Амалия тихонько проскользнула на кухню и пристроилась рядом с Зои, достав из корзины рядом сорочку, по вороту которой собиралась вышить цветы. Ужин закончился и у слуг, но они не торопились расходиться из кухни: у кого-то еще оставалась работа, а кто-то просто хотел поболтать, обменяться сплетнями и впечатлениями. Экономка миссис Фигг вообще уходила спать последней, после того, как проверит, что все в доме готово к новому дню и пребывает в порядке. Вот и получилось, что на кухне собралось до того много народу, что большое помещение стало казаться тесным, но шума не было. Слуги переговаривались негромко, лишь дети кухарки — Джон и Марли заливались смехом, ничуть об этом не переживая.

— Ох и денек был! — конюх тяжело уселся за длинную лавку и придвинул к себе тарелку с почти остывшей кашей.

— Ты задержался, Бен, — миссис Фигг окинула его взглядом, который Амалия про себя называла «пренебрежительно-подозрительный». Экономка берегла его для случаев, когда кто-то провинился, но не настолько, чтобы заслужить прилюдное отчитывание.

— Да уж конечно! — фыркнул, как один из его коней, Бен. — Пешком ходил до Борроуфана, чтобы договориться об овсе и сене! Пока туда, пока обратно, пока договоришься — мы тут люди новые, к нам с подозрением…

Тонкие ноздри миссис Фиг хищно дрогнули, но, кажется, запаха джина или эля не учуяли.

— С подозрением, — повторила новая кухарка, миссис Гломсби, — кажется мне, что это совсем не из-за того, что мы только переехали…

Слуги притихли. Все они слышали о проблемах, которые возникли при ремонте, и о том, что местные в особняке не то, что работать — даже появляться не хотели! Поэтому-то конюху и пришлось идти в городишко, а служанкам — к молочнику и мяснику, хотя обычно в большие дома они приходили сами.

Миссис Фигг предположение не понравилось, она громко фыркнула, а потом легонько хлопнула ладонью по столу:

— Что еще за глупости! Раз не знаете, то нечего и болтать! А теперь давайте-давайте, скоро уж спать идти, а завтра новый день! Мисс Амалия, стоит ли вам сидеть здесь с нами? Идите лучше в спальню, сейчас пришлю кого-нибудь из девушек постель вам приготовить. А то матушка ваша узнает, где вы, расстроится!

Амалия поджала губы, «расстроится» — слово неподходящее, но спать не хотелось совершенно, и на кухне, в отличие от спальни и гостинной, было тепло.

…Уютно…

…Не так одиноко…

— Спасибо, миссис Фигг, но я хочу заниматься вышивкой здесь. А матушке моей об этом знать не обязательно, — Амалия вновь склонилась над вышивкой, показывая, что разговор закончен.

Дональд Вейт мерил шагами комнату. Он выбрал ее для своего кабинета, потому что из окна открывался чудесный вид на подъездную аллею из дубов, особенно прекрасную на рассвете, но и в конце дня не терявшую своего очарования. Уходящее солнце позолотило макушки деревьев, и тень от дома подчеркивала эту светящуюся зелень. В другой раз Дональд обязательно бы полюбовался этой картиной, но сейчас ему было не до этого. Минут десять назад Избель вышла из кабинета, бросив через плечо: «Здесь все отвратительно!» Она умела произносить это слово особенным тоном, от которого внутренности сжимались в комок, а на языке появлялся кисло-горький привкус. Привкус вины. Он опять не справился, опять разочаровал.

Дональд прикрыл глаза, но и это не избавило его от образа жены, от ее холодного взгляда, ее бледных, презрительно сжатых губ. Видит бог, он старался быть хорошим мужем… И особняк этот купил для нее! Столько денег в него вложил! Для ее же блага, для ее же здоровья!

Тихий звук, словно шелест шелка по паркету, заставил Дональда открыть глаза.

— Избель? — произнес он и оглянулся к двери, но комната оказалась пуста.

К тому же, дверь не скрипнула, отворяясь, лишь платье прошуршало по полу. Дональд нахмурился, подошел к столу и сел. Его не покидало ощущение испытующего взгляда, от которого холодел затылок, прямо как в тот мартовский вечер.

