…Услышав гул барабанов кам-ча[2], раздавшийся со стороны лоор-ойтэ[3], Алван скосил взгляд на мерно покачивающегося в седле Касыма-шири[4] и мысленно улыбнулся: как обычно, сын Шакрая скакал впереди табуна и не боялся степных волков[5].

— Понимает, откуда дует ветер… — словно услышав его мысли, удовлетворенно хмыкнул едущий рядом Гогнар, сын Алоя. — Вовремя подсуетился…

— Угу… — еле слышно выдохнул вождь вождей и как бы невзначай прикоснулся к рукояти ритуального Ловца Душ, только что оборвавшего нить жизни Хозяина Леса: мысль о том, что он, сын степей, доказал свое право возложить десницу на край лесов и горных долин, до сих пор горячила кровь и пьянила, как молодое вино.

Несмотря на полумрак, царящий под кронами деревьев, нависающими над дорогой, лайши каким-то образом заметил это движение, понял его смысл и еле слышно усмехнулся:

— Удар был что надо. Жаль, что его видели только мы с Касымом да твои телохранители…

— Слова быстрее ветра: не пройдет и дня, как слух о том, что эта земля приняла мою руку, донесется до Эрдэше[6]…

— Земля-то, может, и приняла, а люди, ее населяющие — нет… — не согласился сын Алоя. — Элирея это не Морийор, берз! Поверь мне на слово…

В том, что сын Субэдэ-бали[7] знает, о чем говорит, Алван не сомневался, поэтому стиснул пальцами рукоять Гюрзы и злобно оскалился:

— Я пришел. Значит, возьму!

— Да, возьмешь. Если, конечно, не сделаешь ни одной ошибки…

Берз прищурился: таким тоном сын Алоя говорил только тогда, когда собирался предложить что-то, выходящее за рамки традиций:

— Я тебя слушаю…

— Еще вчера у тебя не было ни одного термена[8], а ерзиды не отъезжали от своих стойбищ дальше, чем на десять дней пути. Сегодня ты во главе нескольких десятков родов и накрыл своей кошмой землю Морийора. Сделай завтра следующий шаг — и весь Диенн станет твоим…

— Какой шаг?

— Я тебе сейчас расскажу…

Рывок за плечо и последующее предупреждение о том, что где-то впереди низкая притолока, слегка запоздали — пригнуться я не успел, поэтому чувствительно шваркнулся о препятствие. Хорошо, лбом, а не носом — от такого удара последний можно было и сломать.

Мои сопровождающие жизнерадостно заржали, а рыжебородый здоровяк, до этого момента молча толкавший меня в спину, даже изволил пошутить:

— Береги голову-т, Аглобля, чай, не кузнечный молот!

Отвечать ему я не собирался, поэтому прошел еще пару шагов вперед, почувствовал, что носок правого сапога уперся в препятствие, и остановился:

— Куда дальше?

— Вверх по лестнице… — ухнул второй сопровождающий. — На две ступени. А па-атом направо…

Поднялся. Свернул направо. Прошел еще четыре шага и, услышав скрип несмазанных петель, мысленно усмехнулся — кажется, пришли.

Так оно, собственно, и оказалось — втолкнув в дверь, один из Серых придержал меня за пояс и чувствительно кольнул заточкой в поясницу, а второй стянул с головы пыльный мешок и предупредил:

— Дернешься — порешим…

Я пропустил его слова мимо ушей и, прищурившись, с интересом оглядел восседающего напротив мужчину, сравнивая его с описанием.

…Невысок — тебе по плечо. Болезненно худ. Лицо костистое, широкоскулое, с выдающимися надбровными дугами. Нос — маленький, клубнем, на левой ноздре — довольно большая родинка… Широкие скулы, впавшие щеки… Подбородок — скошен, кажется обрубленным… Глаза темные, глубоко посаженные, под правым — тоненький шрам…Волосы, борода и усы — черные с проседью, вокруг рта — с легкой желтизной…

За время, которое прошло с момента встречи Дайта Жернова и Зигги Клеща[26] последний слегка изменился — похудел до состояния скелета и успел обзавестись еще одним шрамом: свежая алая полоса, начинающаяся у уголка левого глаза, перечеркивала скулу и заканчивалась на подбородке. Впрочем, родинка на носу и «обрубленный» подбородок были на месте, поэтому можно было играть роль дальше:

— Привет, Клещ! Я — Ур Оглобля. Принес отдарок[27] от Жернова…

В бескорыстие Дайта Серый почему-то не поверил — недовольно поджал губы, поморщился и хмуро поинтересовался:

— Лан, говори, че ему от меня надо?

— Ниче… Сказал, эт-его благодарность! А за че — типа, знаешь сам…

— И из-за этого ты требовал личной встречи? — разозлился Клещ. — Передал бы отдарок Крабу — и дело с концом…

— Передать? Это? — вытаращив глаза, спросил я, затем, не делая резких движений, вытянул перед собой руку, перевернул ее тыльной стороной вниз и разжал пальцы, демонстрируя пять довольно крупных изумрудов.

Стоящие за моей спиной Серые потрясенно охнули и недовольно переглянулись — еще бы, такое богатство только что было в их руках, а они его НЕ НАШЛИ!

Клещ среагировал по-другому — мельком оценив примерную стоимость лежащих на моей ладони камней, он по-волчьи ощерился и уставился на подчиненных взглядом, не предвещающим ничего хорошего.

Те напряглись — видимо, понимали, что он в своем праве.

— Обыскивают и в правду как-то не очень… — «сделав правильный вывод» о причине этих переглядываний, ухмыльнулся я. — Вместо того, чтобы находить и отбирать оружие, они тырят деньги. Кстати, прикажи им вернуть мое золото…

— Золото? — одновременно воскликнули все трое. — Какое золото?

— Кошель с семью золотыми и двумя десятками серебряных, который вы у меня тиснули во время обыска…

— Не было у него золота, Клещ! — возмущенно воскликнул бородач. — И кошеля не было!

— Че-эт за гниль, паря?! — развернув меня к себе лицом, прошипел его товарищ, по-волчьи ощерился, подкинул на ладони шило и… не поймал. Вернее, поймал, но глазницей. А через мгновение завертелся юлой, упал сам и сбил с ног бородача.

— Алиедо-шейр, Зигги! Стой, молчи и не шевелись!!! — рявкнул я, и, мысленно отметив, что глава Серого клана Делирии застыл в шаге от уже распахнутого люка, ведущего в потайной ход, упал на одно колено. После чего, не вставая на ноги, перекатился в сторону.

Выцеливавшие меня арбалетчики, прячущиеся за стенами, такого маневра не ожидали, поэтому выстрелили туда, где я, по их мнению, должен был вот-вот оказаться. И, само собой, промахнулись — один болт, просвистев в полутора локтях от моей головы, ушел в сундук, окованный железными полосами, а второй перебил ножку стола и воткнулся в пол.

Времени, потребовавшегося им, чтобы вцепиться в запасные арбалеты, хватило мне за глаза — продолжая движение, я выкатился из переката рядом с бородачом, походя свернул ему шею, затем выхватил из ножен на его поясе очень неплохой нож и вжался в стену рядом с одним из стрелковых отверстий.

Легкое сотрясение с той стороны — и клинок, по самую рукоять уйдя в потемневшее око[28], воткнулся в глазницу стрелка, потерявшего меня из вида.

Будь у второго арбалетчика хоть толика ума, он бы заорал или рванул за подмогой. Но он, обозленный гибелью троих товарищей, решил отомстить лично — ударом ноги распахнул потайную дверь, прикрылся косяком от возможного броска метательного ножа и… промахнулся во второй раз. После чего не успел среагировать на мой рывок и пропустил удар пальцами в горло.

Убедившись, что в нишах больше никого нет, я вернулся в комнату, тщательно запер дверь, потом взял со стола драгоценности, повернулся к Клещу и, тщательно следуя рекомендациям Илзе, «убедил» его в том, что нам с ним надо совершить небольшую прогулку…

…На то, что потайной ход, начинающийся в логове Зигги, может тянуться аж до Глиняной слободы я, честно говоря, не рассчитывал. Поэтому, выбравшись на поверхность из подвала какой-то лавки, рванул по ночным улицам чуть ли не бегом. И быстренько довел Клеща, непривычного к таким нагрузкам, до состояния нестояния: последнюю сотню локтей до постоялого двора «Хромой Висельник», на котором мы остановились, он не шел, а ковылял. Хрипя, как загнанная лошадь и припадая на левую ногу.

Само собой, тащить его через двери я не собирался — несмотря на то, что постоялый двор располагался в Ремесленной слободе, главу Серого клана могли узнать — поэтому, перебросив его через невысокий забор под окном своей комнаты, дважды щелкнул пальцами, и уже через десяток ударов сердца на пару с Нодром затаскивал его к себе. Даже не подумав оглядеться стараниями Воско Иглы, с момента моего ухода прогуливавшегося по двору «Висельника», у желающих прогуляться по двору тут же находились важные дела. А досужими зрителями, которые могли бы появиться по ту сторону забора, занимался Бродяга Отт.

Втащил. Посадил на табурет, пододвинутый к стене, закрыл ставни — и оказался в объятиях Илзе:

— Ну, как прошло? Нормально?

— Нет… — честно признался я. — Разбил лоб о притолоку, пока гулял по подвалам с пыльным мешком на голове…

— Бедненький… — сокрушенно вздохнула моя супруга. — Подставляй лобик — поцелую…

Подставил. Получил удовольствие от прикосновения ее губ и пошутил:

— Э-эх, и чего я не подставился под зуботычину?

— Ваша светлость, если че — могу поспособствовать… — приглушенно хохотнул Молот. И тут же схлопотал от Илзе увесистый подзатыльник:

— Я тебе поспособствую! Так поспособствую, что начнешь ходить под себя и плакать по ночам…

— Не надо, милая! — поймав ее за талию и прижав к себе, выдохнул я. — Он просто болеет за меня и душой, и сердцем…

Поцелуй под правое ушко, последовавший за этими словами, привел супругу в благодушное настроение:

— Ну ладно, уговорил: пусть радуется, что я сегодня добрая…

Нодр обрадовался. Даже чуть громче, чем стоило, а потом встревоженно уставился на Клеща:

— Ваша светлость, а че он как неживой? Вы его, часом, не пришибли?

— Под Словом… — буркнул я и заставил себя вспомнить о деле: — Все, дуй в коридор. Как закончим — позовем…

Молот тут же исчез, а я, усевшись на свободный табурет, быстренько загнал себя в медитативный транс, чтобы не упустить ни одного нюанса будущего запечатления…

…То, что творила с разумом Клеща моя супруга, можно было назвать только волшебством. Почему? Да потому, что за какие-то два с половиной часа взрослый, битый жизнью мужчина обзавелся полноценной второй личностью! Да еще какой — стараниями Илзе «новый» Зигги превратился в преданнейшего вассала рода Утерсов!

— Как бы ни повернулся разговор, он сделает все, чтобы как можно лучше выполнить возложенное на него задание… — наводя последние штрихи на его крону, сообщила Илзе.

— А как же старое Слово? — на всякий случай уточнил я. — Не помешает?

— Мое — глубже… — улыбнулась моя супруга. — Поэтому все, что будет расходиться с нашими распоряжениями, будет проигнорировано…

— А…

— Он сделает вид, что выполнит приказ… — поняв, что меня беспокоит, успокоила Илзе. — И, при необходимости, изобразит нужные действия…

— Отлично… Тогда отпускаем?

Илзе удивленно изогнула бровь и хихикнула:

— А как ты собираешься с ним связываться?

— Мде…

— Давай, зови Нодра — запечатлеем на него…

…День не задался с самого рассвета: услышав негромкий голос Касыма-шири, сообщающего, что Шакалы[31] завершают свой путь, Алван неловко перевернулся на бок и случайно задел локтем лицо спящей Дайаны. Удар получился хуже некуда — через несколько минут нижнее веко адгеш-юли опухло и почернело, а белок глаза налился дурной кровью.

— Ну вот, теперь видно, что ты на меня действительно осерчал… — осторожно ощупав обезображенное лицо, грустно пошутила лайш-ири, и сын Давтала, и без того мысленно проклинавший свою неуклюжесть, чуть было не отказался от Слова.

Следующие пару минут он пытался загладить вину ласками и поцелуями, но не преуспел — как только в глазах лайш-ири появилось желание, кто-то из назир-ашей[32], услышавший голос своего берза, трижды ударил в било, и за стенами юрты раздался топот десятков ног, а так же приглушенные голоса тех, кто должен был готовить Алвана к сонтэ-лоору.

— Ну все, тебе пора… — срывающимся голосом прошептала адгеш-юли. И, не удержавшись, дотронулась пальчиками до его щеки.

В этом прикосновении было столько нежности и ласки, что у сына Давтала вдруг оборвалось сердце, а с губ чуть было не сорвался недовольный рык: она должна была быть рядом!

— Не надо, твой эрдэгэ[33] прав… — невесть как почувствовав, что берз собирается ее оставить, выдохнула Дайана и, опустив голову, спрятала слезы под водопадом волос. — Если я останусь — умру…

В это время за шкурой пардуса, отгораживающей ложе от остальной юрты, раздался хриплый голос назир-аши, интересующегося, можно ли вносить бочку для омовений, и Алван, в последний раз припав к нежным губам своей адгеш-юли, еле слышно прошептал:

— Ты — моя любимая жена… Помни!

…Во время купания и облачения в одежду, достойную общения с богами, неприятности продолжились — сначала один из водоносов уронил ведро с кипятком и чуть было не ошпарил Алвана, а буквально через десяток ударов сердца тот же недоумок, пытаясь разминуться с входящим в юрту Касымом, сбил плечом стойку с Гюрзой.

Хруст позвоночника назир-аша, быстренько закатанного в ковер[34], унял ярость берза. Но ненадолго — стоило шири сообщить, что сотня воинов, которая должна отвезти Дайану в стойбище Надзиров, готова выезжать, как сыну Давтала захотелось крови.

Сдержался. Вышел наружу. Увидел что небо затянуто низкими черными тучами и, не сдержавшись, сплюнул себе под ноги. Тем самым высказав свое неуважение к и без того гневающемуся Удири-бали[35].

— Держи себя в узде… — недовольно прошипел невесть откуда взявшийся сын Алоя, но было уже поздно…

…Услышав скрип петель открывающейся двери, король оторвался от бумаг и вопросительно уставился на камерария.

— Собрались, сир… — доложил граф Тайзер и зачем-то добавил: — Все…

Поняв, что скрывается за этим уточнением, Вильфорд усмехнулся в усы, привычным движением сгреб в ящик стола лежащие на столешнице документы, затем встал и, кивнув телохранителям, быстрым шагом вышел из кабинета.

Вопреки обыкновению, в приемной не оказалось ни одного просителя. И в близлежащих коридорах — тоже. Поэтому уже через пару минут Бервер вошел в малый зал для совещаний:

— Добрый вечер, дамы и господа! Рад представить вам нового члена Королевского Совета — леди Даржину Утерс! Прошу любить и жаловать..

Старая королева присела в реверансе, а мужчины церемонно поклонились.

Оглядев серьезные лица своих вассалов и отметив, что введение в состав Совета леди Даржины удивили только Старого Лиса[42], король добрался до своего кресла, уселся на сидение, дождался, пока усядутся остальные и устало потер лицо:

— Могу вас обрадовать: воплотились в жизнь очередные безумные идеи Утерса Законника…

— Это которые, сир? — заинтересованно спросил граф Орассар[43].

— Те, в которых он собирался пообщаться с Алван-берзом от имени ерзидских богов… — с трудом сдерживая улыбку, ответил король.

На лице Старого Лиса появилось недоумение:

— Простите, сир, но о чем это вы?

— Ронни предложил выкрасть пару-тройку степняков, разобраться с их верованиями, а затем использовать эти знания для того, чтобы отложить дату начала войны и дать нам еще немного времени на подготовку…

Де Лемойр нахмурился, непонимающе посмотрел на скалящегося Вальдара[44] и дернул себя за ус:

— А можно чуть подробнее?

— Вчера утром вождь вождей степняков пытался выяснить у богов, можно ли армии ерзидов переходить границу…

— И что?

— Боги подумали и решили, что он, Алван, еще не готов…

— Вы надо мной издеваетесь, сир? — набычившись, поинтересовался граф Олаф.

— Нисколько! — улыбнулся король. — В настоящее время армия уходит от границы: Цхатаи и Эрдары двигаются к Комтину, Шавсаты и Маалои — к Лативе, Вайзары и Надзиры — к Клайму…

— Все равно не понимаю! — признался де Лемойр. — Как граф Аурон мог говорить от имени ерзидских богов?!

— Да очень просто! — не выдержал Вальдар. — Две недели тому назад воины шевалье Пайка выкрали пару степняков и доставили их к леди Галиэнне Ней-… Утерс, в настоящее время находящейся в Солоре. Та… хм… убедила пленников сотрудничать с нашей Тайной службой, и у нас появилась возможность получать информацию о планах Алван-берза прямо из стана ерзидов…

О возможностях матери леди Илзе граф Олаф не знал, однако сдержал свое любопытство и ограничился вопросом «Ну, а дальше?»

Подробности произошедшего во время жертвоприношения были известны только графу де Ноару и королю, поэтому пришлось объяснять:

— Позавчера вечером один из наших «добровольных помощников» сообщил о том, что Алван-берз собирается приносить великую жертву. Что особенно важно — от имени всех родов Степи. Пайк и его люди выкрали конюха, охранявшего стадо Алвана, а через некоторое время вернули на место. Снабдив весьма интересным ядом, с помощью которого удалось отравить жертвенных кобылиц…

— И?

— Кобылицы начали умирать перед самым жертвоприношением…

— И такая мелочь заставила ерзидов уйти?! — не поверил Лис.

— Ну, мелочей было две… — ухмыльнулся король. — В то же утро на дороге, соединяющей Солор и Комтин, рысь задрала ястреба…

— А это-то причем, сир?!

— Ну, рысь — это символ леса, ястреб — степи… — с трудом сдерживая рвущийся наружу хохот, объяснил Вильфорд. — А то, что оба были ручными, известно только их хозяевам и нам…

Де Лемойр потрясенно захлопал глазами, затем по-простецки почесал затылок и уставился на Неустрашимого:

— Граф Логирд, ваш сын… э-э-э… Утерс!

— Самый настоящий! — гордо заявила Даржина Утерс. — А еще он — Видящий…

Как ни странно, это заявление выбило Вильфорда из колеи. И для того, чтобы настроиться на рабочий лад, он ушел в недавнее прошлое. В тот день, когда узнал, что Видящие решили служить Элирее…

…— Простите, сир, к вам… э-э-э… гостьи…

Неуверенность в голосе графа Тайзера появлялась крайне редко, поэтому Бервер вернул в тарелку кусок зайчатины и вопросительно уставился на камерария.

— Они — в вашем кабинете, сир… — заявил тот.

Это заявление, означающее, что к гостьям желательно пройти немедленно, заставило короля встать с кресла и повернуться к придворным:

— Дамы и господа! Я вынужден вас оставить — дела… Приятного аппетита…

Лица тех, кто надеялся переговорить с сюзереном во время или после ужина, потемнели, но Вильфорду уже было не до них — он развернулся к столу спиной и торопливо вышел из трапезной…

…У двери кабинета оказалось многолюдно — кроме пары воинов графа Орассара, застывших по обе стороны от нее, в приемной находились шевалье Вельс Рутис, Кузнечик и аж восемь черно-желтых[45].

Поздоровавшись с ними и оценив состояние их одежды и обуви, Бервер нахмурился, торопливо переступил через порог и изумленно хмыкнул: вместо ожидаемых Камиллы и Айлинки Утерс в его кабинете оказались Галиэнна и Даржина Нейзер. Причем обе — в дорожных платьях и с неслабым слоем пыли на лицах.

— Чем могу быть полезен, ваши величества? — учтиво поздоровавшись, спросил он. И тут же получил сногсшибательный ответ:

— Не «величества», а леди! Леди Галиэнна и леди Даржина… Утерс!

Естественно, на лице Вильфорда не дрогнул ни один мускул, но Видящие почувствовали состояние собеседника так, как будто могли слышать его мысли. Поэтому одновременно улыбнулись. Вернее, улыбнулась Галиэнна, а Даржина насмешливо прищурилась:

— После того, как граф Утерс дал нам клятву Жизни, мы сочли, что…

— И вам тоже?! — ошарашенно перебил ее Вильфорд.

Старшая Видящая жизнерадостно расхохоталась:

— Да, нет, клятву нам дал не Законник, а Неустрашимый. Видимо, пытаясь успеть наложить лапу хоть на кого-то из нас…

— Ну вот, они, как всегда, подсуетились… А я? — пошутил король.

Леди Даржина посерьезнела:

— А вы будете пожинать плоды их трудов…

— В смысле?

— Армия ерзидов намного опаснее, чем армия Делирии, и выиграть эту войну вам будет очень тяжело…

— Мы решили вам помочь… — подала голос леди Галиэнна. — Поэтому взяли и приехали…

— А Логирд знает? — спросил король, пытаясь представить, как можно использовать способности Видящих.

— Само собой… — кивнула младшая Видящая. — Без его ведома мы бы из Вэлша ни ногой…

Несколько долгих мгновений Бервер переводил взгляд с одной на вторую и обратно, а потом решился и все-таки задал беспокоящий его вопрос:

— Простите, леди, а зачем это вам?

— Граф Логирд обещал мне десять лет жизни без боли и болезней… — сварливо пробурчала леди Даржина. — Болей я уже не чувствую. Да и от болезней вот-вот избавлюсь…

— И?

В глазах старшей Видящей замелькали смешинки:

— Когда я снова стану молодой и красивой, мне захочется блистать на балах и приемах, а не сидеть с рабским кольцом на шее за грязными юртами степняков…

— Простите, сир, а сколько времени, по-вашему, может продлится это затишье? — прервал его размышления де Лемойр.

— В худшем случае — месяц. В лучшем — до весны… — ответил король и заставил себя сосредоточиться на текущих проблемах: — Ладно, повеселились и хватит: граф Ромерс, как дела у ваших подопечных?

Услышав вопрос, Томас дернулся, чтобы встать, потом вспомнил, что на Совете этого не требуется, и начал доклад:

— Четыре дня тому назад пара солорских воров, проникнув в конюшню одного из особняков барона Терсата[46], обнаружила там десяток ерзидов и одного долинника, предположительно, являющегося делирийцем. В результате опроса соседей установлено, что эта группа, вероятнее всего, проникла в город совсем недавно, так как никого из ее членов, включая делирейца, на улицах еще не видели…

Вильфорд удовлетворенно хмыкнул: стараниями бывшего оруженосца Аурона Утерса Тайная служба и Серый клан превращалась в нечто вроде мелкоячеистой сети — скрытни[47], попрошайки и воры, еще остающиеся на свободе, брали под пристальное наблюдение город за городом. И в скором времени должны были превратить Элирею в кошмар для чужих лазутчиков и соглядатаев.

— Такая же группа обнаружена и в Алемме: позавчера днем местные нищие обратили внимание на незнакомых продавцов выпечки, появившихся у городских ворот. Увы, в связи с большим количеством звеньев, задействованных в передаче информации, слежка за ними будет пущена только сегодня…

То, что в последней фразе графа Ромерса содержалось второе дно, Бервер понял только тогда, услышал ехидный смешок Даржины Утерс:

— Крас-с-савец!

Томас «сокрушенно» вздохнул:

— Тлетворное влияние моего бывшего сюзерена, леди…

— И его слабой половины? — ухмыльнулась Видящая.

— Пожалуй, и ее тоже…

— Что ж, я оценила… И скажу «да»!

— Простите, что прерываю вашу, несомненно, чрезвычайно важную беседу, но не могли бы вы объяснить суть заключенного вами договора? — язвительно поинтересовался король.

— С превеликим удовольствием… — кивнула королева. — Граф Томас тактично намекнул мне на то, что известной вам леди Галиэнне пора заняться чем-нибудь серьезным…

Вильфорд прищурился:

— Уменьшить количество этих самых звеньев?

— Именно: когда главы Пепельного клана всех приграничных городов начнут напрямую связываться с начальником местной Тайной службы, мы перестанем тратить время на всякую ерунду…

Отказываться от такой возможности было глупо. Не отказываться — непорядочно. Поэтому у Бервера испортилось настроение:

— Пусть создаст одну личину. В Солоре. А потом возвращается в Арнорд…

В глазах леди Даржины полыхнул гнев:

— Вы не забыли, сир, что у нас на носу война?!

— Не забыл… — холодно ответил он. — Если тратить на каждый приграничный город всего ОДИН день, то реализация этой идеи займет не менее двух недель. Любые накладки, начиная с разыгравшейся непогоды и заканчивая проблемами с поисками городских глав Пепельного клана, могут удлинить этот срок вдвое-втрое…

— А ерзиды могут перейти границу в любой момент… — поддержал отца Вальдар.

Старая королева недовольно поморщилась:

— Ваше Величество, вы… несколько торопитесь с выводами! Судя по выражению лица графа Томаса, прежде, чем просить о помощи Галиэнны, он о-о-очень хорошо подумал и имеет некоторые основания считать, что в состоянии обеспечить ее безопасность…

— Так и есть, сир! — кивнул Ромерс. — Я считаю, что личины нам нужны только в пяти городах: в Байсо, Флите, Алемме, Солоре и Греме. Если леди Галиэнна начнет с первого, то с каждым последующим, кроме Грема, будет приближаться к Арнорду. Своевременность отлова и доставки к ней глав местных кланов я обеспечу, поэтому поездка займет от силы двенадцать дней…

Вильфорд закусил ус и задумчиво уставился в глаза Видящей. Та, словно услышав его мысли, пожала плечами:

— Во дворцах и замках она уже насиделась. Пусть немного попутешествует. Опять же, позволю себе напомнить вам о том договоре, который мы заключили с вами…

— Ваше Величество, за восемь лет жизни, проведенных вами в замке Красной Скалы, вы взяли у Утерсов очень многое, но, увы, не все… — убрав за ухо непослушный локон, сказала леди Даржина. — Вы видите в нас женщин, а это неправильно…

— Как это? — искренне удивился король.

— Во время одной из бесед[48] Утерс Неустрашимый назвал нас, Видящих, оружием. И был прав: мы действительно оружие, и держать нас в ножнах во время войны неразумно…

— Хм…

— Ваше Величество, Ронни любит мою дочь по-настоящему… — подала голос Галиэнна. — Однако взял ее в Свейрен. Как вы думаете, почему?

— Без Илзе у него ничего не получится… — сглотнув подкативший к горлу комок, выдохнул Бервер.

— Вот именно, сир! — подтвердила леди Даржина. — А без нас может не получиться у вас…

— Хорошо… — выдохнул он. — Я отправлю ей письмо сегодня же…

— Замечательно… — удовлетворенно улыбнулась королева. Потом повернулась к графу Ромерсу и виновато развела руками: — Прошу прощения за то, что прервала! Продолжайте…

Томас встал, уважительно поклонился, а затем буквально несколькими предложениями завершил свой доклад: рассказал о том, что во Флите его люди вышли на соглядатаев Урбана Красивого[49] и заявил, что в связи с падением Морийора их использование в целях Элиреи кажется крайне маловероятным.

Не согласиться с его выводом было сложно, поэтому Бервер разрешил их арестовать, а затем перевел взгляд на графа де Ноара…

…Воины Пограничной стражи, отправленные на территорию Морийора для наблюдения за степняками, тоже не сидели сложа руки: десяток, которому было поручено оценить запасы кормов для лошадей, имеющегося на складах Лативы и деревень вокруг нее, умудрился раздобыть не только требуемые сведения, но и информацию о том, что часть армии ерзидов отправлена квартировать в ленах морийорских дворян. Воины, которым приказали выяснить проходимость Верлемского урочища, нашли возможность обрушения одной из стен скальной гряды под названием Гребень и просили выделить несколько толковых горняков, способных расширить трещину и завалить тропу. Соглядатаи, наблюдавшие за крупнейшими трактами Морийора, сообщали о перемещениях крупных подразделений ерзидов, а те, кто разбирался с подробностями захвата того или иного города этого королевства, прислали еще два очень подробных доклада, требующих тщательного изучения. Поэтому первые выводы Вильфорд сформулировал только часа через полтора:

— Как видите, практически все города Морийора были захвачены не силой, а хитростью: ерзидские лазутчики, пробиравшиеся в них еще до начала войны, тем или иным способом находили потайные ходы, уничтожали самых толковых военачальников, а в ночь перед появлением армии Алван-берза травили часовых или просто захватывали ворота. Перемещение степняков от города к городу тоже осуществлялось не как обычно: вместо того, чтобы двигаться одной большой массой, снося все на своем пути, армия делилась на отдельные подразделения, каждое из которых действовало независимо от других. И появлялось у атакуемого города точно в срок. Как вы понимаете, враг, умеющий так воевать, крайне опасен. Прежде всего, своей непредсказуемостью…

— Предсказать, где они появятся, не так уж и сложно… — пробурчал де Лемойр. — Ерзиды опасны другим: они передвигаются без обозов и одвуконь. Соответственно, скорость их перемещения раза в три выше, чем у любой армии Диенна. Кроме того, они свободны в выборе целей, а те, кто в обороне — нет!

— Ну да, я, собственно, и хотел сказать, что воевать с ними так, как мы воевали с тем же Молниеносным, не получится… — помрачнел Бервер. — Поэтому мы должны сделать все, чтобы предельно усложнить им жизнь…

— Огромная армия без обозов должна питаться с земли, по которой идет… — подала голос леди Даржина. — Значит, если своевременно уничтожить запасы продовольствия, зерна и сена в приграничных городах и деревнях и Морийора, и Элиреи, то степнякам придется несладко…

— Это понятно даже ребенку! — фыркнул граф Олаф. — Наши лазутчики уже получили соответствующие указания и закупают растительное масло. Кроме того, в наши приграничные деревни разосланы группы воинов, которым поручено выкупить у населения излишки продуктов и фуража, а так же убедить их перемолоть все имеющиеся запасы зерна…

Уверенность, прозвучавшая в голосе Старого Лиса, не произвела на Видящую никакого впечатления:

— Боюсь, убеждать придется долго: до весны не так уж и далеко, значит, сев не за горами…

— Если мы переживем эту зиму, то зерно для посевной я выделю со своих складов… — сказал король. — Народ мне верит, значит, согласится…

— А еще мы уже начали перегонять стада крупного рогатого скота с запада на восток…

— Хм, толково… — хмыкнула королева. — А что с людьми? Загоните в города и замки?

— Большую часть — да…

— Но это же даст ерзидским лазутчикам дополнительные возможности для проникновения в город!

— А что делать? — развел руками король. — Королевство — это не города, а люди…

— Что ж, на первый взгляд, планы выглядят нормально: все население Элиреи прячется в городах и замках, а за их стенами — толпы голодных и злых ерзидов…

— Вы кое-что упустили… — ухмыльнулся Утерс Неустрашимый. — Кроме ерзидов, там будут слоняться воины Правой Руки. И отдельные сотни Золотой Тысячи Бадинета Нардириена[50].

Королева задумчиво посмотрела на своего сюзерена, затем на короля и ехидно поинтересовалась:

— Разозлить врага может каждый. А вот порадовать…

…— Увернешься — убью! — злобно прошипела фурия в потертом овечьем полушубке, наброшенном поверх потертого крестьянского сарафана, от души размахнулась и метнула в меня снежок размером с хороший кулак.

Умирать в это морозное утро я был не готов, поэтому покорно склонил голову и развел руки в стороны, показывая, что безропотно выполню приказ и… тут же расстроенно захлопал глазами — несмотря на все мои «труды», снежок пролетел мимо. И влепился в стену каретного сарая!

— Так не честно!!! — обиженно выпятила губку супруга и, подскочив ко мне, сначала пнула валенком по ноге, а затем вцепилась в ворот драной нижней рубашки и попыталась им же придушить.

В этот момент в ее глазах было столько какой-то детской радости, что я, решив ей подыграть, поскользнулся и, неловко взмахнув руками, рухнул в наметенный за ночь сугроб.

Илзе коршуном упала мне на грудь, вцепилась в горло холодными, как лед, пальчиками, и, что-то грозно прошипев, угрожающе сдвинула брови.

Состроить испуганный взгляд у меня не получилось: я смотрел на раскрасневшееся личико, на котором все еще играла торжествующая улыбка победительницы, но видел не искрящуюся снежинками челку, ниспадающую на лоб, не пышущие жаром румяные щечки, а расширившиеся зрачки, в которых плескалась Любовь.

— Не смотри на меня так… — через вечность выдохнула Илзе. — Я тону в твоих чувствах и не могу дурачиться…

Я послушно закрыл глаза и тут же был наказан — острые зубки моей супруги сомкнулись на мочке уха. Увы, загрызть меня насмерть ей не дали — заскрипели петли двери, ведущей на задний двор, и до нас донесся обрывок недовольного рыка кого-то из поваров:

— …а перед тем, как ощипывать, ошпарь кипятком, дурень!

Увидев нас с Илзе, «дурень» — мальчишка лет семи-восьми, вразвалочку выбравшийся во двор, по-взрослому нахмурил брови и, явно кого-то копируя, хмуро поинтересовался:

— Вы че, в детстве не наигрались?

Моя супруга чуть заметно напряглась, и я, почувствовав, что ее настроение вот-вот ухнет в пропасть, отрицательно замотал головой:

— Неа, не наигрались! А еще не нагулялись и не наелись сахарных леденцов!

Оценив примерную стоимость наших лохмотьев и решив, что о леденцах я говорю для того, чтобы вызвать в нем зависть, паренек забавно наморщил носик и фыркнул:

— Сладости — не милостыня, их просто так не раздают…

Тут Илзе сообразила, что я лежу в снегу в одной тоненькой нижней рубахе и драных штанах, и озаботилась моим здоровьем:

— Так-с! Вставай немедленно, а то простынешь! И…

— Встану. Если ты с меня слезешь…

— Купи мне леденец… А лучше два, чтобы я могла порадовать и вон того карапуза…

Проигнорировать ее просьбу я, конечно же, не смог, поэтому уже через минуту вышел из ворот «Хромого Висельника» с супругой на руках. И зашагал в сторону ближайшей лавки, в которой могли бы продаваться сладости.

Со стороны наша парочка выглядела воплощением счастья: Илзе, обнимающая меня за шею, вертела головой, разглядывая проплывающие мимо дома, улыбалась прохожим и изредка шептала мне что-нибудь приятное, а я, соответственно, улыбался ей в ответ. Но я, сделавший пару-тройку шагов в изучении Видения, чувствовал, что где-то в глубине души моя жена все еще переживает о том, что у нее не было детства.

Пришлось ее отвлекать:

— Илзе?

— Да, милый?

— Ты смотришь, но не видишь…

— Не поняла?

— Если бы в детстве каждый день играла в снежки, то сегодняшнее утро не доставило бы тебе особой радости — ну, снег, ну, мужчина…

Она поняла. Сразу:

— Ты прав: вместо того, чтобы радоваться тому, что ты несешь меня на руках по заснеженным улицам покупать леденцы, я упиваюсь одиночеством, которое когда-то ощущала…

— Вот именно!

— Хм… Я исправлюсь… Уже исправилась… — после небольшой паузы выдохнула она.

Я заглянул в ее расширившиеся зрачки и мысленно хмыкнул: с легкостью отодвинув то, что осталось в прошлом, Илзе в считанные мгновения сосредоточилась на настоящем и потянулась ко мне всей душой…

Упражнения на подстройку, которые обычно получались через пень-колоду, вдруг выполнились сами собой, и я, даже не закрывая глаз, растворился в чувствах жены, при этом умудрившись не потерять своих.

Взгляд Илзе тут же полыхнул радостью — она поняла, что мне удалось! И улыбнулась:

— Ну что, смог почувствовать нас обоих?

— Да…

— Складка ткани…

— Между моей левой рукой и сгибом твоего колена…

— Бусинка…

— Давит на позвонок…

— Сердца…

— Твое колотится чуть быстрее…

— Ронни?

— Да?

— Стой…

Я замер, полуприкрыл глаза и понял все, что она вложила в это слово…

…Поддерживать состояние прозрения удавалось без особого труда: я не вглядывался ни в прохожих, ни в подворотни, но видел каждое движение, каждый силуэт или подозрительный след. При этом я совершенно точно знал, что нам с Илзе ничего не угрожает: парень с топором, чье лицо несколько раз мелькнуло между досками забора, собирается колоть дрова, тетка, пытающаяся выплеснуть помои из окна, дождется, пока мы пройдем мимо, а пес, с лаем выскочивший на улицу, бросится не на нас, а на хромого мельника, который вот-вот завернет в ближайший переулок.

Что интересно, это ощущение всезнания почти не требовало внимания: я контролировал окружающее пространство совсем крошечной частью сознания, а всем остальным вслушивался в чувства Илзе. И плавился от вожделения.

Улыбка на лице Бродяги, с которым мы чуть не столкнулись на лестнице «Висельника», тоже выглядела не так, как обычно: тем же краешком сознания я увидел, что Отт искренне рад нашему с Илзе счастью. И, кажется, даже гордится тем, что служит нам обоим.

Впрочем, стоило мне внести жену в комнату и закрыть за собой дверь, как из головы вымело все посторонние мысли: соскользнув на пол, моя супруга вжалась грудью в мой живот и еле слышно попросила:

— Не выходи из него, ладно?

…От прикосновения ее пальчиков к затылку у меня ослабли колени: я почувствовал не только нежность и ласку, но и безумное, почти невыносимое желание, обуревающее жену. Когда Илзе приподнялась на цыпочки, понял, что ее сводит с ума не только предвкушение поцелуя, но и дрожь, сотрясающая мое тело. А когда она выскользнула из кольца моих рук и распахнула тулуп, ощутил, что она хочет, чтобы я видел, как она раздевается…

…Скользнувшая по краю сознания мысль о том, что занятия любовью превращаются в тренировку, чуть не вышибла меня из состояния прозрения, и для того, чтобы в нем удержаться, мне пришлось подстраиваться еще раз. Как ни странно, после того, как я закончил, ощущения снова изменились — скажем, аромат снега и свежести, который мы принесли с улицы, куда-то пропал; вонь от прогорклого масла и подгоревшего мяса, доносящаяся с кухни — тоже, а вот запахи волос и кожи Илзе усилились в несколько раз. Зрение тоже изменилось: стол, изрезанная ножами лавка, сундук для вещей и стена комнаты, находящиеся в поле моего зрения, словно потускнели и отдалились, а лицо и тело жены стали намного ярче и как будто ближе.

Про ощущения, которые я испытывал, вообще не говорю: когда из-под медленно задирающей вверх нижней рубашки выскользнула грудь жены, я на миг потерял способность связно мыслить; когда Илзе, отбросив рубашку в сторону, провела пальчиками от ключицы к соску — почувствовал, что не дышу уже целую вечность, а когда она приоткрыла розовые губки и прошептала слово «хочу…», понял, что уже несу ее к кровати…

…То, что у нас получилось потом, трудно выразить словами: если еще совсем недавно мне приходилось вслушиваться в дыхание Илзе, чтобы понять, чего именно ей хочется в тот или другой момент, то тут я это ЗНАЛ. Поэтому дарил ей те ощущения, которых ей не хватало.

Она делала то же самое. Первые несколько минут… А потом, почувствовав, что у нас получается, вдруг взяла и перестала чего-то хотеть. Или… или нет: она словно растворилась во мне, а ее и мои желания стали чем-то единым. После чего я изменился в последний раз: научился ощущать, не касаясь, чувствовать НАС и прозревать ближайшее будущее!

Да, именно будущее — я знал, что и как сделает Илзе еще до того, как она начинала двигаться; я слышал то, что она хотела мне сказать, еще до того, как слова срывались с ее губ; я видел скатывающиеся по ее щекам слезы счастья, не открывая глаз!

Увы, толком понаслаждаться этим состоянием мне не дали — когда мы с Илзе ощутили очередную вспышку единения и ненадолго замерли, отходя от только что пережитого безумия, за дверью раздался расстроенный голос Молота:

— Слышь, Игла, а хде Отт?

— У себя в комнате. Дрыхнет, кажись. А че?

— Кошелек у меня увели, вот че! С его серебром…

…— А теперь — вот этот кусочек сыра, и вкус белогорского покажется вам еще более изысканным… — протянув Маруху золотую тарелку, негромко сказала рабыня.

— Хм, а так действительно вкуснее… — удивленно хмыкнул Марух, после того, как положил на язык кусочек козьего сыра и пригубил вина.

— Кьяра знает, о чем говорит… — ухмыльнулся Гогнар. — Ее отец был виночерпием графа Мальира то ли двадцать, то ли тридцать лет…

— А мои — дуры дурами… — вздохнул сын Нардара, затем по-хозяйски взвесил на ладони грудь лежащей рядом с ним белобрысой красавицы и ухмыльнулся: — Впрочем, с такими прелестями ум им ни к чему…

— С этим трудно не согласиться… — хохотнул эрдэгэ и вскинул кубок на уровень лица: — За красоту женщин, которые принадлежали, принадлежат и будут принадлежать нам, мужчинам!

— И за те пути, которые нас к ним ведут! — подхватил Марух, в два могучих глотка осушил кубок и, оставив его в сторону, впился в губы рабыни долгим и страстным поцелуем.

— Я смотрю, ты к ней неравнодушен… — глядя на раскрасневшееся лицо друга, усмехнулся Гогнар.

— Не к ней, а к ним! — оторвавшись от девушки, ответил сын Нардара. — Они настолько красивы, что каждый день сводят меня с ума…

— Может, каждую ночь? — хохотнул эрдэгэ.

— Каждый вечер и каждое утро! А иногда еще и днем…

— Хм… Что-то у тебя слишком много свободного времени и сил! — притворно нахмурив брови, пошутил сын Алоя и недовольно нахмурился, услышав рык часового:

— Замри! Кто ты такой и что тебе тут надо?!

— Варлам из Свейрена, человек эрдэгэ Гогнара! Вот моя узда[54]…

— Жди… — через пару мгновений приказал часовой, тут же заглянул в юрту и, найдя взглядом сына Алоя, почтительно поклонился: — Тут — человек с деревянной уздой. Говорит, твой…

— Слышал… — бесстрастно ответил эрдэгэ. — Пусть ждет: освобожусь — выйду…

Марух, тоже услышавший имя, мгновенно протрезвел и затравленно огляделся. Что здорово развеселило Гогнара: воин, не боявшийся ни клинка, ни пустой сумы[55], испугался сотника Ночного Двора, правой руки покойного графа Игрена!

— Надеюсь, в юрту ты его впускать не собираешься? — шевеля одними губами, спросил Марух.

Эрдэгэ сделал вид, что задумался, потом покрутил в руке кубок, усыпанный драгоценными камнями, щелкнул ногтем по заваленному объедками золотому блюду и улыбнулся:

— Нет. Не поймет…

— Тогда иди! А я пока уделю время своей женщине…

…Гогнар вышел из юрты минут через десять, после того, как доел мясо и позволил рабыням ополоснуть себе руки. И, потянувшись, вопросительно уставился на замершего неподалеку дворянина. Тот сразу же изобразил почтительную улыбку и сложился в поясном поклоне:

— Добрый вечер, эрдэгэ!

— Коней… Мне и моему человеку… Живо… — не глядя на часовых, приказал Гогнар, а через мгновение, услышав приближающийся цокот копыт, удовлетворенно хмыкнул: его желания начали предвосхищать!

А вот «Варлама из Свейрена», явно рассчитывавшего не на ночную прогулку верхом, а беседу с кувшином-другим хорошего вина и достаточным количеством закуски, это совершенно не обрадовало: когда Гогнар взлетел в седло, он стрельнул взглядом в сторону юрты.

