проехать двести-триста ярдов до полной остановки. Руки у нее вцепились в руль, рот широко открыт.

— Собака? — спрашивает меня мистер Ашок. — Собака, так ведь?

Я киваю в знак согласия. Хорошенько не разглядеть. В тусклом свете фонарей чернеет на асфальте неподвижный бесформенный ком. Да и далеко.

Ни единой машины вокруг. Ни души.

— Точно, собака, сэр. Кто же еще. Поехали, мадам. Едем скорее домой.

Вцепившиеся в руль пальцы разжимаются, руки медленно обхватывают голову, зажимают уши…

И она срывается на визг:

— Это была не собака! Это была не… Не сговариваясь, мы с мистером Ашоком действуем четко и слаженно. Он обхватывает ее руками, зажимает рот, вытаскивает с водительского сиденья. А я перебираюсь на свое законное место. Хлопает дверь, я включаю зажигание и гоню во весь дух до самого Гургаона.

Поначалу она вроде успокаивается, но когда мы уже подъезжаем, опять впадает в истерику:

— Надо вернуться!

— Не сходи с ума, Пинки. Мы уже почти приехали. Балрам везет нас домой. Все позади.

— Мы сбили кого-то, Ашоки, — шепчет она. — Надо отвезти пострадавшего в больницу.

— Нет.

Она опять широко разевает рот — вот-вот закричит. Мистер Ашок загребает сразу горсть салфеток из шкатулки и одну за другой пихает ей в рот. Она отплевывается. Хозяин срывает у нее с шеи косынку, туго завязывает кляп и придерживает рукой.

Когда он втаскивает ее в квартиру — дверь открываю я, — рот у нее по-прежнему завязан и заткнут.

Приношу ведро воды и мою машину. И бампер мою, и колеса — на них больше всего кровавых ошметков.

По четвертому разу оттираю покрышки, когда появляется хозяин.

— Ну что?

Показываю ему обрывок зеленой ткани, перемазанный в крови, с кусочками прилипшей плоти.

— Дешевая материя, — говорю. — Так бедняки одевают детей.

— Думаешь, ребенок… — Он не договаривает.

— Хоть бы один писк, сэр. А то ведь ни звука. И тело не шевелилось.

— Господи, Балрам, что же нам теперь делать, что делать? Как это дети бегают по Дели одни в час ночи и никто за ними не смотрит?

И тут замечаю, у него глаза вспыхивают.

— Так, значит, наша жертва из бездомных?

— Из тех, кто живет под эстакадами и мостами, сэр. Я так полагаю, сэр.

— Получается, ее не хватятся?

— Скорее всего, нет, сэр. Вы же знаете, какие они, эти люди Мрака, у них по восемь, девять, десять детей, у некоторых и имен-то нет. Родители — даже если они в Дели и все знают — вряд ли побегут в полицию.

Он сжимает мне плечо — точно так же, как давеча тискал плечи Пинки-мадам.

— Ты прав, Балрам. Это ведь с какой стороны посмотреть. Со своей стороны ты совершенно прав. Но пока все не уляжется…

Он прижимает палец к губам. Я киваю:

— Разумеется, сэр. Доброй ночи, вечер-то нелегкий вышел для вас и Пинки-мадам.

Снимаю свой наряд магараджи и ложусь. Я устал как собака — но на губах у меня играет довольная улыбка слуги, оказавшегося на высоте в трудную для хозяев минуту.

Наутро я, как заведено, протер сиденья в машине, смахнул пыль с ликов богини и со страшилы, покурил в салоне благовониями и еще раз помыл колеса — вдруг просмотрел давеча кровь.

Потом вернулся к себе в комнату и принялся ждать. Только вечером один из шоферов передал мне распоряжение явиться наверх в вестибюль.

В вестибюле меня дожидался Мангуст. Как это он успел так быстро примчаться? Наверное, нанял машину и гнал всю ночь. Мангуст встретил меня широкой улыбкой и хлопнул по плечу. Мы поднялись с ним на лифте в квартиру.

Усевшись за стол, Мангуст сказал:

— Присаживайся, Балрам, располагайся поудобнее. Ты же нам как родной.

Душа у меня наполнилась гордостью. Я присел на корточки, на седьмом небе от счастья. Ну-ка, дорогой хозяин, похвали меня еще раз.

Мангуст закурил (никогда не видел его с сигаретой) и, прищурившись, взглянул на меня.

— Главное, чтобы ты пару дней никуда носа не высовывал из «Букингемского Дворца, корпус В», даже в корпус А. И никому ни слова о том, что случилось.

— Да, сэр.

Он затянулся, не сводя с меня глаз. Повторил:

— Ты нам как родной.

— Да, сэр.

— А теперь ступай вниз и жди в помещении для слуг.

— Да, сэр.

Прошел час, и меня снова вызвали наверх.

Рядом с Мангустом за обеденным столом сидел человек в черном костюме, читал какой-то печатный текст, беззвучно шевеля красными, измазанными в паане губами. Мистер Ашок за закрытой стеклянной дверью говорил по телефону, дверь в комнату Пинки-мадам тоже была закрыта. Распоряжался исключительно Мангуст.

— Присаживайся, Балрам. Располагайся.

— Да, сэр.

Опять я сижу на корточках. На редкость неудобная поза.

— Хочешь паана, Балрам? — спросил Мангуст.

— Нет, сэр.

Он улыбнулся:

— Да ты не стесняйся, Балрам. Ты ведь жуешь паан, правда?

И, повернувшись к черному костюму:

— Угостите его, пожалуйста.

Тэт полез в карман, двумя пальцами достал крошечный зеленый сверточек и уронил в мою протянутую ладонь.

— Это тебе, Балрам. Угощайся.

— Да, сэр. С удовольствием. Благодарю. — Значит, к делу, — произнес костюм. Красная слюна пузырилась у него на губах. — Хорошо.

— Судья позаботился обо всем. Если ваш человек исполнит что положено, нам не о чем беспокоиться.

— Мой человек сделает все, что надо, какие могут быть сомнения. Он нам как родной. Он хороший малый.

— Отлично.

Человек в костюме посмотрел на меня:

— Читать умеешь, парень?

— Да, сэр.

— Так читай. — Он протянул листок бумаги.

Ласково улыбаясь мне, Мангуст объяснил:

— Мы уже поставили в известность твоих родных. Говорили с твоей бабушкой — как, запамятовал, ее зовут?

— …

— Не слышу.

— …м.

— Да, да, Кусум. Я ездил в Лаксмангарх — какая ужасная дорога, правда? — и лично с ней объяснился. Ну и женщина.

Он заулыбался еще шире, потер руки, и я понял, что он говорит правду.

— Она передает тебе, что будет гордиться тобой, ты ведь сделаешь все, как надо. И она выступила в качестве свидетеля. Вот ее отпечаток пальца. Осталось подписать документ тебе, Балрам.

— Если неграмотный, просто приложи палец, — вмешался костюм. — Вот так.

И он потыкал большим пальцем в воздух.

— Он грамотный. Бабушка сказала, он первый в семье, кто умеет читать и писать. Сказала, ты всегда был умницей, Балрам.

Я притворился, что перечитываю документ. Бумага тряслась у меня в руках.

То, что я вам здесь описываю, господин Цзябао, случается с делийскими шоферами чуть ли не каждый день. Сэр, не думайте, я не преувеличиваю.

Будете в Дели, перескажите мою историю какому-нибудь добропорядочному жителю столицы, представителю среднего класса, вот, дескать, каких ужасов вам понарассказывал один шофер, вот как его подставил хозяин. Увидите, как добропорядочный сразу побелеет лицом, как запрыгает его кадык, как он отвернется к окну и постарается поскорее сменить тему.

В тюрьмах Дели полно шоферов, отбывающих срок за хозяев. Мы давно уже покинули свои деревни, но мы сами, наши тела, души и задницы по-прежнему принадлежат хозяевам.

Вот вам плоды демократии, самой демократической в мире.

Ну полное блядство.

Станет ли родня шофера протестовать? Да ничего подобного. Им есть чем гордиться, чем хвастаться. Их мальчик Балрам отсиживает за хозяина. Отличный слуга. Верный, как собака.

А судьи? Разве они не видят, что признание сделано под давлением? О, судьи тоже повязаны. За скромную плату они закроют глаза на вопиющие несоответствия. И все довольны.

Кроме самого шофера.

Все на сегодня, господин Премьер. До трех еще есть время, но лучше мне закончить. При одной мысли обо всем этом безобразии меня зло берет. Еще пойду да перережу горло какому-нибудь богатею.

Господин Цзябао,

сэр,

прибудете к нам, вам все уши прожужжат, что это мы, индусы, придумали все на свете от Интернета и яиц вкрутую до космических кораблей. А потом явились британцы и нас обокрали.

Чушь какая. Величайшее изобретение, сделанное в Индии за последние десять тысяч лет, — клетка для петухов.

Посетите старый Дели, загляните на куриный рынок за мечетью Джама Масжид[33], полюбуйтесь на сотни белых кур и разноцветных петухов, плотно упиханных в проволочные клетки, посмотрите, как они кудахчут, клюют друг друга, бьются в тесноте, в ужасе гадят, вдохните жуткий запах — вонь трепещущей в страхе плоти. Мальчишка-продавец за деревянным прилавком с улыбкой расхваливает только что разделанный товар, перемазанный в свежей крови, — вот потроха, вот ножки, вот грудки. Петухи в клетке чуют запах крови, видят разъятых на части сотоварищей, знают, сейчас придет их черед, — и безропотно дожидаются своей участи. Не сопротивляются, не рвутся на свободу.

Люди в этой стране тоже в клетках.

Вот по вечерней дороге Нью-Дели катит рикша, крутит педали, на его хлипкий экипаж водружена гигантская кровать или столешница. Каждый день этот рикша доставляет клиентам мебель. Кровать стоит пять-шесть тысяч рупий. Плюс стулья, плюс кофейный столик — всего получится тысяч десять-пятнадцать. А рикша получает в месяц рупий пятьсот. Он разгрузит заказанную мебель, и вы заплатите ему наличными — толстый пук денег перейдет к нему в руки. Эту пачку он спрячет — в карман рубашки или в потайное место на белье, — и вернется к хозяину, и отдаст ему деньги — рупии не возьмет! Это его зарплата за год, за два, но он не позаимствует из этой суммы ни гроша.

Каждый день вокруг вас по улицам Дели едут машины, в салоне никого, только шофер за баранкой, а на заднем сиденье лежит черный портфель. В портфеле миллион, два миллиона рупий, столько денег шоферу во всю жизнь не видать. Возьми он их — и можно уехать в Австралию, в Америку, куда угодно, начать новую жизнь. Можно будет воплотить заветную мечту — останавливаться в пятизвездочных отелях, которые он до сих пор видел только снаружи. Можно будет съездить с семьей в Гоа или в Англию. А он отвозит черный портфель куда велел хозяин. В целости и сохранности. Почему?

Потому что индусы самые честные люди на свете, как уверяет вас красочная премьерская брошюра? Нет. Просто 99,9 % из нас в клетке. Совсем как наши товарищи но несчастью на торжище в старом Дели.

Только не устраивайте шоферу проверку, обронив монетку-другую. Вряд ли сработает. Мала сумма. Денежка перекочует в карман шоферу. Запросто. А вот из миллиона долларов слуга цента не возьмет. Оставьте черный портфель с миллионом в мумбайском такси — водитель тут же передаст находку в полицию, уверяю вас. (Вернет ли вам деньги полиция — это уже другой вопрос, сэр!) В этой стране хозяева не боятся доверять своим слугам алмазы! Каждый вечер поезд увозит из Сурата[34], где крупнейшие в мире предприятия по огранке и шлифовке алмазов, в Мумбаи людей с дипломатами — это слуги торговцев брильянтами, а в дипломате — товар. Почему бы такому слуге не смыться с портфелем, ведь он не Ганди, а такой же человек, как мы с вами? Да потому что он угодил в Клетку.

В Петушиную Клетку, господин Цзябао. А в Китае такая штука есть? Хотя сомневаюсь, сэр. Правда, у вас есть Коммунистическая партия и тайная полиция, людей арестовывают среди ночи, сажают в тюрьму и даже расстреливают. Так я слышал. А у нас в Индии нет компартии. Нет диктатуры. Нет тайной полиции.

Зато есть Клетка.

Никогда еще за всю историю человечества, господин Цзябао, долг меньшинства перед большинством не был таким громадным. Горстка людей — меньше чем 0,1 % населения — до того вышколила остальные 99,9 %, не менее сильных, талантливых и умных, приучила их к такому безусловному раболепству, что дай большинству право свободно распоряжаться собственной жизнью, как они тут же отвергнут твой дар, да тебя же и проклянут.

Приезжайте, посмотрите сами. Каждое утро миллионы людей встают с рассветом, в грязных, переполненных автобусах едут на работу в шикарный хозяйский дом, где за жалкие гроши наводят чистоту, моют посуду, ухаживают за садом, кормят хозяйских детей, растирают хозяйские ноги. Я не испытываю никакой зависти к богачам из Америки или Англии: разве у них есть слуги? Разве они понимают толк в том, что такое благоустроенный быт? Ни бельмеса они в этом не смыслят.

Думающий человек вроде вас, господин Премьер, сразу задаст два вопроса.

Почему Петушиные Клетки безотказно срабатывают? Что удерживает в них людей?

И потом: может ли человек вырваться? Что, если в один прекрасный день шофер сбежит с деньгами хозяина? Какая жизнь его ждет?

Отвечаю на оба вопроса, сэр.

Первое. Человека держит в клетке не что иное, как честь и гордость нашего народа, драгоценный сосуд любви и самопожертвования, коему наверняка отведено достойное место в хвалебной оде, которую вам вручил наш премьер. То есть индийская семья.

Второе. Вырваться на свободу может тот, кто готов отдать свою семью на растерзание. Его близких хозяева будут жестоко преследовать, избивать до смерти, жечь заживо. Разве нормальный человек способен на такое? Только мерзкий выродок.

Какой-нибудь Белый Тигр. Послушайте, сэр, как пробиваются наверх из низов.

Возвращаюсь к основной теме.

В Нью-Дели, в национальном зоопарке, над клеткой, где сидит белый тигр, висит табличка: «Представь себе, что ты сам в клетке».

Когда я увидел эту надпись, мне даже смешно стало.

Тоже мне задачка. И что тут такого? Представил. Легко.