Договор, скрепляющий сделку, лежал поверх всех прочих бумаг, и Дональд в который раз принялся его перечитывать. Хотя зачем? Он и так мог рассказать его наизусть, назвать каждую запятую… Наименования сторон, описание дома, цену, дополнительные положения… Кто, кому, за сколько, в какие сроки… В этом документе не было ответа, но понятное простое действие унимало тревогу и отвлекало от чувства вины. Строка плыла за строкой, свет в комнате постепенно таял, и Дональд сам не заметил, как уснул.

Ему снилась Энуя. Ее пыльно-песочные дома, запах жакаранды, резные листья пальм, в кронах которых шумно спорили желто-зеленые птицы; длинные прогулки с Избель и кружевная тень от парасоля на ее лице. Она смотрела на него с ласковой улыбкой, и ветер играл ее русыми локонами, а за спиной купалось в золотом море закатное солнце. Теплый ветер касался кожи, но Дональд видел, что дыхание почему-то вырывается изо рта облачками пара. Солнце совсем погасло, на темном небе бледным расплывчатым пятном проступила луна, а сладкий аромат фиалкового дерева сменился странным для побережья запахом холодной разрытой земли. Избель улыбалась все так же ласково, но глаза ее блестели странно и дико. Дональд сделал шаг ей навстречу, но она вытянула руку, одновременно останавливая и указывая на него пальцем.

— Убийца!

Голос, что произнес это слово, не был голосом Избель — Дональд распахнул глаза, и увидел перед собой юную светловолосую мисс. На ее хорошеньком лице со светлыми, почти белыми, огромными глазами застыло выражение презрения и ненависти; никто и никогда еще не смотрел так на Дональда! Миг, и она пропала.

— Спаситель! Это просто сон! — выдохнул Дональд.

Но внутри все дрожало, сердце билось неровно и часто, а холодок поднимался от живота к груди. Сколько бы раз он ни повторял слова «это просто сон», какая-то часть него была абсолютно уверена, что не «просто» и не «сон».

В спальне пахло лаком и новыми обоями. Это был незнакомый, чужой, а значит опасный аромат. Дома, в Нодноле, спальня Избель благоухала лавандой: простыни, подушки, одеяла, полог, ящики стола — этот аромат успокаивал. Здесь же, несмотря на букет на столе, несмотря на переложенные мешочками с сухоцветами платья и сорочки, острая вонь лака касалась носа.

Беспокоила.

Мешала уснуть.

Избель села, откинувшись на подушки, и посмотрела на чернеющий в сером сумраке фитилек свечи. Позвать служанку, чтобы зажгла, и почитать, пока усталость наконец не возьмет свое? Избель потянулась к колокольчику и тут же раздраженно зашипела: в этом доме колокольчик находился с другой стороны от той, на которой она привыкла спать, и чтобы дотянуться до него нужно было перебраться к другому концу постели! До чего раздражающе! Все в этом доме раздражающе! Неудобно, неправильно, некрасиво, отвратительно! И этот ужасный холод!

По приезду Избель обошла дом, чтобы посмотреть, что в итоге получилось из пыльной мрачной громады, и осталась недовольна. Выбор Дональда не был лишен вкуса, но… — Избель смежила веки, — …но она не хотела этого выбора! Она просила мужа остаться дома, в Нодноле, где текла настоящая жизнь: приемы, балы, встречи, — но он так увлекся тем, чего хотел сам, что и слушать ее не желал. «Это для твоего же блага, дорогая!», «Вот увидишь, ангел мой, свежий воздух пойдет тебе на пользу!», «Твое здоровье поправится, и тогда, я надеюсь, мы подумаем о втором ребенке». Последнее было самым страшным! Стоило Избель вспомнить об этом, как сердце начинало стучать так быстро и громко, что набатом гремело в ушах, заглушая все, дыхание перехватывало, будто бы кто-то затягивал петлю на горле, а в глазах темнело.

