Ее сердце трепетало, как подбитая стрелою лань, плыло над облаком в тающей дали. Ветры подхватывали вздох и уносили за дали, прятали по склонам гор и раздавали верхушкам елей.

— Ты навсегда со мною!

Крохотная фигурка прижималась к нему, тая в лучах закатного солнца. Тени разбегались от их силуэтов по крышам беззаботных домов и магазинов. Узкая улочка, в которую редко кто заглядывал, скрывала их от любопытных взоров. Зефирные струи крылатых мечтаний носились над ними. Легковесное и безоблачное будущее манило и очаровывало тем ожидаемым бесконечным счастьем, что рождалось от их поцелуев в эту минуту.

Юная красавица выскользнула из его крепких объятий.

— Ну, отпусти! — смеялась светло-русая девушка. — Мне нужно бежать домой. Иначе меня хватятся!

Юноша, статный и крепкий, мифический герой ее девичьих грез, нежно сжимал ее ладонь, выхватывая тонкие мимолетности чувств.

— Сюзи! Но будь же завтра в эту пору, моя ненаглядная Сюзанна! Ты обещаешь?

Она выпорхнула, как бабочка белянка из изумрудной поросли, оставив пушистые снежинки следов там, где он ее касался.

— Ничто меня не задержит, мой милый, мой Креон, повелитель моего сердца и моих дум!

— Уже я встречи жду с тобою!

— Я знаю.

— Нет, нет! И завтра я мечты не скрою. К тебе я подойду смиренно, тихо, скажу, как ждал, любил тебя. Как в мыслях ты была, как звал, ласкал тебя.

— Мой друг, уже вот светит нам луна! Скорей, скорей пусти!

— Как больно светит та луна! В алтарь же сердца положу твой образ. Услышь мой зов!

— Как колокол далекий нам стучит!

— Сродни душе моей тот колокол.

— Стучит.

— Еще сильней.

— Уж не утихнет никогда!

— Пускай! Пускай пройдут года — с тобою буду я всегда!

— С тобою буду я всегда!

— Мой друг!

Креон и Сюзанна вновь слились в одно. Неразлучное, непокрытое, откровенно обнаженное, бесконечно искреннее и отчаянно храброе чувство.

Вдали стихали звуки колокольни. Вечерня завершилась. Прихожане расходились по домам. Город S. тихонько загудел, чтобы затем уснуть. Редко кто замирал на том же месте. Каждый спешил домой. Теплота летней ночи привлекала только редких бродяг да тех странствующих мыслителей, которые ищут местечко для ночлега.

— Гляди, Флори! — силуэт в капюшоне нежным лирическим тенором пропел своей спутнице, указывая на парочку в переулке, что разлучалась с такой большой неохотой.

— О, мой Дион! Как это мило! Как прекрасно!

— Находишь?

— Еще бы! Лет десять назад была пора цветения и нашей любви!

— А теперь бы нам где укрыться? Вот о чем я думаю.

— Успеем об этом побеспокоиться.

— Укрыться от лунной ночи!

— А как бы пела я и танцевала в такую лунную ночь, — шептала его спутница, облаченная в такой же наряд странствующего.

— Смотри, Флори! Они наконец расстались!

— Как воздух дышит между ними! Смотри!

— Я вижу! Как будто шлейф нежнейших мотыльков струится разноцветным флорансом, нежным льном, невесомым шелком!

— Какие блики в темноте!

— Теперь и я вижу, как днем! Спешим же скорее. Слава богу, я углядел постоялый двор, где мы переночуем.

И они поспешили туда. Укрыться от ночной пустоты. Поближе к трескучему каминному огню, твердым надежным дощатым скамейкам и столам, на которых задымятся горячие блюда, как нельзя лучше подходящие для таких путешественников, как они. Весь день в пути. И вот ведь остановка!

— Как хорошо дымятся наши блюда! — заметила Флори, девушка не первой юности, но все еще не утратившая женского очарования. Ее глаза задорно смеялись, а за уголками рта начинались прелестные ямочки. Миловидный овал лица обрамляли складки роскошных черных локонов. При свете трактирных свечей они отливали плавными волнами.

Ни тяготы путешествия, ни долгая странствующая жизнь не надломили ее удачливого нрава. Она вышла замуж рано, едва ступив на пору совершеннолетия. И вот еще не подошла к своему тридцатилетию, а столько успела в жизни повидать и пережить: и пору счастливого замужества с Дионом, цеховым ремесленником из их родного города; и пору, когда вражеские войска саранчой нахлынули на их окрестности, сожгли замок, уничтожили сотни построек, в том числе и производства, где работал ее супруг; когда тысячи беженцев растеклись полосами во все стороны и края. Пошли странствовать и они.

