Чтобы попить после ленча кофе в тишине и в мире, один Трутень повел приятеля в клуб, а там — в ту комнату, где можно курить, но реже бывают люди. В другой, побольше, пояснил он, беседы поражают блеском, но не так спокойны.

Гость его понял.

— Молодость!

— Она самая.

— Жеребята на лугу.

— Они.

— Но не все.

— Pardon?

Гость указал Трутню на молодого человека, только что появившегося в дверях. Глаза у него сверкали, изо рта торчал пустой мундштук; словом, если у него была душа, на ней лежала какая-то тяжесть. Когда наш первый Трутень его окликнул и пригласит подойти, он покачал головой, а там — исчез, словно грек, которого преследуют мойры.

— Ах, Мартышка, Мартышка!.. — вздохнул Трутень.

— Мартышка?

— Да. Твистлтон. Страдает из-за дяди.

— Неужели умер?

— Куда там! Приезжает в Лондон.

— И он страдает?

— А как же! После всего, что было…

— Что же было?

— Ах!..

— Так что же было?

— Не спрашивайте!

— А я спрошу.

— Тогда я отвечу.

— Старый добрый Мартышка, — сказал Трутень, — часто говорил со мной о своем дяде, и если в глазах у него не стояли слезы, я просто не знаю, где им стоять. Граф Икенхемский живет круглый год в деревне, но иногда ему удается сбежать в Лондон. Там он направляется в Олбени, к племяннику, и подвергает его невыносимым пыткам. Дядя этот, переваливший на седьмой десяток, обретает в столице свой настоящий возраст (22 года). Не знаю, встречалось ли вам слово «эксцессы», но именно оно приходит в голову Все это было бы не так страшно, если бы он ограничивался клубом — мы не ханжи, и, если не разбить рояль, делайте, что хотите, никто не шевельнется. Но он тащит Мартышку на улицу и разворачивается вовсю при совершенно чужих людях.

Теперь вы поймете, почему племянник посмотрел на него, как на порцию динамита, когда, набитый его обедом, окутанный дымом его сигары, сытый граф бодро и весело сказал:

— Ну что ж, пора заняться чем-нибудь приятным и полезным.

— Каким? — проблеял Мартышка, бледнея под загаром.

— Приятным и полезным, — со вкусом повторил дядя. — Положись на меня, не подведу Денежные дела не позволяют Мартышке применить особую твердость, но тут и он ответил решительно:

— Только не на собачьи бега!

— Ну, что ты!

— Надеюсь, ты не забыл, что там случилось?

— Как это забудешь! Хотя судья поумнее ограничился бы внушением.

— Я ни за что на свете…

— Конечно, конечно. Мы поедем в родовое гнездо.

— Разве оно не в Икенхеме?

— Их много. Предки жили и поближе, в Митчинг-хилле.

— Под Лондоном?

— Теперь там пригород. Луга, где я играл ребенком, проданы и застроены. Но прежде то была деревня твоего двоюродного деда. Он носил бакенбарды, а душа у него была такая, что ты со своей чистотой просто бы не поверил. Мне давно хочется посмотреть, что там творится. Наверное, черт знает что. Значит, едем.

Мартышка повеселел — в конце концов, даже такой дядя не очень опасен в пригороде. Масштаб не тот.

— С удовольствием, — сказал он.

— Тогда бери шляпу, подгузник — и в путь, — сказал граф. — Наверное, туда ходит автобус.

Мартышка не ждал особых красот от Митчинг-хилла, не ждал — и не дождался. Когда выйдешь из автобуса, рассказывал он, видишь ровные ряды обшарпанных и одинаковых домиков. Однако он не роптал. Стояла ранняя весна, которая так часто обращается в позднюю зиму. а он не взял ни пальто, ни зонтика, но все равно испытывал тихую, трезвую радость. Время шло, дядя еще ничего не выкинул. Тогда, на собачьих бегах, он уложился в десять минут.

Мартышке казалось, что удастся обойтись без эксцессов до вечера, а там

— поужинать и уснуть. Лорд Икенхем подчеркнул, что жена его, а для Мартышки

— тетя, освежует их тупым ножом, если они не вернутся к часу, так что все могло пройти без особых потрясений. Примечательно, что, думая об этом, Мартышка улыбался, — больше ему улыбаться не пришлось.

