— Она моя дочь, Василина, думаешь, я останусь в стороне? — складывает руки на груди.
— Это наши проблемы, Семён, тебя они не касаются. Мы пять лет были одни, и дальше как-нибудь справимся.
— Меня касается всё, что связано с вами двумя. Я больше не совершу такую глупость, не отпущу тебя.
Он был моим студентом. Я знала, что наш роман — ошибка. Знала и нырнула в него с головой. И разбилась… Осталась среди осколков и боли с особенным ребёнком на руках. Семья Семёна откупилась от меня, призывая избавиться от “последствий”, но я не смогла. Пять лет я собирала себя по кускам, а теперь он хочет вернуться в мою жизнь. Но выдержу ли я, если он снова причинит мне боль?
— Ва-а-ась, ну пожалуйста, — хнычет Римма осипшим голосом. — Умоляю, подружка моя дорогая. Ты же знаешь, как для меня важна эта работа.
— Римм, ну как я…
— Ну Васенька, — уже представляю её огромные карие жалобные глаза. — Тебе всё оплатят: и перелёт, и отель. Где ты ещё за двое суток двести кусков заработаешь? Сама говорила, сейчас очень деньги нужны.
Двести кусков — уф! Звучит правда нереально за двое суток.
— Босс сказал, если не найду надёжную замену — уволит, — Римма заходится надсадным кашлем, а потом продолжает. — Ты же знаешь, как эта работа мне нужна.
— Неужели нет других переводчиков? — придерживая телефон ухом, застёгиваю плащ и ещё раз бросаю взгляд в зеркало.
— Ты же слышала, как мне босс сказал: на-дёж-ных! А я никого не знаю, кто бы говорил по-испански лучше тебя, Васюш.
Оплачиваю услуги и ещё раз благодарю парикмахера, а потом выбегаю под дождь, едва успев раскрыть зонт. Погода сегодня дождливая, сырая, не хочется намочить новую причёску. После салона мои волосы всегда так красиво лежат.
Двести тысяч — хорошие деньги. Очень хорошие. И точно никакой подставы, потому что Римма очень своей работой довольна. И меня звала в эту фирму, но я пока не могу работать в дневном формате, только удалённо или в свободном графике. А ту за два дня такая сумма… Тогда мне определённо хватит на хороший первый взнос по ипотеке, чтобы и процент поменьше был.
— Вась, ну ты где там пропала? — напоминает о себе всё тем же болезненным голосом Римма.
— Сейчас заеду и поговорим.
Я отключаюсь и запрыгиваю в подъехавший троллейбус. Людей немного, сейчас не час пик. Прохожу и присаживаюсь. К Римме ехать недолго, поэтому наушники даже не достаю.
С Риммой мы познакомились на курсах испанского два года назад. Как-то сразу сдружились, и так и общаемся.
К сегодняшней командировке она готовилась очень тщательно, говорила, что такие моменты — пиковые в карьере переводчика. У её фирмы крупный контракт с испанцами планируется, и предстоят серьёзные переговоры. Много о работе она не рассказывала, потому что подписала там бумаги, что должна соблюдать корпоративную тайну. А работу Римма такую терять не хотела, да и штрафы ей не потянуть, которые могут выкатить юристы.
Но как назло, её скосил жуткий кишечный грипп. Тот самый, который помогает влезь в самое “на потом, когда похудею” платье уже через пару дней. Адская болячка с полным спектром симптомов от жуткого насморка и кашля до…
Уже через полчаса я стучу к болезной в дверь. Она приоткрывает и натягивает медицинскую маску.
— Держись от меня подальше, Вась, — хнычет. — Не дай Бог ещё тебе эту гадость подхватить.
Римма действительно выглядит не очень. Аж за стенку держится. Глаза красные, красивые подкачанные губы посохли и побледнели, под глазами залегли тени.
— Боже, Римма, может, скорую?
— Не, я уже выгребаю. Приходил Алик, поставил капельницу, — кивает на руку, от которой отходят трубки, а в ладони зажата вешалка, на которой висит пакет с прозрачной жидкостью. — Так, с начальством я всё решила. Вот тебе пакет. Тут пропуск, билет, необходимые предварительные документы. Платье я тоже положила, я даже бирку не сняла с него.
Последнее Римма говорит совсем грустно.
— Ну а теперь беги, не стой тут возле меня. Если что, звони.
Беру пакет, который подруга предусмотрительно опрыскивает антисептиком, и ухожу. Самолёт завтра в девять утра, а мне нужно ознакомиться с документами.
— Кстати, — говорит на прощанье, когда я уже пробегаю один пролёт ступеней в подъезде. — Тебе просто офигенно с тёмными волосами. Я даже завидую — ты что блондинка сногсшибательна, что брюнетка.
— Спасибо, — улыбаюсь подруге.
Да, мне и самой нравится. Захотелось кардинальных изменений во внешности.
Приезжаю домой, принимаю душ и сажусь за документы. Фирма работает в сфере крупной торговли, поэтому я загружаю в телефон аудиословарь с лексикой, которая может пригодиться.
Собираю сумку, побросав в неё самое необходимое на два дня и плюс одежду-обувь.
Спохватываюсь, что уже одиннадцать часов, а я не позвонила Люде. Ругаю себя, но уже достаточно поздно, они рано спать ложатся. Пишу ей сообщение, а утром обязательно позвонить перед полётом.
Утром чувствую себя недоспавшей. Но мне не привыкать, что уж. Принимаю душ, одеваюсь, выпиваю кофе и вызываю такси. Вся эта авантюра с утра уже не кажется столь верным решением. Но подругу выручать надо, да и деньги мне очень нужны.
В дороге нервничаю. Пробки, пробки, эти чётровы пробки! Ужасно было бы подставить Римму и упустить такой шанс заработать, опоздав на самолёт.
А ещё появляется тревога, что вдруг я не справлюсь. Ну мало ли. Подруга говорила, у неё очень требовательный босс, а я уже отвыкла работать на кого-то непосредственно.
Но, слава Богу, я успеваю вовремя. Прохожу контроль, сдаю багаж и прохожу на посадку. В салоне прохожу в поисках своего места. Римма сказала, её босс тоже предпочитает летать эконом-классом.
Скряга, что ли? Ну по оплате за два дня так не скажешь. Может, просто предпочитает скромность, а не разбазаривание денег. Что ж, в таком случае это заслуживает уважения.
Нахожу своё место. У окна уже сидит мужчина, повернувшись к иллюминатору. Костюм, тёмные волосы, короткая, стильно стриженная бородка. Достаточно молод.
— Здравствуйте, — подаю голос. — Меня зовут Василина, я переводчик, на замену Риммы.
А потом он поворачивается, и мне вдруг становится нечем дышать. Взгляд тёмных глаз, когда-то таких любимых, простреливает меня насквозь.
Моё прошлое в мгновение разверзается огромной дырой в груди.
Мой бывший студент.
Моя ошибка.
Семён Радич — пять лет назад разбивший моё сердце на осколки.
Семён
— Да, папа, — отвечаю на очередной поток говна в мою сторону и сжимаю телефон крепче. Скоро к херам треснет несчастный аппарат. — Всё под контролем. Завтра вылет, справимся.
Мне кажется, что батя вот-вот услышит, как скрипят мои зубы, пока он грузит. Хотя нет, он же меня всё равно не слышит. Только себя.
Когда его скрежет, наконец, прекращается, я выдыхаю и отключаюсь.
Задолбал.
Что бы я ни делал, ему всё равно не так. Даже когда мой филиал выдаёт такой профицит, которого у него самого не было, в ответ я получаю “а ты попробуй теперь этот уровень удержи”.
Откидываюсь в кресле и потягиваюсь. Закостенелые мышцы ноют, и в спине, где-то ближе к пояснице, раздаётся хруст. Ох. Так и до радикулита рукой подать.
Пора в зал. Неделю уже почти не был с этой подготовкой к контракту. И ещё, блин, неделю не попаду точно.
— Семён Владимирович, кофе? — в кабинет заглядывает новая секретарша, улыбаясь.
Прошлую пришлось уволить. Слишком настойчиво лезла в штаны, но это одно, а второе — сливала бате инфо. Нахер она нужна такая. А новенькая очень деятельная. Даже слишком. Но в целом пока меня устраивает, как она работает.
— Да, Наташ, давай. Только без сахара. И свяжись с Риммой.
Энергично закивав, она скрывается за дверью приёмной, а я открываю ноут и захожу в игру. После перепалок с батей мне нужна передышка. И старое, почти забытое увлечение, когда-то бывшее мечтой, иногда помогает расслабиться.
Иногда я, по старой памяти, чисто на автомате цепляюсь за косяки и баги в играх, и фоном проскакивает мысль, как бы я вот тут и вот тут переписал бы.
Но это отголоски. Не всем мечтам суждено сбываться.
Вместе с Наташей в кабинет входит Дима Рудков — мой кореш и по совместительству начальник юридического отдела филиала фирмы.
— Привет, Семён, — садится напротив и открывает свою кожаную папку. — Давай сверим документы по завтрашней поездке.
— Не душни, Дим, — добиваю последнего гуманоида в игре. — Сейчас уровень закрою и проверим.
Дима сводит брови и поджимает губы. Он педант в работе, всегда с иголочки и умеет мастерски ковырять мозг зубочисткой. Но это в офисе. А за его пределами у Рудкова есть электрогитара, мотоцикл и куча шлюх, готовых делать ему минет прямо во время езды на этом самом мотоцикле.
А ещё он знает, что в игру я ухожу, когда мне делает нервы отец, и обычно это ненадолго, а потом я собираюсь и мы плотно и успешно работаем.
Иначе бы ничего не достигли, и бате было бы не к чему доебаться.
— Опять Владимир Сергеевич звонил? — спрашивает, отпивая кофе, которое и ему подсуетила Наталья.
— Ага.
— Что хотел?
— Сказать, какой я неудачник. Ну, как обычно.
— Ну ясно. А вообще, на завтра всё готово?
— Да, — киваю, открывая ежедневник. — Сейчас с тобой пробежим по документам и поеду собираться. Самолёт завтра в девять. Только с переводчиком подстава — Римма заболела. Но обещала найти себе хорошую замену, вроде однокурсницу. Наташа занимается документами этой новенькой. Не хотелось бы завтра срочно через агентство искать.
С Димой ещё раз проходимся по всем юрвопросам, проговаривая все моменты, где можем пойти на уступки испанцам, а где надо стоять на своём.
— И не забывай, этот контракт им так же выгоден, как и нам, — в конце не может воздержаться от напутствия Рудков.
Приезжаю домой и тупо падаю спать. Собрать чемодан — дело десяти минут. Костюм уже упакован, документы собраны, всё остальное одноразовое по пакетам.
Утром обнаруживаю сообщение от Риммы, уверяющей, что её замена справиться на ура, и она вообще никого не знает, кто бы знал испанский лучше. Ещё три пропущенных, но на них я отвечать не хочу.
После вчерашних ливней на улице сыро и промозгло. Хочется ещё пару литров кофе, чтобы хотя бы согреться. Стаканчик я всё же опрокидываю в аэропорту, но особой бодрости мне это не приносит.
Иду на посадку, поглядывая на других пассажиров. Интересно, кто из них моя новая переводчица? Надеюсь, не та брюзглая тётка со словарём в руках. Иначе я Римму скормлю тем пираньям, которых держит в кабинете в аквариуме Димон.
Когда нахожу своё место в самолёте и понимаю, что время уже неумолимо движется к отлёту, закрадывается мысль, а не решила ли эта новенькая меня прокатить? Было бы хреново.
Но буквально через пять минут у кресла останавливается женщина. Ещё не успев увидеть её лица, я ощущаю что-то странное, какой-то движ то ли в груди, то ли в животе, не сразу соображая, что эта реакция вызвана её духами.
А потом взгляд фиксируется на её лице. Таком знакомом. Которое не забыть, сколько не влей в себя горючего яда, сколько не разбивай башку о стены, сколько не топи себя в пороке и блядстве.
На меня смотрят те самые кошачьи глаза, обладательница которых пять лет назад выдрала с корнем из груди моё сердце, оставив там чёрную дыру и пепел.
Сучка Адамовна.
Василина
— Тебе идут тёмные волосы.
Серьёзно? Обсудим мои тёмные волосы, встретившись случайно через пять лет в самолёте.
— Здравствуй, Семён, — говорю на выдохе, а вдохнуть потом оказывается сложно.
— Здравствуй, Василина, — чуть сощуривается, внимательно глядя, поджимает уголки губ.
Мы смотрим друг на друга как заворожённые. Потеряно, оторопело. Как будто проваливаемся в безвременье, в вакуум. На секунды всё вокруг исчезает: люди, самолёт, собственные мысли…
— Я… — с трудом выталкиваю себя из этого состояния. — Я ошиблась местом, наверное.
— Ты вместо Риммы? — спрашивает, а мой мозг лихорадочно анализирует его голос. Он стал ниже, приглушённее, будто сдержаннее, тембр привычный, слышится немного гуще, взрослее.
— Да, — киваю, а внутри всё подбирается. Неужели он и есть босс моей подруги?
— Тогда не ошиблась, — кивает на место рядом.
В первые несколько секунд мне хочется развернуться и дать дёру. Причём бежать долго и быстро, не останавливаясь. Пока силы не иссякнут, а дыхание не собьётся так, чтобы я думала лишь о том, как вдохнуть, а не об этой встрече. Чтобы адреналин сгорел в работающих мускулах и оставил в покое сердце.
Но вместо этого я с деревянной спиной опускаюсь на сиденье, будто на гвозди. Не знаю, не понимаю, как вести себя, нужно ли что-то говорить, обсудить предстоящую работу. Я в ступоре. Растеряна. Ещё и чувство долга мигает, обещание подруге держит.
Странная пауза затягивается. Я дышать не могу, потому что в нос забивается его запах. Тоже такой знакомый, но в то же время другой. Не такой резкий, но чуть более тяжёлый, с нотой горечи.
Впериваюсь глазами в спинку сидения напротив, а вот Семён смотрит на меня. Слишком близко, слишком интимно. Чувствую это. Мне кажется, он даже видит, как у меня на шее под его взглядом встают волоски.
— Выучила испанский?
— Вроде того, — киваю, продолжая смотреть в спинку переднего кресла.
— Вроде того? Римма сказала, что никого не знает, кто бы владел языком лучше.
— Она преувеличила. Но моих знаний должно быть достаточно для выполнения поставленных задач.
Мы ещё не взлетели, но мне кажется, что у меня заложены уши.
— Условия она тебе озвучила?
— Да. Твоя секретарша утром прислала документы на подпись. Наталья Визян — твоя же секретарша?
— Да, она. Всё верно.
Киваю, надеясь завершить разговор. Ну хотя бы на время. Мне нужна передышка, чтобы прислушаться, как там тот зверёк в непроницаемой металлической коробке в груди. Не начал ли царапаться наружу. Он давно уже молчит. Когда-то, почти пять лет назад я закрыла его, израненного и измученного, надеясь, что он сдохнет к чертям. Закрыла, но прислушивалась. Он ещё долго стонал и выцарапывался, а потом затих. Но я чувствовала, что он жив. Впал в анабиоз, застыл, но дышит.
И сейчас я больше всего боюсь, что этот загнанный, изувеченный зверёк по имени “любовь с Семёну Радичу”, вздрогнет и откроет свои прожигающие насквозь глаза.
Нет, не хочу. Я едва пережила всю ту боль, едва выкарабкалась. Можно даже сказать, что оправилась, но иногда, пусть и всё реже и реже, мне что-то снится. Утром не помню что, память услужливо стирает эти сны, но остаётся ощущение. Необъяснимое, размытое, странное. Но я понимаю, откуда оно и с кем связано. Да и сложно забыть, когда…
Объявляют взлёт. Стюардесса просит пристегнуть ремни и поставить смартфоны и ноутбуки в режим полёта. Ещё раз напоминает о правилах безопасности и как действовать при чрезвычайных ситуациях. Говорит, что время полёта два часа пятьдесят минут. Вчера, когда я пообещала Римме её заменить, я думала, это недолго, но сейчас эти почти три часа представляются нескончаемыми.
Я выполняю все действия, как и Семён, выключаю сеть в телефоне, осторожно отвернув экран от Семёна, а потом подтягиваюсь и крепко сжимаю пальцами поручни кресла.
— Боишься летать? — Радич поднимает брови, поворачивая ко мне голову. — Не знал.
Смотрю на него удивлённо в ответ.
— А почему ты думаешь, что вообще знаешь обо мне что-то?
Получилось резковато, но его, кажется, это ни капли не смутило. Он снова чуть прищуривается, а губы трогает мимолётная улыбка, которую он тут же прячет, слегка прикусив их. И это движение заставляет меня моргнуть. А заодно понять, что я уже слишком долго смотрю ему в глаза. И расстояние между нами слишком близкое.
Самолёт начинает движение, и я впервые так этому рада, потому что это помогает сбежать от внимательного взгляда Семёна. Ему что, никто не сказал, что пялиться на посторонних некрасиво?
Хотя да, о чём это я… Это же Радич. Взрослее, крупнее, шире в плечах, с бородой и более квадратной челюстью, но Радич. Вряд ли он все пять лет потратил на глубинное изучение норм этикета.
— Испанцы уже в Питере, — начинает говорить. Нашёл время — взлёт же! — После прилёта у нас есть четыре часа на дорогу и обустройство в отеле, потом официальная переговорная встреча. Предварительная. Деловая. После — речная прогулка и ужин на теплоходе. Завтра утром официальное подписание, если придём к соглашению. А вечером неформальная встреча, ужин в ресторане. У тебя есть всё необходимое?
— Есть, конечно, — отвечаю, судорожно вспоминая, положила ли туфли, а то придётся тащиться на встречу в платье и лоферах.
Семён продолжает разъяснять некоторые детали, которые мне нужно знать, чтобы подготовиться. Сообщает о составе делегации испанцев, примерно поясняет, кто есть кто, показывая на экране телефона.
Ну что я там могу запомнить? Особенно сейчас, в стрессе перед самым-самым вылетом.
— Слушай, давай позже, мы тут взлетаем, — обрываю его, не выдержав, и продолжая вдавливать затылок в кресло.
— Расслабься, Адамовна, мы уже, — усмехается, и я замечаю, что табло “пристегните ремни” уже не горит красным, а большинство пассажиров расслабленно болтают. Некоторые даже ремни отстегнули.
Вот же… заговорил. Что я и не заметила. Двадцать минут взлёта оказались незаметными.
Особенно после этого “Адамовна”, прошившего иглой насквозь.
Я, конечно, глаза закатила да наушники до конца полёта воткнула в уши, но, честно говоря, была признательна, что отвлёк от взлёта. Хоть гордость и отказывалась признавать это, а сердце крутило пальцем у виска и приговаривало “Василина, отвлечься от страха при взлёте на Радича, всё равно что воткнуть себе нож в живот, чтобы не думать о зубной боли. Действенно, но по факту куда опаснее и хуже по последствиям”.
Через три часа мы сели в Пулково. Цель долететь и не сойти с ума — достигнута. Но вдруг я чувствую растерянность. А что дальше? Как дальше? Отель, комнаты рядом через стену… Появляется страх, что на переговорах с испанцами я на нервах и испанский забуду. Начну там ещё мямлить…
Пока идём получать багаж и дальше на выход из терминала, Семён почти всё время разговаривает по телефону. Один звонок, второй, несколько раз кого-то сердито сбрасывает, но потом всё же отвечает.
— Да? — говорит резко. — Я в Питере. Занят. Не звони больше. Сам наберу, как получится.
Не знаю почему, но мне представляется, что сейчас он разговаривал с женщиной. Со своей девушкой. Или даже женой. Почему нет? Наверняка он женат, хотя кольца на пальце я не увидела. Но не все же носят кольца.
Да и вообще, без разницы мне. Понял, зверёк? Молчишь? Вот и молчи там.
В такси Семён садится на переднее сиденье, что позволяет мне хотя бы ненадолго немного расслабиться и спокойно написать Люде.
Римма тоже присылает сообщение, а я хлопаю себя ладонью по лбу. Как же могла забыть, ведь обещала ещё перед вылетом написать. Но от неожиданной встречи так оторопела, что совершенно вылетело из головы.
“Привет, всё ок? Встретились? Долетели?”
“Привет. Встретились. Долетели. Ты как?”
“Лучше. Сегодня я даже немного поела рисового супа. Как тебе Семён Владимирович? Скажи секси?”
И кучка всяких смайликов с глазами-сердечками, зачёркнутым восемнадцать плюс и капающими слюнками.
Ох, Римма…
“По больному? Ты ведь уже давно одна”
Ты даже не представляешь, подружка, насколько по больному…
“А сама-то чего не позарилась?” — спрашиваю, а пальцы не сразу попадают по нужным буквам, приходится корректировать сообщение.
“Да там и передо мною знаешь какая очередь, кто зарится. Да и тем более, ты же в курсе, что я пока с Аликом думаю закрутить. Вот скоро придёт мне ещё одну капельницу ставить. Я хоть и подбитая этим долбанным гриппом, но всё же не совсем в труху. Вот и позову его на кофе через пару дней. Отблагодарить, так сказать”
Качаю головой и улыбаюсь. Римма такая Римма. У неё особенный взгляд на мужчин и свой подход. Другая бы и на глаза боялась показаться тому, кто её видел в подобном виде, как Алик. Но я уверена, она покорит его, если уже не покорила. Не каждый медбрат прибежит через пятнадцать минут ставить капельницу после звонка, да ещё и в рабочее время.
Отправляю Римме анимированные смайлики, которые она просто обожает, а потом поднимаю глаза и замечаю, что Радич наблюдает за мной через зеркало спереди. При этом хмурится, сдвинув брови.
Отворачиваюсь к окну, разглядывая виды. Я ведь впервые в Питере! А ту Римма со своими мужиками.
Прикипаю к окну надолго, до самого момента, пока такси не паркуется у отеля. Выхожу из машины через левую дверь, игнорируя открытую Семёном правую. Вытаскиваю ручку из своего чемодана, намереваясь идти к ступеням.
— Гордая и независимая? — слышу саркастичное в спину.
— В помощи не нуждаюсь, — отвечаю не оборачиваясь. Так-то я свой чемодан и сама докачу.
Радич не спорит и не настаивает, а через несколько минут у нас в фойе забирает багаж носильщик. Далее мне всё же приходится ориентироваться на Семёна, потому что он разбирается с бронью номеров у стойки.
— Мы можем предложить вам другой номер, если хотите, — улыбается администраторша. — Семейный, например. Со скидкой. И ещё раз приносим извинения.
Услышав обрывок разговора, я напрягаюсь. В смысле семейный?!
— Нет, этот вариант не подходит. Посмотрите, пожалуйста, какие ещё есть варианты, — отвечает ей Радич.
— Что-то не так? — подхожу ближе.
— Один из номеров, которые забронировала фирма, срочно закрыт, — пожимает плечами Семён. — Сейчас ищут что-то другое.
— На шестом этаже есть два смежных однокомнатных, — говорит девушка, проверив по базе ещё раз. — Вас устроит? Или мы можем подобрать вам в нашей сети другой отель. Например, на Салова или на Некрасова.
— Нет, это далеко. Давайте смежный.
Администратор оформляет номер и выдаёт нам ключ, ещё раз извинившись за неудобную ситуацию.
— А почему ключ один? — смотрю на Радича озадаченно.
— Потому что номера смежные, Вась, — отвечает тоном, будто я дитя неразумное. Ну не в курсе я, не приходилось часто по отелям шастать. — Дверь входная одна, а внутри ещё дверь.
Не нравится мне такое положение дел. Это, конечно, не один и тот же номер, но всё же… Слишком всё это для меня.
Мы поднимаемся на лифте на нужный этаж. Чёртовы лифты. В них ещё хуже, чем на соседних креслах в самолёте. Слишком тесно, слишком пропитывается им воздух, пусть подъём занимает каких-то минуту-полторы.
Замкнутое пространство давит. Особенно, когда Семён даже вид сделать не пытается, что не рассматривает меня в упор. Снова. Неужели, правил приличия для него совсем не существует?
Ой, ну да, о чём это я…
Вдохнуть получается лишь когда выходим из лифта, но тут же грудь снова сдавливает, потому что мы подходим к двери номера. Вдвоём.
Интересно, мне все эти два дня придётся дышать через раз? А я ведь работать сюда приехала. Но как мозгу это делать без кислорода?
Это просто тени прошлого, Вася. Слишком неожиданно произошла встреча. Сейчас в номере я приму душ и успокоюсь. Времени прошло уже много, мне совсем плевать на этого мужчину.
Просто всё слишком неожиданно, да. И я оказалась не готова.
Первый номер себе оставляет Семён, а меня отправляет во второй, не особенно интересуюсь, какой я хочу выбрать. Но что ж, он же босс.
Что его номер, что мой — абсолютно одинаковы. Будто их отксерокопировали. Полуторная кровать, серая мебель, зеркальный шкаф, стол, зеркало, два стула, дверь, вероятно ведущая в уборную и душ. Пространства не очень много, но всё чисто, стильно и без лишних раздражающих деталей.
Заношу чемодан в свой номер и проверяю, есть ли на двери замок. Конечно он есть, но мне было важно убедиться.
— Не бойся, не украдут, — подмигивает Радич. — Сначала им придётся убить меня. Мимо точно не пройдут.
— Да ну тебя, — качаю головой и захлопываю дверь в свой номер.
Каким был, таким и остался. Только морда шире.
И совсем я не боюсь, что меня украдут. А чего боюсь, то даже в мыслях в слова облачать не хочу…
Замечаю, что мои руки немного дрожат, когда наливаю в ладони жидкое мыло. В пальцах лёгкая слабость. Как бы я себя не убеждала, что бы не говорила, меня расшатало. Слишком глубокий след в душе остался от Семёна, слишком яркой была наша любовь.
Моя любовь.
И видеть его сейчас мне сложно и, что уж греха таить, больно. И душа, и тело реагируют. Тысячи вопросов возникают, на которые я сознательно знать ответы не хочу.
Продержаться нужно эти два дня. А потом забыть.
Смартфон в комнате отзывается трелью видеозвонка. Безумно хочу ответить, но нервничаю, чтобы никто не услышал.
Кое-кто не услышал.
Поэтому беру телефон и закрываюсь в ванной, только потом принимая звонок.
— Мамуля, привет! — улыбается моё голубоглазое чудо.
— Привет, котёнок, — на сердце сразу теплеет, будто солнышко вышло в пасмурный день. — Как ты там?
— Скучаю, — грустно вздыхает, заставляя моё сердце ёкнуть. Но тут же вскидывает глазки и смотрит хитренько. — Мам, а можно я у тёти Люды побуду ещё два денёчка, а не один?
Вот как, значит, она скучает.
Но я, конечно же, не обижаюсь, она же ребёнок. Моя Настя, моя малышка. Мой маленький секрет в память о разбитой любви.
Мне было непросто после отъезда из Москвы. Я вернулась в Волгоград к сестре, всё рассказала, долго плакала. Чёртовы деньги Радичей жгли руки, когда достала, чтобы применить по назначению. Ничего не хотела, никакого напоминания о боли, что Семён и его семья мне причинили, я ведь всё потеряла. Мечты, работу, с которой мне отдали документы моментально без всякой отработки, будто спихнули, наконец, неудобного сотрудника, собственное достоинство.
Но Люда убедила меня, что дитя под сердцем не виновато. Что мы обязательно выгребем, а деньги нужно вернуть. Сказала, что мы не одни, что мы есть друг у друга, а ещё есть наши дети. Сашка и моя нерождённая дочь. Сестра почему-то была уверена, что у меня будет девочка.
Я её послушала. Только деньги возвращать не стала. Мы оплатили Сашке реабилитацию после второй операции. Я была очень зла, поэтому решила, что это будет моя моральная компенсация.
Настю я родила, и до сих пор не перестаю благодарить Люду за то, что не позволила мне совершить непоправимую ошибку. Смотрю на свою девочку и раз за разом прошу у Бога прощения за свои мысли. Это было от злости, обиды, от боли. Эмоции бы прошли, а маленького человека бы не было.
— Нет, Стасюш, тётя Люда и Сашка уезжают с дядей Асланом. Но когда вернутся, мы обязательно к ним съездим.
Люда, кстати, встретила достойного мужчину. Аслан Амирович оперировал Сашке глаза, и с реабилитацией помогал. Так встреча за встречей, а потом предложил Люде встретиться за кофе. Люда согласилась, а потом долго дома плакала перед фотографией своего погибшего мужа.
Мне пришлось долго успокаивать её и убеждать, что нет ничего плохого в том, что она начнёт с кем-то встречаться. Что это не предаст память её любимого человека, и он бы точно не хотел, чтобы она всю жизнь была одна.
Мы вместе собрали вещи её покойного мужа и сложили в закрытые коробки, долго вспоминали потом на кухне, каким он был и их свадьбу.
И Люда отпустила. Не вычеркнула из сердца, но отпустила, разрешив себе жить дальше.
А Аслан Амирович оказался мужчиной действительно хорошим. Добрым, порядочным, надёжным. Через полгода они расписались и переехали в Краснодар. И меня забрали.
Насте же гостить у тёти — и мёду не надо.
— А ты почему в ванной, мам?
Чтобы твой отец не услышал наш разговор.
Боже, как же дико это прозвучало даже в моей голове. Но самое ужасное, что это правда.
Настя — моя. Только моя. Семья Семёна заплатила мне за её убийство. А Семёну на тот момент вообще было плевать, вон в Японию с девицей собирался, хоть и говорил за пару дней до этого, что детей от меня хочет. Ага.
— Умывалась как раз, а тут ты позвонила, — чувствую себя не очень приятно, что вру ей, но пятилетнему ребёнку правду не всегда говорить целесообразно. — Ну расскажи, чем занимаешься?
Настя увлечённо начинает болтать, рассказывая мне про новую куклу, которую ей подарила тётя, и про то, что негодяй Сашка сломал этой кукле руку, но потом загладил вину, притащив из кухни кусок пирога, в котором было много ягод клубники.
— В его кусочке было пять клубничек, а в моём семь. И я его простила, — кивает с деловым видом. — Но, наверное, не до конца. Надо ещё клубники.
— Хитрюшка, — смеюсь негромко. — Но с клубникой там осторожнее, а то опять кое-где обсыплет, и будешь вся чесаться.
— Ну, мам!
— Ладно, котёнок, мне пора, — смотрю на часы и понимаю, что времени уже в обрез. Пора собираться, а ещё бы пробежаться по составу делегации испанцев, проговорить их имена на всякий случай.
С сожалением прощаюсь с дочкой, снимаю одежду и встаю под душ. Пытаюсь собраться, привести мысли в порядок. Вода помогает, отвлекает. Мне нравится ощущать на коже, как горячие упругие капли барабанят.
Заворачиваюсь в полотенце и выхожу. Времени остаётся не так много, пора собираться.
— Смотри, там в делегации изменения. Перечитай.
Дверь в мой номер распахивается, и в неё стремительно и безапелляционно входит Радич. Я застываю в ступоре от его наглости.
— Вообще-то, я неодета! — говорю сердито и громко.
Семён застывает посреди комнаты и поднимает глаза от планшета. На лице ни одной эмоции, только ноздри начинают раздуваться чуть шире, а на скулах желваки натягиваются.
А у меня с кожи капли воды начинают быстрее испаряться, потому что я вся вспыхиваю. Горит будто каждый сантиметр, не только лицо. И то, что обнажено, и то, что под полотенцем.
— Я тебе сбросил, ты не прочла, — пожимает плечами, объясняя своё бесцеремонное вторжение. А потом как ни в чём не бывало подходит ближе.
— Вот этот — Марио Кортес, он правая рука гендиректора “Ла Порта”, с которыми мы хотим заключить контракт. Едет вместо своего зама. Лично. Его переводи приоритетно.
— Семён, — останавливаю его, вынуждая снова на себя посмотреть. — Выйди.
— Это важно, Вась, — поднимает брови, кивая на планшет.
— Я почти голая.
— И?
Сглатываю.
И?
Блин, “И”?!
— И тебя это не смущает? — складываю руки на груди, но чувствую, как коленки становятся слабыми.
— А когда меня смущало твоё обнажённое тело?
Он абсолютно серьёзен. А вот я сейчас разрыдаюсь. То ли от отчаяния, то ли от смеха.
Внутри горит огонь. Зверёк противно скрежещет острыми коготками по своей металлической тюрьме. Наверное, я настолько переполнилась эмоциями, что напрочь крышу сорвало.
— Тогда тебя не смутит немного подождать, пока я всё же переоденусь, — прохожу мимо к шкафу, сбрасывая по пути полотенце.
Семён
Как-то раз я во время спуска со скалы неудачно поставил ногу и сорвался, завис на страховочной верёвке, потом быстро снова закрепился, но при этом упоролся рёбрами об отвесный выступ. Было так больно, что дух вышибло и вдохнуть не получалось. Рёбра встали в спазм, будто кто их заблокировал.
Примерно то же я чувствую и сейчас. Хочется вдохнуть глубоко, а не получается. Потому что вид голой дефилирующей к шкафу Адамовны вышибает дух покруче какого-то там удара о скалы.
Охуенная. И охуевшая.
Плечи расправила и прошла как ни в чём не бывало к шкафу. Открыла дверцу, достала и натянула трусы, лифчик. А когда стала раскатывать по ногам чулки, у меня мозг вскипел и чуть в трусы не вытек.
Я чувствую, что должен что-то сказать. Но язык прилип к нёбу. Она не поправилась, но бёдра стали немного шире, а грудь, наоборот, чуть меньше.
Вместе с оторопью и вспыхнувшим желанием в мозг клюнула и злость. Желание найти, отомстить, сломать, сменяющееся непреодолимой тягой просто увидеть, услышать голос, ощутить запах, постепенно сошло на нет. Эмоции схлынули и утихли, оставив на душе затвердевшую, непроницаемую корку из золы.
И сейчас эта корка вдруг дала трещину, выпуская токсичный газ бурлящей внутри лавы.
— Так сейчас модно? — киваю на платье, что Василина натянула шиворот-навыворот. Оно с обеих сторон одинаковое, только швы выдают.
Вспыхнув, Адамовна смотрит на рукав, а потом с непроницаемым видом стаскивает платье через голову и снова надевает. Типа беспристрастной осталась, но щёки-то так и заалели.
— Где там список? — подходит ближе, приподняв бровь.
Сучка. Содрать бы с тебя это блядское платье прямо сейчас и сбить спесь эту.
— Вот, — протягиваю. — Изучи, присмотрись к лицам. Будь готова через полчаса, я пока пойду переодеться.
Она уже открывает рот, чтобы сострить, но потом замолкает. Правильно, а то я за себя не отвечаю.
В душе приходится сделать воду чуть холоднее обычного. Даже значительно холоднее. Через час важная встреча с испанцами, а я, как пацан, член утихомирить не могу.
Василина демонстративно стучится, и только потом открывает дверь.
— Я готова, — сообщает торжественно.
— Я тоже, — затягиваю галстук у зеркала и застёгиваю пиджак.
Оборачиваюсь и в очередной раз зависаю. Василине всегда удавалось создавать образы из чистого секса. Думаю, даже скорее неосознанно. И для этого ей не нужно было надевать что-то откровенное или вульгарное.
На узкое синее платье она надела белый жакет, а тёмные волосы красивыми волнами распустила по плечам. И туфли-и-и. Не знаю, что такого в этих женских жутко-неудобных штуках, больше напоминающих пыточные устройства. Но когда они на женщине, ей будто плюс сто к сексуальности. А Василине особенно. Мне башню ещё тогда, пять лет назад срывало, когда видел её в универе на каблуках. Единственное желание было: завалить на стол, ухватит за щиколотки перед этими туфлями и развести ноги пошире.
— Гарнитура нужна?
— Нет, ты будешь присутствовать. Документы о неразглашении подписала.
Мы выходим из номера и направляемся в лифт. Пока спускаемся на первый, она смотрит в стену. Взгляд прямой, твёрдый — профи. И мне забывать не стоит, для чего я здесь.
Такси отвозит нас в бизнес-центр. Фирма-организатор уже всё подготовила. Буквально через минуту после нас с Василиной в небольшой конференц-зал входят испанцы. Двое мужчин и женщина. Один серьёзный, лет пятьдесят, это их юрист Диего Гомес, женщина-секретарь, Анита, фамилию не помню, и молодой улыбчивый мужик с хитрожопым взглядом. Это и есть Марио Кортес — замглавы “Ла Порты”, с которой мы хотим наладить поставки по двум каналам.
И мне приходится сильно постараться, чтобы приветливо улыбнуться, потому что мне нихрена не нравится, как Кортес первым делом, войдя в конференц-зал, засовывает свой взгляд Василине за вырез платья, который, к слову, вполне скромный и в рамках деловой встречи. Но блядский характер Кортеса я распознаю моментально. Знаю, сам таким был.
— hola Señor, — улыбается он на все тридцать два и протягивает мне руку, крепко пожимает, а потом подходит к Василине. — ¡señora! encantado de conocerte*.
— Igualmente, Señor**, — отвечает она, улыбаясь ему в ответ, а потом испанец жмёт ей руку, а потом ещё и к щекам прикладывается с явным удовольствием.
Знаю, что у них так принято, но меня, блин, бесит. Понимаю, что, возможно, Василина вообще замужем, может, у неё целых пятеро детей даже. Но меня один хрен бесит. Этот Кортес только что яйца свои сразу на стол перед нею не выкатил.
Остальные представители тоже представляются, Василина переводит наши взаимные приветствия, мы обмениваемся подарками и присаживаемся за стол. Начинаем обсуждать наши предложения.
Я озвучиваю, что готовы предложить мы, какие в этом плюсы, какую выгоду вижу для них от нашего партнёрства. Василина переводит гладко, спокойно, без единой запинки, её голос становится тенью моего. Испанец слушает внимательно, вижу его заинтересованность. Он бы и не прилетел, если бы её не было, конечно же, предварительные обсуждения ведь велись.
А ещё он пялится. Взгляд не сводит с неё. С её губ, груди, глаз. Рассматривает откровенно и с неподдельным недвусмысленным интересом.
— Моя переводчица со мной спит, — говорю, глядя ему в глаза, а Василина вдруг спотыкается и кашляет в кулак.
— Ты идиот? — спрашивает сквозь зубы, натягивая на губы улыбку, а ему по-испански говорит какую-то постороннюю фразу о том, что мы будем рады, если канал сотрудничества будет открыт.
— Он пялится на тебя.
— Тебя это каким образом волнует, Бамблби? — она прерывается для глотка воды и будто между прочим отвечает мне.
Бамблби? Точно офигела сучка.
Испанец на мгновение сводит брови, но потом снова с вниманием слушает меня. Блять, надеюсь, он правда не знает русский, как и было заявлено их фирмой.
После предварительных мы все вместе покидаем конференц-зал и на двух люкс-такси едем к Неве, где нас у небольшой пристани уже ждёт теплоход.
Ужин проходит спокойно. Кортес будто успокаивается. Перестаёт прожигать Василину взглядом. Он и его спутники восторгаются Питером, без стеснения показывая пальцем во время прогулки то туда, то сюда.
— Hermosa ciudad! Hace frío aquí. Hace calor en Valencia, — говорит он мне, а Василина переводит (Красивый город! Только холодно тут у вас. У нас в Валенсии жарко). А потом обращается уже к Василине. — ¿has estado en Valencia, Vasilina?
Чтобы понять, что он спрашивает, была ли она в Валенсии, мне перевод не нужен. Да Адамовна и не переводит. Вместо этого мягко улыбается и отвечает отрицательно, на что Кортес взрывается восторгами о родном городе и, уверен, настойчивыми приглашениями.
В разговор включается секретарша Кортеса, тоже рассказывая о чудных морских прогулках в Валенсии, и Василине приходится вернуться к работе из милой болтовни с испанцем.
После прогулки мы тепло прощаемся. Особенно это “тепло” выражается в прощании Кортеса и Василины. И когда мы с ней уезжаем на такси в сторону отеля, меня хоть немного отпускает. Но ровно до того момента, как я чётко и в полной мере осознаю факт, что мне предстоит провести ночь через стену с ней.
Особенно после её сегодняшнего перфоманса.
Василина
— Спокойной ночи, Семён, — киваю ему, когда входим в номер.
— Спокойно ночи, Василина, — кивает он в ответ.
И глаз не отводит, пока я не закрываю дверь, разделяющую наши номера. Проворачиваю замок, и у самой тут же силы заканчиваются. Иссякают будто враз.
Но нет, не враз. Датчики давно уже сигналили, держалась сама не понимаю на чём. На честном слове, не иначе.
А как теперь быть? Как выключить этот жуткий вой внутри ожившего зверька? Как заставить его замолчать?
Я опускаюсь просто на пол и закрываю лицо ладонями.
Чёртов Бамблби, где ты взялся?
Я пять лет душила в себе эту стонущую тварь под названием “любовь”, и у меня почти получилось. Почти! А потом ты нарисовался…
Я редко прибегаю к снотворным и вообще к любым средствам, изменяющим сознание. Даже к алкоголю. Но сегодня не тот случай.
В минибаре номера нахожу бутылку вина и запиваю ею таблетку снотворного. Плохой пример, знаю. Но иначе я не могу. Хочу облегчения. Временного, призрачного хотя бы. Не думать, не представлять, что он тут, за дверью. Не фантазировать, как раздевается и ложится в постель, как играют сильные мышцы под кожей на обнажённой груди. Не мечтать о том, как может гореть кожа под его взглядом, как плавится всё внутри от его улыбки.
Это слишком больно…
Голова начинает кружиться, и я падаю на постель. Ничего не слышу, в ушах звон. А потом отключаюсь.
Утро начинается с душа и аспирина. После вчерашней тяжёлой артиллерии голова трещит нещадно. На сборы у меня час, и мы выезжаем с Семёном на встречу с испанцами. Радич тоже выглядит слегка помятым. И даже каким-то отстранённым.
В такси едет молча, периодически что-то пишет в телефоне и хмурится. Мне кажется, только сейчас я до конца понимаю, что это уже совсем не тот человек. Нет больше беззаботности, максимализма, что кипел в нём, непокорности. Вчера где-то глубоко во взгляде это искрило, а сегодня будто он потушил. Взял под контроль того молодого бесбашенного парня, которого я помню и в которого когда-то без памяти влюбилась.