«Угу, сейчас! Спешу и падаю…» — мысленно хмыкнул сын Алоя, поднимая жеребца в галоп. — «Золото, оружие, женщин и коней я взял своим мечом. Поэтому делиться с кем бы то ни было не собираюсь…»

…За окном бушевала метель. Холодный и до безумия злой ветер, неистовствуя, раз за разом вбивал в карету мириады крошечных ледяных кристалликов и, не сумев ее перевернуть, врывался в щели между створками дверей, чтобы выморозить ее содержимое. Надо сказать, небезуспешно: стенки и потолок моего временного пристанища покрывал иней, тончайшие баррейрские стекла, отделяющие меня от стихии, украшал толстый слой изморози, а шерсть меховых одеял, в которые я куталась, была присыпана снежинками. Мороз, пощипывающий лицо и превращающий дыхание в белый пар, был настолько сильным, что большую часть времени я старалась не шевелиться. И придвигалась к «глазку» на окне только тогда, когда до смерти уставала от непрекращающегося свиста или пыталась убедиться, что мой двужильный муж и его вассалы не превратились в ледышки и не затерялись в снежной круговерти.

Размытый силуэт Отта, размеренно шагающего сквозь метель в шаге от правой дверцы, дарил успокоение. Но ненадолго: стоило мне вглядеться в белую мглу, клубящуюся вокруг него, и понять, что Бродяга реально видит лишь снег под своими ногами, стенку кареты и, в лучшем случае, круп правого коренника[57], как в голову начинала лезть всякая ерунда. Вроде желания выбраться наружу, добраться до правой выносной и удостовериться, что Ронни жив и здоров. Однако покидать карету мне не советовали, поэтому, отлипнув от окна и спрятав под одеялами замерзший нос, я закрывала глаза и, некоторое время послушав завывания ветра и еле слышный цокот копыт, уходила в прошлое…

…В «Белой спальне» — в той самой комнате, в которой я когда-то накладывала личину[58] на Дайта Жернова — было довольно многолюдно: кроме Коэлина, нетерпеливо мечущегося от стены к стене, в ней находилось четверо телохранителей и граф Ульмер Сауро.

Запечатлев в памяти их взаимное расположение и порадовавшись тому, что мой сводный брат не стал садиться в кресло, еще помнящее тепло отца, я мысленно вздохнула и бесшумно сдвинулась в сторону. Ронни, успевший опустить на пол последнюю жертву, тут же оказался рядом и, заглянув в щелочку, повернулся ко мне:

«Я готов. Входи…»

В улыбке, появившейся на его губах в этот момент, было столько уверенности в том, что наша авантюра удастся, что я прониклась: развернула плечи, вскинула подбородок и, чуть приподняв подол платья, нетерпеливо поморщилась:

«Двери-то открой!»

Открыл. Правую створку. И хорошо поставленным голосом объявил о моем появлении:

— Баронесса Лусия де Ириен!

Образ, который я на себя нацепила, оказался весьма неплох: при моем появлении все мужчины, находящиеся в комнате, включая телохранителей, уставились в вырез моего платья. И пропали. На несколько долгих-предолгих мгновений, позволивших мне пройти не «пару-тройку», а целых шесть шагов. Потом на лице Коэлина появилась презрительная гримаса, и я поняла, что он меня не узнал:

— Леди, что вы тут делаете?!

— Я требую справедливости! — рявкнула я, старательно подражая голосу леди Лусии. И, придав своему лицу нужное выражение, указала пальцем на нового начальника Ночного Двора: — Эта похотливая скотина обесчестила мою младшую сестру! А ведь ей еще нет и двена-…

В следующее мгновение стекла за спиной Коэлина разлетелись вдребезги, и через подоконник перемахнула стремительная фигура Отта.

Реакция телохранителей была мгновенной: один из двух воинов, стоявших около окна, не тратя время на выхватывание оружия, бросился под ноги атакующему, второй, пытаясь закрыть собой охраняемое лицо, метнулся к моему сводному братцу, а пара, изображавшая статуи у двери, бросилась в бой. Зря — как только они сорвались с места, за их спинами возник Ронни. И двумя выверенными движениями отправил бедняг в беспамятство.

— Сир, это покуше-… — взвыл, было, граф Сауро, но тут же схватился за глаза. Еще бы — щепотка жгучего перца, брошенная мною, лишила весьма посредственного мечника даже призрачных шансов принять хоть какое-нибудь участие в бою. Зато сделала его великолепным щитом для меня-любимой…

…Как и предсказывал Ронни, практически одновременная атака с противоположных сторон выбила Коэлина из колеи. Да, совсем ненадолго. Но к тому времени, как в его руке появился меч, я уже прикрывалась телом начальника Ночного Двора, Отт вбивал кулак в голову второго противника, а Утерс Законник успел преодолеть две трети расстояния от двери до центра комнаты. Но совсем не испугала: когда мой супруг пересек границу досягаемости, брат в стремительном выпаде вбил клинок в то место, где должно было оказаться беззащитное горло.

Должно было. Но не оказалось — Ронни, проскользнув впритирку с отточенной кромкой фамильного меча Рендарров, вдруг оказался рядом с Коэлином. И, легонечко шлепнув ладонью по его предплечью, негромко поздоровался:

— Здравствуйте, ваше величество! Искренне рад вас видеть…

Краем сознания отметив, что Ронни опять не солгал, я проводила взглядом упавший меч и невольно поежилась: такой шлепок, да еще и в исполнении моего мужа, надолго отсушивал руку у любого противника, включая здоровяка Нодра!

Звук, с которым голова последнего противника Отта соприкоснулась с полом, заставил Коэлина чуть заметно дернуться. И… вынудил смириться с безысходностью ситуации — он отвел в сторону здоровую левую руку, демонстрируя нежелание сопротивляться, и криво усмехнулся:

— А как же ковры и портьеры?

Я мысленно хмыкнула и тоже вспомнила наше первое знакомство с графом Ауроном.

— Все еще чищу…Но только в мирное время…

— А разве Элирея воюет? — удивился брат.

— Если отталкиваться от одного из любимейших утверждений вашего покойного отца[59] — то да… — кивнул Ронни и, вытащив откуда-то пару иголок, скользнул к все еще трущему глаза графу Сауро.

— И с кем же?

— Как ни грустно это сознавать, но все еще с Делирией…

— С чего вы это взяли? — «удивился» Коэлин. — Я с вами не воюю!

— Даже чужими руками?

— Что вы имеете в виду?

Прежде, чем ответить, Ронни отправил графа Ульмера в сон, аккуратно положил его на пол и выпрямился:

— Скажите, ваше величество, а в окружении Алван-берза есть люди, работающие на Ночной Двор Делирии?

Брат злобно посмотрел на меня и, набычившись, одними губами произнес: — Мезлина-отс…

Я насмешливо улыбнулась.

— Мезлина-отс! — чуть громче повторил брат. И, не увидев результата, рявкнул на весь Свейрен: — Мезлина-отс!!!

— Зря стараетесь, ваше величество! — буркнул мой супруг. — Слово, позволяющее контролировать Илзе, я убрал довольно давно…

— Вы или кто-то из Нейзеров? — на всякий случай уточнил Коэлин.

— Я…

— Вы предусмотрительны… — ухмыльнулся брат, затем перевел взгляд на меня и неприятно оскалился: — А насколько предусмотрительна ты?

Поняв, на что он намекает, я скрипнула зубами. От бешенства. Но удержала себя в руках и холодно ответила:

— Более чем…

— Уверена?

— Ваше величество, Илзе сообщила мне все три Слова… — абсолютно бесстрастно сообщил Ронни. — Впрочем, если вы в это не верите, можете сказать то, которое когда-то могло ее убить…

Коэлина проняло:

— Ты ему НАСТОЛЬКО доверяешь?!

От чувств, которые он испытывал ко мне в этот момент, меня аж замутило. Поэтому вместо того, чтобы ответить, я грустно вздохнула. И тут же почувствовала ободряющее прикосновение Ронни.

— Ваше величество, я спросил, есть ли в окружении Алван-берза люди, работающие на Делирию! — явно ВИДЯ ответ, повторил Аурон.

Лгать в моем присутствии было глупостью, поэтому Коэлин решил чуть-чуть сместить акценты:

— А вы, конечно же, прибыли в Свейрен только для того, чтобы услышать мой ответ?

— Не «только». Но от ответа на ЭТОТ вопрос зависит ваше будущее…

Брат не поверил. А зря: Ронни говорил правду. Более того, он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО собирался оставить Коэлина в покое, если бы узнал, что Ночной Двор Делирии не имеет никакого отношения к усилению ерзидов!

Несколько мгновений Коэлин делал вид, что раздумывает, затем недовольно дернул себя за ус, поскреб за ухом и… качнулся влево:

— Шаве-…

Навыки, вбитые в мое подсознание Ронни и Кузнечиком, сработали, как надо: вместо того, чтобы воткнуться в пол головой, я ушла в кувырок и, выкатившись на ноги, успела увидеть последнее движение короткого боя — замысловатое вращение Коэлина, после которого он затрепыхался в удушающем захвате моего мужа. Вся картина произошедшего собралась чуть позже. Когда я сообразила, что одновременно с началом третьего Слова сводный брат бросил в меня метательный нож!

— Что ж, будем считать, что ответ на свой вопрос я все-таки получил… — заставив Коэлина приподняться на цыпочки и застыть без движения, прошипел Ронни. — Поэтому имею полное право обезопасить Элирею так, как считаю нужным!

— У ф-фас-с-с нич-чего н-не пх-холучитс-са… — прохрипел Коэлин.

— Получится… — уверенно ответила я, доставая из рукава палочку ушеры. — Вот увидишь…

Этот отрывок прошлого я просматривала почти без внутреннего сопротивления. Скорее всего, потому, что в нем Коэлин еще казался мне человеком. А следующий, тот, в котором сломанный мною брат отвечал на вопросы Ронни — рваными отрывками. Ибо сходила с ума, представляя себе некоторые картинки:

…— Этих четверых я довел до плиты, ведущей в покои Игрена, показал, где находится рукоять рычага, и зажег мерную свечу, чтобы они начали действовать одновременно с нами…

— Зачем вы его убрали?

— Он был верен моему отцу. Кроме того, я обещал его жизнь Заре де Митарр…

…Услышав скрип барабана, донесшийся сквозь завывания ветра, Илзе, до этого момента напряженно вглядывавшаяся в снежную круговерть, вымученно улыбнулась, выдохнула «Залез все-таки…» и попыталась выскользнуть из моих объятий.

— Рано, замерзнешь… — склонившись к ее ушку, чтобы не перекрикивать завывания ветра, буркнул я. — Герсу поднимут только тогда, когда убедятся, что Отт не солгал…

Не знаю, дошел ли до нее смысл моих слов, но вырываться она перестала. И повторила попытку только тогда, когда сквозь белую пелену протаял край опускающегося подъемного моста.

Объятья я, конечно же, разжал. Но взял ее за руку и, краем сознания ужаснувшись безволию ее тоненьких пальчиков, первым шагнул на стремительно покрывающиеся снегом черные доски.

Первые несколько шагов смертельно уставшая Илзе не прошла, а проковыляла, но потом собралась с силами, величественно вскинула голову и к моменту, когда перед нами возник темный провал захаба, разделенный на квадраты матово поблескивающей решеткой герсы, превратилась в пусть заснеженную, но Королеву.

Пока я обменивался паролями с начальником караула, она ни разу не дрогнула, а когда решетка, наконец, дрогнула и бесшумно поднялась вверх, двинулась вперед с таким видом, будто шла не по захабу пограничной крепости, а по залу для приемов королевского дворца. И выглядела настолько величественно, что сотник невольно отступил в сторону и склонил голову, а трое солдат, забыв про требования устава, сложились в поясных поклонах.

Сил, оставшихся у нее после тяжелейшего пятичасового подъема по ущелью, хватило ненадолго: на сотню шагов по захабу, три десятка от внутренней герсы до двери донжона и на один пролет лестницы, ведущей к гостевым покоям. А на втором они вдруг взяли и закончились: вместо того, чтобы поставить ножку на первую ступеньку, Илзе покачнулась, схватила меня за руку и виновато улыбнулась:

— Сейчас… Немножечко отдохну и пойду дальше…

Конечно же, ждать я не стал: подхватил ее на руки, стремительно взлетел на третий этаж и, увидев, что все щели под дверями, выходящими в коридор, темные, резко мотнул головой.

Отт, двигавшийся следом за мной, сорвался с места, вломился в те самые покои, в которых мы с Илзе останавливались по пути в Свейрен, и сразу же метнулся вправо, к камину.

— Поставь меня — надо снять шубу и разуться… — еле слышно попросила Илзе, когда я перешагнул через порог.

Поставил. Опустился на одно колено, снял с нее один сапог и, дотронувшись до ГОРЯЧИХ пальчиков, изумленно вскинул голову:

— Ты что, не замерзла?

— Неа… — все медленнее и медленнее ворочая языком, ответила супруга. — Если идти в мидида-… медитативном трансе и преста-… представлять, что вак-… вокруг — жаркое лето, то совсем не холодно…

— Значит, огонь можно было не разводить? — стянув второй сапог, пошутил я.

— Задушу… Два раза… Когда проснусь… — пообещала Илзе, сбросила с плеч шубу и, сделав два шага, рухнула на кровать.

— Пусть принесут бочку для омовений, воду, подогретое вино и что-нибудь поесть… — перечислил я и, закрыв дверь за Бродягой, отправившимся выполнять мой приказ, повернулся к жене: — А если я сделаю тебе массаж?

— Что значит «если»? — уже пребывая за гранью между сном и явью, возмущенно буркнула она и затихла…

…Добудиться до нее мне удалось только на следующее утро. Вернее, не так — на следующее утро, услышав шелест вылетающих из ножен клинков, Илзе шлепнула ладошкой по изголовью и, не почувствовав своего кинжала, испуганно подскочила.

— Он на табурете… Положить тебе под руку я забыл… — прервавшись после первого же движения «Эха в теснине», виновато улыбнулся я. — Прости…

— Не прощу… Ни за что… — услышав мой голос и успокоившись, сонно пробормотала моя супруга, затем кинула взгляд на мерную свечу и обреченно посмотрела на меня:

— А что, уже утро?

— Вот-вот рассветет… — кивнул я.

Ее глаза на миг потемнели, а затем с губ сорвался вымученный вздох:

— Поняла. Уже встаю…

— Можешь поваляться еще как минимум полчаса: тропильщики только-только вышли за ворота…

Илзе непонимающе нахмурилась, а через несколько мгновений, подумав, поинтересовалась:

— А, это те кто пробивают тропу?

— Угу: хотя бы полпути к перевалу пройдем не по целине…

Илзе закусила губу — видимо, вспоминая вчерашний переход — затем заметила, что над бочкой для омовений поднимается легкий парок, и недоверчиво уставилась на меня:

— Теплая?

— Горячая!

Одеяло тут же улетело в сторону, а моя супруга, оказавшись на ногах и сделав первый шаг к вожделенной бочке, вдруг остановилась и… тряхнула волосами:

— Выкупаюсь, но после десяти повторений «Глины»…

…Первый проход тренировочного комплекса она сделала через пень-колоду, так как боль в натруженных мышцах была слишком сильной. Второй и третий — чуть лучше. А начиная с четвертого дело пошло на лад: каждое движение выполнялось с максимальной концентрацией, предельно добросовестно и точно. Само собой, такое самопожертвование требовало награды, поэтому после завершения десятого я подхватил ее на руки и закружил по комнате.

Как ни странно, особой радости это кружение ей не принесло: уже через пару оборотов она прикоснулась пальчиком к моей груди и задумчиво уставилась мне в глаза:

— Знаешь, я никак не могу отделаться от мысли, что мы наивны, как дети…

— В смысле?

Илзе взглядом показала мне на кровать, а когда я сел, она поудобнее устроилась у меня на коленях, обняла за шею и тихонечко вздохнула:

— Ерзиды захватили целое королевство. Причем сходу и очень малой кровью. Скажи, неужели ты думаешь, что они послушаются этого, как его, Гогнара Подкову и вернутся в свои степи?

Я отрицательно помотал головой:

— НЕ послушаются и НЕ вернутся…

— Тогда зачем мы тратили время на поездку в Свейрен?

— Алван-берз — самый обычный степняк. Он умеет скакать на коне, махать саблей, орать «Алла» и пить кумыс. Все остальное делает Гогнар…

— Степь УЖЕ объединилась и УЖЕ научилась воевать!

— С тем, что объединилась, спорить не буду. А насчет «воевать»… Та тактика, которую степняки использовали в Морийоре, у нас не пройдет. Хотя бы потому, что мы знаем, как ерзиды берут города, и знаем, как этому помешать. Значит, после первой же неудачи им придется придумывать новую…

Поняв, к чему я веду, Илзе расслабилась и заулыбалась:

— «Им» — это Алвану?

— Теперь — да…

Искорки радости, засиявшие было в глазах моей супруги, вдруг пропали:

— Так, значит, война все-таки будет?

Я пожал плечами:

— Вероятнее всего, да…

Она помрачнела, ткнулась носом в мое плечо, а через несколько мгновений глухо пробормотала:

— А я ломала голову, пытаясь понять, почему мы так спешим и едем через Запруду, а не через Церст…

— Могла бы просто спросить…

Плечики Илзе едва заметно дрогнули:

— Мне надоело быть Видящей…

— В каком смысле?! — чуть откинувшись назад, чтобы увидеть ее лицо, спросил я.

— Хочу стать Думающей… — грустно пошутила супруга…

…Прелести Шании дю Клайд, младшей дочери графа Найтира и одной из немногих девственниц, оставшихся в городе, Алвана не впечатлили: равнодушно оглядев ее обнаженное тело, он приподнялся на локте, поковырялся в блюде, выбирая кусок оленины понежнее, а затем нехотя мотнул головой — мол, давай, танцуй, я смотрю.

Столь явное игнорирование полученных инструкций заставило Гогнара поморщиться: знание о слабостях вождя вождей было оружием. И давать его в руки кого бы то ни было явно не стоило!

Конечно же, берза не осталась незамеченной. Однако, слава богам, однобоко: добрая треть шири[63], приглашенных на ужин, развернула плечи и подобралась, а Ирек, сын Корги, явно решивший взять обещанную награду натурой, расплылся в довольной улыбке.

Последовательно вглядевшись лица всех присутствующих и не найдя ни единого признака задумчивости или нездорового оживления, Подкова слегка расслабился и, пригубив вина, повернулся к девушке и удивленно хмыкнул: пунцовая от стыда, дю Клайд не только затравленно смотрела по сторонам, но и думала!!!

«Умничка…» — мысленно усмехнулся он, заметив, что Шания расправила плечи и вскинула подбородок. — «Если ты понравишься Алвану, то будешь согревать одну кошму. Нет — пойдешь по рукам…»

Словно услышав его мысли, девушка тряхнула роскошной рыжей гривой и, дождавшись, пока заиграет музыкам, развела в сторону руки и плавно закружилась перед айнуром[64].

Двигалась девушка великолепно. А ее чувство ритма, пластика, молодость и красота распаляли воображение и вызывали желание. У всех, кроме Алван-берза: вождь вождей смотрел на танец Горящей Свечи с таким равнодушием, как будто перед ним кружилась не юная красавица, а безобразная старуха!

«Ну же, вспомни, о чем я тебе говорил!!!» — в какой-то момент мысленно взвыл Гогнар и, как бы невзначай передвинувшись на локоть влево, замер: дю Клайд, почувствовавшая, что танец Свечи на Ветру Алвана не цепляет, вдруг вскинула над головой руки и, щелкнув пальцами, прогнулась в спине. И, задержавшись в этом положении пару ударов сердца, выпрямилась. Но не плавно, а резко. Так, что ее груди, увенчанные темно-коричневыми сосками, тяжело качнулись, а по животу, бедрам и ногам прокатилась первая волна танца Низменной Страсти…

Где графиня дю Клайд могла увидеть, а тем более, научиться этому танцу, Гогнар не представлял. Поэтому смотрел на нее, вытаращив глаза. Еще бы — девушка, словно забыв о том, что еще совсем недавно умирала от стыда, раздеваясь перед одним Гогнаром, теперь рисовала перед десятком мужчин канонические картины, от которых захватывало дух, а чреслах разгоралось пламя. Хотя нет, не перед десятком — она видела только Алвана, и ласкала себя исключительно для него.

Увы, Пугливая Лань, пытавшаяся быстрее ветра унестись к горизонту, но павшая под тяжестью догнавшего ее гепарда, Алвана не взволновала. Плачущая Ива, полощущая ветви в тихом ручье — тоже. А очень неплохо показанное Утро Девичьих Грез вызвало кривую усмешку:

— Неплохо… Даже, можно сказать, хорошо… Но…

Чем берз закончит эту фразу, Гогнар знал, как никто другой. Поэтому поднял руку и негромко сказал:

— Возьму. Я. В счет своей доли в добыче…

— Забирай… — согласно кивнул вождь вождей, после чего мотнул головой, приказывая девушке занять место у ног Подковы.

Та, само собой, повиновалась. По ощущениям Гогнара, не особо расстроившись — в ее последнем взгляде на Алвана промелькнуло что-то вроде благодарности…

«Не дура…» — подумал сын Алоя, затем холодно оглядел остальных мужчин и мысленно ухмыльнулся: зависть, полыхавшая в их взглядах, тут же куда-то пропала…

— Что там у нас дальше? — без особого интереса поинтересовался вождь вождей, поднял чашу с кумысом и, услышав слишком быстро приближающийся топот, потянулся к Гюрзе.

Как оказалось, зря: телохранитель, отодвинувший в сторону шкуру пардуса, закрывающую вход, уставился на Гогнара:

— Эрдэгэ, к тебе Варлам из Свейрена. Говорит, что дело не терпит отлагательств…

«Дьявол!!!» — мысленно выругался Подкова, взглядом попросил у Алвана разрешения отлучиться и, получив разрешение, неторопливо встал.

— А мне что делать, господин? — робко прикоснувшись к его сапогу, еле слышно прошептала дю Клайд. — Ждать вас тут?

— Жди тут. Ты — моя. Не тронут… — рублеными фразами ответил он, а затем прищурился: — Хотя… нет, я передумал: иди за мной!

Девушка вскочила на ноги и, поправив распущенные волосы так, чтобы они хоть немного прикрывали грудь, засеменила следом…

…Увидев Гогнара, Варлам радостно вскинул голову, но шевелиться, а тем более, сходить с места поостерегся. Такое благоразумие Подкову здорово рассмешило: здесь, в сердце стойбища ерзидов, жизнь сотника Ночного Двора Делирии не стоила ничего. Еще веселее ему стало, когда Большое Начальство увидело обнаженную Шанию дю Клайд, тенью следующую за своим новым хозяином: Варлам, сглотнув слюну, масленым взглядом уставился на девушку и, кажется, даже забыл, зачем явился.

— Что у тебя за дело? — гневно сдвинув брови, дабы не выбиваться из образа в присутствии телохранителей, спросил Гогнар.

Намек был понят. Хотя и не сразу — прежде, чем оторвать взгляд от прелестей девушки, шевалье Харвс дважды дернул себя за ус и что-то возмущенно пробурчал себе под нос.

Телохранители подались вперед — по их мнению, такое неуважение ко второму человеку в армии требовалось лечить. Закатыванием в ковер или чем-нибудь в том же духе.

На их движение сотник среагировал мгновенно: упал на колени и, уткнув голову в землю, выставил перед собой деревянную узду:

— Прошу прощения, эрдэгэ! Я принес новости, касающиеся Элиреи!

Не воспользоваться возможностью порадоваться виду начальства, стоящего на коленях, Подкова не мог. Не поиздеваться — тоже. Поэтому прежде, чем среагировать на сообщение, жестом подозвал к себе дю Клайд и взглядом указал ей на юрту:

— Иди. Воду сейчас принесут. Приведешь себя в порядок, перестелешь ложе и будешь ждать моего возвращения…

— Как прикажешь, господин… — покорно отозвалась девушка и, покачивая бедрами чуть сильнее, чем обычно, двинулась ко входу.

«Решилась…» — мысленно отметил эрдэгэ, а затем повернулся к ближайшему телохранителю и приказал привести коней…

…Всю дорогу от стойбища и до опушки ближайшего леса сотник гневно кусал губы и тискал рукоять своего меча, а когда Гогнар остановил коня, вполголоса зарычал:

— Ты что себе позволяешь, падаль?! Я стоял на коленях, а ты ТЯНУЛ ВРЕ-…

— Я спасал вам жизнь, ваша милость: за попытку возжелать женщину эрдэгэ положено закатывать в ковер, а затем соединять пятки с затылком…

— Во-первых, никого я не желал, а во-вторых, твоя женщина шла по стойбищу голой!!!

— Вы — лайши, а вокруг было достаточно свидетелей. И если бы вы не упали на колени, то новости касательно Элиреи мне бы принес кто-нибудь другой… — предельно спокойно сообщил Гогнар. — Что касается внешнего вида графини Шании дю Клайд — у меня не было возможности ее одеть, так как я получил ее в подарок сразу после того, как она станцевала танец Низменной Страсти Алван-берзу и его тысячникам…

— А что, в юрту к Алвану она пришла тоже голой? — язвительно поинтересовался шевалье Хармс.

— Нет, одетой. Но даже я, эрдэгэ, не имею права игнорировать традиции ерзидов. А они, ваша милость, требуют сначала показать дар вождя вождей всем, кто хочет на него посмотреть, а потом воспользоваться им по назначению…

— То есть, ты…

— Да, ваша милость… — пряча ехидную улыбку, кивнул Подкова. — Если я не возьму ее сегодня же ночью, то Алван-берз сочтет это оскорблением и закатает в ковер меня!

— Тяжелая у тебя служба, я посмотрю… — фыркнул сотник. Потом вспомнил о полученном приказе и посерьезнел: — Значит, так: планы его величества Коэлина Рендарра поменялись. Поэтому тебе приказано в кратчайшие сроки заставить ерзидов вернуться в свои стойбища. И не просто вернуться: ты должен ликвидировать Алван-берза, затем стравить между собой ерзидские рода и сделать все, чтобы к следующей весне Степь заполыхала…

— То есть, я должен ее поджечь? — пошутил Гогнар.

— Устроить междоусобицу, придурок! — взбеленился шевалье Хармс, затем вспомнил, что ерзидское стойбище сравнительно недалеко и заставил себя понизить голос: — Задача понятна или объяснить подробнее?

Задача была понятна. Более чем. Поэтому Подкова пожал плечами и криво усмехнулся:

— Куда уж понятнее… Сделаю…

— Вот и замечательно… Тогда увидимся эдак через неделю…

— Не спешите, ваша милость! — воскликнул Гогнар, увидев, что сотник разворачивает коня и собирается уезжать. — А что там с моим вознаграждением?

По губам шевалье Хармса скользнула злая улыбка:

— Об этом мы с тобой поговорим в Свейрене…

— Вы со мной?! — нахмурился Подкова. — А какое ВЫ имеете отношение к деньгам, обещанным мне королем Иарусом?!

— Самое прямое: я — твой непосредственный начальник. Поэтому Я решаю, как и кого награждать…

— Да, но…

— Если ты думаешь, что я прощу тебе сегодняшнее оскорбление, то очень сильно ошибаешься!

— Какое оскорбление, ваша милость, я спаса-…

— Я тоже спасу твою жизнь! — осклабился сотник. — Удара, эдак, после пятидесятого… Если, конечно, решу, что твои мольбы о прощении звучат достаточно искреннее и… громко…

…Марух, сын Нардара, стоял в центре Круга, расслабленно опустив руку с мечом, и, полуприкрыв глаза, спокойно ждал следующего противника: предыдущий, пропустив девять[65] смертельных касаний менее, чем за пятьдесят ударов сердца, признал свое поражение и уже затерялся среди зрителей.

«А он хорош…» — невесть в который раз за последние месяцы подумал Алван, оглядывая широченные плечи, сильные руки и длинные, но мощные ноги лайши. — «Быстр, как веретенка, хитер, как лис, и опасен, как степной пожар…».

Потом увидел шевеление среди Вайзаров и приподнялся на цыпочки, чтобы пораньше увидеть нового поединщика.

Воин, выбравшийся к границе Круга, был незнаком, поэтому Алван с интересом оглядел его с ног до головы и мысленно хмыкнул, почувствовав, что ощущает излишнее напряжение в руке, сжимающей саблю, в мышцах плеч и шеи.

«Не напрягайся!» — вспомнилось в то же мгновение. — «Пока ты расслаблен — ты быстр, как ветер; напрягся зря — бревно, а, точнее, труп…»

Увы, этих слов Гогнара, сына Алоя Вайзар явно не слышал. Поэтому в первой атаке понадеялся на свою силу, немалый рост и длину рук. Пара обманных движений, стремительный прыжок вперед, мощнейший удар наискосок — и сабля, свистнув, разорвала воздух в том месте, где мгновение назад была шея Маруха. Сделать что-либо еще воин уже не успел — багатур-лайши, с грацией прирожденной танцовщицы сместившийся чуть в сторону, легким и каким-то несерьезным движением ткнул кончиком своего меча в ничем не защищенную правую подмышку!

— Алла-а-а!!! — восторженно заревели Надзиры, а большая часть Вайзаров мрачно нахмурилась.

Следующая атака здоровяка отличалась от предыдущей только количеством обманных движений и точкой приложения удара: несколько раз начав, но не закончив удар, он «поймал» сына Нардара на встречном движении и попытался рубануть по предплечью. Увы, предплечье ушло в сторону и заставило его провалиться, а через мгновение клинок Маруха обозначил удар в левую глазницу «бревна», сразу сделав его «трупом».

Третью атаку Вайзар готовил аж три с лишним десятка сердца. И, кажется, собирался устроить что-то уж очень хитрое, но в момент, когда он только-только начал плести кружева своей саблей, Марух вдруг сократил дистанцию и, оказавшись вплотную к противнику, без особых изысков ударил его лбом в нос.

Сила удара руками, ногами или другими частями тела правилами поединков в Круге не оговаривалась, поэтому, увидев, что соперник лайши начинает оседать на землю, Надзиры разразились восторженными криками. И практически сразу же начали подзуживать Вайзаров, предлагая тем испытать свои силы в бою с таким достойным противником.

К искреннему возмущению Деррана, сына Идриза[66], его сородичи в Круг не рвались. Еще бы — даже Тенгер, сын Шаффата, лучший поединщик Вайзаров, не продержался против Маруха и трех сотен ударов сердца, а худший из желающих, Атвар, сын Калама, потерял сознание от удара локтем в голову в первой же атаке!

— Ну чего, девятый противник будет? — устав ждать соперника, насмешливо поинтересовался сын Нардара, и Дерран, скрипнув зубами, вышел в круг сам…

…Смотреть, как дерется лайши, было не менее интересно, чем тренироваться под его руководством: атаки северянина были стремительны и непредсказуемы, а его чувство дистанции — воистину невероятным. Правда, увидеть это было дано далеко не каждому: даже с Тенгером Марух работал не в полную силу. Используя сравнительно небольшое количество боевых связок и побеждая противников исключительно за счет скорости.

«А со мной он рубится иначе: показывает все, что умеет, и учит от этого защищаться…» — не без самодовольства отметил Алван после первого проигрыша вождя Вайзаров. — «Потому, что я — вождь вождей и очень неплохой боец…»

«Потому, что Гогнар и его побратимы делают все, чтобы твои мечты о Великой Степи не остались мечтами…» — едко напомнила память. И заставила задуматься о будущем. Впрочем, ненадолго: не успел Алван представить себе карту Диенна, виденную в юрте эрдэгэ, и представить, сколько времени и сил потребуется его терменам, чтобы захватить все эти земли, как со стороны леса раздался хорошо знакомый рык Дэзири-шо!

В первое мгновение Алван не поверил собственным ушам, так как прекрасно знал, что боевой кот Субэдэ-бали предпочитает охотиться в степи. Но когда рык повторился еще дважды, скользнул к ближайшему телохранителю, жестом приказал сцепить пальцы и, наступив в получившееся стремя правым сапогом, оказался на полкорпуса выше моря человеческих голов.

Увы, даже с такой высоты увидеть что-либо, кроме крыш юрт и самых верхушек небольшой рощицы, расположенной на полпути к лесу, было невозможно. Поэтому он спрыгнул на землю, повернулся ко второму телохранителю, чтобы потребовать привести лошадь, но вдруг увидел окаменевшее лицо сына Алоя и застыл…

…Слух о том, что эрдэгэ говорит с Субэдэ-бали, разлетелся по стойбищу в считанные мгновения: сердце Алвана ударило в грудную клетку от силы раз сто, а вокруг уже стояла мертвая тишина, а на лицах ближайших воинов застыло выражение благоговения.

«Иди и возьми…» — мысленно повторил берз слова, некогда сказанные ему Гогнаром, затем вспомнил о необходимости держать лицо и, приосанившись, превратился в статую…

…То, что сын Алоя именно беседует, а не просто внимает, было понятно без всяких слов: первые несколько минут «разговора» его брови то и дело сдвигались к переносице, а ноздри гневно раздувались. Чуть позже на скулах эрдэгэ заиграли желваки, в уголках глаз появились морщинки, а пальцы с силой сжали рукоять меча. Ну, а когда на лбу Гогнара выступили капельки пота, а кадык несколько раз дернулся вверх-вниз, Алвана, доселе не представлявшего, что Субэдэ-бали можно возражать, ощутимо затрясло. И как раз в этот момент эрдэгэ покорно склонил голову, затем стукнул себя в грудь кулаком и открыл глаза.

Несколько долгих-предолгих мгновений, пока лайши пытался понять, где находится, Алван с трудом, но сдерживал бьющую его нервную дрожь, а когда беловолосый нашел его взгляд и криво усмехнулся, понял, что Первый Меч Степи чем-то сильно разгневан.

Так оно, собственно, и оказалось — вытерев со лба капельки пота, Гогнар с хрустом сжал кулаки и негромко сообщил:

— Субэдэ-бали недоволен…

— Чем?! — вырвалось у кого-то из молодых Вайзаров.

— На все наши стойбища — всего пара Кругов. Тренируются и оттачивают свои навыки десятки, если не единицы. Зато добрая треть воинов ночует не в юртах, а в теплых каменных домах, спит не на кошме, а на перинах из лебяжьего пуха, достает сабли из ножен не для того, чтобы поразить врага или чему-то научиться, а чтобы покрасоваться перед своими рабынями…

После этих слов эрдэгэ сделал небольшую паузу и, на миг вскинув взгляд к небесам, продолжил говорить. Но Алван, увидевший ту вереницу чувств, которые в этот момент промелькнули в глазах лайши, вдруг понял, что слова о недовольстве Субэдэ-бали были преуменьшением: на самом деле Первый Меч Степи пребывал в бешенстве! И лишь стараниями Гогнара сорвал свою злость не на Алване и его терменах, а на своем сыне!

— …и я говорю ЕГО словами: «Если вы, только-только выбравшиеся за пределы Степи и почувствовавшие вкус побед, уже уподобились изнеженным лайши, то что с вами станет потом, когда под ноги ваших коней ляжет не одно королевство, а весь Диенн?!»

Представлять описанную картину не хотелось, поэтому Алван склонил голову в жесте признания вины и глухо спросил:

— Чего хочет Субэдэ-бали?

Гогнар, мазнув по нему взглядом, неторопливо оглядел ближайших воинов, а затем состроил такое лицо, как будто никак не мог смириться с тем, что собирался сказать:

— Он хотел забыть. О нас. Надолго. Но… все-таки решил дать нам еще одну возможность доказать, что в жилах ерзидов течет не болотная жижа, а кровь Первого Меча Степи!

«Он хотел забыть. Но ты его уговорил. Не испугавшись отцовского гнева…» — мысленно уточнил берз. И в знак благодарности прижал к груди правый кулак.

Гогнар понял. А воины — нет: решив, что этот жест — подтверждение клятвы, данной берзом самому себе, они тоже закрыли глаза и, что-то там пообещав, тоже громыхнули кулаками по нагрудникам.

— Что мы должны сделать? — дождавшись, пока отзвучат последние удары, негромко поинтересовался Алван.

— Саблю, не покидающую ножны, съедает ржа. Воинов, не встающих из-за айнура — лень. Поэтому завтра ты поведешь свои термены на восход…

— А…

— Устрой сонтэ-лоор. Прямо сейчас… — как обычно, отвечая на еще не заданный вопрос, сказал Гогнар. И, словно к чему-то прислушиваясь, уверенно добавил: — Жертвы будут приняты благосклонно…

…Если восточная часть Элиреи жила сравнительно спокойно, то уже на подъезде к Оршу стало заметно, что королевство готовится к войне. Нет, черных вымпелов на надвратных башнях еще не было, зато все остальные признаки готовности к появлению врага были налицо: растительность, успевшая вырасти поблизости от городских стен, была нещадно вырублена, сами стены приведены в порядок, а стража, бодрая, злая и вооруженная до зубов, встречала гостей города не перед воротами, а в сотне шагов перед ними. Дабы, в случае чего, воины, дежурящие на барбаканах, успели уронить герсу и захлопнуть тяжеленные створки.

Процесс досмотра желающих попасть в город тоже претерпел существенные изменения: теперь досматривались не только телеги и подозрительные лица, но и кареты дворян, их возки с вещами, а так же все совершеннолетние мужчины без исключения. Причем досматривались не абы как, а крайне добросовестно: стража, получившая подробные инструкции, обращала внимание на каждый мозоль на ладонях, на все колюще-режущее и даже на стать. Не остались без дел и мытари — теперь они записывали не только имена, клички и суммы, заплаченные за проход или проезд, но и особые приметы, а так же названия постоялых дворов, где гости города собирались остановиться.

Естественно, с таким подходом к досмотру пропускная способность постов значительно упала, и на специально огороженных площадках в полутора-двух перестрелах от стен постепенно возникли чуть ли не целые полевые лагеря. Что творилось в них, не скажу — не видел. Но с большой долей уверенности могу сказать, что и они не остались без присмотра.

Тратить время на въезд и выезд в города, тем более, с такими порядками, мы, конечно же, не стали. Однако не поинтересоваться тем, что творится внутри их стен, я не смог. И расспросил первого попавшегося стражника. Оказалось, что и там поддерживался порядок: по улицам и подворотням днем и ночью ходили патрули, площади перед воротами, боевые ходы, ведущие на стены, казармы, склады и колодцы тщательно охранялись, а любой подозрительный шум вызывал незамедлительную реакцию.

Кстати, стражник, рассказывавший о введенных мерах безопасности, коснулся не только положительных, но и отрицательных последствий. По его словам, на городских рынках и в лавках значительно выросли цены на продукты, одежду и оружие, мест на постоялых дворах нельзя было найти даже при очень большом желании, а от круглосуточного звона кузнечных молотов, визга пил и тюканья топоров народ стал нервным и злым.

О том, что дорожает все и вся, а на постоялых дворах забиты даже сеновалы, я знал и без него, так как уже имел грустный опыт выбивания места для ночевки для себя и своих людей и регулярно платил за ужины и завтраки. А вот понять, почему народ бесится от шума больше, чем от повышения цен, так и не смог. Впрочем, в тот момент мне было не до таких мелочей, поэтому отряд сразу же двинулся дальше.

Дорога от Орша до Китца оказалась забита стадами, перегоняемыми на восток: раз пять-шесть за световой день мы упирались в бескрайние моря из мычащих, блеющих или ржущих животных и тратили по часу-полтора, чтобы пробиться к противоположному берегу. Кроме этого, наше движение замедляли конные разъезды, попадавшиеся чуть ли не каждые час-полтора, и купеческие обозы. Первые, даже заметив, что группа воинов, передвигающаяся «пешим по конному», одета в цвета Утерсов, ощетинивались копьями и требовали остановиться. И разрешали нам продолжать движение, только удостоверившись в том, что я — действительно граф Аурон. А вторые, как правило, занимающие всю ширину дороги, принимались бестолково суетиться, и вместо того, чтобы пропустить нас мимо, вынуждали съезжать или сбегать на обочину.

Двигаться с нормальной скоростью получилось только после Китца, когда от стад остались лишь подмерзшие лепешки, обозы куда-то пропали, а ночные заморозки, высушившие лужи и превратившие в камень непролазную грязь, позволили не объезжать каждую яму, а мчать напрямик.

Пытаясь возместить потерянное время, я гнал отряд на предельной скорости. То есть, «пешим по конному» и практически без остановок: даже Илзе и Суор, передвигающиеся верхом, пересаживались на заводных лошадей чуть ли не на ходу. Поэтому стены Арнорда и раскинувшийся перед ними огромный табор мы увидели не в полдень следующего дня, а поздно вечером.

К моему удивлению, пробиваться через толпу желающих укрыться от войны за стенами столицы не было необходимости, так как стараниями стражников через табор вело несколько проездов, передвигаться по которым просто так было запрещено. Въехать в Восточные ворота тоже оказалось несложно — стоило мытарю увидеть цвета моего сюрко, как козлы, перегораживающие дорогу, сдвинулись в сторону, десяток вооруженных до зубов солдат споро растолкал собравшуюся толпу, а начальник караула, шустренько подбежав к моему коню, с поклоном передал мне запечатанный пакет с приказом немедленно явиться во дворец…

…Въехав в распахнутые настежь городские ворота, я очень быстро понял, почему стражник из Орша упомянул о шуме: несмотря на поздний час, со стороны Стрелецких казарм доносились отрывистые команды десятников, слитно хеканье тренирующихся солдат и лязг стали; чуть левее, над городскими трущобами, стоял непрекращающийся перестук плотницких молотков, а справа, со стороны Торговой Слободы, слышалось громыхание ворот, ржание лошадей и приглушенная расстоянием ругань. Что вместе с непрекращающимся брехом собак и скрипом несмазанных осей здорово давило на уши и… мешало ЧУВСТВОВАТЬ окружающий мир.

Кстати, Илзе пришла к этому же выводу одновременно со мной. Поэтому когда я на всякий случай проверил, как вынимаются из ножен мечи, подъехала поближе и понимающе поинтересовалась:

— Что, слушаешь, но не слышишь?

Я утвердительно кивнул. И тут же понял, что почти всю дорогу из Свейрена пребывал в состоянии прозрения, а теперь, выпав из него, ощутил себя слепым.

— Знаешь, видеть, слышать и чувствовать так, как Видящие, должен уметь любой воин… — буркнул я, затем наткнулся на ее встревоженный взгляд и выставил перед собой ладони: — Ты не поняла! Я хотел сказать, что состояние прозрения здорово помогает выживать!

— Вот сына и научишь… — тут же ответила она и, почувствовав, что я чуть-чуть напрягся, как бы невзначай потянулась рукой к животу.

Улыбка, прячущаяся в уголках глаз, направление взгляда да совершенно спокойное дыхание свидетельствовали о том, что она шутит. Но я все-таки подъехал к ней вплотную и, округлив глаза, «испуганно» поинтересовался:

— Ты что, в положении?

Не знаю, что Илзе услышала в моем вопросе, но улыбка из ее глаз тут же куда-то пропала:

— Нет. И не забеременею до конца войны…

«…так как не хочу быть отправленной в Вэлш и, сидя там, сходить с ума от страха за тебя и одиночества…» — поняв недосказанное, мысленно закончил я.