В одной из деревень Диона взяли на конюшню. Через год у них родился сын. Но местный граф позарился на ее красоту, а когда она отказала ему, то приказал бросить сына… о нет, она не хочет даже вспоминать о том.

— Ты задумалась, моя Флори? — нежно спросил муж.

Ее глаза накрыла поволока.

— Вспоминаю…

— Мой друг!

Муж обнял ее и прижал к груди. Она слышала ровное биение его могучего сердца. Он тогда бросился мстить. И едва не лишил графа жизни, как вовремя подоспели его рыцари. И впятером еле оттащили Диона от горла убийцы! И если бы не ее появление тогда… Они бы убили и его. Он вырвался. Они бежали. Они остались жить. Но зачем, для чего? Лишенные единственной счастливой весточки? Казалось, счастье оборвалось. Они пустились в странствия. И шли безостановочно долгие и долгие годы, пока не износили обувь, пока не изорвали одежды. В деревнях и городах они останавливались только затем, чтобы переночевать. И ничего нигде не брали, кроме той скромной еды, которой утоляли голод.

Она и сама не заметила, как исчезла скорбь. Раны остались на сердце и в душе. Но скорбь, тяжкая, кровоточащая, лишающая радости и смеха, ушла. Она смирилась со своей болью. И боль ушла. В их долгих путях они видели многое такое, что повергало в ужас, что наполняло состраданием к мучениям и лишениям людей. Постепенно ее глаза увидели боль других. И собственная скорбь притихла, умолкла.

А теперь? Теперь ее главное утешение, ее главный защитник, ее самый настоящий друг, который не оставил ее ни в радостях, ни в горести, был рядом с ней. Они испили чашу жизни вместе. И за долгие десять лет научились слышать те легкокрылые мелодии счастья, разлитого повсюду, там, где только могло уловить сердце, открытое новому, открытое надежде.

— Что может быть лучше первой любви? Первой и самой сильной влюбленности? Живительной, пьянящей, окрыляющей?

Флори взяла кружку горячего чая, которую поднес ей муж. Он все так же тепло и трепетно относился к ней, как и в первые годы знакомства. Он знал все ее слабости, равно как и все сильные стороны. Упорство и мечтательность, решительность и порывистость. Только настоящий друг мог проникнуть в такие глубины и остаться тем же, не требуя большего, но и не прощая меньшее. Он не зажигал в ней огни небесные, не обещал звезд с неба, но и всегда ставил выше любой простушки, которая своими прелестями могла бы увлечь. Он оставался с ней. И она была в нем уверена.

— Не это ли женское счастье? — вслух задумчиво произнесла она.

— Чистая дружба, не омраченная страстями и тревогами, требованиями и терзаниями, — улыбнулся Дион.

— Как порывисты были те двое…

— Креон и Сюзанна?

— Креон и Сюзанна, — повторила она. — Сколько огня, сколько надежды, сколько веры во всепоглощающую любовь!

— Сколько опасности, сколько разочарования, — задумчиво произнес он.

— Ты думаешь, любовь и дружба между мужчиной и женщиной невозможны вместе?

Трактирщик, солидный мужчина лет пятидесяти в чистом переднике, подошел к их столику.

— Вам еще нагреть чаю?

— Да, будьте так добры, любезный, — обратился к нему Дион.

Флори обняла его за локоть.

— Так что? — добродушно рассмеялась она. — Что скажешь?

— Даже не знаю. Я долго об этом думал…

— И что придумал? Ну поделись же!

— Разве можно тебе в чем-то отказать? Ты же знала моего друга Бартье?

— Того полненького здоровяка?

— Его самого. Но он не всегда был таким полненьким. Раньше он был вполне себе упитанным добряком. Крутил свою мельницу да ничего не ведал. Жена от него сбежала с гусаром тех самых войск, что разграбили наши края… Тогда-то он и стал так есть, «заедать свое горе», как он сам мне говорил.

— Мы видели его в том году кажется?

— Да, в январе, когда вновь проходили через наши края.

— И что с ним?

— Да ничего. Жена вернулась же обратно в город. Гусар тот куда-то испарился. Она было к нему совалась, чтобы если не жить в любви вместе, то хотя бы дружить…

— И что он?

— А что? Дал пару мешков свежесмолотой муки да кошель медяков, чем был богат, — и все на том. Не мог он с ней водить дружбу, когда так горячо и самозабвенно любил ее. А она предала самые чистые его, пусть и наивные чувства. «Не могу, — говорит, — видеть ее взгляд, ее руки. Мне все кажется, будто она тогда будет моей. Но она предала же не только меня, но и себя. И какая дружба может быть там, где была такая любовь?» Так он говорит. Говорит, что не нужна ему дружба с той, которую он так любит. Пусть и не признается в этом. Я-то знаю. Но как склеишь разбитый сосуд?