И теперь этот дом казался камерой, из которой нет выхода, только вход — для ее мужа, который в любой момент может прийти и… Кожа покрылась мурашками. От страха или от холода? Избель не знала, но чувствовала и то, и другое. В особняке почти везде было не по сезону прохладно. Куда она ни заглядывала, холод и сквозняки преследовали ее, даже на кухне, где ярко горело пламя в печи, а слуги толпились, каждый занятый своим делом. Холоднее всего, как назло, оказалось в спальне. Завтра же она прикажет развести камин! И плевать, что за окном май! Единственный плюс ее нынешнего статуса — это то, что деньги можно не считать, Дональд купил ее титул, связи ее семьи, взамен обеспечив обнищавший род и ее саму финансами. Горькая усмешка исказила лицо Избель. Было время, когда она считала замужество хорошей сделкой. Как глупа и наивна она была! Думала, что это просто церемония с красивым платьем и пышным приемом, после которой она снова сможет порхать по балам, танцевать до зари и сиять в окружении всеобщего восхищения! Какое-то время так и было, а потом, в солнечной Латинии, в маленькой Энуе, где они с Дональдом проводили медовый месяц, случилось то, что разрушило жизнь Избель.

Казалось, что дом спал, но Амалия знала — это не так. Солнце еще не показалось над горизонтом, знаменуя начало нового дня, и яблоневый сад за окном кутался в зыбкую шаль из тумана и серых сумерек. Спали хозяева, спали слуги, но дом — нет, а с ним не спала и Амалия. Слушала вздохи половиц под невесомыми шагами, шорохи и шепотки, детский смех, столь тихий, что ухо едва могло его уловить, и думала о том, кто ушел два года назад.

Дедушка.

Именно его стол стоял сейчас у окна. Именно его письма лежали в ящике. Именно он был для Амалии самым близким и дорогим человеком, и именно его она увидела перед тем, как проснуться. Не могла же она увидеть дедушку наяву?

Он стоял, касаясь кончиками пальцев крышки стола, и сквозь его высокую фигуру, такую, какой она ее запомнила — в пальто с тремя золотыми полосами на рукаве, синих брюках и остроконечной фуражке — просвечивали серебристые линии вышивки на обоях. Он смотрел на нее со страхом и волнением, и такого взгляда Амалия у него никогда раньше не видела — ведь дедушка всегда был спокойным, очень смелым! А потом призрак заговорил. Он сказал всего два слова и исчез, но даже спустя час они звучали в голове Амалии: «Уезжайте немедленно!»

Она вздохнула и перевернулась на другой бок, спрятавшись под одеялом. Сном ли, явью было видение — оно встревожило ее. Новая жизнь, которую она представляла себе, когда уезжала из Ноднола, словно бы отдалилась. Мечты о соловьиной песне в зарослях жасмина, о тихих акварельных вечерах, о выздоровлении матери… Все это окрасили в черно-серый слова дедушки.

Когда через несколько часов Амалия спустилась к завтраку, она чувствовала себя совершенно разбитой. Сон сморил ее, когда солнце показалось над горизонтом, а ушел — когда в дверь постучалась Зои, готовая помогать с утренним туалетом.

За столом сидел только отец. Он читал газету, и Амалия заметила, как напряженно были сдвинуты его брови. Тревожные новости? Последнее время в газетах стали упоминать о всяких вредителях «с крылышками и без»…

— Доброе утро, отец, — Амалия присела и склонила голову.

— Доброе, — ответное приветствие прозвучало глухо, отец даже не поднял голову от газеты. — Подайте завтрак!

Служанки, что замерли по обе стороны от двери, исчезли одна за другой, чтобы меньше чем через минуту вернуться с подносами и начать споро сервировать стол. Тарелки и чашки с узором из ландышей чудесно смотрелись на жемчужно-белой скатерти, солнечный свет, льющийся в высокие окна, играл на их отполированных боках, и завтрак мог бы даже казаться праздничным, если бы за столом собралась вся семья, и зазвучали смех, добрые разговоры. Амалия знала, что такое возможно. Прошлым летом она гостила у друзей семьи, и там увидела совершенно другой мир — полный заботы, света и любви. Веселые вечера с домашним театром, уютные обеды, пикники, и каждый в семье чувствовал себя окруженным вниманием. Все это столь отличалось от того, что ждало Амалию дома, что она плакала, когда покидала гостеприимный дом друзей.