Надо заметить, что пятый граф поминутно притормаживал, словно собака на охоте, и говорил, что именно здесь он пустил стрелу сапожнику в зад, а тут его тошнило после первой сигары. Наконец, он остановился перед коттеджем, который по каким-то причинам назывался «Кедры».

— На этом самом месте, — умиленно вздохнул он, — пятьдесят лет назад, тридцать первого июля… А, черт!

Последние слова были вызваны тем, что наконец хлынул дождь, густой, как душ. Дядя и племянник прыгнули на крыльцо и встали под навес, откуда и переглядывались с серым попугаем.

Висел попугай в клетке, она стояла на окне, но важно не это; важно то, что дождь ухитрялся брызгать сбоку. Когда Мартышка поднял воротник и вжался в дверь, она отворилась. Поскольку на пороге стояла служанка, он вывел, что дядя нажал на звонок. Заметим, что она была в макинтоше. Лорд Икенхем смущенно улыбнулся.

— Добрый день, — сказал он. Она с этим согласилась.

— Это «Кедры», если не ошибаюсь? Она согласилась и с этим.

— Хозяева дома?

Тут она сказала: «Нет».

— А? Ничего, ничего, — утешил ее лорд Икенхем. — Я пришел, чтобы подстричь коготки попугаю. Мой ассистент, мистер Уолкиншоу. Дает наркоз, — и он указал для ясности на Мартышку.

— Из ветеринарной лечебницы?

— Вы угадали.

— А мне никто не сказал.

— Скрывают? — посочувствовал граф. — Нехорошо, нехорошо.

С этими словами он направился в гостиную. Мартышка шел за ним, служанка

— за Мартышкой.

— Что ж, — сказала она, — я пойду. У меня выходной.

— Идите, идите, — сердечно откликнулся граф, — мы все приберем.

Когда она удалилась, он зажег газовый камин и пододвинул к нему кресло.

— Ну вот, мой друг, — сказал он, — немного такта, немного выдумки — и мы в тепле и холе. Со мной не пропадешь.

— Нельзя же тут сидеть! — сказал Мартышка. Лорд Икенхем удивился.

— Нельзя? Ты считаешь, лучше идти под дождь? Все гораздо сложнее. Утром, еще дома, мы с твоей тетей поспорили. Она полагала, что погода обманчива, и пыталась всучить мне шарф. Победил, конечно, я. Теперь представь себе, что будет, если я простужусь. В следующий раз мне дадут набрюшник и респиратор. Нет! Я останусь здесь, у камина. Не знал, что газ так согревает. Я даже вспотел.

Вспотел и Мартышка. Он изучал право и, хотя изучил не все, полагал, что врываться в чужие дома преступно и подсудно. Кроме юридической стороны, была и нравственная: он отличался особой щепетильностью, пекся о приличиях (т. наз. «comme il faut»), а потому —потел, кусая губы.

— А вдруг хозяин вернется? — спросил он. Только он это произнес, в дверь позвонили.

— Вот видишь!

— Не говори так, дорогой, — упрекнул его граф. — Эти слова любит твоя тетя. Зачем волноваться? Ну, кто-то зашел. У хозяина есть ключ. Выгляни в окно, кто там.

Мартышка осторожно выглянул.

— Розовый тип.

— Какого оттенка?

— Малиноватого.

— Прекрасно. Это не хозяин. В таких домах живут люди, изнуренные работой в конторе. Пойди спроси его, чего он хочет.

— Лучше ты пойди.

— Пойдем вместе, — предложил граф.

Они открыли дверь и увидели молодого человека, спереди — розового, сзади — мокрого.

— Простите, — сказал гость, — дома мистер Роддис?

— Нет, — отвечал Мартышка.

— Да, — отвечал его дядя. — Вечно ты шутишь! Прошу, прошу! Мой сын, Дуглас.

— Робинсон…

— Простите, я — Роддис.

— Это я Робинсон.

— Ах, вы! Теперь все ясно. Очень рад. Заходите, разувайтесь. Они пошли в гостиную. Лорд Икенхем развлекал гостя беседой, Мартышка пыхтел от горя. Ему не хотелось быть ни птичьим анестезиологом, ни Роддисом-младшим. А главное — он видел, что дядю понесло.

В гостиной, стоя на одной ноге, гость спросил:

— Джулии нету?

— Нету? — обратился граф к Мартышке.

— Нету, — ответил тот.

— Ее нет, — перевел граф.

— Она прислала телеграмму, — объяснил гость, вставая на другую ногу.