Что-то надломлено в нём. Какая-то трещина. Что-то за эти пять лет произошло. Не удивлюсь, если это с ним сделала семья. Но шокирована тем, что он позволил.
Деловая встреча проходит успешно. Кортес подписывает сотрудничество. Я не сильно понимаю во всех этих торговых связях, но по явному удовлетворению Семёна вижу, что сделка удалась и всё получилось даже выше его ожиданий.
Кортес тоже очень собран, сосредоточен. Никаких вольных улыбочек и рассказов про Валенсию. Испанцы, несмотря на свою некоторую чванливость, умеют вести дела. Но когда мы прощаемся до вечера, он прикладывается по-джентльменски губами к моей руке и окидывает таким взглядом, что мне вдруг хочется умыться ледяной водой.
Вечерний ужин по случаю заключения сделки назначен на семь вечера в ресторане. Я на таких мероприятиях очень давно не была. Да и вообще, не была, наверное. Корпоративы не в счёт, там уровень попроще был.
Семён отвозит меня на такси в отель, а сам куда-то уезжает, сообщив, что к шести мне быть готовой.
Сама не знаю почему, но ощущаю тревогу. Мне должно быть наплевать, где он и что делает, но дурацкое чувство внутри саднит и ноет.
Оставшееся время я стараюсь отвлечься. Говорю с Настей, заканчиваю заказной перевод документов и отсылаю заказчику. В который раз проверяю почту в ожидании письма из клиники в Москве.
Ближе к пяти начинаю собираться. Я бросила в чемодан платье Риммы, но и своё взяла. Однако, когда разворачиваю оба, понимаю, что моё явно не по случаю будет. Слишком простое. А вот платье Риммы… оно божественное.
Надеваю его и подхожу к зеркалу. Невероятно-глубокий красный хоть и яркий сам по себе, но при этом я в нём не теряюсь. Очень красиво. Хотя и достаточно смело. Декольте не глубокое, с драпировкой, а вот разрез на правой ноге выше середины бедра. Мне даже хочется его немного зашить, но, конечно, я не стану портить так платье. Да и… чего мне стесняться. Резинку чулок не видно. Вроде бы.
К шести я заканчиваю макияж, укладываю волосы. Не слышу, когда возвращается Семён, но в шесть он уже после душа и в костюме.
— Ты готова? — этот раз стучит в дверь и входит только после разрешения.
Замирает на пороге, смотрит не моргая. Замечаю, как у него кадык дёргается. Внутри разливается что-то горячее и вязкое, дыхание сбивается, и мне едва удаётся это скрыть. Дурацкий зверёк беснуется и прыгает от затопившей его радости, увидев в глазах Семёна что-то, во что я верить отказываюсь для собственной безопасности.
— Да, — отвечаю, ощущая дрожь в связках. — Можем ехать.
Снова этот дурацкий лифт. В них воздух не подаётся, что ли, отчего голова так кружится? А если вдруг поломка, как же дышать?
Или это со мной что-то? Потому что головокружение повторяется, когда мне в рамках этикета перед входом в ресторан приходится принять предложение Семёна взять его под локоть.
Красивый питерский ресторан вполне достоин своего помпезного названия “Император”. Царская роскошь и современный стиль переплетаются очень гармонично, еда вкусная, хоть я лишь пробую. Да мне и не особенно до еды. Я на работе, и выполняю её хорошо. Кортес постоянно болтает, так что мне говорить приходится почти без остановки.
А потом испанец приглашает меня на танец. И я для чего-то оглядываюсь на Семёна, прежде чем согласиться. Но он и бровью не ведёт, и сам как раз приглашает девушку из делегации.
— Usted es hermosa, señora Vasilina*, — шепчет мне. — ¿seguro que no quieres ver Valencia? haría una excursión inolvidable para TI.
— Еs muy dulce, pero no puedo. Ahora no puedo**, — отвечаю ему мягко.
Марио Кортес — невероятный мужчин. У него своя магия и магнетизм. Сражающая наповал улыбка и острый горячий взгляд.
И он явно проявляет ко мне знаки внимания. А я… мне надо отвлечься от Семёна. Не думать о нём, заткнуть зверька. Разве горячий испанец не вполне себе отличный способ?
Уж не знаю, то ли Радич внезапно вспомнил испанский, то ли его за ночь выучила секретарша Кортеса, но они вполне мило о чём-то в танце переговариваются. Справятся и без переводчика.
Ну а я забираю из кармана пиджака Семёна, что висит на стуле, ключ-карту от нашего номера в отеле и принимаю предложение Кортеса прогуляться.
— La noche de San Petersburgo es magnífica, — говорит Марио. — Сomo tú, Vasilina. Y tan frío.
Мы прогуливаемся по набережной, освещённой сотнями огней. Марио галантен и уравновешен. И понятлив, несмотря на весь свой испанский жар.
Потому что я не могу. Он идеален для единственной ночи, в которой можно забыться, а потом с улыбкой вспоминать. Но видимо что-то во мне его остановило. Он понял это раньше меня. Даже раньше поцелуя, который я ждала.
Понял и не стал настаивать, хотя взгляд его горел. Мы просто гуляем по красивому городу, глазеем на великолепные здания, заходим ненадолго в какую-то маленькую и тихую кофейню.
А потом вызываем машину.
— Regresaré a Rusia muy pronto por asuntos de la Porte. Y entonces te encontraré, señora. Y vamos a tener una conversación muy diferente, — шепчет он перед входом в отель, когда мы выходим из такси, а потом мягко целует руку.
И отпускает. Жадно смотрит вслед, пока ухожу, но отпускает.
Я неторопливо иду в номер, поднимаюсь в лифте, раздумывая, правильно ли поступила. Но так или иначе, за Марио я уже не брошусь в погоню с криком “Возьми меня, страстный испанец”. Да и… облегчение даже чувствую, что он ушёл.
Прохожу в свой номер и подхожу к зеркалу. Глаза сверкают, щёки алые. Мне всего тридцать два. Я красива. Тогда в чём дело? Что же мне мешает? Почему я сливаю одни отношения, вторые, и даже не могу себе позволить разовый секс без обязательств?
Вон Семён себе не отказывает. Я ведь видела, как блестели глаза испанки. Она явно себе уже настроила планов на ночь.
Вынимаю заколки из волос, вытираю красную помаду, расстёгиваю верхние пуговицы платья и позволяю ему упасть к ногам, стечь по телу мягко и приятно. Переступив волну алой ткани, остаюсь в туфлях, снова рассматривая себя.
А потом вскрикиваю от неожиданности, потому что дверь резко распахивается, ударяясь с силой о стену. Оборачиваюсь, инстинктивно прикрываясь руками, и сталкиваюсь со взглядом, полным ярости.
Он дышит тяжело, смотрит, не моргая. У меня мороз по коже пробегает, когда Семён тяжелым медленным шагом надвигается на меня. Неотвратимо, не оставляя и шанса. Всё ближе и ближе.
— Не смей, — шепчу, когда между нами остаётся меньше метра. — Не смей, слышишь?
Голос предаёт, садится. Легкие горят без возможности глубоко вдохнуть.
Семён застывает, смотрит. Мне приходится приподнять голову, чтобы сдерживать его взглядом, потому что он на голову выше. Вот только это не помогает…
Глядя на то, что горит в его глазах, уверена, он бы просто убил Кортеса, если бы застал в номере.
— Ведьма, — выталкивает почти с отвращением, а потом хватает меня за волосы и припечатывается к губам.
Больно. Зубы бьются об зубы. Это даже не поцелуй, это битва. Яростная, болезненная, с укусами. Меня всю начинает трясти, будто где-то в моём организме лопнула капсула с ядом, и этот яд потёк по венам и артериям, отравляя моё тело. Возбуждая…
Каждая клетка, каждый нерв вспыхивают. Это почти больно.
Металлическая коробка в груди лопается, разрываемая на куски ошалевшим, налившимся мощью зверьком. Чудовищем.
Семён сгребает меня в охапку и через мгновение швыряет на кровать, наваливаясь сверху.
— Не смей, мать твою, чёртов Бамблби! — хриплю, вырываясь, пока он яростно сдирает с меня бельё. — Я запрещаю тебе, слышишь? Ты меня, блядь, слышишь?
Не слышит. И я не слышу. Кричу, прогоняю, а сама выгибаюсь, каждой клеткой желая его прикосновений.
Задыхаюсь.
Проваливаюсь в безумие, из которого так долго и так тяжело выползала.
— Ты ведь посмела? — рычит, сжимая ладонью мои скулы и заглядывая в глаза. — Посмела сломать меня?
Я в тумане. Смысле слов не доходит, они маячат где-то не задворках. Растекаются содержанием, которое мне сейчас не осознать.
Мозг не работает.
Только тело. Только желание. Только болезненное и невероятно долгожданное вторжение и безумные толчки…
Сидишь, тварь?
Смотрю в поблёскивающие в темноте тёмные глаза-бусины распушившего шерсть зверька. Нет больше металлической коробки, в которой я когда-то заперла его. Нет больше оков, которые, как я надеялась, однажды его задушат.
Теперь он на свободе. Притаился, ощетинившись, больше не позволяет схватить его, скрутить, придушить хотя бы до полусмерти. Огрызается, защищается.
Чёртов Бамблби. Тело разбередил, душу снова вклочья порвал.
Зачем пришёл?
За что?...
Зачем взял меня так, будто отомстил за все грехи мира?
Грубо, жёстко, бешено. Поцелуями жёг кожу, ладонями до синяков сжимал.
Зачем заставлял кричать ему “Ещё!” снова и снова с каждым толчком?
Ненавижу его. Себя ненавижу.
Тело стонет теперь, каждая клетка, каждый сантиметр кожи… снова жаждет. Телу мало. Оно заодно со зверьком. Я теперь в меньшинстве. Я проигрываю. Уже проиграла…
Я попросила его уйти. Приказала, как только дыхание позволило это сделать, но едва он за дверь вышел молча, от минуту назад пережитого, разносящего на молекулы удовольствия меня сорвало в болезненный спазм. Душа застонала, заскрипела, как старая ржавая дверь, а из глаз брызнули слёзы.
Я проплакала не меньше часа, а потом просто отключилась. Но теперь не спится. Лежу и смотрю на острую мордочку чудовища, вырвавшегося наружу. В его беспощадные глаза, сулящие мне новые страдания и боль.
Завтра я буду дома. Увижу Настю. Обниму её, прижму к себе, втяну её невероятный родной запах. И всё будет хорошо. Я соберу себя, а о сегодняшней ночи забуду.
Я постараюсь.
Кое-как мне всё же удаётся уснуть. А утром на электронной почте я обнаруживаю сразу два новых письма — чек от фирмы Семёна на двести тысяч и ответ из московской клиники.
Дрожащими руками открываю его и аж дыхание сбивается от радости. Мне ответил лично профессор! Я уже готова была к отписке секретаря или даже к автоматической, но мне ответил сам врач. Приглашает в Москву на обследование! Пишет, что прежде чем давать какие-то прогнозы и обещания, должен ознакомиться лично. Но ещё пишет, что уже работал с такими пациентами и лечение было успешным.
Сжимаю крестик на груди и шепчу молитву, прикрыв глаза, в надежде, что всё получится, и проблему Насти решат. Мне так хочется, чтобы моя девочка вела полноценную жизнь и пошла на балет, как она мечтает.
Вздрагиваю от стука в дверь.
— Василина, такси будет через сорок минут, — слышу приглушённый голос.
По телу пробегает горячая волна, накрывая воспоминаниями прошедшей ночи. Сердце в груди заходится в бешеном ритме. Сдавленно выдыхаю несколько раз, приводя сердцебиение в порядок, и отвечаю почти спокойно:
— Собираюсь.
Времени уже много. У нас скоро вылет, пора собрать кусочки по имени “Василина” воедино, вещи сложить и настроиться на три часа пытки рядом с
Скоро. Совсем скоро мы снова разойдёмся как в море корабли. Я увижу дочь и дышать станет легче. С ней рядом всегда легче, пусть она и есть постоянное, живое напоминание.
Принимаю душ, приглаживаю волосы, складываю в чемодан вещи, собрав по полу своё бельё, туфли и платье Риммы.
Экран телефона загорается сообщением от незнакомого номера.
“Buenos días, señora Vasilina. Ya dejo el nublado Petersburgo y vuelvo a la soleada Valencia. Lástima que no estés conmigo, pero me voy volando con tu imagen sobrenatural en fantasías. Y estoy seguro de que pronto serán una realidad. Mario”
*
Ловлю себя на том, что улыбаюсь сообщению. Мне слишком больно сейчас, сеньор Кортес, и я пока не могу ответить тебе теми же ожиданиями. Злобный зверёк сидит рядом и рычит, когда читаю это сообщение, вот-вот в ногу вцепится своими острыми как бритва зубами. Но может позже… Когда я снова смогу дышать.
“Vuelo sin nubes, Señor cortés. Saluda al sol de Valencia” — отправляю ему сообщение и убираю телефон в сумку.
*
Выхожу из номера собранной и спокойной, настроившись и глазом не моргнуть при встрече лицом к лицу. И зверька пинаю в угол. Выбрался из клетки — сиди, хотя бы, тихо!
Семёна в номере уже нет, там горничная снимает постельное бельё.
— Здравствуйте, — улыбается мне. — Вас ждут внизу, такси приехало.
— Спасибо, — киваю и выхожу.
Спускаюсь на лифте и через холл иду на улицу. Такси стоит у входа, а водитель забирает у меня чемодан и кладёт в багажник. Семён стоит у открытой двери рядом с водителем.
— Доброе утро, — кивает мне без улыбки, но взгляд его прожигает. Тяжёлый, острый, будто обвиняющий. Будто это я виновата, что он вчера сорвался сам и меня в пропасть столкнул. Только сам выкарабкался, а меня мокрым пятном на камнях оставил.
— Доброе, — киваю в ответ и сажусь на заднее сиденье.
Колени будто ослабели. Это всё нервы. Мышцы бёдер тянет после вчерашнего. Пульс неровный.
— Чек секретарь должна была выслать, — говорит нейтральным тоном, пока водитель присаживается за руль и пристёгивается.
— Всё пришло. Благодарю.
Я ему отвечаю, а у самой какое-то странное двоякое чувство появляется. Возникает порыв ответить, что пусть эти деньги оставит себе.
Но потом одёргиваю себя. Какого чёрта? Я их заработала. За переводную работу, а не за секс. Так что в задницу дурацкие неудобные мысли.
Не знаю, как мне хватает выдержки спокойно пройти регистрацию в аэропорту и расположиться в салоне самолёта. Тут же включаю аудиокнигу в наушниках и максимально эмоционально отгораживаюсь.
Всего три часа, Василина. Всего три часа.
По прилёту мы выходим из самолёта и направляемся к терминалам. И уже в зале я собираюсь пойти в нужную мне сторону, когда Семён останавливает меня, придержав рукой за локоть.
— Василина…
— Мама! — слышу родной голос совсем рядом и вздрагиваю. Нет-нет, только не сейчас! — Мамуля!
Настя бросает руку моей сестры и, прихрамывая, торопиться на встречу. Бежать она не может, но спешит, как получается, лучезарно улыбаясь.
— Стася! — поворачиваюсь к ней, порываясь навстречу, но понимаю, что мужские пальцы всё ещё сжимают ткань моего жакета.
— Мне нужно идти, Семён, — высвобождаю руку у застывшего восковой фигурой Радича и убегаю к дочери.
— Вась, это же… — округляет глаза Люда, когда садимся в машину.
— Знаю.
— Нет, подожди, — она мотает головой. — Я думала, что показалось, но ведь это…
— Да, Люд, это он, — злюсь, но понимаю, что сестра ни в чём не виновата, а потому смотрю на неё с извинением за повышенный тон. — Я… я не знала, что Римма работает на Семёна. Сама была в шоке.
— Бедная моя Васечка, — Люда сжимает мою руку, а я прикусываю губы.
— Мам, у тебя что-то болит? — встревоженно сводит бровки Настя, беспокойно ёрзая в автокресле на заднем сидении.
— Нет, солнышко, — успокаиваю её. — Тётя Люда…
— Решила, что мама голодна, — вставляет сестра. — Так что всё хорошо, мышонок, вот сейчас заберём Сашку из школы и заедем в пиццерию.
— Ура! Мне, пожалуйста, “Четыре сыра”. И кусочек мармеладной.
— Вот же разбаловалась, — качаю головой.
Люда улыбается, но вижу, что взгляд её внимательный и проницательный, когда мельком смотрит на меня, остановившись перед светофором в ожидании зелёного.
— И что теперь делать, Вась? — спрашивает, когда Настя надевает свои любимые розовые наушники с кошачьими ушками. — Он же Стаську увидел.
— Да что делать… ничего, Люд, — отвечаю, а у самой внутри подрагивает. — Больше пяти лет прошло, мало ли где я и с кем.
— Вася, ты шутишь? Я сейчас это очень чётко увидела, стоило взглянуть на твоего мажора: Стася — его ксерокопия.
— Да ладно, — привожу последний аргумент, а у самой уверенности ноль целых, ноль десятых. — Глазки у неё голубенькие. Мои.
— Ага, и всё. А так вылитый папочка, — сестра недовольно сигналит подрезавшему нас придурку перед поворотом.
— Люда, — снова сердито смотрю на сестру, и теперь уже заслуженно, — Стаська — моя. Точка. Никаких папочек. Ты знаешь, что я пыталась связаться и чем это закончилось. Хотел бы знать — узнал. Ему было не нужно. Думаю, и сейчас не особенно. Так что давай тему свернём.
— Как скажешь, — пожимает плечами Люда и сворачивает на школьную парковку.
Мы идём за Сашкой, встречаем его, когда учительница выводит весь класс к забору.
— Привет, тётя Вася, — улыбается племянник. — А я сегодня по чтению пять получил, и по рисованию. Хочешь, рисунок покажу?
— Конечно хочу!
Саша достаёт из портфеля альбом и разворачивает. На странице изображён большой разноцветный луг с цветами, бабочками и какими-то жучками. Огромное количество мелких, очень мастерски, как для второклассника, прорисованных деталей. У Саши талант, это очевидно. Люда как раз подумывает отдать его в школу искусств. Волнуется, что нагрузка на глаза будет, но Аслан её уверяет, что Сашкиному зрению ничего не грозит. Не более, чем любому ребёнку со здоровым зрением.
И в такие моменты, как сейчас, рассматривая его рисунки, я понимаю, что тогда не зря наступила себе на горло и не швырнула деньги Радичам обратно. Их грязные деньги, всученные мне на аборт, сослужили доброе дело.
Мы усаживаем детей в машину и едем в пиццерию, как и обещали. Сашка и Стася болтают, двоюродный брат рассказывает моей дочери с важным видом о том, что быть школьником — это большая ответственность, и что если она не хочет опозориться, когда пойдёт в школу, то ей стоит перестать пачкаться во время еды.
Говорит, а у самого на рукаве пятно от кетчупа.
Люда закатывает глаза и цокает языком, называя сына умником, а Стася смущённо оттирает с кончика носа джем от чизкейка.
Дети такие дети. Они живут и радуются каждому дню, солнышку, божьей коровке, севшей на ладошку, куску яблочного пирога. И нас этому учат, потому что взрослые забывают о ежедневных простых радостях жизни. Погрязают в рутине, быте и взрослых проблемах, которые иногда кажутся нерешаемыми. А дети напоминают, что жизнь сама по себе прекрасна.
И я благодарна своей дочери за это. За то, что она только лишь своим существованием напоминает мне, что в жизни есть не только боль, одиночество и осколки. Её светлая, искренняя улыбка каждый раз даёт мне мощнейший заряд.
— Ну что, поехали? — поднимаюсь, когда дети доедают десерт. — Заедем в магазин?
— За сиреневым платьем? — глаза дочери вспыхивают, она уже вторую неделю заворожена красивым сиреневым платьем с белым атласным пояском в соседнем магазине.
— Именно.
— А мне книгу про водных обитателей купим, мам? — спрашивает Сашка у Люды.
— Саш, я же тебе обещала эту книгу, так что обязательно, — отвечаю вместо сестры.
В большом детском магазине сегодня аншлаг. Вроде бы и праздников в ближайшее время не намечается больших, а людей тьма и в примерочных, и у кассы.
Стася светится счастьем, когда мы после примерки кладём платье в корзину, а потом по пути к кассе зависает возле полок с обувью.
— Мам, смотри, — говорит заворожённо, показывая на серебристые балетки на шнуровке. — Какие они красивые!
Настя мечтает танцевать. Смотрит на видеохостинге записи танцев разных коллективов, представляет себя балериной, ставит даже постановки на куклах. И у меня в груди всё переворачивается, когда я вижу её грустные глаза, когда мы проходим мимо музыкальной школы, что у нашего дома. Она просит приподнять её, чтобы заглянуть в окошко танцевальной студии на первом этаже.
Но ей нельзя. У Насти проблемы с суставом на правой ноге, поэтому она хромает. Заболевание вызывает воспалительный процесс, который усугубляет ситуацию. Периодическое лечение препаратами сдерживает разрушение сустава, но ей нужна операция, и делают её только в Москве или за границей.
Я много читала про это заболевание, и выяснила, что надежда на полноценную жизнь у неё есть. И даже на танцы. По крайней мере, мне бы очень этого хотелось, и я сделаю всё возможное и невозможное, всё что смогу.
Туфли мы тоже покупаем. И вечером Настя с предыханием их надевает под новое платье и крутится у зеркала.
— Смотри, мам, — поворачивается ко мне, сверкая восторженным взглядом. — Смотри, у меня получилось сделать па-де-Бурэ!
Она даже названия некоторых движений выучила по видео, так горит у неё это желание.
Настя переступает ногами, но больная ножка подкашивается, и дочь падает. Взгляд тухнет, а личико вытягивается. Вижу, что она пытается сдержать слёзы.
Подхожу к ней, помогаю подняться и беру на руки. Она худенькая, лёгкая. Начинаю танцевать с нею на руках. Па-де-Бурэ у меня выходит так себе, но я стараюсь, и Настя начинает улыбаться. Поднимает вверх руки в классической позиции, получается такая у нас танцевальная фигура — танцуют мои ноги и её руки.
— Всё у тебя получится, — целую её. — Обязательно.
Настя кивает, и я вижу, что она безоговорочно мне верит.
Вечером она засыпает в моих объятиях, а я всё лежу рядышком, не тороплюсь уходить в свою одинокую постель. Обнимаю дочь, приглаживаю выбившиеся из косичек прядки. И понимаю, что кроме боли и разбитого сердца моя изувеченная любовь к Семёну принесла мне и самое большое счастье — мою дочь, мою Настю.
— Слушай, что там такого случилось в Питере? — спрашивает Римма, делая глоток кофе из своей чашки. — Говорят на фирме, сделка прошла на ура, испанцы приняли все наши условия и даже предложили сами расширить сотрудничество. Этот Кортес потом дополнительно бумаги высылал по новым каналам поставок. Но Семён Владимирович вернулся сам не свой.
— Да вроде бы всё нормально, — пожимаю плечами. Мы с Риммой дружим уже несколько лет, и довольно близко, но сказать ей, что её начальник — отец моей дочери, духу не хватает.
— Очень даже ненормально. Наташка, секретарша его, говорит, рычит на всех, фыркает, даже с другом своим, начальником юридического, повздорил из-за чего-то.
— Ну да мало ли, — опускаю глаза, не выдержав внимательный взгляд Риммы.
— Хм, — сдаётся она. — Может, отец его, гендиректор фирмы нашей, прилетает из Москвы? Семён Владимирович всегда нервный в таком случае и потом ещё дня три лучше не подходить к нему.
— Он на отца работает? — спрашиваю зачем-то.
— Да. И батя его — жуткий мужик и настоящий придурок, — говорит шёпотом, будто кто-то может нас в кофейне подслушать. — И Семёна нашего и в хвост, и в гриву вечно. Постоянно недоволен им, критикует, хотя наш краснодарский филиал самый успешный после московского. А их по России, кажется, шесть.
— Не знаю, всё возможно.
Значит, всё-таки на отца.
Не вяжется у меня в голове образ того Семёна, того бесбашенного, сумасшедшего мажора, живущего на полную катушку, покоряющего вершины, ломающего стереотипы с покорным отцу-деспоту сыном. Не он это. Где-то действительно трещина у него внутри, что сломала того огненного юнца, в которого я когда-то влюбилась.
Внутри стекает горячая волна. От лица и до самых пальцев ног. Будто только сейчас я осознала,
Почему он обвиняет меня? Почему? За что? Почему наш секс в отеле в Питере был таким отчаянным, будто Семён пытался наказать меня за что-то, словно обиду засевшую вымещал?
Это ведь он отказался от меня. Он! Он пошёл на условия отца, купив билет в Японию, чтобы ехать с этой рыжей. А мне не сказал, хотя я спрашивала много раз за ту злосчастную неделю после его ареста.
Ареста.
Вот за что он злится. Считает меня виноватой в той ситуации, потому что из-за меня сорвался на подонке Паше. Это позволило его отцу взять над ним контроль, подмять под себя непослушного сына. Выбор у Семёна был невелик: либо тюрьма, либо склонить голову перед отцом.
Но ведь я его не просила.
Безумный, горячий, он вбил себе в голову, что должен наказать моего обидчика, а сам за это в клетку угодил.
За это и злится…
— Вась, — Римма аккуратно трогает меня за руку, напомнив, где я и с кем, — ты куда улетела?
— Прости, — смаргиваю наваждение, а потом откровенно вру. — У Стаси завтра в саду конкурс стихотворений, я задумалась, какое платье наденем.
Римма удивлённо поднимает брови, но решает оставить моё объяснение невпопад без комментария.
— Ладно, давай уже выдвигаться. Мне ещё до офиса доехать нужно, а Красную снова перекрыли, придётся в объезд.
— Да, пошли, мне уже тоже за дочкой в сад скоро — она на полдня ходит в группу сейчас, — киваю и встаю.
Набрасываю жакет, поправляю волосы, проверяю, бросила ли в сумку телефон. Римма отходит к стойке купить с собой ещё бутылку воды.
Я жду её, а потом мы идём к выходу. Но едва Римма берётся за ручку, чтобы толкнуть дверь, та открывается, и мы нос к носу сталкиваемся с Семёном.
— Семён Владимирович, — удивлённо восклицает Римма, а у меня во рту резко пересыхает. Хочется развернуться и сбежать, выйти как-нибудь через кухню, или где там у этой кофейни чёрный ход. — Неожиданно видеть вас здесь.
— Надо поговорить, — кивает, глядя на меня, на ближайший столик, из-за которого мы только что встали с подругой.
Римма, которую он только что фактически проигнорировал, переводит внимательный взгляд то на него, то на меня.
— Мне нужно идти, — отвечаю, улавливая в собственном голосе дрожащие нотки.
— Я это слышал, — он стоит в дверях, явно не собираясь нас пропускать. — В аэропорту. Но, думаю, ты найдёт на меня пять минут своего драгоценного времени, Адамовна.
Боковым зрением замечаю движение мимики на лице подруги. Я ведь ей рассказывала, что у меня была связь со студентом, и это сломало и меня, и мою карьеру. Как-то после бутылочки вина даже расплакалась, рассказывая о том, что преступила моральную черту преподаватель-студент, и судьба жестоко меня за это наказала.
И сейчас в глазах подруги засветилось понимание, удивление и шок.
Это треклятое “Адамовна” меня выдало.
— Мне, наверное, пора в офис, — негромко говорит Римма и, ещё раз внимательно посмотрев на меня, осторожно уходит. А мне хочется вцепиться в неё, умолять малодушно, чтобы не оставляла меня с ним наедине.
Потому что… потому что я даже представлять не хочу, о чём ему нужно со мной поговорить.
Но Римма уходит. А я остаюсь. И Семён тоже.
Делаю спиной несколько шагов к ближайшему столику и опускаюсь на диванчик. Семён садится напротив. Смотрит. В глазах ни тени былой искры. Но взгляд пробирает так же, став куда тяжелее и даже опаснее. Давит свинцом, вызывая безотчётное желание сжаться, спрятаться.
Молчит, а я первой узнать, чего же он хочет, не решаюсь. Язык к нёбу прирастает.
— Почему твоя дочь хромает?
Я ожидала любой другой вопрос, но не этот. Теряюсь даже почему-то. И тогда он продолжает сам:
— У неё заболевание голеностопного сустава, осложнённое воспалением, вызванным аутоиммунной реакцией.
— Откуда ты знаешь? — выдыхаю поражённо.
— Лекарства помогают временно, но проблему с всё более деформирующимся суставом не решают, не так ли? — прищуривается, будто в душу смотрит, самое болезненное ковыряет.
— Справки навёл? — неприятная догадка возникает. — Зачем? — возмущаюсь.
— Нет, не наводил.
— Тогда откуда ты знаешь?
— Оттуда, что по такой же причине мне в четыре года сделали операцию. И только тогда я стал полноценно ходить, смог начать заниматься спортом. А до этого помню лишь боль и бесконечные капельницы.
Поражённо замираю. Где-то в носу начинает печь, и я закусываю губы до боли, чтобы сдержать слёзы.
Не может быть. Он выглядел таким сильным, таким здоровым, преодолевал себя в очень сложном и опасном спорте. Сложно поверить, что прошёл через подобное в детстве.
— Мне жаль. Рада, что тебе смогли помочь, — отвечаю, пытаясь держать себя в руках, а не удариться в панику от того, к чему идёт разговор.
— Это наследственное, Василина, — игнорирует мои слова, продолжая взглядом пригвождать к месту.
Поднимаю на него глаза и смотрю открыто. Не даю прямого ответа, да он и не спрашивает.
Карты раскрыты.
Он в курсе.
Сердце отбивает удары. Раз-два-три. Тук-тук-тук.
Сказать, что это лишь совпадение — глупо. Да он и не поверит. Семён всегда был умным и проницательным.
— Ты что-то предпринимаешь? Какой план лечения? — спрашивает, продолжая истязать меня колючим взглядом.
— Ты правда думаешь, что я ничего не делаю? — вспыхиваю в ответ. Он действительно решил, что я пустила всё на самотёк?
— Я не знаю, — пожимает плечами и складывает руки на груди. Тон ледяной. Как и взгляд. Совсем не по себе становится. — Я ведь многого не знаю. Как её зовут? Какое мороженое она любит? О чём мечтает? Какие мультфильмы предпочитает? — с каждой фразой его голос наливается сталью и слова бьют как пощёчины. — А знаешь, почему я не знаю? Потому что ты, Василина, опустила такую «незначительную» подробность как то, что у меня есть дочь.
Он замолкает, а мне нечего сказать в ответ. Спорить и опровергать — значит показать себя совсем дурочкой. Да и плевать, но так он не поверит же. Ни за что теперь не поверит. А если попробую отпереться, настоит на ДНК-тесте. И тогда всё это будет жутко унизительно.
— А тебе это было нужно? — спрашиваю, вспоминая его далекоидущие планы на поездку с рыжей. Которыми он, к слову, забыл поделиться со мной.
— А ты с какой-то стати подумала, что можешь решать за двоих? А если я сейчас начну принимать решения единолично? Такие, которые тебе, Василина, могут не понравиться. А право я на них имею.
В его словах слышится неприкрытая угроза, от которой у меня все волоски на теле дыбом встают. Раньше он был резким и скорым на решения, импульсивным. Сейчас сюда добавились возможности, властность и взрослая решительность. Он и тогда был опасен, если перейти дорогу ему, стоит вспомнить Пашу, что уж говорить за сейчас.
Кажется, я только в этот момент в полной мере это осознаю. Передо мною больше не тот горячий на решения студент. Не ершистый молодой парень со своим “Я хочу тебя, Адамовна”. Которому море было по колено. Передо мною взрослый, решительный мужчина, обладающий широкими возможностями. Куда более широкими, чем я…
Что если ему вздумается отомстить? Что если он попытается отобрать у меня мою Настю?
От этого предположения стынет кровь. Сердцу в груди становится как-то холодно и тесно.
Я реально понимаю, что противопоставить Семёну в случае его подобного решения мне будет нечего. Он юрист. И, как я помню ещё по его учёбе в университете, по отзывам коллег о нём, весьма талантливый. Умножим на опыт и состоятельность. А я мать-одиночка без официальной работы и своего жилья.
— Может с той стати, что твоя семья заплатила мне за аборт? — выпаливаю и тут же прикусываю язык, но поток эмоций слишком сильный. — Пока ты готовился к развлекательной поездке в Японию. Кому нужна была неудобная, опозоренная преподша с не менее неудобными последствиями? Явно не тебе. О чём твоя мать мне предельно чётко сказала.
Я поднимаюсь резко, нервы на пределе, внутри дрожь, пульс на максимум. Старая боль фонтанирует в груди, всё вокруг заливая горечью.
— А у меня ты мнение спросить забыла, да? — он тоже вскакивает на ноги и повышая голос. — Деньги оказались весомым аргументом? — выплёвывает будто что-то отвратительное.
Меня прошивает насквозь. Он ставит мне в вину, что я взяла эти проклятые деньги! После ножа, воткнутого им прямо в сердце и провёрнутого его матерью. И заботливая мать ему, конечно же, поведала о том злосчастном конверте.
Мы сталкиваемся взглядами. Секундное сражение глаза в глаза истощает в момент, взрывая в груди остатки выстроенных за эти пять лет укреплений над огромной кровоточащей дырой.
— Молодые люди, будьте добры, перенесите свой эмоциональный разговор в другое место, у нас спокойное, уютное заведение, и другим посетителям некомфортно, — к нам подходит администратор.
— Да, нам уже пора, — киваю и протискиваюсь мимо Семёна.
— Уже уходим, — говорит он администраторше и кладёт на стол купюру.
Но пока я вынуждена вернуться за забытым на столе смартфоном, Радич выходит первым и ждёт меня за дверью кофейни. Пытаюсь пройти мимо Семёна, но он сжимает пальцы на моём локте.
— Я тебя не отпускал, — удерживает на месте. — Разговор мы ещё не закончили.
— Мне пора, Семён, — высвобождаю руку. — Настю нужно забрать из сада до часу.
В его глазах на мгновение проскакивает странное выражение, и я понимаю, что это реакция на имя. Я ведь впервые за весь этот болезненный разговор назвала её имя. Но реакция эта недолгая, через секунду его взгляд снова тяжелеет.
— Садись в машину, — кивает на припаркованный у самых ступней мерс. — По пути к саду и договорим.
— Семён, мы пять лет были одни, — разворачиваюсь к нему и смотрю в глаза. Близко. В горле ком. Я не знаю, как мне объяснить Насте появление чужого для неё человека. — Зачем тебе это? Живи, как и жил. У меня нет ни к тебе, ни к твоей семье никаких претензий.
— Зато у меня есть претензии к тебе. Она моя дочь, Василина, ты же не думаешь, что я останусь в стороне? Тем более, что ребёнку нужна помощь.
— Это наши проблемы. Мы справимся. Тебя это не касается.
Вижу, что он начинает злиться. На скулах проступают желваки, а губы сжимаются в тонкую полоску.
— Меня касается всё, что касается вас двоих, — отрезает жёстко. — Поэтому в машину, Василина, пока я не затолкал тебя туда силой.
Выбора он мне не оставляет. Как впрочем и раньше. Есть только его решение и его мнение. Но что-то мне подсказывает, что спор прямо сейчас может вылиться мне боком. Поэтому я, наступив себе на горло, иду к машине.
Семён
Сидит и держится за ремень безопасности обеими руками, будто ждёт, что я сейчас открою двери тачки и вытолкну её на полном ходу.
Как она меня из своей жизни когда-то.
Зла не хватает. Зависаю моментами, как на её шее, под бледной, прозрачной кожей, бьётся жилка. Возникает желание взять и сжать эту хрупкую шею ладонями. До испуга в глазах и паники. Чтобы взмолилась о пощаде.
А ещё это желание борется с другим. Несмотря ни на что, я не могу спокойно смотреть на её губы. Приоткрытые, пухлые, немного влажные, без капли помады.
Это проклятье такое — хотеть её?
Адамовна показывает на детский сад впереди, и я паркуюсь рядом на стоянке. Василина отстёгивает ремень, но продолжает сидеть на месте и держаться за него.
— Мы летим в Москву на следующей неделе, — говорит негромко, глядя в лобовое. — В НИИ ревматологии имени Насоновой. Профессор ознакомится со случаем Насти и будет принимать решение об операции.
— Пришли мне конкретную информацию: дата, рейс, предварительный диагноз, эпикриз из уже пройденных обследований. Мне важно знать всё.
— Хорошо, — кивает, удивляя покладистостью. Задумала что-то или осознала, что сколько бы ни дёргалась, от меня не отвязаться?
Двери одного из корпусов в саду за забором открываются, и воспитатель выводит нескольких детей. Наверное, тех, кого забирают перед дневным сном. Среди них три девочки и четверо мальчиков, но я сразу узнаю Настю. Она, как и другие, бежит к павильону, но заметно прихрамывает.
Тоже отщёлкиваю ремень, намереваясь выйти из машины, но Адамовна судорожно хватает за руку.
— Пожалуйста, Семён, — смотрит, а в глазах её влага собирается. — Не так резко. Что я ей сейчас скажу? Она ведь маленькая, её неожиданная новость об отце может испугать. Дай мне время ей рассказать.
Ощущения странные. Жаром грудь обдало ещё там в аэропорту, даже раньше, чем мозг сообразил. И не отпускало все эти четыре дня. А сейчас ещё что-то добавилось. Странное — саднит, распирает, будто дышать мешает.
Но Василина права. Девочка ни сном, ни духом обо мне, ребёнка травмировать не стоит. Пусть подготовит её, пара дней ничто в сравнении с пятью годами.
— Хорошо, — отвечаю, согласившись. — У тебя два дня. И будь на связи.
— Спасибо, — она облегчённо выдыхает, а потом замолкает на несколько секунд, сжав пальцы. И уже взявшись за ручку дверцы, добавляет: — Она любит шоколадное с вафельной крошкой. Мечтает стать балериной и смотрит через день или даже чаще “Хороший динозавр”, хоть и каждый раз рыдает, когда гибнет отец главного героя. А ещё на шее за ухом у неё родинка, похожая на каплю — как у тебя.
Кажется, на последних словах у неё перехватывает горло, и Адамовна пулей вылетает из машины.
Злость на неё притихает. Кристаллизуется в груди, чтобы при малейшей капле снова вспыхнуть и задымить, травя ядовитыми испарениями. Но сейчас грудную клетку заполняет другое чувство — тоска. Печаль, которая буквально ощущается горечью на языке, когда я, сидя в машине, продолжаю наблюдать за тем, как Василина входит в ворота сада, а девочка бежит ей навстречу. Обнимает мать и что-то активно рассказывает. Василина, перекинувшись парой слов с воспитательницей, берёт малышку за руку и ведёт к выходу.
Меня в их мире нет. Неучтённая переменная. А ведь так легко бы мог вписать в эту сцену себя. Поймал бы дочь на руки, похвалил её рисунок или поделку. А потом бы мы все трое сели в машину и поехали в кафе, где Настя получила бы своё шоколадное мороженое с вафельной крошкой.
Но меня из этой картины стёрли ластиком, не спросив. Заштриховали как ненужный элемент.
Сжимаю руль, чтобы заставить себя остаться в машине и не выйти им навстречу. Бесит, что я нихера о них не знаю.
А если у Адамовны есть муж? Если моя дочка зовёт отцом другого мужика? Как они жили эти пять лет? Что делали? Кто поддерживал их, обеспечивал?
С одной стороны мне хочется наплевать на всё и сейчас же увезти этих двоих домой. К себе. Пиздюлей за эти пять лет всыпать Адамовне по полной, но никуда не отпустить.
Но… слишком дохрена этого ебучего “но”.
И с моей, и с её, вероятно, стороны.
Потому что пять лет. Пять, мать их, блядских лет!
Пять лет пропасти, незнания, отчуждения.
Как их наверстать? Возможно ли это вообще?
С кого за них спросить?
С себя. С неё. И ещё кое с кого, с кого я и начну разбор полётов.
Рядом паркуется такси, и они подходят к машине. Я с места не двигаюсь. Не могу. Пялюсь через тонированное стекло.
Девчушка невысокая, худенькая. Платьице сиреневое, сверху тонкая кофточка. В руках большая кукла. Длинные тёмные волосы заплетены в две косички, на концах белые бантики.
Как с картинки.
Дочка.
Эти четыре дня я пытался осознать, что у меня есть ребёнок. Что в мире есть маленькая девочка с моим набором хромосом, родной мне маленький человек. Это растревожило душу, разбередило.
А сейчас, когда я увидел её, пусть и через стекло машины, когда она внимательно посмотрела через стекло, хоть и видеть могла только черноту, ведь тонировка снаружи не просвечивает, в груди что-то надтреснуло и взорвалось.
Это похоже на какую-то магию. Прописанный скрытый код в компьютерной игре. Когда ты вдруг осознаёшь, что в этом мире есть настолько родной тебе человек.
Василина усаживает девочку в детское кресло на заднее сидение в такси, и они уезжают. А я набираю номер:
— Привет, мам, — говорю, когда она отвечает. — Ты занята? Я сейчас приеду. Есть разговор.
— Здравствуй, Семён, — мать открывает дверь и улыбается. — Рада, что ты решил повидаться, балуешь меня этим нечасто.
Как обычно — претензия в каждой фразе. Даже если она по какой-то причине когда-нибудь решит мне подарить бочку мёда, можно быть уверенным, что дёготь, пусть и грамм, но будет там.
— Здравствуй, мама, — вхожу, сделав вид, что не заметил её попытку оставить на моей щеке свой этикетный материнский поцелуй.
— Проходи, я как раз заварила чай. Китайский, элитный. Недавно мне привезли из Пекина.
Я сбрасываю кроссовки и вешаю пиджак в прихожей. Напряжение даёт о себе знать мышечным спазмом в челюсти. Разговор будет долгим. И не исключаю, что следующий состоится очень нескоро.
Мать ставит на стол две чашки с элитным пойлом, пахнущим то ли йодом, то говном, опускается на стул и с наслаждением делает глоток.
Я сажусь напротив и складываю руки на столе, сцепив крепче пальцы, чтобы не психануть и не швырнуть в процессе разговора это вонючее пойло в дизайнерскую стену.