День-деньской торчал я в своей одиночке, скрючившись под накомарником. Выйти куда-нибудь страшно. Никто не звонит, не велит подогнать машину. Никто мной не интересуется.

Все, жизнь кончена. Я сяду в тюрьму за убийство, которого не совершал. Я трясся от страха, но мне и в голову не пришло сбежать. Или там пойти к судье и рассказать правду. Клетка не пускала.

Каково мне придется в тюрьме? — никак не шло у меня из головы. Как мне вести себя с сокамерниками, сильными, волосатыми, грязными?

Мне вспомнилась история из еженедельника «Убийство»: некто уверял соседей по камере, что у него СПИД, только бы не опустили. Где же этот номер, уж я бы и текст вызубрил, и жесты заучил! Хотя… вдруг меня примут за педика, если скажу про СПИД? Вот уж тогда мерзавцы натешатся вволю.

Положение у меня было безвыходное. Сквозь ячейки сетки я беспомощно глядел на отпечатки ладоней безымянного строителя на штукатурке.

— Мышонок!

На пороге комнаты появился Меченый.

— Твой хозяин уже звонок оборвал.

Я упал на подушку. Меченый подошел к кровати, прислонил к накомарнику свое темное лицо и розовые губы.

— Мышонок, ты заболел? Тиф? Холера? Лихорадка денге?

— Да нет. Я здоров.

— Рад слышать, — осклабился он перед тем, как удалиться.

Наверх я тащился точно приговоренный к смерти на виселицу. Ступенька, еще ступенька, вестибюль, лифт… Вот и тринадцатый этаж.

Дверь открыл Мангуст. Ни тени улыбки на губах, лицо непроницаемое.

— Сколько можно тебя ждать? Отец приехал. Хочет поговорить с тобой.

Сердце у меня забилось. Так Аист здесь? Вот кто спасет меня! Уж от него будет больше проку, чем от двух его сыновей. Он — хозяин старой закваски и сумеет защитить слугу.

Аист развалился на диване, вытянув бледные ноги. Завидев меня, он заулыбался, и я подумал: «Это он потому, что спас меня!»

Оказалось, ничего подобного. Будет он забивать себе голову всякой чепухой вроде моей судьбы. Есть вещи поважнее. Вот, например:

— А-а-а, Балрам. Разотри-ка мне хорошенько ноги. Дорога такая долгая. На поезде пришлось ехать.

Руки у меня ходили ходуном, я слишком сильно пустил горячую воду и забрызгал собственные ноги. Они тоже тряслись — только сейчас заметил, — прямо колени подгибались. И струйка мочи стекала по ляжке.

Я глубоко вдохнул, изобразил радостную улыбку и с тазиком в руках приблизился к Аисту.

— Позвольте ваши ноги, сэр.

— О, — только и сказал он, закрыл глаза и сладко застонал. И чем блаженнее он стонал, тем пуще я старался. Теперь у меня тряслось все тело и сама собою качалась голова.

Мангуст и мистер Ашок сидели у телеэкрана и резались в какую-то компьютерную игру.

Дверь в спальню распахнулась, и на пороге показалась Пинки-мадам. Ненакрашенная, под глазами синяки, лоб весь в морщинах.

Увидев меня, Пинки-мадам оживилась.

— А шофера вы поставили в известность? — спрашивает.

Аист промолчал. Мангуст и мистер Ашок не отрывались от экрана.

— Никто так ничего ему и не сказал? Ну что за блядство! Его же посадить собирались!

— Надо ему сказать, — отреагировал мистер Ашок, а Мангуст бровью не повел.

— Ладно, — процедил он наконец. Мистер Ашок повернулся ко мне:

— У нас есть свой человек в полиции, и он передал, что свидетелей нет. Так что, Балрам, твоя помощь не понадобилась.

У меня гора с плеч свалилась. Тазик под руками вдруг сильно накренился, вода пролилась. Я засуетился. Аист открыл глаза, тюкнул меня по башке и вновь зажмурился.

Пинки-мадам бросилась в свою комнату и захлопнула за собой дверь. (Кто бы мог подумать, господин Цзябао, что изо всей семьи только у нее, у дамочки в короткой юбчонке, пробудится совесть?)

Аист заморгал и проводил ее тяжелым взглядом.

— Совсем рехнулась эта женщина. Хочет разыскать родственников девочки и заплатить им. Чистое безумие. Можно подумать, мы все здесь убийцы.

Он сурово поглядел на мистера Ашока:

— Жену надо держать в узде, сынок. Как мы в деревне.

Опять шлепнул меня по голове:

— Вода остыла.

Еще целых три дня я растирал ему ноги. Однажды утром у Аиста заболел живот, и Мангуст велел отвезти отца в «Макс» — одну из самых знаменитых в Дели частных больниц. Со своего места за рулем я смотрел, как Мангуст и старик входят в сверкающую стеклянную дверь. Туда-сюда сновали доктора в белых халатах. В вестибюле была чистота словно в пятизвездочной гостинице.

Назавтра я отвез Аиста с Мангустом на вокзал. Купил хозяевам лакомств в дорогу, проводил до вагона, подождал, пока поезд тронется, вернулся домой, помыл машину. А потом отправился в ближайший храм Ханумана и вознес благодарственную молитву.

Смертельно усталый, забрался под свой накомарник и провалился в сон.

Проснулся от того, что кто-то в моей комнате зажигал и гасил свет.

Это была Пинки-мадам.

— Собирайся. Отвезешь меня.

— Да, мадам. — Я протер глаза. — Который час?

Она прижала палец к губам.

Я встал, натянул рубашку, сел за руль, подогнал машину к подъезду. В руке хозяйка держала чемодан.

— Куда? — спросил я. Было два часа ночи. Она сказала.

— А сэр?

— Езжай давай.

Я отвез ее в аэропорт. Больше вопросов не задавал. Когда мы прибыли на место, она сунула мне бурый конверт, хлопнула дверью и была такова.

Вот так, Ваше Превосходительство, распался брак моего хозяина.

У других шоферов есть свои приемчики, как продлить хозяевам семейное счастье. Один мне рассказывал, мол, когда ругаются, еду быстро, чтоб поскорее добраться до дома, а когда нежничают, сбавляю скорость. Если орут друг на друга, спрашиваю о какой-нибудь чепухе, если целуются, включаю музыку.

Меня немного мучает совесть, ведь они разошлись, когда я работал у них.

Наутро мистер Ашок вызвал меня в квартиру. Стучу, он хватает меня за ворот и втаскивает в гостиную.

— Почему ты не сказал мне, что она собралась уехать? — Да так вцепился, чуть не задушил. — Почему сразу не разбудил меня?

— Сэр, она сказала… сказала…

Он притиснул меня к балконной решетке, мое тело нависло над пропастью, еще чуть-чуть, и я бы полетел вниз. В ужасе я сжался и толкнул его ногами в грудь — он отлетел к сдвижной балконной двери. Оба мы задыхались.

— Сэр, я не виноват перед вами! — закричал я. — Слыхом не слыхивал, чтобы женщина всерьез бросила мужа! Разве что по телевизору, но чтобы в реальной жизни? Я выполнял, что она велела, вот и все!

На балкон села ворона и каркнула. Мы уставились на нее.

Приступ ярости у хозяина миновал. Он закрыл лицо руками и зарыдал.

Я бросился вниз, к себе. Сел на кровать и застыл. Досчитал до десяти, убедился, что хозяин за мной не погнался, вытащил из-под кровати бурый конверт и открыл.

Он был набит сотенными банкнотами.

47 бумажек.

4700 рупий.

Я бросил конверт обратно под кровать: кто-то приближался к моей одиночке.

Вошел Меченый, и с ним еще три шофера.

— Выкладывай, Мышонок.

Незваные гости расположились вокруг меня.

— Что выкладывать-то?

— Швейцар проболтался. Шило в мешке не утаишь, Мышонок. Ты ночью уехал куда-то с женщиной, а вернулся один. Она его бросила, да?

— Не понимаю, о чем ты.

— Не темни, Мышонок. У них были нелады, мы в курсе. И ты увозишь ее куда-то ночью. В аэропорт? Она улетела, ведь так? В наше время в какого богатого ни плюнь — расходится с женой. Уж эти мне богачи… — Он покачал головой, презрительно скривил губы, обнажив красные, гнилые, изъеденные пааном десны. — Бог, брак, семья — для них пустой звук.

— Она просто решила подышать свежим воздухом. Прошвырнулись, и я привез ее обратно. Твой швейцар пусть глаза протрет.

— Хранишь тайну, Мышонок. Верный слуга. Таких уж больше нет.

Я прождал все утро — звонок молчал. Я поднялся на тринадцатый этаж и позвонил. Открыл дверь он, глаза красные.

— Что такое?

— Ничего, сэр. Я пришел… чтобы приготовить вам обед.

— В этом нет нужды, — говорит. (Я-то думал, извинится, — ничего подобного.)

— Сэр, вам надо есть. Голодать вредно для здоровья… Прошу вас, сэр.

Он вздохнул и впустил меня.

— Теперь, когда жена сбежала, кто ж о нем позаботится, кроме меня? Это мой долг. Накормить, уложить в постель, проследить, чтоб не похудел.

Я приготовил обед. Подал. Вымыл посуду. С чистой совестью отправился вниз и принялся ждать.

Звонок молчал.

Часов в восемь я опять вызвал лифт. Прислонил ухо к двери квартиры. Прислушался. Тишина. Ни звука.

Я позвонил. Никакого ответа. Я знал, он там. Кому, как не шоферу, знать, где хозяин? Куда он, туда и я.

Дверь была не заперта. Я вошел.

Он лежал с закрытыми глазами на диване под фотографией двух шпицев, на столике красного дерева подле дивана — бутылка.

Я понюхал горлышко. Виски. Чуть на донышке. Я поднес бутылку к губам и допил остатки.

— Сэр, — сказал я.

Ноль внимания. Я принялся его трясти. Отвесил пощечину. Он почмокал, провел языком по губам. Я еще раз шлепнул его по щеке. Хотя он и так уже почти проснулся.

Слуги — они такие, господин Цзябао. Есть у них свои невинные развлечения. Отхлестать бесчувственного хозяина по щекам. Потоптать ногами подушки. Помочиться в горшки с комнатными растениями. Отлупить домашнюю собачку. Что-нибудь в этом духе.

Я отволок тело в спальню, укрыл одеялом, выключил свет и спустился вниз. Сегодня точно никуда не поедем. Схожу-ка я в «Магазин английских спиртных напитков». А то что-то у меня от хозяйского виски жажда разыгралась.

На следующий вечер все повторилось.

На третий день он снова напился. Но сознания не терял.

— Поехали куда-нибудь, — говорит. — Куда хочешь. По магазинам. По гостиницам. Куда угодно.

Мы покружили вокруг отелей и торговых центров Гургаона. Он, нахохлившись, уныло сидел на заднем сиденье. Даже по сотовому ни с кем не говорил.

Когда в жизни хозяина воцаряется хаос, в жизни слуги происходит в точности то же самое.

«Может, ему до смерти надоел Дели? — подумал я. — Может, ему хочется обратно в Дханбад? А что тогда будет со мной?»

У меня скрутило кишки. Я даже испугался, что обгажусь прямо здесь, в машине.

— Остановись, — прохрипел он.

Распахнул дверь, схватился за живот, сложился пополам — и его обильно вырвало на дорогу.

Я вытер ему рот ладонью, помог выйти, похлопал по спине. Мимо нас с ревом проносились машины.

— Вы слишком много выпили, сэр.

— Почему люди пьют, Балрам?

— Не знаю, сэр.

— Ну да, ты ведь из касты трезвенников… Ну так я тебе скажу, Балрам. Люди пьют, потому что им опротивела жизнь. Мне казалось, каста и религия в наше время не имеют значения. Отец сказал мне — не женись на женщине другой веры, на что я ему…

Мистер Ашок резко отвернулся, набычился, но рвоты на сей раз не последовало.

— Порой я не понимаю, Балрам, зачем мы живем. Серьезно, не понимаю…

Сердце у меня екнуло. Как это зачем ты живешь? А вот чтобы платить мне три с половиной тысячи рупий в месяц. Коли помрешь, кто мне заплатит?

— Надо верить в Бога, сэр. Искренне верить. Моя бабушка говорит — поверишь в Бога, тебе улыбнется удача.

— Это правда. Без веры никуда, — всхлипнул он.

— Жил однажды человек, который потерял веру. Знаете, что тогда случилось?

— Что?

— У него буйвол околел.

— Ясно, — засмеялся мистер Ашок.

— Да, сэр, взял и околел. А на следующий день этот человек сказал: моя вера вернулась ко мне, и попросил у Бога прощения. Угадайте, что произошло тогда?

— Буйвол воскрес?

— Точно!

Он опять засмеялся. Я подкинул ему еще историю в том же духе, и он посмеялся еще.

Такие теплые отношения между хозяином и слугой — где это видано? Он был такой беспомощный, такой потерянный, и мне вдруг стало его страшно жалко. Вся обида за то, что он накинулся на меня после побега Пинки-мадам и чуть не убил, прошла. Это Пинки-мадам во всем виновата. Мистер Ашок ни при чем.

Я долго заговаривал ему зубы, пичкал мудрыми деревенскими притчами — половину я слышал от бабушки, другую половину придумал сам на ходу, — а он согласно кивал в ответ. Ну точно сцена из «Бхагавадгиты»[35], когда наш повелитель Кришна — вот вам еще один знаменитый шофер, оставивший след в истории, — тормозит колесницу и делится со своим седоком премудростями насчет жизни и войны. Я пускался в рассуждения, я шутил, я возвышал голос, даже песню спел — только бы мистеру Ашоку стало повеселее.

«Малыш, — думал я, поглаживая хозяина по спине, когда его снова вырвало, — жалкий ты мой».

Приступы рвоты следовали один за другим, я вытирал ему ладонью губы, ворковал на ухо ласковые слова. Сердце мое сжималось от жалости, и я уже не знал, где у меня искреннее чувство, а где хитрый расчет. Да и ни один слуга, коснись его отношений с хозяином, не скажет точно, что идет от души, а что от головы.

И что на переднем плане — ненависть или любовь?

Не все так просто в петушиной клетке, в самом себе поди разберись.

Утром я отправился в придорожный храм у нас в Гургаоне, положил рупию перед двумя местными истуканами и попросил их вернуть Пинки-мадам и чтобы они с мистером Ашоком жили долго и счастливо. И никуда не уезжали из Дели.