Обсуждать эту тему на улице как-то не хотелось, поэтому, кивнув, я чуть пришпорил коня и продолжил смотреть по сторонам…

…Чем дальше мы отъезжали от ворот, тем большим уважением я проникался к тем, кто готовил Арнорд к войне: улицы, способные пропустить через себя ерзидскую конную лаву, перегораживали мощные укрепления. А на подступах к каждому из них проезжая часть оказалась испещрена «следами копыт» — причудливо разбросанными круглыми ямками глубиной до локтя, которые должны были служить естественным препятствием для скачущих во весь опор лошадей. На крышах домов, расположенных рядом с крупными перекрестками, появились стрелковые позиции для арбалетчиков и лучников, большая часть окон, выходящих на проезжую часть, обзавелась мощными ставнями с прорезями для стрельбы, часть дверных проемов оказалась наглухо замурована, а во дворах появились здоровенные ящики с песком и бочки с водой. Кроме всего этого, у каждого стражника, попадающегося на пути, на поясе или за седлом болтались увесистые мешочки с чесноком[67], а у их командиров — сигнальные рожки.

Однако, несмотря на то, что все это создавало нешуточные трудности для передвижения, ни стражники, ни горожане, ни гости столицы не роптали. Пришлось смириться и нам. Благо времени, потребовавшихся на то, чтобы, поплутав по кривым улочкам, переулкам и подворотням, добраться до дворца, хватило за глаза…

…Подготовка к войне не обошла стороной и дворец Берверов. Правда, в отличие от города, здесь ее следы мог увидеть лишь тот, кто знал, куда и как смотреть. Я — знал. Поэтому всю дорогу от Золотых ворот до приемной камерария его величества выискивал изъяны. И, как ни странно, находил. Поэтому, переступая порог кабинета графа Тайзера, я готовился объяснять, каким образом подготовленный одиночка, ХОРОШО ЗНАЮЩИЙ систему охраны дворца и прилегающей к нему территории, может добраться до Западного крыла. Однако, оказавшись внутри и увидев, с какой скоростью камерарий вылетает из-за своего стола нам навстречу, на всякий случай загнал себя в состояние прозрения. И почти сразу же почувствовал, что слова приветствия, срывающиеся с губ графа, совершенно пусты.

Так, собственно, и оказалось: покончив с церемониями с невероятной поспешностью, камерарий чуть ли не пинками вытолкал нас в коридор и крайне несолидно для своего возраста, титула и положения понесся по направлению к покоям королевы Майры.

Вламываться в покои ее величества, да еще и на ночь глядя, мне показалось неправильным, поэтому я чуть ускорил шаг, поравнялся с камерарием и поинтересовался, не лучше ли нам с Илзе подождать короля в кабинете.

Тайзер посмотрел на меня, как на юродивого:

— Я получил прямой и недвусмысленный приказ доставить вас к королю сразу же, как вы появитесь!

Интонация, с которой граф выговорил слова «приказ» и «сразу», заставила меня заткнуться и приготовиться к неприятностям: что-то, связанное с причиной этой спешки, вызывало у камерария хорошо скрываемое недовольство.

Кстати, это недовольство чувствовали не только мы с Илзе — увидев графа, немногочисленные слуги, попадающиеся на пути, ощутимо бледнели и складывались в поясных поклонах, а стражники, недвижными статуями застывшие на постах, кажется, переставали даже дышать.

Единственными людьми, не испугавшимися гнева камерария, оказались воины Ноэла Пайка, охранявшие двери, ведущие в покои королевы: увидев меня, они радостно заулыбались, гулко стукнули кулаками по нагрудникам и одновременно поздоровались. Что не помешало одному из них дважды стукнуть по косяку костяшкой пальца.

Увы, узнать, есть ли новости из Вэлша, я не успел: как только я договорил слова приветствия, правая створка приоткрылась, и из-за нее выглянуло недовольное личико одной из фрейлин королевы:

— Что случи-…

Граф Тайзер нахмурился, но промолчал — видимо, считал ниже своего достоинства что-либо ей объяснять. И правильно сделал — уже через пару ударов в глазах девушки появилось узнавание:

— Ой, граф Аурон, это вы?! Здравствуйте! Подождите, пожалуйста: я о вас сейчас доложу!!!

Судя по всему, по покоям ее величества фрейлина передвигалась исключительно бегом, так как уже через пару минут обе створки одновременно распахнулись, и мы с Илзе, перешагнув через порог, оказались в роскошно обставленной гостиной.

— Их величества сейчас будут… — сияя ослепительной улыбкой, сообщила та же фрейлина. Затем плавно повела ручкой в сторону дивана, затянутого белоснежной кожей, и, в упор не заметив нашей пропыленной одежды, предложила располагаться.

Я остался стоять. А Илзе, величественно сбросив дорожный плащ на руки подоспевшей служанке, аккуратно присела на краешек. И с интересом оглядевшись, уставилась на здоровенную картину, изображающую небольшое озерцо, окруженное вековыми соснами. В это время скрипнула еще одна дверь, и в комнату практически влетела королева Майра, непонятно с чего одетая в один лишь тоненький и облегающий домашний халатик, обрисовывающий все округлости ее фигуры!

Я тут же опустил взгляд на носки своих сапог, но состояние прозрения, в котором я пребывал, сыграло со мной злую шутку: за один лишь миг мне удалось увидеть и растрепанные волосы, и слишком румяную кожу щек, шеи и видимой части груди, и острые точки в том месте, где соски пытались пробиться сквозь тонкую ткань, и чуть припухшие губы…

— Простите, ваше величество, мы нево-… — мысленно кляня себя за спешку, заставившую приехать в Арнорд вечером, а не утром следующего дня, начал было я. И тут же заткнулся, так как в поле моего зрения возникли босые ступни с крошечными пальчиками, алеющими точками подкрашенных ногтей, отделанные кружевами полы чуть распахнувшегося халатика и выглядывающее между ними бедро. Потом мне в лицо пахнуло запахом разгоряченного женского тела, а шею обожгло прикосновение горячих ладошек:

— Наклонись…

Тон, которым королева произнесла это слово, не подразумевал неповиновения, поэтому я сначала начал складываться в три погибели, а уже потом остановился, сообразив, что вот-вот уткнусь носом в грудь ее величества. В это время грудь метнулась мне навстречу, а правая щека ощутила прикосновение жарких и влажных губ:

— Спасибо! Я этого никогда не забуду…

Пока я пытался понять, за что меня можно ТАК благодарить, Майра Бервер поцеловала еще и в левую, а затем, коснувшись губами уха, негромко, но предельно четко произнесла:

— Что угодно, когда угодно, где угодно…

Я непонимающе хмыкнул. Мысленно, конечно: крайне редко используемое Слово Неоплатного Долга не требовало моего согласия и привязывало королеву ничуть не слабее Клятвы Жизни. То есть, давать его нам с Илзе за наложение личины на Коэлина Рендарра было как-то не логично.

— И только попробуй не воспользоваться… — ласково проведя ладонью по моей небритой щеке, с угрозой добавила она, затем отпрянула и, снова продемонстрировав обнаженное бедро, скользнула к Илзе.

Моя жена, попав в объятия королевы, вела себя не в пример спокойнее и рассудительнее меня — сама подставила щеки под поцелуи, с благодарностью приняла то же Слово, а затем мило улыбнулась и задала вопрос, который мучил меня:

— Простите, Ваше Величество, а можно спросить, за что именно вы нас благодарите?

Майра Бервер, нахмурила брови, недоуменно посмотрела сначала на Илзе, а затем на меня, и… промолчала. Только вот это молчание ударило по нашим нервам сильнее любого ответа: глаза королевы в мгновение ока наполнились слезами, а во взгляде промелькнул самый настоящий ужас.

— Мы благодарим вас за спасение жизни Вальдара… — ухнуло справа-сзади, и я, развернувшись лицом к королю, шагнувшему в комнату, торопливо склонил голову. Не столько в знак приветствия, сколько пытаясь спрятать взгляд:

— Доброй ночи, Ваше Величество! Прошу прощения за то, что так поздно, но…

— Ты выполнял мой приказ… — напомнил Бервер, подчеркнув интонацией слово «мой», а затем насмешливо добавил: — Так что можешь не краснеть и не терзаться!

Обсуждать причины, заставляющие меня краснеть, очень не хотелось, поэтому я вернулся к теме, которая только что обсуждалась:

— Спасение жизни его высочества? А вы ничего не путаете, сир?

— Нет, не путаю… — предельно серьезно ответил король. — Если бы письмо, в котором ты сообщал о том, что барону Андивару Фарбо приказано отравить твою супругу, пришло хотя бы на два дня позже, Вальдара бы не стало…

Я нахмурился:

— Не понял?

— Сразу после получения этого письма я вызвал посла во дворец. В процессе долгой и очень познавательной беседы, на которой присутствовала леди Даржина, выяснилось, что многоуважаемый барон — человек весьма инициативный. И способен не только выполнять полученные приказы, но и предвосхищать их…

— Его люди выкрали единственную дочь Гармака, постельничего Вальдара… — устав слушать словесные кружева мужа, мрачно буркнула королева. — Страх за жизнь единственной дочери оказался сильнее чувства долга, и этот… э-э-э… Г…армак пронес во дворец простыни, пропитанные выжимкой карениссы…

— Караниссы… — поправил ее Бервер.

— Да какая разница, дьявол ее подери?! — взбеленилась Майра Бервер. — Если бы Вальдар полежал на них хотя бы полчаса, его бы… не спасли!!!

У меня оборвалось сердце. Нет, не из-за Вальдара, а потому, что в коротенькой паузе после слова «бы» прозвучала тоска по остальным сыновьям — Корбену, убитому «доезжачим», и Ротизу, павшему от моей руки.

Видимо, чувства, которые я испытал, вспомнив о своем участии в судьбе последнего, все-таки как-то отразились на лице, так как Майра Бервер тут же оказалась на ногах, в два быстрых шага подскочила ко мне, вцепилась в правую руку и требовательно заглянула в глаза:

— Говорят, ты начал Видеть?

«Ну да, начал…» — мысленно вздохнул я, за одно-единственное мгновение умудрившись увидеть не только жилку, пульсирующую на виске королевы, тоненький шрам чуть выше правой брови и сеточку морщин вокруг прищуренных глаз, но и крошечную родинку под ее левой ключицей, почти всю левую грудь и часть живота, «продемонстрированные» во время слишком резкого рывка вперед.

Вслух я сказал, конечно же, совсем другое:

— Я пока только учусь…

— Тогда смотри и делай выводы! — приказала королева и, облизнув губы, медленно и с расстановкой произнесла: — Я не виню тебя в смерти Ротиза! Мало того, я до безумия благодарна тебе за то, что ты избавил Вильфорда от необходимости приговаривать сына к позорной смерти на виселице, а меня — от необходимости присутствовать на казни!

Она не лгала и не кривила душой. Совершенно точно. Поэтому я, толком не соображая, что творю, неожиданно для самого себя вдруг опустился на одно колено и припал губами к узенькой ладони, исчерченной синей сеточкой чуть вздувшихся жил.

— Спасибо… — еле слышно выдохнула королева, а затем ойкнула, вырвала руку из моих пальцев и торопливо запахнула халат. После чего извинилась за то, что вынуждена на некоторое время удалиться, и величественно поплыла к дверям в свою спальню…

…Открыв глаза и увидев над собой не закопченный потолок комнаты какого-нибудь занюханного постоялого двора, а фреску, изображающую псовую охоту, я сообразила, что нахожусь во дворце, а затем вспомнила и предыдущий вечер. В следующее мгновение я торопливо перевернулась на правый бок и, увидев, что Ронни сладко спит, почувствовала, что страшно горжусь своим мужем и до безумия счастлива, что когда-то оказалась у него на пути.

Само собой, уже через мгновение я передвинулась поближе и… остановилась, так как увидела черные круги под его глазами и вспомнила, что две трети дороги из Свейрена в Арнорд он проделал «пешим по конному», а по ночам дежурил наравне с воинами Правой Руки.

«Пусть хоть раз выспится нормально…» — задавив в себе появившееся желание, подумала я, легла на спину, представила себе луковицу, быстренько загнала себя в состояние небытия и, отщипнув несколько тоненьких фиолетовых пленочек, поняла, что взяла слишком много.

Мысленно потянувшись к уже отложенным, чтобы вернуть на место пару лишних, я увидела, как два дюжих воина внутренней стражи распахивают тяжеленные резные двери, и заколебалась: этот промежуток времени тоже стоило пережить еще раз:

— А вот и ваши покои! Правда, привести в порядок их еще не успели, но за этим дело не станет: как только ты будешь готова озвучить свои требования к их оформлению, я приглашу мастеров. Работают они быстро: как правило, портьеры, скатерти, покрывала и белье в нужных цветах, с родовыми гербами и вензелями вышивают дней за пять-шесть. А все остальное, начиная от гобеленов и заканчивая мебелью, подбирают в течение месяца…

Там, в прошлом, я услышала в ее голосе не только радость, ожидание и надежду, но и тщательно скрываемые горечь и грусть. Поэтому попыталась отказаться от подарка:

— Ваше величество, ну зачем нам с Ронни собственные покои, да еще и с охраной? До Серебряной улицы совсем недалеко, особняк, подаренный мне его величеством, еще ближе, а здесь, во дворце, есть гостевое крыло, в котором всегда есть свободные комнаты…

— Скажешь тоже, «гостевое крыло»! — возмутилась королева. — Может, еще на сеновал попросишься?

— Ну, с Ронни я бы переночевала и на сеновале… — не удержавшись, хихикнула я.

— Не сомневаюсь! А обо мне ты подумала?

— В каком смысле, ваше величество? — растерялась я.

— Как это «в каком»? Вдруг я тоже захочу на сеновал?! — притворно обиделась королева, а затем расхохоталась. Практически до слез.

Почувствовав, что она на время забыла о горечи и грусти, я попробовала продолжить в том же духе:

— И кто вам мешает?

— Не «кто», а «что»… — уже вполне серьезно вздохнула она. — Статус! Вам хорошо: захотели съездить в гости — приказали заложить карету или подать коней и поехали. Что на соседнюю улицу, что на другой конец Элиреи. А мне, чтобы выбраться из дворца хоть куда-нибудь, требуется убедить мужа в необходимости и своевременности этой поездки, в случае его согласия уведомить графа Орассара о ее дате и целях, а затем мириться с присутствием свиты и многочисленной охраны…

— Безопасность первых лиц — это не шутки… — пожала плечами я. — Поэтому от охраны вам никуда не деться…

— Ну почему же? Иногда можно и деться… — ехидно улыбнулась королева и, слегка приподняв платье, поплыла к одной из ниш, в которой стояла статуя всадника, пытающегося удержаться на вздыбленной лошади.

Я кинула взгляд на творение неизвестного мастера, отметила, что в чертах мужчины, вцепившегося в поводья, есть какое-то сходство с Берверами, а его конь слишком могуч даже для тяжеловоза, а затем мысленно хмыкнула: стоило Майре Бервер потянуть за развевающийся хвост, как гобелен, украшавший соседнюю стену, вдруг отъехал в сторону. И открыл моему взору не поворотную плиту, которая, по логике, должна была бы закрывать доступ в потайной коридор, а самую обычную деревянную дверь. Правда, узенькую и сравнительно невысокую.

— За ней — коридор, соединяющий покои Вильфорда и мои. Справа — кабинет мужа. Слева — моя малая гостиная… — сообщила Майра Бервер. — Когда появится желание увидеть кого-нибудь из нас… — заметь, я говорю не «если», а «когда», — заходите. И я буду делать то же самое. Да, кстати, тебя это предложение касается в большей степени, чем Ронни…

— Почему, ваше величество? — поинтересовалась я. А сама попыталась понять, случайно ли королева построила фразу именно так, а не иначе. Ведь дверь, ведущая в ТАКОЙ коридор, должна была охраняться. Или, хотя бы, запираться изнутри.

— Ронни — мужчина, поэтому, как и мой муж, вечно чем-то занят. А у тебя свободного времени гораздо больше…

— Ваше величество, а наше появление у вас не вызовет никаких вопросов? Скажем, у того же начальника Внутренней стражи?

— Не вызовет: покои, которые мы вам подарили, принадлежали моему второму сыну, Корбену. И граф Орассар прекрасно знает о существовании этой двери. Кстати, воины, стоящие у дверей ваших покоев, охраняют не столько вас, сколько ее…

«Она говорит со мной, а вспоминает погибшего сына…» — мелькнуло на краю сознания, а в спину явственно дохнуло холодком:

— Простите, Ваше Величество, но зачем отдавать нам именно ЭТИ покои?!

Майра Бервер улыбнулась. Тепло, радостно и совершенно уверенно:

— Это демонстрация нашего отношения к тебе и твоему мужу…

— Простите?

— Скажи, чем, по-твоему, мы с Вильфордом можем отблагодарить… ну, для начала, твоего Ронни… за все то, что он сделал для короны и Элиреи?

— Ваше Величество, Утерсы служат короне и народу Элиреи не ради выгоды, а так, как того требует честь рода и их совесть!

— Отличный ответ. А теперь представь себя на месте моего мужа и попробуй снова. Кстати, имей в виду, что менять прозвище «Скромный» на «Неблагодарный» в планы Вильфорда в ближайшее время не входит…

— Хм…

— Вот именно! Поэтому давай-ка предложи что-нибудь еще. Только учти, что благодарность должна идти от души и хоть как-то соответствовать масштабам содеянного…

Я попыталась представить себя на месте Вильфорда Бервера, перебрала десяток вариантов с титулами-землями-привилегиями, поняла, что все, приходящее мне в голову, как-то мелковато, и растерянно развела руками:

— Вот так, навскидку, не скажу…

— Не скажешь и не навскидку! — уверенно заявила Майра Бервер. — Ибо на чаше весов, которую требуется уравновесить, три выигранные войны, договор о вечном мире с Делирией и спасение жизни единственного наследника престола…

— Ничего ценнее того, что у Ронни уже есть, я представить не могу…

— Это ты о себе, что ли?! — ехидно поинтересовалась королева.

— Ну да! — с предельно серьезным лицом кивнула я, из вредности выждала несколько мгновений, а затем озвучила то, о чем подумала на самом деле: — А если серьезно, то о статусе личного друга короля!

— Во-первых, «личный друг» это не статус, а настоящая дружба, во-вторых, не «короля», а «короля, королевы и наследника престола», в-третьих, у тебя, кажется, серьезные проблемы с фантазией!

Последнюю фразу Майры Бервер сопровождало настолько детское ожидание последующего вопроса, что я просто не смогла не пойти ей навстречу:

— В каком смысле «проблемы»?!

— В самом прямом: ты сказала, что не можешь представить ничего более ценного, чем дружба…

— Ну да, не могу… — начала было я, затем сообразила, почему королева до сих пор стоит у этой двери, и прозрела: — Хотя… нет, могу: это безграничное доверие…

Дослушав эту фразу, я сглотнула подступивший к горлу комок, вернула часть пленочек на место и снова промахнулась: там, в новом промежутке прошлого, на мое плечо легла тяжеленная ручища мужа, а над ухом раздался его задумчивый голос:

— Мда… Никогда не думал, что у меня будут собственные покои в Западном крыле…

— Не у «меня», а у «нас»… — притворно обиделась я, а через миг, оказавшись у Ронни на руках, запрокинула голову и с восторгом уставилась на вращающийся потолок.

Увы, вращался он недолго — оборотов через десять-двенадцать свора, окружившая здоровенного вепря, замерла вверх ногами, а руки Ронни прижали меня к его широченной груди:

— Илзе?

— Ау?

— Я по тебе соскучился…

— Врешь, небось… — недовольно фыркнула я и зажмурилась, так как ощутила, что желание, охватившее мужа, начинает кружить голову и мне.

К моей безумной радости, он не слушал, а слышал. А еще чувствовал. Поэтому, не обратив внимания на мое «недовольство», он прижал меня к себе чуть сильнее и качнулся в сторону кровати:

— Сейчас докажу…

Два этих слова вызвали во мне такую бурю эмоций, что я торопливо вынырнула в настоящее, кое-как успокоила дыхание, опять удавила желание и, потянувшись к пленочкам, наконец, увидела хмурый взгляд Ронни, устремленный на принца Вальдара:

— Могу я услышать истинные мотивы этой просьбы?!

Взгляд Бервера-младшего потух:

— А чем вас не устраивают те, которые я уже озвучил?

Мой супруг пожал плечами и промолчал.

— Ваше Высочество, я несколько неважно себя чувствую. Вы не будете против, если я вас покину? — спросила я, почувствовав, что мешаю.

В первый миг в глазах принца мелькнуло облегчение. А потом пропало. Уступив место жгучему стыду и, как ни странно, какой-то обреченной решимости:

— Леди Илзе, в вашем уходе нет никакой необходимости. Наоборот, я бы хотел, чтобы то, что я скажу Ронни, услышали и вы…

Само собой, я не ушла — склонила голову в знак согласия, разгладила складку на платье и вернула руку на подлокотник кресла.

Бервер-младший начал говорить минуты через две, когда собрался с духом и подобрал подходящие аргументы:

— Первые восемь лет своей жизни я считал себя Утерсом и страшно этим гордился. Поэтому возвращение в Арнорд, знакомство с настоящим отцом и известие о том, что я — Бервер, выбило меня из колеи года на два. Потом — привык. Скорее всего, потому, что с утра и до поздней ночи занимался с многочисленными наставниками, уставая так, что проваливался в сон, толком не успев добраться до кровати. Увы, знания, которые требовалось усвоить будущему королю, отнюдь не бесконечны, и в какой-то момент у меня появилось свободное время…

Тут принц ушел в себя. Судя по выражению лица, вспоминал что-то неприятное. А когда закончил, зачем-то скользнул взглядом по вырезу на моем платье и горько усмехнулся:

— Первые несколько месяцев я строил планы побега. Почти каждую ночь. Ведь в замке Красной Скалы меня ЛЮБИЛИ, а тут, во дворце, только пытались использовать… Отец… отец был занят. Почти постоянно. А считать мамой не Камиллу, а какую-то там леди Майру мне казалось кощунственным. Увы, с течением времени воспоминания о Вэлше стали притупляться, а на смену им пришли соблазны… Знаешь, Ронни, этот дворец — самый настоящий гадюшник, и любой, кто в него попадает, рано или поздно меняется. Причем далеко не в лучшую сторону. Почему? Да потому, что в нем идет непрерывная война за место у трона…

— И пускай себе идет… — пожал плечами мой муж.

— Я — наследник престола… — вздохнул Бервер-младший. — То есть, человек, близость к которому сулит светлое будущее, а значит, самый желанный приз для любого из воюющих. Поэтому мне стараются понравиться. ОЧЕНЬ СТАРАЮТСЯ! В результате, любая слабость, которую я проявляю, замечается в то же мгновение…

— И ей начинают потакать… — понимающе поддакнула я.

— Если бы просто потакали, я бы не расстраивался. Но ее холят и лелеют до тех пор, пока она не превращается в изъян!

«А что тут странного?» — подумала я. — «Каждая слабость сюзерена — это ступенька к власти…»

— На первый взгляд, проблема не стоит и гнутого медяка… — продолжил принц. — Ведь я могу общаться с родителями, Пайком и воинами Правой Руки. Но это — только на первый: родители обычно заняты, общаться только с воинами мне не позволяет положение, так как немотивированное охлаждение будущего короля даже к одному-единственному дворянскому роду ОБЯЗАТЕЛЬНО послужит причиной для интриг, а ко всем сразу вызовет очень серьезные проблемы…

Ронни, вдумывавшийся в каждое слово принца, понимающе кивнул:

— Ну да…

По губам Вальдара Бервера скользнула грустная улыбка:

— В общем, мне приходится общаться со всеми. А это меня меняет. И довольно сильно, благо, «помощников» и соблазнов хватает…

— Вы провели в Вэлше все детство… — не выдержал мой супруг. — Что для вас какие-то там соблазны?

Принц покосился на меня и покраснел:

— Силе воли любого истинного Утерса можно позавидовать. А я… слабее. Намного. Поэтому иногда позволяю себе… многое…

— Например?

— Все женщины во дворце, за исключением моей матери, мечтают оказаться в моей постели… — еле слышно признался принц. — И не только мечтают: они делают ВСЕ, чтобы я их в нее затащил…

— Затаскиваете?

— Да… И чем дальше — тем чаще… А еще я очень люблю хорошее оружие, острые приправы и тонкую лесть…

— Желудок у вас пока в порядке… — подавшись вперед и внимательно вглядевшись в лицо принца, сказал Ронни.

— Да. В порядке. Пока. Но есть то, что ем я, не может ни один из моих гостей, клинками, подаренными мне по случаю и без, можно забить целую комнату, а от постоянных похвал окружающих я иногда чувствую себя равным богам…

Он открывал душу. До самого донышка. И Ронни, почувствовавший это так же четко, как я, вдруг ощутимо напрягся.

— Я тоже этого боюсь… — отвечая на незаданный вопрос, мрачно буркнул принц. — Поэтому я и прошу у тебя помощи сейчас, а не тогда, когда окончательно потеряю твое уважение…

От силы чувств, вложенных Вальдаром в словосочетание «прошу у тебя помощи», у меня на миг перехватило дух: он действительно не видел другого выхода из положения, отчаялся бороться со своими слабостями и до безумия боялся отказа!

Ронни не мог этого не видеть. Но молчал. И, кажется, понемногу склонялся к отрицательному ответу. Что самое грустное, это чувствовала не только я: с каждым мгновением тишины лицо Бервера-младшего все больше и больше бледнело, а надежда, горевшая во взгляде, уступала место безысходности.

Наконец, когда молчание моего супруга стало физически болезненным даже для меня, принц не выдержал и в сердцах шлепнул ладонями по подлокотникам кресла:

— Ладно, считай, что этого разговора не было. Еще раз спасибо за спасение моей жизни и…

— Ваше Высочество, я не буду смешивать с вами кровь… — пропустив мимо ушей его тираду, твердо сказал Ронни. — Прежде всего, потому, что вы нравитесь моей сестре, а эта клятва сделает ваш брак невозможным… Превращаться в вашу тень я тоже не буду: позволю себе напомнить, что у Клинка его величества есть определенные обязанности, требующие свободы передвижения по всему королевству…

— Отца я бы мог уговорить… — одними губами произнес принц, затем сглотнул, порывисто вскочил на ноги и, не оглядываясь, пошел к двери. — Но есть и другой выход из положения…

Рука Бервера-младшего, уже вцепившаяся в ручку двери, застыла в воздухе:

— Какой?!

— Плох тот король, который не знает ни своего королевства, ни чаяний своих подданных… — предельно серьезно глядя на принца, сказал Ронни. — Поэтому, если вы приложите определенные усилия и уговорите вашего отца, то ближайшие пару лет сможете провести вдали от дворца, помогая мне выполнять свои обязанности…

— Вспоминаешь вчерашний вечер? — тихий голос мужа, раздавшийся над ухом, заставил меня выскользнуть из прошлого и сосредоточиться на настоящем.

— Да… — возвращаясь в настоящее, радостно улыбнулась я.

— И как?

— Ты — Утерс…

— А что, были сомнения? — хихикнул Ронни и, подтащив меня поближе, легонечко укусил за мочку уха.

У меня помутилось в глазах и пересохло во рту:

— Нет…

— «Нет» — это, в смысле, «не надо, не кусай»? — ехидно поинтересовался он и, не дожидаясь моего ответа, убрал руку с моей талии.

— Верни ладонь на место!!! — потребовала я, потом подумала и добавила: — И сдвинь ее чуть-чуть ниже…

Ронни задумчиво поскреб щетину на подбородке, потом одним пальцем ме-е-едленно сдвинул одеяло с моей груди и… вдруг уставился на входную дверь.

Я чуть не взвыла от возмущения и страшно возненавидела хозяйку тоненького голоска, послышавшегося из гостиной:

— Ваша светлость, проснитесь! К вам тут рвется посыльный от его величества!

«Его светлость» тут же оказался на ногах и, как был, голым, пошел к двери. От одной мысли, что его таким увидит служанка, меня бросило в жар:

— Ронни!!!

— Ха, а говоришь, что не ревнивая… — хихикнул он и, метнувшись к креслу с одеждой, натянул на себя штаны.

— Я ошибалась… — честно призналась я, полюбовалась на пластины грудных мышц и взмолилась: — Надень еще и нижнюю рубашку… Пожалуйста!

Надел. Но после еще одной шутки по поводу моей ревности. Затем выглянул в гостиную и что-то спросил. Я, решившая ему отомстить, сдвинула одеяло так, чтобы оно закрывало только грудь и лоно, разбросала волосы чуть покрасивее, облизала губы и вдруг почувствовала, что спина Ронни напряглась.

Желание как ветром сдуло. Одеяло — тоже. Поэтому к моменту, когда он закрыл дверь и начал поворачиваться, я была почти одета.

— Через полчаса мы должны быть в зале Совета…

— Мы? — на всякий случай уточнила я.

— Да…

— А что случилось?

— Ерзиды перешли границу…

Лес был тих и прозрачен. Толстый ковер из опавшей листвы, устилавший промерзшую землю, скрадывал звуки шагов, а просветы между голыми и словно съежившимися от стыда деревьями казались заметно шире. Притихли даже птицы: за первый час передвижения волчьим бегом мы лишь несколько раз слышали высокое «кувит-т-т» неясыти, «тиканье» зарянки да торопливый перестук дятлов.

Ближе к ночи, когда тени деревьев начали наливаться тьмой, а на низком сером небе появились первые звезды, вокруг стало еще тише: я слышал лишь тихий шелест наших шагов, редкие потрескивания сучьев, переламывающихся под ногами, да ритмичное дыхание воинов, неутомимо несущихся сквозь лес следом за мной.

Несмотря на такую «благодать», двигались мы как положено: сначала головной дозор, затем — основная группа и два боковых, а в аръегарде — тыловой. И в любое мгновение были готовы вступить в бой.

Нет, не из-за степняков — в то, что ерзиды, выросшие в седле, решат передвигаться не по дорогам, а по лесу, да еще и пешком, я верил слабо. Вернее, не верил совсем. И в то, что советники Алван-берза захотят лично прогуляться по окрестностям столицы, не успев взять ни одного города — тоже. Поэтому если и ждал каких-то «встреч», то только с беженцами да с шайками грабителей, жаждущих погреть руки на горе тех, кто пострадал от пожара войны. Хотя нет, на встречу с последними я тоже особо не надеялся: во-первых, война еще только-только началась, а во-вторых, стараниями моего бывшего оруженосца большая часть представителей Серого клана Элиреи либо лишилась голов, либо спешно переселилась в соседние, более «гостеприимные» королевства.

Мои воины считали так же. Что не мешало им предельно добросовестно читать попадающиеся на пути следы, вглядываться в сгущающиеся тени и реагировать на каждый шорох.

Я тоже читал, вглядывался и слушал. Причем не только лес, но и своих воинов. Пытаясь как можно быстрее освоиться с возможностями, которые давало постоянно поддерживаемое состояние прозрения.

Получалось, и довольно неплохо: я замечал не только оранжевые головки и грудки зарянок, посверкивающие бусинки глаз стремительных куниц да любопытные мордочки вездесущих белок, но и отголоски мыслей, занимающих моих спутников. Некоторые даже «читал»: скажем, увидев, что во время переправы через небольшую речушку взгляд Колченогого Дика слегка потемнел, а пальцы правой руки нервно прикоснулись к бедру, я догадался, что он вспоминает бой на берегу Калатши, во время которого его ранили. А редкие и почти неслышные вздохи Клайда Клешни явно относились к содержанию полученного им письма. Того самого, которое он прятал под левым наручем: десятник до безумия жаждал увидеть и своего первенца, и молодую жену, только-только разрешившуюся от бремени.

«Увидишь. Обязательно. Как только закончится эта война, я отпущу тебя домой. Как минимум, до весны…» — мысленно повторял я каждый раз, когда он прикасался к тому самому наручу. И старательно отгонял от себя мысли о том, что какая-нибудь ерзидская сабля может внести в мои планы свои коррективы…

…Услышав уханье филина — знак «внимание», поданный головным дозором — я перешел с бега на шаг, проверил, не сдвинулись ли в сторону рукояти мечей, и сдвинул лямки заплечного мешка так, чтобы, при необходимости, его можно было скинуть в одно мгновение. Мои воины сделали то же самое. А затем, не дожидаясь команды, скользнули в разные стороны и растворились между деревьев.

Проводив взглядом последнего, я перетек к ближайшему стволу и медленно «поплыл» дальше. Стараясь двигаться предельно неторопливо и плавно.

В это время «филин» ухнул еще раз. А затем чуть в стороне послышалась долгая, раскатистая басовая трель самки серой неясыти.

«Опасности нет. Можно двигаться дальше…» — мысленно «перевел» я, а через два особых «коленца» заинтересованно вгляделся во тьму: где-то там, впереди, дозор обнаружил беженцев.

«Проверю сам. Вы — прикрываете…» — жестами показал я «лесу» и, не проверяя, увидели воины эту команду или нет, заскользил вперед. А уже через пару минут увидел далеко впереди едва заметные отблески. И поморщился: судя по тому, что костер не скрывали, среди беженцев не было ни охотников, ни бывших солдат.

Так оно, собственно, и оказалось: в небольшой низинке, расположенной в десятке перестрелов от дороги, пряталось три с лишним десятка женщин, пяток донельзя измученных подростков от восьми и до двенадцати лет и уйма детей. Увидев меня, вся эта толпа сложилась в поясном поклоне, а дебелая тетка с разодранным в кровь лицом и драном тулупе на голое тело бухнулась на колени, ткнулась лбом в промерзшую землю и затряслась в беззвучных рыданиях.

«Муж, двое сыновей и дочка…» — одними губами произнесла мрачная, как грозовая туча, молоденькая девица в вымазанном грязью сарафане, видавшей виды душегрейке и стоптанных войлочных постолах и закусила губу — видимо, вспомнила о своих потерях.

«Вот и первые смерти…» — угрюмо подумал я, затем сбросил на землю заплечный мешок и негромко поинтересовался:

— Детей кормили?

— Только грудничков… — отозвалось сразу несколько человек. — Остальных нечем, ваш-мл-сть: бежали в том, чем были…

— Ваша светлость… — ухнул Бродяга из-за моего плеча.

У девицы в грязном сарафане отвалилась челюсть, а глаза чуть не вывалились из орбит:

— Г-граф А-аурон Утерс?!

— А почему именно Утерс? — удивленно спросил я.

— Граф. В лесу. С солдатами. Двигается не ОТ, а К ерзидам… — грустно усмехнулась она. — Опять же, молод, красив и с двумя мечами…

Логика была железной. Особенно в той части, где говорилось про парное оружие. Поэтому пришлось признаваться:

— Да, это я…

— Простите, ваша светлость, обозналась! — затараторила девица и, покраснев до корней волос, принялась приводить в порядок свою одежду.

— За что? Как видите, я не в сюрко родовых цветов и не в карете… — буркнул я и, чтобы не смущать ни ее, ни остальных женщин, присел на корточки, развязал горловину мешка и вытащил из него сверток с продуктами: — Держите…

…Минут через сорок в лагере воцарилась мертвая тишина: сытая малышня, укутанная во что попало и устроенная на подстилках из лапника, спала или боролась со сном, дети постарше, явно не желающие отправляться на боковую, прятались кто где, а взрослые собрались вокруг ямы с костром и угрюмо слушали срывающийся голос одной из беженок:

— Га-анец… пра-анесся через ди-иревню… де-т в полдень… Ска-азал, что началась ва-айна… и что сти-ипняки пи-иешли гра-аницу… Горван начал была-а са-абираться, но Ма-аршад поднял его на смех, мол-а, хде гра-аница, а хде мы…

Слушать ее, да еще находясь в состоянии прозрения, было жутковато: женщина видела все, что рассказывала. И заново переживала все, через что ей пришлось пройти.

— Ка-агда за а-аколицей ра-аздался топот ка-апыт, я была у Анфишкиного ка-алодца. Б-алтала с На-астой и Ла-адой… Мы па-адумали, что это-ть — а-ачередной а-абоз… Но па-атом щелкнули ти-итивы, кто-то стра-ашно за-аорал…

…Предупреждение проигнорировали не все — то ли три, то ли четыре десятка семей, погрузив добро на телеги, уехало к Мэйссу чуть ли не через два часа после отъезда гонца, а остальные решили, что день-два у них еще есть. Большая часть продолжила заниматься своими делами, меньшая начала собираться, а деревенский голова, взяв с собой несколько мужчин, отправился выполнять королевский приказ — уничтожать все, что может служить едой для ерзидов и кормом для их лошадей. Кстати, тоже не сразу, а только после того, как выдержал самый настоящий бой с теми, кто не желал терять нажитое тяжким трудом добро.

Скирды сена просто сожгли. Остатки невывезенной муки, хранившиеся в амбаре мельника, тоже. Но только после того, как вывезли за околицу. А когда дело дошло до мелкой живности, жители деревни заартачились: деньги, обещанные королем, были где-то там, в будущем, а свиньи, козы и курицы с утками — вон, перед глазами. Голова попробовал убедить соседей личным примером и забил корову, десяток поросят и что-то там еще, но не преуспел: стоило ему выйти на улицу с окровавленным ножом, как мигом собравшаяся вокруг толпа подняла страшный шум.

Шумели долго, до полудня. И не просто шумели, но и хватали друг друга за грудки, били морды и даже брались за оглобли, колья и лопаты.

Мужской ор и женский визг длился бы до самого вечера, но через несколько часов в деревню влетели ерзиды и поставили в споре кровавую точку.

— Сена им-а, не да-асталось, ваша светлость… — пряча взгляд, вздохнула женщина в самом конце рассказа. — И зерна — тоже. А вот мя-аса они взяли да-авольно много…

Думала она не о сене и о мясе, а о тех, кто, пытаясьдать им уйти, полег под ерзидскими саблями и стрелами. А еще сгорала от ненависти к степнякам, злилась на себя за то, что не послушалась гонца и… бесилась от злости на армию, которая должна их НЕ ЗАЩИТИЛА!

Как ни странно, нас к армии она не относила — когда ее взгляд останавливался на моем лице, на куске полотна с остатками еды или на ком-то из моих людей, она ощущала облегчение…

— Бог с ним, с мясом… — поняв, что рассказ закончен, вздохнул я. — Плохо, что вы не ушли в леса…

— Плохо… — эхом отозвалась она, вытерла заплаканные щеки тыльной стороной ладони платья, а затем уставилась на меня со злой надеждой во взгляде: — Ва-аша светлость, вы ведь ата-амстите за наших мужчин?

Я молча кивнул.

— А что будет с нами? — подавшись вперед, спросила ее соседка, трясущаяся, как от озноба молоденькая девушка в тулупе с одним рукавом.

— Завтра утром Варлам проводит вас до Арнорда… — взглядом показав на Колуна, сказал я. — Пока идет война, вы поживете в столице, а после ее окончания вернетесь в свою деревню…

— Нам некуда возвращаться, ваша светлость… — подал голос мальчишка лет десяти-одиннадцати, прилепившийся то ли к матери, то ли к старшей сестре. — Ерзиды ее сожгли…

— Без крова не останетесь… — твердо пообещал я. — Сожженное — отстроим, скотину — купим, за нуждающимися — присмотрим…

Лицо недавней рассказчицы перекосилось в горькой усмешке:

— Вы бы присмотрели. А все остальные…

— Присмотром землю не вспашешь и детей на ноги не поднимешь… — поддакнула ей заплаканная тетка лет сорока, до этого момента не отводившая взгляда от пылающего костра.

Я пожал плечами и потрепал по волосам сидящую рядом девчушку:

— С недавних пор графство Мэйсс принадлежит моей супруге. А значит, в какой-то степени, и мне…

…Четвертый лайши оказался багатуром. Нет, не по силе — по духу: увидев кошму с пыточным инструментом, тела своих предшественников и кучку отрубленных кусков человеческой плоти, он не дрогнул, не затрясся от ужаса и не стал молить о пощаде. Наоборот, расправил плечи, чуть выдвинул вперед нижнюю челюсть и насмешливо скривил губы.

Выглядело это совсем не смешно: в невысоком, болезненно худом калеке чувствовался стержень, прочный, как воля Субэдэ-бали, а его твердый, уверенный в себе взгляд вызывал уважение.

Как ни странно, оказалось, что видеть это дано не каждому: Касым-шири, по своему обыкновению, находящийся рядом с Алваном, требовательно щелкнул пальцами, и воины, притащившие пленника, заставили последнего встать на колени. Причем не куда-нибудь, а во все еще дымящуюся лужу крови.

— Пади ниц перед вождем вождей, ты, пыль под копытами его коня… — в упор не видя насмешливой гримасы, появившейся на губах северянина, начал сын Шакрая. — И…

Что он там хотел сказать дальше, берз так и не узнал, так как жестом заставил его замолчать, неторопливо поднялся с кошмы, подошел к лайши и с интересом уставился в его светло-голубые, как летнее небо, глаза:

— Пыток ты не боишься… И смерти — тоже… Почему?

Парень равнодушно пожал тощими плечами:

— То, что я не воин, не дворянин и не член Королевского совета, видно за перестрел, значит, выбивать из меня сведения о количестве солдат в гарнизоне Байсо, планах графа Конта или намерениях Вильфорда Бервера бесполезно. Пытать меня ради развлечения ты, вождь, будешь вряд ли. И от злости — тоже: война только началась, и ненавидеть нас тебе пока не за что. Что касается смерти… Посмотри на меня повнимательнее и скажи, можно ли ценить ТАКУЮ жизнь?

Для того, чтобы быть рассудительным в таком положении, требовалось немалое мужество, и Алван, еще раз оглядев тоненькую шейку, вмятую внутрь грудную клетку и «сухую» левую руку, похожую на птичью лапу, уверился, что не ошибся:

— Медведь заломал?

— Если бы… — криво усмехнулся лайши. — Телега придавила… В детстве…

— И на что же ты жил? — остановив взгляд на обрывках некогда добротной и не самой дешевой одежды, полюбопытствовал берз.

— Научился красиво писать и связно излагать свои мысли…

— Хм, писари мне пригодятся…

— Прости, вождь вождей, но служить тебе я не буду… — не задумавшись ни на мгновение, заявил калека. И тут же объяснил, почему: — Твои воины ссильничали мою мать и зарубили младшего брата…

— Сожалею… — ничуть не кривя душой, вздохнул Алван, скользнул взглядом по изумленным лицам своих воинов и мысленно усмехнулся: они его не понимали!

Через мгновение эта мысль получила подтверждение: решив, что за этим словом последует продолжение вроде «но все равно придется», Касым-шири подошел к костру и, многозначительно усмехнувшись, вытащил из него добела раскаленный прут.

Лайши не испугался — дождался, пока сын Шакрая выпрямится, а затем насмешливо поинтересовался:

— Скажи, палач, а ты бы стал служить убийце своих родных?

— Я не палач, а воин!!!

— Верни прут на место… — негромко приказал Алван, а затем повернулся к калеке: — Ты свободен.

Северянин опешил:

— Э-э-э… что?

— В тебе живет дух багатура, поэтому я тебя отпускаю…

Парень принял это, как должное — как только один из воины перерезали путы, стягивающие его руки, он с достоинством встал и, даже не подумав начать растирать затекшие запястья, вопросительно изогнул бровь:

— Я могу идти?

— Можешь. Но советую подождать, пока будет готов ша-… э-э-э… знак, который в будущем сохранит тебе жизнь…

Лайши кивнул, на пару мгновений превратился в статую, но, услышав приближающийся конский топот, развернулся на месте и встал на цыпочки.

Вставать на цыпочки или как-нибудь иначе демонстрировать свой интерес к человеку, рискнувшему передвигаться по лоор-ойтэ галопом, вождь вождей не стал — подозвал к себе Ирека, сына Корги и подробно объяснил, как должен выглядеть шагвери[68] северянина. После чего величественно повернулся и вперил тяжелый взгляд в лицо спешивающегося гонца.

