Judith Schalansky

Verzeichniss einiger Verluste

The translation of this work was supported by a grant from the Goethe-Institut

Copyright © Suhrkamp Verlag Berlin 2018 All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

Пока шла работа над этой книгой, в атмосфере Сатурна сгорел космический аппарат «Кассини»; разбился о камни красно-бурого Марса зонд «Скиапарелли», которому назначалось исследовать планету; на маршруте Куала-Лумпур – Пекин бесследно исчез «Боинг 777», в Пальмире были взорваны Баала и Баалшамина – древние храмы, стоявшие две тысячи лет, повреждены фасад Римского театра, Триумфальная ярка, Тетрапилон и фрагменты Большой колоннады; в иракском Мосуле уничтожена Соборная мечеть ан-Нури, а также мечеть пророка Ионы; не осталось камня на камне от раннехристианского монастыря Святого Элиана в Сирии; в Катманду во время землетрясения обрушилась – уже во второй раз – башня Дхарахара; третья часть Китайской стены стала жертвой вандализма и эрозии; из фамильного склепа была похищена неизвестными голова Фридриха Вильгельма Мурнау; высохло озеро Атескатемпа в Гватемале; на Мальте осыпалось в Средиземное море «Лазурное окно», скала, похожая на арку; вымерла мозаичнохвостая крыса, исконно обитавшая на острове Брамбл-Кэй, в водах Большого Барьерного рифа; в возрасте 45 лет был усыплен самец северного белого носорога, последний представитель подвида, его пережили только дочь и внучка; из лаборатории Гарвардского университета пропал единственный в мире образец металлического водорода, полученный после восьмидесяти лет поисков, что сталось с микроскопически малыми частицами, никто не знает: то ли были украдены, то ли банально убиты, то ли вернулись в газообразное состояние.

Пока шла работа над этой книгой, сотрудник Нью-Йоркской библиотеки Шаффера, листавший альманах за 1793 год, обнаружил конверт с убеленными сединой прядями Джорджа Вашингтона; были найдены дотоле неизвестный роман Уолта Уитмена и «Both Directions at Once», считавшийся утерянным альбом Джона Колтрейна; девятнадцатилетним практикантом, работавшим в Гравюрном кабинете города Карлсруэ, найдены сотни рисунков Пиранези; удалось прочесть две страницы из дневника Анны Франк, которые были заклеены оберточной бумагой; расшифровать древнейший в мире алфавит, нацарапанный на каменных дощечках 3800 лет назад; получить графические данные с фотографий, сделанных лунными модулями в 1966–1967 годах; кроме того, наткнулись на фрагменты двух ранее неизвестных стихотворений Сапфо; на территории Бразилии, в древесной саванне, орнитологи несколько раз заметили синеухую земляную горлицу, с 1941 года якобы вымершую; биологи открыли новый вид дорожных ос, Deuteragenia ossarium, которые строят многоячейковые гнезда в дуплах сухих деревьев и подкладывают в каждое мертвого паука для питания личинок; в Арктике нашлись «Эребус» и «Террор» – корабли экспедиции Франклина, потерпевшей неудачу в 1848 году; на севере Греции раскопали гигантский могильный холм, место последнего пристанища если не Александра Великого, то, вероятно, его сподвижника Гефестиона; в Камбодже, недалеко от храмового комплекса Ангкор-Ват, археологи обнаружили первую столицу Кхмерского царства Махендрапарвата, крупнейшего в Средние века поселения; в некрополе древней Саккары наткнулись на мастерскую, где бальзамировали покойников; в созвездии Лебедь, на расстоянии 1400 световых лет от нашего Солнца, в так называемой зоне обитаемости ученые разглядели небесное тело, средняя температура которого сравнима с температурой Земли, существуют все основания полагать, что там есть вода или была когда-то, а значит, есть жизнь, отвечающая нашим о ней представлениям.

Как-то в августе, несколько лет тому назад, мне довелось посетить безвестный северный городок. Он лежал в одном из тех окраинных изломов бухты, которая с незапамятных ледниковых времен приметно врезается вглубь материка и в солоноватых водах которой по весне кишит селедка, летом угорь, осенью треска, а зимой шебуршат карпы, щуки и лещи, – немудрено, что рыбацкий промысел там и сегодня востребован. Вот уже много веков рыбаки со своими семьями населяли этот живописный – иначе и не назовешь – уголок, худо-бедно скроенный из двух мощенных булыжником улиц, площади, предназначенной для сушки сетей, и монастырского подворья, на котором анахоретствовали две дремучие старушки голубых кровей. Иными словами, место это было явно вне времени, и здесь, легко поддавшись искушению, ты начинал думать о туманном, но всё же манящем прошлом как о живом. Нет, не кусты цветущих роз и долговязые мальвы перед приземистыми белеными известью домишками, не пестрящие красками деревянные двери или узкие проходы между строениями, почти все без исключения ведшие к каменистому берегу, – не они запали мне в память, но то удивительное обстоятельство, что под сенью молодых, утопавших в летней зелени лип в центре поселения глазам моим явилась не рыночная площадь, а кладбище, заключенное в оправу чугунной ограды, – что там, где обыкновенно меняли товар на деньги, мертвые под землей тихо-мирно делали свое дело, или – как принято говорить в силу невесть какого неискоренимого суеверия – покоились. Изрядное изумление, отозвавшееся поначалу довольно неприятно, возросло еще больше, когда мне указали на дом одной женщины, которая всякий раз, занимаясь в кухне стряпней, смотрела на могилу безвременно ушедшего сына, – тогда я ясно поняла, что речь идет о традиции – вековой традиции гильдии, отвечавшей в здешних краях за погребальный обряд, что именно она способствовала особому сближению между родственниками – умершими и еще живыми, сближению, какое, насколько мне было известно, замечено только у обитателей некоторых островов Тихого океана. Разумеется, мне и прежде доводилось посещать разные достопримечательные места, приспособленные человеком для захоронений: я видела Сан-Микеле, Остров мертвых с его высокими стенами из красного кирпича, встающий из сине-зеленой глади Венецианской лагуны, – поистине неприступная крепость; видела ослепительную ярмарочную сутолоку на голливудском кладбище «Hollywood Forever» во время Дня мертвых, который отмечается мексиканцами, – когда могилы обряжают в оранжево-желтое, а на их стражу заступают цветистые черепа из сахара и папье-маше, обреченные вследствие неумолимого тления на вечную ухмылку. Но нигде не тронуло меня за живое так сильно, как на кладбище той рыбацкой деревушки: в его необычном плане – эдаком компромиссе между квадратом и кругом – я подметила символическое воплощение утопии, по замыслу совершенно возмутительной: жить бок о бок со смертью. «Маленький остров» или «земля, окруженная водой» – так назвали здешнее место датчане, и долгое время я пребывала в твердой уверенности, что на этом клочке земли ты гораздо ближе к жизни, чем где-либо; ведь его обитатели в буквальном смысле слова вводили покойников в свой круг, а не спроваживали из общины за городские ворота – что традиционно принято в наших широтах – на специально отведенные места, которые, правда, уже в обозримом будущем вновь становились частью неудержимо растущего урбанического пространства.