— Едет к вам. Что-то у них случилось.

— Да, да, — подтвердил лорд Икенхем.

— Ваша племянница… или вашей жены?

— Неважно. У нас все общее.

— … хочет за меня выйти.

— Это хорошо.

— А они не разрешают.

— Кто именно?

— Родители. И дядя Чарли, и дядя Генри. Я для них плох.

— Действительно, нравственность младших поколений…

— Нет, я чином не взял. Они гордые.

— Да? Странно. Разве они графы?

— Ну. что вы!

— Тогда какая может быть гордость? Вот графы — другое дело. Встретишь графа…

— Потом, я поссорился с ее папашей. Слово за слово, и я его назвал… Ой!

Гость отпрыгнул от окна, перепугав нежного Мартышку, который не ждал таких движений.

— Идут!

— Вы не хотите их видеть?

— Не хочу.

— Прячьтесь за диван.

Взвесив этот совет, гость исчез. Звонок надрывался. Граф и его племянник снова вышли в переднюю. Чуткий наблюдатель заметил бы, что племянник дрожит.

— Ты их впустишь? — спросил он.

— Конечно! — отвечал дядя. — Роддисы гостеприимны. Однако с ними лучше вернуться к прежней версии. Точнее, ты к ней вернешься. Видимо, они знают, есть ли у них молодой родственник по имени Дуглас. Итак, ты — ветеринар. Иди к клетке, смотри на птицу. Постукивай палочкой по зубам. Йодоформом пахнуть не можешь? Жаль, это было бы картинно.

Мартышка подошел к попугаю и смотрел на него, когда вошли неприветливая женщина, обычный мужчина и прелестная девушка.

В девушках он разбирался, и если, обернувшись, определил ее именно этим словом, мы можем на него положиться. Одета она была так: черный берет, темно-зеленый жакет, твидовая юбка, тонкие чулки, изящнейшие туфли. Глаза у нее были большие и светлые, лицо — как роза на рассвете. Вряд ли Мартышка видел такую розу, на рассвете он спит, но суть ясна.

— Мы не знакомы, — сказала женщина. — Я — сестра Лоры. Это Клод, мой муж. Это — Джулия. Лора дома?

— К сожалению, нет, — ответил лорд Икенхем, Женщина на него посмотрела.

— Я думала, вы моложе, — сказала она.

— Моложе кого?

— Себя.

— Это невозможно, — сказал граф. — Но стараюсь, стараюсь…

Женщина заметила Мартышку и тоже не обрадовалась.

— Кто это?

— Ветеринар. Стрижет когти попугаю.

— Я не могу при нем говорить.

— Можете, — утешил ее лорд Икенхем. — Он глухой. Намекнув знаками Мартышке, что смотреть надо на птицу, он пригласил гостей сесть. Все помолчали. Кто-то тихо всхлипнул, видимо — девушка. Уточнить Мартышка не мог, он смотрел на попугая, и тот смотрел на него без особой приветливости.

Наконец, женщина сказала:

— Хотя сестра не соизволила пригласить меня на свадьбу, я вынуждена войти в этот дом. Взываю к вашим чувствам!

Мартышка с попугаем растрогались — и ошиблись.

— Приютите Джулию на недельку, — продолжала гостья. — Через две недели у нее экзамен по классу рояля, а пока пусть будет у вас. Ей кажется, что она влюбилась.

— Кажется? — возроптала Джулия. — Я его люблю! Мартышка невольно обернулся, пытаясь понять, чем же так хорош розовый тип.

— Вчера, — говорила тем временем гостья, — мы приехали к ней из Бексхилла, хотели сделать сюрприз. Приходим в гостиницу, и что же мы видим?

— Тараканов? — предположил граф.

— Письмо. Какой-то субъект хочет на ней жениться. Я послала за ним. Вы не поверите! Он заливает угрей.

— Pardon?

— Служит в заведении, где продают заливное.

— Это хорошо, — одобрил граф. —Я бы в жизни не залил угря. Какой ум! Да, не каждый, не каждый… Уинстон Черчилль, и тот…

Гостья с ним не согласилась.

— Как вы думаете, — спросила она, — что сказал бы Чарльз Паркер?

Муж вздохнул. Заметим к слову, что он был длинный, хлипкий, с рыжими усами того вида, который окунают в суп.

— А Генри Паркер?

— Или Альф, — прибавил муж.

— Именно. Кузен Альфред умер бы со стыда.