— Долгих лет жизни тебе, берз! — бросив поводья ближайшему воину, выдохнул Вайзар, а затем гулко стукнул себя кулаком по груди: — Я говорю голосом Деррана, сына Идриза…

…Новости, которые озвучил голос вождя Вайзаров, заставили Алвана нахмуриться и мрачно уставиться на неприступные стены Байсо, первого города Над-гез, который он осадил. Нет, сама по себе гибель воинов, посланных на поиски еды и корма для лошадей, не являлась чем-то особенным: любая, даже самая короткая, война уносила чьи-то жизни. Но вот соотношение потерь заставляло задуматься: из сотни здоровых и полных жизни мужчин, выехавших из стойбища на рассвете, обратно вернулось только тридцать семь. А лайши, напавшие на них по дороге, не потеряли НИ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА!

— Они начали стрелять совершенно неожиданно, берз! — пытаясь оправдаться, объяснил Вайзар. — И в первое же мгновение убили десять человек!

— Сколько их было?

— Тоже десять. Наверное… — опустив взгляд и уставившись на носки своих сапог, еле слышно выдохнул воин. — Точно сказать трудно, так как наши воины ни одного из них так и не увидели…

Услышав эти слова, Алван не поверил собственным ушам:

— Сколько-сколько?!

— Десять…

— И ваши воины так никого и не увидели?!

— Лайши стреляли из-за деревьев… И не промахивались…

— А ваши воины, что, спали в седлах?

— Ни один из тех, кто вошел в лес, обратно так и не вышел… — скрипнув зубами, угрюмо буркнул Вайзар.

— А что в это время делала та половина, которые выжила? — нехорошо оскалившись, спросил Касым-шири.

Неожиданно для всех на этот вопрос ответил не посыльный, а калека:

— Наверное, корчилась от боли…

Услышав его довольный голос, Алван не без труда удержал руку, рванувшуюся к Гюрзе, и зашипел:

— Я с-с-спраш-шивал не тебя…

Парень опять не испугался:

— Воины Правой Руки не промахиваются. Значит, все тридцать семь выживших были ранены. Причем так, чтобы гарантированно превратиться в обузу…

Смирить гнев оказалось на удивление сложно. Начать думать — еще сложнее. Поэтому первый связный вопрос сорвался с губ Алвана через вечность:

— Где… это… произошло?

— В сотне перестрелов на полдень. Там дорога спускается в небольшой овраг, а затем поворачивает на восход…

— А где были дозоры? — чуть запоздало поинтересовался Касым.

— Осматривали. И дорогу, и лес. Говорят, внимательно…

— Если вассалы графа Утерса не хотят, чтобы их видели — их не увидишь… — хмыкнул лайши, проигнорировал бешеные взгляды Алвана, Касыма и посыльного, а затем добавил: — Вы в этом убедитесь. Еще не раз и не два. А когда вами займутся Утерс Неудержимый и Утерс Законник — вообще взвоете…

— Ты испытываешь мое терпение, лайши!

— Прости, не удержался: не каждый день удается так порадоваться… — нагло улыбнулся северянин. — Кстати, если я правильно понял объяснения, то советую послать на место избиения сразу воинов пятьсот, а то черно-желтые заскучают…

Нарушить собственное слово Алван не мог. Поэтому снова сдержал свой гнев и рыкнул на весь лоор-ойтэ:

— Ир-рек?!

— Да, берз?

— Его шагвери готов?

— Да…

— Отдай. И отвези лайши поближе к городским воротам! Немедленно!!!

— Уже еду… — торопливо отозвался воин и, сбив калеку с ног, забросил его тщедушное тельце себе на плечо…

Когда шаги сына Корги затихли в отдалении, Вайзар прокашлялся и попросил разрешения продолжить. Берз, естественно, согласился. И, выслушав еще одно сообщение, невольно покосился на окровавленные трупы, все так же лежащие у костра:

— Передай Деррану, сыну Идриза, что я его услышал…

Не дождавшись продолжения, воин склонил голову, развернулся на месте и быстрым шагом удалился. А берз, вернувшись на свою кошму, приказал привести следующего пленника…

…К моменту, когда Удири-бали решил расседлать своего жеребца[69], настроение вождя вождей стало еще хуже: все пленные, как один, твердили, что все их стада, запасы зерна и сена либо отправлены на восход Над-гез, либо спрятаны на королевских складах крупных городов, таких, как Байсо, Флит или Алемм.

Байсо был рядом, в двух перестрелах. Но для того, чтобы добраться до запасов продовольствия и фуража, требовалось взять его на копье.

«Армия, которой нечего есть, воюет очень недолго…» — до рези в глазах вглядываясь в высоченные, почти царапающие облака городские стены, раз за разом мысленно повторял Алван. А когда переводил взгляд на заснеженные вершины гор, возвышающихся на полночь от города, или на смерзшуюся землю, покрытую жалкими пучками почти сухой травы, начинал задыхаться от бешенства: воевать зимой, да еще так далеко от Степи, было глупостью!

А вот Касым, сын Шакрая, его настроения не разделял — судя по тому, как раздувались его ноздри, шири видел не неприступные стены Байсо, а зарево костров, слышал не завывания холодного ветра, а дикие крики умирающих лайши, и чувствовал не холод, пронизывающий до костей, а пьянящий жар свежепролитой крови!

— Если мы не возьмем Байсо в течение пары дней, то кормить коней будет нечем… — до смерти устав видеть его довольное лицо, глухо сказал вождь вождей.

— Завтра утром это каменное стойбище будет наше… — без тени сомнения ответил Касым, а затем, вдруг сообразив, что Алван в этом не уверен, непонимающе нахмурился: — Берз, там Эдвик, сын Колота, и девять лучших воинов Вайзаров!

— Элирея — это не Морийор, берз! Поверь мне на слово… — мысленно повторил Алван слова своего эрдэгэ, потом вспомнил, как двигается в бою лайши, который повел его людей в этот город, но не почувствовал и тени облегчения: — Да, они там. И город мы завтра возьмем. А что будет дальше?

— В каком смысле, берз? — не понял шири.

— Вся скотина отправлена на восход, а зерно и сено — в городах. Значит, если лайши сожгут склады, то есть нам будет нечего. И кормить коней — тоже…

— Они не успеют: половина воинов первой сотни, которая проберется в город по подземному ходу, отправится захватывать и охранять склады!

— Вильфорд-берз далеко не дурак… — поморщился Алван. — Если он догадался послать своих людей в Лайш-аран[70], чтобы уничтожить склады ТАМ, то что ему мешало распорядиться ЗАРАНЕЕ поставить на каждом своем складе по паре бочек с маслом?

Касым не услышал:

— По Лайш-арану мы пронеслись, как песчаная буря!

— Пронеслись. Ранней осенью. А сейчас ЗИМА!!!

— И что?

— А то, что любая ошибка в планировании войны заставит нас вернуться в Степь!!!

— Устами Алван-берза говорит сам Субэдэ-бали… — внезапно послышалось из-за спины, и сын Давтала, развернувшись к своему эрдэгэ, вдруг почувствовал, что все его тревоги не стоят и куска пересохшего кизяка. — Да, действительно, любая ошибка в планировании войны заставит нас вернуться в Степь. Поэтому ошибаться мы не будем. Точно так же, как и брать штурмом Байсо…

— Да, но у нас зака-… — начал было Касым-шири, но не договорил, увидев, что на лице Гогнара, сына Алоя, расцветает довольная улыбка:

— В этой части Элиреи продовольствия и фуража нет. А что нам мешает отправиться туда, где он есть?

…Если бы не точный ориентир — правый край Юго-восточной башни — сигнальную бечеву искали бы до утра: тоненькая, выкрашенная в темно-серый цвет веревочка, сброшенная с городской стены, зацепилась за один из камней и, вместо того, чтобы мирно лежать на земле, болталась над нашими головами. А так, общупав чуть ли не каждую пядь под нашими ногами, мы перенесли поиски чуть повыше и все-таки наткнулись на искомое. После чего, сдернув его вниз, подали условный знак.

Ответный троекратный рывок последовал в то же мгновение. А уже через минуту по натянутой бечеве соскользнуло стальное кольцо, тянущее за собой конец подъемного каната.

Дальнейшие действия были оговорены заранее, поэтому я, ничего не объясняя ни Клайду, ни Хогертсу, ни Дику вставил левую ногу в петлю, взялся руками за толстенный узел чуть повыше и взмыл в воздух.

Тот, кто управлялся с «журавликом»[71], делал это умеючи: во время подъема не бил меня о стену, во время поворота «шеи» не раскачивал и не шарахал о зубцы, а «приземление» на боевой ход сделал таким плавным, что я восхитился. Впрочем, стоило мне наткнуться взглядом на силуэты встречающих, как восторг словно ветром сдуло: одна из теней была в длинной шубе до середине голени и в ЖЕНСКОМ ПЛАТЬЕ!!!

— Доброй ночи, ваша светлость! — поздоровался воин, метнувшийся ко мне. — Вы позволите?

— Доброй… Конечно… — отдав канат, буркнул я, скользнул вперед и, убедившись, что тень в шубе и платье — это не кто-нибудь, а Галиэнна Нейзер, мысленно похвалил себя за предусмотрительность.

— Здравствуйте, граф! Искренне рада вас видеть! — присев передо мной в реверансе, поздоровалась королева. — Как добрались?

Если бы не состояние прозрения, в котором я пребывал, эта фраза показалась бы мне верхом учтивости. Но так как я не только слушал, но и слышал, нотки страха, прозвучавшие в ней, заставили меня подойти к королеве поближе и вглядеться в ее лицо:

— Здравствуйте, леди! Я тоже рад. А добрались просто прелестно…

— Размеры армии степняков уже оценили? — мотнув головой в направлении лагеря ерзидов, поинтересовалась она и едва заметно поежилась.

— Это только часть… — равнодушно пожав плечами, буркнул я, заметил, как напряглись остальные, и улыбнулся как можно более беззаботно: — Еще две осадили Байсо и Солор, а четвертая пыталась пройти через Верлемское урочище…

— И? — подавшись вперед, спросил один из силуэтов. Потом, видимо, вспомнил об этикете и склонил голову: — Простите, не представился: барон Дис дю Алемм, ваша светлость…

— Ничего страшного! — усмехнулся я. Затем поздоровался и довольно подробно пересказал последние новости.

Барон явно обрадовался. Его спутники — тоже. А вот королеву потряхивать не перестало: все время, пока я говорил, она поглядывала то на далекие костры, то на черный провал между зубцами и зябко ежилась. Причем явно не из-за холодного ветра.

«А дочка-то похрабрее вас…» — подумал я. После чего быстренько закончил рассказ и перешел к делу:

— Барон, не могли бы ваши люди быстренько найти для леди Галиэнны короткий теплый и темный полушубок, меховые варежки и шапку?

Дю Алемм напрягся:

— Ваша светлость, здесь, в городе, совершенно безопасно: группа ерзидских лазутчиков под постоянным контролем, а солдат, имеющихся в моем распоряжении, вполне достаточно, чтобы удерживать стены до весны!

Перед моим внутренним взором тут же появилось лицо короля Вильфорда, а в ушах прозвучал его голос:

— Намерения смертных — забава для богов…

Естественно, озвучивать эту мысль я не стал, а просто пожал плечами:

— У меня приказ. И я его выполню…

Что такое приказ, барон знал не хуже меня, поэтому склонил голову в знак согласия, затем отправил одного из своих спутников за одеждой и повернулся ко мне:

— Могу я вам помочь чем-нибудь еще?

Я утвердительно кивнул:

— Да: нам с леди Галиэнной нужно теплое помещение. Минут эдак на пятнадцать…

…Пока мы спускались со стены по узкой и темной лестнице, королеве было не до мыслей о будущем: она до рези в глазах вглядывалась во тьму под своими ногами и думала только о том, как бы не упасть. Однако, стоило нам оказаться в казарме, как страх перед спуском со стены и ерзидами нахлынул на нее с новой силой. Пришлось принимать меры:

— Раздевайтесь!

— Простите?!

— Снимайте шубу, сапожки, платье и белье! — чуть более подробно «объяснил» я. — Желательно, побыстрее…

Королева вспыхнула, набрала в грудь воздуха и… увидела в моих глазах смешинки:

— Издеваетесь?

Я отрицательно помотал головой:

— Нисколько…

Почувствовав, что я не кривлю душой, леди Галиэнна задумчиво прищурилась и… почти сразу благодарно улыбнулась:

— Пытаетесь меня отвлечь?

— Что-то вроде того… — улыбнулся я, потом уронил на пол заплечный мешок, присел на корточки и принялся копаться в его содержимом.

— Спасибо, я оценила. Кстати, зачем снимать шубу — понятно. А сапоги, платье и, тем более, белье — нет…

— Увы, гости Элиреи, в настоящее время осадившие Алемм, не настолько любезны, чтобы предоставить нам возможность путешествовать в карете!

Галиэнна фыркнула, а затем, не говоря ни слова, сбросила на пол шубу, подошла ко мне вплотную и, взявшись за стену, выставила вперед правую ногу:

— Сапожки чуть тесноваты. Сама не сниму…

Услышав в ее голосе почти не скрываемый вызов, я мысленно улыбнулся: судя по всему, она пыталась взять реванш и отомстить за испытанное смущение.

Легкая неуверенность, которую я старательно изображал, снимая сапожки, ее не удовлетворила. «Робость», с которой я расшнуровывал тесьму на ее платье и снимал кринолин — тоже. Поэтому, оставшись в одной нижней рубашке и нескольких нижних юбках, Галиэнна развернулась ко мне лицом и насмешливо поинтересовалась:

— Остальное снимать?

— Ага… — пожалев, что не способен краснеть по желанию, «смущенно» буркнул я и, «торопливо» присев рядом с мешком, вытащил на свет поддеву.

Увидев эту часть одежды, Галиэнна мгновенно посерьезнела:

— Боюсь, что бегун из меня неважный: перестрел-другой я еще как-нибудь проковыляю, а вот дальше вам придется меня нести на руках…

— Бегать вам не придется. И особо быстро ходить — тоже. А вот падать и лежать — предстоит. И, скорее всего, не раз…

— Поняла… — снова испугавшись, выдохнула королева и торопливо стянула вниз сразу все юбки…

…Все время одевания Галиэнна сосредоточенно молчала. А когда я намотал на ее ноги теплые портянки и помог натянуть прихваченные из Арнорда сапоги, с уважением сказала:

— Вы на редкость предусмотрительны и добросовестны…

— Стараюсь… — улыбнулся я, а затем попросил ее поприседать и попрыгать.

Присела. Раз пять. После чего выпрямилась и предельно серьезно посмотрела на меня:

— Нигде ничего не жмет и не натирает…

— Тогда сейчас я вам покажу несколько жестов, на которые вам, возможно, придется реагировать в пути, а потом вы навестите эркер[72]…

…Вернувшись с «прогулки», королева торопливо натянула на себя полушубок и варежки, затем убрала волосы под шапку и, чуть побледнев, решительно вышла из казармы. Сотню с небольшим шагов по лестнице, ведущей на боевой ход, она прошла сравнительно уверенно, а, оказавшись на стене и увидев между зубьями бездонную тьму ночи, чуть было не сломалась: остановилась, как вкопанная, и судорожно вцепилась в мое предплечье.

— В спуске на «журавлике» нет ничего страшного… — «не заметив» ее испуга, затараторил я. — Наоборот, ощущение полета, которое испытываешь в процессе, доставляет такое удовольствие, что…

— Я… готова… оценить… это удовольствие… — не без труда заставив себя отцепиться от моей руки, выдохнула она. После чего на подгибающихся ногах пошла к воину, сжимающему в руке тот самый канат.

— Становитесь на мои сапоги, хватаетесь за веревку и не отпускаете ее до тех пор, пока я не разрешу… — встав в петлю, негромко сказал я. Потом подумал и добавил: — И, по возможности, постарайтесь не кричать от восторга, ладно? А то ерзиды только-только заснули…

— Я буду нема, как рыба… — пообещала королева, подошла ко мне вплотную, дождалась, пока я обниму ее за талию, а затем язвительно прошептала: — Неплохая возможность избавиться от тещи! Смотри, не упусти…

— Как вам не стыдно так прижиматься к зятю, мама! — так же тихо выдохнул я, а когда стена вдруг провалилась вниз, продолжил в том же духе: — Впрочем, если очень хочется, то я не против…

Как ни странно, леди Галиэнна не только услышала и поняла эти слова, но и смогла на них ответить:

— Ну, надо же оценить выбор любимой дочери?

— А толку? Ведь он уже сделан… — ухмыльнулся я, а затем, почувствовав приближение земли, предупредил: — Чуть-чуть согните ноги в коленях… Все, прибыли! Но канат пока не отпускайте…

Не знаю, что королева услышала в моем голосе, но после этих слов она вжалась в меня так, как будто пыталась слиться со мной в одно целое. И затряслась от ужаса.

— Все хорошо. Я просто жду условного знака от своих людей… — успокаивающе выдохнул я и, заметив, что тьма у стены обретает форму, шепнул чуть громче: — Все, дождался: тут тихо и спокойно…

— Я чуть не умерла от страха… — неожиданно призналась королева, после чего шагнула назад и, стараясь показать, что помнит полученные инструкции, присела на корточки…

…Тихо и спокойно вокруг было минут пятнадцать. А когда мы отошли от городской стены где-то на перестрел, земля по правую руку от нас вдруг вздыбилась и превратилась в почти сплошную стену из низкорослых, но довольно стремительно движущихся силуэтов.

Щелчки спускаемых тетив я услышал уже потом. Когда в прыжке хватал в охапку леди Галиэнну и, проворачиваясь вокруг своей оси, заваливался на спину. А еще через мгновение время замедлило свой бег…

…Короткий перекат через тело ничего не соображающей королевы — и я прямо с колена прыгаю вперед, под опускающуюся руку. И, на миг припав к груди степняка, чуть толкаю его влево.

Касание клинка его товарища, набегающего следом, чувствуем оба. Только мой противник — своим телом, а я — чужим.

Степняк сжимается от боли в распоротом боку, но не останавливается — тянет руку с саблей на себя. Видимо, надеется меня достать хотя бы напоследок. Поздновато: я уже за его спиной. Рвусь к следующему противнику, двигаясь так, чтобы тело последнего закрывало меня от стрелков…

…Второй, только что ранивший своего товарища, чуть крупнее первого. И заметно менее подвижен: на мой атакующий рывок он реагирует таким медленным смещением в сторону, что «оставляет» мне ногу. Достаю ее правым мечом, ухожу от атаки третьего и из крайне неудобного положения бью в на миг открывшееся горло.

Все, второй готов. Хотя этого еще не осознал. Да и третий — тоже: его правая рука только-только останавливает саблю в нижней точке траектории, а левая, с кулачным щитом, в принципе не может прикрыть все тело…

…Четвертый — неплох. Даже очень: блокирует удар моего левого меча и, толково сместившись в сторону, пытается повернуть меня боком к стрелкам, оставшимся в темноте. Только вот подставлять под стрелы себя-родимого я не собираюсь, поэтому ускоряюсь еще чуть-чуть и, дотянувшись до пятого, прикрываюсь им. Вовремя: все стрелы, сорвавшиеся с тетив, втыкаются в его спину.

Четвертый рычит от бешенства и прыгает за мной вдогонку. К шестому, почти доставшему Клешню. Я успеваю раньше. И, перерубив бедняге позвоночник, «спотыкаюсь». При этом умудряясь «бестолково» выронить правый меч.

Реагировать на бросок ножа, выполненный в падении, ерзида не учили. Поэтому на высверк стали он реагирует после того, как клинок оказывается в его глазнице — роняет саблю и обеими руками хватается за рукоять. Дальнейшего я не вижу, так как подхватываю с земли меч и, продолжая движение, оказываюсь за спиной последнего из противников Клайда.

В принципе, особой необходимости помогать десятнику нет, но я на всякий случай чиркаю ерзида по связке под коленом, затем в буквальном смысле напарываю его на меч Клешни и, показав движение влево, падаю вправо.

Оказывается, что мои представления о максимальном темпе стрельбы степняков несколько завышены: стрелы срываются с тетив не во время ухода, а чуть позже, тогда, когда я уже качусь по земле к пригорку. Невысокому, но способному прикрыть лежачего.

Несколько глухих ударов, донесшихся сзади, заставляют меня мимолетно удивиться: степняки почему-то не разделяют цели, а стреляют в одного лишь Клешню. Причем ОДНОВРЕМЕННО! На мой взгляд, такой подход к стрельбе абсолютно нерационален: воин, с первого мгновения боя ни разу не подставившийся под выстрел, обязательно закроется трупом противника, благо тот еще не успел упасть.

— Хоп! — негромко выдыхает Клайд, и я тут же взмываю на ноги. После чего показываю движение вправо-вперед, но ухожу чуть назад и влево.

Десятник «танцует» шагах в пяти. Правда, работает не на основе «Глины», а чуть более легкой «Вьюги». И, как и я, не особо рвется вперед.

Стрелкам, судорожно натягивающим луки, логика нашего поведения непонятна, поэтому они снова спускают тетивы. Две стрелы пролетают мимо Клешни, одна — мимо меня. И растворяются в ночи.

Еще один уход-обманка. Исполненный на той же дистанции, и слитный прыжок вперед.

Ерзид, стоящий в центре, успевает сообразить, что раз стреляли только трое, то с остальными двумя его товарищами что-то произошло, и пытается заорать. Желание, в общем-то, правильное. Только вот, на мой взгляд, орать лежа, особенно за каким-нибудь пригорком, полезнее для здоровья. А так клинок Клешни, сверкнув в воздухе, влетает прямо в открытый рот и отправляет крикуна к предкам.

Еще два стрелка, оказавшиеся чуть тупее, снова тянутся к колчанам. Хотя, нет, не двое, один: дотягивается до стрелы, накладывает ее на тетиву, оттягивает ее к уху и замирает, почувствовав у своего горла клинок Хогертса. А второй, то ли услышав, то ли почувствовав приближение Дика, вдруг падает на землю и дико орет:

— Лайши-и-и!!!

…От места засады до опушки леса мы добежали минуты за полторы. И, нырнув под спасительную сень деревьев, перешли на шаг. Леди Галиэнна, до этого момента послушно сидевшая у меня на закорках и, кажется, даже не дышавшая, тут же задергалась:

— Граф, давайте, дальше я пойду сама, а?

— Как рассветет — прогуляетесь… — до рези в глазах вглядываясь во тьму перед собой, выдохнул я. — А пока закройте лицо шапкой и, по возможности, не открывайте…

— Я что, такая страшная, да? — нервно пошутила королева.

— Неа… — в унисон ей ответил я. — Просто не увидеть ветку в темноте проще простого. А с двумя глазами вы мне нравитесь намного больше, чем с одним…

Галиэнна прониклась — надвинула шапку на подбородок и затихла. Впрочем, ненадолго. До тех пор, пока сзади не раздался истошный крик.

— Что это? — задергалась она.

— Мои воины допрашивают языка…

— Хм… Я могла бы им помочь…

— Для того, чтобы получить ответ на один-единственный вопрос, помощь Видящей не нужна…

Справиться со своим любопытством моя теща не смогла. Хотя честно пыталась. И через какое-то время виновато поинтересовалась, ответ на какой именно вопрос я так жажду узнать.

Пришлось объяснять:

— Если верить тому степняку, с которым я беседовал по дороге в Алемм, то обычная ерзидская группа скрытого наблюдения состоит из двух часовых и гонца. Причем вне зависимости от места ведения боевых действий гонец ВСЕГДА одвуконь. Обычный патруль тоже отличается от той группы, которая попалась нам на пути — в его составе десять и более всадников, как минимум двое из которых тоже имеют по два коня…

— А эти были пешими! Все! — догадалась королева.

— Ага… А еще они прятались в заранее вырытых ямках, причем не абы как, а под кошмами, утыканными пучками жухлой травы…

— То есть, сидели в засаде…

— Именно… — кивнул я. — Вот меня и интересует, когда они подготовили и заняли позиции — ДО того, как мы прошли мимо, или ПОСЛЕ?

— Вы думаете, что у них могут быть сообщники среди солдат или дворян, в настоящий момент находящихся в Алемме? — ужаснулась она.

— Скажем так, я не имею права не рассмотреть такую возможность…

— Мда… — задумчиво вздохнула королева, а затем, подумав, задала следующий вопрос: — Скажите, граф, а почему мы не вернулись обратно в город?

— А зачем туда возвращаться? — удивился я.

— Ну как «зачем»? Мы попали в засаду, обнаружили себя и оставили четкий след, по которому нас обязательно найдут! Мало того, после того, как вы и ваши воины убили двадцать ерзидов, за нами ОБЯЗАТЕЛЬНО отправят погоню!

Мне стало смешно:

— Алеммский лес — не место для конных прогулок! А передвигаться пешком, да еще и быстрее, чем мы, ерзиды не смогут при всем желании…

— Вы идете не налегке!

— Часа через полтора мы выйдем на Лативский тракт, на котором нас дожидаются кони, позаимствованные у степняков…

— А если нас догонят раньше, чем мы до них доберемся?!

— Оглянитесь по сторонам, леди! — остановившись, предложил я. — Сколько воинов Правой Руки вы сейчас видите?

— Ни одного… — повертев головой, сказала королева.

— И о чем это говорит?

— О том, что все трое ваших воинов остались нас прикрывать!

— Я взял с собой два полных десятка… — прислушавшись к очередному крику, раздавшемуся с опушки, улыбнулся я. — В настоящий момент восемь человек находятся в дозорах вокруг нас, двое беседуют с языком, а остальные с нетерпением ждут появления преследователей…

— Вы зарубили двадцать человек!!! — напомнила королева, а ее рука, обхватывающая мою шею, вдруг сдвинулась так, что кончики пальцев оказались на яремной вене. — Значит, в погоню отправят как минимум в три раза больше!!!

— Мы не в ерзидских степях, а в глухой чаще нашего, элирейского, леса! — буркнул я, одновременно пытаясь понять, зачем ей чувствовать биение моих жил. — Леса, в котором и я, и мои воины чувствуем себя, как дома…

— Хм… Вы совершенно спокойны… — через десяток ударов моего сердца выдохнула она. — Значит, искренне верите в то, что ерзиды нас не догонят!

— Верю… — кивнул я. — А еще очень жалею о том, что не смогу поучаствовать в обрубании хвоста…

…Описав красивую дугу, горящий факел упал на покатую крышу деревянной юрты, дважды подпрыгнул и, ничего и не подпалив, полетел к земле.

— Солома сырая, берз… — виновато пробормотал Касым-шири и, почувствовав, насколько глупо звучит это объяснение, рявкнул на все стойбище: — Шагир-р-р!!!

Услышав свое имя, ичитай из рода Вайзаров ощутимо побледнел, сорвался с места и, подхватив с присыпанной снегом земли бессильно шипящий факел, снова забросил его на крышу.

— Хелмасты! — злобно выругался сын Шакрая, птицей слетел с коня и исчез в ближайшем дверном проеме.

Вайзары последовали его примеру, и уже через сотню ударов сердца в нескольких окнах заплясали первые язычки пламени.

Вопреки ожиданиям, успокоения это не принесло: предание огню полутора десятков пустых изб не могло вернуть к жизни ни латара[73] и девять ичитаев, подло застреленных из засады, ни четыре с лишним десятка воинов, пытавшихся найти стрелков и сгинувших в непролазной чаще.

«Сжигать надо не деревню, а лес!» — мрачно подумал Алван, затем вскинул взгляд к темному небу, с которого, медленно кружась, падали все новые и новые снежинки, и криво усмехнулся: зимой о лесных пожарах можно было только мечтать.

«Да, Элирея это не Морийор…» — мысленно вздохнул он и вздрогнул, услышав тихий шепот подъехавшего эрдэгэ:

— Ну что, берз, еще не передумал?

— Нет…

— Десять выстрелов — десять трупов… — почти неслышно напомнил сын Алоя. — Из которых один — латар, а остальные девять — ичитаи!

— Вождь вождей не может прятаться за спины своих воинов! — прошипел сын Давтала.

— Почему это? — удивился Гогнар. — Иарус Рендарр по прозвищу Молниеносный, король, завоевавший четверть Диенна, не стеснялся использовать по три-четыре «мишени»…

— Иарус был лайши, а я — ерзид!

— Прежде всего, ты — БЕРЗ, то есть, человек, на которого Субэдэ-бали возложил ответственность за будущее всей Степи! — не скрывая раздражения, выдохнул эрдэгэ. — Если тебя коснется длань Хелмасты[74], то термены, следующие за тобой, превратятся в вооруженную, но ни на что не способную толпу. А мечта о Великой Степи так и останется мечтой…

— Я. Не. Буду. Прятаться. За. Спины. Своих. Воинов! — отчеканил Алван. — Не буду и все!!!

Несколько долгих-предолгих мгновений эрдэгэ играл желваками, а затем нехорошо оскалился:

— Ты совершаешь ошибку, берз! Уже вторую в этой войне…

После чего поднял коня на дыбы и куда-то ускакал, а вождь вождей, скрипнув зубами, невидящим взглядом уставился в пламя и вспомнил, как совершил первую…

… Посыльный не обманул: ворота замка были открыты настежь, а полтора десятка его защитников, забросив за спины щиты, торопливо сбрасывали с перекошенной телеги огромные снопы сена. Еще шесть телег, ожидающие своей очереди, сгрудились чуть поодаль…

— У повозки сломалась ось, берз… — злорадно осклабился сын Идриза, прячущийся за стволом соседнего дуба. — И пока ее не заменят, ворота не закроются!

— Завтра к вечеру мы должны быть у Гелора… — напомнил эрдэгэ. — Не попадем вовремя — не возьмем город…

Вождь Вайзаров недовольно нахмурился:

— От опушки до замка — два перестрела! Через пятьдесят ударов сердца мои воины захватят ворота, а еще через двести мы сможем покормить лошадей и нормально поесть!

Гогнар задумчиво почесал подбородок и без тени улыбки уставился на Деррана:

— Пожарище над Гелором я вижу так же ясно, как и тебя. Будущее замка де Байсо скрыто туманом неизвестности…

— Ты видишь будущее. Я — настоящее… — ухмыльнулся Вайзар. — Поэтому повторю еще раз: мои воины возьмут ворота через пятьдесят ударов сердца…

«Если, конечно, получу приказ атаковать прямо сейчас, а не через неделю…» — мысленно озвучил недосказанное берз. И, еще раз оценив состояние перекошенной телеги, вдруг ни с того ни с сего решил переложить ответственность за принятие решения на чужие плечи:

— Что ж, если ты действительно видишь настоящее — действуй…

Судя по улыбке, появившейся на лице сына Идриза, и торжествующему взгляду, брошенному им на Гогнара, вождь услышал только последнее слово:

— Я брошу этот замок к ногам твоего коня, берз!

— Жду… — благосклонно кивнул Алван, дождался, пока Дерран и его свита уйдут вглубь леса, а затем вопросительно уставился на эрдэгэ:

— Ты сомневаешься. Почему?

Сын Алоя пожал плечами:

— Граф Конт де Байсо — самый настоящий багатур. Поэтому его замок надо брать не нахрапом, а хитростью или долгой осадой. Моих людей в этом замке нет. И осаждать его некогда…

— А в счастливые случайности ты не веришь?

— Эту случайность готовил не я… — мрачно буркнул сын Алоя, после чего осторожно выглянул из-за ствола и снова прикипел взглядом к далекому замку…

…То, что в последней фразе эрдэгэ нет ничего смешного, берз убедился буквально довольно быстро, когда тысяча Вайзаров под предводительством своего вождя долетела до надвратной башни и… разбилась об нее, как глиняный кувшин о каменную стену.

Нет, то ли два, то ли три десятка воинов, скакавших первыми, с разгону перемахнуло через препятствие и в ворота крепости все-таки ворвалось. А те, кто мчался следом — нет: перекошенная телега, до этого момента перегораживавшая въезд, вдруг птицей взлетела в воздух, в то место, где она стояла, вонзились острия опустившейся герсы, а из бойниц надвратной башни и с со стен защелкали тетивы луков и арбалетов.

Впрочем, стрелы, летящие в Вайзаров, Алван заметил далеко не сразу: первые несколько мгновений он ошалело пялился на кувыркающуюся в воздухе телегу и тер глаза, пытаясь проснуться. Однако стоило ему сообразить, что одновременно с телегой к небу взметнулись «шеи» двух «журавликов», установленных на надвратной башне, как берз в сердцах выхватил из ножен Гюрзу и с оттягом рубанул по стволу ни в чем не повинного дерева:

— Это ловушка!

— Угу… — не оборачиваясь, поддакнул сын Алоя. Потом подумал и добавил: — И очень толковая. Жаль, что отомстить за тех, кто останется лежать под стенами этого замка, мы не сможем, так как спешим к Гелору…

…Вспоминать о неудачной попытке захвата замка де Байсо было неприятно. Точно так же, как и о ее последствиях: способность «видеть настоящее», ненароком прорезавшаяся у Деррана, сына Идриза, обошлась армии в восемьдесят шесть жизней. Поэтому через какое-то время Алван заставил себя забыть о первой ошибке и сосредоточился на второй. Вернее, попытался понять, каким образом можно и не потерять лица, и не подставляться под элирейские стрелы.

На первый взгляд, решение лежало на поверхности: для того, чтобы не дать себя убить, требовалось использовать боковые дозоры. Увы, при ближайшем рассмотрении эта идея превращалась в дым: во-первых, даже очень частая «сеть», прошедшаяся по придорожным зарослям, совсем не гарантировала безопасности тех, кто едет по дороге: местные воины стреляли не абы откуда, а из подготовленных и очень качественно замаскированных схронов, найти которые было ой как нелегко. Во-вторых, дозоры, вынужденные двигаться пешком, стали бы здорово тормозить термены. Ну, и в-третьих, далеко не каждый ерзид, углубляющийся в чащу, возвращался на дорогу — элирейские лучники и арбалетчики, следующие за армией Алвана, с одинаковым удовольствием отстреливали и воинов, следующих по проезжей части, и тех, кто с нее сходил.

«Военачальники Вильфорда Бервера едят свой хлеб не зря: как видишь, их воины научились читать шагвери не хуже нас…» — вспомнил Алван и в который раз за вечер кинул взгляд на тела погибших. — «И если ты продолжишь носить на своем плече знак берза, то рано или поздно ощутишь прикосновение длани Хелмасты…»

Гогнар говорил голосом Субэдэ-бали. Совершенно точно. Но поступить так, как советовал эрдэгэ, Алван не мог: теперь, когда вся армия знала, что элирейцы стреляют по ичитаям, латарам и шири, попытку снять с плеча волчьи хвосты обязательно сочли бы трусостью. Хотя…

Решение, промелькнувшее на краю сознания, было таким простым, что Алван чуть было не расхохотался. А когда обдумал, как его преподнести своему окружению, нахмурил брови и величественно возложил длань на рукоять Гюрзы:

— Касым?

— Да, берз? — тут же отозвался шири.

— Я тут обдумывал слова Первого Меча Степи… ну, те самые, в которых он говорит про воспитание багатуров…

— «Чтобы воспитать воина, хватит пятнадцати лет. Чтобы воспитать багатура, недостаточно жизни. Поэтому воины — пыль земли. А багатуры — ее соль…» — тут же процитировал сын Шакрая.

— Да, эти самые. И пришел к выводу, что берз Вильфорд, испугавшись мощи наших терменов, решил лишить нас как можно большего числа багатуров…

Шири непонимающе нахмурился, затем додумался проследить за взглядом Алвана, наткнулся на тела убитых и побагровел:

— Берз, это…

— …недостойно и воина, и берза! — жестом приказав ему заткнуться, кивнул Алван. — Поэтому…

— …мы утопим Над-гез в крови?! — не удержался Касым.

— …мы снимем с плеч шагвери и спрячем их в переметные сумы: пусть местные воины ищут нас в сече!

В глазах шири мелькнуло понимание:

— Лицом к лицу, как подобает мужчинам?

— Да…

— Правильно: пусть ищут, а мы поглядим! — восхищенно выдохнул сын Шакрая, затем решительно сорвал со своего плеча шагвери и… вопросительно уставился на Алвана: — А ты? Ты-то снимешь?

— Сниму… Но самым последним…

…С низкорослого ерзидского жеребца Галиэнна Нэйзер спрыгнула довольно бодро. И пяток шагов, разделяющих его и заводную лошадь, прошла легким, танцующим шагом. А потом сломалась — вместо того, чтобы взяться за луку седла, вставить ногу в стремя и подтянуться, она вдруг уткнулась лбом в попону и застыла.

— Осталось совсем немного! — подбодрил ее я. — Где-то минут через десять мы доберемся до развилки, свернем налево, а там до охотничьей заимки рукой подать…

Королева даже не шелохнулась.

— Там есть очаг, запас дров, теплые меховые одеяла…

Не среагировала и на эту фразу.

— Затопим очаг, подогреем вино…

— М-м-м… — то ли выдохнула, то ли простонала она, потом собралась с силами, повернулась ко мне и еле слышно попросила: — Подсадите меня, пожалуйста! А то сама я в седло не заберусь…

Подсадил. Напомнил о необходимости беречь лицо от ветвей деревьев, затем взял кобылку под уздцы, неторопливо пошел вперед, а через несколько мгновений, почувствовав обжигающе-холодное прикосновение к кончику носа, вскинул голову к ночному небу.

Вторая снежинка обожгла щеку, третья — лоб, а четвертая, легонечко коснувшись ресниц, улетела в темноту.

Зимы я любил. Особенно снежные. Поэтому невольно заулыбался и, представив, как будет выглядеть лес с утра, чуть-чуть прибавил шаг. После чего услышал напряженный голос королевы:

— Ронни, если я не ошибаюсь, то пошел снег!

— Не ошибаетесь, действительно пошел… — не оборачиваясь, ответил я. — А почему это вас так беспокоит?

— Издеваетесь? — возмутилась она. — Если он будет сыпать всю ночь, то завтра утром все вокруг будет в снегу!

— И что с того? — не понял я.

— А то, что за нами будут оставаться СЛЕДЫ! — чуть повысила голос моя теща. — Значит, нас НАЙДУТ!!!

Где-то за нами полупридушенно хрюкнул Отт. Еще через миг засопели Клайд и Горен, идущие впереди.

— Я сказала что-то смешное? — разозлилась Нэйзер. — Чего они ржут?

— Одни нас уже нашли… — не удержавшись, фыркнул Вьюн. — Только вот особой радости им это не принесло!

— Тогда была ночь, а вы были готовы…

— Мы готовы и сейчас… — ухмыльнулся я. — Так что пусть догоняют…

Трудно сказать, почему, но наши доводы ее не удовлетворили: судя по донесшемуся до меня скрипу сбруи, она нервно заерзала в седле и, кажется, пару раз оглянулась.

Мне стало смешно:

— Ну что, заметили кого, или как?

— Не вижу повода для веселья! — крайне эмоционально воскликнула она, затем увидела, что я вскинул к плечу правый кулак и, быстро вспомнив, что так выглядит знак «Внимание!», торопливо заткнулась.

«Второй десяток — вперед!» — жестами скомандовал я, затем развернулся к кобылке моей тещи и прикрыл ей ноздри ладонью.

Следующие минут пятнадцать мы провели в напряженном ожидании. Хотя нет, не так: я вслушивался в тишину и пытался понять, кого, а главное, зачем могло занести на охотничью заимку, а Галиэнна Нэйзер неотрывно пялилась на меня, пытаясь читать мои реакции. Кстати, небезуспешно: к моменту, когда из-за дерева, рядом с которым мы остановились, послышался голос Клайда, она справилась с первоначальной вспышкой ужаса и, кажется даже не вздрогнула:

— В избушке беженцы. Человек шесть, может, семь… Что делаем?

Я непонимающе нахмурился: к заимке мы подходили с подветренной стороны, значит, уже давно должны были почувствовать запах гари…

— Очаг не разжигали… — словно услышав мои мысли, добавил Клешня. — Вьюн услышал чей-то плач…

…Алый прямоугольник, окаймляющий дверь избы, мы увидели издалека, где-то за половину перестрела. Я недовольно хмыкнул и чуть-чуть прибавил шаг, а моя теща, не ожидавшая увидеть в чаще леса такой яркий свет, изумленно хмыкнула.

— Кто-то доигрался… — оскалился я, а уже через пару минут, взбежав на крыльцо и рванув створку на себя, понял, что погорячился: в сруб, рассчитанный на проживание пары-тройки егерей, набилось одиннадцать человек. Замерзших настолько, что на них было больно смотреть.

Пропустив внутрь леди Галиэнну и торопливо прикрыв дверь, я оглядел измученные лица и, не найдя среди них ни одного мужского, остановил взгляд на первом попавшемся:

— Вы откуда?

— Из Колодезей, ваша милость… — сложившись пополам, ответила девушка. — Это тута неподалеку…

— Ваша светлость… — негромко поправил Хогертс. — Вы говорите с Ауроном Утерсом, графом Вэлш!

— Простите, ваша светлость, не признала! — упав на колени, пролепетала девица.

— Мелочи! — поморщился я. — Встань и скажи, где остальные?

Девушка поднялась на ноги, при этом умудрившись оказаться чуть ближе к огню, пылающему в очаге, и еле слышно выдохнула:

— Здеся все, кто утек…

— Не понял?! Вы должны были спрятаться в Мэйссе! Всей деревней!

В глазах женщин появилось такое искреннее удивление, что я на мгновение потерял дар речи. А когда пришел в себя, с хрустом сжал кулаки:

— К вам должен был приехать глашатай, объявить о начале войны и зачитать указ, в котором вам предписывается бросить все свое добро и, не мешкая, отправляться в ближайший город…

— К нам никто не приезжал… — угрюмо пробормотала черноволосая тетка, кутающаяся в видавшую виды шаль, а затем мрачно добавила: — Кому есть дело до нашей глухомани?

Меня аж затрясло от бешенства. Только вот срывать злость на ни в чем не повинных людях было неправильно, поэтому я заставил себя успокоиться и негромко попросил:

— Рассказывайте…

…Разобраться с тактикой, использованной ерзидами при нападении на Колодези, оказалось неимоверно трудно, так как на момент начала атаки почти все беглянки находились в своих избах, занимались домашними делами и не видели общей картины. Кроме того, непривычные к таким эмоциональным встряскам, они запомнили происходящее не целиком, а отдельными кусками — воинственные вопли ерзидов, «раздавшиеся сразу со всех сторон», дикие крики умирающих соседей, топот копыт догоняющих их степняков и т. д. Впрочем, таких кусков было много, и через какое-то время у меня сложилось ощущение, что деревню атаковала как минимум полная сотня, а основной целью атаки являлся захват еды и фуража.

Увы, особой радости мне это не доставило — несмотря на то, что большая часть степняков усиленно рубило мужчин, дабы не дать им поджечь скирды сена, сараи и дома, меньшая отлавливала девиц. И неплохо в этом преуспела — белобрысая девица лет восемнадцати, выбравшаяся из деревни одной из последних, утверждала, что видела, как степняки связывали руки двум ее младшим сестрам и соседке, а дебелая молодуха в мужском тулупе, два часа ждавшая мужа на опушке, сказала, что видела, как какой-то ерзид нес на плече ее соседку, связанную по рукам и ногам.

— Еще две новости. На этот раз — из Алемма. Первая — плохая: город осажден, а все окрестные дороги перерезаны воинами рода Цхатаев. Вторая — относительно хорошая: леди Галиэнна Утерс все-таки успела въехать город до того, как его осадили… — там, в прошлом, сообщил король, подернулся рябью и исчез. А я, вернувшись в настоящее, мысленно обозвала себя слепоглухонемой дурой: рассказывая о плохой новости, Бервер был практически спокоен, а «относительно хорошая» заставляла его дергаться!