— Как дела, сынок? — ставит чашку и приподнимает бровь. — Отец вроде бы собирался приехать, чтобы лично проверить успехи краснодарского филиала.
Игнорирую её вопрос. Сейчас меня меньше всего волнует приезд отца.
— Как ты посмела предложить Василине деньги на аборт?
Она замолкает. Сначала хлопает ресницами, вроде как силясь вспомнить о ком я вообще говорю, но по поджатым губам я вижу, что всё она прекрасно помнит.
— Семён, я не совсем понимаю…
— Говори, мама, — пытаюсь сдерживать эмоции, но ярость клокочет в горле. — Пока я не взял телефон и не начал говорить с отцом.
— Он тебя точно не поймёт, — усмехается.
— А я не об этом. А о том, почему ты так часто ездишь в Краснодар. Явно ведь не за мною скучаешь. Мы же в некоторые твои приезды даже не видимся, правда? В большинство.
Лицо матери бледнеет, а в глазах проскакивает паника, которую она пытается подавить, но выходит не очень.
— Ты ведь и сейчас его ждёшь, — продолжаю давить. — Своего любовника. Думаю, отцу будет любопытно познакомиться.
Мать пытается держать лицо, вот только ложечка, которую кладёт на чайное блюдце, звенит слишком громко. Думала, я не в курсе? О, мама, это ведь твоя школа — на каждого иметь рычаги давления, знать о секретах и скелетах.
— А теперь я повторю свой вопрос: как ты посмела дать деньги на убийство моего ребёнка?
Мама, принимая поражение, опускает глаза, но потом их снова вскидывает.
— Я сделала это ради твоего будущего, — говорит жёстко, но голос дрожит. — Зачем нашей семье был нужен этот последыш от непонятной девки?
Боже, как искренне она верит в свою правоту. Во благость всего того зла, что сделала нам с сестрой из ебаных лучших побуждений.
Если бы она не была моей матерью, я бы плюнул ей в лицо за такие слова.
— Так мне или нашей семье?
Разве это словосочетание не должно звучать как “крепость”, “опора”, “сила”? Почему при словах “наша семья” испытывают гордость, а мы с Верой — ненависть и стыд?
— У тебя были перспективы, Семён! Стажировка в Японии, выгодная партия для брака, отец собирался вводить тебя в семейный бизнес. Этот ребёнок, как и его мать, мешали тебе. Проблему стоило задушить на корню, пока не стало совсем поздно.
— Боже, как ты вообще спишь, мама? — встаю и стискиваю голову руками. Смотрю в окно, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться.
— Хорошо. Ведь оберегаю своих детей как могу! Вовремя избавляю от проблем.
— Эту проблему зовут Настя! — резко развернувшись, перехожу на крик.
Ярость, злость, желание крушить всё вокруг за отобранные годы плещется внутри. Мне стоит колоссальных усилий сдержать этого зверя, но горечь, что сжигает горло, проглотить не удаётся. И никогда не удастся, наверное.
Мать каменеет. Будто маску снимает — настолько её ухоженное, красивое лицо становится неприятным, отталкивающим. Ну почему именно она досталась мне в матери? Не добрая тихая простушка, которая могла бы окружить искренней заботой и любовью, а эта ледяная женщина. Королева, но снежная, холодная, как лёд.
— Хм, — усмехается она. — Так и знала, что эта аферистка возьмёт деньги, а от проблемы не избавится. Моя оплошность — не проследила. Теперь она из тебя деньги сосать пытается?
Смотрю на мать, в который раз приходя в шок. Наверное, пора было бы перестать удивляться, что ж я как маленький-то.
Из чего она сделана? Что у неё внутри?
— Она пытается сделать так, чтобы я оставил их в покое. Так что у тебя получилось, мама. Не зря старалась.
— А почему ты винишь только меня? — её иней осыпается, она подскакивает со стула, раскрасневшись от злости. — Разве не твоя прекрасная Василина виновата в том, что ты угодил в тюрьму? Ты помнишь, сколько следствие просило лет? Лет, Семён! В тюрьме! Или, может, ты упустил тот момент, что деньги она взяла? Взяла! И даже не попыталась воспротивиться. Она сама от тебя отказалась! Ради денег!
Этот разговор я помню. Было уже. Мне столько раз это бросали в лицо после каждого запоя, в котором я пытался потеряться. Даже после того злосчастного обрыва со скалы, после которого по кускам едва собрали. Первое, что сказала мать, когда я очнулся после операции в палате, это было не “я люблю тебя, сынок, я так рада, что ты жив”, а “это всё из-за той ведьмы! Ты убиваешься по ней, а она ухватила конверт, стоило только предложить”.
Тогда меня это и добило. Сломался.
Поверил.
А теперь внутри огнём сомнения горят.
— Я ненавижу тебя, мама, — говорю тихо, громче связки не позволяют. — И отца тоже. Вас обоих.
Она замирает в ответ. Ловит воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег, пытаясь сказать что-то. Но мне это уже абсолютно неинтересно. Нахер.
Я засовываю ноги в кроссовки, срываю с крючка свой пиджак и сваливаю. Надо привести нервы в порядок и подумать, что делать и как теперь жить дальше.
Полбутылки за шиворот, а кажется, что ни в одном глазу. Не отпускает. Этот долбанный колючий клубок в груди так и сидит. Алкоголь просто не берёт его. Не помогает.
Сижу в баре уже часа три. Пью. Машину бросил на парковке, перед этим поколесив по городу несколько часов. Катался просто втупую — не помогает. Хотел нажраться — не берёт.
Что за хрень?
— Сделай ещё одну нарезку лимонов. Соли тоже подсыпь, — киваю девушке за барной стойкой.
Пока она выполняет мой заказ очередной, достаю смартфон и нахожу старую переписку, которую когда-то отправил в архив, не решившись удалить.
“Василина? Просто напиши, что сейчас на тебе”
“Новое бельё…”
“Для меня купила? Расскажи какое”
“Лиловое. Нежное. Кружевное…”
Она писала не сразу, будто каждый раз думала, стоит или нет. Выверяла. Да так оно и было.
А потом ниже фотка — её офигенная грудь в кружевном сиреневом лифчике.
Как же сильно я её хотел. Как был влюблён!
Думал, что забыл. Обманывал себя, да.
А сейчас что? В крови какой-то дикий коктейль из страсти обиды, ненависти, недоверия, безумного желания обладать…
И алкоголь, который я в себя сейчас рюмка за рюмкой вливаю, совершенно не глушит это.
Внимание привлекают стоящие чуть дальше, почти у выхода, трое. Два мужика взрослых и девчонка. Я могу ошибаться, но, блядь, ей точно есть восемнадцать?
Мелкая, щуплая, в глазах то ли отчаяние, то ли безнадёга, смешанная со злостью. Платье короткое, сапоги выше колен, на лице тонна краски. И улыбка для мужиков этих говорящая.
В другой раз бы забил. Рукой махнул и хер с ними. У всех своя жизнь. Но сейчас в груди что-то пробивает. Цепляет какую-то струну, сопоставляя эту девчонку с Настей. В возрасте, конечно, разница, но что если… там где-то тоже мечется её отец? Невовремя узнал о ней или, может, за работой и жизненными проблемами не заметил, как дочь выросла и свернула не туда. Где-то что-то упустил, а сейчас локти бы покусал, да не дотянуться?
Знаю, что дело не моё, но встаю и иду к ним.
— Тебе чего, мужик? — спрашивает один из парней, отвлёкшись от девчонки.
— Как думаешь, сколько ей лет? — киваю на девушку. — И сколько тебе за неё дадут? А если за групповое?
— Я не понял, ты тут правозащитник, что ли? — кривится второй. — Тёлка пришла сама. Разве мы её тут вынуждаем? А, девочка?
Кивает девчонке, а та скалится, отрицательно мотая головой.
— Иди куда шёл, — говорит она мне надменно.
— А может это тебе пора домой? Мамка с папкой не заругают?
— Иди ты… Эй!
Протиснувшись между охреневшими мужиками, хватаю её за предплечье и выталкиваю за дверь. Пока сопротивляется, подтаскиваю к машине такси, что бордюрничает почти у порога бара. Открываю дверцу и заталкиваю внутрь.
— Вали домой, дура. Умойся и пижаму надень, да спать ложись. А завтра не забудь уроки сделать.
Она уже набирает воздух в лёгкие, чтобы возмутиться, но потом, зыркнув мне за спину, тихо пищит “спасибо” и называет водиле адрес.
Такси, газанув, уезжает, а я оборачиваюсь и раскрываю руки.
— Ну, теперь я весь ваш, парни.
— Скажи мне, дружище, ты вообще с головой дружишь? — качает головой Дима, когда выходим за ворота БСМП.
Я притормаживаю и, придавив разбитыми губами сигарету, жмурюсь. Больно, блять.
— Ты со мной даже разговариваешь? — подкалываю друга. После позавчерашней ссоры в офисе он отказывался отвечать на мои звонки, переадресовав их и почту своей секретарше. Просьбу забрать меня из отделения больницы скорой помощи тоже пришлось через Татьяну отправлять.
— Блин, ты реально дебил, Сём. Их было двое. Бухие. Отмороженные.
— Я тоже был бухой и отмороженный.
— Двое. Разницу сечёшь?
Пожимаю плечами, прикуривая, и морщусь. Придурки отбуцали меня знатно. Ничего серьёзного не повреждено, так, ссадины, лёгкий сотряс да накол в ребре. Почки да хребет целы — главное.
— Ну ладно, Дим. Они ж девчонку это… хотели.
— Она на помощь звала? Сопротивлялась?
— Нет.
— Тогда какого хрена ты полез?
— Потому что малолетка она. Дочка чья-то, понимаешь? — наверное, вслух этот довод выглядит странным. Любая девчонка или женщина — чья-то дочка.
— Тебе точно башку отбили.
— Меня понесло, Дим. А вдруг бы так и мою… мою дочку когда-нибудь.
— У тебя нет детей, Семён, — Димка смотрит как на дурака. Точнее, как на того, кто не в себе.
— Есть, Димка.
Друг зависает. То удивлённо смотрит, то хмурится. Не поймёт, правду я говорю или бред несу после травмы в драке.
— Помнишь, я тебе рассказывал о женщине, которую любил до безумия? — подсказываю. Я как-то, хорошо накидавшись, размазался в сопли перед ним. Потом мы оба сделали вид, что не помним подробности того вечера.
— Училку?
— Да. Из универа. Так вот…
Пока идём, курим, рассказываю другу, как узнал про Настю, про то, что уже пять лет как являюсь отцом. Что видел её, но пока не познакомился. Да и знакомство-то придётся пока отложить, а то как я теперь такой красивый весь перед дочерью впервые предстану?
— Ну и что теперь будешь делать, Сём? — спрашивает Димка, когда я заканчиваю говорить. — Только давай без твоего любимого про муравья и хуй*.
Ржу. Кашляю от боли в рёбрах, но ржу. Димон терпеть не может эту фразу. Говорит, что она не конструктивна.
Но зато секретарша моя, Наташа, больше не спрашивает «что делать?»
— А то и делать, Димон, — качаю головой и тут же жалею об этом движении, что отдаёт болью тут же в висках. — То и делать.
Дима отвозит меня домой, прощается и уходит. Я, закрыв за ним дверь и кое-как содрав с себя шмотки, падаю в кровать. Дико хочется пить, но встать и налить себе стакан воды, сил просто нет.
В пьяном, сотрясённом пинками грязных кроссовок, мозгу начинает кружиться мысль, что теперь-то в старости мне есть кому подать этот долбанный стакан воды. Ну или мне скажут: «Вали, папаша, туда, где был все пять первых лет моей жизни».
Мда. Что только не вспыхивает в воспаленном сознании…
Так меня в сон и затягивает. Вязко, шатко, с лёгкой тошнотой.
И утро тоже не радует. К похмелью и сотрясению на кухне я обнаруживаю ещё одну свою головную боль.
*Для тех, кто не читал предысторию. Семён однажды на панический вопрос Василины «И что же теперь делать?!», спокойно ответил «Муравью х*й приделать, Адамовна». Стало мемом местного масштаба))
Василина
— Мам, а доктор этот в Москве отремонтирует мою ножку и я смогу танцевать, да? — в десятый раз уже спрашивает Настя, пока после контроля проходим на посадку.
— Дочь, мы же обсуждали, — отвечаю, а сама понимаю, что она задаёт этот вопрос раз за разом просто потому, что ей страшно и надо как-то саму себя мотивировать. Она ведь ребёнок, и как и любой ребёнок, боится врачей. — Доктор посмотрит и тогда уже скажет, но я уверена, что он что-нибудь придумает, солнышко.
Обещать ей я не могу, не имею морального права. Шанс, что она сможет жить без снижения качества жизни, высок, но что встанет к танцевальному станку — ни один врач такого не пообещает с её заболеванием. Уже только по факту прогресса лечения.
Дать ребёнку надежду, уверенность, а потом сказать ну извини, не вышло — слишком жестоко. Это может сильно поломать её.
Поэтому я не обещаю. Но говорю, что мы сделаем всё что сможем, что будем выполнять все рекомендации доктора, как бы сложно ни было. И что я ей помогу, буду с ней, как бы это всё не обернулось.
Мы проходим по рукаву и входим в самолёт, под руководством стюарда находим свои места и располагаемся. Настя пролезает к окошку, а я убираю ручную кладь в багажник над сиденьем. Усаживаюсь рядом, а она достаёт из рюкзачка свою куклу и любимую книжку.
— Мам, почитаем?
— Да, зайка, конечно, сейчас только телефон отключу.
Я достаю смартфон, чтобы переключить сеть на режим полёта, и вдруг вижу сообщение из банка. На карту вернулись деньги за билеты на самолёт.
Хм. Странно. Наверное, какая-то ошибка, будем разбираться по возвращению тогда.
И едва я убираю телефон обратно в карман, как к нам подходит стюардесса.
— Я прошу прощения, у нас вышла небольшая накладка, — говорит она. — Эти места заняты.
Смотрю на неё, ошарашенно моргая. Не может быть. Нам с Настей нужно в Москву сегодня! Это важно. У профессора окно завтра и потом аж через четыре месяца. Мы не можем ждать, время идёт, Насте становится всё хуже.
— Вот это точно ошибка, — отвечаю. — Я выкупила билеты ещё две недели назад. У меня чеки есть, это в вашей системе сбой какой-то.
— Да, возможно, в компании обязательно разберутся и компенсируют вам.
— Мне не нужна компенсация, мне нужно с дочерью в Москву. Сегодня!
— Приношу… — она замолкает и прижимает плотнее наушник, а потом снова смотрит на меня, улыбнувшись. — Простите, я неверно донесла до вас информацию. Заняты именно эти места, а за вами закреплены другие. В салоне бизнес класса.
— Ничего не имею против, но для меня бизнес класс — слишком дорого.
— Они уже оплачены, прошу вас перейти. Я проведу.
Делать нечего. Сейчас главное — попасть в Москву вовремя. Разбираться с авиакомпанией буду позже, пусть только попробуют деньги за бизнес класс списать.
Забираю свою сумочку и рюкзачок сдвинувшей брови Насти и иду за стюардессой. Она проводит нас в другой салон. И “другой” он во всём. От освещения до больших, поставленных через достаточные расстояния друг от друга комфортабельных кресел. Напротив каждого экран телевизора, столик, удобные подушки и подставка под ноги, которую некоторые пассажиры уже подняли так, чтобы расположиться полулёжа. Тут даже запах другой.
— Вот, пожалуйста, ваши места, — она подводит нас к двум сиденьям, чуть развёрнутым друг к другу. — Если что-то понадобится, кнопка вызова есть на подлокотнике.
— Спасибо, — растерянно киваю я, провожая её взглядом.
— Мам, тут прикольно, — оглядывается дочь, пока я ищу, куда пристроить свою сумку.
— Это ты ещё мороженое не пробовала и мульты не включала, — раздаётся рядом мужской голос. — Кстати, у них, я точно видел, можно выбрать “Хороший динозавр”. На весь полёт не хватит, но всегда можно включить что-нибудь ещё.
Семён стоит рядом и, подхватив мою сумку, укладывает её в полку багажа.
Эта встреча слишком неожиданная. Для меня. Я теряюсь, что аж колени слабеют.
— Привет, ты кто? — спрашивает Настя. Она смотрит на Семёна так внимательно, как не смотрела ещё ни на одного незнакомого человека. Ещё и на “ты”. Она же всегда называет посторонних на вы.
Задерживаю дыхание. Что если скажет… Он пропал больше чем на неделю, я решила, что оставил идею знакомства с дочкой. В груди странно щемило, но в целом я радовалась. А теперь… да так неожиданно.
— Семён, — отвечает он серьёзно. — А ты?
— Настя, — говорит дочь, хотя обычно предпочитает не общаться с теми, кого не знает и всегда смотрит на меня, когда к ней обращаются чужие. — Мама часто зовёт меня Стасей, так тоже можно.
— А тебе как больше нравится?
Смотрю на Радича с удивлением, а сама осознаю, что я-то дочь о таком никогда и не догадывалась спросить. Может, ей и правда нравится как-то определённо.
— Стася звучит нежнее, — отвечает она, немного подумав. — Но мне оба варианта нравятся.
Внезапно понимаю, что зову её Настей или за глаза, или когда хочу сказать строже. Хм…
— Ну и отлично, — кивает Семён. — Меня твоя мама тоже по-разному называла.
Давлюсь воздухом, преисполяясь желанием стукнуть его. Вот же Бамблби, блин. Насте-то эти подробности зачем?
— Вы знакомы? — Настя спрашивает, сузив глаза. — Откуда?
— Позже расскажу, — подмигивает он. — А пока пора пристёгиваться, скоро взлетаем.
Действительно, по диктофону в салоне объявляют порядок действий перед взлётом. Семён усаживается в кресло спереди нас, а Настя пробирается на своё место. И я замечаю, что она дышит глубже обычного, а глазки блестят.
Кажется, Семён ей понравился.
Эмоции от ситуации глушат даже страх взлёта. Мои ладони становятся холодными и влажными, и я, когда мы уже взмыли в небо, ловлю себя на том, что совершенно не думала о самом процессе взлёта.
Того гляди, Радич меня и летать научит не бояться совсем.
— Мам, смотри, тут правда есть “Хороший динозавр”, — теребит меня за руку Настя. — И наушники вон возле каждого телевизора. Можно я посмотрю?
— Можно, конечно, — киваю и тянусь за наушниками. Подключаю их, выбираю дочке мультик, и она отключается от реальности, проваливаясь в свой любимый мультфильм.
Я же сижу, одолеваемая размышлениями. Мне неспокойно. Семён буквально в метре от нас, и это заставляет меня нервничать. Сердце бьётся в груди быстрее обычного. Его близость, присутствие. Само понимание того, что теперь всё изменится, что в наш узкий мирок, который мы делили с дочкой на двоих, войдёт ещё один человек. Уже входит. Да, в том, что делает Семён это мягко и аккуратно, ему не откажешь. Но, надеюсь, он и дальше обойдётся без резких движений и импульсивных признаний.
К Семёну подходит стюардесса и что-то записывает под его диктовку, а потом и он сам выглядывает из-за кресла, повернувшись ко мне.
— Мороженое Насте можно? — спрашивает, а я ловлю себя на том, что мне приятно, что он в принципе спрашивает, не принимает решения сам. — Горло там может… не болит?
— Можно, — киваю. — Только в стаканчике, хорошо? Чтобы не испачкалась.
Искоса поглядываю на дочь, проверяя, действительно ли она занята мультфильмом и не слышит меня, в последнее время она стала обижаться, когда у меня вырывается что-то подобное. Взрослеет.
— А ты какое будешь, Адамовна? — спрашивает будто между прочим. — Тут есть твоё любимое лимонное. Хочешь его?
Стюардесса поворачивает голову ко мне в ожидании решения, а я почему-то краснею. Будто он не про мороженое спросил, а… О! Почему вообще в моих мыслях такой бардак?!
— Нет, я вообще не буду.
— Я же не спросил, будешь ты или нет, я спросил какое. Но ладно, сам решу, — машет рукой, а пока я возмущённо открываю рот, снова переводит взгляд на стюардессу. — Два лимонных с карамелью и шоколадное с вафельной крошкой в стаканчике. И сок ребёнку, яблочный давайте.
— Сейчас, — кивает, улыбнувшись ему стюардесса, и уходит.
А я чувствую, что закипаю. Ну что за мужчина! Я ведь сказала, что не хочу, а он опять со своим “Адамовна, я сказал”.
Сказал он…
Буквально через десять минут приносят мороженое. Настя радостно берёт своё и начинает есть, продолжая смотреть мультфильм, а я отставляю своё на столик и складываю руки на груди.
Не буду есть, пусть тает.
Семён высовывается из-за своего кресла сбоку и строго смотрит, а потом берёт своё мороженое и, посмотрев на меня в упор, слизывает макушку рожка языком… Да так пошло, что я нервно поглядываю, точно ли Настя занята просмотром мультфильма.
Придурок.
— Бери и ешь, — кивает на мой рожок.
— Не буду.
И тогда он снова повторяет, ещё и губы влажные облизывает.
Ах ты ж.
Тебе скоро тридцатник, Бамблби, а ты как пацан, блин.
Я украдкой посматриваю по сторонам, не наблюдают ли за нами. И когда он лижет мороженое в третий раз и подмигивает, то не выдерживаю. Я будто голая сижу на лобном месте, и все смотрят. Хотя сама я ничего такого не делаю!
Фиг с тобой, Бамблби.
Хватаю свой рожок и аккуратно, совсем не пошло собираю губами подтаявшую верхушку.
Совсем не пошло, да. Так что я не знаю, почему он так вдруг брови поднимает. Одна кстати, разбита была недавно, что ли? Царапина поджившая видна.
И сидит да продолжает хихикать.
— Мам, у тебя тут мороженое, — показывает Настя на свой нос, чуть оттянув наушники.
Блин. Блин!
Стараясь не уронить достоинства, я вытираю кончик носа, с ужасом понимая, что там была огроменная клякса.
А Бамблби беззвучно ржёт, спрятавшись у себя в кресле — это я вижу в отражении экрана выключенного телевизора перед ним.
Вот же гад. И что вообще он тут забыл? Вряд ли я поверю, что по делам летит в Москву, и совсем не дочь причина соседства.
Но осознание того, что он тут из-за неё всё же, вопреки моему настрою греет душу. И чтобы мне самой себе в этом признаться, надо постараться.
Настя тоже веселится. Хихикает с меня и с довольным видом ест своё мороженое, а я вдруг ловлю контраст. В самолёт мы садились полные тревоги и переживаний. Обе. А сейчас дочка будто и забыла, что мы летим к врачам, расслабилась, улыбается. И у меня самой даже как-то отлегло.
Аура у Семёна такая, не буду с этим спорить. Он будто звёзды зажигает своим присутствием. Но тем тяжелее потом оставаться в темноте, мне ли не знать об этом. От того и так больно.
А ещё я замечаю, что кресло у Насти необычное. Там, где располагаются ноги, у неё сооружена особенная конструкция, что-то типа ортопедической подушки, пристёгнутой ремнём к подножной части кресла.
Позаботился и тут. Конечно, в экономе ей было бы не так удобно, нога начала бы болеть уже через полчаса, и мы бы умащивались, искали удобную позу, как делали это в автобусах, к примеру.
А тут всё продумано.
И от этого теплеет на душе.
Контраст, да. То ознобом берёт, когда рядом он, то греет внутри что-то.
И это меня пугает…
— Ты же понимаешь, что это слишком странно для неё? Вдруг откуда ни возьмись появился мужик и всё время крутится рядом, — говорю Радичу возмущённо, склонившись к его креслу, пока Настя уснула в наушниках.
— А ты, я смотрю, совсем и не торопилась сказать девочке, что у неё есть отец.
— Ты наехал на меня и исчез. Может, ты вообще передумал, а я ребёнку душу разбережу, — я совсем не собираюсь оправдываться, даже наоборот, возмущена, но вслух это выглядит как раз так, будто я извиняюсь.
— Исчезать — это твоя особенность, Василина. У меня случились некоторые обстоятельства… авария. Не хотел пугать Настю своим разбитым лицом.
В груди простреливает. Авария? Сильно пострадал? Разбитая бровь оттуда?
Но вслух своё беспокойство я высказывать не собираюсь. Ещё чего. Вон руки-ноги целы, ходит, говорит — значит всё с ним в порядке.
А с этим назойливым покалыванием за грудиной как-нибудь справлюсь.
— Мы ждали поездку. Ей и так тревожно. Я не стала вносить в её привычный мир ещё больше смуты.
— Мне кажется, это ты в свой мир не хочешь вносить смуту, — отвечает, попадая в яблочко. — Отель я твой отменил. Поедите в мою квартиру. Оттуда до клиники в два раза ближе, а во дворе есть и детская площадка, и все удобства рядом.
Открываю рот в возмущении и едва успеваю спохватиться, чтобы не наорать на Радича.
— Ты нормальный вообще? — шиплю, а у самой вся кровь к лицу от злости приливает. — Сначала билеты наши отменил, теперь отель! Тебе кто дал право распоряжаться нами?
— Я сам себе его дал, — отвечает спокойно и даже плечами пожимает, вроде как тут ничего необычного, чего это я вообще прицепилась.
А теперь мне уже не просто наорать на него хочется, мне жизненно необходимо стукнуть его чем-то тяжёлым.
— Вот знаешь, что?! Не поедем мы к тебе! Ещё чего. Не хочу я с тобой в одной квартире находиться.
— Успокойся, Адамовна, я у Марка остановлюсь или в отеле и Насте пока ничего не скажу, — я слишком уже надулась, чтобы резко сдуться и сдаться так-то, поэтому молчу в ответ. — Но вопросы и проблемы решаю я, усекла?
— Мы и без тебя…
— Василина!
— Хорошо! — рычу в ответ, прекрасно понимая, что он теперь не отстанет.
— Маячить сильно пока не буду, но ты мне всё сообщаешь: поездки в клинику, решение и выводы врача, проблемы, расходы. Всё, вплоть до необходимости заказать доставку продуктов или необходимых лекарств. Если операцию или лечение назначат ближайшее время, оставайтесь и живите, сколько потребуется. Всё понятно?
— Понятно, — уже скорее огрызаюсь.
Да, возмущение клокочет в горле. Я не привыкла, что кто-то решает мои вопросы и проблемы. Наши с Настей. Конечно, всегда на подхвате были сестра и её муж, но я никогда не доводила до того, чтобы приходилось к ним обращаться. Просто знала о такой возможности, а так тянула всегда сама. Зарабатывала, занималась с Настей реабилитацией, искала нужных специалистов.
Везде одна.
Трудно было, конечно. Но никто мне и не обязан был помогать, что-то делать.
А сейчас я вдруг зависла и не пойму, как реагировать.
Но странное дело. Вот это состояние тревоги, когда “а вдруг я не справлюсь, а вдруг не потяну, не получится”, которое всегда заставляло меня продумывать несколько вариантов, иметь запасные решения, это чувство вдруг… притихло. Примолкло как-то, сбавив обороты. Извечное привычное напряжение будто ослабло.
— Мам, скоро прилетим? — спрашивает сонно Настя, приоткрыв глаза и сняв наушники.
— Уже на подлёте, детка, вот-вот будем снижаться.
Через полчаса мы уже касаемся земли. Когда выходим из салона, замечаю, что Настя водит глазами, будто кого-то высматривая. Я, конечно же, знаю кого. Надо же.
А потом улыбается и энергично машет рукой. Она ведь видела Семёна по сути пару минут. Неужели действительно что-то внутреннее, глубинное сработало? А говорят, внутренняя связь есть только с матерью. Нет, конечно, и с отцами тоже, но это если он с рождения воспитывал. А когда впервые встретился в пять лет…
Семён действительно не маячит и растворяется в толпе, а к нам почти сразу после того, как проходим турникеты, подходит мужчина. Представляется водителем от Семёна Владимировича, забирает наш чемодан и приглашает пройти за ним к автомобилю.
Когда мы подъезжаем к жилкомплексу, моя тревога подтверждается — это та самая квартира. В ней я уже бывала. Сердце бьётся с замиранием, накачивая мозг воспоминаниями.
Лучше бы я всё-таки настояла на отеле, отказалась ехать сюда. Тяжко. Столько переживаний за дочь, ещё и призраки прошлого.
Но когда мы оказываемся внутри квартиры, я вижу, что тут и намёка нет на ту, что я помню. Ремонт от а до я. Была яркая, наполненная жизнью, духом самого Семёна, пусть и не убранная чаще всего, а сейчас это просто идеальное, дизайнерски продуманное, стерильное место. Бездушное и безжизненное.
Не удивительно, конечно, он ведь, как я понимаю, сам живёт теперь в Краснодаре. Квартира, наверное, пустует.
— Тут красиво, — с неким сомнением замечает Настя. — Только как-то… серо немножко. Весёленького не хватает. Шторочки бы розовенькие, скатерть на стол зелёную. Как в моём домике Барби.
— А у тебя есть вкус, — подмигиваю дочери. — Только мы тут менять ничего не станем, это же чужой дом. Мы просто временно арендуем, в этом случае нельзя переделывать.
— Понятно, — кивает дочь и, скинув сандалики, проходит вглубь квартиры.
Буквально минут через пятнадцать, едва мы успеваем вымыть руки и отнести вещи в комнату, как в дверь звонят. Доставка принесла еду.
Мы с Настей едим, убираемся за собой, немного болтаем, а потом она ложится вздремнуть, а я отзваниваюсь в клинику, подтвердить наш приезда и ещё раз уточнить время на завтрашнюю консультацию.
Вечером мы с Настей выходим во двор. Красиво тут, конечно. Огни разноцветные, двор закрытый, благоустроенный. В Краснодаре тоже такие есть в новых жилкомплексах, но мы снимаем квартиру в старом районе, поэтому нам непривычно.
Настя с удовольствием катается на горках, знакомится с какой-то девочкой. Они играют в песочнице, а я сижу рядом на лавочке и наблюдаю. Слышу их разговор:
— А как зовут твою маму? — спрашивает девочка.
— Василина, — отвечает моя Настя.
— А мою Кристина. Она модельер.
— Круто. Моя мама переводчик.
— А ещё у меня есть брат и папа. Брат маленький и только недавно родился. Он всё время плачет, поэтому папа часто берёт меня с собой на работу. Его зовут Александр Романович, — с трудом выговаривает имя и отчество девочка, спотыкаясь на звуке “р”.
Раньше Настя как-то ровно реагировала на разговоры о папах-братьях-сёстрах, но сейчас я вдруг замечаю, что она поджала губы и насупилась.
— А у меня тоже есть папа, — внезапно заявляет она. — И зовут его… Семён.
Я давлюсь глотком воды, как раз пригубив бутылку минералки, когда Настя совсем уж добивает.
— И брат тоже скоро будет! И сестра!
Она вскакивает на ноги и отходит в сторону, провожаемая удивлённым взглядом девочки, с которой беседовала. Садится на лавочку и отворачивается, сложив руки на груди, а я со сжавшимся сердцем замечаю, как у неё дрожат губы.
Что это нашло на мою Настю?
Собираю в песочнице её игрушки и иду к ней.
— Пойдём уже? — спрашиваю мягко, поправляя на плече косичку.
Настя соскакивает с лавочки и идёт впереди меня молча к подъезду. И только уже в квартире залезает на колени, когда я сажусь на диван и зову её к себе, и обнимает за шею.
— Ты сердишься, что я соврала? — спрашивает опустив голову.
— Нет. Но я бы хотела знать, почему ты решила так сделать, — глажу пальцами её нежные щёчки.
— Потому что… потому что мне стало так завидно. И очень-очень обидно, что у меня нет папы. И брата нет. Ну или сестры.
Тугой комок перекрывает горло. Она ребёнок, и ей сложно понять многие жизненные обстоятельства, которые приключились со мной и её отцом, как бы понятно я не пыталась ей это объяснить. Я всё ждала, пока она станет старше. Мне казалось, Настя принимает нашу с ней реальность такой, какая она есть, достаточно спокойно. Может, так и было.
— А почему ты сказала, что твоего папу зовут Семён? — внутри трепещет. Он же не мог ей как-то это сообщить? Как? Телефона у неё своего нет, в самолёте я всегда была рядом. Да и не стал бы он, обещал ведь. И Настя бы не смогла так долго от меня скрывать свои чувства.
— Он мне понравился. Добрый такой, милый. Вот бы он правда был моим папой…
Я прикусываю губы. Пальцы покалывает. Знаю, я не хотела, чтобы Настя лишний раз нервничала, ведь завтра у нас с ней непростой день. Но…
— Настя, — говорю, а голос неожиданно хрипит, будто горло эти звуки пропускать не хочет. — Семён… он… он и есть твой папа.
“Я сказала ей”
Отправляю сообщение на заархивированный номер в мессенджере и вгрызаюсь зубами в костяшки. Внутри всё горит, настоящая буря в груди разыгралась.
Может, не стоило вот так вываливать? Может, я поторопилась? Слишком резко вышло, без подготовки. Тем более завтра непростой день.
Отреагировала Настя удивительно спокойно. Сначала замерла у меня на коленях, затаив дыхание, а потом повернулась и внимательно-внимательно посмотрела в глаза своим чистым доверчивым взглядом, абсолютно без слёз.
— Правда? — тихо, но твёрдо спросила дочь.
— Правда, — ответила я так же спокойно, к собственному удивлению.
— Хорошо, — мягко улыбнулась она.
А потом прислонилась ко мне и замолчала. Просто тихо сидела, погрузившись в свои детские мысли, пока не уснула.
Я отнесла Настю в кровать, прикрыла одеялом, заметив, как дрожат мои руки, что даже не сразу получилось его развернуть. А потом вернулась в гостиную, взяла телефон и долго сидела, пялясь на тёмный экран.
“Привет. Хорошо” — прилетает в ответ.
В моей голове вдруг складывается картинка: два “хорошо”, первое, сказанное Настей, потом второе — Семёном. Одной интонацией, в одной тональности, хоть и разными голосами.
Отец и дочь.
Наверное, впервые я так ясно осознаю, насколько они похожи. Смотрю на это не через призму боли, обиды или злости, а как-то по-новому.
Улыбка, то, как сводят брови, когда над чем-то задумываются и вот-вот примут решение, поджатые губы, когда чем-то недовольны. Один и тот же взгляд, хотя цвет глаз разный. И смех такой же искренний и заразительный.
После всей боли разрыва мне бы хотелось спрятать дочь, прокричав “Она только моя!” Но ведь это не так. Настя — не вещь. Она человек, со своими чувствами и взглядом на мир. И если отец хочет быть в её жизни, я должна это принять и не позволить права не имею.
“Почему решила сегодня сказать? Что-то случилось?” — снова вибрирует входящим смартфон.
“Я хотела позже, да, но ситуация сложилась такая. Настя всегда спокойно реагировала, когда другие дети говорили об отцах, а сегодня вдруг резко ответила другой девочке. И даже соврала, сказав, что её отца зовут Семён”
Пишу, а сама чувствую, как пальцы становятся влажными и не попадают по нужным буквам. Хорошо, автозамена срабатывает, а то была бы абракадабра непонятная.
“Она совсем не соврала”
“Но ведь она не знала! Даже не знаю, что стало причиной такого порыва”
“Может то, что каждому ребёнку хочется иметь двоих родителей?”
Жар бросается в лицо — я чувствую в его сообщении укор. Болезненный укол в мою сторону.
“Тебе стоило сказать мне о дочери раньше, Василина. Намного раньше”.
Не тебе меня стыдить, Бамблби! Тебе тоже многое нужно было сказать раньше!
“Как и тебе про Японию!” — в сердцах печатаю.
А когда жму отправить, то случайно цепляю стрелку промотки, и сообщения лентой летят вниз.
Притормаживаю пальцем, а потом в груди всё сжимается.
“Адамовна”
“Струсила?”
“Давай по классике. Что на тебе надето?”
Зажмуриваюсь, запрещая себе читать дальше. Переписке шесть лет, а картинки в голове всплывают яркие, красочные, объёмные и с особенным запахом — его запахом, такие, будто всё это было буквально вчера.
Перед глазами всё расплывается — слёзы туманят. А внизу живота вдруг становится жарко. Хочется сжать колени. За это особенно злюсь на саму себя.
Какой-то непонятный водоворот чувств и эмоций. И всё это отражается в теле, как в кривом зеркале. Я отбрасываю телефон и сворачиваюсь на диване клубком, закрыв глаза. Хочется стать точкой — маленькой, незаметной…
Хочется отмотать всё назад. На много лет назад. До момента, как я познакомилась с Пашей. Тогда бы я не приехала в Москву, не пошла бы работать в МГУ и не встретила бы Радича. Всей этой боли, обиды и разочарования не было бы.
Но тогда… не было бы и моей Насти. Моего ласкового котёночка, моей любимой красавицы-дочки. Не было бы бессонных ночей и щемящей нежности в груди от её первой улыбки. Не было бы нежных пухлых ручек, обнимающих за шею и ласкового “мама”, в котором весь её мир…
И если всё это поставить на чашу весов, то она перевесит на ту сторону, где сейчас идёт моя реальная жизнь. Да, с болью, обидой и разочарованием, но и с Настей. С ней — вот самое важное.
Не знаю, сколько времени я так лежу. Просто дышу, глядя в одну точку. Слёз нет почему-то. Застряли будто где-то по пути. Только горько и как-то жаль себя. И Настю, конечно же. Её в первую очередь.
Но нужно вставать. Завтра у нас важный день, и я должна быть собрана, как бы сложно не было. От того, насколько я буду спокойна, зависит и настрой Насти.
Я беру телефон, чтобы поставить на утро будильник. Считав изображение моего лица, экран автоматически разблокируется. И я сразу вижу нашу с Семёном переписку.
Там непрочитанное сообщение.
“Я не собирался в Японию без тебя, Василина”
Семён вышел из сети через десять минут после отправленного сообщения.
Я моргаю. Одни раз, другой. Перечитываю сообщение раз десять, не меньше. И только тогда вдруг ощущаю в груди болезненный прострел.
Как так?
Я ведь… я ведь слышала собственными ушами. Сначала от его матери, а потом и от самого Семёна.
“А разве он вам не сказал, что по окончании учебного года едет на год на стажировку в Японию?”
“Да, билеты уже куплены”
Эти две фразы пульсируют в голове. Дыхание учащается, когда я понимаю, что… что если это всё ужасное, жестокое стечение обстоятельств?
Это ведь Семён. Мой Бамблби, тот, молодой и непокорный. Что если он и не собирался в Японию? Только пообещал отцу, чтобы от него отстали, а сам… сам не собирался…
“… без тебя, Василина…”
Мне срочно нужна опора. Я хватаюсь рукой за косяк двери и судорожно вдыхаю, с трудом и сипло, будто кто-то мне горло перекрыл, сдавил.
А что если… я тогда сама всё испортила? Если все эти пять лет — моя вина? Если дочь без отца — моя вина?
Руки дрожат, когда я пытаюсь разделить резинки на бахилах. В коридоре клиники красиво, тихо и совсем не по-больничному. Даже пахнет кофе.
Но тем не менее, я сильно нервничаю. Настя по большей части молчит, разглядывая всё по сторонам.
Уснула я вчера уже под утро, наплакавшись вдоволь. Сердце трепетало и стучало так гулко, что его тревожный бой колоколом отдавался в голове.
Конечно, не выспалась. Голова как валун, в горле першат невыплаканные слёзы. Но мне нужно быть собранной и внимательной, нельзя пропустить мимо ушей ни единого слова профессора.
— Вас пригласят, — говорит девушка за стойкой на этаже. — Присядьте пока, пожалуйста.
Пока ожидаем, играем с Настей тихо в города, но я то и дело называю невпопад.
— Может, просто дашь мне телефон, и я шарики полопаю? — поднимает брови домиком дочь. — Ты что-то слишком напряжена.
Всё-то она видит.
— Нет, лисичка, — качаю головой. — Ты вчера и так мультики два часа смотрела, а потом играла в своего “Кота” час. Глазки надо поберечь.
Настя поджимает губы, а потом взгляд её вспыхивает, личико вытягивается и каменеет. Она резко встаёт, неотрывно глядя в другой конец коридора.
Когда перевожу глаза, у самой в животе всё поджимается, начинает сосать под ложечкой.
Потому что в конце коридора я вижу Семёна.
Он идёт к нам с Настей спокойной размеренной поступью. Уравновешен и сосредоточен. Настя же замирает, как сурикат на пригорке, глядя на него безотрывно.
— Привет, — говорит приветливо и спокойно, когда подходит. — Не опоздал?
— Нет, ещё ждём, — чуть откашлявшись отвечаю, внезапно ощущая сильную жажду.
— Можете проходить, доктор вас ждёт, — кивает на дверь нам девушка у стойки, будто она специально ждала Семёна, чтобы пригласить нас к профессору.
Я отираю взмокшие ладони о джинсы и встаю с диванчика. Семён опускает ручку и толкает дверь в кабинет.
— Можно? — осведомляется он.
— Проходите, — отвечает профессор.
Я делаю вдох, а по телу пробегает дрожь, когда Настя берёт меня за руку.
И Семёна тоже.
Будто проводок соединяет нас. Молча, ничего не говорит и даже не смотрит на Семёна. Будто интуитивно.
Будто она делала это всю свою жизнь, тысячи раз.
Семён сжимает её ладошку в ответ. Тоже без взгляда и акцента. Так естественно и так… правильно.
И больно для меня. Потому что груз вины после его вчерашнего сообщения кажется таким непосильным, что колени подкашиваются.
— Добрый день, — первым начинает говорить Семён, а я как-будто замерзаю. Молчу, позволяя ему.
— Добрый, — врач улыбается. — Ну проходите.
Профессор — крупный седовласый мужчина лет пятидесяти в кипенно-белом халате поверх классического костюма, выглядит внушающим доверие и даже какое-то спокойствие.
— Так, с вашими документами и всеми выписками-заключениями я уже ознакомился — со всем, что вы выслали на электронку. Давайте приступим к осмотру, — говорит он, когда я кладу перед ним папку со снимками и прочими бумагами.