— Какой-то умелец мог бы?

— Да только где его найти? Наши чувства для многих как потемки. И в собственной душе петляем, где уж помочь другому обрести вновь целостность? Вот и маются они оба в одном городе. Она в поисках дружбы без любви, а он в поисках любви без дружбы. Хотя… конечно, там, где будет любовь, там будет и дружба неизбежно. Как помнишь тот городской ученый?

— Ага. Смешной старичок!

— Да, да. Уверял, что все проходят одни и те же стадии.

— Напомни. А то я позабыла.

— Хорошо. Во-первых, идеал. Как вот Креон и Сюзанна сейчас, уверен, видят друг в друге все идеальное, без недостатков.

— Так.

— Потом пресытятся. Пусть не через месяц, не через два. Но общий быт и даже чуть разные взгляды проступят через бурю эмоций и чувств, вскроют через привыкание все естественные наклонности и настоящую природу каждого.

— Третье?

— Различия. Каждый уткнется в какой-то из углов другого. И тот станет для него краеугольным, важнее их двоих, важнее их прошлого и их будущего. Какая жизнь, когда такие недостатки?

— Самое легкое сбежать от другого.

— Или развестись.

— Духовенство противится этому.

— Это пока. В будущем, уверен, все изменится. И будут так же легко расходиться, как и легко сходиться.

— Четвертое?

— Через набитые шишки найти семейную мудрость. Которая сохранит очаг. Пускай, какие бы ни были ссоры, перепалки, а каждый знает, что ссоры, как грозы и бури проходят, а поле с посевами остается. И от их труда, усилий, веры и терпения зависит, какие всходы будут по весне.

— Пятое?

— Натерпевшись друг от друга, намолов вместе горы муки, перепахав поле, пройдя тяготы лишений, каждый отдаст долг другому, что тот рядом с ним. И вдруг да и закрадется та самая мысль, что хотел-то любви для себя. А что другому давал? Они вдруг вступят туда, где и начнется…

— Что?

— Шестая черта. Та самая дружба. Как близкие друзья, пойдут они вместе по жизни, доверяя все, делясь всем, живя для другого как для себя.

— И тут?

— И тут она… Через долгие-долгие годы… И вдруг — та любовь проклюнется: самая нежная, глубокая, преданная, очищенная от сорняков в житейских совместных трудах. Тогда-то они вдруг увидят по-настоящему не себя в чувствах, а другого. Тогда-то подружатся, узнают, наконец, другого полностью. И полюбят его.

— Ух!

— Но кто дойдет до этого седьмого барьера?

— Кто не дрогнет на первых?

— Да. Только погляди кругом, как быстро сходят на нет усилия, терпение, чувства и преданность.

— А где будет дружба — там будет любовь?

— Вот тут же и весь интересный вопрос. Как много видела ты тех мужчин и женщин, что начинают с дружбы и дружат между собою, не в силах разделить самого главного? Всей общей жизни?

— Дион, так ты думаешь, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает?

— А вот и ваш чай, — подошел трактирщик, услышав последний вопрос. — Если позволите, сударыня…

— Конечно, конечно, — улыбнулась Флори.

— Конечно. Ну какая дружба возможна? Мы же как видим вас, вашу прекрасную стать, или испытываем что-то к вам, или нет. Если нет, то и как нам дружить? А если испытываем, то какая же это дружба, когда первые ростки любви проклюнулись у нас внутри? Знаем мы о том или нет! И этой дружбой мы словно говорим: «Да, вы мне симпатичны! Я чувствую к вам что-то большее, чем дружеские чувства. Но давайте дружить, если вы зовете это дружбой!» Но только вы же скоро угадаете, что мы к вам более чем неравнодушны. Вот и дружба. Другое дело между мужиками! Да мы и дом вместе сложим, и поле перепашем, и отдохнем от забот вместе на лугу или в трактире! И разделим тысячи душевных бесед, и обменяемся всем наболевшим и утешим друг друга. А какая дружба с вашей статью? Когда уж готово разгореться внутри что-то? А если нет, то к такой мужчина и не подойдет. Вот так я думаю.

Трактирщик добродушно улыбался. Дион пожал ему руку.

— Ваши мысли, любезный, не лишены логики.

— Вот и я об этом же.

И он довольный развернулся.

— Ты так же думаешь? — спросила Флори.

— С этим бы я не стал спорить… А думаешь, бывает?