«Кстати, не только его, но и графа Томаса…» — подумала я, вдруг сообразив, что бывший оруженосец моего мужа продолжал потеть даже тогда, когда я убеждала короля в том, что брать на себя ответственность за чужое решение глупо.

«Они о чем-то недоговаривали…» — поняла я и снова вернулась в прошлое. К тому моменту, когда король сообщил, что пошлет за мамой шевалье Пайка и пять десятков воинов, а Ронни с ним не согласился:

— Пять десятков — слишком много. Пойдут двадцать. И я…

«Вот оно!!!» — мысленно взвыла я, наконец, заметив, что и мой супруг, и король, и Томас Ромерс беспокоились о судьбе мамы уж слишком одинаково. И намного сильнее, чем все остальные члены королевского совета!

Состояние Небытия слетело с меня в то же мгновение. А еще через миг я оказалась на ногах и, сорвав с себя ночную рубашку, натянула домашнее платье на голое тело, запрыгнула в войлочные тапочки и выбив плечом дверь, вынеслась в гостиную.

Десяток шагов к противоположной стене, рывок за хвост вздыбленного жеребца — и я, рванув на себя неожиданно легко подавшуюся дверь, решительно вошла в коридор, соединяющий покои короля и королевы, а затем повернула налево.

Дверь в малую гостиную ее величества оказалась не заперта: стоило мне дотронуться до вычурной железной ручки, как створка плавно подалась, а до меня донесся сочувствующий вздох голос Майры Бервер:

— …мышцы — как каменные!

Сообразив, что пришла не вовремя, я потянула дверь на себя, но недостаточно быстро:

— Мне кажется, или к нам пришли?

Возвращаться к себе, не показавшись, было глупо, поэтому я собралась с духом, шагнула в комнату и, увидев, во что одета венценосная чета, опустила взгляд и густо покраснела:

— Доброй ночи, сир! Доброй ночи, ваше величество! Простите за столь бесцеремонное вторжение и позвольте перенести мой визит на завтрашнее утро!

Королева Майра, разминающая плечи восседающему в кресле Вильфорда Бервера, оглядела меня с ног до головы и, явно заметив, что собиралась я, мягко выражаясь, впопыхах, нахмурилась и отрицательно помотала головой:

— Не позволяем! Заходи, устраивайся поудобнее и рассказывай…

— Рассказывать должен я. Только вот нечего… — мрачно буркнул король, а затем виновато добавил: — В Арнорд Ронни и ваша матушка еще не въезжали, с патрулями не сталкивались, писем не присылали…

— Знаю, сир… — криво усмехнулась я. — Полчаса назад разговаривала с шевалье Пайком…

— Зря волнуешься, дочка! — продолжил король. — То, что от Арнорда до Алемма твой супруг и его воины добрались за двое суток, говорит лишь о том, что они очень спешили. Пойми, леди Галиэнна — слабая женщина, которая в принципе не в состоянии передвигаться с той же скоростью, что и воины Правой Руки! Кроме того, в ее присутствии Ронни не рискнет передвигаться по дорогам…

— Если идти пешком и по лесам, то обратный путь должен занять у них не менее семи-восьми дней… — поддакнула ему Майра Бервер. — Так что не переживай!

Их аргументы звучали очень правдоподобно. Только вот чувства, которыми они сопровождались, говорили об обратном: и король Вильфорд, и королева Майра, так же, как и я, не находили себе места.

Накручивать и себя, и их я не собиралась, поэтому не подала и виду, что заметила их беспокойство:

— Скажите, сир, могу я узнать истинные причины, побудившие моего супруга отправиться в Алемм?

Брови Майры Бервер сдвинулись к переносице, а руки, до этого момента ласково поглаживавшие плечи короля Вильфорда, застыли на месте:

— Простите? — удивился король.

— Я очень внимательно слушаю все, что говорится на Королевском Совете… — вздохнула я. — Поэтому давно сообразила, что Алемм подготовлен к возможному штурму ничуть не хуже Арнорда: в нем хватает солдат, еды и фуража, стены достаточно высоки, а ерзидские лазутчики, проникшие в него, под неусыпным контролем. Говоря иными словами, пребывание в этом городе намного менее опасно, чем путешествие в Арнорд. Тем не менее, услышав о том, что моей матери удалось добраться до Алемма, вы почему-то решаете отправить воинов Правой Руки не К ней, а ЗА ней…

По губам короля проскользнула грустная улыбка:

— Надеюсь, вы не считаете, что я намеренно подверг вашу матушку неоправданному риску?

— Мой муж и граф Томас Ромерс разделяли ваше мнение… — твердо сказала я. — Значит, вы трое обладали некой информацией, которая вынудила вас принять именно такое решение…

Бервер с уважением посмотрел на меня. Но рассыпаться в комплиментах не стал:

— Так оно и есть: эдак дня за четыре до вашего приезда из Свейрена Томас Ромерс обратил внимание на активизацию соглядатаев ряда королевств. В частности, Баррейра и Вестарии. Пара лазутчиков была отловлена и препровождена к леди Даржине. В результате допросов выяснилось, что Конрада Шестого и Аристарха Найлинга очень интересуют Видящие…

— А с их послами «беседовали»? — выделив последнее слово интонацией, спросила я.

— Да. Именно «беседовали». Информация подтвердилась. Более того, оказалось, что тайные службы Найлинга и Баррейра независимо друг от друга готовятся к вашему похищению…

— Откуда растут корни, неизвестно? — угрюмо спросила королева.

— Вероятнее всего, из Онгарона… — ответил Бервер. — Но твердой уверенности в этом нет…

Дальше можно было не объяснять: я и Даржина практически постоянно находились во дворце, а мама моталась по королевству, да еще и пребывающему в состоянии войны…

— Если ты ищешь связь между вашим переселением в покои Корбена и всем этим, то ее нет! — пылко воскликнула королева. Потом вдруг замерла, легонечко сжала пальцами плечи мужа и нехорошо оскалилась:

— Вилли, я права?

— Связи нет: я узнал о замыслах Бурдюка и Конрада через два дня после того, как ты предложила подарить Ронни эти покои…

— Я думала совсем о другом… — негромко сказала я. — Как правило, действиями соглядатаев управляют либо послы, либо кто-то из их ближайшего окружения. Значит, при некотором старании можно наложить лапу на всю сеть…

— Леди Даржина сказала то же самое. Поэтому та часть сети, которая опутывала Арнорд, уже наша. А остальные, в том числе и Алеммская — еще нет… — буркнул король, затем вдруг резко повернул голову направо и уставился на дернувшиеся язычки свечей: — Дверь, ведущая из вашей гостиной в коридор, открыта?

Я помрачнела:

— Да, сир — как ее закрывать изнутри, я не знаю…

— Для служанок поздновато… — насмешливо прищурилась королева. — Значит…

— Ронни? — выдохнула я, вскочила с дивана и расплылась в счастливой улыбке, услышав встревоженный голос мужа:

— И-илзе-е, ты тут?

— Не направо, а налево!!! — рявкнул король, а затем посмотрел на меня и приложил к сердцу правый кулак: — Даю слово, что задержу вас не дольше, чем на десять минут!

— Десять — много! — хихикнула королева. — На пять! Или даже на две…

Я покраснела, потом фыркнула и метнулась к двери, в которой как раз что-то мелькнуло.

— Сир… Ваше величество… Илзе… — шагнув в гостиную, по очереди поздоровался Ронни, а я, уставившись на жуткий шрам, пересекающий его лицо от носа к левому уху, вдруг почувствовала, что у меня пересыхает во рту и слабеют колени. Еще через миг до меня дошло, что мой муж еле стоил на ногах, что практически вся его одежда покрыта пятнами крови, а дыра на правом рукаве — след от чьего-то клинка!

«Все нормально… Жди…» — жестами показал он, а затем обратился к королю:

— Прошу прощения за столь позднее вторжение: супруги в покоях не оказалось, а…

— Ты что, ранен? — метнувшись к нему, встревоженно спросила королева, осторожно дотронулась до дыры от сабли или меча, а затем, встав на цыпочки, пристально вгляделась в порез на лице.

— Рука цела: неудачно притерся к удару. А на щеке обычная царапина: выбираясь на опушку, не заметил какую-то ветку…

— Как сходили? — подал голос Бервер.

— Леди Галиэнна в своих покоях. Живая и здоровая. А так… — взгляд Ронни потемнел, — плохо: погиб Дитан Тощий, а Фланк Узел лишился левой руки… Кроме того, есть не очень хорошая новость…

— Что за новость? — воскликнула королева.

— Расскажет завтра… На совете… — безапелляционно заявил король, затем подошел к Ронни, с чувством сжал его предплечье, а затем подтолкнул к двери: — Иди — Илзе тебя заждалась…

…Первое, что я сделала, вернувшись в свои покои — это бросилась к кувшину с водой, стоящему на столе, намочила платок и, вернувшись к мужу, оттерла потеки крови на щеке. Ронни не солгал — под потеками оказалась пусть большая, но самая обычная царапина. Чуть-чуть успокоившись, я стянула с него пропахшую кровью, дымом от костра и еще какой-то гадостью перевязь с мечами и верхнюю одежду, после чего чуть не заплакала от счастья: нижняя рубашка была целой и без единого пятнышка крови!

— Я же сказал, что просто неудачно притерся! — устало улыбнулся он, затем снял с себя ремень, стряхнул с ног сапоги, стянул грязные штаны и с наслаждением опустился на ближайший диван.

— Вымотался? — умирая от безумной, запредельной нежности, пролепетала я и, увидев его кивок, бросилась к двери.

— Ты куда?

— Прикажу принести бочку для омовений и воду…

— Не надо — я уже распорядился…

— А насчет ужина сказал?

— Есть не хочу… — буркнул он, увидел в моих глазах недоверие и добавил: — Честно-честно!

— Захочешь — скажешь! — грозно потребовала я, затем запрыгнула на диван с ногами, изо всех сил обняла пропахшей кровью и потом торс, вжалась носом в шею и вдруг провалилась в прошлое — почувствовала, что по моим щекам текут слезы, а сердце готово проломить грудную клетку. Еще через миг до меня донесся горький вздох графини Камиллы:

— Я не знаю, как сложатся ваши отношения. Но если… все будет так, как ты хочешь, то знай — жить с моим сыном тебе будет тяжело…

— Почему? — там, в прошлом, ошарашенно спросила я.

— Утерсы живут своим долгом… Долгом перед короной и народом Элиреи. А мы… мы видим их только тогда, когда в королевстве тишь да гладь…

Я вернулась в настоящее, почувствовала, с какой нежностью ладонь Ронни гладит мои волосы, и мысленно повторила ту же фразу, которую сказала будущей свекрови:

«Зато они настоящие…»

…Замерев в центре зала, Илзе прогнала по телу волну расслабления, полуприкрыла глаза, сделала пару глубоких вдохов и выдохов, а затем поплыла — волна изменения, прокатившись от ступней к груди, расплескалась по рукам и, на миг замерев у кончиков пальцев, с все увеличивающейся скоростью понеслась обратно. Едва заметное смещение в сторону, начатое именно тогда и так, как требовалось — и волна расплескалась: чуть более быстрая ее часть взметнула вверх левую кисть и мягко отодвинула в сторону воображаемый шест, а медленная, стремительно выбросив вперед клинок несуществующего ножа и вбила его на ладонь выше точки, в которой должна была находиться печень противника.

Прерывать выполнение комплекса я не стал. И правильно сделал: после плавного поворота влево с одновременным заходом за спину первой жертвы и весьма своевременной «потери равновесия» второй клинок, размазавшись в воздухе, чиркнул по локтевому сгибу второго атакующего. На ту же ладонь выше, чем было надо.

Чуть более длинный шаг в следующем переходе вполне укладывался в систему, поэтому я полюбовался на очень неплохо исполненный прогиб в спине, позволяющий уклониться от рвущего воздух меча, оценил весьма своевременную задержку в крайне неустойчивом положении и последующий удар, а затем слегка напрягся, зная, что следующая последовательность движений у Илзе обычно не получается.

Получилась: сразу после ухода от рубящего удара в шею тело моей супруги содрогнулось от столкновения уже двух волн, зародившихся в левой стопе и пальцах правой руки. Бедра, на которые пришелся основной удар, провернулись посолонь и вывели тело из-под следующей атаки, после чего нож, «зажатый» в левой руке, отработанным движением метнулся к глазнице врага. И, замерев на все ту же ладонь выше, чем требовалось, разорвал мне сердце.

Продолжение комплекса я видел словно сквозь туман. Отмечая лишь уровень наносимых атак, ширину шагов во время уходов и еще кое-какие мелочи, по которым можно было судить о личности того, с кем отрабатывалась каждая связка. Поэтому, когда Илзе добралась до конца и, поправив сместившиеся в сторону ремни поддевы, замерла в неподвижности, я далеко не сразу сообразил, что стоит скрыть свою реакцию. А когда увидел непонимание в ее глазах, ляпнул первое, что пришло мне в голову:

— Молодец. Двигаешься намного лучше. Видно, что не вылезала из зала…

Заслуженная похвала была пропущена мимо ушей — жена, в мгновение ока оказавшись передо мной, вцепилась в предплечья, встала на цыпочки и встревоженно уставилась в глаза:

— Ронни, ты чего?!

— Ревную… — после коротенькой паузы признался я. — Очень…

Илзе нахмурилась, дернула зрачками влево-вверх[75], ненадолго задумалась, а затем насмешливо спросила:

— К принцу Вальдару, что ли?!

Я мола кивнул. И прикрыл глаза, чтобы не показывать, как меня уязвила ее насмешка.

Щеку тут же обожгло ласковое прикосновение ладошки:

— Ронни, я тренировалась ОДНА. И не тут, а у нас в покоях. А принца Вальдара видела только во время трапез…

Видимо, мой второй кивок получился недостаточно убедительным, так как пальчики Илзе вцепились в воротник моей нижней рубашки и рванули его на себя:

— Милый, ты Видишь, но не Понимаешь!

— Ну, так объясни! — вырвалось у меня.

— Я отрабатывала связки из «Глины» в состоянии небытия. А основой брала воспоминания о последних тренировках!

— Тогда ты должна была работать иначе. Выше не на ладонь, а на полторы… — глухо буркнул я и открыл глаза, чтобы не только слышать.

Увидел. Крошечные бисеринки пота, выступившие на лбу и крыльях носа супруги, прядь волос, прилипшую к скуле, бьющуюся жилку на виске и на несколько мгновений забыл о своей ревности. А когда Илзе ощутимо покраснела, обдумывая ответ — вспомнил. Снова. И до хруста сжал кулаки.

Илзе вздрогнула, несколько ударов сердца смотрела в мои глаза, а затем решительно тряхнула волосами:

— Знаешь, что я чувствую, когда ухожу в прошлое, в котором есть ты?

«Думаю, это зависит от куска прошлого, который ты вспоминаешь…» — мрачно подумал я, потом заметил, что жена ждет ответа, и пожал плечами.

— Ты ошибаешься! — словно услышав мои мысли, воскликнула она. — Я чувствую только желание! Когда ты где-то рядом, это радует, а когда в отъезде — как-то не очень. Именно поэтому связки из «Глины» я отрабатывала, вспоминая ту тренировку, на которой ты поставил меня в пару с его высочеством…

Я видел, что она не лжет, помнил о клятве Жизни, слове Сердца и брачных обетах, данных ею мне, но почему-то продолжал сгорать от ревности.

— Для меня есть только один мужчина — ты… — словно почувствовав мое состояние, сказала супруга. — Остальных не было, нет и не будет…

Последняя фраза и взгляд, которым она сопровождалась, заставили меня мучительно покраснеть:

— Прости, я… я вел себя недостойно… Я тебе верил…. Вернее, верю, как самому себе! Просто увидел, как изменился уровень твоих атак, оценил ширину шагов во время переходов, затем представил, какого роста должен был быть противник, и напрочь перестал соображать…

— Тогда тренировку можно не продолжать… — притворно вздохнула Илзе. — «Вьюгу» я отрабатывала «в паре» с Кузнечиком…

…Результаты отработки «Вьюги» меня ввергли меня в состояние шока: за пять одиночных проходов этого комплекса моя супруга не сделала ни одной ошибки. Мало того, она выполняла его в таком темпе, как будто оттачивала связки не две с половиной недели, а как минимум три месяца!

Сделать такой невероятный скачок за несколько дней было невозможно, поэтому я попросил ее поработать со мной в паре и довольно быстро обнаружил, что навыки, наработанные ею, заточены только под Кузнечика. Вернее, под противника его роста и длины рук. Сначала я расстроился, а затем, погоняв жену по самой первой связке, пришел к выводу, что новый способ тренировки, доступный любому Видящему, может быть очень неплохой основой — повторения после пятидесятого Илзе начала бить не в воображаемую точку, а туда, куда требовалось. Да, намного медленнее, чем в комплексе, зато акцентировано и точно.

Открывшиеся перспективы требовалось оценить, поэтому, похвалив Илзе, я поинтересовался, сколько времени в день она тренировалась.

— Первые два дня после твоего отъезда — часа по четыре… — зачем-то опустив взгляд, ответила она.

— А потом?

— Потом — по семь-восемь…

«Зачем так много-то?» — хотел было спросить я, но потом представил себя на ее месте и виновато опустил взгляд:

— Прости…

— Я знала, за кого выхожу замуж… — совершенно спокойно сказала Илзе. — Поэтому не извиняйся…

— Что ж, не буду… — придумав, чем можно возместить дни ожидания и тревоги, усмехнулся я, шагнул к жене, чтобы подхватить ее на руки, и остановился, увидев, как меняется ее лицо.

— Я так и думал, что вы тут… — раздалось из-за спины.

— Ваше величество? — развернувшись на месте, выдохнул я и, оглядев короля с головы до ног, почувствовал легкий озноб: он был в бешенстве!

— Что случилось?!

Бервер прошел к бревну, на котором отрабатывались удары, и со всей дури начал бить кулаками по мешочку, набитому песком:

— Алван-берз… баммм… взял Фломерн… баммм… и сложил… баммм… перед его стенами… баммм… курган… баммм… из голов… баммм… его… баммм… жителей!!!

— Каким образом?! — хрипло спросил я.

— Известно! — рявкнул король, всадил в бревно еще один удар и, повернувшись ко мне, криво усмехнулся: — Вчера вечером ерзиды осадили Гелор. Оценив размеры их армии, барон Гранк послал голубя не только мне, но и своему зятю…

— Граф Фломерн что, послал ему на помощь всех своих солдат? — ужаснулся я.

— Нет! Он поступил еще глупее: открыл ворота «беженцам», преследуемым «жалким десятком» степняков!

У меня потемнело в глазах:

— Гогнар-р-р, с-с-скотина!!!

…Родовое стойбище одного из местных вождей или, как его называли лайши, замок, было небольшим, ладным и абсолютно неприступным. Построенное на высоченной скале, торчащей из воды довольно крупного озера, оно царапало башнями небо и словно насмехалось над ним, Алваном: «Хочешь меня? Попробуй, возьми!»

Берз не хотел. Вернее, хотел, но брать не собирался. Во-первых, потому, что прекрасно понимал, какую цену придется заплатить за то, чтобы бросить под копыта своего коня десяток каменных юрт, прячущихся за этими стенами, а во-вторых, привел свои термены к этому замку только для того, чтобы в очередной раз обмануть Вильфорда-берза. Поэтому смотрел то на замок, то на его отражение и любовался делом человеческих рук.

А вот его спутники смотрели на стойбище совсем по-другому: Касым-шири, по обыкновению, занимавший место по левую руку от Алвана, хмурил брови и мрачно разглядывал отвесные стены скального основания замка, Даргин из рода Ошт пялился на участок тропы, видимый с холма, а Ирек, сын Корги, зачем-то пересчитывал бойницы.

— Мде… От воды до верха стен — локтей сорок пять… Камень — холодный. Там, где не покрыт льдом или снегом — влажный… — недовольно буркнул Шири. — С этой стороны не подняться… э-э-э… даже летом…

— Наковальня[76]… — угрюмо поддакнул Ирек. — Плетью не перешибешь…

Сомнение, прозвучавшие в голосе сородича, заставило Алвана нахмуриться: постоянное напряжение, в котором пребывала армия во время движения по лесным дорогам, начало подтачивать боевой дух и веру в свои силы. А это было недопустимо!

— Это не наковальня, а плод. Просто пока не спелый. Дайте ему немного времени, и он, созрев, сам упадет в мою ладонь… — намеренно выделив интонацией слова «пока» и «сам», сказал Алван. А когда увидел, что на лицах окружающих его воинов появляются глумливые улыбки, удовлетворенно хмыкнул: фраза, не так давно походя брошенная эрдэгэ, мигом вымела из душ его телохранителей всякие сомнения. И заставила вспомнить о воистину великой победе, одержанной над Лайш-араном.

— Ну да, этот замок — как орех! Маленький, твердый — но с мягкой и о-о-очень вкусной сердцевиной… — подхватил Даргин. — Я хочу его попробовать!

— Расколем — напробуешся! — ощерился Касым-шири и нетерпеливо стиснул пальцами рукоять своей сабли.

В глазах сына Шакрая горели дома, текли реки крови и высились курганы из голов. В глазах телохранителей — тоже. А ему, Алвану, было не до войны — он смотрел на замок, а слышал голос Гогнара, сына Алоя. И принимал сказанное сыном Субэдэ-бали всей душой:

— «О табунах могучих жеребцов, горах трофейного оружия и бескрайних толпах прекрасных рабынь могут мечтать безусые мальчишки, воины, не так давно пролившие первую кровь, и те, у кого всего этого еще нет. А ты, берз, обязан думать не о прахе под копытами твоих терменов, а о том, что оставишь своим детям. И делать все, чтобы земля, которую скоро накроет твоя кошма, никогда не загорелась у них под ногами…»

Эрдэгэ был мудр. Его советы — тоже. Только вот следовать им получалось не всегда: если курган из голов жителей Хоная мигом сломил сопротивление лайшаранцев, то попытка устрашения Вильфорда-берза привела к противоположному результату. Страна лесов в одночасье превратилась в одну огромную ловушку, каждое мгновение пребывания в которой обрывало чью-то жизнь.

Воины Вильфорда-берза были неуловимы и безжалостны: зная, что в открытом бою термены Алван-берза втопчут их в землю в считанные мгновения, они попрятались в непроходимых лесах и начали устраивать засады. Неутомимые, как волки, надгезцы атаковали его термены с раннего утра и до позднего вечера. А по ночам вообще творили все, что хотели — похищали часовых, пробирались в лоор-ойтэ и вырезали целые юрты или угоняли лошадей. Что самое обидное, от этих нападений не спасали ни усиленные дозоры, ни костры, ни ночевки в покинутых деревнях — бесплотные, словно духи предков, убийцы всегда возникали там, где их никто не ждал, и с легкостью собирали небольшую, но кровавую жатву. Расчетливо стараясь не убивать, а ранить. По-возможности, потяжелее, чтобы воина, вдруг ставшего обузой, добивали его же сородичи.

Термены роптали, жаждали крови, но преследовать стрелков даже не пытались, ибо знали, что большинство сунувшихся в эти заснеженные чащи остается там навсегда…

«Может, увеличить плату за взятую кровь?» — в какой-то момент мелькнуло в голове берза. — «Пообещаю брать не десять жизней, а три десятка. Или пять…»

В первый момент мысль показалась здравой. А еще через мгновение вызвала кривую усмешку:

«Если эти воины не уймутся, то Над-гез обезлюдеет. А зачем мне страна одних лишь лесов?»

Еще через десяток ударов сердца на него накатило раздражение:

«Мы сильнее, причем намного! И уже дали понять, что не разоряем покоренные земли. Неужели так трудно догадаться, что сопротивляться не выгодно?!»

Мысль, которая, на первый взгляд, должна была родиться у торговца, а не у воина, вдруг заставила почувствовать гордость: стараниями своего эрдэгэ он, берз, научился смотреть в будущее. И начал видеть не то, что нужно лично ему и прямо сейчас, а то, что потребуется всем ерзидам через десятилетия!

— Берз, посыльный… — прервал его раздумья кто-то из телохранителей, и Алван, до этого момента пялившийся на перевернутые башни замка, перевел взгляд на воина, во весь опор скачущего по берегу озере к уже поставленной Белой Юрте.

— Этого — ко мне! — негромко приказал Алван, дождался, пока телохранители выполнят его приказ, и вопросительно изогнул бровь:

— Говори!

— Берз, их в стойбище пусто! — не тратя время на славословия, выдохнул воин. А когда увидел, что брови Алвана грозно сдвинулись к переносице, начал докладывать, как положено: — Мне и еще четырем воинам нашего десятка приказали осмотреть опушку леса на полдень от лоор-ойтэ. Когда мы добрались во-он до того мыса, то увидели, что подвесной мост каменного стойбища опущен. Ичитай Зделар послал меня на разведку. Оказалось, что ворота в большой каменной стене открыты, обе решетки подняты, а в стойбище нет ни души…

— Касым? — жестом заставив воина заткнуться, рявкнул Алван.

— Да, берз! — тут же отозвался сын Шакрая.

— Возьми две сотни воинов и обыщи замок. Только поосторожнее — там могут быть ловушки…

Насчет ловушек можно было и не говорить: намедни один из воинов Касыма-шири, отойдя от лоор-ойтэ по нужде, умудрился не увидеть настороженный арбалет и схлопотал болт в печень. Впрочем, на подсказку родич не обиделся — кивнул головой и с места сорвал коня в галоп…

…В замке действительно не было ни души: стойбище, у стен которого можно было положить не одну тысячу воинов, оказалось брошено. Правда, брошено как-то странно: ни в одном из десятка каменных юрт, расположенных за его стенами, не оказалось и следа поспешного бегства, а комнаты в центральной юрте, которую местные называют донжоном, вообще выглядели свежеубранными!

— Они вывезли только оружие, золото, продукты и корм для лошадей… — тенью следуя за Алваном, ошарашенно рассказывал Касым. — А серебряная и стеклянная утварь, зеркала, дорогие ткани и даже женские платья остались на своих местах…

— Их вождь не торопился… — осторожно шагая по натертому до блеска, и потому очень скользкому полу, буркнул берз. — А его воины и их женщины?

— Порядок везде. От подвала до крыши… — пробормотал шири. — Если бы не следы от копыт и колес, я бы решил, что они просто исчезли!

— Непонятно… — остановившись перед огромной, в рост человека, картиной, изображающей всадника на могучем угольно-черном жеребце, задумчиво сказал Алван. — И это мне не нравится…

— Что тут непонятного? — ухнул из коридора голос эрдэгэ. — Бервер Скромный расчетлив, как мытарь, поэтому сделал все, чтобы его города было кому защищать.

— Н-не понял… — после нескольких мгновений раздумий признался шири.

Сын Алоя, неторопливо прогулявшись по комнате, провел ладонью по кружевной тряпице, зачем-то закрывающей столешницу, затем сел в широченное кресло и шлепнул ладонями по подлокотникам:

— Король Вильфорд всегда возмещает подданным ущерб, нанесенный войной, и его подданные к этому привыкли.

— Все равно не понял… — развел руками Касым.

Эрдэгэ насмешливо пожал плечами — мол, я сказал все, что хотел — а затем с интересом уставился на Алвана.

Намек был понятен. Поэтому берз внимательно огляделся, затем подошел к узкой бойнице, за которой виднелся кусок заснеженной стены, оценил размеры юрты для воинов и прозрел:

— Этот замок невелик. И воинов в нем наверняка было немного. Если бы Бервер не пообещал возместить убытки, хозяин этого стойбища, скорее всего, попытался бы защитить свое добро любой ценой…

— И бессмысленно погиб бы вместе с вассалами… — удовлетворенно кивнул сын Алоя. — А так он со спокойной душой отправил часть воинов в Арнорд, а сам вместе с оставшимися отправился защищать столицу своего баронства. Или туда, куда его отправил Бервер!

— Вильфорд-берз мудр… — уважительно хмыкнул Касым-шири.

Глаза Гогнара полыхнули сдерживаемой яростью:

— Мудр. И поэтому ОЧЕНЬ опасен!

…Оставаться ночевать в замке Алван не собирался: да, мощные стены донжона выглядели намного надежнее тонких стенок его юрты, но уверенности в том, что в толще камня не скрываются потайные ходы, у него не было. Поэтому, поужинав в невероятно роскошной комнате, все стены которой были увешаны потрясающе красивыми картинами, он встал с кошмы, в последний раз огляделся и в сопровождении телохранителей, эрдэгэ и Касыма-шири отправился к своим терменам.

Стараниями сына Алоя дорога от надвратной башни и лоор-ойтэ охранялась парой сотен воинов, поэтому через какое-то время берз вломился в свою юрту, дождался, пока телохранители вернут на место шкуру пардуса и раздраженно сплюнул себе под ноги: на его ложе беззастенчиво спала «мишень»!

С трудом справившись с желанием прервать гулкий храп ударом сапога, берз зашел за ширму и вслед за сыном Алоя нырнул в черный зев подземного хода. Пригнулся, пробежал по доскам, брошенным на мерзлую землю, взлетел по ступенькам приставной лестницы, ощутил еле заметный запах благовоний и почувствовал, что начинает злиться.

— Доброй ночи, мой повелитель… — донеслось с ложа, а через пару ударов сердца куча шкур разлетелась в стороны, открыв взглядам Алвана обнаженное тело лайш-ири лет пятнадцати от роду.

Чтобы понять, чей это подарок, хватило одного взгляда на излишне полную грудь и по-мальчишески узкие бедра:

— Зачем она мне, Гогнар?

— Свободны… — негромко рыкнул беловолосый, а когда телохранители выскользнули наружу, еле слышно поинтересовался: — Сколько дней ты не был с женщиной?

Берз вскипел:

— Это МОЕ дело!!!

Глаза эрдэгэ плеснули холодом:

— Тебе так надоела мать твоего первенца?

Алван гневно нахмурился:

— Ты о чем?!

— Скажи, что подумают твои жены, узнав, что после отъезда Дайаны ты спишь один?

Вождь вождей нахмурился и… виновато склонил голову:

— Я не подумал…

— Зря! — в голосе сына Субэдэ-бали лязгнула сталь. — Одна твоя ошибка — и она умрет!

— Я проведу с ней ночь… — мотнув головой в сторону испуганной лайш-ири, выдохнул Алван.

— Не ночь, а пару месяцев. А потом столько же — со следующей…

«Прячь песчинку в пустыне, а человека — среди толпы…»— вспомнил берз и благодарно улыбнулся:

— Спасибо, Гогнар! Она будет стонать до восхода!

— Боюсь, до восхода не получится… — ехидно ухмыльнулся эрдэгэ. — Десятки факельщиков вот-вот выедут. А тебя я подниму через час после полуночи…

…Из первой попавшейся на пути сожженной деревни, Косовища, я выезжал, раздираемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, меня до ужаса радовало то, что на пепелище не обнаружилось ни трупов, ни следов крови, а с другой бесило, что полторы сотни зажиточных семей в одночасье лишились крыши над головой. Илзе, читавшая мои чувства, как открытую книгу, предпочла помолчать, а вот граф Андивар Фарбо ни с того ни с сего решил поучить меня жизни.

Совет не гневить богов и съехать с дороги в лес я пропустил мимо ушей. Весьма многословные рассуждения по поводу моей юношеской воинственности — тоже. А когда он принялся сетовать на то, что в роду Утерсов перевелись здравомыслящие люди и завуалировано обозвал меня самовлюбленным юнцом, дорвавшемся до власти, неожиданно вышел из себя и приказал ему заткнуться.

Граф умолк. Но ненадолго — уже через полчаса, когда мы выехали на опушку и, не останавливаясь, двинулись по нетронутой снежной целине к виднеющимся на горизонте Темным Холмам, он язвительно поинтересовался, не собираюсь ли я, случаем, сдаться ерзидам.

Беседовать с человеком, чуть было не лишившим меня супруги, а моего сюзерена — единственного наследника, я не собирался, поэтому поднял правую руку и сложил пальцы в знак «тихо!».

Илзе, ехавшая чуть позади, среагировала в то же мгновение и, использовав Слово, запретила графу говорить. А еще через миг презрительно фыркнула:

— Он их боится. До умопомрачения!

— Будет возможность, убери этот страх подальше, ладно? — повернувшись вполоборота, попросил я, дождался утвердительного кивка и благодарно улыбнулся.

В глазах моей супруги тут же зажглись два маленьких солнышка, а на губах заиграла такая счастливая улыбка, что у меня оборвалось сердце: она жила мною, а я… я жил своим долгом перед Элиреей. Вернее, доживал последние дни.

Заглядывать в будущее было невыносимо, поэтому я бросил кобылку в галоп и, развернув плечи, подставил лицо обжигающе-холодному ветру…

…Вопреки моим ожиданиям, безумная скачка никак не сказалась на настроении — вглядываясь в темную полоску там, где белая равнина смыкалась с грязно-серым небом, я видел присыпанные снегом выгоревшие остовы домов, а вместо свежести встречного ветра чувствовал запах гари. Видимо, поэтому, увидев появляющуюся на горизонте россыпь черных точек, сначала обрадовался, а уже потом оценил их количество и наше взаимное расположение. Зато Пайк, как оказалось, летевший следом за мной, сделал это вовремя. И, не дожидаясь, пока я начну соображать, «запаниковал»: вместо того, чтобы повернуть направо, к виднеющемуся вдали лесу, помчался влево, к небольшой рощице, растущей на берегу крошечного пруда!

Я, конечно же, рванул следом, а буквально через пару ударов бешено бьющегося сердца радостно осклабился, увидев, что скачущая навстречу сотня ерзидов срывается в намет и бросается нам наперерез…

…Резвости и выносливости низкорослых степных лошадей можно было позавидовать — к моменту, когда мы добрались до рощи, головной дозор ерзидов приблизился к нам где-то перестрела на полтора и на полном скаку натягивал луки. Зря: подставляться под стрелы мы не собирались, поэтому спешились не перед, а за деревьями. Илзе, граф Фарбо и шестеро воинов, которым было поручено их охранять, похватали поводья лошадей и тут же отошли поглубже, а все остальные, попрятавшись за стволами, начали в темпе набрасывать тетивы на луки и натягивать арбалеты.

Опыт и многолетние изнурительные тренировки сделали свое дело: многоголосый крик «Алла-а-а!!!», которым воины Алван-берза пытались нас испугать, сменился короткими хрипами, и пятерка дозорных в полном составе на полном ходу вылетела из седел.

«Насмерть… Все…» — по очереди оглядев кувыркающиеся тела, недовольно отметил я, затем вытащил из ножен оба меча и пару раз провернул их в руках…

…Пятикратное численное преимущество и невеликие размеры нашего укрытия сыграли с ерзидским сотником злую шутку: решив, что мы в ловушке, он, недолго думая, приказал части своих людей закрутить «колесо» вокруг рощи, а остальных отправил в атаку.

Трусами степняки не были — сорвав с седел кулачные щиты и повыхватывав сабли, они с гиканьем понеслись к нам. Но не по прямой, а слегка наискосок. Так, чтобы иметь возможность свешиваться с седел и прикрываться крупами лошадей от наших стрел.

Против средненьких стрелков или других степняков это бы прокатило. Но не против нас: стрелять мы умели, а лошадей не боготворили, поэтому одинаково результативно били и по всадникам, и по их скакунам. В результате из шести с лишним десятков атакующих до опушки доскакало человек тридцать пять…

…Первый ерзид, бросившийся ко мне, умер, толком не успев размахнуться — нож, походя брошенный Пайком, по рукоять ушел в его левую глазницу. Второй, перепрыгнув через оседающее на землю тело товарища, на мгновение выпустил меня из виду и ударил туда, где меня уже не было. А когда попытался остановить опускающуюся саблю, вдруг понял, что та вместе с отрубленной кистью двигается сама по себе, удивился и умер. Третий… третий выжил. И даже остался цел и невредим: увидев его походку и оценив совершенство нереально кривых ног, я решил, что радоваться в одно лицо как-то слишком эгоистично. Поэтому ударил не мечом, а локтем. После чего скользнул к четвертому, притерся к падающему клинку и коротко ткнул в горло.

Увидев, что сородичи мрут уж очень быстро, пятый метнулся за ближайшее дерево и, открыв рот, попробовал заорать. Увы, возникший за его спиной Пайк легонько приголубил его кулаком по затылку и бросился к шестому. Который судорожно прижимал руку к рассеченному горлу, пытаясь удержать хлещущую из раны кровь.

— Колун!!! — возмущенно взвыл шевалье. — Ты что, глухой? Сказано — по одному противнику брать живыми!!!

— Взял… Двоих… — пробасил Варлам. — А этот — лишний…

Других самостоятельно двигающихся степняков поблизости не оказалось, поэтому я кинул взгляд в просвет между деревьев и похолодел: «колеса», еще недавно крутившегося вокруг рощи, не было. А от того места, где был его «обод», к опушке тянулись «спицы» следов копыт…

…Коротенькая, шагов в сто, пробежка по тропе, вытоптанной копытами четырех десятков лошадей — и я, скорее почувствовав, чем увидев впереди движение, сломался. Вовремя — стрела, выпущенная практически в упор, просвистела мимо, а ее хозяин, явно не привыкший промахиваться, растерянно вытаращил глаза. Сделать что-либо еще я ему не дал — перескочил через заснеженную валежину, показал атаку в горло правым клинком и вбил левый в под взметнувшуюся вверх руку.

Справа, шагах в двадцати, кто-то жутко захрипел, и я, походя смахнув голову качнувшемуся вперед ерзиду, забыл про его существование. И, углядев между деревьями мелькающие черно-желтые сюрко, понесся дальше — перемахнул через небольшой овраг, обогнул ствол векового дуба и вылетел на крошечную полянку, забитую лошадьми.

Присел, посмотрел сквозь частокол из ног и, не увидев ни ярко-зеленого пятна от шоссов графа Андивара, ни черно-желтых сюрко Илзе и моих воинов, трижды щелкнул языком.

Слева щелкнуло в ответ, а затем до меня донесся голос Клешни:

— У нас все в порядке, ваша светлость! А гости утомились и ждут…

…Дангаз вцепился в рукоять сабли чуть ли не раньше, чем услышал еле слышный скрип петель внешней двери. Еще через миг, открыв глаза и отбросив в сторону нагретую за ночь попону, он вскочил на ноги, бесшумно скользнул к стене рядом с внутренней и мысленно помянул Хелмасты: ни один из воинов, ночевавших с ним в одной юрте, даже не пошевелился!

В это время в крошечной комнате, которую местные называли смешным словом «сени», заскрипели половицы.

— Кто там? — дважды щелкнув языком, негромко спросил шири и поудобнее перехватил саблю.

— Вы живы?! — донеслось из сеней, а через мгновение в комнату ворвался встревоженный ичитай Хагрен, шумно втянул в себя воздух, а затем зачем-то метнулся к очагу.

— Сколько? — заранее холодея от дурных предчувствий, спросил Дангаз.

Сын Укриша, успевший залезть в очаг чуть ли не до пояса и заглянуть в трубу, выбрался наружу, вытер о штаны испачкавшиеся в золе ладони и угрюмо буркнул:

— Три полных десятка и еще четверо…

— Как? — спросил кто-то из проснувшихся воинов.

— Первые — угорели. Вторых вырезали на постах… — ответил ичитай. Потом подумал и горько усмехнулся: — Ночевать в деревянных юртах ничуть не безопаснее, чем в обычных!

С трудом разжав сведенные челюсти, Дангаз потребовал подробностей.

Сын Укриша, успевший опуститься на колени, пожал плечами и с силой дунул на давно остывшие угли:

— Ф-ф-фу-у-у…

— Хагрен, я спросил, как они угорели! — побагровев от бешенства, рыкнул Дангаз.

— Заколотили окна. Заперли двери. Разожгли огонь. Легли спать… — не отводя взгляда от зардевшихся угольков, заговорил ичитай. — А когда уснули, кто-то из надгезцев влез на крышу юрты и заткнул дымоход…

Шири бросил взгляд на окно, заколоченное по его приказу, мельком отметил, что щели между досками чуть-чуть посветлели, и изо всех сил врезал кулаком в стену: здесь, в Над-гез, не было никакой разницы, где и как ночевать. Ведь воины Вильфорда-берза, тенями следующие за его терменом, были неутомимы, как волки, неуловимы, как ветер, и хитры, как степные лисицы. Они не давали покоя ни днем, ни ночью. И убивали, убивали, убивали. Причем совершенно безнаказанно: за шесть дней мотания по дорогам Над-гез термен Дангаза потерял без малого сотню человек убитыми и вчетверо больше ранеными, а эти твари — ни одного!

Что самое обидное, лучшие стрелки рода Уреш, способные на полном скаку всадить стрелу в глаз парящему в небесах орлу, их даже толком и не видели: надгезцы предпочитали атаковать под покровом ночи, в непогоду или из хорошо подготовленных засад. А, вырезав часовых или отстрелявшись, совершенно спокойно уходили в лес, который знали, как собственный айнур. И при этом, словно издеваясь, оставляли за собой хорошо читаемую тропу: «Преследуйте! Мы ждем с нетерпением…»

Такая «война» выводила Дангаза из себя. Да и не только его одного: воины, до смерти уставшие от постоянного напряжения, невыносимого холода и бесцельного мотания между заброшенными стойбищами, все чаще и чаще поглядывали на закат. А в их взглядах, кроме понятной тоски по родным степям, начали проглядывать безысходность и страх.

— Ночевать в юртах мы больше не будем… — почувствовав, что его молчание действует на воинов угнетающе, глухо буркнул он. — В избах можно развести огонь, согреться и обсушиться. Кроме того, их невозможно свалить нам на головы, а потом колоть через шкуры…

Лица воинов потемнели: они смотрели на Дангаза, а видели два десятка изуродованных тел тех, кто так и не успел выбраться из-под обрушившейся юрты…

— И правильно: в избах тепло и сухо… — мечтательно пробормотал Хагрен, подбросил в разгоревшееся пламя еще пару поленьев и вытянул руки над огнем. — А еще в них не дует…

Большая часть воинов покосилась в сторону окна и зябко поежилась — видимо, вспоминала двухдневную метель. А Яштар, сын Энлиха тяжело поднялся на ноги и, неловко прижав к телу раненую руку, исподлобья уставился на Дангаза:

— Скажи, шири, а что будет тогда, когда мы сожжем последнее стойбище надгезцев?

Сын Латрока непонимающе нахмурился:

— О чем это ты?

— Алван-берз пообещал Вильфорду-берзу предавать огню все, что увидит… — ничуть не испугавшись его гнева, сказал воин. — Значит, сегодня мы сожжем это стойбище, завтра — какое-нибудь еще, а через неделю-полторы стойбища закончатся…

— Послезавтра мы должны быть под стенами Влара… — буркнул Дангаз. — Возьмем его, потом — что-нибудь еще и Вильфорд-берз сломается…

Как ни странно, такое объяснение Яштара не удовлетворило:

— За последнюю неделю мы потеряли полную сотню, а половина оставшихся ранена. Послезавтра раненых станет еще больше, а телеги для их перевозки почему-то сгорают чуть ли не каждую ночь…

Шири заскрипел зубами: сын Энлиха, два дня назад собственноручно избавивший от мучений своего младшего брата, задал вопрос, на который у него, Дангаза, не было ответа!

— Думаю, раненых мы оставим во Вларе…

— Дорежете и сожжете нас на его пепелище? — язвительно уточнил Яштар. — Алван-берз дал слово. И отказываться от него ради нас он не будет!