— Матери нездоровится, — произнес отец, когда служанки вновь вернулись на свои места.

Амалия посмотрела в пустую тарелку, «Уезжайте немедленно!» — вновь пронеслось у нее в мыслях, и она вздрогнула. Может, им и не стоило приезжать?

Избель сидела в кресле у окна, устремив взгляд куда-то вдаль. Легкий тюль чуть волновался от дыхания ветра, приносящего утреннюю упоительную свежесть, но комната тонула в тенях — окна спальни выходили на запад, и солнцу предстояло проделать долгий путь по небосводу, чтобы заглянуть в них.

По небу плыли легкие облака, шумели кроны яблонь. Когда-то в такие дни Избель гуляла по Хайд-парку… В чудесные дни юности… Один такой приснился ей сегодня: солнечный, яркий, полный беззаботного веселья! Она гуляла вдоль берега реки, чувствовала прохладу воды и тепло солнечных лучей, запах трав и мягкую гладкость цветов, что собрала в букет: анютины глазки, колокольчик, жимолость и василек. Сердце билось быстро и радостно, так, словно в груди поселилась влюбленность. Вот только нет реки в Хайд-парке, лишь озера с желтыми кувшинками, да и букеты без перчаток она никогда не собирала — для девушки ее положения подобное стало бы несмываемым пятном на репутации. Подобную шалость могли себе позволить лишь те, кто родился в семьях Лордов Основателей.

Избель отвернулась от окна и устало прикрыла веки. Сон совсем не дал отдыха, и теперь она чувствовала себя столь утомленной, словно всю ночь бродила неизвестно где!

— Госпожа? — в комнату заглянула Зои, и хоть вопрос она задала голосом мягким и негромким, у Избель челюсти свело от этого звука, а лоб будто пронзила раскаленная спица.

— Мне нездоровится! К завтраку не выйду, уходи!

Камеристка исчезла, и Избель с сожалением подумала о том, что она поторопилась прогнать ее, теперь придется самостоятельно идти за пледом, чтобы укутаться. Как это Дональд не заметил, что этот дом такой ужасно холодный?! Не иначе нарочно привез ее сюда, чтобы свести в могилу! Избель раздраженно распахнула шкаф, встала на цыпочки и потянула на себя вязаное покрывало, но едва оно оказалось у нее в руках, как что-то упало. Зеркальце! Наверное, какая-то из служанок замотала его, чтобы не разбилось при перевозке, да и забыла.

Избель осторожно наклонилась и подняла его. В зеркальце отразилось миловидное, совсем еще юное личико со вздернутым носиком; на гладкий белый лоб падали туго завитые локоны светлого, почти льняного цвета, а глаза… белые, словно молоко! Избель с коротким вскриком выронила зеркальце, и оно с глухим стуком упало на пол, треснув посередине. Это не ее отражение, не ее внешность! Это… это кто-то… другой!

Дрожащими руками Избель высвободила волосы из простой прически и притянула прядь к глазам, чтобы удостовериться, что она все такая же русая. Коснулась тонкого прямого носа, ничуть не вздернутого, пухлых, искусанных и от того слегка шелушащихся губ. Она все еще она! Ее внешность не изменилась! Страх откатился волной, а взамен пришло облегчение столь сильное, что у Избель даже ноги подогнулись, и она, цепляясь за дверцу шкафа, опустилась на пол. Плед расплескался подле, скрыв разбитое зеркало. Но вместе с облегчением явилось и кое-что другое, оно зацепилось за краешек души тонким коготком и отравило ее завистливым разочарованием. Девушка в отражении была столь юной, свежей и красивой! Ее локоны, уложенные по моде начала века, придерживала лента, расшитая серебром и жемчугом, платье открывало грудь, на которой поблескивала подвеска с опалом, длинные перчатки из паучьего шелка доходили почти до рукавов-фонариков — подобной роскошью Избель никогда не обладала.

Но очень хотела бы.