Настя сводит брови и как-то рефлекторно подаётся к Семёну, а тот так же на автомате поднимает её и усаживает на локоть. И только моё восприятие фиксирует всё очень внимательно и даже гипертрофировано.
— Это мой папа, — говорит врачу, как бы намекая, чтобы имел ввиду, что её есть кому защитить, если тот вдруг вздумает причинить ей боль.
— Я вижу, — кивает профессор. — Вы так похожи, что не понять того, что это твой папа, сложно.
Я не выдерживаю и опускаю глаза. Кажется, будто все вокруг меня сговорились.
— Давай, малышка, покажи доктору свою ногу, — говорит Семён, обращаясь к Насте. — И не бойся. Мне когда-то тоже исправили такое. И тебе поправят.
— Правда? — Настя поворачиватся к отцу и внимательно и серьёзно смотрит в глаза. — Ты вылечился?
— Именно.
— И потом смог танцевать балет?
— Нет, — усмехается Семён. — Мог бы, но я не хотел. Предпочёл футбол. Но познакомлю тебя кое с кем, кто очень даже знает балет.
— А это интересно, — хмурится врач. — Я имею ввиду, что у вас тоже это было. Вы ведь серьёзно?
— Конечно, — кивает Семён. — Взял все документы с собой, вдруг вам пригодится.
— Возможно, — профессор кивает энергично. — А пока давайте вашу ножку, мадам балерина.
— Я мисс, — важно поправляет дочь, отчего мы все улыбаемся.
Осмотрев ногу Насти, профессор забирает документы у Семёна и некоторое время изучает их, что-то кивая самому себе, потом отправляет Настю поиграть в детском уголке, а нас с Семёном приглашает сесть ближе.
Я замираю на стуле с деревянной спиной. От напряжения мышцы саднить начинает. Страшно узнать вердикт. Всё сейчас уходит на второй план.
— Ну, думаю, красавица ваша танцевать сможет. Не сразу и, может, не на пуантах, но полагаю, что справимся. Завтра приезжайте к восьми, вас подготовят к операции, возьмут все необходимые анализы. Послезавтра сделаем.
— Как послезавтра? — переспрашиваю, ощущая, как по телу прокатывается сначала горячая волна, а за ней ледяная. — Так скоро?
— А чего ждать? Сустав деформируется, ткани в хроническом воспалении — доза гормонов всё выше. Не вижу причины откладывать.
— Я…
— Мы согласны, конечно же, — кивает Семён и сжимает под столом мою руку на мгновение, а потом отпускает. — Если что-то нужно — что угодно — звоните сразу по этому номеру.
Он кладёт перед профессором на стол визитку, пока я пытаюсь прийти в себя и осознать, что уже послезавтра моя дочка окажется на операционном столе.
Да, знаю, именно за этим мы сюда и приехали, но… я думала, времени на подготовку будет больше.
Врач даёт последние наставления и отпускает нас. Я выхожу из кабинета, ощущая себя потерянной какой-то. В голове крутится, как правильно сообщить Насте.
— Ну что, по мороженому? — предлагает Семён. — Тут рядом я видел неплохое кафе.
— Пожалуйста, мам, — Настя снова делает эти самые свои брови, против которых устоять очень сложно.
— Хорошо, — соглашаюсь, представляя, как непросто мне сейчас будет.
— А ты теперь будешь жить с нами? — спрашивает Настя, а я едва не давлюсь кофе. — У моей подружки Тани из группы папа живёт с ними. А ещё есть маленький брат. И хоть Таня говорит, что он вредный и вырвал у её куклы-русалки все волосы и поломал стол в домике Барби, я всё равно хочу брата. Просто воспитывать нужно с рождения, а не как Бог на душу положит.
Она назидательно кивает. Надо же, видимо, где-то услышала такую фразу.
— Нет, солнышко, — говорю мягко, — папа с нам жить не сможет. Не во всех семьях папы живут вместе с мамами.
— Ты живёшь с другими своими детьми? — она переводит взгляд на Семёна, а у меня кончики пальцев начинают покалывать от её вопроса.
— Нет, — спокойно отвечает Семён. — У меня нет других детей, кроме тебя.
Снова прячусь за чашкой кофе, чтобы никто не заметил мой неконтролируемый выдох, за который я и сама на себя злюсь.
Вряд ли Семён бы врал, чтобы сейчас угодить Насте. Правда ведь вскрылась бы достаточно быстро, и он бы получил подорванное доверие дочери в самом начале.
Почему-то внутри, несмотря на мои попытки это игнорировать, будто шарик какой-то надувается, расширяя рёбра изнутри и помогая лёгким раскрыться для свободного дыхания.
Настя ещё раз ложечкой зачёрпывает мороженое, а потом наклоняется и ныряет в мороженицу языком.
— Дочь! — удивлённо смотрю на неё. — Что за манеры?
А вот Семён хихикает и щёлкает её на камеру телефона.
Мне казалось, наши посиделки в кафе будут сложными для меня, но выходит иначе. Я даже расслабляюсь, несмотря на скорую операцию Насти. Кстати, об этом ей нужно сказать.
— Стася, — говорю мягко, но серьёзно, положив ладонь на её предплечье. — Завтра нам нужно приехать с вещами в клинику. Доктор начнёт лечение.
Улыбка на её лице меркнет. Да, она всё понимает, хоть и маленькая, знает, чтобы вылечиться, придётся пройти через сложности. Хочет скорее, чтобы это свершилось. Но это не значит, что она не боится.
— Профессор сказал, что можно покупать чешки, — поддерживает начатый мною разговор. — Но только сначала нужно ножку твою исправить.
— Больно будет? — спрашивает тихо, ковыряя ноготь на пальчике.
— Ты будешь крепко спать и ничего не почувствуешь, — Семён тоже серьёзен, но выглядит настолько спокойным и уверенным, что даже мой мандраж оседает. — А когда проснёшься, какое-то время ещё нужно будет потерпеть, но недолго. Всё быстро заживёт.
— А у тебя быстро зажило?
— Это было так давно, что я точно и не помню, — пожимает плечами. Он не врёт, и ребёнок чувствует эту искренность, поэтому и доверяет. — Но точно помню, что это было в середине апреля. А в мае на День Победы я уже гонял с друзьями во дворе, хотя и осторожно.
— Значит, и у меня всё получится, — Настя не спрашивает, а утверждает, в который раз поражая меня своей силой духа, совсем не характерной для пятилетнего ребёнка.
— Безусловно, — твёрдо отвечает Семён. — У меня в этом нет никаких сомнений. И я потом обязательно познакомлю тебя с твоей тётей Верой — моей сестрой, она была настоящей балериной.
У Насти загораются глаза, когда Семён начинает подробнее рассказывать ей о Вере и её дочке Арине, а ко мне приходит понимание, что как, оказывается, мало я знаю о нём, его семье, друзьях, близких. Наш роман был головокружительной вспышкой, обжигающей и стремительной, что я даже не успела многого узнать о нём.
Мы были околдованы друг другом, неслись по встречной, не разбирая дороги, пока не врезались, размозжившись. Просто не успели узнать друг друга лучше, прочувствовать уже без накала страсти. Сгорели. Но зародили под пеплом настоящее чудо — нашу Настю.
— Хочешь в парк, испробуем аттракционы? — предлагает Семён.
— Ой, нет-нет, — качаю головой. — Только не аттракционы! Я их жутко боюсь. Тем более, завтра непростой день.
— Вот тем более, сегодня нужно максимально расслабиться.
— Нет, Семён, эта идея…
— Мамуль, ну пожалуйста, — жалостливо смотрит Настя.
Ну вот началось. Мои решения начинают оспариваться. И вот только не надо мне про равноправие отца и матери, она его второй раз видит вообще-то!
— Василина, мы отвезём тебя домой, а сами пару часов погуляем. Ничего криминального, — Семён смотрит серьёзно и внимательно, а я уже ощущаю себя в меньшинстве и как-то обидно это оказывается. — Отдохни, ты устала. Мы просто съездим в парк. Всё будет хорошо. Она же со мной.
С ним.
После этих слов внутри и правда как-то тревога рассасывается. Ну в самом деле-то. Просто… просто очень непривычно это. Настя всегда была со мной, для меня, моя. Теперь же мне придётся делиться её любовью и обожанием. А то, что Семёна она будет обожать, я даже не сомневаюсь.
Но вместе с этой родительской ревностью снова пробивается тёплое чувство. Некое равновесие. Спокойствие за Настю в первую очередь. Мы ведь все под Богом ходим.
Меня эта мысль тревожила с самого её рождения, и даже раньше, наверное. Конечно, у неё есть моя сестра, не дай Бог что со мною, но у Люды своя семья.
А теперь у неё двое родителей. И в определённой степени меня это успокаивает.
— Хорошо, — киваю. — Только на мороженое больше не налегайте.
— Мы будем паиньками, — невинно улыбается Семён, заставляя меня невольно засмотреться на эту его такую знакомую мне улыбку, а сам подмигивает Насте, которая прячет свою хитрую и такую похожую.
Утром следующего дня он забирает нас и отвозит в клинику.
Эти три часа, что я провела вчера одна, оказались сложными, но в то же время нужными мне. Я в полной мере осознала, что теперь у моей дочери двое родителей. И ответственность тоже делится на двоих. Я привела мысли в порядок и заставила себя хотя бы немного отдохнуть. Потом спокойно собрала всё необходимое для госпитализации.
Семён привёз Настю уже вечером. Сам заходить не стал, отчитался о съеденном ею и уехал. Настю же было не остановить. Она без остановки рассказывала, где они с папой гуляли, что видели и что ели. Как папа строил с ней рожицы и фоткал.
В каждом предложении вот это “папа” было сказано с предыханием и искренним восторгом, а глаза искрились откровенным счастьем.
— Если что — звони, Василина. И пиши, пожалуйста, ладно? — я заметила, что в его взгляде через видимое спокойствие прорывается тревога.
— Обязательно.
— Давай, дочь, — треплет он Настю за косичку. — Я пока за чешками, а ты тут слушайся маму и доктора, хорошо?
— Хорошо, — кивает она. — Мне понадобятся белые и чёрные, пап. Чёрные для репетиций, а белый для концертов.
— Найду, — подмигивает он, а потом, махнув, уходит.
Я беру дочь за руку и иду в палату. И понимание, что мы больше не одни, действительно греет и успокаивает, вселяя уверенность, что всё будет хорошо.
— Мам, папа не звонил? Он нашёл нужный размер чешек? И белые, и чёрные? — спрашивает Настя, когда я усаживаю её на каталку, а медсестра поправляет горловину операционной сорочки.
Мне стоит колоссальных усилий сдержать дрожь рук и не скатиться в панику и слёзы. Потом поплачу, когда её заберут.
— Звонил, конечно, — киваю и заправляю под шапочку выбившуюся волосинку. — Много-много раз. И чешки купил. Целых три пары, представляешь? Белые, чёрные и серебристые нашёл.
— Они очень редкие! — в глазах малышки вспыхивает огонёк, но я вижу, что ей тоже тревожно, просто детская психика пытается это спрятать.
— Вот и я о чём! — улыбаюсь ей.
— Нам пора, мамочка, — говорит медсестра, заставляя моё сердце застучать быстро-быстро. — Скоро увидитесь.
— Конечно, — киваю, и целую Настю в щёку. Обнимать уже нельзя, на ней рубашечка стерильная. В оперблоке вроде бы должны переодеть ещё в одну, но всё же медсестра предостерегает.
Настя ложится, глубоко вздохнув. Умница моя. Сильная! Не то что я.
Я сжимаю её пальчики и иду рядом с каталкой до оперблока, в который меня уже, естественно, не впускают. И уже у самых дверей замечаю Семёна. Он стоит в наброшенном одноразовом халате и бахилах и, улыбаясь, машет Насте, показывая в руке целых три пары детских танцевальных чешек. Настя улыбается и машет ему в ответ, а потом двери за ней закрываются.
И тут силы оставляют меня. У неё не жизнеугрожающее состояние, операция плановая, но всё же это операция! Наркоз, отсутствие мамы рядом сейчас в окружении чужих людей в масках.
Приваливаюсь к стене и съезжаю вниз, стараясь глубоко дышать. Профессор сказал, что операция будет длиться около двух часов, и это, на самом деле, не так уж и долго. Но для меня это вечность.
— Эй, ну ты чего? — Семён спешно подходит и опускается передо мной.
— Мне страшно, Семён, — впервые, наверное, говорю вслух. Раньше я не позволяла себе, да и некому было.
— Всё будет хорошо, вот увидишь! Ты же сама понимаешь, что без этого никак? Она терпит боль. Постоянную, Вась. И у неё есть мечта. Что может быть лучше, чем когда детские мечты сбываются?
— Знаю, — шепчу и прижимаюсь щекой к его руке, скользнувшей по моей скуле.
Понимаю, что это просто эмоциональный момент, что между нами пропасть. Но сейчас, сию секунду мне это нужно. Его невинная ласка, его твёрдое плечо рядом. Нужно внезапно так сильно, так остро, что я отчётливо понимаю, что без него не справлюсь просто.
— Вставай, давай, — он поднимается первым и тянет меня за руку. — Пойдём кофе выпьем.
— Я хотела дождаться, пока в операционную войдёт профессор, — говорю, поднимаясь на деревянных ногах.
— Он уже там. Зашёл ещё до того, как Настю привезли. Ближайшие часа полтора к нам точно никто не выйдет, Вась. Пойдём. Иначе, когда дочь проснётся, она увидит перепуганную бледную мать, а ей нужна будет поддержка. Сама это всё знаешь, что я рассказываю.
— Да, ты прав, — киваю. — Идём.
Мы спускаемся в кафетерий в клинике, берём по стакану и садимся за небольшой столик. Рядом обедают две медсестры, за другим столиком санитарка, у окна какой-то мужчина пьёт кофе, наблюдая за поливом газона прибольничной территории.
Мы же с Семёном садимся и пьём молча. Слова никакие сейчас не идут. Он смотрит на меня, а я на свои руки. Но… напряжения нет. Не между нами. Общее — за дочь, но оно как шар окутывает нас, а не разделяет.
— В Сочи есть классный реабилитационный центр для детей с нарушениями опорно-двигательного аппарата. Мне кажется, вам стоит туда поехать, — говорит спустя несколько минут молчания. — О стоимости не беспокойся, я всё беру на себя.
— Спасибо, Семён, твоя забота очень ценна для меня и для Насти, — улыбаюсь. — Она с первой секунды от тебя без ума.
— Я от неё тоже, — усмехается. — Это так… так неожиданно было — узнать, что ты уже пять лет как отец. Мне кажется, я никогда не смогу даже описать всё то, что в душе творилось, пока я пытался осознать. Это ведь так невероятно — ребёнок! Дочка!
Он такой искренний. Такой эмоционально открытый. Как когда-то. Он ведь ещё тогда, будучи совсем молодым, когда о детях обычно с содроганием думают, как о проблеме, скорее, ещё тогда отзывался о них с восторгом. Помню, как спрашивал, родила ли Карина, как рассказывал о брате-младенце своего друга.
Снова чувствую болезненный укол совести. Не исправить уже сделанного, не воротить, но ведь можно выстроить будущее. У Насти есть отец, с которым ей повезло — и это замечательно.
Мы допиваем кофе и возвращаемся в холл перед оперблоком. Здесь полнейшая тишина, и у меня снова поднимается дрожь внутри. Опять никакие слова не идут, поэтому молчим.
А потом вдруг слышится стук колёс, я вздрагиваю всем телом, когда двери распахиваются, и медсёстры вывозят каталку. Бросаюсь к ней, но Семён удерживает меня за руку по знаку одной из них.
— Она спит, — сообщает профессор, вышедший вслед за каталкой. — Операция прошла успешно, девчуля ваша молодец — крепенькая. Сделали всё, как планировали. Из наркоза вывели, но дали снотворное, пусть ребёнок отдохнёт. Сейчас её отвезут в реанимацию, через пару часов сможете к ней зайти.
— Спасибо, — могу лишь сдавленно прошептать и не могу себе отказать сжать маленькую ручку осторожно.
Настю увозят, а я выдыхаю и, наконец, позволяю себе заплакать. Облегчение выходит солёной влагой, жжётся на щеках, но я не обращаю внимания. И едва Семён делает мне шаг навстречу, сама на эмоциях бросаюсь ему на шею.
Прижимает меня крепко, по спине гладит. Мягко так, нежно, по-родному.
Боже, как мне его не хватало! Как же я скучала!
Всё нутро к нему тянется. Взрывается каждая клетка и вновь склеивается, правильно на этот раз, без боли, к нему стремится.
— Всё хорошо, — шепчет мне в волосы. — Она жива, скоро будет совсем здорова, слышишь?
Слышу. Только слёзы не остановить.
— Скоро на концерты ходить будем, — продолжает негромко. — Все конкурсы её будут.
Киваю ему в грудь, зарываюсь лицом в рубашку, наверное, всю испачкала тушью уже.
— И велик купим, да?
— Да, — наконец голос поддаётся для ответа. — Да.
А потом наши губы встречаются. Как-то сами по себе, как естественное продолжение разговора о нашей дочке.
Поцелуй выходит сладко-солёный. И такой нежный…
Такой нужный.
Мы припаиваемся друг к другу, позабыв, что вообще-то стоим под операционной. Без страсти, но с нежностью и трепетом напитываемся друг другом.
Зверёк, который прятался по углам, но в клетку обратно идти отказывался, распушивает шерсть и ласково сверачивается у ног.
Мы размыкаем губы и прижимаемся друг к другу лбами. Я прикрываю глаза. Дышу. Не больно — хорошо мне. Как же хорошо…
— Василина, однажды мы с тобой уже не поговорили вовремя, — говорит глухо. — Поэтому я… должен сказать.
Я отстраняюсь и смотрю ему в глаза. Сердце сжимается. Хочется крикнуть — молчи! Ещё несколько секунд молчи. Дай насладится тобой, побыть в грёзах, ощутить себя счастливой.
— Я всё ещё женат.
Конечно же…
Пощёчина набатом отдаётся в голове. Потому что эти слова — удар. Болезненный. Такой несвоевременный.
— Мы давно не вместе, но официально пока не разведены, — продолжает говорить так, будто ему и самому больно. — Потому что, возможно, она ждёт ребёнка.
— Возможно? — голос садится.
— Пока не подтверждено.
— Если беременность ждёт подтверждения, то это не “давно не вместе”, Семён, — рот наполняется горечью и я делаю шаг назад. Потом ещё один и ещё. Мне нужно расстояние, воздух. Не дышать
— Всё не совсем просто, Василина. Позволь мне объяснить, — делает шаг в мою сторону, но я останавливаю его ладонью. Губы всё ещё горят от его поцелуя, сердце трепещет.
— Не надо, пожалуйста, Семён. Я не хочу знать. Уходи.
Отворачиваюсь, но он ловит меня за руку.
— Вась…
— Уходи! — повторяю жёстче. — Мне нужно к Насте.
Вырвав руку, я ухожу не оборачиваясь. Пинаю попискивающего зверька ногой, и тот, скуля, снова забивается в угол.
— Я не люблю её! — слышу в спину. — Я люблю… — затыкаю с болезненным хлопком уши, чтобы ничего не слышать.
Лучше бы он никогда в мою жизнь не возвращался…
Семён
Лицо болит. Правая бровь занемела, зуб сбоку, похоже, шатается. Да и вообще вся башка чугунная. Мало того, что отбили, так ещё и бухой же был. Похмелье никто не отменял, так сказать.
Не самое моё здоровское утро.
Но то, что оно не то чтобы не здоровское, а ещё и крайне дерьмовое, я понимаю, когда выползаю на кухню.
— Какого хрена ты тут забыла, Зарина?
Смотрю, как моя жена, которая уже пару недель как должна стать бывшей, аккуратно выкладывает на тарелку гренки, посыпает их сыром с зеленью и переставляет на обеденный стол.
— Вот, — растягивает в голливудской улыбке свой идеальный рот. — Твой завтрак, Сёма. Как ты любишь.
— Надеюсь, ты его купила, а не сама наклепала. Тогда шанс отравиться куда ниже.
— Ты злой, — обиженно оттопыривает, как утка, губы.
— Вау, ты прокачала в себе навык наблюдения?
Зарина откидывает за плечо свои рыжие, как ржавчина, волосы и подходит ближе. Дрожь пробирает от отвращения и желания сделать пару шагов назад. Только там стена, к сожалению.
— Семён, ты очень сердитый.
— Спроси себя, почему.
— Ну пожалуйста, Сёмочка, давай поговорим, ну? — заглядывает в глаза. Никогда и ни у кого не видел столь лживого взгляда, как у неё. Насквозь пропитан пиздежом.
— У тебя опять обострилась биполярка, Зарин? — спрашиваю, чуть склонившись к ней. — Документы принесла? Можно было и по почте переслать, не обязательно с завтраком возиться.
— Я их не подписала, — опускает глаза. Играет, лисица. — Не хочу.
— И какого чёрта, позволь спросить? — разбитую бровь простреливает болью, когда на рефлексе удивлённо её поднимаю.
— Потому что я не хочу разводиться. Хочу снова быть с тобой, Сёмочка. Снова вместе. Ну пожалуйста, давай всё обсудим.
Мне кажется, мы в каком-то зазеркалье. Она ведь несерьёзно сейчас? Что вообще нам с ней обсуждать?
— Зарина, ты ебанулась? — сталкиваю её ладонь со своей груди. Она первая баба, которой мне до чесотки хочется дать по морде. И к греха этому я ближе, чем можно себе представить. — Ты полтора года прожила с другим мужиком. Снова вместе? Ты настолько не в себе?
Она поджимает губы. На виске под бледной кожей начинает заметно пульсировать жилка. Мозг свой в кои-то веки напрягла?
— Я поняла, что не люблю его, Сём, что люблю тебя.
— Круто. А пока ты жила в Цюрихе с Георгием своим, ты не понимала? Зарина, не юли. Выгнал — шуруй к папочке.
Прохожу, зацепив её плечом. Случайно, но ни капли не испытываю угрызений совести. Эта мелкая больная шлюшка должна знать своё место. Счастливую жизнь я ей не обещал, особенно после того, как они со своим папашей угрозами заставили на ней жениться. Мои родители, конечно, тоже поспособствовали.
Тогда мне на всё похер было. День за днём — серая масса. Жить не хотелось — настолько всё казалось постным и опротивевшим. Без цели, без удовольствия. Серо.
Вере спасибо. Вытащила. Тогда я договорился сам с собой душу законсервировать до лучших времён. Придут такие — хорошо. Нет — ну и ладно…
А потом даже как-то подумал, что раз уж я женат, может в этом какой-то смысл поискать? Но Зарина оказалась лживой шлюхой, не более того.
— Сёмочка, давай всё заново? Ну всё, как ты хочешь. Я тебе ребёночка рожу, как ты мечтал. Помнишь, как ты детей хотел? Я рожу.
Зарина цепляется за мой локоть и хочется отшвырнуть её так, чтобы о стену стукнулась. Насилу сдерживаюсь.
Сколько она мне врала, изворачивалась. К врачам таскала, будто проблемы у неё. Сам анализов кучу сдал, а оказалось, что она просто не хотела. Что контракт в Цюрихе назревал у неё. Модель же.
Только к чему было лгать?
— Не нужны мне от тебя дети, Зарина, — руку всё же высвобождаю. Максимально аккуратно, хотя мышцы от напряжения аж лопаются. — Ничего не нужно. Подпиши документы о разводе и проваливай уже.
— Поздно уже, — говорит тихо.
Я разворачиваюсь и смотрю на неё внимательно. В каком, мать твою, смысле?
— Я сделала инсеминацию.
Похмельный мозг не сразу отдупляет, что это за херня. Но когда доходит, будто что-то взрывается в голове.
— Ты что, блядь, сделала? — хватаю её за плечи и встряхиваю.
Может, лжёт, идиотка?
Но нет. Вижу по глазам, что правду говорит.
— Ты же сам хотел детей! — выкрикивает и зажмуривается, будто удара боится, хотя я никогда её и пальцем не трогал. — Сколько раз просил!
— Да мать твою! — отпускаю её и отворачиваюсь к окну.
Нахер я вообще когда-то сперму сдал?
Торкнуло почему-то. Детей всегда хотел, а когда друг мой Нажинский* в аварию попал да яйца отбил, после чего получил на руки заключение о бесплодии, задумался. А вдруг и у меня что-то случится, и я останусь даже без возможности?
Кулак врезается в стену, простреливая острой болью до самого плеча.
— Какого чёрта тебе предоставили мой биоматериал? — резко разворачиваюсь к ней, лелея последнюю надежду, что лжёт.
— Там работает подруга моей двоюродной сестры, деньги предложила, — пожимает равнодушно плечами, будто это само собой разумеющееся и совершенно нормально вообще.
— Сколько недель?
— Я только сделала, пока неизвестен результат.
— То есть ты ещё можешь быть небеременной? — надежда вспыхивает, но она слабая.
— Врач сказала, шанс очень высок, исходя из её расчёта, — делает пару шагов ко мне, снова заставляя подняться внутри тошнотворную волну. — Ты меня совсем-совсем не любишь?
— Я люблю другую, — говорю настолько холодно, насколько вообще могу. — Всегда любил. И тебе это много раз повторял.
— Но ведь у нас с тобой теперь будет малыш. Теперь ты меня будешь любить больше?
Иногда мне кажется, что Зарина застряла в развитии в возрасте лет пяти. Но потом вспоминаю, насколько она талантливая актриса. Просто играет дурочку, когда ей это выгодно и удобно.
Подхожу к неё и поднимаю лицо за подбородок, смотрю в глаза. Может, так лучше усвоит.
— Нет, — чеканю. — Никогда, Зарина, я тебя не любил и не буду. Я люблю её. И у нас уже есть ребёнок.
Находиться рядом больше нет ни сил, ни терпения. Сжав пульсирующую болью после удара о стену руку, я выхожу из кухни, натягиваю первую попавшуюся футболку, что валяется на спинке стула в коридоре, обуваюсь и сваливаю.
— Так что мне теперь делать, Семён? — она бросается к двери, когда я уже спускаюсь по лестнице.
— Муравью хуй приделать, Зарина.
Сбегаю по ступеням, проигнорировав лифт. Хочется на свежий воздух, пока я не задохнулся в одной квартире рядом с ней.
Выбегаю и шурую к воротам во двор жилкомплекса. Понимаю, что выгляжу странно. Побитый, растрёпанный, воняю как псина подзаборная, рожа перекошена. Люди оглядываются.
Ну как есть, блядь. Зато картинка реальная — не смазанная. Отражение моей настоящей жизни.
Псевдожизни.
Квазисуществования.
Нелюбимая семья, нелюбимая работа, нелюбимая жена.
Годами задыхаюсь. Всем должен, всем чего-то обязан.
С хуя ли, а?
Как я попал в этот стеклянный кокон без воздуха? Где выход из лабиринта?
Я знаю где. Вчера я видел, как зажёгся маяк. Яркой вспышкой ослепило.
Дочь.
Туда пойду. На свет. К ней.
Всё это дерьмо в моей жизни пора сливать в сортир.
Семён
— Неужели ты очнулся, брат? — Вера смотрит хмуро. — Я думала, что всё. Пиздец тебе. Сколько не стучала — без толку. А тут появилась твоя училка и пожалуйста — разморозился.
Я вздыхаю и ерошу пальцами волосы. Хочется сжать башку, пока она сама не лопнула. По швам уже две недели трещит от мыслей.
Что делать?
Что мне, блядь, делать?
За Настю в груди горело перед операцией — чудом не выжгло.
Слава Богу, перенесла нормально.
Себя вспомнил. Как страшно было. А рядом только Вера. Мать тоже была, но она то с книгой сидела, то бесконечно отходила куда-то. А Вера рядом была.
Хромым сморчком называла, но при этом книжки читала, танк мой любимый втихаря из дома притащила, пока я после операции на растяжке лежал.
Хорошо, что сейчас медицина вперёд шагнула, и Насте не придётся несколько недель в постели провести.
— Вера, я не просто Василину встретил, — поднимаю голову, когда сестра ставит передо мной кофе, а сама прислоняется к столу бедром, смотрит на меня, постукивая ногтем по стеклу стакана с водой, что держит в руках. — Она тогда беременной сбежала. Дочка у меня, Вер, Настенька.
Сестра смотрит на меня, как на сумасшедшего, не моргая.
— Повтори, — сводит брови. Сомневается в моей адекватности?
— Дочь у Адамовны моей. Пять лет. Настя. Моя она, племянница твоя, — в груди щекотно становится. Вера молчит, а из меня как потоком слова идут. — Красивая такая! Косички эти, Вер… Только ножка у неё больная, та же фигня, что и у меня. Но прооперировали три дня назад. Успешно. Всё хорошо будет… Но я, знаешь, под операционной там, думал, с ума сойду от страха… Эй!
Вскрикнуть приходится и даже подскочить, когда в лицо мне плещет холодная вода. Стекает по шее, намочив рубашку.
— Ты нормальная, блин?! Вера!
— Какое сегодня число, придурок? — сестра поднимает бровь.
— Двадцать восьмое! Ты чего творишь?!
— Посмотри на меня, — требует.
Зараза подходит и, встав на носочки, хватает меня за подбородок, пытаясь заглянуть в глаза.
— Трезвый. Чистый. То есть, ты сейчас серьёзно?
— А ты думала, брежу? — злюсь на неё. Хочется поднять и на шкаф забросить, как я уже делал сто раз, когда стал физически сильнее неё.
— Да закрались подозрения, — отдёргивает руку. — То есть ты сейчас хочешь сказать, что уже недели две как знаешь, что у меня есть племяшка, что несколько дней назад она перенесла сложную операцию, а я об этом узнаю только сейчас?
Блин.
— Вер… прости… я что-то… потерялся во всей этой заднице в моей жизни.
Ну всё, пиздец мне. Она не только водой окатит, ещё и стакан на башке разобьёт.
— Придурок, — говорит сердито, но как-то мягко и ласково, что ли, а потом встаёт на невысокий стул и обнимает.
Внутри шарашит странный калейдоскоп ощущений. Непонятный клубок подкатывает к горлу, душит. Хочется отстраниться и уйти. Но Вера вцепляется крепко, едва ли не душит, так что приходится расслабиться и позволить ей.
— Так, — отпускает и слезает со своей подставки, которую использует, чтобы что нужно достать из шкафов, а вот теперь и меня обнимать, похоже, — ты сегодня к Насте поедешь в клинику?
— Вера, надо бы тебе ещё кое-что рассказать.
Сестра опускается на стул, кивая мне на второй. Молчит, пока я выкладываю. Про Зарину, про то, что она сделала инсеминацию, и результат пока неизвестен. О том, что я пытался поговорить с Василиной, но она не стала меня слушать. И что теперь не знаю, как отреагирует на мой приезд в клинику.
— Поехали, — говорит Вера, резко поднимаясь. — Я хочу видеть племяшку.
— Вер…
— Ты баран, Сём? Совсем мозги в консерву превратились? Девочка же ждёт тебя, ты не понимаешь? Поднимай булки, братец, давай уже, вылезай снова на свет Божий из этой развалины, в которую ты превратился. А Зарина если всё же и беременна, то ребёнка заберёшь, всё равно этой чокнутой никто родительские права не даст, у неё же кукушка съехавшая.
— Так у тебя всё просто, Вера.
— Сам знаешь, что я своего фи“непросто” по самое не хочу наелась. Так что да — теперь проще.
Через десять минут Вера уже готова. По пути мы заезжаем в большой детский магазин, покупаем подарки. Насилу удаётся её уговорить не покупать огромного розового медведя, который ростом не намного меньше самой Веры.
— Его потом как в багаже в Краснодар везти, ну? Если хочешь, я тебе такого же подарю, только не тащи его в больницу, ладно?
Вера закатывает глаза, но соглашается. Надо же.
Через полчаса мы уже в клинике. На ресепшн я объясняю, кто я и к кому приехал, пропускают без проблем. Мы с Верой поднимаемся на нужный этаж и проходим к палате. Когда, постучав, входим, Василина встревоженно поднимается из кресла у койки и замирает, глядя на нас.
— Привет, Настя, — Вера долго не думает. Машет рукой Адамовне, и тут же направляется к замершей полусидя в кровати девочке. — Я твоя тётя Вера. Твой папка сказал, ты хочешь научиться танцевать?
— Хочу, — тихо отвечает Настя, метнув взгляд сначала на меня, а потом обратно на Веру.
— Ну тогда давай-ка начинать, чего тянуть, да? — Вера снимает с плеч плащ и бросает его мне, потом скидывает туфли и становится на высокие пальцы. — Поднимай руки вот так!
Она сама поднимает руки в балетную позицию и кивает Насте, у которой лёгкий шок сменяется лихорадочным блеском в глазах. Дочь переводит взгляд то на Василину, то опять на Веру. Смущается, но видно, что невероятно возбуждена.
— Давай, пробуй! — Вера делает какой-то танцевальный шаг ближе к койке, а потом берёт в ладони Настины руки и мягко поднимает их над её головой, формируя как бы полукруг. — Пальчики мягче, детка. Вот так! Идеально!
Вера делает юркий оборот вокруг себя, а потом показывает Насте, как красиво опустить и снова поднять руки.
Мне кажется, малышка и не дышит.
— Короче, — Вера возвращается к своим туфлям. — У тебя великолепная пластика. Ждём, когда гипс снимут — и к станку. А пока у меня для тебя кое-что есть.
Вера присаживается на край кровати, достаёт подарки, и они с Настей буквально проваливаются друг в друга, ничего не замечая вокруг. Василина что-то печатает в смартфоне, а потом набрасывает кофту и говорит, что отбежит на пару минут.
Когда мимо проходит, на меня не смотрит, глаза отводит. Проскальзывает и скрывается в коридоре.
— Папа, мама приносит мне какао из автомата внизу часто, — говорит Настя, хитро глядя на меня.
Ловлю недоумённый взгляд Веры, типа “ты ещё здесь?”
Да, действительно, сейчас и поймаю Адамовну. Лучше в лифте или у входа. Не пропущу, пока не выслушает.
Хватит. Однажды уже разбежались потому что слушать и слышать друг друга не хотели. Второй раз не отпущу её.
Спускаюсь на первый этаж и иду к автомату с кофе.
— Не видели, куда девушка в белой кофте пошла? — спрашиваю у администратора за стойкой.
— На улицу вышла, — отвечает та.
Выхожу и вижу Василину. Она стоит чуть дальше ступеней со стаканом кофе в руках. Вот только она не одна.
Василина
Я сижу в том же больничном кафетерии, в котором несколько часов назад сидела вместе с Семёном. Смотрю на пластиковый стакан в своих пальцах и думаю о том, что моя жизнь — это сплошные эмоциональные горки. Только лишь за один сегодняшний день я несколько раз воспарила и рухнула, снова воспарила и снова рухнула.
Настя пришла в себя два часа назад и мне было не до осмысления произошедшего между мною и Семёном под оперблоком. Я всецело нужна была дочери, и отключила все остальные свои эмоции. Я научилась это делать на время, но знаю, что потом приходится выдерживать их более сильный удар.
Малышка пришла в себя и сразу мне улыбнулась. А потом попросила сказать честно, на месте ли её нога.
— Конечно, солнышко, — тут же успокоила её я. — А почему она должна быть не на месте?
— Коля в садике сказал, что мне её вообще отрежут, потому что она плохая. Вдруг бы доктор во время операции так же решил.
— Нет-нет, Стася, ты что! — Я наклонилась и прижалась к её лбу губами. Надо же, малышка моя, боялась, видимо, перед операцией такого кошмара, а мне не сказала! Как так? Как я не досмотрела, не увидела в ней этой тревоги? Своей занята была, Боже мой… — На месте твоя ножка. И доктор сказал, всё получилось исправить. Какое-то время ещё полечить её нужно, но потом всё будет хорошо.
— И танцевать буду? — несмотря на усталость, она оживилась.
— Конечно! Конечно, будешь.
— Мам, а папа придёт ко мне?
К вопросу я была готова, предполагала, что Настя спросит, но всё равно внутренне вздрогнула.
— Конечно. Но я пока не знаю, когда. Ему пришлось отлучиться по работе.
Настя приняла новость спокойно, но я заметила, что она немного поникла. Мне, конечно, Семёна видеть не хотелось, это ведь дополнительная боль, которой я и так ковшом немалым хлебнула. Но с другой стороны, я прекрасно понимала, что от дочери он не откажется. Да я бы этого и не хотела, он быстро стал очень важен для Насти.
Сейчас, когда она снова уснула, я осталась со своими мыслями наедине.
Смартфон вибрирует на столе входящим с незнакомого номера. Смахиваю с экрана блокировку и захожу в мессенджер.
“hola, señora. ¿te has olvidado de mí?”
Забудешь тебя, дорогой Марио, — улыбаюсь сама себе, но ему пишу:
“Hola Señor Сortés, es difícil de olvidar”
“Dime cómo estás, señora vasilina, es extremadamente interesante para mí”
Его простота и лёгкость, с которой он протискивается в личное пространство, удивляет. Но вместе с тем я не чувствую дискомфорта, не хочется тут же погасить экран.
“Tengo un período difícil en mi vida, por alguna razón le escribo en lugar de una respuesta fácil sobre nada. - Mi pequeña hija acaba de someterse a una cirugía mayor. Ella está durmiendo ahora, pero tendré que ir a verla pronto”
"¿Estás en San Petersburgo?”
"No, estamos en Moscú"
Слово за слово он спрашивает, я рассказываю. О Насте, о диагнозе, о том, что на эту операцию возложены огромные наши надежды и так страшно обмануться.
Спохватываюсь, что, возможно, Марио могут быть не интересны столь сложные подробности моей жизни. Он же, видимо, хотел просто поболтать.
“tengo que ir a casa de mi hija, Mario” — прощаюсь я.
“Corre, Sra. Vasilina, acurrúcate con tu Sra”
На этом мы прощаемся, и я замечаю, что улыбаюсь. Груз пережитых эмоций никуда не делся, но как-будто немного побледнел. Совсем чуть-чуть.
До вечера Настя несколько раз засыпает и просыпается. Ночь проходит спокойно, медперсонал постоянно контролирует её состояние. А утром нас переводят в обычную палату.
На её ножку наложен фиксирующий гипс, который снимут только через пару недель, а потом ещё будет реабилитация. Но мы уже на пути к выздоровлению, и моя смелая, мужественная девочка это знает.
Всю себя я посвящаю ей, не думаю больше ни о чём. Она — самое важное в моей жизни. Читаю ей, смотрим вместе мультики, играем в слова. А когда она засыпает, я сижу рядом и глажу её по волосам.
— Мама, ты, наверное, сильно проголодалась, — улыбается Настя после того, как немного поела сама. — Я пока отдохну, а ты иди поешь. Мне не страшно, честно. Тут добрая тётя-медсестра.
— Хорошо, малышка, я и правда проголодалась, но я подожду, пока ты уснёшь.
Засыпает Настя быстро, а я набрасываю кофту и спускаюсь в кафетерий, который, к сожалению, оказывается закрытым. Висит объявление, что идёт санобработка, и это всего на пятнадцать минут. Но я не хочу тратить время зря и хочу успеть вернуться к тому времени, как Настя проснётся.
Тут рядом я видела кофейню, уверена, там я найду, чем перекусить.
И когда я выхожу за ограду больничного двора, то прямо на стоянке напротив возле чёрной иномарки замечаю… Кортеса.
Он стоит и лучисто улыбается на все тридцать два. Машет мне, а в руках букет ярких синих цветов в белой лаконичной упаковке.
Васильки.
И где он их только нашёл сейчас?
Марио отрывается от машины и идёт ко мне.
— Здравствуй, моя сеньора, — говорит на ломаном, но вполне различимом русском. — Я намеревался стоять тут столько, сколько придётся, хоть до ночи, а потом до утра. Но ждать совсем пришлось нет.
— Не пришлось, — на автомате поправляю конструкцию и улыбаюсь.
Он протягивает мне цветы и смотрит с таким вниманием, будто что-то диковинное увидел. Это смущает меня, и я, не выдержав, опускаю глаза.
— Спасибо, сеньор Кортес. Давно вы в Москве?
— Зови меня Марио, — русский даётся ему трудно, но то, как он старается ради меня, впечатляет и вызывает восхищение. — Утром прилетел.
— Дела?
— Ты.
Он слишком откровенен, но искренняя улыбка смягчает впечатление. Я сейчас совершенно не настроена флиртовать, но он и не давит совершенно. Мы просто идём вместе в кофейню, я завтракаю, а он берёт кофе.
Разговариваем ни о чём. Погода в Севилье и Москве, как он учил русский, занимаясь каждый день. Немного спрашивает о Насте, как она себя чувствует. Не сильно лезет в душу, не давит.
Потом мы прощаемся, договорившись выпить кофе завтра.
Я безумно рада видеть Веру. Она невероятная. Вот так, за секунды ворваться в доверие ребёнка и уже стать обожаемой — талант нужно невероятный. Помню, Семён говорил, что у неё в юности было много проблем, серьёзных. Но это же невероятной силы жизни человек! Я правда таких не видела. Она заряжает только своим присутствием.
А ещё здесь Семён. И дышать становится трудно. Организм реагирует на него, и это никак не списать на случайность.
После нашего разговора я убеждала себя, что переживу это и отпущу, ведь я пять лет жила без него. Была уверена, что у него и жена, и дети есть. Просто всё оказалось именно так.
Но на самом деле, едва он вошёл, моя уверенность стала таять как сосулька под прямым лучом полуденного весеннего солнца. Южного весеннего солнца — быстро.
Очень вовремя приходит сообщение от Марио, и я с облегчением сбегаю. С Настей Вера, моя дочь в надёжных руках. Ну и к Семёну, как к отцу, у меня нет недоверия. Поэтому я позволяю себе дать слабину и сбежать.
— Здравствуй, сеньора, — улыбается Марио, когда я выхожу к нему, и снова протягивает мне букет васильков. — Я ждал нашей встречи с момента расставания. Едва уснул ночью, всё о тебе думал.
И снова он со своей бульдозерной откровенностью.
Принимаю букет и судорожно пытаюсь откопать в себе интерес к мужчине. Нет, что-то безусловно есть: симпатия, расположение, но не… не влечение.
Почему, спрашивается?