— Ты держишь его саблю… — напомнил шири. — Значит…

— Держал… — перебил его воин, а затем сорвал с руки пропитавшуюся кровью повязку и продемонстрировал Дангазу загноившуюся рану. — Но больше не смогу, так как лекарей мы с собой не захватили…

— Обоз, да еще и зимой, двигается слишком медленно… — поднявшись на ноги и встав рядом с Яштаром, язвительно хмыкнул его единственный сын. — А местных лекарей мы убиваем для того, чтобы курганы из голов не казались слишком низкими…

…Как и предупреждали личины, знатоков традиций эпохи Атгиза Сотрясателя Земли среди ерзидов было очень немного. Поэтому первые несколько мгновений после появления из-за поворота сотни степняков показались нам вечностью. Еще бы — все до единого несущиеся к нам всадники видели перед собой не Круг Последнего Слова, а намеренно изуродованный Круг Выбора. Поэтому жаждали отомстить за издевательство над своими обычаями.

И отомстили бы. Если бы не предусмотрительность Илзе, в буквальном смысле слова заставившей меня перестраховаться: когда атакующие нас воины начали натягивать луки, все девять «моих» ерзидов одновременно вскинули к небу сжатые правые кулаки и слитно рявкнули «Хар-р-р!!!»

Игнорировать призыв к Субэдэ-бали лучники побоялись — окружили нас кольцом и послали одного воина к Большому Начальству. Дабы то взяло на себя ответственность за судьбу тех, кто вручил свои жизни в руки Первого Меча Степи.

Ожидание выдалось недолгим — не прошло и минуты, как из-за деревьев показалась основная часть термена и неторопливо порысила к нам.

Несмотря на то, что Уреши выполнили приказ Алван-берза и поснимали с себя волчьи хвосты, понять, кто из них является шири, оказалось довольно просто: взгляды окруживших нас воинов то и дело скрещивались на невысоком седовласом степняке, едущем в окружении десятка телохранителей.

Кстати, несмотря на не внушающие уважения габариты, выглядел он весьма грозно. Скорее всего, потому, что его лицо было изрезано добрым десятком давно заживших шрамов, а в развороте не особенно широких плеч и в посадке головы чувствовалась несгибаемая воля.

Соображал он тоже неплохо — когда один из его спутников подъехал к нему вплотную и что-то гневно прошипел, шири заткнул его одним жестом. И, кажется, даже объяснил, что именно мы пытались изобразить.

Степняк унялся. На время. А седовласый, остановив коня, с интересом оглядел меня с головы до ног и чему-то удивился.

Несколько мгновений, потребовавшихся ему для того, чтобы обдумать увиденную странность, подействовали на его нетерпеливого спутника, как удар хлыстом на норовистого коня — он вцепился в рукоять своей сабли, привстал на стременах и снова что-то рявкнул. Вернее, попытался. Но был послан далеко и надолго. А его командир внимательно оглядел моих людей, сделал какие-то выводы и снова уставился на меня. Вернее, на мой кинжал.

«Хм… Кажется, он не заметил рукоятей моих мечей…» — подумал я, снова почувствовав его удивление. А буквально через пару ударов сердца, когда взгляд шири метнулся к моим плечам, не удержался от шутки — едва заметно склонил голову и снова замер в неподвижности.

Взгляд ерзида заметался между рукоятями моих мечей. Да так забавно, что я позволил себе улыбнуться. Правда, одними глазами. И вызвал недовольство седовласого. Что, слава богам, никак не сказалось на формулировке заданного им вопроса:

— Я, Дангаз, сын Латрока, шири Алвана, сына Давтала, Великого берза из рода Надзир, спрашиваю тебя, лайши: что привело тебя в Круг Последнего Слова?

То, что шири Урешей, именуя себя, опустил название рода, меня слегка удивило. Но не настолько, чтобы помешать ответить на заданный вопрос так, как предписывают их традиции:

— Я, Аурон Утерс, граф Вэлш, Клинок его величества Вильфорда Бервера по прозвищу Скромный, требую права Голоса!

Седовласый счел меня самозванцем. Однако вместо того, чтобы озвучить свои сомнения, вдруг потребовал доказать, что мои воины являются багатурами!

В первый момент я хотел отказаться. Вернее, заявить, что никакие они не багатуры. Но вдруг заметил тень мстительной радости во взгляде одной из моих личин и разозлился:

— Ты их УЖЕ видишь! Если для вас, ерзидов, знаком багатура является алая подкова на запястье, то для нас, уроженцев Элиреи, им служит черно-желтое сюрко!

Шири обрадовался. Но не тому, что все мои люди — вышеупомянутые багатуры, а тому, что я, ответив так, а не иначе, чем-то ослабил свою позицию:

— Ты хочешь сказать, что каждый, кто носит эту накидку, багатур?

Я кивнул:

— Да, именно так!

И мысленно хмыкнул, увидев, что на лицах практически всех ерзидов заиграли очень нехорошие улыбки.

— Получается, что ты тоже багатур?! — уже не сдерживая радости, спросил седовласый.

Я демонстративно оглядел свое сюрко, а затем удивленно уставился на шири:

— А что, не видно?!

— Что ж… Тогда я, Дангаз, сын Латрока, шири Алвана, сына Давтала, Великого берза из рода Надзир, спрашиваю вас, воины севера — готовы ли вы испытать себя в поединке с лучшими сынами рода Уреш и принять предначертанное вашей Судьбой?

Услышав этот вопрос, я мысленно застонал: девять поединков до первой крови, которые по традиции должен был выиграть соискатель права Голоса, в самом худшем случае могли вызвать у ерзидов разве что недовольство. А восемнадцать, половина из которых должна была пройти в Круге Выбора и могла закончиться гибелью их соплеменников — уже ненависть:

— Если я не ошибаюсь, то право Голоса даруется чуть-чуть по-другому… — пытаясь обойтись малой кровью, спросил я. — Ты уверен, что в Круг должны выйти все девять моих воинов?

Увы, шири не оценил моего великодушия, и мне пришлось отправить в Круг Пайка…

…Противника ему выбирали по габаритам — ерзид, спрыгнувший с коня и шагнувший в Круг Выбора, был выше своих сородичей головы на полторы и раза в два шире. В теплом тулупе, надетом поверх кольчуги и всего того, что было под ней, он напоминал медведя, вставшего на задние лапы. Только вот двигался он заметно медленнее хозяина леса. И постоянно шмыгал красным и здорово распухшим носом.

Когда воин сбросил тулуп на снег и сделал первые разминочные движения, Пайк недовольно поморщился и обратился к шири:

— Твой воин болен и еле стоит на ногах. Может, выставишь вместо него кого-нибудь еще?

— Легкий насморк ему не помешает… — буркнул шири, затем вскинул наг головой саблю и торжественно объявил: — Да свершится воля Субэдэ-бали! Ойра!

— Ойра-а-а!!! — слитно рыкнули ерзиды, а уже через миг Пайку пришлось смещаться в сторону, уходя от мощного, но не особенно быстрого удара в горло. Ждать, пока здоровяк продолжит атакующую связку, шевалье не захотел — рубанул ребром левой ладони по предплечью атакующей руки, выбил из нее оружие и, заблокировав попытку ударить кулачным щитом, легонечко коснулся острием меча яремной вены противника.

Ерзид запоздало отшатнулся, затем покраснел и закашлялся. Да так, что чуть было не выхаркал на снег половину легких.

— Бастар действительно болен! — побагровев от злости, зашипел тот самый степняк, который изображал тень шири. — Поэтому я…

Позволять кому бы то ни было вмешиваться в ход поединков я не собирался, поэтому изумленно выгнул бровь и уставился на него:

— Ты? А кто ты, собственно, такой?

Ерзид поперхнулся.

— Голос шири? Эрдэгэ Алван-берза?

— Хагрен, захлопни пасть!!! — рявкнул седовласый, наверняка успевший оценить ту легкость, с которой двигался Пайк.

Ерзид чуть не лопнул от бешенства, но ослушаться прямого приказа не посмел.

— Субэдэ-бали сказал свое слово, лайши! — выдержав небольшую паузу, торжественно объявил шири. Затем посмотрел мне в глаза и величественно добавил: — Этот воин достоин быть ерзидом и следовать за конем Алван-берза!

Я согласно кивнул:

— Да, достоин. Однако следовать он будет за моим конем, ибо становиться ерзидом в его планы не входит…

— Э-э-э…

— Он вышел в Круг не для того, чтобы сделать Выбор, а чтобы доказать, что достоин называться багатуром… — напомнил я.

— Ты прав… — покладисто согласился седовласый. — Он доказал. Кто будет следующим?

— Ди-ик? — не оглядываясь, позвал я. И не без удовольствия окинул взглядом скользнувшую вперед ладную фигуру Колченогого.

Работать против человека, виртуозно владеющего топором, противнику Дика явно не приходилось. Поэтому первые минуты полторы он пытался оценить его возможности и в основном изображал атаки. Колченогий не препятствовал — лениво отмахивался щитом от ударов, которые могли его достать, напрочь игнорировал те, которые были не опасны и не позволял развернуть себя лицом к солнцу. Само собой, оценить скорость его движений степняк так и не смог, поэтому, услышав смешки моих воинов, решил рискнуть и попытался достать выставленную вперед ногу.

Сабля, отразив клинком солнечный луч, располосовала морозный воздух и упала на снег вместе с кистью, которая ее держала. Ерзиды ахнули, а Колченогий, вдруг оказавшись сбоку от потерявшего равновесие противника, великолепным Крылом Стрижа вбил кромку своего щита в ничем не защищенное горло…

— Субэдэ-бали сказал свое слово, лайши! — намного холоднее, чем в первый раз, сообщил шири. — Этот воин достоин называться багатуром…

— Достойны и все остальные… — в унисон ему сказал я. — Первый, Пайк, был лучшим из этих девяти. Этот — худший…

Седовласый недоверчиво хмыкнул. Потом сообразил, что я даю ему еще одну возможность сохранить жизни своих воинов, и нервно подергал себя за ус. Видимо, пытаясь придумать способ, который позволит ему отступить от обычаев.

Не придумал. Пришлось подсказывать:

— Мне кажется, продолжать поединки Выбора бессмысленно: если бы мы, победив, вступили в твой род, то Уреши бы усиливались с каждым новым боем. А так… так ты просто потеряешь несколько бойцов… Кроме того, я — Утерс. И мое слово тверже стали…

В глазах седовласого появилось что-то вроде уважения:

— Ты мудр и великодушен. Но…

— Для того, чтобы требовать право Голоса, быть багатуром совсем не обязательно… — поняв, к чему он клонит, усмехнулся я. — Однако если у тебя есть желание посмотреть на то, что я представляю из себя, как воин, я, так и быть, выйду и в Круг Выбора…

— Решение, достойное мужчины! — без тени улыбки сказал шири и щелкнул пальцами.

Один из его телохранителей тут же слетел с коня, сбросил с себя тулуп и, выхватив из ножен сразу две сабли, нехорошо оскалился.

— Разогреваться будешь? — взглядом показав на его покрасневшие от мороза пальцы, поинтересовался я.

Степняк, почему-то решив, что я над ним издеваюсь, закрылся Сверкающими Щитами, затем, танцуя, влетел в Круг, остановился в десяти локтях от меня и демонстративно коснулся правым клинком своей шеи. Видимо, показывая, что отрубит мне голову.

Отвечать на его угрозу было ниже моего достоинства, поэтому я дождался, пока седовласый даст команду к началу поединка, и выхватил мечи.

Разбираться с моей техникой ерзид не стал. Вместо этого он показал левой саблей атаку в переднее колено и тут же ударил правой по моему запястью. Вернее, попытался ударить. А когда почувствовал, что не достает, взорвался неплохой последовательностью разноуровневых ударов, чем-то напоминающей концовку учебного комплекса «Прогуливающийся Журавль».

Первые три удара я пропустил мимо. Смещаясь ровно на столько, чтобы продолжать атаку имело смысл. Четвертый подправил и слегка ускорил. А от пятого, направленного мне в пах, просто ушел. И когда степняк на одно мгновение чуть-чуть потерял равновесие, атаковал сам. Сначала вбил левый меч в открывшуюся подмышку, затем правым перерезал связки под коленом и, переместившись за спину противника, на предельной скорости выполнил связку из Медвежьего Когтя и двух «Колунов».

Тело ерзида, за половину удара сердца лишившееся головы и обеих рук, взорвалось тремя фонтанами крови и начало клониться вперед. А я, отработанным движением отряхнув мечи, не глядя забросил их в ножны и повернулся к седовласому.

Тот, явно не ожидавший такого стремительного завершения поединка, остановившимся взглядом смотрел на бьющийся в агонии обрубок и нервно кусал губы. Пришлось напомнить о своем существовании:

— Я, Аурон Утерс, граф Вэлш, Клинок его величества Вильфорда третьего, Бервера, все еще требую права Голоса!

Услышав мой спокойный тон, шири разжал пальцы, которыми стиснул поводья, набрал в грудь воздуха и… уставился куда-то за мою спину.

— Цхатаи. Термен Фарсана, сына Цертоя… — негромко сообщил мне один из «моих» ерзидов. Потом встал на цыпочки, еще раз вгляделся в приближающихся всадников и добавил: — Воин на черном жеребце с белым пятном на груди — сам Фарсан. А справа от него — Карим, сын Тадвина, один из девяти побратимов эрдэгэ…

Поворачиваться к шири спиной, чтобы полюбоваться на одного из людей Гогнара Подковы, я не стал — качнулся с пятки на носок и изобразил недоумение:

— Тебя не убедила моя победа? Или ты собираешься выставить против меня кого-то еще?

Шири гневно раздул ноздри, потом сообразил, что я вправе задать такой вопрос, и рявкнул на весь лес. Видимо, для того, чтобы заглушить приближающийся топот копыт:

— Субэдэ-бали сказал свое слово, Клинок Вильфорда-берза! Ты достоин называться багатуром!

— Рад, что ты пришел к такому выводу… — улыбнулся я. — А теперь, когда мы разобрались с мелочами, я хотел бы увидеть своих противников…

В этот момент за моей спиной раздался недовольный храп осаживаемой лошади, а затем до меня донесся чей-то недовольный рык:

— Что тут происходит?!

— Аррон Утерз, Клинок Вильфорда-берза, потребовал права Голоса! — изуродовав на ерзидский манер мое имя, доложил седовласый. — И я…

— Я говорю голосом Алван-берза! — радостно перебил его тот же голос. — В ремни! И Утерса, и его людей!! Живо!!!

— Он — багатур! — набычился шири и демонстративно накрыл ладонью рукоять сабли. — А любой багатур имеет пра-…

— А он вошел в твой род? — вкрадчиво спросил его один из спутников Карима, на редкость узкоплечий и низкорослый ерзид с лицом, напоминающим крысиную морду.

— Рашват, сын Хнара, алуг Вайзаров… — мрачно выдохнул кто-то из «моих» степняков.

Седовласый отрицательно помотал головой:

— Нет, не захотел. Но уже доказал, что достоин алой подковы, и поэтому я решил…

— Решил? Ты?! А что, ты возомнил себя вождем или алугом? — язвительно поинтересовался Рашват.

— Вряд ли… — ощерился «побратим» Гогнара Подковы. — Скорее всего, он собирается выпустить из рук саблю Алван-берза…

…В зал Совета я шла, как на эшафот. Еле переставляя ноги и толком не замечая ни поклонов попадающихся навстречу придворных, ни приветствий воинов Внутренней Стражи. Вернее, замечать — замечала, но анализировать то, что стояло за их взглядами или жестами, была не в состоянии. Еще бы — перед моими глазами все еще стояло сияющее лицо посыльного, а в ушах звенел его восторженный голос:

— А еще, говорят, что ваши воины пробрались в захваченный Фломерн и сожгли к демонам все склады!

Там, в недавнем прошлом, он сиял, как летнее солнышко, так как искренне верил в то, что эта новость поднимет мне настроение. И не замечал, что каждое слово, срывающееся с его уст, все сильнее и сильнее раздирает мою и без того истерзанную душу.

«Если Алван-берз лишился запасов продовольствия и фуража, то он в должен быть бешенстве…» — раз за разом мысленно повторяла я и… старательно запрещала себе формулировать напрашивающиеся из этого выводы.

Получалось. Первые минуты две. А когда на перекрестке Осенней и Лазурной анфилад я столкнулась с графом Орассаром и увидела, как он улыбается, бессвязные обрывки мыслей сами собой начали складываться в ненавистные предложения: «Для того, чтобы поднять пошатнувшийся боевой дух своих воинов, Алвану нужна или победа, или очень громкий успех. Взять Льес он не смог. Сегрон — тоже. Значит, не сможет удержаться от соблазна воспо-…»

— Новость слышали? — учтиво поклонившись, поинтересовался начальник Внутренней стражи.

— О том, что наши воины сожгли фломернские склады? — стараясь, чтобы в голосе не чувствовалось отчаяния, уточнила я.

Граф кивнул:

— Ага! Вы представляете, один неполный десяток воинов Правой Руки лишил армию ерзидов последней надежды на победу!

Не среагировать на слово «неполный» я, Илзе Утерс, не имела морального права, поэтому «встревоженно» нахмурилась и потребовала объяснений. Оказалось, что волноваться за вассалов моего свекра не было необходимости, так как два воина из десятка, под покровом ночи перебравшегося через городские стены, изначально шли за языком и в уничтожении складов не участвовали.

Естественно, услышав эти слова, я «облегченно» перевела дух и вымученно заулыбалась, а граф, так не почувствовав моего истинного настроения, вернулся к действиям «неполного десятка»:

— Как вы понимаете, склады хорошо охранялись, поэтому пробраться к ним было почти невозможно…

— Для воинов графа Логирда нет ничего невозможного… — «гордо» заявила я. — Ночь, снег, белые накидки и умение передвигаться бесшумно творят чудеса!

Граф по-мальчишески ухмыльнулся:

— Накидки были. Снег тоже. А вот с ночью вы ошиблись: склады сгорели днем!

Я удивленно выглянула в окно, мимо которого мы как раз проходили:

— Там что, был настолько сильный снегопад?

— Нет, настолько сильный ветер! — расхохотался Орассар. — Воины графа Логирда просто-напросто облили маслом и подожгли несколько домов с наветренной стороны. Погасить начавшийся пожар степняки оказались не в состоянии, вывезти все продукты и фураж — тоже. В общем, выгорели не только склады, но и вся юго-западная часть города…

— Умно… — искренне восхитилась я и, ответив на приветствие воинов, застывших по обе стороны от двери в зал Совета, перешагнула через порог. И первым делом уставилась на кресло, в котором обычно сидел Ронни.

Само собой, оно оказалось пустым, поэтому я, мысленно вздохнув, обвела взглядом уже собравшихся членов Королевского совета. Вернее, посмотрела на графа де Ноара, затем наткнулась на лицо графа Олафа де Лемойра, при моем появлении изобразившего учтивый поклон, и напряглась: Старый Лис плавился от гордости. И с большим трудом удерживался, чтобы не выплеснуть на нас то, что его ТАК радовало!

Вменять себе в заслугу успех воинов, спаливших фломернские склады, он не мог, поэтому я приготовилась услышать еще одну «хорошую» новость. И не ошиблась — буквально через пять минут, когда припозднившиеся Вильфорд Бервер и принц Вальдар заняли свои места, граф попросил слова. А когда получил, хитро улыбнулся и заговорил:

— Сегодня ночью сотня Одноглазого Грая, контролирующая Кижерский тракт, полностью уничтожила отряд ерзидов численностью в шестьсот с лишним человек. Потери с нашей стороны — двое убитых и двадцать шесть раненых…

Король потребовал подробностей. И, конечно же, получил: оказалось, что большую часть ерзидов воины де Лемойра вырезали на рассвете, когда умаявшиеся за день степняки мирно спали в походных шатрах. А немногих счастливчиков, каким-то образом умудрившихся вырваться из полевого лагеря, гнали чуть ли не до стен Влара. Не давая им очухаться. И устилая их телами заснеженный тракт…

— Сотня поработала на славу: не ушел ни один ерзид… — закончив рассказ, злорадно оскалился Старый Лис. Потом зачем-то посмотрел на свои ладони, покрытые сеткой из вздувшихся жил, и недовольно поморщился: — Курган из голов складывать не стали. А жаль…

Удовлетворенная улыбка, все время его рассказа игравшая на губах короля, тут же исчезла:

— Я, кажется, отдал приказ!

— Я и сказал — головы не отрезали… — буркнул де Лемойр. А начальник Пограничной стражи, до этого момента радовавшийся новостям, нервно вытер ладони о шоссы и опустил взгляд.

Это заметила не только я: принц Вальдар с хрустом сжал кулаки и подался вперед:

— Граф, вы хотели нам что-то сказать?

Де Ноар угрюмо кивнул:

— До барона Ластера этот приказ почему-то не дошел. Поэтому на дороге перед его родовым замком вот уже два дня высится небольшой такой холмик из пяти с лишним десятков ерзидских голов…

— Степняки осадили де Клади? — одновременно спросили Бервер и де Лемойр.

— Не осадили, а показали, что собираются: разбили лагерь, постояли сутки и ушли. Точно так же, как перед замками барона Гралиера, графов Нордена и Эксли. Только вот Ластер оказался не робкого десятка: дождавшись темноты, он устроил ночную вылазку…

— И, как обычно, возглавил ее сам, не так ли? — хохотнул Старый Лис.

— Угу. В результате схлопотал стрелу в плечо и сейчас лежит пластом…

«Пять с лишним десятков голов — это немного…» — спрятав руки под стол, чтобы члены Королевского совета не заметили моих трясущихся пальцев, подумала я. А затем поняла, что лгу самой себе: за последние несколько дней Алван-берза преследовала такая полоса неудач, что гибель этих пяти десятков могла оказаться той самой последней каплей, которая способна переполнить чашу его терпения…

…С этого момента и до завершения Совета я пребывала на грани реальности и небытия — вспоминала все, что слышала о Алван-берзе от ерзидов-личин, и пыталась понять, как он отреагирует на последние новости.

Увы, образ характера вождя вождей складываться не желал. Скорее всего, потому, что степняки, с которыми я работала, лично с берзом не встречались. Поэтому пересказывали мне самые обычные сплетни: страшную историю о том, что за армией Алвана Дэзири-шо постоянно следует боевой кот самого Субэдэ-бали; слух о том, что бог воинского счастья лично явился в сон к орс-алугу, дабы тот вручил вождю вождей саблю Атгиза Сотрясателя Земли; поверье, что берз отличается невероятной мужской силой, и тому подобную ерунду. В итоге, дважды просмотрев каждый такой разговор, я недовольно поморщилась, вернулась в настоящее, вслушалась в то, что говорит Бервер и… похолодела: личины, с которыми я говорила в ту ночь, сказали ДОСТАТОЧНО, чтобы ПОНЯТЬ! А я слушала, но не слышала!!!

…Последние минуты совета в памяти не сохранились. Дорога в свои покои — тоже: я почти бежала по коридорам, а сама вглядывалась в умиротворенные лица личин и слушала ответы на вопросы. К сожалению, не на те:

«— А что он делал тогда, когда получал право Голоса?

— Брал род под свою руку и вел воинов за собой!

— Как именно это происходило?

— Хм… Не знаю: алуги об этом не рассказывали…

— Странно! Раз Атгиз был величайшим вождем за всю историю вашего народа, значит все, что он делал для объединения Степи, должно было передаваться потомкам не годы, не десятилетия, а сотни лет подряд!

— Должно было… Наверное… Но нам ничего такого не передавали…»

«— Ты сказал, что до появления Атгиза Сотрясателя Земли традиции получать право Голоса в Круге Последнего Слова еще не было. И что вожди, услышав вызов, обычно выставляли против него своих лучших бойцов. Получается, что Атгиз Сотрясатель Земли должен был убивать и вас, ерзидов. Хотя бы иногда!

— Нас он не убивал, так как нес в себе дух Субэдэ-бали, а его Гюрза была продолжением руки!

— Что-то не верится…

— Зря: он считал ерзидов одним народом, поэтому берег жизни своих будущих воинов. И добивался своей цели, не убивая…»

«— Ты уверен, что Алван-берз действительно отпустил того писца?

— Лайши оказался багатуром. А багатуры — соль земли…

— Ты сказал, что лайши в Круг не выходил!

— Он был багатуром по духу. А это — главное…»

Там, в прошлом, я слышала лишь те ответы, которые дарили мне уверенность в том, что Ронни почти не рискует. И радовалась тому, что багатуры вправе сами определять свою судьбу, что в Круге Последнего Слова не убивают и что слово воина, получившего право Голоса, приравнивается к Слову вождя. А ведь личины почти слово в слово говорили одно и то же: все, что связано с Атгизом Сотрясателем Земли, забыто, причем намеренно! А значит, план Ронни — самоубийство чистой воды!

…Эхо от громогласного рыка Карима еще билось между деревьями, а огромная масса людей, волею богов собравшаяся на безымянном перекрестке дорог, уже пришла в движение. Первыми с места сорвалось два полных десятка Вайзаров. И, подняв коней в галоп, понеслось к стоящим у опушки Андивару Фарбо и Варламу Колуну. Буквально мгновением позже зашевелилось еще человек шестьдесят: одна половина, спешившись и повыхватывав из ножен сабли, двинулось ко мне и моим «багатурам», а вторая, привстав на стременах, начала раскручивать над головами волосяные арканы.

«Хорошо, что Илзе в Арнорде…» — краем сознания отметил я, затем почувствовал в движениях бегущих к нам воинов какую-то неуверенность и, просчитав ее причину, «удивленно» уставился на шири:

— И ты позволишь им опозорить себя и свой род?

Тысячник, ошеломленный недавним обвинением в предательстве, аж задохнулся от бешенства, но потом сообразил, что я даю ему шанс оправдаться, и рявкнул на весь лес:

— Стоять, ошвари-нэ[81]: лайши и его багатуры все еще в Круге Выбора!!!

Делириец, на лице которого уже успела появиться довольная улыбка, дураком не был. Поэтому сделал вид, что только что заметил, где я стою, и отменил свой приказ. Правда, только в той части, которая касалась меня и моих «багатуров». А затем демонстративно повернул голову в сторону воинов, уже почти добравшихся до Варлама и графа Фарбо.

Подавать знак «уходи» было бесполезно: в отличие от Колуна, посол Коэлина Рендарра нашу жестикуляцию не читал. И смотрел не на меня, а на приближающихся ерзидов. Кроме того, он не отличался особой выносливостью, передвигался по лесу намного хуже любого из моих воинов, а значит, не имел ни одного шанса оторваться от преследования. Поэтому я дождался вопросительного взгляда Варлама и отрицательно мотнул головой: «Не сопротивляйся!»

Он едва заметно улыбнулся, а через миг упавшие с неба петли арканов бросили его и графа Андивара под ноги подбегающим степнякам.

— И после этого ты смеешь называть себя ерзидом?! — дождавшись, пока их свяжут и поставят на ноги, презрительно спросил я у делирийца.

Как ни странно, ответил не он, а его алуг:

— Все те, кто хотел оказать уважение роду Урешей, находятся в Круге Выбора или рядом с ним!

— Раз эти двое стояли на опушке, значит, их нельзя считать ни гостями и ни переговорщиками! — поддакнул ему Карим и многозначительно улыбнулся: — Итак, граф, у меня в руках — два ваших воина. Дальше объяснять, или догадаетесь сами?

— В Круге или рядом с ним — только багатуры. А у тебя в руках — дар его величества Вильфорда Бервера Алван-берзу и воин, которому было поручено его охранять… — достаточно громко, чтобы мои слова слышали все окружающие нас ерзиды, бросил я.

Проявлять неуважение к дару для вождя вождей, да еще и в присутствии такого количества воинов, было самоубийством, поэтому Карим приказал своим воинам развязать графа Андивара и подвести ему коня. А когда чуть побледневший, но не потерявший лица посол оказался в кольце Вайзаров, церемонно склонил голову и приложил к груди правый кулак:

— Дар Вильфорда-берза будет доставлен Великому в целости и сохранности…

«…поэтому охрана из твоих людей ему уже не нужна!» — мысленно продолжил я явно не законченное предложение, после чего услышал правильный вариант:

— …а воин, который его охранял, станет тем самым аргументом, который убедит тебя выйти из Круга Выбора!

— Знаешь, я очень не люблю, когда меня шантажируют. И, как правило, заставляю шантажистов сильно пожалеть о каждом сказанном слове. Впрочем, об этом мы поговорим чуть позже. А пока, извини, я закончу то, за чем сюда приехал… — уставившись ему в глаза, сказал я. Затем перевел взгляд на шири и учтиво поинтересовался:

— Я, Аурон Утерс, граф Вэлш, Клинок его величества Вильфорда Бервера по прозвищу Скромный, ужетретий раз требую права Голоса! Каким будет твое решение, Дангаз, сын Латрока, шири Алвана, сына Давтала, Великого берза из рода Надзир?

Уреш, до глубины души уязвленный поведением Карима, не колебался ни мгновения:

— Ты — достоин пройти испытание! Да свершится воля Субэдэ-бали!! Ойра!!!

Забавно, но упоминание Первого Меча Степи заставило Карима побледнеть от бешенства: услышав имя бога воинской доблести, он удержал рвущиеся наружу слова, сверкнул глазами, а затем что-то прошипел своему алугу. Тот задумчиво поскреб жидкую бороденку, окинул взгляд моих будущих противников, пробивающихся к Кругу, а затем злорадно ощерился:

— Дангаз-шири! Я, Рашват, сын Хнара, алуг Вайзаров и Голос орс-алуга, спрашиваю от имени Субэдэ-бали: а ты убедился, что этот лайши — багатур и имеет право войти в Круг Последнего Слова?!

Тысячник Урешей побагровел:

— Я — убедился: его мечи только что отправили к Хелмасты Харрама, сына Ченгара!

Алуг «удивленно» выгнул бровь, затем полез в одну из переметных сумок и, вытащив из нее здоровенный бубен, спрыгнул с коня. Я приготовился к неприятностям, и они не заставили себя ждать.

Сначала зарокотал бубен. Не очень громко, но тревожно. Затем строй всадников, за которыми исчез алуг, раздался в стороны, и в образованном коридоре возник кружащийся в безумном танце мужчина. Тулуп, в который он кутался, куда-то исчез, лицо, еще мгновение назад бледное из-за мороза, успело побагроветь, а жилы на шее вздулись и почернели. Двигался он тоже забавно — несмотря на кажущуюся непредсказуемость, каждый прыжок, шевеление рук или изгиб корпуса были отработаны, каждый горловой рык, стон или удар по вибрирующей коже бубна подчинялись какому-то ритму, а бессвязные обрывки слов, изредка срывающиеся с губ, складывались в рваные предложения. И заставляли ерзидов хмуриться.

Нет, ничего особенного он, вроде бы, не говорил. Но с каждой новой фразой у окружавших нас воинов все сильнее и сильнее портилось настроение. Еще бы — алуг, говорящий голосом Субэдэ-бали, «чувствовал» силу наших, надгезских, богов. Причем не где-нибудь, а внутри Круга Выбора. И не только чувствовал, но и гневался на Дангаза-шири, не озаботившегося защитой своих поединщиков и поэтому «отправившего» их на верную смерть.

Позволять ему обвинять себя в колдовстве я не собирался, поэтому, не дожидаясь конца действа, насмешливо поинтересовался, может ли «алуг Вайзаров и Голос орс-алуга, говорящий от имени Субэдэ-бали», прикрыть Круг от постороннего воздействия.

Рашват вопроса «не услышал». Скорее всего, потому, что пытался понять, какой ответ выгоднее. Пришлось обострять ситуацию:

— Если ты настолько слаб, что можешь только говорить — возвращайся в Эрдэше[82]. Если нет — прекращай пустую болтовню и займись делом…

Услышав последнюю фразу, алуг, как раз совершивший очередной безумный прыжок, побледнел от гнева и остановился:

— Я — голос-с-с С-с-субэдэ-бали!!!

— То есть, ты можешь только говорить?!

— Мой дух силен, как…

— Хватит слов: вот — я, вот — Круг Выбора, а вон — ваши воины!

Поняв, что времени на раздумья я ему давать не собираюсь, алуг злобно оскалился, вскинул над головой руку с бубном, а указательным пальцем второй вытянул в мою сторону:

— Сейчас ты познаешь гнев Субэдэ-бали, лайши!!!

— Гнев? А за что на меня гневаться? За то, что я багатур?

— Ты это ещ-ще не доказ-з-зал!!!

— Что за проблема? Вот он я, видишь?!

Алуг зловеще расхохотался, затем развернулся на месте и неторопливо двинулся к воинам, восседающим на конях вокруг Карима.

Следующие несколько минут я расслабленно стоял в центре Круга, смотрел, как алуг «защищает» поединщика от гнева наших богов, и пытался понять, почему так спокоен Карим.

Если бы на его месте был Дангаз-шири, любой другой тысячник или даже сам Алван-берз, я бы так не дергался: после развала Великой Степи ерзиды в Элирее почти не появлялись, а значит, не представляли, на что способен воин из моего рода. А Карим о нас слышал. Совершенно точно. Значит, знал, но на что-то надеялся или… готовил какую-то подлость!

К этому же выводу пришел и Пайк:

— Во время боя всем смотреть не на его светлость, а по сторонам: эти ерзиды могут «случайно» бросить нож или выстрелить из лука…

Мои воины зароптали, но к сведению приняли. А когда подготовка поединщика закончилась и рослый, широкоплечий и на удивление спокойный Вайзар зашагал в мою сторону, уже распределили зоны ответственности и превратились в статуи…

…Первые минуты две боя ерзид меня изучал. Предельно добросовестно и очень вдумчиво. Нет, поворачивать меня лицом к солнцу он даже не пытался. Зато старательно оценивал скорость реакции на ту или иную атаку, длину выпада, согласованность в работе рук и ног, выискивал изъяны в защите и испытывал на прочность мою обоерукость.

Я ему не препятствовал, так как занимался приблизительно тем же самым, а еще краем глаза постоянно контролировал «зрителей».

Первую серьезную атаку — попытку дотянуться до моего выставленного вперед колена — я оборвал смещением в сторону и намеком на встречный удар в горло. Вторую — по запястью левой руки — отводящим блоком и угрозой укола в бедро. А после третьей вдруг понял, что мой противник работает на одно касание. То есть, все его удары служат одной-единственной цели — коснуться моего тела хоть где-нибудь!

Проверил. Дважды «оставив» руку после атаки и один раз — с «задержкой» убрав бедро. Вывод был однозначен — каждый почти получившийся удар вызывал в нем вспышку надежды напополам с радостью. А промахи — крайнее недовольство!

«Гнев Субэдэ-бали, говоришь?» — мысленно воскликнул я, закрутил саблю Вайзара Водоворотом, коротким и почти незаметным касанием левого клинка перерезал жилы на локтевом сгибе левой руки. А через миг, показав атаку в область, уже не защищаемую падающим на землю кулачным щитом, «выронил» правый меч. И забрав саблю у противника самым обыкновенным кистевым перехватом, легонечко чиркнул ее клинком по его шее…

Глаза ерзида, почувствовавшего это касание, чуть не выпрыгнули из орбит. Потом он отскочил к самой границе Круга, дотронулся до еле заметного надреза, поднес окровавленную руку к лицу и смертельно побледнел.

— Уреш, с которым я дрался до этого, был воином! А этот Вайзар — баба, которая боится царапин! — язвительно заметил я, а сам, не отрывая взгляда, смотрел на стремительно сереющее лицо противника, вслушивался во все усиливающийся ропот и мысленно обдумывал свое будущее поведение.

— Дерись, трус! — рыкнул кто-то из сородичей поединщика. — Ну же!!!

— Могу даже одолжить тебе один из своих клинков! — поддакнул я, смещаясь так, чтобы ерзид мог поднять из снега мой меч, не боясь удара.

Воин пошел пятнами, сделал два шага вперед, затем покачнулся, закатил глаза и тяжело упал на колени.

Удостоверившись, что его состояние никак не может быть следствием полученных ранений, я забросил в ножны левый меч и нехорошо ощерился:

— Тот, кто скажет, что один из нас познал гнев Субэдэ-бали, очень сильно ошибется, ибо Первый Меч Степи не имеет к этой смерти никакого отношения! На самом деле один из тех, кто готовил его к поединку, наплевал на традиции ваших отцов и смазал клинок его сабли быстродействующим ядом. Видимо, для того, чтобы оспорить мое право называться багатуром…

Уреши зароптали. Большинство воинов Карима — тоже. А он сам гневно схватился за меч:

— Ты смеешь обвинять Вайзаров в нарушении традиций?

— А причем тут Вайзары? — «удивился» я и с сочувствием посмотрел на воина, упавшего ничком и забившегося в агонии. — Перед боем с ним говорили только ТЫ, ТВОЙ алуг и пара ТВОИХ телохранителей! Следовательно, один из вас пятерых НЕДОСТОИН НАЗЫВАТЬСЯ ЕРЗИДОМ!

— Ты…

— Я — воин, не побоявшийся заступить дорогу целому термену! — холодно напомнил я. — А ты, обманом вошедший в род Надзиров, прячешься за спинами Вайзаров и позоришь человека, который дал тебе право следовать за своим конем!

— Я вошел в род Алван-берза по праву Выбора!!! — рявкнул делириец.

— Честно говоря, сомневаюсь. Впрочем, почему бы тебе не доказать, что я ошибаюсь? Вот он, Круг! Войди в него еще раз!

— Ойра! — воскликнул Дангаз-шири.

— Ойра!!! — взревел весь его термен и добрых две трети Вайзаров.

— Я…

— Время слов прошло… — ухмыльнулся я. — Пусть говорят клинки!

…В том, что Карим вошел в род Надзиров по праву Выбора, я убедился чуть ли не в первое мгновение боя. Впрочем, чисто теоретически — несмотря на то, что его атакующая связка была исполнена на очень хорошей скорости и изобиловала хитрыми финтами, я остался целым и невредимым. Ему повезло меньше — разорвав дистанцию и развернувшись ко мне лицом, он получил небольшую, но весьма унизительную рану в верхней части правой ягодицы.

— Ты труп… — побледнев от бешенства, прошипел он и снова бросился в атаку.

— Разве? — хмыкнул я, скользнул впритирку с рвущим воздух клинком и вбил локоть в щерящийся рот.

Нижняя челюсть не выдержала. Зубы верхней — тоже. А у их хозяина, ошеломленного в буквальном смысле слова зубодробительным ударом, на несколько мгновений потемнело в глазах.

Добивать его я не стал — разорвал дистанцию, убрал в ножны левый меч и незаметно вытащил из шва сюрко одну из заблаговременно вставленных в него игл.

В следующую атаку Карим уже не бросался, а шел. Очень осторожно и расчетливо: показал удар в колено, затем «поплыл» взглядом, пытаясь уверить меня в том, что на несколько мгновений поддался боли в сломанной челюсти. А когда не преуспел, взорвался хорошо отработанной связкой, чем-то напоминающей «Прогулку по доске».

Первые два удара, выполненные с должной мощью и скоростью, я отвел, третий жестко заблокировал, а от четвертого, направленного мне в горло, ушел шагом вперед-в сторону. После чего пробил, дотянувшись до одной хитрой точки на шее, вогнал в нее иглу на глубину в полтора ногтя.

В принципе, после этого я мог отойти к краю Круга, сесть в сугроб и получать удовольствие: боль, которую испытывал Карим, была почти невыносимой. Мог. Но не сел — выбил в сторону левую ногу Карима, чуть придержал потерявшее равновесие тело и ударом левого кулака сломал одиннадцатое ребро.

— С-с-скотина… — скорее, простонал, чем прорычал Карим и каким-то образом умудрился повернуться ко мне лицом.

Я мило улыбнулся, лениво отвел слабый и чрезвычайно медленный удар в низ живота и, снова скользнув ему за спину, «совершенно случайно» задел витой наконечник иглы.

Острие скользнуло в тело еще на половину ногтя, заставив делирийца выронить клинок и взвыть на всю округу.

— Багатуры не кричат… — презрительно скривившись, буркнул я. Нет, не для него, а для ерзидов, образовывающих Круг. Потом вогнал иглу до упора, обломал наконечник и добавил: — И не плачут. Ни от боли, ни от унижения!

Этих слов Карим уже не услышал, так как сложился пополам, уткнулся лицом в снег и завыл. Впрочем, это меня нисколько не расстроило — убрав в ножны правый меч, я заложил большие пальцы за пояс, повернулся к делирийцу спиной и нашел взглядом алуга:

— Скажи, Рашват, сын Хвара, в этом бою я победил сам или мне помогали наши боги?

Алуг набычился, но промолчал.

— Молчит… — повернувшись к шири, ухмыльнулся я. — А знаешь, почему?

— Знаю… — неожиданно ответил ерзид. — Если он скажет, что ты победил сам, то я признаю твое право на испытание. Если нет, то получится, что он, называющий себя голосом Субэдэ-бали, слаб и бесполезен, так как не в состоянии защитить даже одного воина!

— Правильно… — удовлетворенно кивнул я. — Воина. А не багатура. Ладно, демоны с алугом Вайзаров и его мнением. На чем мы с тобой остановились?

Тысячник усмехнулся в усы, прокашлялся, а затем торжественно объявил:

— Я, Дангаз, сын Латрока, шири Алвана, сына Давтала, Великого берза из рода Надзир, говорю на всю Степь: багатур Аррон Утерз, Клинок Вильфорда-берза, заслужил Право Голоса!

— А как же девять поединков до первой крови? — недовольно поинтересовался алуг.

— Если хочешь, можешь выйти в Круг сам. А я и мои воины видели достаточно, чтобы признать за ним Право Голоса без испытаний…

…Изменение своего статуса Аррон-алад[83] принял, как должное — не успело затихнуть эхо от троекратного вопля «Ойра!», как он спокойно вышел из Круга Последнего Слова и приказал Вайзарам отпустить его людей.

Воины, охранявшие пленника, не раздумывали ни мгновения. Видимо, понимали, что перечить аладу, признанному самим Субэдэ-бали, Рашват-алуг побоится. Те, кому поручили «беречь» «дар» Вильфорда-берза, оказались чуть менее расторопными, поэтому отъехали от надгезца только после гневного рыка своего ичитая. Ничего удивительного в этом не было — они, как и большая часть ерзидов, волею Субэдэ-бали собравшихся на перекрестке лесных дорог, этого приказа, скорее всего, просто не услышали. Так как во все глаза смотрели на воющего Карима и пытались понять, как боль в сломанной челюсти может превратить воина в кусок пересохшего кизяка.

Дангаз-шири этого тоже не понимал — один из девяти побратимов эрдэгэ, не раз доказывавший свою доблесть, просто не мог так унизиться! Однако унижался: не просто орал, а катался по снегу, то раздирая ногтями собственную шею, то выгибаясь дугой и содрогаясь всем телом, будто в агонии. Впрочем, никакого сочувствия его мучения не вызывали — человек, приказавший своему воину взять в Круг Выбора отравленное оружие, заслуживал и худшей участи.

Жаль, что это понимали не все — после очередного приступа конвульсий, во время которого на губах Карима запузырилась кроваво-красная пена, Хагрен с хрустом сжал кулаки и негромко поинтересовался:

— Может, его добить? Ну, чтобы не мучился…

Дангаз отрицательно помотал головой:

— Даже не думай! Если то, что он испытывает, результат удара, который мы не заметили, то ты оскорбишь Аррон-алада. Если это гнев Субэдэ-бали, то…

Договаривать предложение до конца шири не стал, так как заметил, что лайши поворачивается к нему лицом и набирает в грудь воздух.

— Я, Аурон Утерс, граф Вэлш, Клинок его величества Вильфорда Бервера и алад, признанный Первым Мечом Степи, хочу говорить с вождем твоего рода!

Надгезец был в своем праве, поэтому Дангаз склонил голову в жесте подчинения:

— Я тебя услышал, и девять моих лучших вои-…

Аррон-алад отрицательно помотал головой:

— Извини, что перебиваю, но Элирея и Степь — в состоянии войны, а мнение «девяти твоих лучших воинов» недостаточно весомо даже для Рашват-алуга…

— И чего же ты хочешь?