Джулия икнула так пылко, что Мартышка едва не кинулся к ней.

— Мама, — сказала она, — сколько тебе говорить! Уилберфорс служит там временно, пока не найдет чего-нибудь получше.

— Что лучше угря? — воскликнул лорд Икенхем. — Для заливного, конечно.

— Вот увидишь, — продолжала Джулия, — он быстро выйдет в люди.

И не ошиблась. Из-за дивана, словно лосось в брачную пору, выскочил ее жених.

— Джулия!

— Уилби!

Мартышка в жизни не видел более мерзкого зрелища. Посудите сами: такая красавица обвилась вокруг типа, как плющ вокруг шеста. Нет, тип был не так уж плох, но девушка!..

Опомнившись от испуга, который испытает всякий, когда из-за дивана выскакивают заливщики угрей, несчастная мать разняла влюбленных, как рефери

— боксеров.

— Джулия, — сказала она, — мне стыдно!

— И мне, — прибавил муж.

— Какой позор!

— Именно. Обнимать человека, который назвал твоего отца носатой рожей…

— Прежде всего, — вмешался граф, — надо выяснить, прав ли он. На мой взгляд…

— Он извинится!

— Да, да! Я себя не помнил.

— Прекратите, — сказала мать. — Если вы меня слушали…

— Да. да, да! Дядя Чарли, дядя Генри, кузен Альфред. Снобы собачьи!

— Что?!

— Собачьи снобы. Подумаешь, загордились! А чем? Деньги есть, вот чем. Интересно, как они их добыли?

— Что вы имеете в виду?

— Неважно.

— Если вы намекаете…

— Он прав, моя дорогая, — вмешался лорд Икенхем. — Ничего не попишешь.

Не знаю, доводилось ли вам видеть бультерьера, который вот-вот схватится с эрделем, но тут кэрри-блю кусает его в зад. Бультерьер смотрит на пришельца именно так, как смотрела на графа сестра хозяйки.

— Наверное, — продолжал граф, — вы не забыли, как разбогател наш Чарли.

— О чем — вы — говорите?

— Да, это тяжко, это скрывают, но помилуйте! Давать деньги под 250%! Так нельзя все-таки.

— Я ничего не знала! — воскликнула дочь.

— А, — заметил граф, — дитя не в курсе? Правильно. Одобряю.

— Это ложь!

— Теперь — Генри. Как мы спасали его, как спасали! Между нами говоря, вправе ли банковский клерк брать чужие деньги? Видимо, нет. Понимаю, понимаю. Взял он пятьдесят фунтов, выиграл — пять тысяч, но вернул? Ни в коей мере. Изящно, ничего не скажу, — а вот честно ли? Что до Альфреда…

Несчастная мать издавала странные звуки, вроде бутылки шампанского, если его взболтать. То ли бульканье, то ли пальба.

— Это ложь, — повторила страдалица, когда ей удалось распутать голосовые связки. — Вы ненормальный.

Пятый граф пожал плечами.

— Что ж, дело ваше, — сказал он. — Конечно, судью подкупить нетрудно, но мы-то знаем. Я никого не виню. В конце концов, что такое наркотики? Можешь провозить — провози. Но не нам смотреть свысока на честных людей. Спасибо, что берут. Да и чем плох этот молодой человек?

— Да, чем? — поддержала Джулия.

— Надеюсь, — спросила мать, — ты не веришь дяде?

— Верю, верю.

— И я, — присоединился Уилберфорс.

— Видит Бог, — сказала старшая гостья, — я никогда не любила сестру, но т а к о г о мужа я ей не желала.

Все помолчали, если не считать птицы, которая предложила погрызть орехов.

— Фиг вы теперь запретите, — сказала Джулия. — Уилби слишком много знает. Милый, ничего, что я из такой семьи?

— Ничего.

— В конце концов, мы не будем с ними видеться.

— Вот именно.

— Не в дядях счастье.

— То-то и оно.

— Уилби!

— Джулия!

Повторив свой номер «Плющ на шесте», они забыли обо всем. Мартышке это не понравилось, равно как и матери.

— На что вы будете жить? — сказала она.

— Он разбогатеет!

— Ха-ха!

— Будь у меня сто фунтов, — сказал Уилберфорс, — я бы завтра же купил долю в самой лучшей фирме. Разносят молоко.

— Бы! — сказала мать.

— Ха! — сказал отец.