Марио молод, ему не больше тридцати пяти. Он красив. Боже, да он не просто красив, он невероятно харизматичен и сексуален. Как с обложки журнала просто!
Улыбка невероятная, как магнит. Богат, успешен. Горяч! Любая бы в обморок упала, обратись он к ней с этим своим “сеньора”, сказанным низким бархатным тембром.
А у меня пустыня внутри. Сахара. Выжжено.
И почему я такая… никакая?
Иссушена своей любовью, что-то сломавшей во мне.
— Марио! — слышу за спиной голос, наполненный ощутимой прохладой. — Вы в России? Бизнес привёл?
Семён подходит и становится рядом со мной. Настолько близко, что мне хочется сделать шаг в сторону. Не могу я выдерживать его близость, ломаюсь и осыпаюсь.
— Сеньор Радич, — удивлённо поднимает брови Кортес. — Неожиданная встреча. Нет, в этот раз я по личному.
— Смотрю, вы поднаторели в русском. И переводчик не нужен, — я чувствую сарказм в словах Семёна, мне становится очень неуютно.
— Учил день в день, — кивает Марио, и я едва успеваю прикусить язык, чтобы не подправить его. Наверное, это преподавательское — сколько бы ни прошло вне профессии, до конца не избавиться. Рефлекс. — А вы тут какими судьбами, Семён?
— Моя дочь находится в этой клинике после операции.
— О, сочувствую, — понимающе кивает Марио, а потом на мгновенье сводит брови, переводит взгляд с Семёна на меня и обратно. — Оу, — добавляет уже иначе.
Я не выдерживаю и опускаю глаза. Буквально кожей ощущаю, как между нами тремя натягивается нить напряжения. Воздух становится тяжёлым и давит в груди при вдохе. Хочется толкнуть Семёна в грудь обеими руками и спросить “какого чёрта?”. Он ведь не просто так подошёл и сказал про Настю. Он хотел смутить меня и Марио.
— Не знал, что вы… вы больше не брак, — голос испанца едва заметно, но всё же меняется. Становится твёрже, мягкая бархатистость растворяется.
— Мы не в браке, — вскидываю на него глаза. — И никогда не были. У нас просто общий ребёнок, а у Семёна своя семья. И вообще… Семён, извини, мы с Марио собирались выпить кофе.
— Отличная идея, — кивает Радич. — Я как раз тоже хотел. И буду рад узнать, как дела у моего дорогого испанского партнёра.
Мне хочется сквозь землю провалиться. И уж точно не идти пить кофе в компании Марио и Семёна. И пусть это не совсем свидание, но я не собираюсь позволять Бамблби портить мне жизнь во всём, в чём только можно.
Кортес тоже счастьем не светится от нежданной компании. Но выбора у нас, кажется, нет.
Мы заходим в кофейню и выбираем один из столиков. Семён садится на диванчик рядом со мной, а Марио напротив. Через пару минут нам приносят кофе. Мужчины начинают разговаривать о делах, о бизнесе. В общем, и ни о чём конкретном. Я же не знаю, куда себя деть. Мне некомфортно. Будто на иголках сижу. Близость Семёна и внимательный взгляд Марио напрягают.
— Я пойду к Насте, — в итоге встаю. — Да и с Верой хочу пообщаться. А вы тут болтайте. Марио, я напишу тебе вечером, — добавляю мягко и замечаю, как у Радича натягиваются желваки, а рука на колене под столом сжимается в кулак.
Марио улыбается мне и кивает, но я вижу в его взгляде некий вопрос. Сомневается? Не хочет портить отношения с бизнес-партнёром? Ну что ж, тогда счастливого пути в Испанию, амиго.
Я возвращаюсь в палату к Насте. Они с Верой как раз с чего-то весело смеются. Настя выглядит счастливой, довольной. Я застываю на входе в палату, опираюсь на косяк двери плечом и просто наблюдаю за ними. Замечаю, что, оказывается, тётя и племянница очень похожи. И, если судить из того, что я знаю о Вере, и по характеру тоже.
Неожиданно на локоть мне ложится крепкая мужская ладонь.
— Иди сюда, поговорить надо, — Семён буквально выдёргивает меня в коридор.
От неожиданности я оступаюсь и едва не падаю, но он удерживает и оттаскивает к окну.
— Ты совсем, что ли! — шиплю сердито. Хочется накричать, но делать это в тишине больничного коридора совсем уж неприлично, поэтому давлюсь интонациями. — Какого лешего тебе надо?
— Ты не можешь быть с этим! — он тычет пальцем назад в сторону выхода на лестницу. Там никого нет, но я, конечно же, понимаю, о ком он.
Он слишком близко. Безапелляционно вторгается в моё личное пространство, и я осознаю, насколько Семён сейчас зол. Тяжёлый взгляд горит, челюсти сжаты, вена на лбу вздута. Он пышет яростью настолько, что меня это даже пугает.
— Это ещё почему? — сжимаю ладони в кулаки, чтобы он не заметил, как мои пальцы трясутся. — Это моё дело, понял? Ты вообще, кто такой, чтобы решать, с кем мне быть, а с кем нет? — у меня самой пружина внутри начинает сжиматься и накаляться.
— Кортес тебе не подходит!
— Я тебе ещё раз повторяю, Бамбли, не тебе решать. Я же не указываю тебе, на ком жениться, с кем спать? Вот и ты не смей!
— Василина, — уже не говорит, а почти рычит приглушённо, подаётся вперёд, заставляя вжаться спиной в стену. — Запомни: я не позволю тебе закрутить с Кортесом. Не позволю увезти дочь, поняла меня?
— Эй! — окрик Веры действует на нас обоих как ведро ледяной воды. — Врача зовите, Насте плохо.
— У Анастасии раньше случались приступы астмы? — спрашивает врач.
— Нет, — отрывисто машу головой. Все мышцы словно окаменели от напряжения, а глаза горят от слёз, с которыми едва-едва удалось совладать. — Никогда ничего подобного не было. У неё за всё время даже бронхита не было ни разу.
— Приступы эпилепсии?
— Нет, — снова качаю головой, испуганно глянув на врача.
— Результаты ЭЭГ эпиактивности не выявили, да, — вздыхает он и сводит брови. — Значит, всё, как я и предположил изначально.
Задерживаю дыхание в ожидании вердикта. Пальцы покалывает, в груди проворачивается ледяной шар.
— Уважаемые Семён и Василина, — он откашливается, вгоняя в полуобморочное состояние и меня, и побледневшего до цвета белой стены Семёна, — вы должны понимать, что ваш ребёнок только что перенёс сложную операцию. И ранний, да и не только ранний, восстановительные периоды — это совсем не подходящее время, чтобы выяснять отношения.
Тупо моргаю, глядя на профессора. Мыслительная деятельность собственного мозга ощущается замедленной, будто кто-то забыл смазать вращающиеся колёсики.
— Не мне вам указывать, конечно, но я в первую очередь озабочен состоянием ребенка, особенно уязвимым на данном этапе послеоперационного восстановления.
— Вы хотите сказать, — первым из нас двоих отмирает Семён, — что Настя начала задыхаться на фоне стресса? То есть это была паническая атака?
— Скорее, астматический приступ. Но да, организм мало того, что испытывает нагрузку после операции, так она ещё и услышала вашу ссору в коридоре. Не факт, что разобрала суть, но дети психологически очень тонко улавливают напряжение между родителями. Астма — часто спровоцированное психологическим состоянием или стрессом заболевание. Но пока о системных приступах говорить рано.
Семён благодарит профессора и осторожно помогает мне встать со стула. Меня шатает. Я очень испугалась, когда увидела, как моя дочка, моя маленькая принцесса хрипит, задыхаясь в приступе, когда медсестра вытолкала меня из палаты, пока другая оказывала помощь. Но не меньшим шоком стало осознание, что мы сами это и натворили. Устроили разборки в коридоре, пока она, слабая и уязвимая, пыталась справиться и не смогла.
Выходим в коридор и тут же напарываемся на Веру. Она стоит, сложив руки на груди, и смотрит на нас как на провинившихся детей.
— Пошли, — кивает нам, разворачивается и идёт прямо по коридору, а мы идём за неё как те самые дети.
Вера ведёт нас в ту самую кофейню возле клиники. К Насте пока нельзя — после приступа она спит.
Мы садимся за столик, Вера заказывает кофе и садится с боковой стороны стола между нами с Семёном.
— Итак, — начинает она. — Сами вы неспособны, пусть по сколько вам лет. Нужен арбитр, чтобы помочь решить, что делать с полутрупом ваших отношений: подать ему кислородную маску или продолжить пинать и оплёвывать. С последним вы на удивление хорошо справляетесь, но не учитываете одно но — Настя.
Молчим. Смотрим друг на друга. Осознание своей незрелости, неспособности по-взрослому решать вопросы, хотя мы давно не дети, приходит и больно царапает.
Вера достаёт две зубочистки из стаканчика на столе, вскрывает их, одну надламывает, зажимает обе в ладони, перемешивает и протягивает мне. Я вытаскиваю одну — длинная.
— Начинай, — кивает Семёну.
Ощущение, что замираем на краю пропасти. Он смотрит на меня, а я на него. В такие знакомые глаза, не одну ночь сводившие меня с ума в воспоминаниях за эти пять долгих лет.
Сжимаю под столом пальцы в кулаки, вдавливая ногти в ладони до боли.
— Ты мне не открыла, — голос низкий, хрипловатый. Я чувствую в тоне затаённую обиду, обвинение.
Ему тяжело говорить, а мне слушать. Боль плещет в обоих, горечь душит — я чувствую его обиду, все его эмоции наряду со своими.
Почему?
Почему я так сильно
— Я хотела сказать тебе о беременности… в тот вечер, — собственный голос садится, горло снова сдавливает от слёз. Боль того вечера возвращается, сжимая сердце в стальные тиски. — Но пришла твоя мать. Швырнула конверт с деньгами на аборт. Она сказала, что ты уезжаешь. Неделю как с билетами уже. Неделю, которую мне рассказывал совсем о другом.
Вязкая горячая жижа обиды струится по венам, жжётся, выползая наружу эмоциями.
— А меня ты спросить не додумалась?
— Я ночь провела как в аду, а с утра взяла деньги и пошла к тебе. Хотела услышать правду и вернуть чёртов конверт, — говорю механически. Излагаю факты, за каждым из которых острое лезвие, полосующее душу.
— Но? — поднимает брови, а я будто оправдываюсь. Да так оно и есть…
— Но ты как раз стоял с той рыжей девушкой и обсуждал с ней поездку.
В груди становится тесно от живости тех воспоминаний. Они такие яркие, будто я пережила это только вчера.
Семён закрывает глаза и выдыхает тяжело и протяжно. Сжимает ладони в кулаки на столе, и слышно, как хрустит зажатая короткая зубочистка. Врезается острым концом в кожу, и на поверхность стола стекает алая капля.
— Я лгал, Василина, — его голос отстранён. — Я дал обещание отцу, чтобы он вытащил меня из тюрьмы. Хотел предложить тебе поехать вместе, как раз после окончания учебного года. А если бы ты отказалась, то не поехал бы вовсе. Нашёл бы причину. Мне просто для этого нужно было время.
— Тогда почему ты не сказал? — сдерживать слёзы я просто не могу больше физически, поэтому, смирившись, позволяю им течь по щекам.
— Потому что это ты, Адамовна — любительница нагородить в своей голове непонятно чего. Я в общем-то, и собирался в тот вечер. Но ты не открыла.
Полной грудью не вдохнуть. Под рёбрами ноет. Груз вины давит, провоцируя желание защищаться.
— А ты и не искал.
— Искал. Даже ездил в Волгоград. Меня убеждали, что ты от меня отказалась, взяла деньги. Поэтому не выходишь на связь. Я долго не верил, но когда факты твердили иное — куда было деваться?
— Взяла, будь они неладны, — опускаю глаза, вспоминая, как обжигал руки этот чёртов конверт. — Они пошли на операцию Сашке. У сына моей сестры было серьёзное заболевание зрения.
— Помогло?
— Помогло.
— Тогда я рад, что ты их взяла.
Замолкаем. Мы сидим днём в ярко освещённой солнцем кофейне, мы не одни, но тени прошлого окутывают, заставляя ощущать себя словно в непроглядной тьме. Я будто иду на голос и никак не выйду к свету.
И уже не выйду. Потому что между нами пять долгих лет недопонимания, претензий и боли. Он не простит. Я не прощу.
Но теперь мы хотя бы знаем, что чувствовал и как видел ситуацию каждый. Только это уже ничего не изменит.
— Эта девушка… рыжая… она стала твоей женой? — зачем-то сама вспарываю себе кожу вопросом.
— Она, — опускает голову. — Но мы давно не вместе, Василина. Почти два года.
— А как же возможная беременность?
Видимо, не так уж и не вместе. Зачем я допрашиваю его? Чтобы лишний раз окунуть собственное сердце в кипяток?
— Мой друг некоторое время назад потерял возможность иметь детей из-за аварии. Меня это как-то сильно зацепило, ведь я не знал о Насте, — сейчас он просто рассказывает, впервые не говорит эти слова с обвинением. — Я сдал сперму в банк. А Зарина… воспользовалась моим материалом без согласия. Это юридически мутная история, я разбираюсь. Но факт. И сама беременность ещё не подтверждена.
Это настолько странно, что я даже не знаю, что и ответить.
— Зарина — больная на голову сука, — дополняет Вера. — Мне сложно быть арбитром, друзья мои, потому что я пристрастна и имею свой интерес — с одной стороны, преисполнена женской солидарности — с другой. Но самое главное — Настя. Решайте. Ребёнок страдать не должен.
Она права. Дочь — вот ради кого мы должны постараться протянуть друг другу руки.
Мы вскрыли наши раны. Содрали кожу. Оголили нервы. Нам больно даже смотреть друг на друга.
Осознание того, что мы сделали это сами — болезненно. Чудовищно.
Недослушали. Недоговорили.
Всё сломали и сломались сами.
Но есть Настя. И, несмотря на боль и обиды, нам придётся возвести мост.
Только бы устоять на нём, снова не сорвавшись в пропасть…
Семён
Стою в пробке уже минут пятнадцать, с места почти не сдвинулись. Пробки сегодня адские. Жара жахнула, и народ заторопился в пятницу на дачи за город.
Достаю телефон и захожу в соцсеть, пока стою. Вера выложила новые фото Аринки с концерта. Племяшка в очередной раз покорила зрителей своей мастерской игрой на фортепиано.
Проматываю фотки, потом видео, а потом автоматом в ленте вылезает страница Зарины. Очередное тупое позёрское видео с фильтрами и кучей ослоумных надписей. И зачем она уволила менеджера, идиотка?
Видео, как Зарина сидит дома на диване, а на животе анимация из лопающихся сердечек.
Твою ж мать. Всё-таки беременна.
На первом же повороте разворачиваюсь и еду в центральный район, по пути заезжаю в аптеку. Эта сучка меня уже научила не верить ей.
— Привет, котик, — улыбается, когда я захожу в квартиру. — Ты соскучился?
Идиотка. На нервах играет.
— Сём, очень хочется сладенького. Мне теперь можно чуть-чуть. Купишь хурму? Сушёную лучше. Странно, но я бы её с рыбкой съела…
Видно же, что понты тупые. Выпендривается дура. Трясёт жеманно волосами, губы облизывает.
— Делай тест, — бросаю ей в руки коробку.
— А зачем? — вздёргивает брови. — Всё же и так понятно. И я кровь сдала, врач сказала, что всё хорошо, через неделю прийти на УЗИ.
— Делай, я сказал, — складываю руки на груди.
— Ладно, — Зарина пожимает плечами и идёт в туалет.
Но я не собираюсь быть тупым оленем, как она того хочет, так что закрыть двери ей не позволяю. Хрен её знает, что придумает. Может, фломастером полоску дорисует.
— Прямо при тебе, что ли?
— Не помню, чтобы ты меня стеснялась.
— Ну ок, — закатывает глаза.
Зарина выполняет необходимые манипуляции и протягивает мне кассету теста. Складывает руки на груди и смотрит, поджав губы.
Я разворачиваю инструкцию, чтобы уточнить, через какое время можно оценивать результат. От трёх до пятнадцати минут.
Кладу кассету в гостиной на столик и сажусь на диван. Зарина усаживается в кресло напротив. В кои то веки выбирает правильную тактику — молчание. Даже похвалить хочется.
На тест принципиально не смотрю все пятнадцать минут. Не хочу обнадёжиться, а потом разочароваться.
По прошествии пятнадцати минут напряжённой тишины, беру тест и сверяю с инструкцией. Одна полоска — отрицательный, значит.
— Собирай вещи, Зарина, и уёбывай. Ты не беременна, и делить нам с тобой нечего. Документы на развод я жду завтра у адвоката. Не подпишешь — дам ход делу о незаконном использовании чужого биоматериала, а также за подкуп должностного лица. Тебе посчитать перспективу? Если что, то это уголовка, чтобы ты понимала, Зарина.
Она добела сжимает губы и начинает часто моргать. Осталось потерпеть её последнюю блядскую истерику.
Последнюю, Семён.
— Ты ещё пожалеешь! — взвизгивает.
Нос краснеет, злые глаза наполняются слезами. Как же всё-таки злость уродует даже красивые лица. А отрицать, что Зарина красива, глупо, конечно.
— Я папе всё расскажу! — вскакивает с дивана и топает ногой, словно капризный ребёнок. — Он тебя наизнанку вывернет! И тебя и папашу твоего!
— Зарина, поторопись, у меня не так много времени, чтобы выслушивать твои уже и так до оскомины знакомые угрозы.
— И дурочку эту твою, училку. Видела я её с мелкой хромоногой крыской в парке. Наблюдала, как они на площадке играли. Все дети бегали, играли, а эта ущербная так и сидела в песочнице.
Внутри жгучей, ядовитой волной поднимается ненависть. Мне хочется схватить эту тварь за горло и сжать так её шею, чтобы позвонки в пыль рассыпались. Захрустели под пальцами, заскрипели. Чтобы глаза её лживые из орбит вылезли.
Чёртова шлюха.
— Тебе лучше заткнуть свой рот, Зарина, пока это не сделал я, — призываю всё своё самообладание на помощь.
— Иначе что? — усмехается, глядя мне в глаза, кривляется. — Переживаешь, что твоя хромоножка попадёт под чей-то капот и вообще ходить не сможет?
Ярость застилает глаза багровой пеленой. Яркая вспышка бьёт импульсом по нервам. Мне уже плевать, кто она, и что она женщина — тварь посмела угрожать моему ребёнку. Неприкрыто угрожать.
— Слушай меня внимательно, дрянь, — собственный голос звучит непривычно глухо, когда хватаю Зарину за волосы и крепко сжимаю в руке рыжие космы, пресекая любые попытки вырваться. — Пусть только волосок упадёт с головы моей дочери или её матери, я порву тебя на куски — даже мокрого места не останется. И похер мне, что будет со мною потом.
С Зарины вдруг слетает вся спесь и бравада. И гламурный лоск туда же. С расширенными от ужаса глазами она затихает и начинает дрожать, часто дыша.
— В модели ведь больше не берут с переломанными ногами, верно? — цежу, глядя в глаза. — Ты усекла, что я имею ввиду?
В ответ она молчит, лишь неотрывно смотрит, не имея возможности пошевелиться.
— Я повторю свой вопрос, Зарина. Ты усекла?
— Да, — отвечает, сглотнув.
— Не слышу.
— Да!
Отпускаю её и отталкиваю от себя. Она оступается и падает на диван. Смотрит со страхом и ненавистью, встаёт и пятится к двери. Задом убегает, как часто делают змеи.
— За вещами пришлёшь курьера, — говорю ей вдогонку.
Дверь хлопает, а я обращаю внимание, как у меня дрожат руки.
Как женщина вообще может вызывать такие эмоции? А ведь был момент, когда я даже подумал, что мы могли бы попытаться стать нормальной парой. В одну постель ведь ложились, и я не могу сказать, что испытывал острое отвращение к Зарине во время секса.
После Японии я честно ей сказал, что отношений у нас не будет. Пытался забыться в объятиях Зарины, смазать боль в душе, которая больше полугода не хотела утихать. Но ничего не выходило, да и Зарина была слишком сумасбродной. В нехорошем смысле.
Я думал, она всё поняла и успокоилась, но потом ко мне приехал её отец и взял за жабры. Сказал, что его дочь меня хочет в мужья, и выбора у меня нет. Она вроде как беременна.
А если я, такая сволочь, не соглашаюсь, то он повлияет на судебный процесс, в котором Вера пыталась отсудить опеку над своей дочерью у моих родителей. А возможности у него были.
Мне тогда было вообще плевать на свою жизнь. Зарина, значит, Зарина.
Беременной она, естественно, не оказалась.
Потом были пару лет непонятного существования. Детей она не хотела, модельная карьера была на первом плане. Я так и не понял, нахрена я в принципе ей был нужен. Виделись мы только вечером и то не каждый день.
А потом у неё появился любовник. Она ушла к нему, а я вздохнул с облегчением. Были некоторые бизнес вопросы, почему мы затянули с официальным разводом. И вдруг у Зарины заехали пару недель назад в очередной раз шарики за ролики, чтоб её.
Принимаю душ, чтобы смыть мерзкое ощущение присутствия этой женщины в моей жизни.
Зарина не беременна. Можно вздохнуть свободно.
Василина
— Не буду!
Настя отшвыривает ложку, сердито складывает руки на груди и отворачивается от тарелки. Первое желание — наорать, как минимум, отчитать её, но… я напоминаю себе, что если ребёнок входит в состояние “а Баба-Яга против!”, то это потому что он не справляется. Не справляется без меня. С эмоциями, с чувствами, с бушующим в душе ураганом.
Напоминаю себе как мантру: Вася, тут взрослая ты, а не она. Тебе скоро тридцать три, а ей нет и шести.
Это работает. Набираю воздух в лёгкие и плавно выдыхаю, успокаивая нервную систему. Конструктив, поиск вариантов — наша тактика.
— Насть, ну давай я в кашку варенья добавлю? Тётя Люда привезла вишнёвое. Вкусно будет. Там и ягодки целенькие, и сироп.
— Нет!
— Ты совсем не хочешь есть, Стася. Это плохо.
— И не буду я есть, — начинает дышать часто, что бывает перед тем, как она совсем расстроится и заплачет. — Буду толстая и страшная! И так вся в этих жутких пятнах.
На последнем слове плотину сносит, и дочь разражается слезами.
Этот отказ от еды кажется совсем странным. Недавно в саду она услышала разговор воспитательниц, они на прогулке болтали о похудении и своих фигурах. А потом ещё и вечером на площадке какая-то девочка сказала, что Настя — толстушка.
Она у меня не прозрачная, конечно, но лишнего веса нет, личико круглое, с щёчками.
— Моя нога уже почти зажила, и скоро я начну заниматься балетом, — заявила она своей подружке на вечер, катаясь на карусели.
— Ты балериной? — засмеялась девочка. — Балерины очень худые, и ноги у них тонкие. А у тебя нет.
С девочкой Настя разругалась и тут же потребовала отвести её домой. Весь вечер была молчаливой, а с утра объявила, что есть она с этого момента садится на диету.
Сказать ей, что это глупость, я не могу. Обесценивание детских эмоций ни к чему хорошему не ведёт. Да и у меня самой были особенные отношения с питанием, пока кое-кто мозги не вставил.
Этот кое-кто много чего сломал во мне, но мозги в отношении еды точно поставил на место. Может, и с Настей у него получится.
А тут ещё и ветрянку Настя подхватила. Без высокой температуры мы, слава Богу, как-то обошлись, а вот сыплет её уже третьей волной. И уговорить подсушить прыщики зелёнкой — это ещё хуже, чем уговорить поесть.
И тут как раз по квартире разносится звук домофона.
— А вот и папа! — говорю, ощущая даже некоторое облегчение. Семён уезжал по делам бизнеса на несколько дней, и Настя очень соскучилась. Я же малодушно надеюсь, что именно он и сможет заняться тем, что забросит в неё хотя бы несколько ложек каши.
Настя вытирает слёзы, пока я иду к двери, поправляет платье, а потом спрыгивает со стула и тоже идёт к двери.
— Привет, принцесса! — улыбается Семён и подхватывает её на руки.
— Никакая я не принцесса, — хмурится дочь. — Вся зелёная и толстая.
— Это ещё что за новости? — он удивлённо смотрит на неё, а потом переводит взгляд на меня.
В ответ я пожимаю плечами и в бессилии развожу руки.
— Так, сейчас со всем разберёмся, — говорит делано серьёзно, ставит Настю на пол, снимает куртку и обувь. — А-ну пойдём.
Он берёт дочь за руку и проходит в квартиру. Быстро оценивает обстановку, увидев нетронутую тарелку с кашей в кухне на столе и рядом там же аптечку.
— Василина, у вас есть весы?
Я напрягаюсь. Идея с весами так себе, только заострит её внимание на всём этом. Но мало ли что Семён там придумал. Всё, что касается дочери, вызывает доверие у меня к нему.
— Да, минуту.
Когда я приношу весы, он становится на них сам сначала, а потом предлагает Насте. Та с мученическим видом осторожно взбирается на весы и зажмуривается. Я бы точно прыснула, если бы не этот утренний вынос мозга с кашей.
— Та-ак, — качает он головой, а потом достаёт телефон и кому-то набирает. Мне становится интересно, что же он задумал. Насте тоже.
— Вер, привет, — обращается он по телефону к сестре, а у Насти при имени Веры глазки вспыхивают. Тётка вызывает в ней искреннее обожание. — Слушай, тут Настя взвесилась. Шестнадцать килограмм. Есть боится, говорит, что надо худеть. Да? Ага, понял.
Он отключается и с сожалением смотрит на Настю.
— Извини, принцесса, но первую репетицию придётся перенести.
— Почему? — дочь испуганно смотрит на Семёна, ведь она так ждёт эту самую первую репетицию. Доктор сказал, что очень-очень лёгкое, скорее, чисто номинальное занятие можно провести уже на следующей неделе.
— У тебя недобор. Тётя Вера говорит, что чтобы заниматься серьёзно балетом, нужно полноценно питаться, иначе и пары недель нормальных репетиций не протянешь.
Настя смотрит с сомнением сначала на Семёна, потом на меня, а потом на стол, где всё ещё стоит каша. Вздыхает и идёт к столу, а Семён подмигивает мне и победно смотрит.
Вот как это? Я приводила те же аргументы! Раз пять точно! А он сказал один раз и Настя уже принялась мелькать ложкой.
Он вообще для неё царь и бог. Она обожает отца. Несмотря на занятость, Семён всегда находит минуту хотя бы позвонить ей. Часто приезжает. Они вместе гуляют, ходят в кино, даже просто смотрят мультики.
Иногда я засматриваюсь, насколько ладное у них общение. Со стороны это очень хорошо видно. Один лишь взгляд глаза в глаза чего стоит.
Моя душа радуется, хоть и радость эта приправлена лёгкой грустью. Вселенная распорядилась именно так, но всё ведь могло быть иначе… Совсем иначе, будь у нас обоих больше выдержки, больше желания услышать друг друга.
Но как бы ни было больно вспоминать об ошибках, мы пытаемся строить отношения сейчас, ведь мы — родители. Дочь нуждается в нас. В обоих, как оказалось, хотя я много лет думала иначе.
Никаких судов. Мы вместе переоформили документы и оба посвящаем Насте столько времени сколько можем. Первые встречи были сложными для меня, но я справилась. Неделя за неделей, вот уже третий месяц у Насти двое родителей.
Да, мы не семья. Но мы мама и папа.
— Но мазать зелёнкой не буду! — бубнит Настя, с аппетитом доедая последнюю ложку.
— А почему? — подчёркнуто удивляется Семён.
— Некрасиво же!
— Та-ак, — снова повторяет он, как и в деле с кашей. Берёт ватную палочку и окунает в зелёнку. — А вот мама твоя красивая?
— Ну конечно, — непонимающе говорит Настя и смотрит на меня. — Очень.
— Василина, иди сюда, — кивает Семён и похлопывает по спинке стула с другой стороны от Насти.
Я присаживаюсь, ожидая, что он скажет что-то типа “Вот смотри, твоя мама тоже когда-то болела ветрянкой, была измазана зелёнкой, но осталась такой же красивой”.
— Зеленка совсем не мешает быть красивой, — говорит он, а потом берёт и, к моему ужасу, ставит точку прямо у меня на носу.
— Ты обалдел? — вспыхиваю вся. — Мне же… Мне же…
Нужно на свидание.
Марио прилетел вчера по делам бизнеса, и мы договорились сходить вечером в ресторан. Настя всё-равно должна была остаться у Семёна с ночёвкой.
— А что такого? — невинно вскидывает брови Бамблби. — Дочь, значит, можно измазать всю, а самой нельзя? Вот эти милые точки совсем не портят твою красоту. Верно же, милая?
Он смотрит на Настю, и та кивает, улыбаясь, а потом и вовсе начинает хохотать, когда Семён, воспользовавшись моим шоком, ставит мне ещё одну точку на лбу и одну на подбородке.
— Ах ты! — выхватываю у него ватную палочку и наугад тычу в лицо несколько раз, попадая куда получается.
— А!
— О Боже! — вскрикиваю, когда понимаю, что с немалой силой ткнула ему прямо в глаз. — Прости! Прости, пожалуйста!
Я подбегаю к нему и убираю его руку от лица, пытаясь посмотреть и оценить нанесённый ущерб.
— Дай посмотрю.
— Уйди, женщина, ты нанесла мне увечье, — отмахивается. — Кому я теперь одноглазый нужен буду? Несчастный инвалид.
— Мне, мне нужен! — Настя спрыгивает со своего стула и обнимает Семёна. — Папочка, тебе сильно больно?
Дочь бросает на меня осуждающий взгляд, заставляя и вправду почувствовать себя жутко виноватой.
— А я? — складываю руки на груди, переходя в оборону. — Вот куда я пойду с испачканным лицом?
— Мам, а давайте вы помажете мне все точечки, которые нужно, и мы все останемся у нас смотреть вечером “Хороший динозавр”? Всё равно же вы с папой тоже в точках, ну?
— Я за, — кивает Семён. Кажется, его ужасная, просто нестерпимая боль уже прошла. — Не, ну хочешь — иди, — смотрит на меня с иронией. — Тебе, в общем-то идёт.
Они с Настей смеются, а я качаю головой. Кажется, сегодня придётся написать Марио, что я не смогу прийти на встречу.
Семён
— Забери заявление, — отец складывает руки на столе и смотрит своим свинцовым взглядом. Давит, к земле прижимает, как обычно.
— Какое именно? — поднимаю брови, невозмутимо глядя на него. — О разводе? Претензию на клинику? Заявление в полицию?
— Ты меня понял, — говорит сквозь зубы, будто плюётся.
“Щенок” добавить забыл.
Только, пап, не щенок я тебе больше. Хватит с меня. Устал.
Заебался.
— А ты озвуч. А же тупой, помнишь?
— Зарина — дочь моего парнёра, если ты запамятовал. У меня уже проблемы, он вчера мне звонил. Она там истерит ему, а он мне, ещё и угрожает. А у меня ещё одна сделка с испанцами на носу.
— Ну так то у тебя проблемы, не у меня, — пожимаю плечами.
— Семён, я бы на твоём месте… — откидывается на спинку кресла и прищуривается. Вижу, что желчь из него так и выплёскивается, заляпывая своими ядовитыми каплями всё вокруг.
Неужели за столько лет он так и не понял, что мне лично на него совершенно плевать. В данным момент разница с последними годами лишь в том, что мне не плевать на самого себя. Появились причины, да, не плыть по течению.
После побега Адамовны у меня сгорел предохранитель, и я отпустил руль. Куда несло, туда и несло. По течению. И на дно бы потянуло — да и похер.
Но теперь у меня появился смысл стряхнуть пыль со старого сундука по имени Семён Радич. Потому что там, в глубине, всё ещё, как оказалось, бьётся сердце.
— Иначе что, пап? — зеркалю его положение, тоже опираясь спиной на спинку. — Чем ты меня попытаешься шантажировать в этот раз? Арину Вера у тебя отсудила, рыжая сучка, дочурка твоего парнёра, не беременная. Нам и суд не нужен был для развода — она шлюха и преступница, жила с любовником, подкупила должностное лицо в клинике и использовала биоматериал без разрешения хозяина. Это преступление.
— О, ты никак юриспруденцию вспомнил…
— Так ты сам меня шантажом там учиться заставил. Ты вообще всё делаешь шантажом, пап. Тебе это ни о чём не говорит?
— Просвети, — складывает руки на груди.
— Ну, к примеру, назови хоть одного человека из нашей семьи, кто бы по собственному желанию сел с тобой за стол ужинать? С самого детства: не будешь посещать семейные ужины — не пойдёшь гулять, на тренировку, репетицию. Не явишься на светский приём — отберу тачку, лишу денег. Меня, Веру, даже мать — только шантажом и угрозами ты можешь склонить к взаимодействию с тобой. А тех, кто пытался воспротивиться, ты лишал самого важного и дорого.
— Бред, — усмехается. — Это вы все трётесь рядом с кормушкой. Тянете и тянете с меня. Взамен могли бы хотя бы создать видимость приличной семьи.
— Видимость, — усмехаюсь. — Это всё, что тебе надо? Да ты же у дочери собственной ребёнка отобрал, чтобы держать её рядом, папа, — качаю головой, в очередной раз пытаясь в принципе вдуматься в этот треш. Уже который год силясь понять — за что он так? — Ты правда думаешь, что хоть кто-то из нас испытывает к тебе тёплые чувства, папа?
Как же по-разному может звучать это “папа”. Моё язык жжёт, слюнуть хочется. И Настино… то самое, первое, совсем недавно произнесённое. Такое невесомое, такое лёгкое, вкусное, несмелое, с лёгким предыханием…
Такое… за которое мир к её ногам положить хочется.
И уж точно сделать всё возможное, чтобы никогда из её уст оно не превратилось в это горькое и жгучее. Которое хочется запить крепким алкоголем, чтобы заглушить отвратный привкус.
Я в то мгновение, когда она, перед кабинетом врача, осторожно взяла меня за руку и посмотрела с бесконечным доверием в глаза, тогда понял, что сделаю всё возможное, чтобы быть для неё лучшим отцом на свете. Не таким, как мой для меня и Веры.
— Всегда есть, чего лишить тебя, щенок, — маска деланного спокойствия слетает. Лицо отца краснеет и начинает блестеть. Вена на лбу вздувается. Он сначала приподнимается в кресле, чтобы швырнуть в меня эту фразу, а потом грузно садится обратно. Смотрит зло, с ненавистью. И как же без любимого “щенок”? Я уж было и заждался. — Всё потеряешь! Всё! Потому что всё, что ты имеешь, моё!
Внутри абсолютное спокойствие. Его очередная психологическая атака не вызывает абсолютно никаких эмоций. Я будто в стеклянной колбе, и всё, что он бросает в меня — отскакивает.
Я уже все решения принял. Пусть угрожает сколько хочет и чем хочет.
— Вылетишь как пробка из фирмы! Моей фирмы! Что у тебя есть? Ничего! Голый! Босый! Тебе под тридцатник! Долго протянешь без меня?
— Вот и проверим.
Поднимаюсь и вытаскиваю из кармана сложенное пополам, написанное заранее заявление. Старательно расправляю и кладу отцу на стол.
Тот замирает и опускает глаза, читает, а потом кривится.
— Понты это, Сёма. Неделю даю — прибежишь с протянутой рукой. Ты, засранец, ещё пожалеешь об этой выходке.
— Да пошёл ты, папа, — склоняюсь и говорю тихо.
А потом будто глохну. Грохот оков заставляет стены вокруг содрогнуться. Они падают на пол со звоном, и становится вдруг так легко-легко. И дышать хочется полной грудью. И улыбаться.
Что я и делаю на прощанье.
— Пока, — бросаю напоследок и выхожу из кабинета. — Танюша, салют, — подмигиваю секретарше. — Валила бы и ты отсюда.
— До свидания, Семён Владимирович, — кивает секретарша отца, глядя круглыми глазами. Жаль её, сейчас же отец на ней первой отыграется.
— Таня! — слышится уже сзади.
Но это сзади. За спиной.
И по хуй.
Воздух свежий на улице бьёт в лёгкие почти до боли. Раскатывает их, раскрывает непривычно сильно. Ощущение свободы пьянит.
Да, я теперь безработный. Разведенный.
Куда угодно пойти могу, что угодно делать.
И почему я так долго ждал? Почему не выпутался из этой липкой стылой паутины раньше? Мотивации не было.
Напится бы сейчас. Нахерачится по полной, да в рубахе одной под стихи Есенина по улицам пройти.
Но некогда мне. На самолёт нужно. В Краснодар. К
В Москве я все дела уже сделал. К Вере только заскочу на пару часов, Аришку увидеть хочется да сестре спасибо сказать. Надо только за вкусняшками заскочить, мелкая обожает имбирные пряники и коржики.
Мне так хочется почувствовать жизнь, людей, движение, будто всё это раньше было за стеклом, а теперь я смог ворваться, что я решаю не вызывать такси, а иду на автобусную остановку. Ну и что, что ехать часа два с пересадками.
— Димон, — звоню другу. — Здорово. Слушай, помнишь, ты говорил, что твоим друзьям-разрабам нужен человек в команду для тестинга игрушек?
— Мы все волнуемся, Сём, послезавтра релиз. Всё готово, все возможные шлифовки уже сделаны.
Пытается успокоить меня Дик, он же Толик Диканов — главный разраб «RDGgames».
«R» у названия компании появилась совсем недавно.
Сначала я месяц вникал, знакомился с фирмой и её потенциалом, оценивал риски. А потом решился.
Продал свою квартиру в люксовом жилкомплексе, студию в Сочи и обе машины. Купил попроще. Большую часть отложенных денег со счетов тоже влил в «DGgames», присоединив туда то самое «R». Рискнул.
Скоро станет понятно, зря или нет. Ну что поделать, пойду таксовать, если что. Руки-ноги на месте, с голоду не умру, дочь и Василину одних больше не оставлю тянуть, мне и так с трудом удалось её убедить позволить финансово участвовать в жизни дочери.
Лучше так, чем под пяткой отца. Так и дышится глубже, цвета кажутся ярче, а еда вкуснее. Потому что ты сам по себе. Я и так затянул с сепарацией.
— Толь, я ещё раз пройдусь по сценариям. Мне кажется, мы спотыкаемся на стыковке третьего и четвёртого уровня.
— Все баги там пофиксили, ты же сам юзал сколько раз уже. Семён, выдыхай, мы отполировали игрушку как смогли.
— Ладно, — сдаюсь. Потом мы с Толиком прощаемся, и я отключаюсь.
От релиза игры многое зависит лично для меня. Я вложился в проект и вот скоро станет известно, зря или нет.
Времени уже почти пять, пора собираться и ехать к Насте. Мы собирались пойти гулять с ней в парк, там как раз должны выставить большие батуты.
Хотя, стоп. Какие батуты? Василина же писала, что у Насти ветрянка. Началась, пока я ездил в Ростов за машиной. Протекает хоть и в лёгкой форме, но вроде бы нельзя в общество с ней. Ну, может, просто погуляем.
Адамовна сказала, что ей нужно будет уйти, и я могу забрать дочку к себе с ночёвкой, ну или у них побыть дольше.
Хреново это. Не побыть, а то, что собралась. Знаю, куда. Опять Кортес прилетел, мне Димка звонил, сообщил. Не отцепится никак от неё, второй раз уже после встречи тогда в Москве у клиники прилетает в Краснодар. Вроде бы как по делам, но никаких дел у него нет. По крайней мере, присутствие личное точно не требуется.
Короче, бесит он меня. Я бы уже давно объяснился доходчиво, что делать ему возле Василины нечего, но уверен, что самой Васе это сильно не понравится. А я не хочу сейчас накалять между нами с ней и провоцировать на противодействие.
Я её хочу. С ней хочу. Всё. В душу и в паспорт. Но она не впускает, броню держит — чувствую. На все засовы заперлась и не впускает снова в свою жизнь.
Поэтому в этот раз мягко надо, без нахрапа. Чтобы поверила, чтобы постепенно открыла дверь.
Надо что-то придумать, чтобы она не пошла на это чёртово свидание. В прошлый раз, когда Кортес приезжал, ребята из “Games” устроили небольшую диверсию с его гаджетами. Так что он сильно опоздал, а Василине уже пора было возвращаться к Насте. Днём они погуляли, но в ресторан не сходили. Сегодня тоже нужно сорвать это совсем не нужное ей мероприятие.
Чёрта с два я позволю ему коснуться её.
Собираюсь и выхожу на улицу. Райончик тут не такой элитный, как тот, где я жил раньше, но зато есть милые бабушки-соседки.
— Твоя это штуковина, Семён? — спрашивает Андреевна. Её дети поближе перевезли, чтобы за внучатами присматривала, а сами на море укатили в бархатный сезон, вот и скучает она уже вторую неделю. Да так, что мне пельменей домашних принесла пакет целый в благодарность за снятую с дерева кошку.
Она кивает на припаркованный под деревьями порш. Старый добрый Бамблби, как когда-то его прозвала Василина. Не по статусу была мне цветная мажористая тачка, и я отдал её на хранение хорошему приятелю в Ростове. Он сам машинами увлекается, сеть целую сервисных открыл там в городе, полосатика моего хорошо сберёг — ухаживал.
— Моя, — улыбаюсь Андреевне и подмигиваю. — Прокатить?
— Совсем, что ли, — смеётся она по-доброму. — Смотри, щегол какой.
Она машет в мою сторону рукой, дескать да ну тебя, а я тоже ржу в ответ. Картина маслом бы была.
Когда приезжаю к своим девочкам, то застаю их в состоянии войны практически. У Насти нижняя губа дрожит, а у Василины вот-вот глаз задёргается.
Кое-как удаётся ситуацию уравновесить, и тут ветрянка Насти играет мне на руку. Адамовна, конечно, закипает, когда я ставлю ей точки на лице, а потом даже пытается лишить меня глаза в ответ.
Но срабатывает. Она с мученическим видом соглашается посмотреть “Хорошего динозавра” в полном семейном составе и отписывается Кортесу, что дрочить ему сегодня в душе в одиночестве.