Шаг, второй, третий, скрип, снова шаг, второй, третий, выглянуть в окно и обратно — раз, два, три, скрип, раз, два, три. Сначала скрипящая половица раздражала, но потом Дональд нашел странное успокоение в этом звуке, который раздавался точно тогда, когда он его ожидал.

Почтальон все не шел, и это злило! В Нодноле письма доставляли до двенадцати, но может в Борроуфане дела обстояли иначе? Дональд попытался припомнить, рассказывал ли ему кто-нибудь о доставке корреспонденции, но не смог. Он снова выглянул в окно, но дорога к дому все так же оставалась пуста, и тогда Дональд решил идти на почтовую станцию сам.

Хлопнув дверью кабинета чуть сильнее обычного, он спустился в холл и, уже надевая шляпу, заметил камеристку жены. Зои сидела на стуле в столовой, и вокруг нее хлопотала одна из горничных:

— Ох, как же так-то, — приговаривала она, отрезая часть бинта и обматывая им правую ладонь Зои, — как же так-то?

Камеристка морщилась от боли, но отвечать не торопилась, ждала, пока горничная закончит.

— Порезалась. Кто-то зеркальце в хозяйкином шкафу оставил, так она его и разбила. А я заглянула, спросить не нужно ли ей что, все-таки не завтракала, смотрю — зеркало на полу, да осколки вокруг. Пока убирала… порезалась… Знаешь, Джози, пальцы заледенели, словно кисть в прорубь сунула, а потом будто под руку кто-то толкнул!

Голос Зои звучал испуганно, и Дональд поморщился: вечно служанки глупости всякие выдумывают! Нужно будет сказать Избель, чтобы выговор им сделала! А то придумали, собственную неуклюжесть оправдывают!

Дорога до Борроуфана пешком заняла у Дональда меньше времени, чем он ожидал, даже доставила удовольствие. В Нодноле, людном, шумном, грязном, кто-то вечно что-то требовал — мальчишки-разносчики кричали: «Купите газету!», «Каштаны!», «Устрицы!»; возницы экипажей: «С дороги!»; робкие цветочницы тоненькими голосами просили: «Купите букетик, добрый сэр!» — среди всего этого гама и грохота невозможно было услышать звук собственных шагов, не то, что птичий посвист. А здесь, идя по тенистой дубовой аллее, Дональд различал и звонкое «тинь-тинь» синиц, и басовитое урчанье голубей с белыми пятнышками на шее, и шелест ветра в кронах. Пахло травой и прогретой землей, а не лошадиным навозом, солнце ярко сияло в чистом небе, и настроение Дональда, испорченное завтраком без жены и не пришедшей почтой, вновь прояснилось.

Сам городишко оказался небольшим, после Ноднола — и вовсе крохотным. Одна центральная улица, раздавшаяся посередине площадью, две гостиницы в разных ее концах, церковь. Почтовое отделение оказалось почти на окраине, рядом со станцией, где останавливались дилижансы. Впрочем, «почтовое отделение» — слишком громкое название для паба с парой спальных мест, где возницы оставляли корреспонденцию. Дональд со вздохом толкнул дверь, на которой поверх облупившегося лака красовалась прибитая железная подкова, и вошел. Внутри оказалось куда приличнее, чем могло бы показаться с первого взгляда: да, темновато, маленькие окошки пропускали недостаточно света, а на свечах и газовых лампах владелец заведения явно экономил, но — чисто, да и пахло не кислым элем, а тушеным мясом. Дональд огляделся, заметил за стойкой трактирщика и решительно направился к нему. Тот при виде джентльмена не проявил никакой заинтересованности — продолжал читать газету, покручивая длинный темно-русый ус.

— Мистер, — обратился к нему Дональд с нотками тщательно отмеренного раздражения.

— Вам чего? — не поднимая головы, отозвался тот. — Эля? Джина? Может, виски?

— Мне мою корреспонденцию!

Трактирщик наконец оторвался от чтения, окинул Дональда внимательным взглядом.

— Я вас раньше не видел. Вы из Кроптон-хауса? — несмотря на холодное выражение глаз, тон звучал дружелюбно.