— Где вы их возьмете?

— Ха-ха!

— Где, — повторила гостья на бис, — вы их возьмете?

— Как это где? — удивился граф. — У меня, конечно. Когда он захрустел бумажками, племянник жалобно вскрикнул.

— Доктор хочет со мной поговорить, — истолковал его крик дядя. — Да, доктор?

Жених, теперь — нежно-вишневый, немного растерялся.

— Это же ваш сын!

Граф обиделся.

— Мой сын был бы красивей. Нет, это — врач. Конечно, м н е он — как сын, это вас и смутило.

Подойдя к Мартышке, он глядел на него, пока тот не вспомнил о своей глухоте и не задрожал. Не знаю, связаны ли глухота и дрожь, но бывают минуты… Словом, не будем его судить. Задрожал — и все.

— Видимо, — сообщил лорд Икенхем, — у птицы что-то такое, о чем не говорят при дамах. Мы на минутку отлучимся.

— Это мы отлучимся, — сказал жених.

— Да, — согласилась невеста, — надо пройтись.

— А вы как? — осведомился граф у гостьи, напоминавшей Наполеона в Москве.

— Выпью чаю. Надеюсь, вы разрешите?

— Конечно, конечно! У нас — полная свобода. Идите, готовьте.

Когда они вышли, Джулия, совсем уж похожая на розу, кинулась к нему, крича: «Спасибо!» Жених ее поддержал.

— Не за что, мои дорогие, — сказав граф.

— Какой вы добрый!

— Ну, что вы!

— Добрее всех на свете!

— Ну, ну, ну!

Он поцеловал ее в обе щеки, правую бровь и кончик носа. Мартышка печально на это глядел. Все, кроме него, целовали прекрасную Джулию.

Когда бесчинства кончились и граф с племянником проводили влюбленных до крыльца, он заговорил об этих фунтах.

— Где ты их взял?

— И правда, где? — задумался граф. — Вообще-то, тетя дала, но для чего? Вероятно, оплатить какой-то счет.

Мартышка немного приободрился.

— Ух, что будет! — сказал он, зная тетину чувствительность. — А когда она услышит, что девица — прямо с конкурса красоты… Возьмет фамильную алебарду, это уж точно.

— Успокойся, мой друг, — сказал ему дядя. — Я понимаю, у тебя нежное сердце, но — успокойся. Я объясню, что тебе пришлось выкупать письма у коварной испанки. Разве можно оставить племянника в когтях низкой женщины? Да, тетя посердится, на тебя. Что ж, какое-то время не будешь к нам ездить. Собственно, ты мне пока не нужен.

Тут у калитки показался крупный, краснолицый мужчина.

Граф окликнул его:

— Мистер Роддис!

— А?

— Мистер Роддис?

— Да.

— Булстрод, — представился граф. — А это — зять моей сестры, Перси Френшем, сало и масло.

Краснолицый спросил, как дела с салом, и, узнав, что они идут прекрасно, выразил радость.

— Мы не встречались, — сказал граф, — хотя живу я неподалеку. Предупрежу, как сосед соседа: там у вас кто-то есть.

— Кто же их впустил?

— Видимо, влезли в окно. Посмотрите сами. Краснолицый посмотрел и если не взбеленился, то был к этому близок.

— Верно, — сказал он. — Сидят в гостиной, пьют мой чай.

— Так я и думал.

— Открыли варенье. Малиновое.

— Что ж, идите туда, а я позову констебля.

— Иду. Спасибо, мистер Булстрод.

— Рад служить. Как хорошо после дождя! Пошли, Перси. Ну, вот, — продолжал он в пути. — Посещая столицу, мой друг, я распространяю свет и сладость. Даже такая дыра становится лучше, счастливее. Смотри-ка, автобус! В нем мы и обсудим наши планы на вечер. Если «Лестер» еще существует, можно зайти… Ровно тридцать пять лет, как меня оттуда выставили. Интересно, кто же там вышибалой?

— Теперь, — сказал Трутень, — вы поймете, почему Мартышка дрожит, получив телеграмму от графа. Ситуация, по его словам, исключительно сложна. Хорошо, что дядя живет в деревне, иначе просто спасу бы не было, но там он набирается сил, которые и должен разрядить, когда посещает Лондон.

Конечно, лучше всего держать старого психа на привязи с 1.I по 31.XII. Но это — мечта, утопия. Уж как старается леди Икенхем — и что же?