— Настя, твой любимый клубничный топпинг для мороженого закончился. И карамельный, кстати, тоже, — сообщает Василина, выставляя на стол три мороженицы. — Могу предложить всё то же вишнёвое варенье.
— Я хочу клубничный топпинг, — капризничает мелкая, вкусившая уже сегодня командование взрослыми.
— Тогда вам с папой придётся за ним сходить. Я разрисованная никуда не пойду, — Адамовна поворачивается и ставит руки в бока.
Блин, кажется, у неё грудь стала больше. Ну точно, да. И на бёдрах чуть округлость появилась. Неужели, есть стала нормально наконец? Мне нравится…
Усилием воли отвожу от Адамовны глаза. Мне, похоже, топать сейчас с Настей в магазин, не хотелось бы делать это со стояком.
— Ну одевайся, принцесса, — встаю с дивана. — Топпинг, значит, топпинг.
— А ты не стесняешься идти с зелёным глазом?
Если только чуть-чуть, но я вроде как перед дочкой должен быть сильным и смелым, да?
— Да пофиг мне, — отмахиваюсь и тут же прикусываю язык, ошпаренный строгим взглядом Василины. Приходится исправиться: — Ну то есть всё равно мне. Короче, одевайся.
Настя убегает и через три минуты уже выскакивает из своей комнаты в другом платье. Оказывается, женщины умеют быстро переодеваться. Главное тут — мотивация. В данном случае топпинг. Ну или отца потроллить, отслеживая, как на него, всего измазанного в зелёнку, пялятся прохожие. А у Насти есть такая жилка. Интересно, от кого же она?
Оставляя Василину дома, мы с мелкой идём в магазин. Как раз через тот самый парк, где её любимые качели и горки, а сейчас и большая, ритмично дрыгающаяся надувная зайчиха-батут. Дети там сконцентрированы в неперечётном количестве. Шум стоит, гам, кассир батута только и успевает обилечивать и громко сообщать, чьё время вышло. Чуть поодаль какой-то парень наворачивает сладкую вату, а рядом мамки пытаются утянуть отпрыгавших своё время ревущих детей.
— Тебе тоже туда хочется? — спрашиваю Настю, заметив её грустный взгляд.
— Ну хотя бы на горку…
Возле горки детишек сейчас нет, мамашек, которые могут устроить скандал, увидев точечно-зелёных людей, тоже. Так что я подхватываю малую и иду к горке.
Несколько раз она скатывается, заливисто хохоча, а я подхватываю внизу и и подбрасываю вверх. Наслаждаюсь её смехом, искристым взглядом, этим звонким “папа, лови меня!”
— Пошли, принцесса, а то мама без топпинга сама всё мороженое слопает.
— Она говорит, что сладкое не любит, но однажды я проснулась, а она сидит перед телевизором в гостиной и ест мороженое, представляешь? — говорит заговорчески. — Так что, знаем, видали.
Да-да Адамовна. Понятно теперь, откуда эти сиськи и задница. Можно ещё малость откормить, будет вообще огонь.
— Пап, там какая-то тётя на нас смотрит, и уже давно, — тихо говорит Настя, незаметно кивая в сторону.
— Ну мы же с тобой зелёные, — подмигиваю ей, а сам оглядываюсь.
И действительно, с краю парка на парковке стоит автомобиль, а возле него… моя мать. Стоит и смотрит в нашу сторону из-под сени деревьев.
Ей тут какого чёрта понадобилось? Я вроде бы ясно ответил ещё несколько месяцев назад, чтобы отвалили и не вспоминали обо мне вообще. Нет меня. Нет нерадивого сына — живите спокойно.
— Пошли, Настя, мама там и правда всё мороженое без нас слопает, — беру Настю за руку и увожу с площадки. Подальше от пристального ядовитого взгляда моей матери.
Василина
“Прости”
Отправляю Марио сообщение и добавляю сложенные ладони. У нас срывается уже второе свидание. То у него там что-то случилось. Наверное, из-за перелёта и разницы во времени сбились настройки на смартфоне, и стало неверно отображаться время. Я прождала его в кафе больше часа, думала, он наслаждается краснодарскими пробками. А потом не выдержала и написала. Марио был в шоке, много раз извинился, но встречу пришлось отменить, потому что ещё полтора часа ждать, пока он приедет по этим самым пробкам, которые как раз вошли в свой час пик, я не могла. Мне нужно было домой к дочери.
А сегодня у меня приключение. И, конечно, Марио я про свой зелёный нос и подбородок не рассказываю. Просто говорю, что Настя болеет. Это, в общем-то, правда же, так что я не сильно и лгунья.
“Тогда до завтра? Надеюсь, сеньорите станет лучше”
“Да, думаю, завтра ей будет лучше”, — пишу, прикидывая, ототрётся ли до завтра бриллиантовая зелень или нет.
Пока Семён с Настей путешествуют в поисках топпинга, я всё же пытаюсь оттереть ватным диском, смоченным в спирте, зелёное расползшееся пятно, но в результате получаю слабо размытое всё то же зелёное ещё и на фоне красноты.
Спирт и моя белая кожа — это было не лучшее моё решение.
В ожидании решаю, что одного лишь мороженого на вечер нам будет мало, поэтому достаю из морозилки тесто для пиццы, шинкую сверху овощи, режу колбасу и сыр и ставлю в духовку.
Едва аппетитный запах начинает расползаться по кухне, дразня и пробуждая аппетит, как дверь открывается.
— Мама, я на горке каталась! — радостно сообщает Настя, вбегая. — Папа меня ловил и подбрасывал!
— Вот это вы экстремалы, — улыбаюсь в ответ.
— А что это так вкусно пахнет? — ведёт носом Семён.
— Пицца. Но она ещё не готова.
Настя в сопровождении отца идёт мыть руки и переодеваться в домашнюю одежду, а я достаю уже готовую пиццу, делю на куски, режу овощи и выставляю всё это в гостиной на столике. Вообще-то, я не сильно приветствую еду на любых поверхностях кроме кухонного стола, но иногда исключения быть должны.
— Мне тот кусок, где больше колбасы! — Настя плюхается на диван.
— Нет, это мне! А ты ешь с помидорами! — спорит с ней Семён.
Надо же, улыбаюсь про себя, Настя за пару часов, проведённых с отцом, уже и забыла, что собиралась экстренно худеть и ничего не есть. И пиццу ей уже с колбасой подавай, и мороженое с клубничным топпингом.
Семён жмёт на кнопку на пульте, запуская заставку, а я присаживаюсь к ним, рядом с Настей. Дочь смотрит молча, но лишь до того момента, как расправляется с куском пиццы. А потом начинает комментировать всё, рассказывать, что произойдёт. Оно и понятно, она смотрит мультфильм этот, чтобы не соврать, так уже раз двухсотый.
— Эй, давай без спойлеров! — возмущается Семён, поднимая брови, а мне хочется хихикнуть с того, как смешно смотрится зелёное пятно возле его глаза. Хотя, у меня, наверное, и самой смешно выглядит подобный раскрас.
К концу полнометражки мы доедаем пиццу и приступаем к мороженому, потом Настя просит включить “Короля льва”, потом его вторую часть. Уже к середине меня начинает клонить в сон. Последнее, что я помню, как Киара и Кову поют песню о любви.
Просыпаюсь я от того, что Настя вздрагивает и что-то бормочет во сне. Приподнимаю голову и щурюсь от яркого света от экрана телевизора. Понимаю, что не просто придремала, а сделала это, уложив голову Семёну на плечо. Настя же спит между нами, умостив голову на моих коленях, на ножки — на Семёна, который себе преспокойно сидит и смотрит футбол.
— Она болтает во сне, как и ты, — усмехается он, повернув ко мне лицо.
— Я болтала во сне? — смущённо поправляю волосы, чувствуя, как от них пахнет Семёном, его туалетной водой.
— Не сегодня.
С языка едва не срывается “а когда?”, но я торможу, потому что знаю ответ — когда я ночевала у него после нашего секса ещё тогда, шесть лет назад.
— Настю надо переложить, — ухожу от темы и стараюсь перестать думать о том, что только что спала почти в обнимку с ним.
— Сейчас отнесу её, — выключает звук на телевизоре. — Ты пока постель расстели.
— Хорошо.
Я ухожу в детскую, расправляю постель Насте, взбиваю её подушку и включаю ночник. Семён заносит её на руках и бережно опускает в постель. Я уже убедилась, насколько сильно она ему дорога, но каждый раз в подобном случае, наблюдая, у меня в груди становится тесно от тепла.
Он хороший отец. Хороший. Лучший. И моя девочка заслуживает такого. Как и он её.
А мне остаётся лишь благодарить судьбу за то, что всё так сложилось, что он узнал о ней. Сама бы я, к своему собственному стыду и сожалению, понимаю, что не решилась бы рассказать.
— Прости, Адамовна, — говорит Семён, когда мы выходим из спальни, тихо прикрыв дверь. — Но без куска твоей офигенной пиццы я не уйду. Это ты там фигуру блюдёшь, а я пожрать люблю. Даже ночью. Ночью оно ещё кайфовее.
— Кайфовее ему, — качаю головой, а сама иду к холодильнику. — Кубики не заплывут?
— Ну пока не заплыли, — пожимает плечами и вдруг задирает футболку. — Хочешь пощупать? — подмигивает. — Такие же твёрдые.
Семён был бы не Семён, если бы не выкинул что-то подобное. Когда я увидела его тогда в самолёте, а потом наблюдала на переговорах с Кортесом в Питере, да и потом, когда приехал вместе с нами в Москву и разговаривал с врачом, тогда мне показалось, что он вырос, эмоционально повзрослел. И сильно.
Но… мне показалось. И за эти месяцы я в этом убедилась. Нет, он, конечно, стал старше, но остался собой. Самоуверенный, самовлюблённый, вредный засранец.
И сексуальный… Только для меня эта дверь закрыта навсегда, да. Он просто классный отец моей дочери. Не хочу смотреть глубже, знаю, что там меня ждёт боль. А я не хочу снова и снова её испытывать.
— Это там у тебя вино? — кивает на холодильник, пока вытаскиваю блюдо с остатками пиццы. — Я и так как приличный запихивался пиццой всухую. Примерный папочка. Теперь я хочу накатить. Доставай бутылку.
И простой как пять копеек, да. Однозначно, Семён — это Семён.
Ставлю на стол бутылку и два бокала, тарелку с разогретой пиццей.
— Тоже будешь? — вскидывает брови и разливает по бокалам.
А почему бы и нет?
На часах стрелка ползёт дальше и дальше, в бутылке вина становится всё меньше. Во второй бутылке, которую я достала из бара. А мы с Семёном сидим и болтаем.
Странно так… необычно. Просто разговариваем, тихо смеёмся, листая фотки Насти в смартфоне, рассказывая друг другу о ней. Больше я, конечно, говорю. Как прошёл её первый год, как села, поползла, пошла. Как первый раз в два года стащила мою помаду и разукрасила ею всё лицо.
— Это притом, что я была рядом с ней в комнате, представляешь? — развожу руками, а потом в который раз поправляю упавшую на лицо непослушную прядь волос, а Семён чисто автоматически отслеживает это моё движение. — Заканчивала перевод в ноутбуке.
— И как, макияж получился гламурным?
— Ага. Не считая, что помада водостойкая и оттирать пришлось с усердием.
— А зачем вам водостойкие помады? Их же потом надо как-то смывать?
— Чтобы не размазывались, — хихикаю. — На бокале чтобы не оставались, на чашке, на парнёре… Ну! — мы оба пьяны и уже заговариваемся. Всякую ерунду несём. — Сам смотри.
Подтаскиваю сумку, которую оставила на стуле, достаю оттуда свою тёмно-красную помаду. Раскрываю пудру с зеркалом и крашу губы. Получается ярко.
Потом беру свой бокал с вином и делаю глоток.
— Видишь? — показываю чистое стекло. — Абсолютно никаких следов.
— Да ну нафиг, — сводит он брови. — Я всегда думал, что после поцелуя с девушкой с накрашенными губами и сам буду как размалёванный клоун.
— Нет, — хихикаю, — точно не с такой помадой. Эй!
Вздрагиваю, когда он тянется и прикасается пальцем к моей нижней губе. Мир начинает вращаться, кровь бьёт в голову, будто я ещё один бокал выпила.
— И правда не красится, хм. А если сильнее потереть?
Семён снова тянется к моим губам и касается их. Я отшатываюсь, но то ли благодаря вину, то ли стул подо мной неустойчивый, а, может, и всё разом, но теряю равновесие. Не просто теряю — падаю! Рефлекторно пытаюсь ухватиться за Семёна футболку, но он тоже не пример устойчивости, и вот мы валимся на пол вдвоём.
— А-а, — выдыхаю протяжно, когда боль удара о пол расползается по спине и заднице. Хорошо, что Семёну каким-то невероятным образом удалось уберечь ладонью мой затылок.
— Тс-с, — прикладывает он палец к губам, нависая надо мною, и сам морщится от боли. — Настю разбудим.
— Точно, — замираю и прислушиваюсь.
А потом поднимаю глаза…
В груди ощущается мощный болезненный толчок. В теле растекается уже совсем не боль.
Жар.
Он возникает так внезапно, будто по щелчку. Словно копился за стеной, а потом кто-то открыл дверь, и он ворвался, опаляя всё и всех в помещении.
— Встань с меня, — шепчу сдавленным голосом, понимая, что привычно дышать уже не получается, кислорода не хватает, и я вот-вот начну хватать воздух, как рыба, выброшенная на берег.
Семён тоже теряет всё своё хмельное бахвальство. Смотрит сосредоточенно, без улыбки. С затаённой болью сжав челюсти.
— Нет, — отвечает коротко.
— Нет? — повторяю ошарашенно, а где-то в глубине мозга, очень-очень далеко бьётся мысль, что нужно бы и самой попытаться встать. Да только тело будто парализовало. Чувствительность каждой клетки на пределе, а двинуться не могу.
— Я ещё не все эксперименты провёл с помадой, — говорит, а потом склоняется ниже, сталкивая нас с обрыва.
Он смотрит на мои губы так, будто хочет впиться в них зубами. С каким-то диким, отчаянным голодом, с невероятной обжигающей страстью.
И пугающей.
Потому что я привыкла бояться последствий. А они есть всегда.
Но у этого мужчины какая-то невероятная энергетика. Умение сделать так, что ты словно в паутине застряёшь, запутываешься, залипаешь и теряешь возможность сопротивляться ему.
Хотя я пытаюсь. Честно пытаюсь.
Резко втянув воздух через рот, отрицательно качаю головой, запрещая ему. Смотрю с мольбой и даже пытаюсь упереться руками в грудь. Но то ли вино туманит, то ли близость и запах Семёна, то ли моё изголодавшееся по ласке женское тело, что моё сопротивление оказывается слабым. Или Семён не позволяет ему окрепнуть. Или всё сразу… не знаю…
Знаю лишь, что по позвоночнику бежит волна электричества, когда Семён прижимает мои запястья к полу над моей же головой. Продолжает смотреть, съедать взглядом. Напитываться, как вампир, насыщаться мною. Одним лишь взглядом.
А потом прикрывает глаза и опускается. Нет, не к губам. Сначала к волосам… Тянет запах, судорожно выдыхая потом через рот. Будто я — это что-то такое, чего он желает больше жизни, будто мой запах сводит его с ума.
И я не могу… не могу сопротивляться этому. Это цунами. Шторм. Безумная буря, что накрывает нас.
Будто мы тонет. Умираем. И только близость друг к другу может спасти нас.
Мы набрасываемся друг на друга с такой внезапной страстью, так резко, что кажется, будто кто-то взял и изменил реальность. Он рвёт на мне домашнее платье, я оцарапываю ногтями его живот, пытаясь сорвать футболку.
Дышать нечем. Сопротивляться невозможно. Остановиться нереально.
Семён поднимает мои ноги и спешно тянет мои трусы вверх. Его руки дрожат, взгляд лихорадочно пылает. И вдруг…
Вдруг он замирает. Останавливается. Кто-то снова меняет реальность, растягивая её, будто мягкую карамель.
Семён размыкает губы, словно хочет сказать что-то, но потом передумывает. Просто вдыхает и плавно выдыхает. А потом склоняется и целует. Не менее жарко, не менее страстно, но медленно и плавно. Словно смакует. Словно пытается растянуть удовольствие.
А я… я просто позволяю. Подстраиваюсь, повинусь, подчиняюсь. Как всегда в сексе ему. Получаю удовольствие, отдаваясь.
Мысль, что нужно остановиться, что я дала себе слово, что я потом горько пожалею, бьётся в мозгу, но словно где-то за стеклом. И всё тише и тише. Замыливается, теряет яркость, голос.
Наверное, это вино заставляет меня игнорировать её.
Поцелуй глубокий, мягкий, сладкий. Он сводит с ума своей нежностью.
Влажно, горячо, вкусно. В моём рту просыпаются неведомые рецепторы, позволяющие оценить этот невероятный вкус.
Мне кажется, я даже в юности никогда так не наслаждалась и не трепетала от поцелуя. Не погружалась в него с таким удовольствием и страстью.
— Я так хочу тебя, что сейчас умру, Василина, — шепчет, покусывая чувствительную кожу шеи, проводя языком по ключице. — Двинусь головой сейчас…
Ответить ему он не даёт, снова припечатываясь поцелуем. Потом отрывается и смотрит ниже, туда, где разорвано платье. Поддевает пальцами лямки бюстгальтера и, с каким-то мазохизмом даже, медленно стягивает их с плеч, оголяя груди.
Заключает их бережно в ладони, обхватывает, скользнув большими пальцами по соскам и мягко вдавив их. Под его нежными прикосновениями, под его горящим взглядом мои соски сжимаются, что даже причиняет мне весьма ощутимую боль.
Моя грудь всегда была очень чувствительной, и Семён помнит об этом, когда склоняется и целует. Когда проводит языком по коже, когда мягко втягивает сосок в рот.
Кажется, будто не пропускает ни единого миллиметра моей кожи, не оставляет без ласки и точки. Я же, просто закрыв глаза и выгнув шею, наслаждаюсь. Даю своему телу вспомнить, что оно живое, и что оно заслуживает нежности и ласки.
Снова смотрю ему в глаза, когда нависает надо мною. Смотрю и не моргаю, пока он гладит меня между ног, пока его пальцы то проникают как можно глубже, то кружат с краю у входа, то выныривают, размазывая мою тягучую влагу по клитору. Ласкают его. То давят, то прикасаются легко, словно моя плоть наитончайший нежный шёлк.
— Пожалуйста… — шепчу в исступлении, сама подаваясь к его руке, насаживаясь на пальцы. — Ещё… прошу…
И он даёт мне то, чего прошу. Снова ласкает, никуда не спешит. Сейчас всё это — для меня. Не как тогда в отеле в Питере, где он выплеснул злость, забрал, не давая взамен.
А потом его пальцы заменяет язык. Это совсем неудобно делать на твёрдом полу. Нам обоим неудобно, но кто сейчас вообще думает об удобстве?
Член его тоже входит мягко. Постепенно и плавно, будто мы делаем это впервые. Настолько осторожно, что я не выдерживаю и подаюсь навстречу.
Замираем, соединившись. Делаем несколько движений навстречу друг другу и снова останавливаемся. Будто прислушиваемся друг к другу. Признаём сам факт нашего слияния.
Семён сжимает ладонями мои колени и оставляет право выбирать ритм за собой. Двигается не быстро, но и не медленно. Будто готовит к чему-то. Большой размах не берёт.
Дразнит? Провоцирует?
Зачем тогда сдерживает?
А мне становится невыносимо. Он ведь, лаская, так ни разу и не отпустил меня в оргазм. Не позволил.
Так в этом и суть, может? Свести меня с ума?
А я уже всё. Не могу. Кровь закипает, тело пламенем охвачено.
И меня срывает.
— Чёрт тебя дери, Бамблби, — рычу, приходя в шок от самой себя. Ну… потом приду, потом…
Обвиваю его ногами и подаюсь вперёд, вынуждая лечь на спину. Опускаюсь на ствол до упора, задрожав.
А он… улыбается. Улыбается! Победно так, с огнём в глазах.
— Давай, солнышко, выплесни уже это.
Да пошёл ты.
Может, я нездорова? Ведь настроение не может меняться так резко.
Или может? Или дело всё же в вине?
Или Семён специально ведёт меня через эмоции? Он умеет. Я помню.
Ну и ладно. Я всё равно сорвалась. Всё равно погрязла в нём по уши. Снова.
А завтра… завтра будет завтра.
Теперь я пью его. Жадно скольжу пальцам по безупречному телу, насаживаясь на твёрдый член в таком темпе, в котором хочется. Так глубоко, как хочется.
Но только недолго.
Силы мои иссякают быстро. Дышать тяжело. А тело всё так же горит.
И тогда Семён снова оказывается сверху. Только теперь и у него дьявольский огонь в глазах. Безумный.
Он закидывает мои ноги себе на плечи и срывается на быстрый темп. Бешеный. Дикий. Приходится руку до крови прикусить, чтобы не начать кричать.
Наш секс кажется таким пошлым, каким-то грязным, даже животным. И мы тонем друг в друге с каждым толчком, с каждым ударом тел друг о друга.
Пока не взрываемся. Вместе, синхронно, как в кино или любовных романах. Пока не сливаемся в протяжном общем стоне, который пытаемся спрятать, уткнувшись друг в друга.
Это ведь ненормально, да? Невозможно же так дико отдаваться тому, кого всеми силами пытаешься вытравить из души и ни под каким предлогом снова не впустить в свою жизнь?
Наверное, это мазохизм чистой воды. Сводящий с ума, безумный.
Но такой сладкий. Какой же сладкий!
Завтра я совершенно точно съем себя. Буду истязать условной плетью за слабость. А сегодня… сегодня ведь смысл уже начинать? Пусть сегодня будет безумным, раз уже началось.
— Ещё хочу, — шепчу Семёну прямо в ухо, запуская пальцы во взмокшие волосы. — Ещё. Возьми меня ещё раз.
— Болит? — Семён мягко проводит пальцами по саднящей после падения на пол лопатке.
— Нет, почти не болит. Если только совсем немного.
После секса моя кожа такая чувствительная, что я и понять не могу, где болит. Оно всё тело сейчас горит и саднит. К чему ни прикоснись — везде отдаёт, везде ощущения усилены.
На его нежные прикосновения к обнажённой спине я реагирую так же, как и всегда — мурашками и лёгким покалыванием в самом низу. В животе, между бёдрами. Это даже больно, потому что после такого количества оргазмов даже лёгкое возбуждение приносит дискомфорт.
Я не знаю, как долго мы занимались сексом. Несколько часов, наверное. Что только не делали с телами друг друга. По полной оторвались.
На полу, на кухонном столе, на обеденном. Разбили сахарницу, и потом оцарапали оба колени на рассыпанном сахаре.
— Хорошо, что не соль, — хихикнул Семён, продолжая вбиваться в меня снова и снова. — И слизывать сладко, — добавил, присосавшись к плечу. — Хотя с тебя я готов слизывать что угодно.
Пошлый, почти развратный, как и всегда. Большой ошибкой было подумать, что он хоть в чём-то изменился. Тяжелее только стал, массивнее. Это даже оказалось по-своему приятно. Но остался в сексе таким же несдержанным, ненасытным, горячим. Таким же требовательным, но одновременно с этим щедрым.
Моё тело сейчас ощущается уставшим, даже изможённым, измотанным, но каким-то наполненным, свободным, что ли. Будто с него сняли все зажимы, освободили от тугой одежды в прямом и переносном смысле. Позволили дышать, наполняя кислородом каждую клеточку.
Обхватываю колени и кладу на них подбородок. Прикрываю глаза, пока Семён продолжает медленно водить пальцами по моей спине, раскинувшись рядом на диване. Считает каждый позвонок вниз, вверх и снова вниз.
— Ты закрываешься, — говорит, продолжая прикасаться. — Сейчас начнёшь себя корить или когда я уйду?
Он чувствует меня, понимает. И это плохо. Скрыть свои чувства не получается. Это обнажает.
— Не сегодня. Я слишком устала, — говорю откровенно.
— А может вообще не нужно?
— Может.
— Мы ничего плохого не сделали, Василина.
— Знаю.
Нас окутывает тишина. Молчим. Я понимаю, что с утра горечь начнёт подниматься. Начнёт, давить, жечь, заставлять мысли снова и снова толкаться в голове. И сожалеть, сожалеть, сожалеть…
Мне хорошо с ним. В моменте. Но у нас уже есть своя история, своя боль, которая оставила слишком глубокий след.
А я боли больше не хочу.
Я к ней не готова и не хочу быть готова. Я не из тех, кто рискует снова и снова, несмотря на рваные раны и сломанные кости. У меня нет волшебной суперсилы самоисцеления. Поэтому я не хочу рисковать снова. И снова. И снова. Это у кошки девять жизней, а у меня одна. И я выбираю себя.
— Я сделаю кофе, — встаю, поднимаю с пола свою футболку и натягиваю её. Прячусь будто, а не одеваюсь. Но прекрасно же знаю, что это не поможет, не спасёт.
— Я в душ пока, — Семён тоже поднимается с дивана.
Он уходит, но я понимаю, что душ Семён мог бы принять и дома. Это его уступка. Даёт мне несколько минут вдохнуть, прежде чем мы посмотрим друг другу в глаза за чашкой кофе. Не так, как когда он был на мне, во мне, тогда мы тоже держали взгляды друг друга.
Но за столом это другое. Это сложнее. Это больнее.
Он возвращается тихо, я даже шагов не слышу до момента, пока он не оказывается рядом и сам переставляет обе чашки кофе на обеденный стол.
Семён уже одет в джинсы и футболку. Влажные волосы торчат колючками. Он присаживается и делает глоток из чашки, не отводя от меня внимательного взгляда. Того самого, которого я всегда опасалась — острого, проницательного, достающего до самой глубины души, которую никакими средствами от него закрыть мне так и не удаётся.
Я тоже опускаюсь на стул. Мышцы внутри напоминают о том, чем в последние часы я занималась. Лишь облизнув губы, я понимаю, что сделала это при проскользнувшей мысли о недавнем сексе. Сделала ненамеренно, но определённо зря. Потому что тут же в ответ получила вспышку в глазах Семёна.
Но он её подавил, продолжая смотреть на меня. Это он тоже умел всегда — взять над собой контроль, когда этого требовала ситуация.
— Это ничего не меняет, — говорю негромко. Стараюсь твёрдо, но получается едва ли не шёпот.
— Я знаю, — отвечает в тон. — Но ведь было классно.
— Да, было, — киваю, будто мы обсуждаем поездку или удачную экскурсию. — Но нам не стоит этим злоупотреблять.
— А мы не будем зло… — в его глазах мелькает усмешка, и тогда я понимаю, что именно сказала. Хочется и самой улыбнуться. — Мы будем во благо.
— Я серьёзно, Семён, — качаю головой, опустив глаза. — Нам не стоит… больше… Это может всё осложнить.
— Хорошо.
Он пожимает плечами, заставив посмотреть на него удивлённо даже, потому что… потому что это Семён и так просто он не соглашается ни с чем. Если только ему самому не всё равно.
Последняя мысль почему-то оцарапывает. Вопреки здравому смыслу. Он ведь согласился со мной, не стал спорить. Я же этого и хотела. Но…
— Спокойной ночи, Василина, — мягко улыбается и встаёт. Ставит чашку в мойку. — Напиши, во сколько забрать Настю из сада завтра.
— Хорошо…
Чувствую себя растерянной, пока наблюдаю, как он обувается и, махнув рукой на прощанье, уходит. Даже стою и пялюсь какое-то время на входную дверь.
А потом внезапно чувствую… злость.
Не на себя — на него. Трахнул и свалил, значит? Вот так просто согласился, что “нам не стоит больше”?
Может, это гормональный взрыв череды оргазмов даёт всплеск, а может это просто эмоциональный выброс как результат годами запертых чувств, но я вдруг начинаю смеяться.
Он ведь сделал это специально. Со всем легко согласился и ушёл, вроде бы как просто позабавился. Чтобы я злилась на него, а не на себя. Чтобы не занималась самоедством.
Манипулятор.
Умеет же. Знает меня как облупленную. Но и я его знаю. Да, Бамблби, это игра вничью.
И что самое удивительное, у него это получается. Мозгом я понимаю, что мы действительно всё это зря сделали, но меня не тянет в этом копаться. Загонять себе иголки под ногти совсем что-то не хочется.
Хочется спать. Просто спать.
— Ну хочешь, сделаем кудряшки? — пытаюсь отвлечь дочь от горестных мыслей. — Можно распустить или в два высоких хвоста убрать.
— Нет, — сердито говорит Настя и шмыгает носом.
— Или я могу заплести тебе косу ободком, а сзади распустим. Заколки твои любимые вставим, блёсточками розовыми присыплем. Под новое платье будет супер.
— Мама, неважно, какая у меня прическа, если я улыбаться не смогу.
Вздыхаю и разворачиваю её кресло к себе.
— Настя, у всех когда-то выпадали молочные зубы. Это нормально. Это естественный процесс.
— Но почему именно перед днём рождения? — хнычет она, и я вижу, что любимый остренький носик краснеет. Вот-вот заревёт.
Надо спасать ситуацию.
— Так, давай успокаивайся. Не забыла, что ты ресницы накрасила? Сейчас всё по щекам потечёт. Придут твои подружки, а ты вся чумазая будешь, ещё и глаза красные. Мне кажется, это куда хуже, чем выпавший зуб.
Она распахивает глаза и часто моргает, чтобы улетучились уже появившиеся признаки влаги. Кажется, сработало. Дочь несколько раз глубоко вздыхает, как я учила её, если нужно быстро успокоиться, и снова поворачивается к зеркалу. Растягивает рот в улыбке и, увидев зияющую дыру, снова опечаливается, хотя уже и не так сильно.
Передний верхний молочный зуб шатался у неё уже около недели. Она старалась его не трогать, чтобы не выпал до дня рождения, но по закону подлости именно это вчера и произошло. Настя укусила яблоко и увидела на нём кровь. Не столько самой крови испугалась, как когда поняла, что зуб-то в яблоке и остался. Рёву было… Даже Семёну пришлось звонить, чтобы помог успокоить. Так он ещё и подтрунивать начал, мол, язык прикольно показывать можно.
Вот и сегодня с самого утра вместо того, чтобы радоваться празднику, Настя бесконечное количество раз бегает к зеркалу посмотреть, какая у неё теперь “безобразная” улыбка.
И смешно, и грешно, как говорится.
— Мам, а папа точно приедет?
— Уже едет, Настя, вечером придёт.
— Жаль, — вздыхает.
Так получилось, что именно сегодня Семёну нужно было уехать в Сочи. Точнее вчера. Что-то с работой связано. И перенести было нельзя. Он и сам расстроился, ведь это его первый день рождения дочери. Но к вечеру должен успеть.
После той ночи мы с ним ведём себя так, будто ничего не произошло. Это и странно, но одновременно с этим и легче так. Но тем не менее, я не раз ловила себя на том, что внутри что-то сжимается, когда Семён оказывается слишком близко. Я давлю это, стараюсь не обращать внимания, сознательно обращаю своё внимание на то, что его самого это совершенно никак не тревожит. Но всё же не замечать совсем не получается.
В дверь раздаётся звонок.
— Ты у меня самая красивая! — целую дочь и прижимаю к себе. — Беги встречать гостей. Наверное, тётя Люда с Сашкой и дядей Асланом.
Настя вскакивает, одёргивает платье и несётся к двери, а я за нею.
— Привет, моя дорогая племяшка! — Люда обнимает Настю, когда я открываю дверь, расцеловывает её в обе щёки. — С днём рождения тебя! Ты красавица просто — вы посмотрите!
Люда треплет Настю за щёки и немного щекочет, Саша тоже поздравляет сестру и протягивает большую коробку. Очередная стотысячная кукла. Ну и цветы, конечно, Настя как истинная женщина их просто обожает.
— Аслан приедет позже, — сообщает Люда на мой немой вопрос. — Его попросили срочно проконсультировать пациента.
Мы идём с ней на кухню, пока Сашка и Настя убегают в её комнату, раскладываем по тарелкам угощения, украшаем атрибутикой. Через полчаса должны прийти подружки Насти.
Уже к часу дня у нас дома образуется настоящий слёт маленьких фей. Настя и её четыре подружки из детского сада, наряженные, с прическами и даже легким макияжем порхают у стола с капкейками и фруктовым желе.
Бедный Сашка, ему сейчас совсем нелегко. Ему-то и с одной Настей непросто, а теперь и подавно. Поэтому мы отправляем его с планшетом в мою спальню немного посмотреть его любимую передачу «Ребятам о зверятах» и отдохнуть от трескотни маленьких принцесс.
— Она так выросла! — говорит Люда, пока мы с ней раскладываем по тарелкам бутерброды, пиццу, овощи, хотя что-то мне подсказывает, что последнее сильно в ход не пойдёт у детей. Но скоро приедет Аслан, и мы втроем сядем за праздничный обед, пока дети играют. — Так приятно видеть её здоровой, Вася.
— Да, — улыбаюсь, — сердце трепещет видеть, как её мечта о танцах сбывается. Она вся аж сверкает.
— Мы обе знаем ещё одну причину, почему Настя вся светится, — говорит Люда серьёзно. — Как всё-таки хорошо вышло, что Семён появился в её жизни.
Да, хорошо. Пусть мне так сложнее, но ради дочери я смогу с этим жить.
Опускаю глаза. Люда смотрит внимательно, даже слишком. Будто в душу заглянуть пытается. Мы с ней почти не разговариваем на эту тему, и я знаю, что она тревожится. Но мне непросто говорить об этом даже с ней.
В дверь раздаётся звонок.
— А вот и Аслан, — говорит Люда, подсовывая испачканные руки под кран.
— Я открою, — говорю, переставив на обеденный стол салат. — Как раз посмотрю, что там дети.
Одновременно со мной к двери подбегает виновница торжества в ожидании новой порции поздравлений.
Но за дверью оказывается совсем не Аслан. Там с двумя букетами роз — белыми и красными, стоит Марио.
— Марио! — восклицаю удивлённо. — Прилетел? Вот так сюрприз.
— С днём рождения, сеньорита, — он лучезарно улыбается и протягивает белые розы Насте.
— Мама, это кто? — она принимает розы, но отвечать незнакомцу не спешит.
— Это Марио, — касаюсь её плеча, давая понять, что всё в порядке. — Он мой друг.
Такое определение цепляет Кортеса, я это замечаю, хотя он вида пытается не подать. Но ведь он же должен понимать, что она — ребёнок. Не пускаться же мне в объяснения прямо сейчас, что он мой… собственно, кто? Друг и есть.
— Красивые цветы, спасибо, — сдержанно отвечает Настя и, аккуратно положив букет на туалетный столик, убегает к девочкам.
Вижу, что она осталась не в восторге от этой встречи. Да и я, признаться, тоже. Нет, я бы хотела увидеться, но ему стоило предупредить, ведь тут мог бы быть Семён. Это было бы… достаточно сложно. Зачем это напряжение на дне рождения ребёнка? А оно бы непременно возникло.
— Ой, а я думала, это мой муж, — Люда смотрит с удивлением, выглянув в гостиную.
Про Марио я ей не рассказывала, вот и пришло время познакомиться лично.
— Ой, а вот и Аслан! Ну наконец-то, уже заждались. У него же торт, вообще-то, — говорит Люда, когда раздаётся ещё один звонок в дверь.
Но это тоже не Аслан.
— Папочка, ты приехал! — пищит Настя и со всех ног несётся к двери, в проёме которой за двумя букетами цветов и огромным динозавром как в любимом мультфильме Насти, спрятался Семён. — Смог пораньше!
О нет, кажется, день рождения Насти запомнится не только ей.
Пересекаемся взглядами с Людой, и я чётко читаю её мысленное “держись”.
А держаться нужно. И не позволить никому испортить праздник моему ребёнку.
Семён переступает порог и отдаёт динозавра и цветы Насте, потом подходит ко мне и вручает букет, мягко улыбнувшись.
— Спасибо за дочь, Василина, — аккуратно убирает прядь моих волос за ухо и целует в щёку, заставив закаменеть под взглядом Марио. — Это и твой праздник тоже.
— Спасибо, — рефлекторно прочищаю горло.
— Марио! — брови Семёна взлетают, будто он только сейчас заметил Кортеса. — Вот так сюрприз!
Семён первым протягивает руку, улыбается, но я на этот счёт не обманываюсь, вижу, какой сталью наливается его взгляд.
— Сеньор Радич, — Марио принимает руку Семёна и сжимает её в ответ. — Жаль, что вы больше не в деле вашего отца. С вами работать было куда лучше, чем с тем, кто теперь управляет филиалом.
Я хлопаю глазами. Вот это новость для меня.
— Ты больше не работаешь на отца? — обращаюсь к Семёну.
— Да, уже месяца три как. Не сошлись во взглядах на некоторые аспекты, — отвечает уклончиво.
Если он ушёл от отца, то я уверена, что отец тоже не остался в долгу. Не просто так отпустил его.
А то, что случилось это сейчас, ведь Семён мог уйти и раньше, в течение этих шести лет, удивляет и вдруг… греет. Значит, это ради Насти? Родители не приняли ребёнка, и Семён выбрал её? И мне ничего не рассказал, хотя мы много раз касались семейных тем, говорили о Вере и её семье, например.
Лёгкое тепло от этих мыслей растекается в груди, но то, как мужчины сейчас друг на друга смотрят, напоминает мне, что ситуация весьма щекотливая, и мне нужно её контролировать.
— Ну что ж, — говорю громче, чем сама хотела — напряжение даёт о себе знать, — тогда к столу?
Больше всего мне сейчас хочется, чтобы всё же скорее приехал Аслан и разбавил немного эту тестостероновую бомбу.
И он, наконец, приходит. Даже Люда немного выдыхает, встречая мужа.
Мужчины знакомятся между собой и отправляются пообщаться на балкон, а мы с Людой идём дорезать бутерброды ввиду увеличения количества гостей.
— Действительно, стоило заказать кафе, — сетую. — Лучше детское, туда бы без приглашения никто не пришёл.
Не то чтобы я не была рада видеть Марио. Просто сейчас это правда не лучший момент. И если насчёт Семёна я ничего сказать не могу, ведь он пришёл к дочери, то Кортесу, всё же стоило позвонить сначала.
— Я думаю, они оба понимают, что это день рождения ребёнка и не станут устраивать петушиные бои, — пытается успокоить меня сестра.
— Я тоже на это надеюсь, — качаю головой. — Но ты видела, как они смотрели друг на друга?
— Видела, конечно. Но мне кажется, ты недооцениваешь отца своей дочери, Василина. Мне было достаточно увидеть, как он смотрит на неё. И на тебя.
— Люд…
— Подожди, ты послушай, — она вытирает руки и откладывает полотенце. — Я сейчас не про твой выбор. Я о том, что Семён не станет портить день рождения дочки, она слишком ценна для него, чтобы сейчас устраивать разборки с соперником.
— Да каким вообще соперником? — тру лоб, пытаясь привести всё это в какую-то логическую плоскость, объяснить для начала хотя бы самой себе. — Семён — просто отец моего ребёнка. Всё. Марио — просто друг. Пока что. Но как есть.
— Угу, — Люда поджимает губы, пытаясь скрыть улыбку. — Просто отец ребёнка и просто друг. А корриду с кулачными боями они просто так мечтают устроить. Я вот даже начинаю волноваться за Аслана. Арбитрам частенько прилетает…
— Люда!
Она, улыбнувшись, уносит поднос с бутербродами в гостиную, а я подхватываю графин с соком и иду за ней. Мужчины тоже возвращаются.
— Аслан позаботился о празднике не только тортом, — говорит Семён, ставя на стол бутылку водки. — Думаю, немного не повредит. Василина, неси рюмки, не в бокалы же винные лить.
Хрустнув пробкой, он отвинчивает крышку и разливает в рюмки, которые я приношу из кухни и ставлю на стол.
— Марио? — спрашивает, замерев над его рюмкой.
— Я предпочитаю сангрию или ликёр, и никогда не пробовал русской водки, — недоверчиво смотрит Кортес на горлышко бутылки.
— Есть вино, — влезаю в разговор. — Ничего хорошего нет в этой водке, поверь. Она горькая и крепкая.
— Для настоящих мужиков, — подмигивает Семён. — Это тебе не сладенькое пойло.
Мне хочется одёрнуть его. Зачем брать Кортеса на слабо? Но Люда предупреждающе сжимает мою руку под столом.
— Почему бы не попробовать, раз в России это так ценят, подвигает Марио свою рюмку.
— Да, часть национальных традиций. А когда приезжаешь в гости, традиции нужно уважать. Правда, Аслан? — Семён подмигивает мужу Люды, а тот нейтрально пожимает плечами. Вроде бы как держит нейтралитет, но я чувствую, что по факту он выбрал сторону Семёна.
— У меня тост. — Семён поднимает рюмку выше и смотрит на меня. Выдерживает небольшую паузу, будто собирается с мыслями. — Василина, я никогда не думал, что в жизни может быть что-то столь ценное, как ребёнок. Знал, но не думал, что настолько. Ты подарила мне дочь, эту невероятную принцессу, эти бешенные эмоции, что связаны с отцовством. То, что дало мне толчок изменить свою жизнь, пойти по своему пути, ощутить его важность и его ценность.
Сначала, когда он только начинает говорить, я чувствую смущение, а потом… это не передать словами. Когда вникаю в суть сказанного. На какое-то мгновение даже забываю, что вокруг нас есть кто-то ещё, что ситуация щекотливая, и я будто на гвоздях сижу.
— Настя — мой человек. Не только по крови. Сто процентов. Спасибо за неё, и с днём рождения!
Мужчины поднимают рюмки, мы с Людой бокалы, раздаётся громкий звон и поздравления. Краем глаза я замечаю, какой взгляд бросает Марио на Семёна. Напряжённый, острый, с вызовом. И получает в ответ такой же. Это мгновенная, короткая стычка, но у меня от неё мороз по коже.
А дальше Марио, по примеру Семёна и Аслана, переворачивает и залпом глотает водку. Моментально краснеет и закашливается.
— ¡Jesús!
— Ну что же ты так! — подначивает Семён и пару раз ощутимо хлопает Кортеса по спине. — Дыши, мой испанский друг, водка это тебе не сладкая сангрия. А лучше закуси. Вот, смотри, бутерброд с красной икрой. Пробовал такую?
