1

Я сидел в комнате и рисовал. Один. Бабушка и дедушка с самого утра были в огороде. Дед занимался своим табаком, который выращивал на трех грядках прямо за домом. Бабушка полола морковь на другом конце участка. Было около 10 часов утра, солнце заливало всю комнату и зайчики прыгали по полу и стенам. Начало июня в этом году выдалось очень жарким, и я то и дело бегал до графина с ключевой водой, которая еще не успела нагреться от солнца.

Я сидел на диване и передо мной была табуретка, на которой у меня лежал альбомный лист, я пытался изобразить на нем наш пруд, который находится в низине и закрыт очень высоким и густым кустарником. Поэтому рисовать приходилось по памяти. Мне нравилось это делать, но результаты всегда были так себе, никакой художественный ценности они не несли, но мне нравился сам процесс. Уже тогда я начинал понимать, что такое кайф от творчества.

Два узких половика, которые всегда лежали на полу в комнате, сушились во дворе, со вечера бабушка их замочила, а утром повесила на солнце. Здоровенные половые доски коричневого цвета кривовато, но все же очень плотно устилали пол всей избы. Единственное, что выдавало — это щели, которые образовались из-за многолетнего ссыхания древесины. Где-то шире, где-то уже. Мой маленький указательный палец кое-где пролезал на всю длину.

Сама изба представляла собой одно помещение, разделенное на две неравных части русской печью. В углу у входа был рукомойник, дальше по стене с обратной стороны печи можно было пройти на небольшое пространство, которое отводилось под кухню, и отделялось от комнаты небольшой деревянной перегородкой, а на месте двери висела старая желтая занавеска. В центре кухни в полу была небольшая дверь в подпол, сколоченная из тех же половых досок. Старые ржавые петли и кольцо, за которое нужно было тянуть, чтобы открыть, выделяли ее на фоне остального полового покрытия. Я ни разу не видел, чтобы дедушка, бабушка, мама или папа открывали эту дверь и спускались туда. По ощущениям от пола избы до земли было примерно около метра.

Родители всегда забирали меня в мае из детского сада и отправляли в деревню к бабушке с дедушкой. Сами они работали и приезжали только по выходным. С утра до вечера я был предоставлен сам себе. Бабушка только изредка заходила проведать меня, сварганить что-нибудь пожрать на скорую руку, и потом обратно идти на огород.

По своей натуре я был спокойным ребенком. Сверстников по соседству не было, да и деревня была не такой уж большой. Несколько домов со старожилами, разбросанные по обе стороны дороги, по которой можно было въехать и выехать. Была пара соседских мальчишек, но они были намного старше меня и, естественно, нянчиться со мной им не хотелось. Хотя они были нормальные и никогда не задирали меня. Иногда бабушка меня даже отпускала с ними на пруд. Но только в те моменты, когда приезжала сестра, которая на 10 лет старше меня, вот с ней им нравилось тусоваться намного больше, чем со мной.

Когда сестра была в городе, я тихо сидел в комнате и рисовал или катался около дома на велосипеде. Перед окнами стояла огромная липа, а под ней лавочка. В ее тени можно было прятаться от солнца и разглядывать густые заросли вишни, которая никогда не давала плодов, а только покрывала своими ветками памятник героям ВОВ.

2

Это утро не отличалась от вчерашнего, было тихо и спокойно. Я сидел и рисовал пруд, как вдруг услышал шорох. Через две половых доски от меня была самая большая щель в полу. Звук донесся оттуда. Я мигом вскочил и подбежал туда. Любопытство пересилило страх, хотя страшно, безусловно, было. Прислонив голову к щели, я пытался рассмотреть что там такое. Я подумал на кота или мышей. Кота у нас не было, мышей я прежде тут не слышал, да и уж очень громкий шорох для мыши. Звук повторился с прежней силой. Я резко оторвал голову от пола и, не рассчитав силы, плюхнулся на задницу. Страх пересилил любопытство. Я побежал в огород, а шорох проследовал за мной до двери под полом. Выбежав в сени, через двор и курятник я вылетел в огород через заднюю дверь и стал звать бабушку.

— Баааааааб! — закричал я на весь огород.

— Чаво? — оторвавшись от моркови спросила она.

— Там под полом кто-то есть!

— Где?

— Дома, около печки.

— Да Васька, наверное, кот соседский.

— Не похож на кота, пойдем со мной посмотрим, мне страшно.