— Теперь это Вейт-хаус, — разговор Дональду не нравился, хотя ничего особенного в нем не было: новый человек в городе, никто знать его и не должен, но в обращении с джентльменом стоило бы проявлять больше вежливости! — Я ожидал, что мою корреспонденцию доставят по адресу и вовремя!

Трактирщик, не говоря ни слова, наклонился, зашуршал чем-то под стойкой, а потом шлепнул перед Дональдом пачку перевязанных тонкой бечевкой писем.

— У нас почтальонов нет, мистер. А если бы и был кто, к вам бы все равно не пошел.

— И как же это понимать?

— Сами знаете, мистер.

Дональд открыл было рот, чтобы возразить, но не стал. Никто из местных не согласился работать, когда дом ремонтировали. Никто из местных не захотел пойти в слуги, когда семья переехала.

Они боялись. Но чего? Дональд прищурился, решая, стоит ли спросить, но трактирщик покачал головой и вернулся к газете, показывая, что разговор окончен.

— До свидания, — попрощался Дональд; не дождался ответа и вышел. — Какая разница, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь, — чем дальше от столицы, тем сильнее глупые суеверия!

Но уверенности не было.

После завтрака Амалия заперлась в спальне. Сначала она перечитала письма дедушки, она всегда так делала, когда тревожилась: дедушкин ровный почерк, его уверенные и спокойные слова, полные тепла, успокаивали лучше лауданума, который принимала мать. Излюбленный способ помог и в этот раз, закончив с письмами, Амалия взялась за дневник. Еще в Нодноле она купила новый — в темной коже с чистыми белыми листами — собиралась начинать жизнь в прямом смысле с чистого листа, но вместо того, чтобы писать в нем, оставила его в темном ящике стола, достав тот, что вела еще в столице. С желтоватыми страницами, где она описывала свои радости, печали и мечты, с кляксами и помарками, со всей ее прошлой жизнью. Амалия взялась за перо, обмакнула его в чернильницу и аккуратно вывела в начале страницы дату, а ниже: «Сегодня мне приснился дедушка»…

К моменту, когда она поставила последнюю точку, солнце перевалило через середину неба, и тень от дома упала на дубовую аллею. Тревога разжала коготки и отступила, скрылась под кроватью или за шкафом, но не ушла, Амалия чувствовала ее холодное дыхание. Или то сквозняки? Вот даже тюль колышется, будто бы кто-то за ней стоит! А за окном…

Амалия улыбнулась — до чего же все-таки красив май вдали от столицы! Это небо, эта зелень, этот сад в белой пене цветения! Как было бы приятно прогуляться, слушая песни птиц и вдыхая чистый воздух, лишенный привкуса дыма и гари! А почему нет? Она еще раз выглянула в окно, все-таки собственный сад у дома это не общественный парк в Нодноле, куда без сопровождения приличной леди не выйти, верно? Амалия подошла к зеркалу, поправила прядь волос, пригляделась к платью и решила, что утренний туалет для прогулки по саду не подходит, но звать камеристку, чтобы переодеться, не хотелось.

Дверь скрипнула. Амалия оглянулась, но комната оказалась пуста, лишь между дверью и косяком появился зазор, столь узкий, что в него бы и мышь не протиснулась. Девушка вновь повернулась к зеркалу, решая, что делать с платьем, как на этот раз скрипнула уже половица, а потом Амалия почувствовала легкое касание, сковавшее холодом руку до самого плеча. Чьи-то маленькие пальчики обхватили ее ладонь и сжали, Амалия дернулась в сторону, и ощущение ледяной хватки пропало, зато появилось другое — по всему телу расползался парализующий ужас.

Рядом с ней стояла маленькая, не старше семи лет, девочка с волосами цвета золота, очаровательными пухлыми щечками, в белой сорочке. Она могла бы показаться ангелочком, если бы в голубых глазах не было такой пустоты, а алый ротик не кривился бы в злой усмешке. Амалия попыталась вдохнуть, чтобы заговорить, закричать, издать хоть какой-нибудь звук, но не смогла, а девочка протянула к ней руку и снова сжала ладошку в кулачок. Горло Амалии сдавило спазмом, а в глазах потемнело; удара она уже не почувствовала.