Марио качает головой, берёт бутерброд и откусывает кусок.
— Невероятно, — говорит, когда к нему возвращается такая возможность. — Я сколько раз бывал в России, но ни водку, ни икру не пробовал. В Испании их тоже продают, но как-то не пришлось.
— Это традиции нашего застолья, — влезает в разговор Люда, чтобы как-то разбавить этот перфоманс под названием “ты чужак, испанец”.
Спустя два часа Кортес по полной программе познаёт традиции русского застолья. Чтобы не раздражаться лишний раз, я ухожу на кухню, чтобы обновить напитки детям, смотрящим “Хорошего динозавра” в комнате Насти.
— Ты что-то без настроения, Адамовна, — Семён приносит пустые тарелки из детской.
— Зачем ты напоил Марио? — разворачиваюсь к нему и смотрю сердито. — Что за детский сад? Он же едва языком ворочает.
— Сложности интеграции, — пожимает плечами с абсолютно невинным видом. — Расслабься немного, ты слишком напряжена. Хочешь, массаж сделаю?
Кладёт мне руки на плечи и чуть сжимает.
— Прекрати, — сбрасываю его ладони, стараясь полностью игнорировать заструившееся под кожей тепло.
— Хорошо, — примирительно поднимает ладони.
Сам он, кстати, не пьян. Значит, действительно напоил Кортеса намерено.
— Пойду отправлю нашего заморского товарища на такси в отель, а то он невменяем совсем, а у нас тут детский праздник и куча чужих детишек. Не хотелось бы объясняться с их родителями, да?
Ухмыльнувшись, он забрасывает в рот карамельный орешек из вазы и выходит из кухни, оставляя у меня острое желание прибить его за вредность.
— Шапочку для плаванья взяла?
— Да. И розовую, и зелёную с цветочками, — загибает пальцы Настя.
— А купальник, мам?
— И купальник тоже. А ты всё сложила? Где твой рюкзачок?
Настя ставит на кровать свой рюкзак-медвежонка, расстёгивает и раскрывает шире, демонстрируя всё, что туда смогла впихнуть.
— Вот.
— Отлично, вроде бы всё взяли, — киваю и ещё раз просматриваю содержимое своей сумки.
Вроде бы всё необходимое положила. Да и едем мы ненадолго — на неделю всего. Семён купил путёвку в один из лучших санаториев Сочи. Насте периодически нужно санаторное лечение, как минимум несколько лет ещё, пока сустав не восстановится полностью.
Настя, конечно, расстроилась, что едем мы только вдвоём, а Семён лишь отвезёт нас на вокзал. Но мне так лучше. Одно дело видеть его два-три раза в неделю ненадолго, совсем другое — оказаться вместе на отдыхе.
Я всё ещё зла на него за то, что на дне рождения Насти напоил Марио. Бедного испанца рвало весь следующий день, а ему вечером было лететь. Пришлось просить Аслана дать контакт медсестры, чтобы поставила капельницу.
Разве это взрослый поступок? Семён ведь прекрасно знал, что будет с тем, кто раньше не особенно налегал на крепкие напитки, а уж тем более на водку. А сам пришёл на следующий день как ни в чём не бывало, ещё и подтрунивал, спрашивая, как там наш “испанский друг”.
— Всего неделя, зайка, и снова увидишь папу, — поправляю кудрявый хвостик, перехваченный на макушке цветной резинкой с вишенкой. — Ему нужно работать. Кстати! — смотрю на загоревшийся экран смартфона. — Он уже ждёт нас внизу. Давай быстрее, Стася, а то на поезд опоздаем.
Настя несётся обуваться, а я ещё раз проверяю, всё ли выключила и закрыла, ещё раз смотрю, не забыла ли зарядное, а потом застёгиваю молнию на чемодане, опускаю его на пол, вытаскиваю ручку и качу в прихожую.
— Ну куда ты тащишь, я же написал, что сейчас поднимусь, — сталкиваюсь с Семёном у входной двери.
— Так торопимся же.
— Успеем, Василина, и даже без твоих попыток подорваться.
— Ну он на колёсах, ты чего.
— Ага, а всё равно тяжёлое — то через порожки перетащить, то ступени входные.
Настя смотрит на наши препирательства с улыбкой и нетерпением. Ей пообещали занятия в бассейне, а плавать она любит если только лишь чуточку меньше, чем танцевать.
Нам удаётся миновать больших пробок, и уже через сорок минут мы садимся с Настей в “Ласточку”. Она какое-то время грустит, что приходится расстаться с отцом на целую неделю, но потом надевает наушники и, включив музыку, начинает дремать.
Через четыре с половиной часа мы сходим с поезда в Сочи. За несколько лет жизни в Краснодаре я так ни разу в Сочи и не была. Много слышала о красоте этого города, и уже на самом вокзале вижу этому подтверждение. Здесь действительно очень красиво!
— Мама, смотри, пальмы! — показывает пальцем Настя. — У нас в парке не такие красивые.
— В Краснодаре для них прохладно, Стась, — объясняю дочке. — А вот и такси. Поехали.
Санаторий, в который нам подарил путёвки Семён, очень красивый. От архитектуры здания и ландшафта во дворе до зелёных насаждений вокруг. И море! Оно прям у санатория. Буквально пять минут пройти.
— Мама, смотри, чайки! — тычет Настя в абсолютно безоблачное, невероятно синее небо.
Администратор выдаёт маршрутный лист и всё подробно рассказывает: где столовая и во сколько приёмы пищи, когда процедуры, когда свободное время, на какие можно записаться экскурсии.
— С вами в течение часа свяжется наш врач и договорится о встрече, — улыбается девушка и кладёт мне ключ-карту на стойку.
В санатории нас размещают в очень комфортабельном номере на шестом этаже. С балкона открывается потрясающий вид на море. Оно такое идеально синее, что даже мне, которая никогда не имела тяги к изобразительному искусству, хочется взять лист бумаги и кисти.
— Мам, сфоткай меня на фоне моря и отошли папе! — просит Настя и встаёт на балконе, манерно вскинув нос и уперев одну руку в бок.
— Конечно, сфоткаю, — качаю головой и смеюсь. — Сто пятьсот тысяч раз, как ты любишь.
Делаю несколько фото и отсылаю Семёну после того, как Настя выбирает самые удачные. Хотя, как по мне, они все удачные.
— И сердечко пошли.
— Сама шли, — блокирую экран. — У тебя же есть телефон.
Странно будет, если я начну слать Семёну сердечки. Вот пусть сама и шлёт, у них есть своя переписка. Вообще, я была против, чтобы у Насти был свой смартфон, рано ещё, но они с Семёном меня уболтали, приведя неоспоримые факты, что им обязательно нужна прямая связь.
Через три часа, за которые мы обустроились и порешали все административные вопросы, в том числе получили лист назначений физиопроцедур от санаторного врача и пообедали, мы с Настей идём гулять по берегу. Все процедуры начнутся с завтрашнего дня, а сегодня мы решили посмотреть город, пройтись к морю.
Ну и конечно же отсылаем фотки папе едва ли не с каждых десяти шагов.
На следующий день после завтрака у нас небольшая прогулка, а к десяти тридцати бассейн. Настя ждёт не дождётся занятия. Аж вприпрыжку бежит.
Знакомимся с инструктором, и они уходят на детскую дорожку, предлагая мне пока поплавать на свободных.
Когда я вообще в последний раз была в бассейне? Уже и не помню. Наверное, ещё когда в Волгограде жила до поездки в Москву и то несколько раз всего. У меня в принципе со спортом не очень-то сложилось. Наверное, это нужно исправлять.
Осторожно опускаюсь в воду, выдыхая. Не то что Настя, та плюхнулась, забрызгав тренера. Мне их видно, интересно наблюдать.
Плаваю я плохо, потому беру пенное бревно, опираюсь подмышками и неспешно начинаю плавать.
— Ты слишком напрягаешь шею, — слышу негромкое рядом и тихий всплеск.
Я слишком ушла в свои мысли, и даже не обратила внимания, кто плывёт рядом. А это… Семён.
— О! А ты тут откуда взялся?
— Нарисовался, — улыбается. — Ваши с Настей фотки любого заставят забить на работу и примчаться.
— Как ты вообще в бизнесе держишься с такой-то порывистостью, — хихикаю.
— Твоими молитвами, Адамовна.
— Настя будет безумно рада.
— А ты?
Вопрос почему-то застаёт врасплох. Как и само появление Семёна — рядом, в воде, почти обнажённого.
Это запускает реакцию. Я не жду её, не желаю, но она не подконтрольна сознанию.
У Семёна, видимо, тактика такая — осторожно просверлить в моей броне малюсенькие дырочки. Тихо и незаметно, почти неощутимо. А потом жахнуть кувалдой, чтобы всё осыпалось.
Вот как сейчас, когда он прямо перед мной выпрыгивает из воды и садится на борт бассейна, и как раз прямо перед моим взглядом оказывается его идеальный загорелый пресс в каплях воды, идеальные бёдра, мускулистые плечи.
Кажется, поездка в санаторий будет нескучной.
— Готова? Пузырь!
Пузырь — это у Семёна с Настей такой боевой клич, который должен стать сигналом вдохнуть воздух и задержать его.
Он подкидывает её и бросает рядом в воду, а я лежу на пляже на шезлонге и пытаюсь не нервничать по этому поводу. Говорю себе, что Семён взрослый, он её отец и не идиот. Поэтому у меня нет причин беспокоиться и пресекать их игры.
Хотя, если понаблюдать, как они дурачатся, то можно засомневаться во взрослости Семёна. Он плещется и хохочет не меньше, чем Настя. Да так заразительно, что я сижу и улыбаюсь.
— Ма-ам! Иди к нам! — пищит Настя. — Тут весело-о-о!
— Ага, я вижу, — посмеиваюсь негромко.
Но мне и так хорошо. Я чувствую себя спокойной и расслабленной. Нежусь в тени у моря, спрятавшись за большими солнцезащитными очками и шляпой с широкими полями. Которую, кстати, Семён не забыл оборжать.
— Давай, Адамовна, хватит прятаться, — поддерживает он дочь. — Мы не кусаемся!
Ага, не кусаетесь. Только брызгаетесь, обливаетесь и хохочете.
Тяну освежающий напиток с апельсиновым соком и плавно выдыхаю. Призывы присоединиться не прекращаются. Не угомоняться же.
Хотя… почему бы и нет?
Снимаю шляпу и очки и иду к воде.
— Ура! — кричат в унисон. — Мама идёт!
— Ох! — вскрикиваю, как только, стоило мне ступить в воду по колено, на меня несутся столпы солёных брызг. Буквально шипят на разгорячённой коже. — Ах вы! — задыхаюсь от возмущения и смеха.
И тут же принимаю правила игры. Двое против одного — нечестно, а значит, я могу не стесняться и не осторожничать.
Крик, шум, брызги, соль везде — в глазах, в ушах, в носу, на языке. Настоящая какофония веселья.
Кажется, я так не хохотала много лет. Да, наверное, и никогда! От души, по полной, без оглядки. С радостью в сердце за счастливый смех дочери, за её улыбку, за искры в глазах.
— Е-е-е! — Празднуют они победу, когда я сдаюсь, подняв вверх ладони.
Мы возвращаемся на пляж, я набрасываю полотенце Насте на плечи. Семён раскидывает руки, потягивая мышцы после такой активной нагрузки.
Взгляд сам липнет к его телу, как приворожённый. Невозможно оторваться.
И он замечает это!
В глазах проскакивает усмешка, читаю её по взгляду. Лёгкое, почти незаметное движение бровью так и демонстрирует его надменное “хочешь?”
Будто за руку на горячем поймал.
Да так оно и есть, чего уж.
Демонстративно отворачиваюсь и включаюсь в активный разговор с Настей. Она сейчас чрезвычайно возбуждена, взахлёб говорит. По факту пересказывает всё то, что я сама наблюдала последний час и в чём участие принимала, но для неё это способ выплеснуть эмоции, ещё раз их прожить и осознать.
— И я ужасно голодная! Когда там обед? — завершает он свою эмоциональную речь.
— Я тоже дико голоден, — соглашается Семён. — Можно было бы и в кафе зайти, но ужин в пансионате через сорок минут. Пока дойдём, пока в душ.
Мы собираем вещи и идём к корпусу санатория. После такого эндорфинового всплеска я почему-то не решаюсь посмотреть Семёну в глаза. Это чувство сложно объяснить. Оно странное.
Наши отношения вообще странные. Мы ведём себя как семья. Но при этом мы не семья. Но сексом занимались. И нам было хорошо.
Я запуталась.
Не пойму, что я чувствую. Кроме того, я не позволяю себе понять. Потому что сложно. Потому что страшно. Потому что пять лет собирать себя по кусочкам было очень тяжко и больно, а когда мы вновь увиделись, снова были моменты, когда я будто наотмашь по лицу получала. Такие были ощущения.
И мне страшно решиться. Выбрать. Я хочу спокойной жизни, размеренной. Хочу любить и растить дочь, а не латать своё сердце. Хочу простых и понятных отношений.
Но сможет ли мне дать такие Семён? Пока не получалось.
Слишком ярко с ним всё. Ослепляюще. Слишком острые эмоции.
А мне хочется завернуться в плед и прижаться к теплу. Выдохнуть. Расслабиться.
Получится ли так с ним?
Ужинаем в столовой санатория мы, конечно же, вместе. Настя вся просто цветёт. Она уже даже загореть успела — личико чуть потемнело. Кожа у неё, похоже, в отца, потому что я вся краснею, стоит солнечным лучам коснуться моей незащищённой кожи. Без толстого слоя мощного солнцезащитного крема мне в солнечную погоду не выйти, иначе к вечеру настоящее барбекю.
После ужина я ухожу в номер, мне нужно закончить перевод заказчику, а Настя с Семёном идут гулять по прилегающей территории. Там и детские площадки есть, и беседки. Только прошу их мороженым не объедаться.
В девять Настя выключается, как лампочка. Устала, эмоций и впечатлений уйма. Уснула буквально за пару минут.
Я ещё какое-то время глажу её по волосам, а потом прикрываю лёгким одеялом. Принимаю душ, наливаю чай и, накинув лёгкий халат до самого пола, приятно струящийся тонкой тканью по ногам, иду на балкон. Хочется увидеть ночное море и немного утихомирить мысли.
Воздух обалденный. Это просто непередаваемо. Жаркий днём, воздух немного остыл, а с моря лёгкий ветер несёт свежесть. Я глубоко вдыхаю и опираюсь локтями на перила.
— Прикинь, у наших номеров совместный балкон, — слышу негромкий голос.
Вздрагиваю от неожиданности, но совершенно, почему-то, не удивляюсь.
— И как же так вышло? — поворачиваюсь к нему.
Семён стоит у перил напротив своих окон. Он погасил в номере свет, поэтому я и не увидела его сразу.
— Случайность, — пожимает плечами с совершенно невинным видом, а потом протягивает мне бокал с шампанским.
В руках у него второй. Значит, ждал.
Конечно, ждал.
Я принимаю бокал, рассматриваю Семёна. Он сейчас такой безмятежный, расслабленный, смотрит вдаль на море. Такой спокойный и уютный. Лёгкий.
В расстёгнутой тонкой рубашке и свободных брюках, с мокрыми волосами, окружённый тонким, едва ощутимым ароматом свежести геля для душа, он выглядит… привлекательным. Сексуальным. Магнетичным. Манящим.
Желанным.
Но мне вдруг хочется иного.
— Расскажи мне о себе, — делаю к нему несколько шагов и опираюсь локтями на перила рядом. — Как ты жил эти годы?
Понимание того, что я по сути его почти не знаю, приходит неожиданно. Знаю, какой он на вкус, какие мягкие у него губы, как чувствуется соль на его коже, какими сильными могут быть его мускулы, сжимающие в объятиях. Но… о чём он мечтает? Какой видит жизнь? Какой любимый цвет, вкус, блюдо, запах?
Осознание, что я о нём, как о человеке, как об отце своей дочери, ничего не знаю, вдруг оказывается ошеломляющим. Я ведь даже не в курсе, в чём заключается его работа, я от Кортеса узнала, что Семён уже несколько месяцев не работает на отца.
И мне вдруг хочется узнать о нём. Всё и сразу, много. Хочется, чтобы он сам рассказал — с душой и эмоциями.
Хочется впитать это, почувствовать его.
Знаю, что это желание уж точно никак не совпадает с моим решением возвести границы. Но почему-то так хочется…
Настя очень тепло прощается с тренером и лечащим курортным врачом. Неделя пролетела так быстро, что и оглянуться не успели. Семён побыл с нами всего три дня, а потом ему всё же пришлось уехать на работу.
Он, оказывается, смог реализовать свою мечту! Ушёл от отца, порвал связи с семьёй, кроме сестры, рискнул, продав всё, что у него было, и вложился в разработку компьютерных игр. Он ведь в юности увлекался, даже зарабатывать неплохо получалось.
И не зря вложился, как оказалось. Сам в команде разработчиков, во всём участие принимает. И дела вверх идут, новая игра вышла совсем недавно и покорила геймеров по всей стране. По факту он всё начал с нуля, и у него получилось. Удачливый он.
Тогда на балконе мы долго говорили. Я в основном слушала. Казалось, будто узнаю его заново. Он рассказал о том, как родители шантажировали его сестру ребёнком, на много лет разлучили внучку с их матерью. И ему в этой истории сильно досталось, потому что он очень любит и сестру, и племянницу.
Его мать и отец — невероятные манипуляторы. Почему они так ведут себя с собственными детьми? Неужели не понимают, что лишают их счастья?
Мне сложно это представить. Я ни за что не стану так относиться к Насте. И Семён тоже. Она ведь не проект — она ребёнок. Человек. Со своими желаниями, со своим характером, личностью, даже в свои шесть лет.
Я узнала, что он любит слушать “Нирвану”. Любит смотреть канал про автоподбор. Ему нравится синий цвет. Русская кухня. Облепиховый чай. Американо. Грейпфрутовый сок.
Он не любит запах ванили и не переносит мяуканье котят, потому что его топит жалость, а он вроде бы как взрослый и брутальный. Ему скучно таскать железо в зале и он мечтает снова вернуться к скалолазанию. А ещё был бы не прочь попробовать какие-то водные виды спорта.
Я так много узнала в тот вечер о нём, как о человеке, что странным образом сама почувствовала некоторую наполненность. Как будто пустое давящее пространство внутри вытеснили и заполнили чем-то нужным, правильным, лёгким, приятным.
Я почувствовала то, чего никогда не ощущала между нами — близость. Не физическую, её я каждой своей клеткой не раз чувствовала, а духовную. Как будто только сейчас он открыл передо мной душу и позволил туда заглянуть, увидеть его настоящего.
Ещё Семён признался, что ему очень нравилось, когда у меня были светлые волосы.
— Мой фетиш — моя училка-блондинка, — сказал без сексуального подтекста вроде бы, но у меня, будто я в совсем юном возрасте, вспыхнули щёки. — Тебе и с тёмным великолепно, огонь прям. Но светлый… он как бы твой, понимаешь? Не как маска.
И знаете что? Через день, когда он уехал, Настю забрали на плавание и массаж, у меня были свободные три часа, и я пошла в парикмахерскую и снова перекрасилась. Не потому что он сказал, а потому что я и сама себя так и не приняла брюнеткой. Действительно, будто маска какая-то.
Прям совсем светлый не получился сразу, но уже привычнее так мне. Комфортнее, что ли.
В тот вечер он не прикоснулся ко мне. Мы пили шампанское, смотрели на море и разговаривали-разговаривали-разговаривали. Трогали не тела друг друга, а души. И это было не менее волнующе.
Мы не делали выводов, не строили планов. Мы просто были друг с другом рядом. И было так хорошо…
А потом, когда он уехал, я поняла, что скучаю. В груди стали тесниться чувства, в голове решения. Непростые, те самые, которых я так боюсь.
А что если мы всё же можем попробовать?
Вот так, осторожно, по шажочку.
А если получится?
Семён встречает нас с Настей на вокзале в Краснодаре и отвозит домой, но сам не поднимается — сильно торопится.
— Лапуля, не обижайся, — крепко обнимает её, подняв. — Ты сегодня разбирай вещи и отдыхай, а завтра съездим с тобой в Орс Молл. Говорят, там будет выступать московская танцевальная студия. Погуляем, мороженое поедим.
Настя, было насупившаяся, начинает оттаивать.
— Мама, а ты с нами поедешь? — смотрит на меня.
— Поеду, — внезапно даже для самой себя соглашаюсь. Мне почему-то больше не хочется быть в стороне, хочется быть с ними вместе, втроём.
— Отлично, — улыбается Семён, и я обращаю внимание, каким тёплым взглядом он смотрит на меня. И у меня в груди тоже что-то нежное разливается. — Заеду за вами завтра в одиннадцать.
Мне очень хочется прямо сейчас стянуть косынку, чтобы увидеть его реакцию на изменения. Но я сдерживаюсь. Причёска слежалась, уж лучше завтра пусть увидит, когда я в порядок приведу и уложу красиво.
Вечером, когда Настя смотрит мультики, я несколько раз беру в руки телефон, чтобы написать Марио. Думаю, как сделать это тактично и не обидеть его. Мы не встречались, даже до поцелуя ни разу не дошли, но его ухаживания имели вполне себе понятные характер и цель. И мне нужно это пресечь, иначе будет совсем некрасиво.
Но так ничего в итоге и не пишу. Не идут корректные фразы в голову, всё ещё сомнения одолевают. Решаю отложить это до завтра. Подумать, как объясниться.
Утром провожу у зеркала куда больше времени, чем в какой либо раз за последние несколько лет. И расстроиться несколько раз успеваю. И лапки гусиные у глаз кажутся слишком заметными, и межбровка какая-то глубокая. Конечно, я не юная девушка, понимаю это прекрасно, но мне хочется выглядеть идеально. Хочется лучиться красотой и свежестью.
Для него…
Волосы уже и так укладываю, и эдак. То подколю от лица, сделав образ более строгим. Ни дать, ни взять — училка. То распущу, добавив лёгкости.
Настя несколько раз заглядывает в мою спальню и с серьёзным видом оценивает:
— Мамуль, тебе очень идёт. Ты вообще очень-очень красивая!
— Спасибо, солнышко, — улыбаюсь ей.
— Папе понравится, — бросает вроде бы как между прочим, смущая меня, а потом убегает к себе.
К одиннадцати мы обе собраны, а я испытываю невнятное волнение. Будто мы не в торговый центр гулять идём все вместе, а на свидание вдвоём.
Может, это в некотором смысле и есть свидание. Для меня.
— Вау, — улыбается Семён, когда приезжает за нами. — Вот теперь вижу свою Адамовну.
Это “свою” звучит так приятно. И даже как-то привычно.
В торговом центре мы смотрит концерт детской танцевальной группы, от которого Настя в восторге. Она фотографирует некоторые моменты выступлений на телефон и собирается позже отправить эти фото тёте Вере и обсудить с ней. Вроде бы как мы с Семёном не совсем понимаем, так как не специалисты.
Потому идём есть мороженое, потом, конечно же, папочка балует любимую дочь походом в магазин игрушек.
— Сегодня прям аншлаг, — говорю Семёну, выходя из уборной. — Народу даже в туалете куча.
— Да, за кофе тоже пришлось постоять, — протягивает мне стаканчик. — А Настя где?
Замираю.
Вопрос простреливает в мозгу неприятным ощущением.
— В смысле? — смотрю на него. — Она же была с тобой.
— Она зашла в женскую уборную сразу за тобой. Вот буквально дверь ещё не закрылась.
Где-то под рёбрами обдаёт холодом. Я осматриваюсь вокруг. Людей много, снуют туда сюда, болтают о своём, смеются. Концерт закончился и народ расползся по торговому центру.
Но Насти моей нет. Нигде. Ни рядом, ни в обозримой округе.
Её яркие ядовито-салатовые ушки-ободок, купленные Семёном сегодня, очень заметные. Но их нигде не видно. Нигде!
— Настя! — громко зову, заглядывая в уборную.
Я прохожу и заглядываю под каждую закрытую дверь, надеясь увидеть её розовые кроссовки. На меня смотрят странно, но мне плевать.
Она одна бы не пошла. Но вдруг? Вдруг решила, что уже достаточно взрослая?
В уборной её нет.
Выскакиваю снова в коридор, но тут же натыкаюсь на обеспокоенного Семёна, отрицательно качающего головой. Он осмотрел все ближайшие к уборной бутики.
Леденящая, противная паника начинает затапливать меня. Выброс адреналина вызывает удушье и боль в животе. Начинает тошнить и перед глазами плывут пятна.
Это самый страшный сон, худший мой кошмар — потерять её. Обернуться и не обнаружить рядом. Парализующий во сне, но намного более страшный в реальности.
Грудь стягивает невидимыми стальными тисками. Задыхаюсь. Перед глазами темнеет.
— Она должна была быть с тобой, — шепчу мёртвым голосом. Горло стискивает до хрипа. — С тобой! Я бы её ни за что не потеряла.
Знаю, читала, что в таких случаях нельзя обвинять парнёра. Но так и есть! Он должен был быть рядом!
— Она зашла сразу за тобой, это же женский туалет, Василина, — Семён качает головой, ему тоже плохо — я вижу. Вижу, но продолжаю в бессилии и панике винить его. — Мы найдём, её, слышишь? — хватает меня за плечи и стискивает, а мне кажется, я сейчас чувств лишусь. — Найдём! Может, Настя отошла пообщаться с танцорами или костюмы их посмотреть, или на игрушки поглазеть побежала.
— Она никогда не отходит от меня!
— Но ведь так бывает. Она же ребёнок. Ты стой тут, вдруг она вернётся, а я сообщу в пункт охраны, пусть по камерам ищут. Василина, прошу, успокойся.
Он оглядывается в поисках информационного табло с указанием пункта охраны или самого охранника, а я растерянно веду взглядом вокруг и вдруг…
— Настя! — кричу, бросаясь к перилам. — Настя-я-я! Охрана, там уводят мою дочь!
— Зарина! — Семён кидается ко мне, а потом увидев то же, что и я, бросается к эскалатору и, прыгая через ступени, расталкивая на них людей, несётся вниз.
Там, внизу, на первом этаже уже подходят к дверям рыжеволосая женщина с моей Настей за руку. Неумолимо преодолевают последние метры, пока мои ноги прирастают к полу.
Как?! Как Настя так спокойно идёт с ней?! А это она! Точно-точно! Те же салатовые ушки, розовые кроссовки, рюкзак-медвежонок.
— Стой, стой, — шепчу себе под нос и срываюсь за Семёном. Боже, почему просто нельзя спрыгнуть со второго этажа? Почему у меня нет крыльев? И острых когтей, чтобы порвать эту рыжую, похитившую мою дочь?
Я бегу по холлу, несусь, не чувствуя ног. Люди в недоумении расступаются. Охранник пытается преградить мне путь, но заранее кричу ему, что у меня похитили ребёнка.
Женщина уже увела Настю за стеклянные двери, туда же выскочил Семён.
Он должен успеть! Обязан!
Он знает эту женщину? Господи, кто она такая, что решила украсть нашу дочь? Его бывшая жена? Зарина… Да, кажется, так зовут её.
Дурацкая карусельная стеклянная дверь ползёт так медленно! Я едва не сгораю в эти мгновения, пока она проворачивается, чтобы выпустить меня наружу.
— Настя! — вылетаю за двери и кручу головой.
Где они? Где? Шум улицы окутывает, будто в воронку затягивает. Порывистый ветер треплет волосы, хлётско швыряя их по моему лицу и закрывая обзор.
Сразу за дверью торгового центра подъездная дорога, и я едва не попадаю под машину. Водитель кричит мне ругательства в окно, но мне плевать. Дальше, у стоянки, я вижу, как Семён догоняет эту рыжую, хватает её за локоть и резко отталкивает от Насти. Женщина падает на асфальт, а он подхватывает Настю на руки.
— Настя! — вырывается из моего горла ещё одни крик, ещё более рвущий горло, но уже с облегчением. — Настенька!
Семён отпускает её и она бежит ко мне. И мне кажется, я ещё никогда не была счастливее. Потерять и обрести её за десять минут — эмоции сравнимые разве что с тяжёлыми родами и первой счастливой встречей или чем-то подобным.
Окончательно выдыхаю, но не могу сдержать всхлипа, когда моя девочка оказывается у меня на руках. Я дрожу всем телом, но мне больше ничего не страшно, потому что моя доченька со мной.
Я никогда ничего так не боялась. Даже смерти. Никогда не была так напугана, как сейчас.
— Почему… — заключаю её личико в ладони, опустив на землю, — почему ты пошла с этой тётей? Что она тебе сказала?
— Я зашла в туалет, но не увидела тебя, там было много людей, — Настя бледная, тоже испугалась. — А потом эта тётя сказала, что вам с папой пришлось отойти в кафе заказать пиццу, а тётю Веру встретить некому. Предложила пойти встретить.
Она сжимает мою руку и начинает плакать.
— Мама, прости, — всхлипывает. — Прости меня, пожалуйста, ты мне говорила никогда не ходить с чужими. Но я тебя не увидела, а тут тётя Вера… я…
— Ничего, солнышко, — прижимаю её к себе. — Ничего. Мы потом обсудим и обязательно подумаем, как стоило поступить, чтобы такого не получилось в следующий раз.
— Мам, а папа тоже сердится?
— Нет, на тебя, конечно же, нет, — я поднимаю глаза и в этот момент вижу, как Семён вздёргивает на ноги свою бывшую. Она хохочет, словно душевно больная, а потом вскрикивает, прикрывая лицо руками, когда он замахивается.
Я прижимаю Настю к себе, чтобы не видела, как её отец бьёт другого человека. Это нехорошо, очень нехорошо, но я бы и сама порвала эту тварь на куски. Однако Семён всё же сдерживается и опускает руку, а рыжая пятится, а потом разворачивается и убегает куда-то вглубь большой стоянки.
— Папочка, — Настя вытаскивает свою ладошки из моей и бежит к Семёну.
Он идёт навстречу, сбоку к нам спешит охранник, что-то сообщая по рации. Я пытаюсь дышать ровнее. Нужно успокоиться, ребёнку не стоит видеть меня в панике.
Но, кажется, ужасы на сегодняшний день ещё для меня не закончились. Сыплются, словно удары молотом, не позволяя даже головы поднять.
Я не успеваю отреагировать, когда слышу сзади резкий шорох шин по щебню и рычание автомобиля. Лишь отмечаю, как внутренности сковывает льдом в преддверии удара. Время зависает, образуя вакуум, в котором успевают блеснуть две странные мысли: услышу ли я хруст собственных костей и что больше всего мне не хочется, чтобы это видела Настя.
Но удара не происходит. Точнее происходит, но иначе. Сначала в моё плечо врезается что-то тяжелое, а потом я сама падаю на щебень.
Дальше резкий звук торможения. Удар. Крик “папочка!”
Всё смешивается в жуткую какофонию. Мерцает отрывками. Мне приходится вдавить до крови ногти в ладони, чтобы остановить в себе панику и включить мозг.
Семён на земле рядом. Настя подбегает и падает на него. Рыжая дрянь, пытаясь развернуться, сминает задом капот стоящей на стоянке машины, но её машину вскрывают двое охранников, а саму, брыкающуюся, вытаскивают, потом скручивают.
Тяжело дыша, я на коленях подползаю к Семёну и Насте. Обнимаю одной рукой дочь, второй тереблю Семёна.
— Бамблби, чёрт тебя дери, — вкладываю в это всю злость. — скажи, скажи, что ты живой!
— Да живой я, — стонет в ответ, и я выдыхаю так, что в лёгких и грамма воздуха не остаётся. — Но руке пиздец, кажется. Настя, закрой уши.
— Идиотка! — слышим со стороны, и я вижу бегущую к нам женщину. — Я тебе сказала девчонку мне привести в машину, а не сына убивать. Сёма!
Я начинаю смеяться. Такого сюрреализма в моей жизни ещё не было. Многое бывало, да, но это уже за гранью. Слишком.
Не знаю, откуда тут гаечный ключ, наверное, у кого-то из багажника выпал. Но как раз по делу. Я сжимаю его в ладони и медленно поднимаю, пока Семён пытается встать со своей поломанной рукой.
— А ну нахер от моей дочери, старая курва, — вырывается, шокируя меня саму, когда встаю и заслоняю собой Настю. — Ещё шаг и я тебе череп раскрою.
Не знала, что вообще способна на такую ярость. Это вспыхивает одномоментно, затопляя всё вокруг красным. И я совершенно точно убеждена, что если мать Семёна сделает ещё хотя бы шаг в нашу сторону, я сделаю то, о чём только что сказала.
Она замирает, переводит дикий взгляд с меня на Семёна за моей спиной и обратно. Открывает и закрывает несколько раз рот, будто рыба на песке. Не такая идеальная, как в тот раз, в наш прошлый разговор шесть с половиной лет назад, не такая уверенная в себе и своей непогрешимости и силе.
— Сём, — говорит негромко, наблюдая за мной с опаской. — Ты не мог бы себе баб не таких сумасшедших выбирать.
— Сын всегда ищет похожих на мать, ты не знала, мама? — слышу сзади его голос, чуть хриплый от боли, а потом его пальцы мягко разжимают мои, сведённые судорогой, и вытаскивают ключ. — Вась, иди к Насте, я тут сам, — сжимает плечо.
Всё ещё взвинченная, я делаю шаг назад. Обеими руками обнимаю дочку и увожу её подальше от всего этого кошмара.
От сумасшедшей бывшей жены её отца, пытавшейся сбить меня.
От долбанутой бабки, помешанной на контроле над своими детьми и пытающейся похитить мою дочь. Кто ей вообще, мать её, сказал, что так можно — отбирать детей у своих детей?
От сирен скорой и полиции подоспевших.
Мне хочется снова оказаться с Настей в нашей простой и понятной жизни, без экстрима и людей, пытающихся разбить наш тихий, уютный мирок.
Семён
Долбанный гипс. Как же чешется под ним, капец.
Беру карандаш и просовываю между гипсом и кожей, хоть как-то пытаясь почесаться. А носить эту херову кобуру ещё недели две минимум.
Сигналит телефон. Настя сбросила фотку с котёнком, которого я ей подарил. В кроватку игрушечную его уложила и одеялком прикрыла.
“Муся спит” — подписала. Умница какая, уже и пишет, хотя в школу только через год.
А Муся и довольный. Сразу видно, что котяра, хоть и мелкий ещё.
Скучаю я за Настей. Видеться сейчас не получается часто — работа. Но работа — это одно. Я чувствую, как Василина охладела после случившегося в торговом центре, и не могу её винить за это. Разговоров длинных больше не получается, только короткие фразы по делу. И я чувствую, что не рада мне. Столько усилий в трубу. И её понять могу.
— Семён Владимирович, к вам пришли, — заглядывает Арина, моя секретарша. Да, теперь мы солидная фирма-разработчик и у меня снова есть секретарша.
— Пригласи, — отвечаю, кивнув.
— Привет, — в кабинет заходит Василина.
— Привет, — рефлекторно подрываюсь с кресла, удивлённый её визитом без предупреждения. — Не ожидал.
Она выглядит бледной, даже кажется осунувшейся. Плакала? Взгляд потухший, губы сжаты. Вижу, что она нервничает, но не тороплю. Пусть скажет сама, чего хочет.
— Как твоя рука? — кивает на гипс.
— Пока не отвалилась и то хорошо.
Тень улыбки пробегает по её лицу, но никак не трогает взгляд.
Василина проходит вдоль моего стола, смотрит куда угодно, но не на меня. Мне кажется, я физически ощущаю ту стену, которую она возвела между нами после случившегося две недели назад. И я не знаю, как пробиться. Чувствую, что не впустит и сейчас.
— Твоя мать подала в опеку ходатайство на лишение нас с тобой родительских прав, — резко поднимает глаза. — Она хочет забрать Настю.
Чёрт, мама. Снова, снова твои сумасшедшие идеи.
— Она ненормальная, Вась, — качаю головой.
Матери удалось свалить всю вину за произошедшее в торговом центре на Зарину. Она представила всё так, что просто случайно оказалась на парковке и наоборот хотела забрать Настю у моей сумасшедшей бывшей жены, похитившей ребёнка. Зарину отправили в лечебницу, пока идёт разбирательство, а мать вышла сухой из воды. И, как оказывается, решила продолжить гадить.
— Ей ничего не светит, сама понимаешь. С чего бы суду забирать опеку у нас и отдавать ей? — развожу руками. — Уверен, они типа как проведут необходимую процедуру и дадут ей отказ. Наймём юристов, чтобы это всё контролировалось.
— Ко мне домой сегодня приезжала опека, — её голос звучит безжизненно, а во взгляде на мгновение вспыхивает огонь ярости, но она тут же его подавляет. — Ты можешь себе вообще представить, Семён, моё состояние?
— Тебе стоило позвонить мне, я бы сразу приехал.
— Знаешь, что они говорили? — голос начинает вибрировать. — Что я безработная. Что не могу уследить за ребёнком. Спрашивали, почему утаивала факт рождения от отца дочери. Что я агрессивная и едва не напала с тяжёлым металлическим предметом на твою мать лишь за то, что она хотела познакомиться с внучкой.
— Вась…
— Они заглядывали в мой холодильник, Семён, — Василина сжимает руки в кулаки. Внешне держит ледяное спокойствие, но внутри горит, я это чувствую. А в мусорном ведре искали бутылки из-под спиртного. И сказали, что у адекватной и заботливой бабушки есть все шансы выиграть суд и дать ребёнку нормальную жизнь.
Я давно перестал удивляться, почему моя мать делает поступки, из-за которых ненависть к ней её самых близких людей только крепнет. Я никогда её не понимал и не пойму. Я открестился от неё, но она всё равно продолжает отравлять мне жизнь.
За что, блядь?
Обогнув стол, вплотную подхожу к Василине. Хочется сжать её плечи, встряхнуть, пообещать, что мы всё это решим и со всем справимся. Но дурацкий гипс мешает. Поэтому просто мягко прикасаюсь к её щеке, бледной и холодной, веду костяшками пальцев, а она не отступает, не пресекает. Но и другого ответа не даёт. Будто не замечает моего прикосновения, продолжая смотреть твёрдо в глаза. Будто запирает все свои эмоции на замок, непосильным трудом сдерживая их.
— У неё ничего не выйдет, Вася. Я не позволю.
— Я не готова пройти путь твоей сестры, Семён, — говорит тихо. — Я просто не переживу, если у меня отнимут Настю. В прямом смысле не переживу, понимаешь? Она — всё, что у меня есть.
— Никто не посмеет её отнять у тебя, Василина, отнять у нас. Никто, слышишь?
Василина закусывает губы и качает головой, делая несколько шагов назад. Разрывают ту вынужденную близость между нами.
Она не верит в то, что я способен защитить её и дочь. И это бьёт очень больно. Очень.
— Защити её, я прошу тебя, — слова даются ей непросто, я вижу. И сердце вдруг начинает ныть. — Ты можешь сделать это.
— Я всё сделаю, — уверяю её, но тут она протягивает мне папку. — Что это?
— Документы на отказ от отцовства. Только так мы сможешь лишить твою мать оснований на ходатайство по опеке.
Её просьба ощущается как выстрел в грудь. С близкого расстояния. Больно до одури.
— Нет.
— Семён, пожалуйста, я прошу тебя. Я консультировалась с юристами. Она, конечно, сможет попытаться, но если не будет иметь родственной связи, это сделать будет крайне сложно. По крайней мере, не так быстро.
— Василина, не проси меня отказаться от дочери.
— Посмотри на Веру, — она подходит и берёт меня за здоровую руку. Сжимает в дрожащих ладонях мои пальцы. — Только подумай, что она пережила. Ты ведь сам видел. А Арина? Защити нас с Настей от этого. Твои родители — люди с широкими возможностями, ты сам знаешь. Если не для меня, то сделай это для Насти, Семён.
Теперь приходит моя очередь высвободиться и отойти. Её просьба… как камень на груди. Плита бетонная.
— Ты хочешь уехать?
— Вы будете видеться, — не даёт прямого ответа. — Обязательно. Семён, ты и сам понимаешь, что так нужно. Твоя мать не успокоится. Она уже много чего сделала нехорошего.
— Куда ты хочешь уехать?
— Не имеет значения, вы будете видеться с Настей.
— Василина! — эти её виляния начинают меня злить. Поэтому повторяю свой вопрос ещё раз чётко и твёрдо: — Куда ты собираешься увезти мою дочь?
Она замолкает. Облизывает пересохшие губы, сглатывает. Сжимает пальцы в кулаки, как потом делает глубокий вдох и выстреливает:
— Марио сделал мне предложение.
Немая тишина окутывает нас плотным туманом. Высасывает кислород из лёгких и окружающего пространства. Каждый нерв натягивается и вот-вот начнёт звенеть, как задетая струна.
— И ты…?
В ответ она молчит. В распахнутых глазах выступают слёзы.
И это контрольный. Прямо в сердце.
Удочка вздрагивает. Древко едва заметно вибрирует, и леска натягивается. Наверное, самое время подсечь и вытянуть. Клюёт же. Но что-то лень. Точнее, похер.
В голове пусто.
В груди дыра. Болит. Ноет.
Я отпустил её. Дал выбор, и она его сделала.
И я понимаю, почему. За мной всегда будет стоять тень моей семьи. Моей ебанутой семейки.
Оно ей надо? Нет. Она видела от меня и моей семьи только боль. Потеряла работу, о которой мечтала, больше пяти лет одна воспитывала больного ребёнка, а сейчас этого ребёнка вообще пытаются отобрать.
Так что да, ей это не нужно.
Поэтому я отпустил.
С Настей мы будем видеться, не так часто, но будем. Зато она будет в безопасности от моей чёртовой семьи.
Тут тихо. Странное по меркам города место. Вроде бы как край города. Вот сзади за спиной высоченные новостройки, подземные и наземные парковки, торговые центры и шумные детские площадки. И тут же забор, за ним обрыв и спуск к реке Кубань. А за рекой леса — Адыгея. Город и живая природа склеены без шва.
— Сидишь? — слышу сзади.
— Сижу, — отвечаю, не оборачиваясь. — Ты когда прилетела?