Через неделю приехал из Дханбада Мангуст. Мы с мистером Ашоком встретили его на вокзале.

С его прибытием для меня все изменилось. Теплым отношениям между мной и мистером Ашоком сразу настал конец, золотые денечки близости канули в прошлое.

Снова я был только шофер. Снова мне оставалось только подслушивать.

— Я говорил с ней вчера вечером. В Индию она не вернется. Ее родители только рады. Тут всего один выход.

— Не волнуйся, Ашок. Все идет нормально. Не звони ей больше. Я сам проведу все переговоры из Дханбада. Если ей вдруг понадобятся твои деньги, я мягко намекну насчет ДТП.

— Я расстроен не из-за денег, Мукеш.

— Знаю, знаю.

Мангуст положил руку мистеру Ашоку на плечо — как, бывало, Кишан мне.

Мы проезжали мимо трущоб — длинных рядов палаток, служивших приютом строительным рабочим. Мангуст что-то говорил, но мистер Ашок его не слушал, глядел в окно.

Я посмотрел в ту же сторону. Мимо промелькнула освещенная изнутри палатка: три тени — муж, жена и ребенок — собрались вокруг семейного очага. Семейного — почему-то это особенно чувствовалось. Я понял, что переживает сейчас мистер Ашок.

Он приподнял руку — вот сейчас коснется меня — и обнял Мангуста за плечи.

— В Америке я считал семью обузой, не стану отрицать. Когда вы с отцом уговаривали меня не брать Пинки в жены, так как она из другой касты, я пришел в бешенство, не стану отрицать. Но ведь без семьи мы ничто. Пустое место. Пять ночей рядом со мной не было никого, только шофер. И вот наконец появился ты, близкая душа.

Я поднялся вместе с ними в квартиру, Мангуст велел накормить их, и я приготовил даал, чапати и окру[36], и накрыл на стол, и вымыл потом посуду.

За ужином Мангуст сказал:

— Если тоска заедает, Ашок, попробуй заняться йогой и медитацией. На телевидении есть мастер-класс йоги, каждое утро ведущий программы делает вот так…

Он прикрыл глаза, вдохнул и медленно выдохнул:

— О-о-о-о-о-о-ом.

Когда я, вытирая руки о штаны, вышел из кухни, Мангуст сказал:

— Подожди-ка.

Достал из кармана конверт и, широко улыбаясь, будто награду вручить собирался, помахал им в воздухе:

— Тебе письмо от бабушки.

И взялся вскрывать конверт своим толстым черным пальцем.

— Не извольте беспокоиться, сэр, я умею читать, — говорю.

Только Мангуст уже держал раскрытое письмо перед собой.

— Надо ли тебе читать чужое письмо? — спросил мистер Ашок. — Нехорошо получается.

По-английски спросил. Но я догадался, о чем речь.

И что ему ответил брат, догадался:

— Да он не против. Ему как с гуся вода. Он не понимает, не чувствует, что такое тайна переписки, да и вообще частная жизнь. В деревне у них одно помещение на всех, в нем и спят и трахаются у всех на глазах. Поверь мне, он не против.

И Мангуст повернулся к свету и прочел вслух:

Прошу прощения, Ваше Превосходительство, за длительное отсутствие на посту. Сейчас 6.20, меня не было на месте целых пять часов. К сожалению, в технологии моей аутсорсинговой компании произошел сбой, способный нанести ущерб ее репутации.

Весьма серьезный сбой, сэр. В аварии погиб человек. (Не подумайте плохого, лично я тут ни при чем. Но об этом позже.)

Извините, еще минуточку, только включу вентилятор — весь вспотел. С вашего позволения, сяду на пол прямо под струю воздуха и полюбуюсь, как лопасти дробят свет люстры.

Расскажу-ка я вам, как большой город испортил меня — милого деревенского простачка, как превратил хорошего парня в злобного циничного пройдоху, способного на любую подлость.

Хотя сначала дурные перемены настигли мистера Ашока и только вслед за ним — меня. Какой он был чистый безгрешный человек, когда только вернулся из Америки, и как жизнь в Дели развратила его! А куда конь с копытом, туда и рак с клешней, — куда хозяин «Хонды Сити», туда и шофер.

Я-то думал, что знаю мистера Ашока, сэр. Типичное заблуждение слуги.

Стоило брату уехать, как он резко изменился. Напялил черную рубашку, расстегнул верхнюю пуговицу и поменял одеколон.

— В галерею, сэр?

— Да.

— А в какую, сэр? В ту, что ездила мадам? Но мистер Ашок не клюет на наживку.

Набирает номер на своем сотовом и бурчит:

— «Сахара Молл», Балрам.

— Любимое место мадам, сэр.

— Прекрати на каждом шагу поминать мадам.

Мы встали у торгового центра, я вышел из машины и принялся ждать. Чем он там таким занимается? Над входом мигали красные огни, и я догадался: здесь дискотека. К двери тянулась очередь, сплошь молодежь, парни и девушки. Мне не терпелось поглазеть на наряды городских девчонок.

Мистер Ашок скоро вышел — один. Все-таки порядочный человек, вздохнул я с облегчением.

— Домой, сэр?

— Пока нет. Отвези меня в отель «Шератон».

Этим вечером город был какой-то не такой.

Как это я раньше не замечал, сколько размалеванных женщин стоят по обочинам дорог? Как это я раньше не замечал, сколько мужчин притормаживают рядом с ними свои авто и договариваются о цене?

Я зажмурился и покрутил головой.

Что это со мной сегодня?

Ответ нашелся сразу — и смутил меня до глубины души. Пожалуй, мистера Ашока тоже. Я остановился на светофоре. Улицу переходила шикарная девчонка, ее большие груди — прыг-скок — подрагивали под блузкой. Я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел в нем глаза мистера Ашока, которые — прыг-скок — жадно следили за ней.

Ага! Попался, голубчик! — мелькнуло у меня.

Ага! Попался, голубчик! — читалось в его веселом взгляде.

Мы с ним застукали друг друга.

Неужто никто не заметил, господин Цзябао, до чего бесстыжим порой бывает автомобильное зеркало? Когда хозяин и шофер встречаются в нем глазами, будто приоткрывается потайная дверь, и они предстают друг перед другом совершенно голые!

Я залился краской. К счастью, зажегся зеленый и я поехал дальше.

Больше не буду смотреть сегодня в зеркало, пообещал я себе. Я понял, почему город нынче какой-то не такой, — у меня клюв был торчком.

Все потому, что мистер Ашок изнемогал от похоти. А в герметично закрытой машине хозяин и шофер слились в одно целое.

Вот и гостиница «Мория Шератон». Пришел конец моим мучениям.

В Дели полно шикарных пятизвездочных гостиниц. По части канализации и транспортных колец в Пекине вы, может, и впереди, но уж по роскошным отелям вам Дели не переплюнуть. «Шератон», «Империал», «Тадж Палас», «Тадж Мансингх», «Оберой», «Интерконтиненталь» — всех и не перечислишь. Бангалорские-то пятизвездочные мне известны куда как хорошо, столько тысяч рупий потрачено на кебабы из курятины, баранины, говядины в их ресторанах и на шлюх всех национальностей в их барах, но делийские пять звезд остались для меня загадкой. То есть бывать-то я там бывал, но никогда не входил через парадный вход. Да и кто бы меня впустил? Толстый швейцар с напомаженными усами и бородой, голову которого украшает смешной красный тюрбан и который мнит себя важной шишкой, потому что с ним любят фотографироваться американские туристы? Да он только пальцем погрозит — и шофера поминай как звали!

Такая уж наша судьбина. Всякий, кому не лень, шофером помыкает.

В каждом пятизвездочном притоне свои строгие правила, где водитель с машиной должен дожидаться хозяина. Бывает, на подземной парковке. Бывает, за отелем. Бывает, перед гостиницей под деревьями. Сидишь и ждешь. Два часа сидишь, и три, и четыре. Зеваешь, маешься от безделья. Пока толстяк в красном тюрбане не прорычит в микрофон:

— Водитель такой-то, подъехать к стеклянной двери. Хозяин ждет. Водитель такой-то, срочно подъехать.

Шоферы, как водится, собрались в кружок неподалеку от стоянки, поигрывают ключами, жуют паан, травят байки, мочатся. Присели на корточки, как обезьяны, и галдят.

Меченый расположился в сторонке, уткнулся в журнал. На обложке свежего выпуска раздетая красавица лежит в кровати, а любовник занес над ней нож.

— Подумал над тем, что я сказал, Мышонок? — спрашивает Меченый, не отрываясь от журнала. — Насчет того, как ублажить твоего хозяина? Гашиш, девочки, мячики для гольфа? Фирменные мячики для гольфа прямо из американского консульства?

— Он не такой.

Изъеденные болезнью губы кривятся в улыбке:

— Все такие. Сказать секрет? Моему хозяину нравятся киноактрисы. Притащит такую в отель в Джангпуре, там еще буква «Т» на крыше, и оттрахает.

Он называет имена трех «оттраханных» актрис.

— А днем весь из себя чинный-скромный, никогда и не подумаешь. Один я в курсе. И вот что я тебе скажу — все хозяева одинаковы. Сам убедишься. Присаживайся, почитаем вместе.

В молчании читаем. На третьем рассказике отхожу к деревьям отлить. Меченый присоединяется ко мне.

Две струи орошают ствол.

— У меня к тебе вопрос.

— Опять про городских девчонок?

— Нет. Скажи мне… что бывает со старыми шоферами?

— А?

— Ну, добьюсь я чего-нибудь на старости лет? Хватит мне денег, чтобы купить дом, открыть свое дело?

— Значит, так. Шофера держат, пока ему не стукнет полтинник. Ну пятьдесят пять. Потом садится зрение, и тебя выкидывают. Значит, у тебя в запасе лет тридцать, Мышонок. Если начнешь откладывать прямо сейчас, под старость сможешь купить себе домик где-нибудь в трущобе. Если ты не дурак и у тебя есть левый заработок, хватит и на то, чтобы отдать сына в хорошую школу. Научится английскому, сможет поступить в университет. Это самый лучший вариант Домик в трущобе, сын в колледже.

— А какой самый худший?

— Выпьешь сырой воды — подхватишь тиф. Хозяин ни с того ни с сего тебя уволит. В аварию попадешь. Да мало ли что еще.

Он кладет руку мне на плечо:

— И у меня к тебе вопрос, Мышонок. С тобой все в порядке?

Смотрю на него искоса.

— Все отлично. А почему ты спрашиваешь?

— Разговоры идут. Ты, случаем, не рехнулся? Сидишь в хозяйской машине один, говоришь сам с собой, к нам ни ногой, нос от всех воротишь… Знаешь, что тебе нужно? Женщина. Видел палаточный городок за Галереей? Там бабы как на подбор, пухлые, красивые. Кое-кто из наших раз в неделю пользуется услугами. И тебе не помешает.

ВОДИТЕЛЬ БАЛРАМ! — звучит громогласный призыв из динамика. Это Красный Тюрбан старается, и голос такой торжественный, дальше некуда.

ВОДИТЕЛЬ БАЛРАМ, НЕМЕДЛЕННО ЯВИТЬСЯ К ГЛАВНОМУ ВХОДУ! ХОЗЯИН ЖДЕТ!

Мигом застегиваюсь, срываюсь с места и бегу, вытирая мокрые пальцы о штаны.

Подъезжаю к парадному входу. Мистер Ашок прохаживается в обнимку с какой-то девушкой.

Глаза у нее раскосые, кожа желтоватая. Непалка. Не его касты, не его круга. Склонившись над сиденьем — я сам его начищал, — она втягивает носом воздух и запрыгивает на подушку.

Мистер Ашок обнимает девушку за обнаженные плечи. Отвожу взгляд от зеркала.

Никогда не одобрял, чтобы в машине безобразничали, господин Цзябао.

Но по одному тому, как перемешались ароматы духов и одеколона, стало ясно, что творится за моей спиной.

Думал, едем домой, ан нет. Представление продолжается. Катим в киноцентр «Сакет».

Киноцентр огромный, сэр. Десять, не то двенадцать залов. Вход в каждый — 150 рупий с хвостиком. Да-да, сто пятьдесят рупий! И, кроме кино, еще масса заведений, есть где покушать — побаловаться пивом — выпить кофе — потанцевать — снять девушку. Этакий кусочек Америки в Индии.

А рядом, сразу за последним сверкающим огнями кафе, — второй центр. Каждый крупный магазин в Дели на самом деле состоит из двух магазинов — получше и поплоше. Тот, что поплоше, понятное дело, помещается на задах того, что получше.

Его клиенты — слуги. Сразу прохожу во второй торговый центр, иду вдоль выстроившихся в ряд ресторанчиков, чайных, гигантских сковородок, на которых поджаривается хлеб. Здесь питаются те, кто работает в кинозалах, билетеры, уборщики. Здесь ночуют нищие.

Беру чай, вада[37] с картошкой и сажусь под баньяном.

— Брат, дай три рупии, — тянет руку тощая старуха.

— Мать, я не из богатых, иди на ту сторону и проси у них.

— Брат…

— Дай мне поесть! Оставь меня в покое!

Она отходит. Откуда ни возьмись появляется точильщик, вместе со своим колесом с ножным приводом располагается в двух шагах от меня, берет сразу два ножа и принимается за дело. Искры от затачиваемых ножей не долетают до меня совсем чуть-чуть.

— Нашел же место, брат! — говорю я ему. — Не видишь — здесь человек ест?

Он прерывается, тупо моргает, потом опять берется за работу. Будто и не слышал.

Швыряю картошку прямо ему под ноги и плетусь назад.

— Сколько в вас дури, люди!

Нищенка семенит неподалеку от меня. Она одергивает сари, намечает жертву, кто с виду побогаче, набирает в грудь воздуха и начинает свое вечное:

— Подай, сестра. Хоть три рупии. С самого утра ни крошки во рту не было…

Перед торговыми павильонами — словно мандала вокруг священного огня на свадьбе — возвышается целый штабель книг. За книжными бастионами почти не видно хозяина — сидит посередке на стопке журналов и ноги скрестил, ну вылитый священнослужитель. К книгам меня тянет словно магнитом, но жрец сразу охлаждает мой пыл:

— Все книги на английском.

— Да ну?

— Читаешь по-английски?

— А ты сам? — парирую я.