Флори мечтательно взглянула в пламя свечи.

— Возможно… возможно там, где трепещет одно лишь пламя, не знающее покровов…

— Возможно, — согласился муж, поправляя на ней складки шерстяной хламиды.

Лора бежала по ступенькам лестницы в многоэтажном доме современного мегаполиса. Смартгород, один из множества городов нашей родины, был пропитан интеллектуальными достижениями человечества: смартфонами, цифровыми системами и умными домами, государственными услугами, доступными в любом месте, стоит только захотеть, и всепроникающей сетью обильной информации.

По улице проносились машины, автобусы. Люди старались не уступать им в скорости. Каждый спешил по важному делу. Редко кто отрывался от светящегося экрана больше, чем того требовала безопасность передвижения. Прибыть из точки А в точку В быстрее, вобрать в себя больше знаний, новостей, рубрик казалось главным достижением цивилизации.

Но девушка все так же слышала в своей груди бьющееся живое сердце. Оно требовало не информации, не бесчисленных строк кода и сведений, а живого отзвука в душе другого — участия, дружбы, любви.

— Мама, я сегодня буду поздно! — крикнула она милой женщине, которая проводила ее долгим взглядом.

Университетские пары пронеслись быстро. На третьем курсе кажется, что вся жизнь распахивает открытые двери. Все полны здоровья, веры в себя и в лучшее.

— Так ты расскажешь завтра, как все прошло? — мило улыбались ее подруги, когда она, поправляя челку, свернула на боковую тропинку в университетском парке.

— А то как же! — подмигнула им Лора и напела песенку собственного сочинения:

«Тепло и пустота — так весело и страшно!

Живут всегда вдвоем — и оттого отважны,

И оттого все ни по чем им, все не важно,

И знает ведь их житель каждый:

Нет разделенья — жизнь прекрасна!»

На свидании ее ждал Валера, красавчик, любимец всей женской части потока, похитивший не одно женское сердце. И вот теперь пришла ее очередь. Уж она-то завоюет его! На зависть всем этим воображалам! Его глаза сверкали, каштановые листья укрывали его накачанную фигуру.

— Букет? Такой огромный? Это мне? — искренне удивилась она яркой охапке алых роз на толстых и длинных ножках.

— Такой красоте только все самое красивое! — поклонился Валера, обнимая ее за талию.

Как она могла не растаять?

«Как я могла не растаять?» — задавала себе тот же вопрос Лора. Она сидела в кафе одна. За окном стремительно проносились блестящие автомобили. Сколько роскошных спорткаров было среди них!

— Вот так стремительно пронеслись уже пять лет, — вздохнула она. — Официант, счет!

Лора расплатилась и не спеша пошла домой. Пару раз она споткнулась на ровном асфальте. Тени пролегли не только по дорожке, но и по ее жизни. Но вдруг вспыхнули вечерние огни!

— Девушка! Разрешите вас проводить! — раздался голос у нее за спиной. — Я вижу, что вы одна тащите такую тяжелую сумку. Позвольте хотя бы в этом помочь!

И правда: она несла домой сумку с продуктами. Кафе было только одной из тех нескольких небольших остановок, что она совершала по пути в привычную и до боли знакомую жизнь. Она обернулась и, не глядя на молодого человека, сказала:

— Пожалуйста. Если хотите… Только я давно уже не желаю никаких отношений… Хватит, наелась досыта! Спасибо моим партнерам!

Молодой человек взял у нее сумку, посмотрел на нее задумчивыми глазами и произнес:

— Отношения… партнеры… Набрались мы этого за годы «свободы»… Политика — дело грязное. А мне иногда кажется, что наши «американские партнеры» спустили все эти дела и на нас самих, заставив участвовать друг с другом в «отношениях», играть роль «партнеров». Как будто мы бездушные папки с картотекой личных дел. Как будто нам природой не заповедано быть друг для друга полем и сеятелем, морем и кораблем, печью и огнем? Как будто мы можем жить поодиночке, прожигая лучшие годы в бесконечной смене удовольствий с меняющимися «партнерами» и занимаясь выстраиванием меняющихся «отношений»? Словесный обман, Лора…

— Откуда? Откуда вы знаете мое имя?

— Наугад сказал. Мне всегда хотелось, чтобы вас звали Лора. Есть в этом имени что-то цветочное, что-то от флористики! Я же работаю в садоводстве.

— Хм. Не густо.

— Смотря чем мерить…

— Кстати, а как вас зовут?

— Меня? Денис. Друзья кличут — Деон. Нечто вроде сокращения от «О, Дени!»

Он улыбнулся и подал ей руку.