— Как только узнала, какой ты долбаёб.
Вера присаживается рядом на коврик и открывает бутылку минералки, забрызгав меня. Намерено, конечно, кто бы в этом сомневался.
— И? — спрашивает, глядя на меня. Я продолжаю наблюдать за клёвом и подрагиванием удочки, но чувствую её взгляд — ухо горит.
— И вот. — Пожимаю плечами. — Вера, блядь!
Мелкая дрянь в своём репертуаре. Жахнула мне в лицо полбутылки минералки.
— Сёма, ты под чем? — толкает в плечо. — Ты какого хуя тут сидишь? У Васи самолёт через два часа, ты совсем дебил?
— Мы всё решили, Вера.
— Хер собачий вы решили, два долбаёба. А Настю ты спросил? А о себе-то уже в конце концов подумал? Как ты выживешь? Сдохнешь же. Ты вообще помнишь, как я раз за разом умирала, видя дочь по скайпу? Загибалась, листая фото в телефоне, услужливо присланные нашей заботливой мамочкой? Так же хочешь, Сём?
Она вскакивает на ноги и с силой наступает на мою удочку. Та трещит, ломаясь. Звук один в один с тем, что был в груди, когда подписал документы.
— А ты хочешь, чтобы наша мать сделала с Настей и Васей то же, что с тобой и Аришкой? — тоже подрываюсь. Отбираю бутылку с остатками минералки у Веры и теперь уже сам плещу себе в лицо. — Я ведь пытался, Вера! Я всех возможных друзей-юриков подключил! Но ты сама знаешь материны связи в Москве. Отпустить Настю сейчас самое верное решение, хоть и дико болезненное.
Вера складывает руки на груди и улыбается. Так играть эмоциями умеют только сумасшедшие. Хотя, о чём это я…
— Есть у меня на нашу мамашку кое-что. И это кое-что поинтереснее будет и так известной папеньке истории про любовничка. Мамулька наша сильно небезгрешная, и я давно под неё копаю. Не думал же ты, что я вот так забуду то, что они сделали со мной?
Вера такая Вера.
— Почему молчала? — я вижу по глазам, что она действительно что-то задумала. Что-то, что нашей мамочке сильно не понравится.
— Потому что ты был протухший и неинтересный под папочкиной пяткой.
— Ключевое слово был.
— Тогда поехали? Я за рулём? — кивает на припаркованного выше Бамблби.
— Да хер. Я сам.
Собрав остатки удочки, ибо берег Кубани — дело святое, я заталкиваю их в урну рядом и иду к машине. В груди горит. Вера права, как всегда права. Нужно бороться. За себя, за Настю, за Василину. Они и Вера с Аришкой — моя единственная семья. И если придётся открыто и жёстко воевать с родителями, то мы это сделаем.
Иначе зачем мне жить, если не ради моих девочек?
Вера плюхается рядом, пока Бамблби рычит в ожидании старта. Самолёт в Барселону улетает в четыре часа дня, сейчас два. Есть шанс догнать их по дороге. Пробки в это время минимальные, так что вперёд, мой полосатый друг.
Выезжаю из района и топлю на объездную в сторону аэропорта. Настя говорила, их в аэропорт отвезёт Люда. У Люды синий логан, приметная машинка, так что на трассе заметим.
И действительно! Вскоре замечаю синий логан и даю по газам. Обгоню и подрежу аккуратно. Вряд ли Люда будет играть со мною в шашечки.
Она замечает меня задолго, думаю, до того, как я приклеиваюсь ей на хвост. Сигналю, чтобы тормозила. Вижу, что Василина ей что-то говорит, и Люда постепенно снижает скорость, съезжая на обочину.
За грудиной огонь горит. Я не намерен отпускать их. Не намерен.
Выхожу из машины, и дверь логана со стороны обочины тоже открывается.
— Папа! Папочка! — Настя с громким криком бежит ко мне, только косички подпрыгивают.
Ловлю её и прижимаю к груди. Запах родного ребёнка, ни с чем не сравнимый, неповторимый, окутывает. Её беззащитность, её искренность, её детская доверчивая открытая любовь поражают в сердце.
Как я жил без неё?
Как собирался жить?
Понимаю окончательно: Я. Никому. Её. Не. Отдам.
Никому!
Она моя. Моя!
Моя дочь. Моя семья.
Я буду бороться. Со всем миром, даже с Василиной, если придётся.
Мир замирает. Секунды тянутся бесконечно. Будто какой-то колдун затормозил течение времени.
Вера где-то сзади у машины. Василина и Кортес с другой стороны. Люда за ними.
Но в центре я и Настя.
Прижимаю её к себе и смотрю на Василину. А она на меня. Она всё понимает, мне не нужно ничего говорить.
Я не уйду отсюда без Насти. Не уйду.
Я вижу, что она начинает плакать. Тихие слёзы катятся по щекам.
Давай, Адамовна, решай. Он или мы.
Она поворачивается к Кортесу и что-то тихо шепчет. Просит у него прощения. Тот сначала тяжело опускает голову. А потом кивает, обхватывает её лицо и мягко целует в лоб.
Марио поворачивается ко мне. Между нами метров десять. Он поднимает приветственно ладонь, а потом уходит к капоту и там закуривает.
— Мама, иди уже к нам, — зовёт её Настя, и Василина медленно идёт. Неуверенно, словно боится.
— Иди ко мне, Адамовна, хватит уже бегать, — говорю, когда подходит ближе и смотрит в глаза.
Вы когда-нибудь видели человека, который сбрасывает с души многолетнюю тяжесть? Который, наконец, открывается, отпускает, решается? Который, рискнув, распахивает своё сердце?
Я видел. Прямо сейчас вижу. И меня изнутри тоже наполняет чем-то. Чем-то особенным, живым, тёплым. Струится по венам, согревая заледеневшую на годы душу.
Когда Василина на выдохе бросается к нам и прижимается ко мне, я будто рождаюсь заново. Сейчас, в эту минуту я обновляюсь. С нуля восстаю. Оживаю.
Мы больше не Он, Она и ребёнок. Мы — это Мы. Трое. Семья. Вместе.
Как будто три потока в один сливаются. В один сильный, мощный, яркий. Такой, который способен быть тихим и ласковым в ясную погоду, но имеет силу снести все препятствия, вставшие на пути.
И мы снесём. И мою мать. И отца. И любого, кто решит помешать нам стать, наконец, счастливыми.
— Поехали уже домой, а? — говорю, целуя её в макушку, пока Настя тоже притихла у меня на плече, крепко обняв руками за шею.
Василина не может говорить, вижу, что просто не может ничего сказать — эмоции сдавили горло. Она просто прикрывает глаза и кивает.
И мы уходим. Нам пора стать настоящей семьёй.
Василина
Я выхожу из душа, завернувшись в большой банный халат Семёна. В нём так уютно и пахнет он им. Я и сама им пахну, потому что мылась его гелем для душа. И волосы влажные тоже впитали аромат. Я их вымыла и подсушила полотенцем, а потом оставила сохнуть так.
И мне так уютно и приятно в этом запахе. Так хорошо.
Будто кто-то вдруг выключил все посторонние шумы, закрыл меня в тихой и спокойной капсуле. Позволил выдохнуть и расслабиться впервые за годы.
Это ненадолго, знаю. Знаю, что впереди у нас борьба и сложности. Что предстоит отстоять своё. Себя. Но я вдруг ему поверила, Семёну поверила. Как-будто в голове щёлкнуло — он сможет. Он сделает всё, чтобы защитить нас с Настей.
Выхожу в кухню-гостиную. Тут тихо, верхний свет приглушён, телевизор выключен, шторы опущены и не пропускают свет фонарей.
Семён сидит за столом и листает что-то в телефоне. Переоделся в свободные домашние штаны и лёгкую рубашку, едва прихваченную на пару пуговиц.
— А Настя где? Уснула? — оборачиваюсь и не обнаруживаю дочь. Но тревоги, к собственному огромному удивлению, совсем не чувствую. Она ведь была с отцом.
— Нет, — поднимает на меня глаза. — Её Вера забрала, ты не против? Я разрешил. Если беспокоишься, съезжу заберу сейчас.
— Нет, — улыбнувшись, присаживаюсь на стул напротив. — Если Настя с Верой, то мне совершенно не о чём беспокоиться.
Семён в ответ тоже улыбается. Мы замолкаем и просто смотрим друг на друга. Без слов. Нам надо. Это кажется важным — вот так смотреть в глаза.
Я протягиваю руку и мягко кладу пальцы на его. Семён смотрит на наши руки и сглатывает.
— Прости, — шепчу, ощущая, как горло начинает сдавливать, а слёзы снова подкатывают, но я чувствую, что должна сказать ему это. Должна, потому что… потому что мне есть за что просить прощения. — Прости меня, Семён. За всё. За то, что сбежала тогда на эмоциях, что поверила твоей матери, а не тебе. Прости, что не сказала про Настю. Прости, что пыталась её увезти…
— Василина…
— Прости за то, что не верила в тебя. В нас. Во что угодно верила, но не в нас. Это моя самая большая ошибка. Мой извечный страх — остаться одной. И словно в насмешку, именно это я и выбрала. Прости меня, за это, Семён.
Дышать становится на удивление легче. Будто что-то, что сдавливало в груди много лет, начало рассасываться.
— И ты прости меня, Василина, — сжимает мои пальцы крепче. — Прости, что позволил себе поверить, что выбрала не меня. Что не искал так, как должен был. Что все эти годы была одна. Что не смог убедить доверять мне, и ты от страха решала проблемы, как могла. Прости меня, Василина, за то, что тебе было безопаснее выбрать одиночество, чем меня.
Мы снова замолкаем. И в этой тишине что-то происходит. Рождается нечто новое, сильное, мощное, уверенное и несокрушимое.
Чувство.
Оно восстаёт, перерождается. Распахивает с силой крылья, наполняя их воздухом.
Любовь.
Это любовь. Наша с Семёном. Крепкая, реальная, неоспоримая.
Она заполняет нас обоих, сносит любые преграды и сомнения, накрывает, отгораживая от всего мира. Придаёт уверенности друг в друге, смывает все сомнения, как волна уносит с песчаного берега всё лишнее, ненужное, оставляя лишь мягкую золотую бархатистость.
— Иди ко мне, моя Адамовна, — его губы трогает мягкая улыбка, а я будто всю жизнь ждала этого приглашения.
Сажусь ему на колени, и чувствую, как нас обоих начинает охватывать жар. Он струится по венам, распаляя всё больше и больше. Когда наши души соединились, тела требуют того же, и мы не имеем ни сил, ни желания им отказать.
Ладони Семёна ложатся мне на шею и медленно ползут по плечам, сдвигая полы халата, пока не обнажают до пояса. Соски тут же сжимаются под его голодным взглядом.
Я привстаю, но лишь затем, чтобы перебросить одну ногу ему через бедра и оказаться лицом к лицу. Глаза в глаза.
Мне тоже нужно видеть его обнажённым. Хочется до безумия. Поэтому отвечаю зеркально, медленно расстёгивая его рубашку и сталкивая её с плеч. Веду пальцами по коже плеч, впитывая его, проникаясь им. Наслаждаясь им.
Он прижимает меня к себя, заключает в объятия.
Так хорошо… Кожа к коже. Тесно. Душа к душе. Сердце к сердцу, которые начинают биться в унисон.
И столько нежности в этом, что можно задохнуться. Поэтому мне срочно нужен его кислород, его дыхание, и я, обхватив голову Семёна руками, припадаю к его губам.
Не могу, не способна отпустить. Нет сил перестать. Будто от его губ сейчас зависит моё дыхание и моя жизнь. И ему приходится, не разрывая поцелуя, избавить нас обоих от одежды. Сложная задача, но Семён справляется.
Я чувствую его эрекцию своей промежностью. Так горячо. Кожа огнём горит. Невероятно. Хочу скорее его в себя, плоть требовательно ноет, но он не спешит. Тянет удовольствие, ласкает меня пальцами.
А у меня уже терпения нет. Я начинаю двигаться понемногу, тереться о его член. Влажно очень — это я изнемогаю.
— Пожалуйста, — шепчу, почти стону, прикусывая мочку его уха, и довольно отмечаю, как кожа на его спине тут же покрывается мурашками под моими пальцами. — Ты нужен мне, Семён. Прямо сейчас. Всегда нужен…
— Почему? — сжимает мою талию крепче, прижимая плотно, но пресекая мои движения. — Почему нужен, Василина?
Мучитель.
Истязатель.
Потому что я хочу тебя, Бамблби.
Потому что ты нужен мне.
Потому что я без тебя не могу, сколько бы не пыталась.
Потому что…
— Я люблю тебя… — выдыхаю, и уже через мгновение он заполняет всю меня. — Люблю-люблю-люблю!
Признаться оказалось не страшно. Сложно, будто наизнанку вывернуться пришлось, но оказалось совсем не страшно. И так нужно! Так важно!
— И я тебя, — внезапно резкий толчок, вынуждающий вскрикнуть. — И я тебя! Люблю. — ещё один и ещё. — Люблю, Василина. И больше никуда не отпущу. Ты меня поняла?
— Поняла.
— Точно? — ещё толчок, глубокий и сильный.
— Точно! Никуда! Не отпускай меня, прошу, никогда и никуда! — почти кричу, но мне это так нужно!
Он сжимает мою талию крепче, насаживая на себя до упора и начинает двигаться без остановки. Уже не так резко, плавнее, мягче, но точно даёт понять, что я теперь его. Целиком и полностью. Без остатка. Без выбора, потому что я его уже сделала.
Семён
Мама сидит возле кафе на уличной площадке. На встречу согласилась сразу, совсем не удивилась и даже ответила с неким превосходством.
Мама-мама…
— Привет, мам, — присаживаюсь напротив за столик и киваю девушке в окошке сделать кофе.
— Здравствуй, Сёма.
Мать держится как всегда с достоинством. Выглядит идеально. И как всегда от неё веет холодом.
В который раз в голове заводится шарманка: по какой такой причине, за какие грехи в прошлой жизни мне в матери досталась именно эта женщина? Почему для неё так важно властвовать над своими детьми и делать это посредством боли. Она ведь понимает, что причиняет нам боль. Не может не понимать.
Я смотрю на неё, а думаю о Насте. Я скорее себе руку отгрызу, чем по своей воле причиню ей страдания. Я когда вижу в её глазах грусть, меня на куски рвёт — так хочется в пыль рассыпаться, но сделать так, чтобы она улыбнулась. Я взрослый и адекватный, и прекрасно понимаю, что фрустрации избежать невозможно, что это часть формирования личности ребёнка, но мне всё равно тяжко наблюдать, когда она расстроена.
Тогда что не так с женщиной, что сейчас сидит напротив? Что в ней сломано? Или это в нас с Верой?
Я мало верю, что в ней что-то ещё может измениться. Я в принципе против теории, что люди не меняются. Меняются, конечно же. Зависит от обстоятельств, окружения, жизненных событий. Но это не о моей матери.
И всё равно мне хочется дать ей шанс. Шанс сохранить для себя хоть какое-то подобие человечности.
— Какова твоя цель, мама? Глобально. Потому что я не понимаю, зачем ты делаешь то, что делаешь.
Мама мягко усмехается и делает глоток кофе.
— Я всегда хотела лучшего для своих детей, Сёма. Вы совершаете ошибки, я их исправляю.
— Ты правда в это веришь? — я знаю её с рождения, а это без малого тридцать лет, но абсолютно не понимаю. — Серьёзно думаешь, что отобрать ребёнка у матери — это сделать хорошо? Кому? Ребёнку? Матери? Себе? Кому, мама?
— Твоя сестра была наркоманкой, по-твоему, я должна была оставить внучку с ней?
— Вера тогда уже не употребляла, ты и сама знаешь. У неё были проблемы с едой, да, но ведь это было решаемо. А ты забрала Арину на годы, — качаю головой. — Хорошо. А какая у тебя аргументация по поводу Насти и Василины? Меня и Насти?
— Ты серьёзно задаешь этот вопрос, Сёма? — мать поднимает брови в удивлении, будто я сущую глупость спросил у неё. — Эта женщина — лгунья, она беспринципная и аморальная. Скрыла факт рождения ребёнка, обманула, врала. Такая мать не может воспитывать детей.
— Вот как, — откидываюсь на спинку стула. — Может, приведёшь пример идеальной матери. Никак ты?
Она неподражаема. Серьёзно. Одним лишь движением брови подчёркивает свою позицию — превосходство и полнейшая уверенность в своей правоте. Психопатка.
— А что насчёт меня, мама? Я тоже не могу воспитывать дочь?
— Конечно, — она ставит кружку на стол и смотрит с искренним удивлением, — ты сам как ребёнок, Семён.
— Мне почти тридцать, мама.
— И что? Ты гоняешь на спортивной машине, бросил работу, играешь в компьютерные игры. Какой с тебя отец? И уж если так получилось по неосторожности, что у тебя есть ребёнок, я смогу воспитать его как следует, в соответствии с положением нашей семьи в обществе.
Мне становится смешно. Потому что иначе реагировать не получается.
Она ебанутая, прости Господи.
— Нас воспитать не вышло, да, мам? Тебя это гнетёт? Я просто прошу тебя — отстань. Уйди с дороги.
— Семён, этот разговор не имеет смысла, — её лицо каменеет. — Думаю, нам стоит закончить.
— Не уж, — качаю головой. — Я бы тоже хотел, но ты сама виновата, мама.
Набираю Вере. Она снимает трубку на первом же гудке.
— Ну как? — хихикает в трубку. — Нет, не отвечай, подожди, дай сама угадаю: никак. Верно?
— Верно. Подключайся.
Я пытался. Вот честно, пытался. Но мама непробиваемая.
Не знаю, что именно подготовила для неё Вера, сказала, это сюрприз. Но это Вера. А значит, сомневаться в значимости сюрприза у меня нет оснований. Даже интересно. И уже жаль мать. Хотя… нет, не жаль, пожалуй.
— Вера тоже придёт на кофе? — интересуется мать. — Не знала, что она сейчас в Краснодаре.
— Ты многое о ней не знаешь, мама. И оно к лучшему, знаешь ли.
— Приветик, — рядом материализуется Вера. Улыбка сияет как всегда. — Сёма, — наклоняется и целует меня в щёку. — Мамочка!
Мать она тоже целует, хотя я прекрасно понимаю, как непросто ей это сделать. Вера тоже говорит девушке сделать и вынести кофе и падает на стул рядом со мной.
— Мы здесь! — машет рукой куда-то, и я смотрю туда же. Интерес растёт. Что же она задумала?
— Добрый день, — к столику подходит мужчина лет пятидесяти. Высокий, блондин с посеребрёнными сединой висками. Его лицо кажется мне слегка знакомым, хотя я уверен, что никогда не видел его. — Здравствуй, Кристина, — это уже говорит нашей матери.
Вера расплывается в довольной улыбке, а я перевожу взгляд на мать. Ощущение, будто в её лице не осталось ни кровинки. Она побледнела настолько, что реально стала похожа на снежную королеву из сказки.
— Здравствуй… Елисей…
Я в принципе впервые вижу, как она заикается. Видно, что каждый звук даётся ей с трудом. Весь привычный ледяной лоск слетает, и она кажется будто на несколько лет старше.
— Необычная встреча, правда, Кристина? — этот Елисей присаживается с торца стола.
— Неожиданная, да, — мать опускает глаза на стол, чего я в принципе никогда у неё не наблюдал. Кто же этот Елисей, что навёл на неё столько страха? Ох и Вера. Не дай Бог её врагом иметь.
— Мама, — Вера делает глоток кофе из стакана, который ей приносит девушка, — может, расскажите, откуда вы знакомы с Елисеем Петровичем?
— Замолчи, — у матери дёргается веко. — Сейчас же, Вера.
— Почему же? И попрошу уважительнее — например, Вера Елисеевна.
Охуеть.
Другого слова найти я не могу.
Мать начинает трясти. Кружка звенит о блюдце, когда она ставит её.
— Слушай, мам, лучше да, давай подождём, — качает головой Вера. — Мы же не все в сборе. Давай сначала папочке позвоним. Он же тоже в Краснодаре сейчас? Или по видео примет участие в
Вера разблокирует экран смартфона и ищет там контакт отца.
— Стой! — хлопает по столу мать.
Есть. Вот оно.
Мне и не нужны подробные объяснения, всё и так понятно.
Одно дело, если отец в курсе, что у матери была недавно интрижка. У него и у самого были, да не одна. Но узнать, что жена тебя обманывала более тридцати лет. Да ещё и в чём!
Вера не является дочерью нашего отца. Упс, теперь уже моего.
Моего же?
— Слушай, мам, а я вообще Владимирович? — подкидываю дровишек. — Не самое сейчас важное, но просто для справок, как говорится.
Мать всю трясёт. Не думаю, что с ней случится какой-нибудь приступ — у неё отменное здоровье. Ведь только здоровый физически человек может годами плести интриги.
— Чего ты хочешь? — слышу, как у неё стучат зубы.
— Отказ от Насти — первое, — чеканит Вера, а её улыбка исчезает. Её лицо становится серьёзным, даже жёстким. — Прямо сейчас. Звони адвокату прямо сейчас, мама, пока я не позвонила отцу. Отзывай своих шавок от Василины.
Разве мать и дочь могут смотреть друг на друга с такой ненавистью? Будто вот-вот схлестнутся в какой-нибудь битве, как драконицы в одной из моих игр.
Мама, не отводя взгляда от Веры, достаёт телефон и набирает номер.
— Юрий, это Кристина Викторовна, — говорит напряжённо. — отзывай ходатайство из опеки. Да! Так я хочу. Не нужна мне девчонка эта. Уверена. И сделай так, чтобы все поползновения в её отношении и её матери и отца прекратились. Как можно скорее.
Конечно, на слово ей никто просто так не поверит. Это мы с Верой всё проверим, и мать это знает. Она не любит ходит вокруг да около, ей нужен прямолинейный триумф, поэтому, думаю, она действительно от нас отстанет.
— Ну а теперь продолжим, мама, — говорит Вера. — Сём, ты по желанию, дальше уже речь пойдёт обо мне.
Я бы однозначно остался. Пропустить такое очень жаль. Но у меня уже третий пропущенный от Адамовны. Она волнуется.
— Не буду мешать. У дочки выпускной в саду через неделю, а мы никак не купим платье. Так что я побегу.
— Давай, братишка, — Вера поднимает ладонь. — Встретимся на выпускном. Племяшка сказала, очень ждёт меня.
— Ну, это обязательно!
Я жму руку Елисею Петровичу. С ним, думаю, мы ещё познакомимся ближе.
— Мама, — салютую ей, а потом разворачиваюсь и ухожу. Меня ждут мои девочки.
______
Друзья, я никак не могу определиться, следующая история про Марка или про Веру? В телеграм-канале будет голосование, приходите)) "Любовные романы Маши Малиновской" (через поиск)
Василина
— Любите! И цените счастье!
Оно рождается в семье,
Что может быть ее дороже
На этой сказочной земле?
Настя читает стихотворение и смотрит на нас с Семёном. Её глазки светятся, голосок, хоть и взволнованный, но звучит уверенно. Она счастлива. И это наполняет моё сердце светом. С каждой произнесённой строчкой на глаза наворачиваются слёзы. Слёзы счастья, облегчения, радости, покоя. И грусти о потерянном времени тоже. Но Семён говорит, что не нужно думать о прошлом, иначе оно будет омрачать наше будущее. А оно у нас есть — светлое, наполненное любовью и счастьем. Я безоговорочно верю в это.
Я, наконец, чувствую себя счастливой. Полноценно счастливой.
Настя передаёт микрофон другой девочке и та читает стихотворение, посвящённое папе. Потом ещё несколько детей выступают, а далее музыкальный руководитель командует всем детям становиться в кружок для танца.
Утренник, посвящённый выпускному из детского сада Настя ждала с нетерпением и грустью. Ей нравится в саду, но наша принцесса выросла, скоро пойдёт в первый класс. Правда, мы с Семёном ещё не определились, куда именно. В частную школу или в муниципальную. С последними в городе туго, даже по прописке. И детей в классах по сорок человек почти. Ну а в частную возить нужно каждый день. Семён не видит в этом проблемы, а мне всё кажется, что Настя маленькая и будет уставать. Ехать-то по пробкам минут сорок с утра в лучшем случае.
Начинается танец. Семён, не сдержавшись, достаёт телефон и фотографирует, хотя мы со всеми родителями договорились, что съёмка фото и видео будет общей, чтобы родители могли смотреть на детей не через телефоны.
Танец красивый. Особенно в исполнении маленьких детей, подошедших к его выполнению со всей серьёзностью, кажется очень трогательным и милым. И Настя солирует — кружится в центре круга, подняв руки. Пусть всего секундочку, но это так важно для неё.
— Моя принцесса, — в довольной улыбке расплывается Семён.
— Наша, вообще-то, — толкает его локтем в бок сидящая рядом с другой стороны Вера.
— Да щас! — парирует ей так же шёпотом Семён, теперь уже получая локтем в бок от меня и даже пару недовольных взглядов других родителей, побеспокоенных нашей вознёй.
После торжественной части, особенно после очень трогательного момента, где дети поют песню родителям и идут дарить им подарки, сделанные своими руками — цветочки для мам и машинки из картона для пап, большинству мам нужно отлучиться, чтобы поправить макияж, потому что плачут все. И я в том числе, конечно же.
Ох уж эти выпускные. Я рыдала на них, когда ещё в школе работала, так то были чужие дети. Что уж говорить о своих. До дрожи пробирают все эти слова, признания малышей наших со сцены, их взгляды, улыбки, их слёзы.
Когда возвращаюсь, дети уже сидят за длинным, накрытым сладостями столом, а родители группками разбились у столиков с бутербродами. Вера, Люда и Семён стоят рядом с ещё одной парой. Женщина-блондинка в лёгком голубом платье, красивая и нежная, и рядом с ней высокий крепкий мужчина. Он хоть и в классической белой рубашке, но из-под подвёрнутых рукавов и над воротником видны чёрные полосы татуировок. Очень колоритный мужчина.
— А вот и Василина, — говорит Вера, она явно знакома с этой парой. — Вася, познакомься, это Алексей и Яна Шевцовы. Их дочь ходит в одну группу с Настей. Мы с Алексеем учились вместе.
— Очень приятно, — скупо улыбается мужчина, а от его взгляда по телу бегут прохладные мурашки и хочется встать ближе к Семёну.
— Алиса проходила в группу всего полгода, так что мы не успели познакомиться на собраниях, — улыбается женщина.
А вот она полная противоположность своего спутника. Взгляд голубых глаз лучится теплом, голос мягкий. Неужели они пара? Судя по тому, как этот Алексей приобнимает жену за плечи, и в движении этом столько заботы и нежности, то можно без сомнений сделать вывод, что да, они пара. И очень счастливая. Надо же, как Бог пары иногда формирует… Полные противоположности*.
При этой мысли я смотрю на Семёна. Мы ведь тоже абсолютно разные. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь станем парой? Безбашенный мажор и строгая училка. Что вообще могло быть между нами общего, что вспыхнула такая непреодолимая тяга?
Одному Богу известно…
— Предлагаю после сладкого стола посетить кафетерий, — говорит Семён. — Встретить тебя, Лекс, было большой неожиданностью, а я всегда мечтал побухать с тобой.
— Мы в детском саду вообще-то, — бью его мягко в плечо.
— А я что? — вскидывает брови, пока Яна, Вера и Люда смеются. — Я тогда был ещё мелкий, когда их компания тусила так, что весь город гудел. А потом мы уехали в Москву. Так что такое упустить нельзя.
— Мама, смотри! — сзади дёргает меня Настя, а с ней ещё какая-то светловолосая девочка. — Теперь у нас с Алисой одинаковые татуировки, она говорит, что у её папы их много, и это круто. И вообще, мы теперь подружки и хотим в один класс попасть.
Они становятся рядом, прижав предплечья и демонстрируя нам сердечко, нарисованное губной помадой, по половинке на каждой руке.
— Алиса! — Яна смотрит на дочь с укором. — Мы с тобой уже обсуждали это.
— Ну мам! — оттопыривает губы девочка, но потом, взглянув на отца, вздыхает и, развернувшись, хватает Настю за руку, и они снова уносятся к столу со сладостями и напитками.
— Беда, — подытоживает Вера, хихикнув. — Эти две если подружатся, то всё.
— По-моему уже, — смеётся Семён.
— Надо Максу рассказать, что племяшка Веры Радич и моя дочь — подружки, — басит Шевцов, подмигнув Вере. — Уже хочу услышать его реакцию.
Все смеются, и только мы с Людой не понимаем, о чём речь и кто такой Макс. Но уверена, сегодня узнаем многое, и об этом тоже. И мне очень интересно, тем более, если Настя и Алиса действительно попадут в один класс и будут дружить.
После выпускного, когда дети ещё раз прощаются с воспитателями, обнимая обеих и няню всей толпой, мы с Шевцовыми идём в кафе неподалёку.
И Яна, и Алексей оказываются очень интересными людьми. Она — врач, он — тренер. Но кажется мне, не всегда он был им. Странно-гармоничная пара, из тех, что друг за другом договаривают фразы.
— У вас один ребёнок? — спрашивает их Семён.
— Да, пока один, — усмехается Шевцов. — И то мы в шоке. А у вас?
— И у нас. Пока один. Но мы работаем.
Я резко перевожу на него взгляд и чувствую, что неумолимо краснею. Ну как можно ляпнуть такое посторонним людям? Ну и вообще…
Вечером мы возвращаемся поздно. Долго гуляем в парке Галицкого, фотографируемся. Хочется сделать этот день запоминающимся для Насти. Да и для себя тоже.
Вера забирает Настю к себе на ночь, та очень хочет увидеться с Ариной, которая уехала на репетицию сразу после торжественной части выпускного. А мы с Семёном возвращаемся домой жутко уставшие.
— Мои ноги горят огнём, — со стоном скидываю босоножки на танкетке. — И почему я не взяла с собою шлёпанцы?
— Могла бы вообще босиком походить, — улыбается Семён. — Очень сексуально было бы, кстати.
— Да ну тебя, — смеюсь в ответ. — Всё, чего я сейчас хочу, это опустить ноги в ванную со льдом.
— И всё? Серьёзно? — обнимает сзади, крепко прижимая к себе, и я чувствую, как его член становится твёрдым. Буквально за секунды наливается, громко заявляя о своих намерениях.
— А есть предложения? — несмотря на усталость, я тоже подхватываю эту игру. Потому что хочу его. Мне вообще кажется, что так часто хотеть секса в тридцать плюс уже попросту неприлично. Будто мы подростки какие-то, гормонами напитанные. Нас безумно тянет друг к другу.
— Есть, — он внезапно разворачивает меня к себе и, сжав плечи, смотрит в глаза неожиданно серьёзно, и взгляд его горит огнём. — Василина, давай ещё родим ребёнка. Я очень хочу. Пожалуйста. Ты хочешь?
Я смотрю на него долгим взглядом. В груди становится очень тепло, даже жарко, но жар этот приятный, согревающий. Сердце начинает трепетать взволнованно.
Настя далась мне непросто. Было тяжело, было больно, страшно, и я для себя решила, что она будет моим единственным ребёнком.
Но тогда я была одна. А теперь у меня есть Семён. И я ощущаю, как внутри растёт это желание. Не потому что он так попросил, а потому что я сама понимаю, что готова.
— Хочу, — шепчу в ответ и прикрываю глаза, когда он с выдохом горячо прижимается губами к моему лбу.
— Спасибо, родная моя, спасибо.
А потом… потом мы забываемся друг в друге…
— Ну что там? — Семён обнимает меня за талию и кладёт подбородок на плечо.
— Ничего, — шепчу, откладывая смартфон на подоконник. — Снова ничего.
Сдержать слёзы разочарования трудно, и я пытаюсь себя отвлечь. Убеждаю мысленно поберечь макияж, ведь сегодня такой важный в моей жизни день. Такой счастливый и долгожданный.
Но… эмоции под ковёр не спрячешь. Горечь жжётся в горле, и я глубоко вздыхаю, пытаясь подавить всхлип.
— Ну-ну, тише, — Семён разворачивает меня к себе и смотрит в глаза. — Всё у нас получится, Василина.
— А если нет? — всматриваюсь в его глаза очень внимательно, со страхом пытаясь отыскать проблески сомнений. — Если я не способна, Семён?
— Тогда мы отпустим, — кивает он, глядя серьёзно. — Отпустим его. Или возьмём ребёнка из приюта, если захочешь. В любом случае, будет так, как Бог решит, Василина. Это неподвластно нам. Но мы будем пытаться ещё. И я уверен, что выводы делать ещё слишком рано.
Он прав. Ещё рано. Но внутри царапается страх… Ведь мы уже несколько месяцев пытаемся зачать ребёнка. В первый же месяц у меня была задержка, я очень обрадовалась, подождала несколько дней, чтобы убедиться. Тест купила, надеясь в этот же день, как сделаю, рассказать Семёну. Но зашла в туалет, чтобы провести тест, а там… Надежда оказалась пустой.
И на следующий месяц. И на следующий. Снова и снова.
Врачи утверждали, что кроме функциональной кисты у меня ничего нет, но и она совершенно неопасна и не препятствует зачатию.
Однако ничего не получалось. Раз за разом разочарование. Пока буквально за неделю до нашей с Семёном свадьбы снова не случилась задержка. Я сдала анализы, и вот только что результаты пришли на почту.
Отрицательно.
— Пойдём в зал, — он берёт меня за руку. — Или хочешь наоборот прогуляться и побыть в тишине?
— Нет-нет, идём, — улыбаюсь и сжимаю его пальцы.
Сегодня наш день, наш праздник. Мы решили скрепить наши отношения официально. Я даже купила коктейльное платье. Пусть не снежно-белое, но праздничное и очень нежное. Семёну оно очень понравилось.
После росписи мы приехали в ресторан, чтобы отметить в узком кругу самых близких такое важное для нас событие. Вера с профессором, Аришка, Люда с Сашей и Асланом. И, конечно же, Настя.
Не знаю, как Вере это удалось, но она нашла для Насти точно такое же платье, как у меня. Дочка счастлива от этого была невероятно.
— Она твоя маленькая копия, — сказал Семён, когда увидел нас. — Идеально. Обе идеальные — мои.
Говорить “да” было так волнительно, но я ни секунды не сомневалась. Теперь я абсолютно уверена и в нём, и в себе, и в нас.
Торжественный вечер проходит тепло и уютно. Все люди, которые присутствуют на нём, мне очень дороги, и я рада каждому. Нет помпезных тостов и пошлых шуточек, да и выросли мы все из того возраста, когда с этого на свадьбах смеются.
А вечером, когда Настя укладывается спать, мы долго с Семёном стоим на балконе, обнявшись, и наблюдаем за ночным городом.
А потом занимаемся любовью долго и страстно, топя друг друга во взаимной нежности.
Возможно, это совпадение. Чистая случайность, но как не поверить после такого в судьбу? Ведь именно в брачную ночь мы зачинаем нашего Яна. Я даже не ожидаю этого в суете оформления Насти в первый класс, а потом мне звонит моя гинеколог и сообщает ошеломляющую новость.
— Василина, думаю, лечение не требуется, — говорит она через день после того, как я сдаю целый комплекс анализов, чтобы пройти обследование и попытаться разобраться в причине отсутствия беременности. Притом, что сдавала я дважды, после первого раза там что-то было непонятное. Врач сказала не переживать, нужно просто пересдать. — Вы уже беременны, судя по всему. Уровень ХГЧ и в первый раз был повышен, поэтому я попросила вас сдать кровь ещё раз, чтобы убедиться.
Пока она говорит, я чувствую, как у меня потеют ладони, а пульс ускоряется. Молчу, впитывая каждое её слово. Кажется, что перебью, и всё это окажется сном.
— И снова уровень высокий, динамично высокий, что, скорее всего, свидетельствует о прогрессирующей беременности. Но нам всё равно нужно убедиться — сделать УЗИ. Когда вам будет удобно?
— Сегодня. Сейчас удобно?
— Василина, вы ужасно нетерпеливы, — по-доброму смеётся доктор. — Давайте ближе к часу, хорошо?
— Да, я буду.
Следующие несколько часов оказываются для меня одними из самых долгих в моей жизни. А те минуты, когда врач пытается рассмотреть плодное яйцо в моей матке — тем более.
А ещё полчаса езды домой, где меня уже должен ждать Семён. Я не стала говорить ему заранее, давать надежду, которая могла снова лопнуть, как мыльный пузырь.
Но когда вручаю фотографию с УЗИ, и пусть там видна лишь точка, ему хватает, чтобы всё понять без слов.
Ян родился здоровым и в срок. Никаких особых проблем с ним не возникало, кроме его зверского аппетита. Он готов был сосать днями и ночами.
Настя была счастлива. Ей было безумно интересно всё, связанное с младенцем. Она буквально затаивала дыхание, в первое время подходя к кроватке, а когда Ян подрос и уже стал ползать и сидеть, играла с ним, пела ему песенки, рассказывала стишки.
Признаться, я боялась, справлюсь ли с тем, чтобы уделять ей достаточно времени, когда родится малыш. И на самом деле было сложно первое время. Она скучала, а я бесконечно кормила Яна, короткие промежутки попросту выключаясь. Настя просто приходила и тихонечко ложилась рядом, подтянув на мне покрывало.
Семён очень старался, чтобы она не чувствовала себя одинокой, но меня ей явно не хватало. И старался чем мог помогать мне по уходу за Яном, гулял с ним, кормил сцеженным молоком из бутылки, а я в это время старалась провести время с дочерью.
Мы справились, и уже довольно скоро наладили быт и вернулись к активной жизни, хоть многое и изменилось для каждого члена семьи с появлением Яна.
Про Веру и говорить нечего. Она каждый раз с таким восторгом берёт малыша на руки, что он, как научится ползать, точно станет убегать от неё. Честно говоря, я даже не помню, назвала ли она его хоть раз по имени, но теперь наш сын точно будет отзываться не только на “Ян”, но и на сладкий пирожок, плюшку с мармеладом, зефирку и ещё кучу кондитерских наименований.
Другие родственники Семёна нас не беспокоят, хотя новости о них меня сильно удивили. Мать и отец Семёна и Веры развелись, и Кристина Владимировна уехала Беларусь с… Елисеем Петровичем — настоящим биологическим отцом Веры. Что ж, удачи ей обрести, наконец, своё счастье, потому что творить такое может только глубоко несчастная женщина. Пусть у неё сложится жизнь. И желательно подальше от нас с Семёном и наших детей.
Компания Кортеса выкупила краснодарский филиал фирмы отца Семёна, а ещё он встретил ту, которая смогла сделать его счастливым. Этой прекрасной русской красавицей оказалась моя подруга Римма. Теперь её лента в соцсети наполнена яркими фото из солнечной Испании, на которых море, пляжи и горячий иностранец.
Я очень надеюсь, что он не держит на меня зла. Я ведь прекрасно понимаю, что поступила с ним некрасиво. И мне стыдно. А ещё я благодарна за то, что Марио понял и не стал грубить. Он действительно замечательный человек, думаю, Римме очень повезло и они смогут стать крепкой счастливой парой.
А ещё к нам приходила бывшая жена Семёна. Она попросила прощения, сказала, что теперь принимает препараты, контролирует своё состояние и что ей очень жаль. А ещё она уезжает в Европу и возвращаться в Россию больше не планирует.
Признаться, игрушки, которые она принесла детям, я выбросила. Мне было неприятно хранить их дома. Пусть едет с Богом, но я не хочу, чтобы вещи, к которым прикасалась эта женщина, находились у нас дома и напоминали о ней.
Настина мечта заниматься серьёзно танцами, наконец, сбылась. Мы отдали её в школу современного танца Ларинцевых. Её открыли бывший парнёр по танцам Веры, тот самый упомянутый на выпускном в детском саду Максим и его жена Нина*.
Наша дочь просто в восторге! И от преподавателей, и от самой возможности танцевать. И получается у неё очень хорошо.
— Мне страшно, — с трудом сдерживаюсь, чтобы не закрыть глаза ладонями. — А вдруг он её упустит?
— Не упустит, Василина, успокойся. Андрей — крепкий парнишка.
Мальчик, партнёр Насти, подхватывает её на руки и поднимает высоко, удерживая на вытянутой руке за таз и за руку. Моё сердце буквально замирает, пока они кружатся под музыку, и продолжает биться лишь тогда, когда Андрей ставит её снова на ноги. Я дышу до следующей поддержки, а потом снова замираю. Мне страшно, но когда я вижу, как светятся на сцене её глаза, то не могу не испытывать радость и гордость.
Настя, несмотря на свои врождённые проблемы, пошла за мечтой. Она танцевала сердцем, когда едва могла ходить, а теперь по-настоящему блистает. Моя девочка.
И мы все её поддерживаем! Я, трясущаяся от страха, Семён, пытающийся выглядеть в финале спектакля серьёзным и суровым, а сам пытается сдержать слёзы, Ян, застывший, наблюдая за танцем сестры и совершенно забыв про недогрызенный бублик.
А ещё Вера, Люда, Сашка, Аслан, Арина, лучшая подруга Алиса…
В какой-то момент я оглядываюсь на свою жизнь, сжимая крепко руку мужа, и понимаю, что одиночество, которое почти всю мою жизнь шло где-то рядом, отступило. Растворилось, исчезло, оставило меня. И теперь я окружена близкими и родными людьми.
И это так замечательно!
Конец
_________________
Послесловие от автора
Мои любимые, дорогие читатели, история Семёна и Василины подошла к завершению. Мы отпускаем ещё одну пару героев в их счастливую жизнь. С героями дилогий расставаться всегда сложнее, но приходит и их время.
Я от души благодарю всех, кто поддерживал меня в процессе написания, кто высказывался здесь и телеграм-канале, кто давал мне конструктивную обратную связь, дарил вдохновение и силы в сложные сюжетные моменты.
Думаю, с Семёном и Василиной мы ещё встретимся ;) Знаете где? Верно! В истории Марка — друга Семёна из первой части)) Лето - самое время для горячей молодёжки :) Приходите!
Не забывайте подписываться на меня, чтобы первыми узнавать новости! Например, когда выйдет история Веры)) До новых встреч, мои родные!
Целую крепко, Маша :**