В точку. Тон разговора сразу меняется. То слуга обращался к слуге, а теперь человек беседует с человеком. Торговец оглядывает меня с головы до ног и сообщает со сладкой улыбкой, словно осмотр доставил ему удовольствие:

— Нет.

— А как же ты, не зная английского, торгуешь книгами?

— Зато я знаю, где какая, по обложке. Вот это «Гарри Поттер». Вот Джеймс Хедли Чейз. Это Калиль Джибран, это Адольф Гитлер, это Десмонд Бегли. Вот книга про радости секса. В один прекрасный день мне подсунули «Гарри Поттера», у которого обложка была как у Гитлера. Целую неделю я с ним промучился.

— Я постою рядом, ладно? У меня была как-то книжка. В детстве.

— Ладно. Располагайся.

Он торгует, я бью баклуши. От книг, даже если они на иностранном языке, будто электрические импульсы исходят. Точно вам говорю, Ваше Превосходительство. Типа увидел толпу девушек в облегающих джинсах, и у тебя встал.

Только эти импульсы воздействуют на мозг.

Мысли всякие появляются.

Я задумался о буром конверте, который получил от Пинки-мадам.

4700 рупий.

Странная какая-то сумма. Некруглая. Что-то тут не так. Может, она сперва хотела мне сунуть пять тысяч, а потом жадность одолела — богатые, они ведь жадные, вспомни Мангуста, который потерял в машине рупию, — и три сотни забрала себе.

Нет! Богачи рассуждают не так, болван. Неужели еще не научился?

Десять тысяч она тебе хотела дать, вот что! А потом передумала и выделила только половину. Да и из нее три сотни изъяла — сто, еще сто, еще сто — и оставила себе. Богатые — они такие. За грош удавятся.

Так что она собиралась раскошелиться на целых десять тысяч. А если по-честному, сколько мне причиталось? Раз в десять больше?

— Поднимай выше, раз в сто!

Торговец поворачивается ко мне в своем сложенном из книг колодце:

— Что ты сказал?

— Ничего.

В руках у него газета на хинди. Он кричит мне поверх газетных страниц:

— Эй, а чем ты занимаешься?

Поворачиваю воображаемый руль на сто восемьдесят градусов.

— Как я сам не догадался. Шоферы — умные ребята, столько всего услышишь, сидя за баранкой. Ведь так?

— Другие, может, и подслушивают. Я — нет.

— Конечно, конечно. Ну говорить-то ты, наверное, по-английски умеешь? Научился поди от хозяев?

— Не очень-то. Говорю тебе, я их не слушаю. Как тут научишься?

— А скажи мне, что значит это газетное слово? — И он произносит по слогам: — Кон-фи-ден-ци-аль-ность.

— Оно значит: не лезь не в свое дело.

— Отлично. — Он благодарно улыбается. — Когда родные забрали меня из школы, мы как раз начали проходить английский алфавит.

Так ты человек-полуфабрикат, товарищ по несчастью! Моя каста.

— Эй, — кричит он мне опять, — полистай, если хочешь. — И протягивает журнал для богатых юнцов с американкой на обложке. — Тебе понравится.

Листаю. Он прав: мне понравилось.

— Почем журнальчик? — спрашиваю.

— Шестьдесят рупий. Нет, ты представляешь? Шестьдесят рупий за неновый журнал. А один тип на Кхан-Маркет торгует журналами из Англии по пятьсот восемь рупий за штучку. Подумать только!

Задираю голову и присвистываю.

— С ума сойти, сколько у них денег, — говорю как бы про себя. — А к нам отношение как к животным.

Вроде бы мои слова сильно его задевают. Уставившись на меня, он замирает, потом подбирается к самому краю своего колодца и, прикрываясь газетой, что-то шепчет.

Я приставляю руку к уху:

— Еще раз повтори.

Он озирается и произносит чуть громче:

— Так не может долго продолжаться.

— Почему нет? — Я придвигаюсь поближе.

— А ты слыхал про наксалитов? — еле слышно спрашивает он. — У них есть оружие. У них целая армия. Они день ото дня сильнее.

— Серьезно?

— Почитай газеты. Понимаешь, китайцам на руку, чтобы в Индии вспыхнула гражданская война. Китайское оружие поступает в Калькутту через Бирму и Бангладеш. А повстанцы идут на юг, в Андхра-Прадеш, во Мрак. Придет день, и вся Индия…

Он резким движением разжимает кулаки.

В таком духе мы говорим еще какое-то время, но приятельство между слугами непродолжительно, хозяин кликнул — и дружбе конец. Компания юнцов просит показать им непристойный американский журнал, а тут как раз из бара, слегка пошатываясь, выходит мистер Ашок со своей непалкой. От них пахнет спиртным.

В машине они сперва орут во всю глотку, а потом настает черед ласкам и поцелуям. Подумать только, ведь этот человек женат на другой! Со злости я четыре раза подряд проскочил на красный свет и чуть не врезался в повозку, запряженную неторопливыми буйволами, хорошо, мои пассажиры не заметили.

Резко торможу у нашего подъезда.

— Спокойной ночи, Балрам, — кричит мне мистер Ашок, выходя из машины рука об руку со своей девицей.

— Спокойной ночи, Балрам, — вторит она. Сквозь стеклянную дверь вижу, как они по очереди тычут пальцем в кнопку вызова лифта.

Врываюсь в свою комнату и роюсь под кроватью. Вот он — наряд магараджи, который он мне в свое время всучил, и тюрбан здесь, и темные очки. Напяливаю все это на себя.

Вновь сажусь за руль и качу в город. Безо всякой цели еду от одной торговой галереи к другой. Завидев хорошенькую девушку, жму на сигнал.

Включаю музыку. Запускаю кондиционер.

В конце концов возвращаюсь домой, ставлю машину в гараж, прячу очки в карман и снимаю маскарадный наряд.

Харкаю на сиденья машины и полирую кожу.

Наутро вызова наверх не последовало. Я поднялся на лифте и замер у дверей квартиры. Меня мучила совесть за то, что вытворял вчера вечером, хотелось даже во всем признаться. Несколько раз тянул я палец к звонку и отдергивал руку.

Через некоторое время из квартиры послышались негромкие голоса. Я прижал ухо к двери и прислушался.

— Но я изменился.

— Перестань все время извиняться.

— Ты меня за один вечер больше порадовала, чем жена за все четыре года брака.

— Когда ты уехал в Нью-Йорк, мне казалось, мы больше не увидимся. И вот мы снова вместе. Это для меня самое главное.

Я хлопнул себя по лбу. Совесть совсем меня заела.

Так она — его старая любовь, балбес, а вовсе не случайная знакомая!

Ну не стал бы мистер Ашок таскаться по шлюхам!

Он хороший человек — куда лучше тебя! В наказание я со всей силы ущипнул себя за левую руку.

И вновь прижался к двери.

В квартире зазвонил телефон.

Помолчав немного, хозяин сказал:

— Вот это Пуддли. А это Куддли. Помнишь их? Возьми трубку, послушай, как лают. Это они чтобы меня порадовать…

Ее голос через минутку:

— Дурные вести? У тебя расстроенный вид.

— Мне надо повидаться с заместителем министра. Терпеть не могу встречаться с чиновниками. Они все такие скользкие. Вообще бизнес, который я веду… нечистый он. Лучше бы мне заняться чем-нибудь другим. Аутсорсингом, например. Только не торговлей углем.

— Так почему ты не сменишь сферу деятельности? Родственники не велят? Как в свое время не велели жениться на мне?

— Все не так просто, Ума. Отец и брат мне худого не желают.

— Так ли уж ты изменился, Ашок? Один звонок из Дханбада — и ты стал совсем как прежде.

— Давай не будем ссориться. Тебя отвезет машина.

— Не надо. С твоим шофером не поеду. Знаю этот тип людей. Деревенщина. Для них любая незамужняя женщина — шлюха. И он, пожалуй, принял меня за непалку из-за моих раскосых глаз. Сам понимаешь, что это значит для него. Сама как-нибудь доберусь.

— Он добрый малый. Он нам как родной.

— Не будь таким доверчивым, Ашок. Все шоферы в Дели тертые калачи. Торгуют наркотиками, поставляют клиентам проституток, чем только не занимаются.

— Только не наш. Он глуп как пробка, но честен.

Он тебя отвезет.

— Не стоит, Ашок. Лучше возьму такси. Я позвоню тебе вечером.

Из-за двери послышались шаги, и я тихонько, на цыпочках, удалился.

Машина ему понадобилась только вечером. Мы ездили от банка к банку, от банкомата к банкомату. Со своего водительского места я видел, как мистер Ашок получает наличные. После четвертого банкомата он произнес:

— Балрам, едем в город. Помнишь большой дом на Ашока-Роуд, ты как-то возил нас туда с Мукеш-сэром?

— Да, сэр. Помню. Его еще охраняли две немецкие овчарки.

— Точно. У тебя хорошая память, Балрам. В зеркале я увидел, как он набирает номер на сотовом. Надо ведь предупредить слугу министра, мол, еду с деньгами. До меня наконец дошло, зачем ему понадобились наличные.

Подъехали к особняку.

— Через двадцать минут вернусь, Балрам.

Взял красный портфель и хлопнул дверью машины.

Из металлической будки на меня бдительно смотрел охранник с винтовкой. За забором бегали две немецкие овчарки, то и дело взлаивая.

Солнце садилось. Городские птицы потянулись в родные гнезда. Дели хоть и мегаполис, господин Премьер, но островки природы в нем встречаются — парки, заповедники, и их пернатые обитатели довольно многочисленны. Через красную стену дома министра перевалил павлин и уселся на крыше будки, вытянув синюю шею и распустив хвост.

Совсем стемнело.

Разгавкались собаки. Ворота открылись. Показался мистер Ашок, а вместе с ним толстяк, тот самый, что как-то выходил вместе с ними из Президентского дворца. Я догадался, что это и есть помощник министра. Поглощенные разговором, они остановились у машины.

Хозяин и толстяк долго трясли друг другу руки, причем мистеру Ашоку явно не терпелось поскорее распрощаться. Только от политика — ну пусть даже от подручного политика — так легко не отделаешься.

Я вышел из машины, сделал вид, что осматриваю колесо, и навострил уши.

— Не волнуйтесь, Ашок. Министр завтра позвонит вашему отцу.

— Спасибо. Моя семья благодарна вам за помощь.

— Какие у вас сейчас планы? — спросил толстяк.

— Никаких. Возвращаюсь домой в Гургаон.

— Молодой человек вроде вас отсиживается по вечерам дома? Время детское. Давайте лучше прошвырнемся.

— А как же ваши выборы? Работы-то, наверное, хватает?

— Выборы? Все схвачено. Нас ждет оглушительная победа. Так выразился сегодня утром министр. В Индии, дорогой друг, выборы — процесс управляемый. Это вам не Америка.

Не обращая внимания на слабые протесты мистера Ашока, он протиснулся в машину. Мы уже тронулись, когда толстяк попросил:

— Ашок, налейте мне виски.

— Как, прямо здесь? Не держу спиртного в машине.

Толстяк сделал удивленное лицо:

— Да неужто? Значит, на весь Дели вы один такой.

Пришлось ехать обратно к особняку. Толстяк скрылся за дверью и вернулся со стаканами и бутылкой. С сопением расположился на заднем сиденье.

— Вот теперь машина в полной боеготовности.

Мистер Ашок подхватил бутылку и собрался уже налить гостю стаканчик. Гость недовольно чмокнул губами.

— Зачем же самому стараться, дурачок. А шофер на что?

Я сразу же повернулся и обратился в бармена.

— Одаренный у вас водитель, — изрек толстяк. — Кое-кто и подать-то прилично не умеет.

— Никогда не подумаешь, что он из касты трезвенников, ведь правда?

Я завинтил на бутылке пробку и приткнул рядом с коробкой передач. За моей спиной звякнули стаканы и два голоса сказали в унисон:

— Ваше здоровье!

— Поехали, — велел помощник министра. — В «Шератон», шофер. У них в цокольном этаже очень приличный ресторан, Ашок. Тихо, спокойно. Посидим на славу.

Я повернул ключ зажигания. Темное яйцо «Хонды Сити» понеслось по улицам Нью-Дели мимо зданий из стекла и бетона.

— Моя машина — моя крепость. Что это вы так себя ограничивали?

— В Америке все равно бы ничего не вышло — там у тебя нет шофера.

— Вот в чем вся прелесть жизни в Дели, дорогой вы мой! — Толстяк хлопнул хозяина по бедру, отхлебнул из стаканчика и спросил: — Как у вас обстоят дела, Ашок?

— В настоящее время занимаемся торговлей углем. Думают, сейчас можно подняться только на технологиях, СМИ насчет угля — молчок. В Китае бешеный спрос на уголь, цены непрерывно растут. На угле миллионы сколачивают, на кого ни посмотри.

— Конечно, конечно. — Толстяк опять отхлебнул. — Китай рулит. Только я не про бизнес спросил, дорогой вы мой.

— А про что?

Толстяк улыбнулся.

— Как дела лично у вас? Кто вам обслуживает, — он показал куда-то вниз, — это самое место?

— С женой я не живу. Подали на развод.

— Прискорбно слышать. Брак — штука достойная. Все в этой стране сыплется. Куда ни ткни.

Он глотнул еще.

— Скажите мне, Ашок, как по-вашему, будет гражданская война?

— Да вы что!

— Четыре дня назад я присутствовал на суде в Газиабаде[38]. Судья издал распоряжение, а члены суда отказались его исполнять. Более того. Они вышли из себя, стащили судью с кресла и прямо в зале суда побили. Газеты не написали об инциденте ни слова, но я-то видел все своими глазами. Если люди перестанут уважать закон, какое будущее ждет нашу страну?

Что-то холодное коснулось моего плеча. Это толстун тыкал в меня стаканом.

— Налей еще, шофер.

— Да, сэр.

Видели когда-нибудь такой фокус, Ваше Превосходительство? Одной рукой ведешь машину, другой берешь бутылку, тянешься назад и на полном ходу наполняешь стакан. И ведь ни капли не пролил! Вот какими способностями должен обладать индийский шофер! Тут тебе и быстрая реакция, и способность видеть в темноте, и бесконечное терпение! А к этому прибавьте еще искусство бармена!

— Желаете еще, сэр?

Я мельком глянул на подручного министра, на его тройной подбородок — перевел взгляд на дорогу, чтобы ненароком кого не сбить, — и опять повернулся к толстяку.

— Налей лучше своему хозяину.