— Думаю, это хороший знак, — произнес доктор Файбер, снял пенсне и потер переносицу. — Сколько лет прошло с рождения мисс Амалии? Четырнадцать?

— В октябре пятнадцать исполнилось.

— Как время летит! — покачал головой доктор. — Так вот, пятнадцать лет миссис Вейт избегала зеркал, а теперь попросила купить! Несомненно, перемена обстановки хорошо на ней сказалась.

Дональд перевел взгляд на книжные полки, занимающие большую часть кабинета. Многотомные издания, врачебная периодика, анатомические атласы, тонкие книжицы в ручных переплетах — все это выглядело солидно. Да и сам Файбер был солидным: брюшко, пухлые ладошки, пышные ухоженные бакенбарды и лысина, окруженная седеющими прядями. Доктор лечил Вейтов с тех пор, как Дональду исполнилось двадцать пять, и ни разу не подводил, но почему же его слова вместо радости и успокоения вызывают лишь тревожную дрожь? Дональду хотелось спорить. Сказать: «Вы не правы, доктор! Неужели вы меня не слушали?!», но вместо этого он склонил голову и произнес:

— Спасибо. Вы меня успокоили.

— Что вы, Дональд! Пойдемте, провожу вас, — доктор улыбнулся, и лысина его лукаво блеснула в свете газовых ламп.

— Спасибо, — повторил Дональд.

Экипаж, который привез его к доктору, все еще стоял у дома. Дональд назвал вознице новый адрес, забрался внутрь и стукнул тростью в крышу, давая знак ехать. Кэб бодро покатился по ноднолским улицам, подскакивая на булыжной мостовой и скрипя рессорами. Вечер мягко опускался на столицу, расписывая серо-бурые фасады домов закатными красками, людские лица мелькали за окном, и Дональд неожиданно остро почувствовал, как отличается этот шумный город от тихого Борроуфана, казалось, в Нодноле с его кипучей энергией не было места ничему странному. Страшному — да, — но понятному. Понятным болезням, понятному желанию слуг не работать в одном доме и работать в другом, понятным реакциям. Экипаж остановился у начищенного крыльца здания Клуба Юристов, Дональд заплатил кэбби, толкнул тяжелую дверь, и в ноздри ему ударил «запах закона» — смесь ароматов дорогих сигар, виски, накрахмаленных рубашек и легкого флера чернил и бумаги. Когда он впервые открыл эти двери, сердце его забилось так часто и сильно, что едва не выпрыгнуло из груди: быть принятым в Клуб означало многое. И деньги, и знакомства, и интересные дела, и признание — сюда принимали лучших из лучших! Даже теперь, спустя годы, стоило «запаху закона» коснуться обоняния, внизу живота вспыхивало теплое чувство. В этот раз оно оказалось едва ощутимым.

— О, Вейт, — один из стоящих у стойки мужчин отставил стакан и направился к Дональду. — Рад видеть тебя! Выглядишь невеселым!

Громкая бесцеремонность Ричарда Косманда давно уже не удивляла никого с ним знакомого, зато раздражала и привлекала лишнее внимание. Обернулись даже те, кто сидел за столиками далеко от входа. Дональд обозначил улыбку, наградив коллегу мрачным взглядом, но тот только потряс его руку, не снимая перчаток.

— Как жизнь в сельском захолустье? — поинтересовался Ричард.

Выглядел он так же громко, как говорил. Высокий, мощный, с копной волос, которую всеми силами сдерживало макассаровое масло, но при этом чисто выбритый. Плечи и грудь обтягивал идеально пошитый костюм, а ботинки мог бы носить и великан, но Дональд знал, что внешность обманчива. В глазах Косманда светился недюжинный ум, он мог быть удивительно тихим, но до того убедительным, что присяжные готовы были оправдать даже убийцу, признавшего все свои злодеяния.

— Пошли-ка наверх, — заметив, как Дональд поджал губы, предложил Ричард.

На втором этаже Клуба располагался ресторан, готовили там сносно, а на голодный желудок — так и вовсе вкусно. Столы стояли далеко друг от друга, а часть из них — в отдельных кабинках, получалось что-то вроде комнаток, из которых ни звука не проникало вовне — лучшее решение для приватного разговора. Дональду нравилось обилие темного дерева с красным отливом, а как приятно после напряженного дня было упасть в объятья кожаных диванов!