— Хорошо. — крякнула она, разогнулась и пошла вдоль грядок ко мне.

Я сильно испугался, но не заплакал. Как только мы пришли, я указал ей на место и щель откуда слышал звук. Но как назло там все было тихо.

— Вот тут, шуршало, а потом побежало за мной под полом, когда я бежал по комнате к выходу.

— Не бойся, это был кот, скорее всего, ну или какой-нибудь зверек. Он в такую маленькую щель не пролезет. Бери альбом с собой и пойдем в огород, если боишься тут сидеть.

Я взял с собой чистый лист и фломастеры. Усевшись около сарая в тени, я стал рисовать наш огород. Деда с табаком и бабушку с морковью, а еще соседей, которые тоже что-то делали на своем участке.

— Ну, чего кричал-то? — спросил дед, который оторвался от своих табачных листов и, сидя на земле, делал себе самокрутку.

— Да кто-то был в подполе.

— Кот что ль какой?

— Я не видел.

— Ясно.

— Можешь посмотреть? Там же есть люк в полу на кухне.

— Туда давно никто не заглядывал. Петли заржавели, даже мы вдвоем с твоим отцом не откроем ее.

— А если опять будет шуршать?

— Эта кошка тебя боится не меньше, чем ты ее.

Я не стал еще раз говорить, что это была не кошка, уткнул взгляд в альбомный лист и продолжил рисовать.

Когда они закончили все свои дела, мы пошли домой. Мне уже было не так страшно, но ту щель в полу я обошел стороной. Мы сели за стол, и бабушка налила щи, которые сварила в горшке в печи. У стены между двух окон стоял старый советский черно-белый телевизор. Без пульта, почти без кнопок, чтоб переключить канал нужно было повернуть ручку вправо или влево. Щелк. Прием был не очень хороший и каналы рябили, двоили, сбоили. После супа я забрался на высокую кровать где разразилась битва между добрым человеком-пауком и злым робокопом. Добро в очередной раз победило. Мне вообще очень нравилась эта кровать. Она сама по себе была высокой с толстым и мягким матрасом. С пуховыми подушками и большим одеялом. Не кровать, а настоящий аэродром для разгона и взлета в сонное царство. Бабушка спала на диване. Дедушка спал в сенях. Там всегда было очень темно и прохладно, и вообще сени представляли из себя полноценную, достаточно большую комнату. Разве что без отопления только и все.

Солнце садилось, все улеглись. Они вставали рано и уходили в огород, поэтому часов в 10–11 они уже спали. Я же мелкий, мне хочется не спать подольше как взрослый, но с кровати слезать было палевно, да и страшновато, поэтому как обычно я шнырял глазами по углам избы. Незамысловатые предметы в полумраке казались совсем другими, интересными и пугающими. Так, например, рукомойник который висел аккурат напротив моей кровати на противоположной стене был похож на старинный сосуд в котором разводили огонь для освещения помещения в каком-нибудь утерянном древнем храме. Хлам, который валялся на печи можно было представить, как маленький город где живут маленькие человечки. Печь была достаточно древняя и топилась не часто, обычно, когда хотелось пирогов с пылу, с жару или супа такого навара и густоты, который электрическая плитка выдать не могла. По ночам на ней уже давно никто не спал. На стене над диваном висели черно-белые фотографии в очень красивых старых рамках. Там было изображено по два-три человека. Я никого из них не знал и никогда не видел. Знал только, что это наши родственники. В синей рамке висела фотография прадеда, который вроде как пропал в войну. В форме, с прической, подтянутый, красивый, но оставшийся только на стене как память. Ни один деревенский дом не обходился без красного угла. Вот и у нас был такой же, там стояла старая икона и несколько лампад. Все это было похоже на подобие какого-то шатра. Алтарь. Красивая белая ткань с узорами окутывали икону как свадебное платье невесты.

Щель, из которой утром я слышал шорох проходила по всей комнате и заканчивалась под нижними ножками моей кровати. Туда я смотреть не хотел. И за полчаса очередного изучения комнаты глаза сами упали вниз. Ровно на том же месте где утром был звук, вечером было два блика. Как у кошки в темноте, но на гораздо большем расстоянии друг от друга.

“Я ж говорил, что не кот” — подумал я про себя. Блики сверкали в щели, а потом, без единого звука, скрылись под половой доской. Я залез под одеяло с головой.