— Я много не пью. Мне хватит.

— Да бросьте, Ашок. Я настаиваю. Малый, ну-ка, налей хозяину.

Пришлось опять демонстрировать ловкость рук.

После второй порции толстяк вытер губы и как-то успокоился.

— У вас в Америке много было женщин? Я имею в виду американок?

— Нет.

— Нет? То есть как?

— Я был верен Пинки — моей жене. Никогда ей не изменял.

— Ну надо же. Хранил верность. Бывает же такое. Неудивительно, что дело закончилось разводом. И вы никогда не спали с белой женщиной?

— Я уже сказал.

— О господи. Почему за рубеж вечно попадают индийцы, которым заграница ни к чему? А не отказались бы? С европейкой?

— Сейчас?

— Вот сию минуту. Сама она из России. Ну вылитая американская актриса (он назвал имя). Не угодно ли?

— Шлюха?

Толстяк ухмыльнулся:

— Подруга. Прелестница. Так как?

— Нет. Спасибо. Я сейчас встречаюсь со старой знакомой…

Толстяк достал сотовый и натыкал номер. Телефонная подсветка голубыми бликами заиграла у него на лице.

— Она сейчас у себя. Едем к ней. Говорю же, прелестница. Американская артистка, ни дать ни взять. Тридцать тысяч у вас с собой найдется?

— Нет. Послушайте. Я встречаюсь с женщиной и не желаю…

— Ничего, я заплачу. Потом отдадите. Просто вложите недостающую сумму в конверт для министра.

Он подмигнул, наклонился ко мне и принялся объяснять, куда ехать. Я не отрываясь глядел в зеркало на мистера Ашока.

Шлюха? Это же товар для голодранцев вроде меня. А вы птица высокого полета. Неужто опуститесь до шлюхи?

Сказать бы ему все это в открытую. Но кто я такой? Шоферюга.

Я слушал, что мне говорил толстый. Мистер Ашок молчал, только прихлебывал из стаканчика свое виски, точно мальчишка содовую. Может, думал, это шутка, а может, ему неудобно было перед толстяком. Откажешься, еще обидится.

Я готов защищать честь хозяина до гробовой доски. Это они его совратили.

Толстяк велел мне ехать в Грейтер Кайлаш — еще один жилой комплекс в Дели, где селятся люди с достатком. Дорогу он мне показал, только все тыкал стаканом в шею. Дом смахивал на небольшой дворец, даже мраморные колонны были. По кучам мусора у самого забора было видно: здесь богатые живут.

Толстяк распахнул дверь и припал к телефону. Минут через пять дверь захлопнулась. С заднего сиденья повеяло такими крепкими духами, что на меня чих напал.

— В Джангпуру, шофер. Поехали. И прекрати чихать.

— Прошу прощения, сэр.

Толстяк улыбнулся и повернулся к сидящей рядом с ним девушке:

— Пожалуйста, поговори с моим другом Ашоком на хинди.

Я нашарил в зеркале отражение девушки.

И вправду актриса. Притом популярная. Не раз видел на афишах, вот только не знал, как зовут. Когда я уже переехал в Бангалор и освоил Интернет — всего за два сеанса, представляете! — то нашел в Google фотографии и имя.

Ким Бейсингер.

И толстяк называл это имя. Не соврал — ну точно Ким Бейсингер села к нам в машину! Высокая, красивая, а волосы какие потрясающие, золотые, пушистые, вот словно с рекламы шампуня!

— Как поживаете, Ашок? — произнесла она на хинди без единой ошибки и взяла мистера Ашока за руку.

Помощник министра хихикнул:

— Как далеко пошла Индия, а? Иностранка говорит на хинди.

Шлепнул ее по бедру:

— Твой хинди стал куда лучше, милая. Мистер Ашок через ее плечо наклонился к толстяку:

— Она русская?

— Спроси у нее, Ашок, не у меня. Не стесняйся. Здесь все свои.

— Я украинка, — сказала она на хинди. — Я украинская студентка в Индии.

Надо бы запомнить, мелькнуло у меня. Украина. Вот куда я отправлюсь, дайте только срок!

— Ашок, — ухмыльнулся толстяк, — ты погладь ее по волосам. Да не бойся. Она не кусается. Скажи мистеру Ашоку что-нибудь на хинди, прелесть моя. А то он тебя боится.

— Ты такой красивый, — сказала она. — Не бойся меня.

— Шофер, — толстяк опять ткнул в меня стаканом, — Джангпура уже близко?

— Да, сэр.

— За Масжид-Роуд увидишь гостиницу с большой светящейся буквой «Т» на крыше. Вези нас туда.

Я домчал их на место за десять минут — с таким опознавательным знаком не промахнешься.

Толстяк и златовласка подошли к стойке портье, менеджер их тепло приветствовал. Мистер Ашок плелся за ними, вертя по сторонам головой, будто скверный мальчишка, задумавший пакость.

Я ему верю — в Америке он и не думал изменять жене.

Прошло полчаса. Я сидел в машине, изо всех сил вцепившись в руль. Я готов был грызть баранку зубами.

Надежда меня не оставляла. Вот сейчас он выбежит из гостиницы совершенно голый и с криком «Одумался! В последнюю минуту одумался! Спасен! Поехали отсюда скорее!» вскочит в машину.

Где-то через час мистер Ашок — усталый и опустошенный — вышел из гостиницы один.

— Встреча завершена, Балрам. — Он закинул назад голову. — Домой.

На какую-то секунду рука моя замерла на ключе зажигания.

— Балрам, домой, я сказал!

— Да, сэр.

Когда мы вернулись в Гургаон, он направился к лифту, а я посидел в машине минут пять… и поехал в Джангпуру, прямиком к гостинице с буквой «Т» на крыше.

Пристроился в сторонке и уставился на вход. Жду, вдруг она выйдет.

Рядом со мной остановил свой экипаж рикша, маленький, тощий, небритый, смертельно усталый. Обтер лицо и ноги тряпкой и завалился спать прямо на земле. На его таратайке красовалась реклама:

С плаката улыбался мускулистый красавец-американец. Рикша похрапывал.

В гостинице меня, как видно, приметили — в дверях вырос полицейский, посмотрел на машину и зашагал вниз по ступенькам.

Я завел мотор и покатил обратно в Гургаон.

По Бангалору я тоже нередко езжу по ночам, и ничего, никаких особых эмоций. Но тогда, в Дели, со мной творилось что-то непостижимое. Во мне будто что-то пылало — и казалось, город тоже охвачен изнутри пламенем.

На душе у меня было горько. И город в оранжевом свете уличных фонарей тоже был весь пропитан горечью.

Скажи мне про гражданскую войну, просил я.

И Дели говорил про гражданскую войну.

Вот на разделительном островке посреди дороги, вокруг перевернутой цветочной вазы, расселись трое мусульман и с открытыми ртами внимают пожилому человеку в белой чалме, а тот говорит и говорит, подняв палец, — похоже, проповедует. Мимо светящимся потоком несутся машины, за шумом не слышно голоса, — а он пророчествует в центре огромного города, и никто, кроме трех апостолов, не слышит его. Он провозглашает мятеж, а перед ним его генералы. И цветочная ваза — своеобразный символ.

Скажи мне про кровь на улицах, просил я.

И Дели говорил про кровь на улицах.

Вот в тусклом свете фонарей на перекрестках, возле храмов, под деревьями, вокруг уличных скамеек собираются люди, и спорят, и произносят речи, и читают друг другу вслух, в руках у них газеты, журналы, священные книги, манифесты Коммунистической партии. Что они так жарко обсуждают?

Конец света, не иначе. А что еще?

И если взаправду вспыхнет бунт, просил я, обещай мне, что первым расправятся с ним — с жирным толстошеим мерзавцем.

Сидящий на обочине нищий, почти голый, покрытый коростой грязи, с копной спутанных нечесаных волос, повернулся и поглядел мне в глаза:

Обещаю.

В забор вокруг «Букингемского Дворца, корпус В», в качестве средства против грабителей вмурованы осколки цветного стекла. В свете фар моей машины они засверкали, обратив стену в переливающееся всеми цветами радуги чудище.

Увидев, что я вернулся один, швейцар вытаращился на меня. Придется заплатить. А то уже второй раз попадаюсь ему на глаза один в машине.

На парковке я пробрался на заднее место и провел рукой по коже сиденья. Три раза по всей длине подушки. И нашел, что искал.

И поднес к свету.

Это был длинный золотой волос!

Он до сих пор лежит у меня в ящике стола.

Богатые и бедные мечтают совсем о разном, правда ведь?

Бедняки грезят о том, как бы наесться досыта и хоть с виду походить на богатых. А о чем фантазируют богатые?

О том, как бы сбросить вес и уподобиться беднякам.

Каждый вечер огороженная территория вокруг «Букингемского дворца, корпус В» превращается в спортивную площадку. Жирные, пузатые мужчины и еще более жирные и пузатые женщины с обширными пятнами пота под мышками выходят на вечерний «моцион».

Понимаете, у нас в Дели богатые засиживаются за столом допоздна, едят и пьют неумеренно много и замечательно быстро толстеют. Вот и «совершают моцион», чтобы сбросить вес. Мне говорили, в других странах богатые занимаются бегом. А у нас прогуливаются.

Куда нормальный человек отправится прогуляться? Уж конечно на природу — к реке, в парк, на опушку леса.

Но градостроительный гений, спроектировавший для богатых эту часть Гургаона, не предусмотрел ни парков, ни лужаек, ни спортплощадок — только жилые башни, гостиницы и торговые центры. Нет, тротуары, ясное дело, есть, но богатые брезгуют фланировать по дорожкам, которыми ходят бедные. Так что гуляют они исключительно по огороженной территории вокруг дома, в котором живут.

А на прогулке потеешь, так ведь? Тебе нужно полотенце, нужна вода. И пока тучные ходят кругами вокруг жилого корпуса, их тощие слуги караулят хозяев, вооруженные минералкой и свежими полотенцами. Круг совершен, хозяин подходит к слуге, делает глоток из бутылки, вытирает пот, сует бутылку и полотенце обратно шоферу и заходит на второй круг.

Меченый с бутылкой и пропитанным хозяйским потом полотенцем занимал позицию на трассе. Каждые несколько минут он поворачивался ко мне и вращал глазами — у его босса, сталеторговца, вдруг выросла на лысой голове густая черная шевелюра. В Англию за париком ездил, бешеные деньги заплатил. В обезьяньем кружке шоферов тема парика горячо обсуждалась. Кое-кто даже предложил Меченому десять рупий, если резко затормозит или на скорости наедет на ухаб и парик с головы хозяина свалится.

Каждый вечер обезьяний кружок перемывал косточки хозяевам, только про развод не заговаривали. Я бы им показал развод. Никому не позволю лезть в семейные тайны мистера Ашока.

С полотенцем на плече и минералкой в руках я стоял всего в нескольких футах от Меченого.

Мистер Ашок завершал свой третий круг — я уже чувствовал запах его пота. Он допил минералку, утерся и повесил полотенце обратно мне на плечо.

— Я закончил, Балрам. Отнесешь вещи наверх, хорошо?

— Да, сэр.

Я проводил его глазами до подъезда. На прогулки он выходил раза два в неделю, что, конечно, не могло компенсировать его ночные вылазки — из-под белой футболки отчетливо выпирало брюхо. В те дни все в нем мне было противно.

Я сделал Меченому знак — опустил большой палец вниз. Он понял.

В темноте парковки я ждал его минут десять. Наконец до меня донесся запах пота торговца сталью, потом послышались шаги и появился Меченый. Я подозвал его поближе к своей «Хонде Сити» — ныне единственному месту на земле, где я чувствовал себя в безопасности.

— Что тебе, Мышонок? Журнальчик дать?

— Да нет. Я насчет другого.

Я присел на корточки, поскреб пальцем покрышку своей машины. Он присел рядом.

Я показал ему запястье, вокруг него обвивался тонкий волосяной браслет — мой талисман. Меченый наклонился поближе, пощупал его, понюхал.

— Никаких проблем. — Он подмигнул. — Говорил же я: твоему хозяину скоро станет одиноко.

— Не надо о нем! — Я схватил его за глотку.

— Спятил? Так и задушить недолго. — Он стряхнул мою руку.

Я опять поскреб протектор.

— Сколько это будет стоить?

— Высшая категория или низшая? Невинная или нет? Цены разные.

— Неважно. Главное, чтобы волосы были золотые — как на рекламе шампуня.

— Самая дешевая — десять-двенадцать тысяч.

— Это много. Четыре семьсот — больше он не даст.

— Шесть пятьсот, Мышонок. Меньше никак. Белая кожа нынче в цене.

— Ладно.

— Когда предоставить, Мышонок?

— Я скажу когда. Скоро. И я еще вот о чем хотел разузнать.

Я наклонился поближе к колесу и для храбрости вдохнул поглубже запах резины.

— Как шофер может надувать хозяина? Какие есть способы?

Господин Цзябао, в каждой завернутой в целлофан книжке по бизнесу имеются так называемые «заметки на полях». Думаю, в моем рассказе о пути современного предпринимателя они тоже будут не лишние. Да и вам веселее станет.

По ночам я лежал под своим накомарником, не погасив лампочку, и глядел, как тараканы ползают по сетке, как трясутся их усы, — точно так же ходили ходуном и мои нервы. Я до того ушел в себя, что не в силах был встать и смахнуть насекомых. Таракан плюхнулся на сетку прямо у меня над головой, а я и ухом не повел.

Мне следовало потребовать с них денег, когда меня пытались упечь в тюрьму за наезд, которого я не совершал. Сумму, которой хватило бы, чтобы поиметь двадцать белокожих девушек!

Таракан внезапно взлетел в воздух. Его место на сетке тут же занял другой.

Двадцать?

Сотню. Две сотни. Три сотни, тысячу, десять тысяч золотоволосых шлюх. Да и то было бы мало.

За следующие две недели я с головой ушел в недостойные махинации. Мухлевал вовсю. Сливал и продавал бензин, получил от механика липовый счет на техобслуживание, трижды подвозил левых пассажиров.

Самое поразительное заключалось в том, что каждый раз, получая наличность, я чувствовал вовсе не стыд. Знаете, что я чувствовал?

Ярость.

Чем больше я у хозяина воровал, тем отчетливее понимал, как он обворовал меня.

Если вернуться к аналогии, которую я уже как-то использовал, то я отращивал себе брюхо, чтобы меня наконец начали принимать всерьез.