— Согласен.

Ступеньки заскрипели под мощной поступью Косманда, и, оказавшись в ресторане, он сразу направился к одной из открытых, а значит свободных кабинок. Официант тут же возник на пороге, принял заказ и бесшумно исчез. Прошло не меньше двадцати минут прежде, чем он вернулся с подносом, полным еды.

— Ну, рассказывай, — нарушил тишину Ричард и со вздохом придвинул к себе тарелку с говяжьими щечками, томлеными в вине, едва за слугой закрылась дверь.

Дональд же с едой не торопился, сначала сделал большой глоток пива, потом раскурил сигару. Стоит ли рассказывать о терзающих его сомнениях? О болезни теперь уже не только жены, но и дочери?

— Дом чудесный, — наконец произнес он и заметил, как взметнулись густые брови Косманда.

Будто бы он знал что-то, чего не знал Дональд. Или просто удивился такой оценке, видя подавленность друга?

— Но… — теперь Ричард чуть прищурился, и в его карих глазах вспыхнула искорка предвкушения, — но, — продолжил Дональд, — пока эффект от смены обстановки не такой, какого я ждал.

— И какой же?

«Наверное, он таким же мягким и участливым тоном разговаривает со свидетелями, чтобы обернуть их показания в пользу своего подзащитного», — подумал Дональд.

— Избель ведет себя странно, а теперь еще и Амалия…

— Странно, говоришь? — Косманд отодвинул от себя опустевшую тарелку, промокнул салфеткой губы. — Ее тревожат видения?

— Не ду… — осекся Дональд, — Амалию тревожат, Избель — нет.

— Знаешь, я ожидал чего-то подобного, когда узнал, что Айдел продает тебе особняк, который столько лет стоял заколоченным.

Ожидал? И имя одного из семьи Лордов Основателей произнесенное столь фамильярно!

— И каковы причины, позволь узнать? — холодно поинтересовался Дональд, справившись с растерянностью, вызванной словами Косманда, но тот только усмехнулся:

— Ты же знаешь, я люблю странные истории.

«Странными» он называл рассказы о встречах с призраками, феями и прочими плодами бурного воображения безграмотных или впечатлительных особ. Больше него подобные истории любил только журналист Конфорд: как-то раз кто-то даже пошутил, что «Лоуренс Конфорд» это вторая личность Ричарда Косманда. Глупость, конечно, но…

— И что в моем доме странного?

— О, дорогой друг, — Косманд отпил пива и прищурился от наслаждения, — такие истории стоит рассказывать в темную ночь перед Днем Сошедших Душ, но так уж и быть…

День доктора Джойса Оскара Вита проходил отлично. Он плотно позавтракал, почитал свежую газету, прогулялся по главной улице, раскланиваясь со знакомыми, потом навестил миссис Лауфин — жену богатого фермера, — а вернувшись домой подкрепился отменными отбивными. Послеобеденный сон наполнил мистера Вита силами, и он с энтузиазмом взялся за продолжение научной работы. И именно здесь, в любимом рабочем кабинете, обставленном с таким вкусом и тщанием — красное дерево, бронзовые безделушки, роскошный шкаф, в котором ровными рядами стояли книги, — доктора Вита впервые за день посетило неприятное чувство.

Тревожно засосало под ложечкой, когда он, входя в кабинет, кинул взгляд на корзину для бумаг. В ней не набралось и половины, но сверху лежало письмо от одного весьма неприятного молодого человека, и Вит хотел бы забыть и его, и их сделку. Какая жалость, что сэр из богатой и влиятельной семьи подобного желания не испытывал! Доктор надеялся, что от обязательств его освободит отъезд молодого человека из Королевства, но стоило этой надежде появиться и укорениться в мыслях, как тут же пришло письмо, вырвавшее ее.

Вит прошел к столу, пододвинул к себе чистые листы, открыл чернильницу, но все его внимание притягивало к себе злосчастное письмо. Он помнил каждую его строчку, запятую и точку:

«Дорогой доктор!