— Сопровождать меня должен ты и весь твой термен…

Шири почувствовал, что на его шее затягивается волосяная удавка — один вождь вождей в Степи уже был, и его реакцию на появление соперника Дангаз представлял слишком хорошо:

— Я — не могу: у меня приказ Алван-берза, и я обя-…

Надгезец равнодушно пожал плечами:

— Воля алада, несущего Последнее Слово, выше любых приказов…

Да, воля алада, несущего Последнее Слово, действительно считалась священной. Ведь когда-то ее изъявлял сам Атгиз Сотрясатель Земли, воин, сначала придумавший и навязавший ерзидам традицию выслушивать того, кто заслужил Право Голоса, а затем с ее помощью заставивший всю Степь держать свою саблю.

Аррон-алад Атгизом не являлся, но Право Голоса заслужил. Следовательно, имел полное право говорить с любым из вождей, включая берза. Или не имел?!

«Девяти поединков он не проводил!!!» — мысленно взвыл шири. — «Значит…»

— Если ты сомневаешься в моем праве Говорить, я могу вернуться в Круг и провести столько поединков, сколько воинов у тебя осталось. И не до первой крови, а до смерти… — невесть как прочитав его мысли, сказал Аррон-алад.

Соглашаться с требованиями лайши сразу после этих слов значило потерять лицо, поэтому Дангаз сделал вид, что озабочен совсем другим:

— Я не знаю, где сейчас находится Дзарев, сын Чарса…

— Зато ты знаешь, где он будет завтра или послезавтра… — уверенно сказал Аррон-алад. — Что меня вполне устраивает…

«Завтра или послезавтра он будет у Влара. Вместе с Алван-берзом!» — ужаснулся сын Латрока. — «Если я привезу лайши в лоор-ойтэ, меня сочтут предателем. Если откажусь — то проявлю неуважение к Субэдэ-бали…»

— Пусть едут с плотными мешками на головах! — подал голос Хагрен. Аррон-алад фыркнул:

— Идея хорошая, но только на первый взгляд…

— А на второй — плохая? — не удержался ичитай.

— Как вы, наверное, успели заметить, сейчас неспокойно на ВСЕХ дорогах Элиреи…

Дангаз невольно кинул взгляд на телеги с ранеными и с силой сжал зубы.

— То есть, наши воины следуют ЗА ВСЕМИ вашими терменами. Следовательно, особой необходимости завязывать нам глаза нет — куда бы вы ни поехали, информация об этом будет передана моему королю. Что касается «второго взгляда», то как только те, кто устраивает вам засады, увидят, что среди ваших воинов едут пленные в черно-желтых сюрко, вы начнете умываться кровью…

— А если вы будете ехать свободно, то нападений, конечно же, не будет? — поняв, куда клонит лайши, спросил шири.

— Вас не тронут вообще. Даю слово!

— А нас? — неожиданно для всех поинтересовался Рашват-алуг.

По губам лайши скользнула о-о-очень неприятная улыбка:

— А вам я ничего не обещал…

Шелест ткани, скользящей по натертому полу, я услышала одновременно со скрипом петель. Поэтому прикрывать грудь или открывать глаза не стала. Впрочем, я бы не стала шевелиться даже в том случае, если бы услышала топот сапог — не было ни сил, ни желания.

Подол платья прошелестел через всю купальню, затем я почувствовала, как колыхнулась вода в моей бочке, и услышала недовольный голос Даржины:

— Ты что, с ума сошла?! Вода ж совсем холодная! Простудишься!!!

Сам факт ее появления в моих покоях был чем-то невероятным. А уж искренняя забота в голосе — так вообще: несмотря ни на что, одна из самых сильных Видящих за всю историю рода Нейзер считала меня ребенком. И относилась соответственно. То есть, замечать замечала, но общаться предпочитала с личностями «своего уровня» — королем Вильфордом, графом Логирдом или шевалье Вельсом Рутисом. Само собой, я удивилась. И, ненадолго вынырнув из мутного забытья, попыталась представить причину, побудившую ее явиться в мои покои.

Само собой, задумалась я на втором плане. А на первом — виновато улыбнулась:

— Да мне, вроде, не холодно…

— А губы посинели просто так! — сварливо проворчала Даржина, а затем рыкнула на все Западное Крыло:

— Эй, кто-нибудь!

— Да, леди?

— Пару ведер кипятка! Живо!!!

Заботы со стороны бабки мне чувствовать не приходилось, поэтому я на некоторое время забыла про мысли о Ронни и пристально вгляделась в ее лицо. Безрезультатно — в образе, который держала Даржина, не было ни одного слабого места.

Помучившись минуты полторы-две и не найдя ни единой возможности прочитать ее истинные эмоции, я мысленно обозвала себя дурой, снова закрыла глаза и ушла в прошлое. В тот самый разговор, после которого я пообещала графу Логирду не покидать дворец.

«— И чем, по-твоему, ты сможешь ему помочь? — дослушав мой монолог, поинтересовался граф Логирд…

— Многим… — стараясь держать себя в руках, выдохнула я. — Ушеры у меня хватает, значит, при необходимости, я смогу сделать личинами столько ерзидов, сколько понадобится…

— Сто? Двести? Тысячу? — насмешливо уточнил граф.

— От силы человек двадцать-двадцать пять. За трое суток каторжного труда… — подала голос леди Даржина. Потом подумала и добавила: — А потом сляжет. Эдак на неделю. И будет лежать пластом, так как отравится ушерой…

— Двадцать личин — это немало… — с уважением посмотрев на меня, хмыкнул Неустрашимый. — Но даже если бы ты могла создать их без вреда для своего здоровья, помощи бы я не принял…

— Почему?! — удивилась я.

— Для начала, я не имею никакого представления, где твой муж сейчас и, тем более, не знаю, где он окажется завтра, послезавтра или через три дня…

Дальше можно было не объяснять: я прекрасно знала, что термены Алван-берза кочуют по Элирее, как по своей родной Степи, нигде не останавливаясь дольше, чем на ночь. Что стараниями десятника Гогнара Подковы чуть ли не половина этих отрядов делает вид, что сопровождает вождя вождей. И что именно из-за этого мой муж вынужден использовать традиции ерзидов для реализации своего безумного плана.

— Да, не знаете… — стараясь не показывать своего отчаяния, выдохнула я. — Однако за отрядом Ронни следует десяток Краста Фитиля, которому поручено раз в два дня отправлять нам голубей!

— И что с того? — устало усмехнулся Неустрашимый. — Ведь связь с ним у меня односторонняя: Фитиль может посылать мне письма, а я — нет!

— Этого вполне достаточно, ведь я могу ждать информации о местонахождении Ронни в любом из городов восточной части Элиреи. Скажем, в Заречье!

Взгляд моего свекра на миг потемнел:

— Хм… Ты что, действительно не понимаешь? Ладно, объясню по-другому: допустим, ты добралась до того же Заречья и даже дождалась информации о местонахождении Ронни. А что потом? Выедешь из города и помчишься к нему на помощь?

— Ну да… — кивнула я.

— А ты подумала о том, что с момента отправки письма Фитилем и до прилета моего голубя в Заречье пройдет не менее семи-восьми часов?

Я закусила губу и мысленно застонала. А граф Логирд продолжал бить по больному месту:

— Восемь часов — это очень много. За это время термен, к которому прибьется твой муж, успеетсделать целый дневной переход. А куда — ты уже не узнаешь, так как посылать голубя туда-не-знаю-куда я не смогу…

Я мысленно обозвала себя дурой и угрюмо кивнула в знак того, что поняла. Только вот графа это не остановило:

— Это еще не все. Даже если место, о котором сообщит Фитиль, окажется сравнительно недалеко от Заречья, то, чтобы туда успеть до ухода ерзидов, тебе придется поторопиться. Ехать быстро по лесным тропинкам не получится — они завалены снегом. А по дорогам слишком рискованно…

Он был прав. Во всем. Поэтому я поднялась с кресла и присела в глубоком реверансе:

— Спасибо, что выслушали, ваша светлость. Я все поняла. Вы позволите мне удалиться?

Граф вгляделся в мое лицо и… испугался:

— Илзе, я сделаю все, чтобы Ронни остановили: разошлю голубей во все горо-…

— Ваша светлость, я действительно поняла… — грустно улыбнулась я. — Поэтому не волнуйтесь: сбегать из дворца я не буду…»

…Как ни странно, пока служанка бегала за водоносом, леди Даржина не сказала ни одного слова — просто стояла у бочки и смотрела на меня. А вот когда за дверью послышалось шарканье сапог, зашелестела платьем и поплыла к выходу. Я невольно прислушалась к доносящемуся до меня разговору и удивилась: судя по отдельным репликам, моя бабка отобрала у водоноса ведра с кипятком и собиралась втаскивать их в купальню самолично!

Прошлое было отодвинуто куда подальше, а я, вскочив на ноги, попыталась выбраться из бочки.

— Сиди! Донесу уж как-нибудь! — фыркнула Даржина, показавшись в дверях и увидев, что я нашариваю ногой табурет. А когда поняла, что слушать ее я не собираюсь, грозно нахмурила брови: — Ждать, пока ты высушишь тело и волосы, оденешься и приведешь себя в порядок, мне просто некогда. Так что давай поговорим тут…

Я замерла. Ибо, произнося фразу «мне просто некогда», Даржина на миг убрала образ. И дала мне почувствовать, что эти слова продиктованы не набившей оскомину сварливостью, а долгом. Тем временем моя бабка подтащила одно из неподъемных ведер к бочке, не без труда подняла его на уровень груди и скомандовала:

— Сдвинься в сторону, а то ошпарю!

Я сдвинулась, дождалась, пока содержимое ведра окажется в бочке, а затем хмуро поинтересовалась:

— Что-то случилось, да?

Даржина потрогала воду указательным пальцем, не особо довольно поморщилась, а затем упала на мокрый табурет и тяжело вздохнула:

— Случиться — не случилось. Но ты оказалась права…

Меня заколотило:

— И… в чем?

— В том, что план Аурона безумен…

— А п-подробнее м-можно? — непослушными губами прошептала я и нервно сглотнула.

Бабка кивнула, затем заставила меня опуститься в воду, а сама невидящим взглядом уставилась в стену:

— Часа полтора назад Бервер получил письмо от десятника Краста Фитиля. Так вот, по результатам первой встречи твоего мужа с ерзидами можно утверждать, что нынешние ерзиды не чета тем, старым. И в их обществе ни статус багатура, ни статус посла никаких гарантий безопасности не дают!

— Что с моим мужем?! — с трудом усидев на месте, спросила я. — Он отбился?! Или, может, ранен?!

— С ним все в порядке… — начала было Майра Бервер, затем махнула рукой, вытащила из-под края декольте смятый кусочек пергамента и протянула его мне.

«На Х у дер. Н. Морось. вс. атр. ерз. р. Уреш. КВ — да. Пат. приб. ище 1 атр. ерз. п. ком. дел-ца. Пыт. схв. г. А.У. Саст. паед. 2 атр. ост. там. 1 и г. А.У. уех. на юг. Фитиль.»

— Крестик, как я понимаю, сокращение от слова «перекресток», «атр» — от «отряд», а «паед» — от «поединок». А что такое «п. ком. дел-ца»? — дважды прочитав налезающие друг на друга слова, поинтересовалась я.

— Местное сокращение. «Под командованием делирийца»…

— Если «КВ» — Круг Выбора, а «Да» — доклад о том, что он состоялся, то где упоминание о Круге Последнего Слова?

— Илзе, мы читали то же самое письмо, что и ты… — раздражено фыркнула Даржина. — Поэтому об остальном можем только догадываться!

Я закусила губу, чтобы не обложить Фитиля площадной бранью. А вот моя бабка не удержалась:

— Краст — недоумок: на обратной стороне пергамента осталось море свободного места, а он пожалел черкнуть пару лишних строк!

— Леди, а где находится эта Нижняя Морось? — как можно спокойнее спросила я.

Даржина ощутимо напряглась, но все-таки ответила:

— Не Нижняя, а Навья. Бервер сказал, что где-то на полпути между Оршем и Вларом…

Я представила себе карту Элиреи и криво усмехнулась:

— Мда… Далековато…

Потом пристроила затылок на край бочки, закрыла глаза и вдруг почувствовала, что вокруг моего запястья, лежащего на краю бочки, смыкаются холодные пальцы моей родственницы:

— Только не вздумай делать глупости, ладно?

Я горько улыбнулась:

— Сбегать из дворца не буду. Во-первых, дала слово графу Логирду. Во-вторых, без помощи воинов Правой Руки заблужусь в ближайшем лесу. Ну, и в-третьих, убежать не мне никто не даст: с недавних пор число воинов у дверей в мои покои утроено. Причем один из них постоянно стоит у открытого окна, а остальные переговариваются и старательно не смотрят мне в глаза…

— Ну… — протянула моя бабка и заткнулась.

— Ее величество королева Майра приходит в гости только вместе со своим венценосным супругом… — разозлилась я. — А служанки постоянно меняются!

— Не злись… — примирительно улыбнулась она. — Лучше верь, что с твоим Ронни все будет хорошо: он умен, расчетлив и видит мир не так, как все остальные. Поэтому…

— …умрет, как только поднимет зеленый стяг… — с трудом удерживая рвущиеся наружу слезы, выдохнула я.

Даржина подумала и… кивнула:

— Этот «довод» не понравился и мне. Поэтому я дам ему другой, не менее весомый…

…Наэли-иштар[87] гневалась. Сильно. Вместо бездонной сини неба над заснеженной равниной нависали низкие серые облака, а порывы обычно прохладного и ласкового[88] ветерка казались ударами ледяных клинков. Хотя почему «казались»? Они с одинаковой легкостью пронизывали и плотный войлок бурок, и трофейные меховые тулупы, жалили в самые уязвимые места и выбивали слезы даже у самых стойких воинов Степи.

Что самое обидное, гнев Матери Севера беспокоил только ерзидов. Зато изнеженные лайши, прячущиеся за высоченными стенами Влара, не обращали на буйство ледяного ветра никакого внимания: большая их часть пряталась от него в больших-юртах-для-воинов, а часовые, несущие службу на стенах, грелись у чанов с кипящим маслом. И лишь изредка поглядывали в сторону лоор-ойтэ, чтобы убедиться в том, что его еще не занесло.

Ничего удивительного в этом не было — каждый порыв ветра бросал на каркасы юрт все новые и новые шкуры[89] снега и постепенно превращал огромнейшее стойбище в жуткое подобие надгезского кладбища. Лайши это, наверное, радовало, а сородичей Алвана заставляло с тоской поглядывать на юг. Туда, где за заснеженными лесами лежала Степь. Теплая, любящая и до безумия добрая к своим сыновьям.

Видеть тоску в взглядах было больно. И страшно — за какие-то полторы недели термены, опьяненные легкой победой над Лайш-араном, успели не только «протрезветь», но и почувствовали неуверенность в ближайшем будущем. И не по своей вине — каждый из тех, кто держал его, Алвана, саблю, делал все, что должно. Только вот толку от этого было мало: хитрый, как лис, Вильфорд-берз всячески уклонялся от прямых столкновений, точно зная, что голод и холод намного более страшные враги, чем вся его армия, вместе взятая!

При мысли о голоде в желудке неприятно засосало, и Алван, сглотнув вязкую слюну, с ненавистью уставился на покрытые снегом зубцы городских стен, над которыми там и сям поднимались клубы грязно-серого дыма: по уверениям Гогнара, продуктов, хранящихся на складах Влара, было достаточно, чтобы кормить все ерзидские термены в течение года!

«Город будет моим. Чего бы мне это не стоило…» — подумал берз. И почти сразу же заскрипел зубами, сообразив, что не взять город он не может, так как тех жалких запасов продовольствия и фуража, которые удалось вывезти из Фломерна, его воинам хватит от силы еще дня на четыре.

— Гогнар?! — не без труда расслабив сжатые зубы, хрипло выдохнул он.

Эрдэгэ, до этого момента пристально вглядывавшийся в суету на надвратной башне, развернул коня и вопросительно изогнул бровь:

— Да?

— Когда?

Сын Субэдэ-бали задумчиво поскреб спутанную бородку, затем зачем-то поднял взгляд к небу, несколько долгих-предолгих мгновений вглядывался в одному ему известное нечто, а затем, наконец, сподобился ответить:

— Послезавтра на рассвете…

«Цхатаи, Маалои и Уреши еще не подошли, а один из терменов Вайзаров сопровождает Карима с его соглядатаями к Китцу и вернется в лучшем случае через три дня…» — напомнил себе вождь вождей, но озвучивать свою мысль не стал — Гогнар знал все это не хуже него.

— Лезть на стены не придется… — как обычно, прочитав его мысли, уверенно сказал эрдэгэ. — Лодд и его люди нашли подземный ход. Вернее, два…

В то, что под серыми стенами Влара может быть не один, а несколько подземных ходов, верилось легко: город был раз в десять больше, чем стойбище у Сердца Степи. А вот в то, что по ним удастся провести хотя бы сотню воинов, почему-то не очень.

— Найти мало. Ими еще надо суметь воспользоваться… — угрюмо буркнул берз и наткнулся на бешеный взгляд эрдэгэ:

— Сумеем!

Как ни странно, гнев сына Субэдэ-бали Алвана не испугал — берз спокойно выдержал его давящий взгляд, а затем повернул голову в ту сторону, где за снежной пеленой должен был скрываться Эмейский хребет и попытался представить себе дорогу через перевал.

— С нами Первый Меч Степи, и уходить нам не придется! — отвечая на еще не оформившуюся мысль, раздраженно прошипел Гогнар. — Послезавтра утром мы возьмем Влар, дня через четыре — Китц. Потом изобразим, что уходим к Алемму и ударим по Арнорду!

Несмотря на уверенность, с которой говорил лайши, представить себе такое завершение войны у берза почему-то не получалось. Поэтому он пожал плечами и все-таки озвучил свою мысль:

— Ты сам говорил, что вождь, думающий только о победе, служит не Субэдэ-бали, а Хелмасты! Терять воинов, которые держат мою саблю, я не собираюсь, поэтому хочу заранее предусмотреть все возможное и невозможное…

Гогнар задумчиво прищурился, а затем кивнул. Правда, не очень удовлетворенно:

— Слово, достойное Великого Вождя Вождей!

— Не люблю лесть…

— Это не лесть. Впрочем… Ладно, если уходить, то уж точно не в Онгарон!

— Почему?

Лайши вытащил руку из меховой перчатки, потер побелевший от мороза нос и криво усмехнулся:

— Бадинет Ленивец далеко не дурак и уже давно понял, что Саммор и Ерик мы осадили только для того, чтобы убрать Золотую Тысячу из Элиреи. Пока в Онгароне буйствуют только рода Эхши, Нерзесов и Оххаров, его армия будет носиться за ними вдогонку и ждать, пока они ошибутся. Если же границу перейдут все наши воины, он бросит армию на нас…

— И что?

— Нормальная дорога… то есть, дорога, по которой пройдут телеги с ранеными, через Эмейские горы всего одна. И оборонять ее будет Золотая Тысяча графа Гайоса Ранмарка…

— Один термен, пусть даже отборный, мы сомнем и не заметим!

— Золотая Тысяча тысячей только называется. На самом деле в ней десять полных сотен тяжелых пехотинцев, три конных и семь пеших сотен арбалетчиков, а еще разведчики, землекопы, каменщики, обслуга осадных машин и так далее…

— Хорошо, пусть их не одна, а три или четыре! Мы втопчем в снег их всех! — раздраженно рыкнул Алван.

Эрдэгэ пропустил его рык мимо ушей:

— Кроме них, нам будет противостоять Алая тысяча под командованием барона Глайра и три-четыре сотни Пограничной стражи. Воины во всех этих терменах очень неплохие. Они великолепно знают дорогу и ее окрестности, никогда не проигрывали битв и… совсем недавно ГОТОВИЛИСЬ к войне с Элиреей!

— Нас — больше!!!

— И что? Вся приграничная территория Онгарона — одна большая крепость!

Нарисованная картина выглядела более чем неприятно. Поэтому взгляд берза тут же метнулся к веренице возов, между которыми деловито сновали лекари. Стараниями неуловимых стрелков Вильфорда-берза раненых было много. Во всех родах. И они постепенно становились обузой.

«Мы были песчаной бурей…» — горько подумал Алван. — «Мириадами песчинок, сметающих все на своем пути и в то же время неуловимых, как ветер. А кем мы стали сейчас?»

— Хорошо, в Онгарон идти бессмысленно… — буркнул он. — Возвращаться в Лайш-аран через весь Над-гез — тоже. Остается Делирия и Ратмар…

В глазах лайши мелькнуло что-то непонятное. Однако тут же пропало:

— Чтобы добраться до Делирии, надо перейти через Ледяной хребет. Проезжих дорог всего две. Обе идут по высокогорью и перекрыты абсолютно неприступными крепостями. Даже если представить, что мы пробьемся, то за ними нас будет ждать армия Иаруса Молниеносного. А она — самая многочисленная и хорошо подготовленная армия на Диенне!

— Значит, уйти мы можем только в Ратмар…

— Да, можем. Но зачем куда-то уходить? Мы пришли побеждать? Значит, победим тут!

— Победим… — эхом повторил Алван-берз, потом почувствовал, что его голос звучит не так уверенно, как должен звучать у вождя вождей, и разозлился. На себя. Развернул плечи, вскинул подбородок, скользнул взглядом по разноцветным тряпкам, развевающимся над надвратной башней и вдруг заметил, что их не три, а четыре. Это было странно: из рассказов Гогнара он знал, что означает каждый. Черный надгезцы считали цветом войны и поднимали над всеми городами королевства. Черно-красный показывал, что город в осаде и не откроет ворота ни беженцам, ни воинам, уходящим от преследования. А разноцветный, с какими-то рисунками, обычно висящий выше всех остальных, говорил о том, что в стойбище присутствует родовой вождь. Здесь был еще и бело-зеленый. Причем этот, новый, был подвешен на одном уровне с разноцветным!

— Герба на нем нет… — снова услышав его мысли, подал голос эрдэгэ. Потом подумал и рявкнул на всю округу:

— Касым?!

— Да?

— Всех воинов с ловчими соколами — в поле! Живо!! Ни в город, ни из него не должен пролететь ни один голубь!!!

Сын Шакрая коротко кивнул, поднял коня на дыбы и унесся к лоор-ойтэ, а Гогнар очень недовольно оскалился:

— Вымпел, скорее всего, сигнальный. Кому-то, кто прячется где-то неподалеку…

— Как стемнеет, надо будет перекрыть подходы к «журавликам»… — напомнил Алван, затем оглянулся на белую стену за своей спиной и с хрустом сжал кулаки: в любом другом королевстве он послал бы воинов прочесывать леса и уничтожил бы тех, для кого вывесили эту тряпку. А тут, в Над-гез, боялся об этом даже думать!

Ощущение собственного бессилия вызвало вспышку гнева. Жаркого, как лик Удири-бали. Поэтому когда со стороны дороги послышался приближающийся перестук копыт, он поднял кобылку на дыбы, рванул за правый повод и бросил ее навстречу передовой сотне Урешей…

…Ерзида, умершего от ран под самое утро, похоронили между делом, чуть ли не на бегу: вырыли неглубокую, мне где-то по пояс, ямку, опустили в нее завернутое в холстину тело и забросали его землей. А затем, почтив павшего сородича угрюмым молчанием, попрыгали в седла и рысью двинулись к околице.

Нет, конечно же, на лицах некоторых Урешей читались и скорбь, и грусть, и желание отомстить, но в общем процедура показалась мне донельзя куцей и какой-то не слишком уважительной по отношению к усопшему. Впрочем, высказывать свои мысли по этому поводу я, конечно же, не стал, а сосредоточился на поддержании образа вождя, готовящегося молвить Последнее Слово.

Не скажу, что это было просто. Ведь вбитые в плоть и кровь привычки требовали смотреть по сторонам, выискивая малейшие признаки опасности, вместо того, чтобы хмурить брови, надувать щеки и глубокомысленно смотреть вдаль.

Смотрел. Упорно. Минута за минутой. И от безделья вспоминал все, что слышал об Атгизе Сотрясателе Земли, человеке, навязавшем ерзидам те самые традиции, на которых строился мой план.

…О том, как и чем жил будущий вождь вождей до побега из дому, допрашиваемые мною ерзиды ничего не знали. Да и сам побег из стойбища завуалировано называли первым шагом по «Великому Пути Багатура». Но у меня сложилось твердая уверенность в том, что жил он неважно. Иначе бы не бросил свой род и не ушел бы искать лучшей доли на север, в страну «мягкотелых лайши».

Где и как Атгиза носило первые годы, они тоже не имели представления, поэтому отделывались глубокомысленными фразами вроде «совершал великие подвиги», «поил Гюрзу кровью своих врагов» и «закалял свой дух в сражениях». На самом деле все было куда прозаичнее — если верить графу Андивару Фарбо, читавшему архивы Ночного двора Делирии, то в течение пары-тройки лет юный ерзид, сбежавший от скуки кочевой жизни в Большой Мир, скитался по королевствам, пытаясь найти применение своим невеликим талантам. Увы, оказалось, что умение держаться на лошади, бросать аркан да пасти овец не востребованы ни в Онгароне, ни в Вигионе, ни Монерро, ни в Челзате[90]. И мальчишка, оголодав, был вынужден начать воровать.

Сколько продолжался этот период его жизни, доподлинно не известно, но, скорее всего, недолго: одиночек, работающих без разрешения глав Серых кланов, находили и наказывали во все времена. Нашли и этого. Правда, по малолетству наказали не слишком жестоко — свернули нос, сломали пару ребер и отбили внутренности.

Обладавший весьма болезненным самолюбием, Атгиз попытался отомстить. И вероятнее всего, не преуспел, так как через некоторое время объявился в Делирии — оборванный, избитый и злой.

Следующий шаг по «Великому Пути Багатура» был продиктован все тем же самолюбием — не успев пересечь границу королевства, он тут же отправился на вербовочный пункт Снежных Барсов[91] и изъявил желание служить именно в этом подразделении. Имени сотника, сумевшего почувствовать в изможденном подростке дух воина, граф Андивар не знал. Да, в общем-то, оно мне было без надобности — главное, что Атгиз пришелся ко двору. И после вдумчивой проверки Ночного двора загремел в казармы. На долгие двенадцать лет…

…Скорости его продвижения по карьерной лестнице мог позавидовать любой коренной делириец: уже через четыре года будущий Сотрясатель Земли получил звание десятника, через семь стал сотником, а на одиннадцатый добрался до предела мечтаний любого простолюдина и получил под свое начало самую боеспособную часть своего подразделения — первую сотню. Естественно, такой стремительный взлет «чужака» не мог не вызвать зависти у местных уроженцев, и его подставили. Как именно, граф Андивар то ли не помнил, то ли никогда не знал. Слышал лишь, что после бичевания перед строем Снежных Барсов Атгиз поклялся страшно отомстить. После чего дезертировал и на несколько лет пропал из поля зрения Ночного двора. Кстати, дезертировал он не один, а с девятью подчиненными, не поверившими в вину командира.

Следующий кусок «Великого Пути Багатура» покрыт мраком — ни граф Андивар Фарбо, ни допрашиваемые ерзиды не имели никакого представления о том, где обретался Атгиз после побега из Снежных Барсов. Зато рассказ о его деяниях с момента возвращения в родное стойбище я слышал аж в восьми вариантах. Отличающихся друг от друга только мелочами…

…В один из самых обычных летних дней мальчишки, пасущие овец неподалеку от стойбища рода Шавсатов, заметили десяток конных лайши. И, естественно, подняли тревогу. Чужаки остановились. А затем спешились и образовали Круг Выбора.

Традиции Шавсаты уважали. Поэтому ответили на вызов, выставили в Круг своего лучшего поединщика и проиграли. Еще бы — средненькому воину, за свою жизнь принявшему участие от силы в паре-тройке набегов, противостоял сотник самого элитного подразделения армии Делирии. Да еще и не выпускавший из рук меча на протяжении двенадцати лет.

Второй поединщик умер так же быстро, как первый. А вот драться с третьим Атгиз не захотел. И начал выставлять в Круг своих спутников одного за другим. Впрочем, все с тем же результатом — те, кто скрещивал клинки с его спутниками, умирали. Быстро и страшно.

Когда погиб последний, одиннадцатый противник, Атгиз вырвал из земли шест с волчьим хвостом и аккуратно положил его себе под ноги:

— За двенадцать лет моего отсутствия Шавсаты сильнее не стали. Тем не менее, я и мои побратимы готовы предложить вам свой Путь…

В этот момент девять его спутников вдруг перестроились в дугу, выхватили клинки и коснулись их остриями земли, а будущий Сотрясатель Земли поднял с земли другой шест, увенчанный уже не хвостом, а черепом. После чего обвел рукой своих воинов и торжественно объявил:

«Это — Круг Последнего Слова. Я, Атгиз-берз, проведу в нем девять поединков до первой крови. Проиграю хотя бы один — уйду. Нет — дам вам возможность выбрать свое будущее…»

Такой традиции у ерзидов не было, поэтому вождь Шавсатов попытался поднять Атгиза на смех. Тот равнодушно пожал плечами и изрек первую Великую Мудрость:

«Убеждает не Слово, а Клинок! Хочешь меня убедить — войди в этот Круг первым и скрести со мной свою саблю!»

Трусом алад Шавсатов не был. Поэтому вошел в Круг Выбора и проиграл.

«Ну, и куда может привести род мужчина, не умеющий держать в руке саблю?» — язвительно поинтересовался будущий Великий Берз. А когда вождь попытался что-то возразить, предложил ему вернуться в Круг еще раз.

Алад вернулся. Еще трижды. И был бит. А за ним были биты все пять его сыновей.

«Девять боев — девять побед! Все, как завещано Субэдэ-бали!» — торжественно объявил будущий Сотрясатель Земли, а затем рявкнул на всю Степь:

«Внемлите мне, Шавсаты, и не говорите, что не слышали: я, Атгиз-берз — плоть от плоти этой земли! Не Маалой, не Максуд, не Цхатай, а ЕРЗИД! Я слышу голос Первого Меча Степи и вижу путь, ведущий в Великое Будущее! Будущее, в котором моя кошма накроет весь Диенн! Тот, кто возьмет мою саблю, увидит, как горят каменные стойбища мягкотелых лайши, пригонит к своей юрте бескрайние стада тонконогих скакунов и приведет сотни белолицых и полногрудых лайш-ири. Тот, кто откажется — продолжит собирать и сушить кизяк, а вскоре проклянет день, когда пошел на поводу у своего мелочного самолюбия!»

Над толпой Шавсатов воцарилась тишина. Тогда Атгиз нашел взглядом самого молодого из своих бывших сородичей и… улыбнулся:

— Посмотри на оружие, коней и кольчуги моих побратимов. Хочешь иметь такие же или даже лучше?

— Да, берз! — восторженно выдохнул юнец. И стал первым человеком, присягнувшим будущему Сотрясателю Земли…

…Подмяв под себя Шавсатов, Атгиз сделал небольшую паузу, и вместо того, чтобы поспешить к стойбищу следующего рода, принялся делать из своих новых вассалов нормальное — по меркам просвещенной Делирии — подразделение. И сделал. А уже следующей весной повязал его кровью, сводив в более чем успешный набег на Морийор.

Возвращение Шавсатов в Степь было триумфальным. Еще бы — сотня с лишним воинов не самого сильного рода с легкостью взяла и сожгла два города. Причем не просто сожгла, но и основательно выпотрошила: обоз с награбленным, который они приволокли в стойбище, состоял из сотни с лишним телег, а число женщин, уведенных в полон, по разным данным, составило от семисот до полутора тысяч!

Четыре мелких рода упали под Сотрясателя чуть ли не в тот же день. А остальных пришлось заставлять. Кого силой, кого хитростью, кого обещаниями. Кстати, в процессе объединения Степи Атгиз показал себя на редкость расчетливой личностью: скажем, для того, чтобы подмять под себя самый сильный тогдашний род — Маалоев — он вызвал на поединок и убил мужа любимой дочери их вождя, а через какое-то время женился на вдове. Чтобы ускорить подготовку своей будущей армии, ввел понятие «багатур», после чего приволок в степь несколько десятков отставных сотников, способных выдрессировать самый тупой молодняк. А чтобы заручиться поддержкой служителей богов, каким-то образом протолкнул в орс-алуги преданного себе человека.

Кстати, появление Круга Последнего Слова и понятия «багатур» было не единственными нововведениями, появившимися при Атгизе. Стараниями Сотрясателя Земли ерзиды узнали, что такое железная дисциплина, научились считать себя частью единого народа, «заболели» культом клинка и т. д. Правда, большая часть «новых» традиций оказалась недолговечной. И ушла из жизни ерзидов сразу после гибели Великого Вождя Вождей.

При мысли о том, что к концу жизни Атгиза Сотрясателя Земли Великая Степь занимала практически весь Диенн, у меня испортилось настроение — найдись среди его наследников хотя бы одна личность, обладающая соизмеримой харизмой и силой духа, и восемнадцать лет ерзидского ига, под которым некогда стонали десятки королевств, могли легко превратиться в пятьдесят, сто или все двести!

«Идти вперед способны тысячи тысяч…» — всплыло в памяти одно из изречений Вождя Вождей. — «Вести за собой — единицы…»

«И слава Богам…» — подумал я, а затем криво усмехнулся, сообразив, что сталкиваюсь с такими «единицами» уж слишком часто. А затем вспомнил коротенький монолог Андивара Фарбо:

«Создавая силу, способную уничтожить Элирею, покойный граф Сарбаз не придумал ничего нового. По сути, он просто перечитал архивы, нашел толкового исполнителя, дал ему десяток хороших мечников и отправил всю эту компанию создавать нового Сотрясателя. Посудите сами — единственная разница в становлении берза Атгиза и берза Алвана заключается в том, что первый создал себя сам, а второго провели по уже проторенному пути…»

Вывод был очевиден, но неверен. Прежде всего потому, что Гогнар Подкова, найденный начальником Ночного двора Делирии, был не исполнителем, а той самой «единицей». Поэтому был так же опасен, как граф Сарбаз, Иарус Молниеносный или Атгиз Сотрясатель Земли. Кроме того, большую часть времени пребывания в Степи он оставался в тени, значит, умел не просто выживать, но и добиваться своих целей, действуя чужими руками.

«От него надо избавляться. И чем раньше — тем лучше…» — угрюмо подумал я, старательно отгоняя от себя мысль о том, что избавиться могут и от меня. В этот момент Вьюн, ехавший на чуть правее и позади меня, чуть пришпорил своего коня и негромко сказал:

— Судя по всему, сейчас свернем на Влар…

Задвинув мысли о Подкове куда подальше, я огляделся и утвердительно кивнул: дозорные, двигавшиеся в половине перестрела от основной части термена, подъезжая к очередной развилке, приняли чуть правее.

— Плохо… — через несколько мгновений так же тихо вздохнул Хогертс. — Стены там не чета Льесским или Кижерским…

— Разница в четыре локтя особой погоды не делает… — буркнул я. — Зато за стенами не только гарнизон, но и шестнадцатая и семнадцатая сотни Пограничной стражи…

— Хм… Они что, ушли с границы? — удивленно хмыкнул Вьюн, а затем стукнул себя ладонью по лбу: — Ну да, что им там делать-то? Ждать Золотую Тысячу, что ли?

— Графу Гайосу не до нас… — мрачно вздохнул я. — Он и его воины ловят ерзидов у себя в Онгароне…

— Да там ерзидов-то… — возмутился Хогертс, затем поскреб подбородок и недовольно сморщил нос: — Хотя, может, действительно много…

Ерзидов в Онгароне было не много и не мало, а ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы Бадинету Нардириену стало не до нас.

«Гогнар — редкая скотина…» — злобно подумал я. — «Вроде, союз из двух королевств, а воюем порознь…»

Мысль о том, что еще недавно в союзе был еще и Морийор, заставила разозлиться еще сильнее — я с силой сжал правый кулак, почувствовал, как отросшие за время мотаний по королевству ногти впились в ладонь, и заскрипел зубами:

«Ничего, справимся. Если, конечно, у меня все получится…»

— Назир-аши Алван-берза… — донеслось откуда-то сзади, и я, вскинув голову, увидел, что к передовому дозору Урешей подлетает сотня ерзидов на отборных белоснежных лошадях.

— Кто такие «назир-аши»? — поинтересовался я у одного из «своих» ерзидов.

— Эта сотня — телохранители. А вообще так называют всех, кто служит лично Алва-э-э-э…

Дзар не только запнулся на полуслове, но и слегка побледнел. Сообразив, что его затрусило не просто так, я повнимательнее вгляделся во всадника, мчащегося во главе отряда, и на всякий случай уточнил:

— Этот, скачущий первым, Алван-берз, да?

Ерзид заторможено перевел взгляд на меня, а затем кивнул.

Вспомнив, что выбиваюсь из образа, я снова развернул плечи, чуть приподнял подбородок и надменно уставился перед собой. Правда, перед этим успел удостовериться в том, что Вьюн не опустил шест с волчьим черепом.

Тем временем Алван-берз и его телохранители окружили дозорных и о чем-то с ними заговорили.

«Сейчас услышат про Круг Последнего Слова и разозлятся…» — подумал я и вдруг почувствовал, что на меня снисходит ледяное спокойствие.

Я обрадовался. Затем загнал себя в состояние прозрения и, увидев, что Алван-берз поднимает коня в галоп, сложил пальцы правой руки в знак «Приготовились…»

Проверять, увидели его или нет, я не стал: смотрел в лицо приближающегося Алвана и… восхищался. Нет, не им, а Гогнаром Подковой. Человеком, выбиравшим будущего вождя в точном соответствии с требованиями Кузнечика.

«Человек, ведущий за собой, должен выделяться из толпы. И не только харизмой и силой воли, но и красотой. Да-да, именно красотой, ибо некрасивый человек вызывает жалость, а гордиться тем, кого жалеешь, невозможно. Не веришь? Зря! Вон, посмотри сначала на своего отца, а затем на барона Гранжа де Клади и скажи, за кем из них ты бы пошел в бой, не задумываясь ни на мгновение? О том, что граф Логирд умнее и сильнее, ты знаешь только потому, что являешься его сыном. А ты попробуй представить, что видишь их в первый раз. Все равно за отцом? Правильно. А почему? „Вызывает какую-то симпатию и уважение?“ Боги, какой же ты еще ребенок! Ладно, если ты считаешь, что слово „красивый“ к мужчинам не применимо, заменим его на выражение „вызывающий симпатию и уважение…“ И запомним на всю жизнь…»

Да, Алван-берз был красив. Естественно, по-мужски: правильное, чуть скуластое лицо с высоким лбом и твердым подбородком дышало уверенностью в себе, мощная шея, широченные плечи и развитые предплечья создавали ощущение ничем не скрываемой мощи, а в движениях тела чувствовалась великолепная пластика. А еще в нем чувствовалась цельность. Или, говоря словами все того же Кузнечика, вождь вождей ел, когда ел и сражался, когда сражался. Правда, применительно ко мне эта его цельность «работала» не очень приятно: берз гневался. От всей души. И, судя по сузившимся глазам, уже видел меня трупом.

— Что это такое?! — выдохнул Алван, осадив кобылку в шаге от моего коня и показав пальцем на волчий череп.

— Традиционный знак, который положено везти за аладом, собирающимся молвить Последнее Слово… — предельно спокойно ответил я.

— Ты — лайши!!!

— Ага… — согласился я. — А еще багатур и алад, признанный Субэдэ-бали…

В какой-то момент мне показалось, что Алвана хватит удар — его лицо побагровело, а жилы на шее вздулись так, как будто собирались прорвать кожу:

— Что значит «признанный»?! У ерзидов уже есть берз, и этот берз — я!!!

Его рев не произвел на меня никакого впечатления — оглядев его с головы до ног, я равнодушно пожал плечами и поинтересовался:

— Ты — Дзарев, сын Чарса?

— Нет, я Алван, сын Давтала, вождь вождей ерзи-…

— Я приехал не к тебе…

Берза затрясло, как при лихорадке. А правая рука потянулась к рукояти сабли и наполовину вытащила ее из ножен:

— Скажи свое имя, лайши!!!

— Для тех, кто живет в Элирее, я Аурон Утерс, граф Вэлш, Клинок Вильфорда Бервера… — не повышая голоса, ответил я. — Для рода Уреш — Аурон-алад, сын Логирда из рода Утерс, воин, который заслужил право называться багатуром и нести Последнее Слово Дзареву, сыну Чарса…

Алван-берз с силой вогнал саблю обратно в ножны, затем обвел налитыми кровью глазами ближайших Урешей и рявкнул на весь лес:

— Дангаз?!

— Я, берз…

— Кто это такой?!

— Аррон-алад, сын Логирда из рода Утерс. Воин, заслуживший право называться багатуром и нести Последнее Слово Дзареву, сыну Чарса… — почти дословно повторил за мной шири. Правда, сделал это отнюдь не так спокойно, как я.

— Вот оно, значит, как?! — процедил вождь вождей, привстал на стременах и… нехотя сел в седло, услышав негромкий голос одного из своих спутников:

— Он в своем праве, берз! Пусть едет и говорит, а мы подождем…

Я с интересом вгляделся в лицо говорившего, наткнулся взглядом сначала на родинку на правой ноздре, затем на светлую прядь волос, выбившуюся из-под кольчужной бармицы, и внутренне подобрался: судя по всему, передо мной был никто иной, как Гогнар Подкова…

…Не знаю, что Алван-берз услышал в словах своего эрдэгэ, но свой гнев обуздал. И даже радушно улыбнулся — мол, езжай, «алад», и говори. Беседовать с ним мне было пока не о чем, поэтому я пришпорил коня, проехал между злыми, как цепные кобели, назир-ашами и направил коня к повороту дороги, из-за которого доносился стук топоров и многоголосая ругань.

Доехал. Окинул взглядом нескончаемые ряды юрт, выстроившиеся на огромном поле, и мысленно присвистнул — раз лагерь располагался в прямой видимости со стен, значит, с едой и фуражом в армии ерзидов было совсем плохо, и Алван-берз решился на прямой штурм.

Настроение, и без того не особо хорошее, начало стремительно ухудшаться: судя по количеству юрт, в лагере уже собралось не менее пятнадцати тысяч ерзидов. А ведь прибыли еще далеко не все!

Еще через пару минут, когда я сообразил, что топоры при сборке юрт не нужны, и понял, что ерзиды рубят фашины и сбивают штурмовые лестницы, оно испортилось окончательно и бесповоротно. В это время со мной поравнялся Дангаз-шири и сообщил о том, что второго термена Урешей и, соответственно, Дзарев-алада, еще нет, следовательно, нам следует ехать на место, выделенное для юрт их рода.

Я равнодушно пожал плечами — мол, никуда не тороплюсь, поэтому поеду куда угодно — перевел взгляд на надвратную башню, над которой реяли разноцветные вымпелы, и прикипел взглядом к бело-зеленому пятнышку, трепещущему на ветру.

Увы, обдумать причину его появления не получилось: не дождавшись моего ответа, тысячник Урешей недовольно хмыкнул и зачем-то довел до моего сведения правила пребывания в лоор-ойтэ во время осады.

Я выслушал их без особого интереса, ибо успел оценить как дисциплину в лагере, так и строгость взаимного расположения юрт, поэтому догадался, что Гогнар Подкова, выпестованный военной машиной Делирии, вел в армии ерзидов точно такие же порядки.