И вот как-то в воскресенье, когда мистер Ашок сказал, что сегодня вечером я ему не понадоблюсь, я засадил для храбрости два стаканчика виски и отправился к Меченому. Он сидел на своей кровати в общей спальне, играл в карты с другими шоферами. На стене над ним висел плакат с портретом очередной киноактрисы, «оттраханной» хозяином, — плакаты регулярно менялись.

— Можете говорить все что угодно, только я в одном уверен: эти выборы люди правительства проиграют.

Тут Меченый увидел меня.

— О, кто пожаловал! Какая честь! Гуру-йог удостоил нас визитом! Милости просим, досточтимый сэр!

Мне улыбнулись. Я осклабился в ответ.

— А мы тут выборы обсуждаем, Мышонок. Здесь тебе не Мрак, результаты не подделывают. Сам-то пойдешь голосовать?

Я поманил Меченого пальцем.

— Зайди попозже, Мышонок. У нас интересный разговор.

Я помахал бурым конвертом у него перед носом. Меченый тут же отшвырнул карты.

Мы прошли на стоянку к моей «Хонде Сити». Меченый пересчитал деньги.

— Отлично, Мышонок. Вся сумма на месте. А где твой хозяин? Сам его повезешь?

— Я сам себе хозяин!

С минуту он не мог взять в толк, что я сказал. А потом раззявил рот — и кинулся меня обнимать.

— Мышонок! Ну ты молоток!

Он ведь прибыл из Мрака, как и я, и сейчас преисполнился гордости за собрата, который к чему-то в этой жизни стремится.

На хозяйской «Тойоте» он отвез меня в гостиницу и по пути расписал, как «бомбит», когда босса нет поблизости.

Гостиница находилась неподалеку от комплекса «Саут Икстеншн», вторая очередь, настоящего средоточия магазинов. Меченый закрыл машину, ободряюще ухмыльнулся и вместе со мной подошел к стойке портье. Человек в белой рубашке и галстуке-бабочке, листавший толстую книгу для регистрации, заложил страницу пальцем и поднял на нас глаза. Меченый перегнулся через стойку и зашептал что-то ему на ухо.

Человек в белой рубашке покачал головой:

— Золотоволосую женщину — для него?

И наклонился ко мне поближе, как бы желая получше меня рассмотреть.

— Для него?

Меченый улыбнулся.

— Слушай, богатые в Дели уже заграбастали себе всех златовласок, кто у них следующий на очереди? Зеленоволосые прямиком с Луны? Пора и рабочим поразвлечься с белыми бабами. Этот малый — будущее твоего бизнеса, обслужи по высшему разряду.

Менеджер замялся, потом захлопнул свой гроссбух и протянул руку будто за подаянием:

— Пятьсот рупий сверх таксы. Надбавка за пролетарское происхождение.

— У меня столько нет!

— Гони пятьсот рупий — или разговор окончен. Я сунул ему последние триста рупий. Он принял, поправил бабочку и зашагал вверх по лестнице.

Меченый хлопнул меня по плечу:

— Удачи тебе, Мышонок, ты уж там постарайся за всех нас.

Я бросился вслед за менеджером. Номер 114 А.

Галстук-бабочка стоял, прижав ухо к двери.

— Анастасия? — негромко спросил он. Постучал и опять припал ухом к двери.

— Анастасия, ты тут? И распахнул дверь.

Люстра, окно, зеленая кровать. На кровати сидит девушка с золотыми волосами.

Я вздохнул. Ну ни капельки не похожа на Ким Бейсингер. В подметки ей не годится.

Именно тогда я особо остро почувствовал, что все лучшее достается богатым, а мы довольствуемся объедками с барского стола.

Менеджер раскрыл обе ладони, повертел у меня перед лицом. Повторил жест.

Десять и десять пальцев будет двадцать. У меня двадцать минут.

Потом он показал, как стучит в дверь кулаком. Нога в блестящем черном ботинке изобразила пинок под зад.

— Усек?

— Да.

Дверь захлопнулась. Женщина с золотыми волосами так и сидела, отвернувшись.

Я только набрался смелости и сел с ней рядом, как в дверь забарабанили.

— Постучу — сеанс окончен. Усек?

— Хорошо!

Я пододвинулся поближе к женщине. Она не шелохнулась. Я коснулся ее волос, легонько потянул за локон, чтобы она повернулась ко мне лицом. Вид у нее был усталый, истасканный, под глазами синяки, словно от побоев.

Она широко улыбнулась хорошо знакомой мне улыбкой — так слуга растягивает губы, глядя на хозяина.

— Как тебя зовут? — спрашивает. И эта тоже говорила на хинди! Женские языковые курсы для отъезжающих в Индию у них на Украине открыли, что ли?

— Мунна.

Она усмехнулась:

— Вот уж неправда. Просто «мальчик», и все?

— Точно. Родные называли меня только так.

Она засмеялась — смех у нее был высокий, серебристый, — качнула своими золотыми волосами… Сердце у меня колотилось как безумное.

— Знаешь, когда я была маленькая, меня называли просто «девочка». То есть на моем языке это слово значит «девочка». Забавно, правда?

— Ух ты. — Я задрал ноги на кровать.

Она принялась расписывать, как ее в этой гостинице донимают комары и какой мерзавец этот менеджер, я кивал в ответ. Какое-то время мы вели беседу в таком духе, потом она вдруг сказала: «Ты такой симпатичный и милый» — и погладила меня по голове. Тут я вскочил на ноги и вскричал:

— Как ты попала сюда, сестра? Как тебя занесла в этот притон разврата? Прочь из этого гиблого места — не надо страшиться злого менеджера, отныне ты пребудешь под моей защитой! Я буду тебе братом, я, Балрам Хальваи!

Когда в Индии снимут про меня фильм, то вложат мне в уста именно эти слова. А в жизни…

— Целых семь тысяч за эти двадцать минут. Семь тысяч! Время не ждет.

Вот что я сказал на самом деле.

Взгромождаюсь на нее, одной рукой прижимаю ее закинутые за голову руки к постели. Вот сейчас, еще немного, и мой клюв вонзится в нее… Свободной рукой провожу по золотым волосам.

И кричу. Я не кричал бы громче, даже если бы увидел ящерицу!

— Что случилось, Мунна? — спрашивает она.

Спрыгиваю с кровати и отвешиваю ей пощечину. Ну и здоровы же визжать эти иностранки, если приспичит!

Менеджер тут как тут — у двери подслушивал, не иначе.

— Это! — выдыхаю я, тыча в волосы девушки. — Они вовсе не золотые!

Корни-то черные! Она крашеная! Он пожимает плечами:

— А ты чего ждал за шесть тысяч рупий? Натуральный товар стоит тысяч сорок-пятьдесят.

Хватаю его всей пятерней за лицо:

— Верни мои деньги!

Женщина у меня за спиной верещит еще пронзительнее — и я оборачиваюсь. Это ошибка. Не надо было отпускать менеджера.

Минут через десять меня, в крови и ссадинах, выкидывают на улицу и двери за мной закрываются.

Меченый не стал меня дожидаться, домой я вернулся на автобусе. Только и осталось, что в затылке чесать! Семь тысяч рупий — просто плакать хотелось. Ты хоть знаешь, сколько буйволиц можно было купить на эти деньги? Пальцы бабушки выкручивали мне уши.

Добравшись наконец до «Букингемского Дворца» — автобус час простоял в пробке, — я промыл свои раны над общей раковиной, раз десять сплюнул и — пошло оно все к черту — почесал в паху. Не стал противиться искушению.

Доковылял до своей одиночки, распахнул дверь и застыл.

Под накомарником кто-то сидел! Чья-то тень скрючилась в позе лотоса.

— Не волнуйся, Балрам. Я знаю, где ты был.

Голос мужской — я вздохнул с облегчением. Это не бабушка!

Мистер Ашок приподнял краешек сетки и с лукавой улыбкой взглянул на меня:

— Я в курсе, чем ты занимался.

— Сэр?

— Я тебя неоднократно вызывал, но ты не являлся. И я сам решил спуститься. Но мне прекрасно известно, чем ты занимался… мне все рассказал водитель с розовыми губами.

Душа у меня ушла в пятки. Я упер взгляд в пол.

— Он сказал, ты в храме. Молишься за мое здоровье.

— Да, сэр. — Меня прошиб пот. — Это точно, сэр.

— Иди под сетку, — мягко сказал он.

Я сел рядом с ним и накрылся накомарником. Хозяин не сводил глаз с тараканов.

— В какой дыре ты живешь, Балрам. Я и не знал.

Извини.

— Ничего страшного, сэр. Я привык.

— Я дам тебе денег, Балрам. Завтра же подыщешь себе помещение получше. Договорились?

Он взял меня за руку:

— Что это за красные пятна у тебя на ладони? Похоже на следы от щипков.

— Нет, сэр, это не щипки. Это… кожная болезнь. Видите — вот здесь, на ушах, тоже пятна.

Он наклонился поближе — аромат его одеколона пощекотал мне ноздри, — загнул мне ухо и внимательно посмотрел.

— Ну и ну. А я и не замечал. Постоянно сижу у тебя за спиной и никогда…

— Это очень распространенная болезнь, сэр. Особенно среди бедняков.

— Неужто? Не обращал внимания. А ты лечишься?

— Нет, сэр. Болезни бедняков не лечатся. У отца был туберкулез, он и свел его в могилу.

— На дворе двадцать первый век, Балрам. Все болезни излечимы. Сходишь к врачу. Счет я оплачу.

— Да, сэр. Отвезти вас куда-нибудь в город?

Он беззвучно пошевелил губами. Открыл рот. Закрыл. Наконец сказал:

— Я живу какой-то неправильной жизнью, Балрам. Сам это сознаю, только духу не хватает в корне все изменить. Я трус, Балрам.

— Не надо так думать, сэр. И прошу вас, пойдемте лучше наверх. Здесь не место для человека вроде вас.

— Я позволяю, чтобы мной помыкали. Не могу настоять на своем, никогда не мог. Я…

Голова его поникла, все тело как-то обмякло.

— Вы должны что-то поесть, сэр. У вас усталый вид.

Он улыбнулся — доверчиво, как ребенок.

— Ты всегда думаешь обо мне, Балрам. Да, я и вправду хочу есть. Только ни в какой ресторан я не поеду. Я сыт по горло ресторанами. Отведи меня туда, где ты сам ешь, Балрам.

— Сэр?

— Мне осточертела пища, которую я поглощаю, Балрам. Мне осточертела жизнь, которую я веду. Мы, богатые, совсем сбились с пути. Мне хочется побыть простым человеком. Вот вроде тебя, Балрам.

— Да, сэр.

Мы вышли на улицу и отправились прямиком в чайную, что через дорогу от нашего дома.

— Заказывай, Балрам. Самую простую пищу. Я заказал окру, цветную капусту, редиску, шпинат и даал. Хватило бы на целую семью. Он ел с жадностью.

— Великолепно! И всего двадцать пять рупий! Счастливчики вы, бедняки!

Напоследок я велел подать ему ласси[39]. Он отхлебнул и расплылся в улыбке:

— А мне нравится ваша еда!

Я улыбнулся и подумал: а мне нравится ваша.

— Адвокат говорит, документы на развод скоро вступят в законную силу.

— Хорошо.

— Не пора ли начать искать?

— Другого адвоката?

— Нет, другую девушку.

— Об этом пока рано говорить, Мукеш. Прошло всего три месяца с ее бегства.

Из Дханбада снова прибыл Мангуст. Мы с мистером Ашоком встретили его на вокзале, и теперь я вез их домой.

— Ну хорошо, хорошо. Не все сразу. Но ты должен снова жениться. Если останешься один, люди перестанут тебя уважать. Перестанут уважать нас. Так уж повелось в нашем обществе. Послушайся меня. Ты уже раз меня не послушался, женился на женщине не из нашей касты и не нашей веры. Даже от приданого отказался, как мы с отцом тебя ни умоляли. На этот раз мы подберем тебе девушку.

Конечно, я не слышал, как мистер Ашок скрипнул зубами. Только он точно скрипнул.

— Какой-то ты переутомившийся, — сказал Мангуст. — О женитьбе потом поговорим. А пока держи.

Он передал брату красный портфель, с которым приехал из Дханбада.

Мистер Ашок щелкнул замком и заглянул внутрь, но Мангуст мигом захлопнул крышку.

— Рехнулся, что ли? Нашел где открывать, в машине! Это для Мукешана. Для толстяка-помощника. Ты ведь с ним уже знаком?

— Знаком, — дернул плечом мистер Ашок. — А разве мы еще не расплатились с мерзавцами?

— Министру мало. Выборы на носу. А раз выборы, приходится раскошеливаться. Обычно мы платим обеим сторонам, но на этот раз правительство уверено в победе. Оппозиция в полном раздрае. Так что на этот раз выкатываем денежки только правительству. На первую встречу пойдем вместе, но сумма значительная, и второй, а может, и третий платеж тебе придется вносить одному. Да еще парочку чиновников надо подмазать. Понял меня?

— Я в Дели только тем и занимаюсь, что взятки раздаю. Принял сумму, передал. За этим я и приехал в Индию?

— Не ехидничай. И помни, портфель пусть возвращают. Вещь хорошая, в Италии сделано. Обойдутся без лишних подарков. Понял меня? О черт. Ну что за блядство с этими пробками.

— Балрам, поставь опять Стинга. Лучшая музыка для пробок.

— Шофер знает, кто такой Стинг?

— Конечно, он знает мои любимые диски. Балрам, покажи нам диск Стинга. Вот видишь, он знает Стинга!

Я вставил диск в проигрыватель.

Прошло минут десять — мы не сдвинулись ни на дюйм. Стинга сменил Эминем, Эминема — Эниа. В таких длинных пробках дорога превращается в рынок на скорую руку: откуда-то набегают торговцы с корзинами апельсинов, с клубникой в пластиковых коробках, с газетами, книгами на английском… Оживляются и нищие. Вот один с отнятыми ниже колена ногами уселся на плечи другого, жуткая парочка ковыляет от машины к машине — верхний стонет и причитает, а нижний молча скребется в окно.

Недолго думая, я опустил стекло и протянул безногому рупию, тот схватил монетку и благодарно помахал мне рукой. Я тут же поднял стекло, герметизировал автомобиль-яйцо. Разговор на заднем сиденье моментально прервался.

— Какого хрена ты себе позволяешь? Кто тебе приказал?