Шири моя реакция почему-то здорово задела и он счел нужным уточнить, что за попытку подъехать к стенам осажденного города меня ожидает смерть от удавливания арканом или закатывания в ковер.

— Понимаю… — кивнул я. — А еще знаю, что следить за мной будут в разы внимательнее, чем за кем бы то ни было. Ибо без веской причины убивать меня нельзя, а с веской — можно…

Уреш заиграл желваками, но отрицать очевидное не стал — помолчал эдак с минуту, а затем задал тот самый вопрос, ради которого подъехал:

— Там, на перекрестке, ты сказал, что единственный воин в твоей свите, который не носит черно-желтые цвета — дар твоего берза нашему. Ты говорил с Алваном, но дар не передал. Почему?

— Ты считаешь то, что сейчас было, разговором? — «удивился» я, дождался понимания в глазах ерзида и пожал плечами: — Я тебе не солгал: это действительно дар. Просто передавать его надо не как дань…

Ввалившись в свою юрту и задернув за собой медвежью шкуру, Дангаз раздраженно сорвал с плеч бурку и, не глядя, швырнул ее в сторону ложа. Затем прошел к очагу, присел перед ним на корточки, протянул руки к огню и заскрипел зубами: красные и скрюченные от мороза пальцы ощутимо тряслись.

«Зато я жив…» — мелькнуло на краю сознания. — «Жив и здоров…»

Увы, эта мысль успокоения не принесла. Наоборот, усилила ощущение гадливости, преследующее его с того момента, как он увидел тень страха в глазах эрдэгэ и услышал его приказ.

Чувствовать себя бесчестным шакалом было настолько неприятно, что он в сердцах плюнул в огонь, помянул Хелмасты, закрыл глаза и представил себе ненавистное лицо сына Субэдэ-бали:

— Что значит «не по традициям»? Ты отдал Алван-берзу свое оружие и свою жизнь! Значит, сделаешь все, что я сказал…

«Отдал. Сделаю. Но уважать перестану…» — угрюмо подумал он, а затем попытался отвлечься от неприятных мыслей, с наслаждением вспомнив, как эрдэгэ потерял лицо, узнав о смерти своего побратима:

— А ты что, стоял и смотрел, пока эта тварь его убивала?!

— Твой побратим вошел в Круг Выбора по своей воле!

— Ты был обязан ему помочь!!!

— Помочь? О чем ты, Гогнар? Воин, переступающий границу Круга Выбора, вкладывает нить своей жизни в руки Субэдэ-бали, а я — кровь от крови Первого Меча Степи и никогда не оспорю его волю…

— И потом, Карим говорил, как трус, дрался, как трус, и умер, как трус… — ненавидящим взглядом глядя на алые угли, буркнул Дангаз. — Видел бы ты, как он выл от боли и как катался по снегу…

— Я — видел… — внезапно донеслось из-за правого плеча. — Но позволю себе не согласиться: он был не трусом, а человеком без чести и совести…

Шири мигом оказался на ногах, выхватил саблю и, побагровев от бешенства, уставился на Аррон-алада, с равнодушным видом сидящего на его, Дангаза, ложе.

— Что ты тут делаешь?!

— Жду. Тебя. Еще с вечера…

— Зачем?!

— Мне было скучно… — без тени улыбки сообщил лайши. — Представляешь, в юртах, которые выделили мне и моим людям, нет ни шута, ни певцов, ни танцовщиц…

Дангаз опешил и опустил клинок:

— Какие могут быть певцы в набеге?!

— А вы что, оставляете их в стойбищах? — изумленно поинтересовался северянин, а затем улыбнулся: — Да ладно, расслабься, я пошутил! На самом деле я решил уберечь тебя от ошибки…

…Вслушавшись в объяснения Аррона-алада, шири то почтисразу же поймал себя на мысли, что общается со вторым эрдэгэ: мальчишка, только-только взявший в руки клинок, не только знал, о чем говорилось в юрте эрдэгэ, но и описывал запланированное словами самого Гогнара:

— Безусловно, самым идеальным вариантом для вас будет наша бесславная гибель во время попытки убить Алван-берза. Ведь если нас порубят где-нибудь рядом с Белой Юртой, то ни одному человеку во всей вашей армии не придет в голову задуматься, зачем мне, коварному убийце вождя вождей, потребовалось добиваться права на Последнее Слово. Слава богам, реализовать этот вариант почти невозможно. Ведь для того, чтобы НАЙТИ наши тела рядом с юртой Алван-берза, нас надо не просто провезти через весь лагерь, но и БЕСШУМНО убить. А мы, как ты понимаешь, не манекены для отработки ударов… Второй вариант — гибель от рук лазутчиков-лайши — тоже выглядит неплохо лишь на первый взгляд: да, раз наши черно-желтые сюрко видны издалека, можно сказать, что нас заметили со стен Влара, сочли предателями и постарались уничтожить. Однако красивой эта идея выглядит только в мечтах. А в реальности у вас возникнут несколько проблем. Первая выглядит несерьезной: для того, чтобы нас зарубить, потребуется довольно много преданных людей. Но если задуматься, окажется, что каждый новый посвященный — дополнительный источник о-о-очень неприятных слухов, которые могут здорово пошатнуть доверие армии к Алван-берзу и его эрдэгэ. Ну, а вторая проблема вообще не решаемая: для того, чтобы армия поверила в лазутчиков, на месте нашей гибели должны остаться ТОЛЬКО тела убийц, причем все они должны принадлежать не-ерзидам! Если бы время терпело, то вы бы «сломали» пару десятков пленных, провели их к нашим юртам, а потом зарубили бы на месте «преступления». Увы, время не терпит, поэтому вам придется реализовывать третий вариант. Ничего не стоящий Гогнару Подкове, зато обливающий вас, Урешей, грязью и нечистотами с ног до головы…

— Зачем ты мне все это говоришь?! — не без труда проглотив подступивший к горлу комок, хрипло спросил Дангаз.

— Если честно — то просто хотел посмотреть на твою реакцию…

— Посмотрел?!

— Угу. И очень рад тому, что увидел… — предельно серьезно ответил Аррон-алад. — Именно поэтому часы, оставшиеся до утра, я и трое моих воинов проведем в твоей юрте. Коротая время за приятной беседой…

На что способен лайши в бою, шири представлял. Его воины — тем более. Поэтому он заставил себя расслабить руку, потянувшуюся за саблей, и криво усмехнулся:

— А остальные?

— О них можешь не беспокоиться: часть проведет ночь в гостях у твоего вождя, часть — у вашего алуга, часть — в познавательных прогулках по ночному лагерю…

— А-а-а…

— Дзарев-алад не пострадает. Даю слово…

…Как ни странно, беседовать с лайши действительно оказалось довольно приятно: юноша с одинаковым знанием дела рассуждал и о способах заточки сабель, и о статях лошадей, и об особенностях охоты с ловчими соколами. Мало того, некоторые его суждения были настолько глубоки и интересны, что Дангаз увлекся не на шутку. И вспомнил о том, ЧТО он должен был сделать за час до рассвета, только тогда, когда медвежья шкура, занавешивавшая вход в юрту, отодвинулась в сторону, и на пороге возник абсолютно белый силуэт с мечом в правой руке.

— Как сходил? — слегка нахмурившись при виде незваного гостя, поинтересовался Аррон-алад.

— Нормально… — чуть виновато сказал силуэт, затем что-то показал на пальцах и торопливо протянул своему вождю небольшой кусок пергамента.

— Ты не будешь против, если я потрачу пару минут на ознакомление с важным письмом? — явно смирившись с показанным, спросил Дангаза Аррон-алад.

Шири против не был. Ибо во все глаза смотрел на белые ленточки, свешивающиеся с рукава «гостя», и чувствовал себя щенком, у которого только-только открылись глаза: воин был белым не из-за снега, а потому, что был облачен в одежду из чисто выбеленной ткани! Причем не обтягивающую фигуру, а НАМЕРЕННО сделанную бесформенной!

«Так вот как они от нас прячутся!!!» — потрясенно подумал Дангаз, а затем помрачнел и… невольно потер шею.

— Можешь не волноваться: резать тебя никто не собирается… — заметив его движение, усмехнулся Аррон-алад. Потом убрал письмо за отворот рукава и добавил: — Все равно через пару часов то, что ты увидел, уже не будет иметь никакого значения…

В его голосе и взгляде было столько уверенности, что шири похолодел:

— Почему?

— Увидишь…

Дангаз пожал плечами — мол, как скажешь — затем прислушался к неясному шуму, донесшемуся снаружи, и мрачно ухмыльнулся:

— Вот и все, побеседовали. Теперь вас будут убивать не Уреши, а Надзиры. Или кто-нибудь еще…

— Не успеют… — по-мальчишески улыбнулся лайши, затем одним плавным движением перетек на ноги, пустил по телу «волну» и повел плечами так, как будто готовился к бою.

Словно дождавшись этого движения, снаружи зарокотали барабаны кам-ча. Причем не один за другим и не с разных концов лоор-ойтэ, а одновременно и из одной точки!

— О чем они говорят? — явно зная ответ, спросил Аррон-алад.

— Объявляют общий сбор… — прислушиваясь к рокоту, ответил шири. — От имени… э-э-э… нашего алуга!

— Что ж, ваш алуг просто так собирать не будет… — ухмыльнулся лайши, проверил, как достаются из заплечных ножен мечи, и… снова сел к айнуру: — Не торопись: лагерь у вас большой, поэтому пока к юрте твоего алада соберутся те, кто живет на противоположном краю, мы сможем обсудить еще много чего интересного…

…Отсюда, с небольшого пригорка, на котором еще полчаса назад стояла юрта Дзарев-алада, армия ерзидов казалась невероятно большой волчьей стаей. Или ночным небом, волею богов упавшим на землю. Почему? Да потому, что легкий морозец, ударивший под утро, заставлял степняков закрывать лица обрезками шкур, и вместо безбрежного моря белых пятен я видел лишь искорки света факелов, отражающиеся в глазах.

Вождь Урешей, Алван-берз, его назир-аши, толпа родовых вождей и алугов, стоящие по правую руку от нас, лиц не прятали. Однако походили на серых хищников намного сильнее, чем простые воины. И не блеском глаз, а горящими ненавистью взглядами и злыми оскалами ртов.

«Вроде, волки. А манок — кошачий…» — подумал я, затем сжал в руке затейливую глиняную свистульку, неторопливо вышел в центр круга для поединков, образованного моими воинами, уставился на Дзарев-алада и рыкнул во всю мощь легких:

— Внемлите мне, Уреши, и не говорите, что не слышали: я, Аурон Утерс, граф Вэлш, Клинок короля Вильфорда Бервера и алад, признанный Субэдэ-бали — плоть от плоти этой земли!

Тихий ропот, то и дело прокатывавшийся над этой частью военного лагеря, мгновенно стих. Видимо, большая часть ерзидов помнила сказания и знала, КТО начинал свои речи с этих слов.

— Говорить о том, что слышу голос Первого Меча Степи, я не буду, так как это неправда. Рассказывать о вашем прошлом — тоже: вы знаете его намного лучше меня. Поэтому опишу ваше настоящее и будущее…

Такое странное начало Последнего Слова заинтересовало далеко не всех — большая часть степняков слушала вполуха, так как пританцовывала на месте или надолго задерживала дыхание, чтобы согреться.

— Вы — часть армии. Довольно большой. Вы сходу завоевали Морийор, поэтому уверены, что бросите под копыта своих коней и весь остальной Диенн. А еще вы привыкли считать себя песчаной бурей. И искренне верите в то, что ничто под этим небом не способно остановить ветер, несущий мириады смертоносных песчинок. Я вас расстрою: это неправда — песчаная буря опасна только в пустынях и жарким летом. Зато зимой, да еще и среди густых лесов, она не страшна. Во-первых, потому, что песчинки смерзаются в комки и теряют способность летать и жалить, а во-вторых, здесь, у нас, есть опасности и пострашнее…

При слове «опасности» людское море словно вскипело: ерзиды гордо расправляли плечи и вскидывали головы, всячески стараясь показать, что не боятся никого и ничего. Пришлось их обломать:

— Силу некоторых из них вы ощущаете даже сейчас — это Холод и Голод!

«Море» колыхнулось снова. На этот раз — совсем не грозно. Еще бы, степняки чувствовали мою правоту кожей и желудками!

— Зима меняет представления о многом… — дав им возможность оценить всю глубину моей мысли, продолжил я. — Скажем, летом большая армия безусловно предпочтительнее маленькой: она способна сметать со своего пути любые препятствия и воистину неудержима. Зато когда землю засыпает снегом, а реки сковывает льдами, большая армия враз теряет свою силу, ибо очень быстро съедает себя изнутри…

Соглашаться с этим утверждением никто не торопился. Но угрюмые взгляды постепенно замерзающих степняков говорили сами за себя.

— Что самое грустное ДЛЯ ВАС, человек, который привел вас сюда ИМЕННО ЗИМОЙ, знает об этом не хуже меня, ибо родился и вырос в еще более холодном королевстве, чем Элирея…

Гогнар Подкова, стоящий за правым плечом Алван-берза, остался недвижим, но его кадык дважды дернулся вверх-вниз.

«То ли еще будет…» — мысленно ухмыльнулся я и чуточку повысил голос:

— Тем не менее, вы — тут. Налегке и без обозов. И знаете, почему? Потому, что ваши жизни ему НЕ НУЖНЫ!

— Аурон-алад, ты заговариваешься! — гневно рыкнул Дзарев-алад. — Говори свое Слово и уходи!

Я пропустил его рык мимо ушей:

— Для того, чтобы убедиться в моей правоте, достаточно посмотреть на то, как одеты МОИ воины: их поддоспешники достаточно толстые, чтобы сохранять тепло в самые лютые морозы, перчатки под кольчужными рукавицами не дают пальцам примерзать к рукоятям мечей, а толстые обмотки и непромокаемые сапоги позволяют не бояться обморожений…

Короткая пауза, во время которой ерзиды проникались моей правотой — и я снова заставил ерзидов обратить внимание на Гогнара Подкову:

— Да, вы можете сказать, что сюда, в Элирею, вас привели боги. И что ваши вожди выполняют их волю. Знаете, что я скажу вам в ответ? Что вас обманули! Нет, не ваши вожди, а человек, которого вы наивно считаете сыном Субэдэ-бали!

Со стороны людского моря послышался все усиливающийся ропот. Перекрикивать его я не собирался, поэтому поднес к губам манок и дунул. Во всю силу легких. Ропот мгновенно стих. Еще бы — над военным лагерем и ночным лесом разнесся грозный рык Дэзири-шо!

Насладиться растерянностью ерзидов не получилось — рык боевого кота Первого Меча Степи еще сотрясал воздух, а я уже рвался в сторону, уклоняясь от бросков метательных ножей. Как оказалось, зря: первый, брошенный Гогнаром Подковой, поймал шевалье Пайк, а второй, сорвавшийся с руки одного из спутников делирийца — Клайд Клешня. После чего воины, образовывающие круг для поединков, сделали по два шага к его центру и, соприкоснувшись плечами, закрыли меня живой стеной.

— Стоять!!! — одновременно с их перестроением взвыли Дзарев-алад, Алван-берз, еще несколько вождей и пара алугов. — Алад, говорящий Последнее Слово, неприкосновенен!

Гогнара аж перекосило. Однако лезть на рожон он не захотел, поэтому согласно кивнул и… состроил виноватое лицо.

Вождь вождей в его раскаяние не поверил: шевельнул рукой — и вокруг стены из моих воинов появилась еще одна, но уже из его телохранителей. А еще через пару ударов сердца Алван-берз вспомнил о моем манке и вмешался в наше с Дзаревом «общение»:

— Где. Ты. Это. Взял?

— Взял не я, а мои люди. — подбросив манок на ладони, ответил я. — В юрте Маруха, сына Нардара. Сегодня ночью. Кстати, если у тебя есть желание порасспросить этого делирийца о том, когда и как использовался этот манок, отправь к нему десяток воинов прямо сейчас. А то, боюсь, до рассвета он не доживет…

Берз не думал ни мгновения — развернулся на месте, подозвал к себе одного из назир-ашей и что-то негромко ему приказал. Тот тут же исчез. А вокруг самого Алвана началась суета — добрые две трети телохранителей переместились так, чтобы защищать его от возможного удара в спину, а оставшиеся взяли под контроль Подкову и его людей.

Воины, стоящие в первых рядах и тоже заметившие эти передвижения, глухо зароптали, и я, почувствовав, что большинство из них все еще считает Гогнара сыном Субэдэ-бали, снова вскинул руку над головой:

— Для тех, кто еще не понял: рык Дэзири-шо, который вы слышали только что, не имеет никакого отношения к воле Первого Меча Степи. Его издает манок, который был сделан по приказу короля Иаруса Молниеносного для Гогнара, сына Алоя и его людей…

Ропот и не думал затихать.

— Дело в том, что этот человек — делириец. Не только по рождению, но и по духу. И для того, чтобы вы не удивлялись всему тому, что я скажу дальше, открою вам глаза на некоторые подробности из его прошлого. Хотя нет, я попрошу это сделать человека, который некогда брал Гогнара на службу в Ночной двор Делирии!

Граф Андивар оказался рядом со мной уж слишком быстро. Видимо, его ускорили толчком в спину. Кстати, совершенно зря — личина, созданная моей супругой, в принципе не могла позволить графу отказываться выполнять мои приказы:

— Я — граф Андивар Фарбо, сотник Ночного двора Делирии и посол короля Коэлина Рендарра при дворе Вильфорда Бервера! Гогнар Подкова служил под моим началом четыре года. Чтобы не быть голословным, могу озвучить кое-какие приметы: у него нет ногтя на безымянном пальце левой руки, сломан правый нижний клык, на правом бедре косой шрам от удара мечом, чуть ниже левого соска — родимое пятно в форме косточки от сливы, а за левым ухом — бородавка…

Ерзиды загомонили: если бородавку за ухом и шрам на бедре могли видеть немногие, то сломанный клык и отсутствие ногтя явно бросались в глаза не одному человеку.

— Да, безусловно, служба короне Делирии сама по себе ничего не значит… — продолжал граф Фарбо. — Ведь ваш Атгиз Сотрясатель Земли тоже отдал ей двенадцать лет, служа в самом боеспособном подразделении нашего королевства — Снежных Барсах!

Этого большинство не знало. Поэтому гомон стал еще громче.

— Достаточно! — рявкнул Подкова и, растолкав людей Алвана, с ненавистью уставился на меня. — Уйми его, а то пожалеешь!!!

Я смерил его презрительным взглядом и усмехнулся:

— Я говорю Последнее Слово, стоя в круге для поединков, совсем не зря! И ты, любой, кто захочет оспорить мои слова, можете переступить его границу и вложить нить своей жизни в руки Субэдэ-бали!

Море искорок качнулось вперед. Вернее, не так: в нем появились отдельные водовороты и течения. В тех местах, где ко мне начали двигаться желающие. Пришлось уточнить для тех, кто не понял:

— Повторю еще раз — я готов драться с любым из вас! Но — после того, как договорю!

— Аурон-алад в своем праве! — веско сказал Алван-берз. Затем злобно зыркнул на Подкову и приказал: — Вернись на место. У тебя будет возможность выйти в круг для поединков. Даю слово!

Тот заиграл желваками, но попятился. А граф Андивар тут же перешел к основной части своего монолога:

— Вряд ли вы знаете, но в Ночной двор любого королевства предпочитают брать людей с изъянами, дабы ими было проще управлять. Такой изъян был и Гогнара Подковы: четвертый сын графа Норгарда де Вайзи, был изгнан из рода за противоестественную связь со своей младшей сестрой…

Движение правой кисти эрдэгэ было воистину молниеносным. Однако Пайк оказался быстрее, и нож, уже почти долетевший до горла графа Фарбо, воткнулся не в податливую плоть, а в землю. «Проснувшиеся» назир-аши бросились к Подкове и тут же отпрянули: Гогнар выхватил из ножен меч и нехорошо оскалился:

— Этот лайши — не алад, поэтому я требую поединка и буду драться с ним прямо сейчас!

— Этот лайши говорит моим голосом… — ухмыльнулся я. — Поэтому драться тебе придется не с ним, а со мной!

— Я убью и его, и тебя!!! — пообещал он.

— Да? Хм… А Дзарев-алад и Алван-берз не будут против, если я ненадолго прерву Последнее Слово и дам возможность этому… хм… даже не знаю, как его назвать… похотливому созданию умереть?

Вождь вождей равнодушно пожал плечами и уставился на вождя Урешей. Тот заколебался и вопросительно посмотрел на своего алуга, после чего последний расправил хилые плечи и торжественно заявил:

— Раньше Слово не прерывали. Но традициям это не противоречит!

Я кивнул, показывая, что принимаю их решение, и над ночным лагерем зазвучал гулкий голос вождя вождей:

— Я, Алван, сын Давтала, берз ерзидов и голос Субэдэ-бали, спрашиваю вас, воины — готовы ли вы испытать себя в поединке и принять предначертанное Судьбой?

…Состояние прозрения, в котором я пребывал с момента выхода из юрты Дангаза-шири, позволяло видеть намного больше, чем позволял обычный взгляд. Скажем, за непроницаемым лицом разогревающегося Гогнара Подковы я чувствовал не только злость желание драться до последнего вздоха, но и обреченность, а в глазах Алван-берза кроме гнева на эрдэгэ проглядывали растерянность и угрюмая решимость. Впрочем, растерянность чувствовал не он один, но и большинство вождей. Еще бы, часть Последнего Слова и коротенькая речь графа Андивара перевернули их представление о настоящем и разбили вдребезги мечты о будущем.

«То ли еще будет…» — разглядывая их лица, мстительно думал я. И изредка посматривал на своего будущего противника.

Двигался он очень неплохо — каждое разминочное движение выполнялось предельно правильно и четко, с пластикой, наработанной многолетними тренировками и реальными боями. Конечно же, показывал он только то, что считал нужным. Например, вращая предплечьями, он довольно тонко «демонстрировал» разницу в развитии правой и левой руки, при приседаниях «показывал» относительную слабость правосторонней стойки, а при вращениях корпуса лишь самую малость «не успевал» взглядом за разворотом плеч. Правда, в какой-то момент у меня сложилось впечатление, что все это он изображает в основном по привычке. А сам прекрасно понимает, что меня, Утерса, этим не обмануть.

В отличие от него, я свои мнимые слабости не показывал. Разогревал тело, выполняя самую обычную разминку для связок и суставов. Правда, не нашу, а ту, которую давали ученикам в мечевой школе Фалько Рубаки. Информации о моих навыках обезличенные движения не давали, что постепенно портило Подкове настроение — о том, что я хороший мечник, он слышал немало. А прочитать меня не мог!

Когда Алван-берз объявил начало боя и над лагерем прокатился громогласный крик «Ойра-а-а», Гогнар сделал еще одну попытку оценить мои возможности — перекинул меч в левую руку, а в правую взял массивный круглый щит с умбоном. Я отнесся к этому с полнейшим равнодушием — рубиться с левшой было ничуть не сложнее, чем против обоерукого противника.

Первые несколько атак Подковы я, по сути, проигнорировал: смещался в стороны или назад ровно настолько, чтобы делать бессмысленным их продолжение и не показывать своих реальных возможностей. Сообразив, что прощупывать себя я позволять не собираюсь, Гогнар в сердцах сплюнул себе под ноги и отступил к границе круга. Вбил меч в снег, перебросил щит с правой руки на левую и… выхватив из рукава метательный нож, метнул его мне в левый глаз.

Смещаться вправо, под планирующуюся атаку, было бы крайне нерасчетливо, поэтому я скользнул влево-вперед впритирку к рванувшемуся вперед мечу, всадил правый клинок в открывшуюся подмышку, а затем подсек «переднюю» ногу.

— Тва-а-арь… — прохрипел Подкова и уже в падении попытался закрутить корпус движением, чем-то похожим на «Мельницу».

У его не получилось — для того, чтобы провернуться и ударить меня кромкой щита «через спину», надо было иметь возможность вращаться вокруг своей оси. А ее не было, так как мой клинок продолжал оставаться в ране. Вернее, выйдя из нее на половину ладони сразу после удара, он снова устремился вперед, но уже чуть под другим углом…

…Как я и предполагал, воздавать почести человеку, от которого отвернулись боги, Алван-берз не стал: коротко объявил о воле Субэдэ-бали, жестом приказал убрать из круга все еще бьющееся в агонии тело, а затем довольно учтиво поинтересовался, не хочу ли я передохнуть перед тем, как продолжить говорить.

Коротенькая схватка меня не утомила, поэтому я отрицательно помотал головой, отправил графа Андивара под охрану Клешни, а сам встал на его место и снова уставился на Дзарев-алада:

— Чем занимался Гогнар в Делирии, я не знаю. Зато могу рассказать о том, к чему он вас привел. Оглянитесь по сторонам и спросите себя — где та добыча, которую вам обещал «сын Субэдэ-бали»? Где табуны прекрасных кобылиц, телеги с оружием, вереницы пленных женщин? Не видите? И я не вижу. Зато знаю, что через день-два вы начнете забивать и есть своих коней…

— Завтра мы возьмем Влар… — набычился вождь Урешей.

Я отрицательно помотал головой:

— Не возьмете. Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю…

— Ты в этом уверен? — оскалился алад.

Я кивнул. Затем забрал у ближайшего ерзида факел, поднял его над головой и описал три двойных петли.

Над надвратной башней Влара тут же вспыхнул столб пламени и осветил «журавлик». А через десяток ударов сердца почти невидимая из-за расстояния «шея» сдвинулась с места и взметнула к ночному небу освещаемый факелами прямоугольник.

Дзарев-алад сглотнул. А Алван-берз, до этого момента старавшийся не вмешиваться в наше общение, нехорошо прищурился и положил ладонь на рукоять сабли:

— Там — головы моих лазутчиков?

«Если бы не леди Даржина и Илзе, я бы ответил утвердительно…» — мысленно буркнул я. А вслух сказал совсем другое: — Твои лазутчики живы. Просто связаны. Сегодня ночью Тайная служба Элиреи взяла всех людей, которых ты заслал в наши города. Не уверен, что выжили все, но большая часть — точно…

Алван-берз подозвал к себе одного из назир-ашей и приказал ему отправить за телегой полную сотню. Такое решение меня устраивало, поэтому я дал ему возможность договорить, а затем продолжил вещать. Значительно громче, чем до этого:

— Итак, еще раз о настоящем: война с Элиреей подарила вам голод, холод и страх…

Ерзиды зароптали.

— Не мы пришли к вам в Степь, а вы к нам! — напомнил я, а затем перешел к описанию будущего. — Впрочем, это не самое худшее из того, что вас тут ждет! Не буду говорить о том, что до весны еще далеко, а кушать хочется каждый день. Скажу о другом… Представьте себе эту землю с высоты птичьего полета. Вон там, за моей спиной — Арнорд, столица этого королевства. Где-то на полпути между нею и Вларом — армия Элиреи под предводительством моего отца, графа Логирда Утерса, которого народ прозвал Неустрашимым. Армия идет сюда. Довольно быстро. И будет тут со дня на день…

На лицах тех воинов, кто не прикрывал лица тряпьем, появились кровожадные улыбки: они устали от выстрелов в спину и жаждали боя лицом к лицу.

— Если посмотреть влево, на полночь — то на полпути между Вларом и Ледяным хребтом — армия Делирии. Под предводительством короля Коэлина Рендарра, наследника одного из величайших завоевателей Диенна Иаруса Молниеносного… — продолжил я после короткой паузы. — Она тоже идет сюда и будет тут практически одновременно с нашей…

Улыбок стало значительно меньше, а во взглядах тех, кто поумнее, появился страх.

— Взгляд вправо, на полдень, позволит рассмотреть армию Онгарона, которую ведет граф Гайос Ранмарк…

— Армия Бадинета-берза ловит мои термены… — почувствовав, что настроение его воинов начало стремительно ухудшаться, воскликнул Алван-берз.

— У тебя устаревшие сведения: население Онгарона попряталось за стены городов, а король Бадинет Нардириен граф отправил армию к границе! — сказал я вслух. А про себя добавил: — «Еще бы! От такого предложения не отказываются…»

— Ты пытаешься нас испугать? — прищурился Алван-берз.

— Нет. Я просто говорю то, что есть на самом деле. Кстати, если ты сомневаешься в моих словах, то подойди к любому пленнику и попроси рассказать все, что они знают об Утерсах…

— Уже расспрашивал… — угрюмо буркнул вождь вождей. — И знаю, что вы не лжете…

— Что ж, тогда я забываю про твой вопрос и продолжаю: итак, против армий трех королевств вы не устоите. Значит, попробуете уйти в Ратмар. На мой взгляд, зря: их король предупрежден, поэтому еды и фуража вам там не найти…

— Мы будем биться до последнего воина! — гордо воскликнул один из родовых вождей. — И прольем реки крови!!!

Не без труда сдержав рвущийся наружу гнев, я оглядел остальных, затем снова уставился на Дзарев-алада и, глядя ему в глаза, сказал фразу, которой должен был закончить Последнее Слово:

— Внемлите мне, Уреши, и не говорите, что не слышали: я, Аурон Утерс, граф Вэлш, Клинок короля Вильфорда Бервера и алад, признанный Субэдэ-бали, предлагаю вам выбор! Если вы выберете мир, я провожу вас обратно в Степь и покажу будущее, в котором Пути наших народов никогда не пересекутся! Если выберете войну, будущего у вас не станет: армии трех наших королевств будут гонять ваши термены по всему Диенну до тех пор, пока не уничтожат последнего ерзида, а воины моего рода отправятся к вашим стойбищам и вырежут всех мужчин, включая стариков и детей!

Людское море оставалось спокойным лишь один короткий миг. А затем качнулось вперед и забурлило:

— Мы выбираем войну!!!

— Пугай своих женщин, лайши!!!

— Сме-е-ерть!!!

— Поединка-а-а!!!

Бесновались не только Уреши, но и все остальные ерзиды. Причем и простые воины, и алуги, и алады. Единственным островком относительного спокойствия был Алван-берз и его назир-аши — первый что-то сосредоточенно обдумывал, а вторые давили в себе чувства, так как даже в гневе должны были выполнять свои обязанности.

— Хорошая была попытка… — негромко буркнул Пайк. — Думаю, ты останешься в памяти народа, как Утерс Безрассудный…

— Да нет, не Безрассудный, а Рубака… — нервно хохотнул Клешня. — Я думаю, что перед тем, как втоптать нас в землю, ерзиды завалят телами круг для поединков…

Вьюн свою версию изложить не успел, так как заметил, что алуг Урешей набирает в грудь воздух, и заткнулся.

— Мы тебя услышали, лайши! А теперь, когда ты лишился неприкосновенности…

— Тихо!!! — внезапно рыкнул Алван-берз и подошел ко мне: — Прежде, чем Дзарев-алад примет решение, ответь мне на один вопрос…

— Спрашивай… — кивнул я, а сам покосился на вождя Урешей, который УЖЕ ПРИНЯЛ решение и был очень недоволен задержкой.

— Зачем ты рисковал жизнью, добиваясь права на Последнее Слово, если знал, что три ваших армии уже на подходе?

— Армии будут тут не раньше, чем через четыре дня. А тебе и твоим воинам нечего есть уже сейчас, и единственный приемлемый выход для вас — это штурм Влара. Воинов у тебя много. Намного больше, чем за стенами Влара. Значит, каждый лишний день этой войны будет уносить тысячи жизней моих соотечественников…

— Не солгал и тут… — хмыкнул берз и сделал шаг назад, показывая, что выяснил все, что хотел.

— Четыре дня — это очень много… — радостно оскалился Дзарев-алад, затем вырвал из ножен свою саблю и вскинул ее над головой:

— Внемлите мне, ерзиды, и не говорите, что не слышали: я, Дзарев, сын Чарса, алад рода Уреш, выбираю ВОЙНУ!!!

…На четвертый этаж надвратной башни я взлетела за считанные мгновения. Метнулась к ближайшей бойнице, выглянула наружу и почувствовала, что у меня слабеют колени: армия ерзидов, выезжающая с Восточного тракта, была не просто большой, а огромной!

— Сколько их там? — хрипло спросила я воина в цветах рода Берверов, недвижной статуей замершего перед следующим пролетом лестницы.

— Не знаю, ваша светлость… — четко ответил он, не отрывая взгляда от моих телохранителей. — Выглядывать наружу мне не положено…

— Ясно… — недовольно выдохнула я, жестом приказала своим воинам дожидаться меня тут, затем подобрала подол шубы и рванула вверх. Туда, откуда раздавался гулкий бас короля Вильфорда:

— …на месте этого самого Дзарев-алада я бы выбрал войну!

— Вождь Урешей ее и выбрал, сир! — ответил смутно знакомый голос, и я, и без того перепрыгивавшая через ступеньку, побежала еще быстрее. — А потом вызвал графа Аурона на поединок!

— После обещания вырезать стариков и детей ожидать другой реакции было бы наивно… — угрюмо буркнул Олаф де Лемойр. — Представляю, сколько там было желающих его зарубить…

— Много… — устало ответил все тот же голос, и я, добравшись до последнего пролета, наконец, сообразила, что он принадлежит шевалье Пайку. — Граф Аурон провел семьдесят четыре поединка. Зарубил одиннадцать аладов, десятка два их наследников и даже одного алуга…

— Хотела бы я это видеть… — мечтательно выдохнула леди Даржина.

Вылетев из боевого хода и увидев выражение ее лица, я почувствовала, что меня начинает трясти от бешенства: Ронни рисковал жизнью, а она видела в его поединках только развлечение! Впрочем, стоило мне вспомнить, что она вот-вот уедет в Онгарон, дабы сдержать слово, данное королю Бадинету Нардириену, как бешенство куда-то испарилось, уступив место тоске и безысходности.

— Семьдесят четыре — это не два, не пять и даже не десять… — задумчиво пробормотал принц Вальдар. — Пайк, а что в это время делал Алван-берз?!

— Хороший вопрос, сын! — довольно улыбнулся король. — Он ждал, пока граф Аурон вырежет самых принципиальных противников примирения!

— Мы пришли к такому же мнению, сир! — кивнул Пайк. — Правда, уже потом. После того, как вождь вождей вошел в круг и вручил его светлости саблю Атгиза Сотрясателя Земли…

— Чью саблю? — ошалело переспросило человек десять.

— Атгиза Сотрясателя Земли… — повторил шевалье. — У нее даже имя есть: «Гюрза»!

Я затравленно посмотрела в просвет между зубцами на ерзидские термены, подъезжающие к телегам с продовольствием и фуражом, стоящим в перестреле от городских стен, а затем уставилась на Пайка:

— Ну, и какого дьявола он это сделал?!

— Ваша светлость, по традициям степняков человек, показывающий Путь в Будущее, несет ответственность за тех, кто решится по нему пойти…

— Весьма толковый подход, между прочим! — усмехнулся король Вильфорд. — Он резко ограничивает число советчиков!

— Кроме того, — как ни в чем ни бывало, продолжил шевалье, — …любимая наложница Алван-берза беременна. И вождь вождей решил отправиться в родное стойбище, дабы присутствовать при рождении своего первенца…

— А это-то тут причем? — нахмурилась я.

— Твой муж ДАЛ СЛОВО, что в случае продолжения войны мы вырежем всех ерзидов мужского пола, включая стариков и детей… — без тени улыбки напомнил граф Логирд. — Слово Утерсов нерушимо, наложница — любимая и у нее МОЖЕТ РОДИТЬСЯ СЫН. Дальше объяснять?

Я представила, как Ронни убивает новорожденного младенца, и сглотнула.

— Говорить с ерзидами можно только с позиции силы… — поняв, о чем я подумала, ухмыльнулся мой свекр. — Слабого они просто не услышат!

— А не может все это… — я неопределенно шевельнула рукой, — оказаться какой-нибудь изощренной военной хитростью?

— Алван-берз — человек слова… — твердо сказал шевалье Пайк. Потом подумал и добавил: — Кстати, ваша светлость, знаете, какую фразу Атгиза Сотрясателя Земли ерзиды повторяют чаще всего?

Я отрицательно помотала головой.

— «Для того, чтобы стать воином, нужны воля, сабля и конь. Для того, чтобы стать аладом, нужны удача, термены и враг. Для того, чтобы стать народом, нужны стойбища, любимые жены и сыновья…»

— Стойбище Аурона-берза — замок Красной Скалы. Любимая жена — я. А сыновей пока нет… — грустно пошутила я. — И не будет, пока Ронни в Степи…

— Твой муж уезжает в Степь не навечно… — успокаивающе улыбнулся граф Логирд. — Вот наладит торговлю с Элиреей и другими королевствами, докажет ерзидам, что мирное сосуществование с соседями намного выгоднее, чем война, и вернется!

— Что ж, я подожду…

— Утерс! — улыбнулся граф и гордо посмотрел на короля.

— Угу. Такая же, как ты и твой сын…

Берз — вождь вождей.

Барабан кам-ча — ударный инструмент, рокот которого возвещает о приближении к стойбищу вождя, возвращающегося из удачного набега.

Лоор-ойтэ — дословно «стойбище тех, кто с саблей». Военный лагерь.

Шири — тысячник. Касым-шири — правая рука Алвана.

Скакать впереди табуна и не бояться степных волков — аналог нашего «не бояться проявлять инициативу».

Эрдэше — стойбище, в котором проживают старейшины и шаманы ерзидов.

Степняки считают Гогнара, сына Алоя сыном бога воинского счастья.

Термен — тысяча воинов.

Алван, сын Давтала — выходец из рода Надзир.

Над-гез — «страна лесов», ерзидское название Элиреи.

Сайка-ойтэ — «стойбище кузнецов». Ерзидское название Вирента.

Скачет за мной следом — следует моему примеру.

Коме-тии — «черная грязь». Ерзидское название Фриата.

Адгеш-юли — красавица из сказок, никогда не видевшая солнца.

Лайш-ири — северянка.

Кеите-иринэ — богиня любви и плодородия.

Айнур — кусок ткани, используемый вместо стола.

У Алвана три жены. Дайана — наложница.

По законам ерзидов, вождь вождей может иметь несколько жен и несколько наложниц. Из ряда вон выделяются лишь старшая — у Алвана это внучка орс-алуга по имени Жальиз — и любимая.

Вайрам — торжественная трапеза.

Сонтэ-лоор — дословно «дар того, кто с саблей» — жертвоприношение Субэдэ-бали перед началом войны. Обычно приносилось каждым родом по отдельности.

Лесть ерзиды не уважают. Поэтому благодарственные речи у них занимают совсем немого времени.

Полная рука — десять человек.

Описано в третьей книге.

Юлдуз-итире — Кобылица Рассвета, одно из самых красивых созвездий северного полушария. Появляется на небосводе в начале второго ночи.

Зигги Клещ — глава Серого клана Делирии.

Отдарок — благодарности за помощь.

Око — дыра в стене для скрытого наблюдения.

Описано в первой книге.

Палочки ушеры — благовония на основе местных наркотиков. Вызывают расслабление «пациента» и упрощают воздействие на его психику.

Шакалы — одно из созвездий северного полушария. Завершают «путь» по ночному небу перед самым рассветом.

Назир-аши — личные слуги берза.

Эрдэгэ — советник берза. Имеется ввиду Гогнар, сын Алоя.

Один из видов казни у кочевников — виновного закатывали в ковер, а затем соединяли пятки с затылком.

Удири-бали — бог солнца. Тучи на небе — признак его гнева: ерзиды считают, что когда бог не в настроении, он скрывает свой лик за тучами.

Алуг — шаман. Орс-алуг — верховный шаман.

Барабаны кам-сонтэ — жертвенные барабаны, чей рокот, по представлениям ерзидов, привлекает внимание богов.

Юлдуз-итире — Кобылица Рассвета, одно из самых красивых созвездий северного полушария.

Лайш-аран — буквально «страна белолицых». Ерзидское название Морийора.

Соро-ойтэ — дословно «стойбище среди лесов». Ерзидское название города Солор, принадлежащего Элирее и находящегося в двух часах езды от границы с Морийором.

Эрдэгэ — советник вождя. Имеется ввиду Гогнар, сын Алоя.

Старый Лис — прозвище графа Олафа де Лемойра.

Граф Орассар — командир Внутренней стражи Элиреи.

Принц Вальдар — единственный наследник Вильфорда Бервера.

Черно-желтый — родовой цвет Утерсов. И жаргонное прозвище воинов Правой Руки.

Барон Терсат дю Солор, хозяин лена, в котором расположен одноименный город.

Скрытень — сотрудник Внутренней стражи или Тайной службы, работающий в толпе

Описано в третьей книге.

Король Урбан Рединсгейр Красивый — король Морийора.

Бадинет Нардириен по прозвищу Ленивец — король Онгарона.

В средневековье искусственные родинки (мушки) использовались для того, чтобы показывать свои чувства. При дворе короля Делирии мушка над верхней губой означает, что женщина готова на… вольности…

Граф Ульмер Сауро — новый начальник Ночного Двора.

Ночники — сотрудники Ночного двора, тайной службы Делирии.

Узда — символ полномочий, которыми наделен ее предъявитель. Бывает деревянная, медная, серебряная и золотая.

Ни клинка, ни пустой сумы — аналог нашего «ни бога, ни черта».

Дэзири-шо — боевой кот Субэдэ-бали.

Коренник — лошадь, запряженная в оглобли или припряженная к дышлу. Выносная — лошадь, припряженная впереди коренника.

Описано во второй книге.

Ронни имеет в виду фразу Иаруса Молниеносного «Войны начинаются задолго до того, как солдаты выходят из казарм».

Андивар Фарбо — посол Делирии при дворе короля Вильфорда Бервера. Четвертый сын графа Эрвела.

Описано в первой книге.

Стрыечка (устар.) — двоюродная сестра по отцу.

Шири — тысячник.

Айнур — кусок ткани, используемый степняками в качестве стола.

Девять — священное число для ерзидов.

Дерран, сын Идриза — вождь рода Вайзар.

Чеснок — металлическое изделие, представляющее собой четыре заостренных стержня, расположенных под углом 120 градусов друг к другу по всем плоскостям. Применялось против кавалерии.

Шагвери — один или несколько волчьих хвостов, крепящихся на плече. Что-то вроде знака различия у ерзидов.

Удири-бали — бог солнца. Расседлать своего коня — т. е. уступить мир ночи…

Лайш-аран — буквально «страна белолицых». Ерзидское название Морийора.

Журавлик — устройство, позволяющее быстро поднимать и опускать на стену лазутчиков или небольшие грузы.

Эркер — в средневековье — выступ в стене крепости, используемый в качестве туалета.

Латар — сотник.

Хелмасты — бог смерти у ерзидов.

Взгляд влево-вверх соответствуют зрительным воспоминаниям.

Наковальня — расхожее выражение, аналог нашего «крепкий орешек».

Алая подкова — татуировка, которую колют багатурам, принятым в род.

Полная рука — десяток.

Дзары — один из ерзидских родов.

Взяться за лезвие сабли — рисковать.

Ошвари-нэ — «забывший слово отцов». Одно из самых сильных оскорблений для ерзида.

Стойбище, в котором проживают старейшины и шаманы ерзидов.

Алад — уважительное обращение к вождю.

По степи пешком — аналог нашего «хоть трава не расти».

Шири имеет в виду базовую технику и дальнейшую индивидуальную подготовку.

Дзарев-алад — вождь рода Уреш.

Наэли-иштар — дословно «мать севера». Богиня Северного Ветра.

Для степняков северный ветер — синоним удовольствия: в прокаленных солнцем степях он дарит долгожданную прохладу.

Шкура — мера объема у степняков.

Монерро, Вигион и Челзата — королевства, позднее захваченные Иарусом Молниеносным.

Снежные Барсы — элитное подразделение армии Делирии.