— Прошу прощения, сэр.

— Какого черта ты нищему рупию дал? Что за придурок! Выключи музыку.

На них в тот вечер словно что-то нашло. То всегда говорили на смеси хинди и английского, а то вдруг перешли на чистый хинди. Специально для меня, что ли?

— Разве мы не жертвуем каждый год на храм? — кипятился старший. — Разве мы не жертвуем каждый год онкологическому институту? Разве я не купил у школьника благотворительную карту?

— Я тут недавно говорил с бухгалтером, так он заявил: «Сэр, на вашем счету нет денег. Совсем нет». Ты знаешь, какие налоги в этой стране? — подхватил младший. — Налоговикам волю дай, все отнимут. На еду не останется.

Вот тут-то я и понял, до чего же они похожи. Как говорится, от одного корня.

Когда мы наконец тронулись, из зеркала на меня неотрывно глядели внимательные глаза Мангуста. Какая-то нехорошая искорка в них мелькала. У «Букингемского Дворца, корпус В» Мангуст сказал:

— Поднимись наверх, Балрам.

— Да, сэр.

В лифте мы стояли с ним бок о бок. Открыв дверь квартиры, он указал мне на пол:

— Устраивайся поудобнее.

Я присел на корточки под фото Куддли и Пуддли, свесил руки меж колен. Мангуст уселся на стул, подпер рукой подбородок и уставился на меня.

Лоб его перерезали морщины. Я буквально видел, как в голове его зреет какая-то мысль.

Он встал со стула, приблизился ко мне, опустился на одно колено и принюхался.

— От тебя несет анисом.

— Да, сэр.

— Семена аниса жуют, чтобы перебить запах спиртного. Ты пил?

— Нет, сэр. Я из касты трезвенников.

Он наклонился ближе, втянул носом воздух.

Я задержал дыхание, надул живот, поднатужился и со всей силы рыгнул прямо ему в лицо.

Мангуст скривился от омерзения, вскочил на ноги и отступил на два шага.

— Балрам! Что ты себе позволяешь?

— Прошу прощения, сэр.

— Убирайся прочь!

За дверью меня прошиб холодный пот.

На следующий день я отвез братьев в Нью-Дели к дому какого-то министра или чиновника, красный портфель был при них; потом на обед в гостиницу, дав указания персоналу ресторана обойтись без картошки; затем доставил Мукеш-сэра на вокзал.

Он ел свое любимое дорожное лакомство, а я стоял перед ним на перроне и выслушивал привычный набор распоряжений и запретов: кондиционером не пользоваться, музыку не включать, бензин не сливать и т. д. Когда поезд скрылся из виду, я прямо на вокзале пустился в пляс, хлопая в ладоши. Два беспризорника, глядя на меня, принялись отбивать ритм и со смехом затянули песню из нового фильма. Какое-то время мы танцевали вместе. Наутро поднимаюсь в квартиру. Мистер Ашок покопался, подхватил красный портфель и собрался было выходить, как зазвонил телефон.

— Позвольте я отнесу портфель вниз, — сказал я. — Подожду вас в машине.

Он в нерешительности замялся — и сунул мне портфель:

— Буду через минуту.

Я тихонько прикрыл дверь квартиры, подошел к лифту, нажал кнопку. Ноша моя весила немало — руку оттягивала.

Лифт проехал четвертый этаж.

Я повернулся и полюбовался открывающимся с балкона тринадцатого этажа видом — неоновые вывески магазинов не гасли даже днем. На прошлой неделе заработал новый торговый центр, а поодаль уже возводили еще один. Город рос.

Лифт быстро поднимался. Он был уже на одиннадцатом этаже.

Я сорвался с места, кинулся к выходу на пожарную лестницу, пинком распахнул дверь, запрыгал вниз по ступенькам… Через два пролета остановился и открыл портфель.

Деньги. На темной лестнице сразу стало как-то светлее.

Когда через двадцать пять минут мистер Ашок, лелея свой сотовый, вышел из подъезда, красный портфель дожидался его на заднем сиденье. Я вертел в руках серебристый диск.

— Поставить Стинга, сэр?

Всю дорогу я мучался, стараясь не смотреть на портфель. Не получалось. Ну словно сзади сидела Пинки-мадам в короткой юбочке.

У светофора я глянул в зеркало заднего вида и увидел свои густые усы и подбородок. Я чуть повернул зеркало, и теперь в нем отражались изящно изогнутые густые брови, благородно очерченный низкий лоб, горящие огнем черные глаза. Хищные глаза крупной кошки, припавшей к ветке и изготовившейся к прыжку.

Посмотреть — не значит украсть, Боярам.

Я только головой покачал.

А если бы даже ты и украл, разве это настоящая кража?

Как это? — спросил я у твари в зеркале.

Да ведь мистер Ашок платит массе политиков в Дели. Все ради того, чтобы ему сократили налоги. А на кого в конечном счете налоги расходуются? На простых людей — на тебя, Балрам!

— Что такое, Балрам? Ты что-то сказал?

Я постучал по зеркалу. Глаза пропали.

— Да парень перед нами совсем не умеет водить, сэр. У меня само вырвалось.

— Держи себя в руках, Балрам. Ты-то сам хороший водитель, что тебе за дело до неумех.

Город знал мою тайну. Однажды утром Президентский дворец пропал из виду, такой густой смог окутал его. Казалось, правительство тоже куда-то пропало. Плотная пелена, которая скрыла президента, премьера, прочих министров и чиновников, шепнула мне:

Они ничего не увидят, уж я постараюсь.

Когда я проезжал мимо красной стены Парламента, часовой у бронзового памятника повернулся ко мне, и в его глазах я прочел:

Чего ради я тебе буду мешать? Я бы и сам так поступил, если бы выпал случай.

Мимо прошла женщина с пластиковой сумкой, полной крупных темных плодов, по-видимому гранатов, — лучи фар отчетливо их высветили, — и каждый плод шептал:

Ты ведь уже проделал все, что надо. В сердце своем ты уже все совершил.

Пятно света скользнуло по тротуару, и очертания гранатов пропали.

Даже дорога — гладкая и ровная делийская дорога, лучше которой нет во всей Индии, — знала мою тайну.

Как-то у светофора шофер притормозившей рядом машины опустил стекло и смачно сплюнул; окрашенный красным пааном плевок крошечной живой лужицей растекся по асфальту, а секунду спустя рядом шлепнулся другой. Я смотрел на две красные блямбы. И тут — удивительное дело! — между плевками возник спор.

Вам хорошо слышно, господин Цзябао? Нарочно сделал погромче.

Сегодня министр здравоохранения объявил о своих планах по борьбе с малярией в Бангалоре. К концу года с малярией должно быть покончено. Городским чиновникам дано указание работать без выходных, дабы эта болезнь безвозвратно канула в прошлое. На искоренение малярии ассигновано сорок пять миллионов рупий.

Первый вице-премьер объявил сегодня о планах борьбы с голодом в Бангалоре. С голодом должно быть покончено за шесть месяцев. К концу года ни одного голодающего ребенка в городе не останется. Ради достижения этой цели все чиновники выступят единым фронтом. На искоренение голода выделено пятьсот миллионов рупий.

По словам министра финансов, в бюджете выделена специальная статья расходов на внедрение высоких технологий в деревенский быт…

Такими вот новостями Всеиндийское радио пичкает нас ночь за ночью, а завтра с рассветом это еще и в газетах появится. Люди проглотят и не поперхнутся. Потрясающе, да?

Но хватит про радио. Выключу-ка я приемник. Посмотрю на люстру для вдохновения.

Вэнь!

Дружище!

Сегодня я закончу свое повествование. Утром за йогой — да, я просыпаюсь в одиннадцать, и сразу за часовые упражнения — мне пришло на ум, что рассказывать-то осталось всего ничего. От преступника в розыске до одного из столпов бангалорского общества рукой подать.

Кстати, о йоге. Берусь утверждать, что для предпринимателя очень недурно начинать свой день с физических и дыхательных упражнений и медитации. Уж и не знаю, как бы я без йоги справился со стрессами, от которых в моем долбаном бизнесе никуда не денешься. Предлагаю включить йогу в число обязательных предметов в китайских школах.

Однако, к делу.

В бегах человек жив не страхом единым, в жизни скрывающегося от полиции тоже есть свои маленькие радости.

Я составил в голове план, как попаду в Бангалор, еще когда подметал осколки бутылки на парковке. Прямой поезд отпадал категорически. Попадешься на глаза кому не надо, и полиции мигом станет известно, где тебя искать. Надо петлять, пересаживаться с поезда на поезд, путать следы.

Конечно, Дхарам был обузой. В одной руке тяжеленный красный портфель, в другую вцепился мальчик. Я разбудил его, вытащил из-под накомарника и сказал, что у меня отпуск и мы едем на юг. Но от своего плана я не отступил: мы двигались к Бангалору зигзагами.

Третий день поездки. Хайдарабад[44]. Не выпуская из рук красный портфель, стою в очереди в вокзальной чайной — успею выпить чашечку до отхода поезда. Дхарама я оставил в купе стеречь наши места. На потолке сидит геккон — поглядываю на него с опаской, хоть бы смылся куда-нибудь, пока не подошла моя очередь.

Геккон кидается влево, замирает на мгновение на большом бумажном листе, наклеенном на стену, и пропадает из виду.

Это не просто лист бумаги — полицейский плакат! Мой полицейский плакат, уже прибывший в Хайдарабад. Смотрю на него с гордой улыбкой.

Улыбка моя длится всего секунду, господин Цзябао. В Индии все делается через пень-колоду, и рядом с моим портретом пришлепан другой плакат — о двух кашмирских террористах, разыскиваемых за взрыв в каком-то людном месте.

Можно подумать, я тоже террорист. Полная дурь.

Чувствую на себе чей-то взгляд. Какой-то парень, заложив руки за спину, поглядывает то на меня, то на плакат. Меня пробирает дрожь. Стараюсь отодвинуться от плаката, но уже поздно. Парень подбирается поближе ко мне, хватает за руку и всматривается в лицо.

Спрашивает:

— А что там написано? На этом плакате?

— Сам прочти.

— Не могу.

И тут до меня доходит, в чем дело, что ему нужно. Он смущен, но что безграмотному остается, как не обратиться за помощью к умеющему читать. По выговору мне становится ясно, что парень, как и я, из Мрака.

— Это люди, которые разыскиваются на этой неделе, — объясняю я. — Вот эти двое — террористы из Кашмира.

— А что они натворили?

— Школу взорвали. Убили восемь человек детей.

— А усатый? — Он стучит согнутым пальцем по моей фотографии.

— Этот малый их поймал.

— Как это ему удалось?

Делаю вид, что читаю текст, наклоняюсь поближе к плакатам и шевелю губами.

— Тут сказано, что усатый — шофер. Эти два кашмирца сели к нему в машину.

— И что?

— Шофер сделал вид, что не догадывается, кто они, и принялся возить по Дели. Потом остановил машину на темном участке дороги, разбил бутылку и перерезал им глотки. Вот так.

Чиркаю пальцем по фото террористов.

— Ух ты. А что это была за бутылка?

— Из-под английского спиртного. Очень крепкая.

— Знаю. Каждую пятницу покупал такую для хозяина. Называлась «Смир-фон».

— «Смир-нофф», — поправляю я, но он не слышит. Внимание его приковано к плакату.

Ни с того ни с сего он кладет мне руку на плечо:

— Знаешь, на кого похож парень на плакате?

— На кого?

Он ухмыляется:

— На меня.

Перевожу взгляд с него на фото.

— А ведь правда. — И я хлопаю его по спине.

Говорю вам, лицо с плаката подошло бы доброй половине мужчин в Индии.

Мне стыдно перед этим безграмотным бедолагой — тут же вспомнился отец, и над ним, наверное, вот так же насмехались и издевались грамотные седоки, — и, чтобы хоть как-то загладить вину, угощаю парня чаем, прежде чем вернуться в вагон.

Сэр,

Я не политик и не парламентарий. Убить человека для меня не шутка. Четыре недели в Бангалоре понадобились мне, чтобы привести в порядок нервы.

Все эти четыре недели я делал одно и то же: уходил из гостиницы в восемь утра (под залог в пять тысяч рупий я снял номер в маленьком обшарпанном привокзальном отеле) с набитым деньгами портфелем в руке — ну как оставишь такую сумму в номере? — и возвращался только к обеду.

Ели мы вместе с Дхарамом. Какое развлечение он находил себе по утрам, не ведаю, но настроение у него было неизменно превосходное. Впервые в жизни у него были настоящие каникулы. Глядя на его веселое лицо, я сам радовался.

Обед стоил четыре рупии за тарелку. На юге еда недешевая. И странная: мелко покромсанные овощи, залитые водянистым соусом карри. После обеда я шел в наш номер и спал. К четырем часам спускался, заказывал печенье «Парле Милк» и чай, я ведь еще не знал, как надо пить кофе.

А кофе мне не терпелось попробовать. Понимаете, бедняки на севере страны пьют чай, а на юге — кофе. Так уж повелось, уж не знаю, по чьему распоряжению. Поначалу я лишь наслаждался дивным ароматом местного напитка. Но при этом я до смерти боялся осрамиться. Ведь прежде чем заказывать кофе, надо понять, как его пьют. Весь этот этикет и ритуалы. Кофе здесь подавался в чашках, поставленных в бокал без ручки вроде пиалы с плоскими стенками, наверное, надо было понемножку переливать его в пиалу и пить уже оттуда. Но как переливать — может, всю чашку сразу? — и как пить, большими глотками или мелкими, я понятия не имел. Поэтому просто наблюдал.

Неделю я присматривался к людям вокруг и понял, что единого для всех правила нет. Кто сразу переливал весь кофе из чашки, кто вообще пиалой не пользовался, каждый гнул свое.

«Наверное, все они не местные, — сказал я себе. — И пьют кофе в первый раз в жизни».

Бангалор притягивает людей. Здесь полно чужаков. Никто никого не знает.

Целых четыре недели я бил баклуши. Да, признаю, меня терзали сомнения. Может, мне стоило отправиться в Мумбаи? Правда, место уж очень заметное, сразу придет на ум полицейским, ведь в кино злодей после убийства непременно перебирается в Мумбаи, — но все-таки?

Или лучше было поехать в Калькутту?

Как-то утром Дхарам сказал:

— Дядя, ты такой расстроенный. Давай погуляем.

Мы прошли через заросший сорняками парк, где на скамейках лежали пьяные, и на широкой улице за парком наткнулись на здание, крышу которого украшал огромный золоченый лев.

— Что это за дом, дядя?

— Не знаю, Дхарам. Наверное, местная администрация.

Подо львом на фронтоне было начертано:

— Ты улыбаешься, дядя.

— Точно, Дхарам. Улыбаюсь. Мы с тобой хорошо устроимся в Бангалоре. — И я подмигнул мальчику.

Я съехал из гостиницы, снял квартиру и занялся жизненными наблюдениями.

Я старался расслышать голос Бангалора, как в свое время голос Дели.

Потолкался на Эм-Джи-Роуд. Сел под навес кафе «Кофе Дэй», вооружился ручкой и бумагой и принялся записывать, о чем говорят люди вокруг.

Я за две с половиной минуты закончил эту компьютерную программу.

Сегодня один американский бизнесмен предложил за мою компанию четыреста тысяч долларов, а я сказал: «Этого слишком мало!»

Хьюлетт-Паккард круче Ай-Би-Эм?

Все в этом городе, казалось, сводилось к одному слову.

Аутсорсинг. Привлечение внешних ресурсов. То есть тебе звонят из Америки, а ты тут в Индии выполняешь заказ. И речь может идти о чем угодно: недвижимость, медицина, секс, энергетика. Мне надо было тем или иным образом войти в систему.

На следующий день я сел на моторикшу и отправился в «Электроникс-Сити». Нашел раскидистый баньян у обочины и устроился под ним. Я сидел под деревом и наблюдал, как до самого вечера к зданиям съезжаются внедорожники и как после трех ночи они разъезжаются.

И понял: вот за что мне надо ухватиться.

Позвольте, я объясню, Ваше Превосходительство. Понимаете, бангалорские мужчины и женщины живут точно звери в лесу. Днем спят, а ночью трудятся. До двух, до трех, до четырех часов. Хозяева у них в Америке, в другом часовом поясе, на другом полушарии. И для всех этих ребят и девчонок — особенно для девчонок — большая закавыка, как поздним вечером добраться до работы, а в три часа ночи — домой. Автобусы ночью в Бангалоре не ходят, метро, в отличие от Мумбаи, нет. Да и небезопасно девушкам разъезжать по ночам в автобусах и электричках. Мужчины в Бангалоре, откровенно говоря, зверюги просто.

Вот поле деятельности для предпринимателей.

Дня через два я отправился к дилеру, торгующему «Тойотами», и мягко так сказал:

— Хочу водить машину

Дилер озадаченно уставился на меня.

Я сам своим словам изумился. Слуга — он всегда слуга, инстинкт никуда не денется, он сидит у тебя глубоко внутри, дрожью пробегает по хребту. (Вот буду принимать вас у себя, господин Премьер, приглашу сесть и — как знать! — возьму да и разотру вам ноги.)

Я изо всей силы ущипнул себя за левую руку, улыбнулся и сказал:

— Хочу взять машину в аренду

Последняя часть моей удивительной истории, сэр, о том, как от предпринимательства в теории я перешел к предпринимательству на практике. И это оказалось очень непросто.

Один за другим я обзвонил офисы всех компаний, что занимаются в Бангалоре аутсорсингом. Не требуются ли вам услуги такси, чтобы доставлять сотрудников вечером на работу? И не требуются ли вам услуги такси, чтобы поздно ночью развозить сотрудников по домам?

И вы, конечно, понимаете, что мне отвечали.

Одна дама мне любезно объяснила:

— Вы опоздали. Все бангалорские компании уже обеспечены услугами такси в ночные часы. Мне очень жаль.

Вот ведь незадача. В свое время в Дханбаде мне тоже все отказывали. Я приуныл. Целый день провалялся в постели.

«Что предпринял бы мистер Ашок?» — спросил я себя.

И тут меня осенило. Я же не одинок — у меня полно сторонников! Просто тысячи!

Вы еще насмотритесь на моих друзей, когда приедете в Бангалор, — толстые, пузатые, они поигрывают дубинками на Бригейд-Роуд, цепляются к уличным торговцам, вымогают мзду.

Я говорю о полицейских.

На следующий день я взял с собой переводчика — вы знаете, по-моему, люди на севере и на юге Индии говорят на разных языках — и с красным портфелем в руке отправился в ближайший полицейский участок. Напустив на себя важность, я помахал перед носом у полицейских портфелем, раздал направо-налево свежеотпечатанные визитки и напросился на прием к большому начальнику, к инспектору. Портфель сделал свое дело, меня допустили в кабинет.

Начальник сидел за огромным письменным столом, побрякушки на мундире сияли, на лбу краснели отметины религиозного благочестия. Стены кабинета украшали четыре картины, на трех изображались боги. Портрет Ганди висел в самом углу.

«Повезло», — подумал я, увидев Ганди. С широченной улыбкой и многократным намаете я вручил инспектору красный портфель. Тот осторожно открыл его.

Я сказал через переводчика:

— Сэр, примите скромный залог моей к вам благодарности.

Удивительное дело. Стоит человеку увидеть наличность, как он сразу начинает понимать твой язык.

— Благодарности за что? — спросил полицейский на хинди, одним глазом глядя на содержимое портфеля.

— За все добро, что вы мне окажете, сэр.

Он пересчитал деньги — десять тысяч рупий, — выслушал мои пожелания и попросил удвоить сумму. Я прибавил немного, и он остался доволен. И знаете что, господин Премьер, плакат «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» висел на стене, тот самый, с моим нечетким фото.

Старый Дели находится к северу от Нью-Дели, который англичане построили для себя. — Здесь и далее примеч. перев.

Мевляна Джалаледдин Мухаммед Руми, известный обычно как Руми или Мевляна (1207–1273), — выдающийся персидский поэт-суфий, автор поэмы «Масневи», состоящей из двустиший. Мирза Асадулла-хан Галиб (1797–1869), индийский поэт, писал на языках фарси и урду. Аллама Мухаммад Икбал (1877–1938) — поэт, философ и общественный деятель Британской Индии, мыслитель, считающийся духовным отцом Пакистана, провозвестником создания этой страны.

Лакшми — традиционно считается богиней счастья, богатства и красоты. Вишну и Лакшми олицетворяют основные начала и стихии бытия. Лакшми сопровождает Вишну во всех его аватарах, воплощаясь в Ситу — супругу Рамы и т. д. Ассоциируется с лотосом, так как в мифах о ее рождении она появляется с лотосом в руках или сидящая на нем.

Паан, или бетель, — жевательная смесь, возбуждающая нервную систему, из листьев перца бетель, орехов, кусочков фруктов и извести.

Хардвар — важнейший туристический центр штата Уттаркханд, одно из четырех мест проведения всеиндийского фестиваля Кумбха мела. В окрестностях Хардвара располагается ряд священных для индуистов храмов. В 25 км от Хардвара находится Ришикеш, считающийся столицей йоги. Бенарес (Варанаси) — главный город одноименной области в Северо-Западной Индии, имеющий для индусов такое же значение, как Ватикан для католиков, самый священный город индуизма и средоточие браминской учености.

Хануман (имеющий разбитую челюсть — санскрит) — бог-обезьяна, сын бога ветра Ваю-Маруты и обезьяны Анджаны.

Бодхгая («Место пробуждения возле Гаи» — санскрит) — небольшой город в индийском штате Бихар, одна из главных буддийских святынь. Это место, где Будда достиг Просветления, медитируя под сенью баньяна. Под деревом, по преданию, позже находился «трон Будды». Рядом с этим местом возведен храмовый комплекс, строительство которого началось во II в. до н. э.

В соответствии с буддийской традицией, около 500 г. до н. э. принц Гаутама Сиддхартха странствующим монахом достиг берегов реки Пхалгу около города Гая. Проведя в медитациях семь недель, на 49-й день он достиг Просветления и познал истинный порядок вещей, после чего отправился проповедовать по миру.

Наксалиты — вооруженные коммунистические повстанцы, отстаивают самобытную версию маоизма, в 1976 г. отмежевавшись от смены курса политики КНР. Действуют наксалиты в восточных штатах Индии, на их долю приходится половина совершаемых в Индии терактов, за последние 20 лет от их рук погибло около 6 тыс. человек. Считают себя «защитниками бедных слоев населения» и борются с «помещиками, эксплуатирующими труд крестьян», враждебно относятся и к представителям индуистского и католического духовенства.

Дханбад — угольная столица Индии, промышленный и шахтерский город с богатыми угольными бассейнами, входит в список 100 самых быстроразвивающихся городов.

Средневековый район Дели, место упокоения Хазрата Низамуддина, четвертого святого из ордена Чишти, шейха Низамуддина Аулия (1236–1325).

Полуторамиллионный город в северной части Индии, порт на реке Ганг, административный центр штата Бихар. Одно из старейших непрерывно обитаемых поселений в мире. Современная Патна расположена на южном берегу Ганга.

Один из самых красивых храмов Нью-Дели Бирла Мандир был возведен в честь богини Лакшми семьей известных промышленников Бирла.

Раджпуты — военно-феодальная каста-сословие в средневековой Индии, группа каст высокого статуса в современной Индии. Раджпуты до сих пор составляют многочисленный слой среди землевладельцев Северной Индии.

А также «продавец сладостей», фамилия явно происходит от арабского «халва»

Гулаб джамун (джам пал) — популярная индийская сладость, жареные молочные шарики в сладком сиропе, приправленном кардамоном и розовой водой или шафраном.

Сладкие шарики из гороховой муки.

Мохаммад Азаруддин (р. 1963) — знаменитый индийский игрок в крикет, являющийся самым популярным видом спорта в Индии; в 1990-х был капитаном индийской сборной.

Сунил Гаваскар — известнейший индийский игрок в крикет.

Тодди — пальмовая водка. Арак (арака) — рисовая или кокосовая водка.

Брахман (или брамин) — член высшей касты индуистского общества, существующей во всех штатах Индии. Брамины составляют около 2–5 % населения.

Различного рода ритуалы в буддизме и индуизме. В более узком смысле — приношение индуистским божествам.

Блюдо из риса с курицей, или бараниной, или креветками, с многочисленными специями.

Имеется в виду Бенаресская проповедь, первая речь Будды, которую он произнес после того, как достиг Полного Просветления, в ней сформулированы основные принципы буддизма.

Гургаон — современный пригород Дели, где сосредоточены офисы крупнейших мировых корпораций, торговые центры и институты. У Гургаона есть официальный девиз — «Здесь сбываются мечты».

Кали — одно из имен почитаемой в индуизме Великой Богини (Махадеви), олицетворения созидательных и разрушительных сил природы, жены бога Шивы и его женской ипостаси. Почитается как в образе благожелательной к людям богини, так и в грозном, устрашающем обличье. Культ Кали особенно распространен в Восточной Индии.

Индийский национальный конгресс (Партия конгресса) — самая большая партия в Индии; старейшая политическая организация в Индии, основана в 1885 году.

Итальянка Соня Ганди (р. 9 декабря 1946) — вдова бывшего премьер-министра Индии Раджива Ганди, после его смерти ставшая лидером Индийского национального конгресса.

Обсерватория Джантар-Мантар — одна из пяти астрономических обсерваторий, построенных аджей Джаи Сингхом I в 1725 г. В ее облике доминируют огромные солнечные часы, известные как «король циферблатов». В обсерватории можно наблюдать движение Солнца, Луны и планет.

Здесь выставлены старинные инструменты, с помощью которых раньше отслеживали путь небесных тел и предсказывали затмения.

Кутуб Минар — гигантский минарет высотой 72 метра, который был построен в XII веке и находится на территории Южного Дели. Минарет и прилегающий комплекс мечетей и мавзолеев — древнейшие образцы индо-исламской архитектуры.

Южноиндийское блюдо, тонкие блины из рисовой и чечевичной муки, с начинкой из картофельного пюре со специями.

Площадь в центре Нью-Дели, торговый и офисный центр, где расположен комплекс зданий, выстроенных в виде подковы.

Джама Масжид — самая большая мечеть в Индии, стоит через дорогу от Красного Форта, построена в 1656 г. Шахаджаханом. Около 20 тысяч человек могут здесь молиться одновременно.

Город на западе Индии в штате Гуджарат, морской порт в устье реки Тапти, в 23 км от Аравийского моря.

«Бхагавадгита» («Песнь Бога») — памятник древнеиндийской литературы на санскрите, часть «Махабхараты», один из священных текстов индуизма, в котором представлена основная суть индуистской философии. Считается, что «Бхагавадгита» является практическим руководством как в духовной, так и в материальной сферах жизни. Часто «Бхагавадгиту» характеризуют как один из самых уважаемых и ценимых духовных и философских текстов не только традиции индуизма, но и религиозно-философской традиции всего мира.

Даал — соус или похлебка из гороха или чечевицы со специями. Чапати — пресная лепешка, печеная на сковороде или в печи тандури без масла, используется как замена ложки. Окра — стручковое растение, его тушат, запекают, фаршируют, маринуют, готовят с мясом

Пончики из нутовой муки.

Город в Северной Индии, штат Уттар-Прадеш

Взбитая простокваша со льдом и кардамоном.

Знаменитый форт Лал Кила построен в начале XVII в. при могольском правителе Шах-Джахане. Еще этот форт называют Красным — из-за цвета песчаника его огромных стен, которые достигают одиннадцати метров в высоту и двух километров по периметру.

В Индии до сих пор сторожа ходят с колотушкой, которой «отбивают время».

Обширные сады вдоль Лоди-роуд, разбитые вокруг усыпальниц Мохаммада Шаха, Сикандара Лоди и др., названы в честь Патанской династии Лоди.

Тамилы — народ в Южной Азии. Живут в Индии (в основном в штате Тамил-Наду), Шри-Ланке (претендуют на отторжение от острова государства Тамил Илам), а также в Малайзии, Бирме, Сингапуре, Австралии и Океании. По вероисповеданию большинство тамилов — индуисты, часть — мусульмане.

Хайдарабад — город в Южной Индии, административный центр штата Андхра-Прадеш.

Самоса — закуска, жаренная в кипящем масле. Чаще всего — полоски теста или конвертики с картошкой.

Тхаги (тхуги) — средневековые индийские разбойники, грабившие и убивавшие во имя служения Кали, богине смерти и разрушения. Сейчас в Индии так называют бандитов и убийц.

«Индийцы и китайцы — братья» (хинди) — лозунг индийско-китайской дружбы 50—60-х годов.