Теперь, когда почти завершена работа над книгой, в которой ключевая роль отводится самым различным феноменам разрушения и распада, только теперь я понимаю, что в неисчерпаемом калейдоскопе возможностей подобная форма обращения со смертью лишь одна из многих и, по правде сказать, ничуть не менее конфузная и ничуть не более гуманная, чем описанный Геродотом обычай андрофагов поедать умерших родителей, который никак не вязался с тем непомерным ужасом, в какой повергла их весть о том, что греки своих предков сжигают. Кто ближе к жизни: тот ли, кто ни на секунду не забывает о смерти, или же тот, кто ухитряется отогнать о ней всякую мысль, – мнения на этот счет сильно расходятся, как и в вопросе, что мучительнее: представление о конечности всего сущего или о том, что конца просто нет и быть не может.

Бесспорно одно: смерть и сопутствующая ей проблема – как после скоропостижного ухода человека поступить с тем, что осталось, – от бездыханного тела до нажитого и ставшего вдруг бесхозным добра – в ходе истории проблема эта требовала решений и побуждала к действиям, которые не только ее снимали, но и воодушевляли далеких наших предков ступить на путь развития от животного к человеку. Homo sapiens – и в этом, по общему мнению, его отличительная черта – не бросает почивших сородичей, предпочитая не вверять их останки естественному процессу разложения; хотя, по правде сказать, схожие нравы замечены и среди других высокоразвитых видов: так собираются слоны вокруг умирающего члена стаи, на протяжении многих часов поглаживают его своими хоботами и при этом гневно трубят, нередко даже пытаются поднять безжизненное тело и только потом накрывают его землей и ветками. В последующие годы они регулярно возвращаются к местам умирания, что возможно не иначе как при наличии крепкой памяти и, если угодно, даже определенных представлений о потустороннем, не менее фантастичных, чем наши, и проверке не поддающихся.

Цезура смерти – исходная точка наследия и памяти, а плач по покойнику – начало всякой культуры, он заполняет пением, молитвами и сказами разверзшуюся пропасть, внезапную тишину, вновь оживляя то, что ушло. Опыт утраты – чистая форма, и позволяет яснее увидеть масштабы потери, которая зачастую, в преображающем свете печали, становится объектом вожделения. Вот как это сформулировал известный гейдельбергский профессор зоологии в предисловии к одной из книжек бремовской серии: «Ценить то, что утрачено, больше того, что есть, – похоже, в этом и заключается отличительное свойство человека Запада, рационально вряд ли объяснимое; иначе откуда взяться тому нелепому странному умилению, какое с некоторых пор вызывает у нас сумчатый волк».

Существует множество стратегий, как удержать в памяти прошлое и остановить забвение. Наука историография, если верить преданию, началась с череды разрушительных войн между греками и персами, а искусство мнемоники, нынче почти забытое, – с трагического случая, унесшего много жизней. Дело было в Фессалии, в далеком дохристианском V веке, тогда во время пиршества обрушился дом, погребя под завалами всех присутствующих. Выжил только один, поэт Симонид Кеосский, обладавший отменной памятью; он мысленно снова проник в разрушенное здание и восстановил порядок рассадки гостей, – так удалось распознать извлеченные из-под обломков тела. Среди бесчисленного множества дилемм есть одна – жизнь или смерть; когда после кончины человека говорят о невосполнимости потери, боль утраты захлестывает нас с удвоенной силой и в той же мере – разделенная – приглушается; с пропавшим без вести иначе: нас мучает неопределенность, которая не отпускает словно кошмарный сон, сотканный из робкой надежды и недозволенной скорби, и этот сон не оставляет нас в покое, мешает всё осмыслить, и главное – он не дает нам жить.

Быть живым означает пить горькую чашу потерь. Вопрос о том, что с нами будет, так же стар, как человечество, ведь неотъемлемая и равно тревожная черта будущего – его непредсказуемость, вынуждающая человека пребывать в неведении относительно времени и обстоятельств своей смерти. Кто не шептал заклятие от сглаза в сладостно-приторном предчувствии грядущих страданий, кто не испытывал фатального порыва прокрутить в голове все страшные сценарии, надеясь таким способом их предотвратить? Мы живо представляем собственный крах, рисуем в воображении мыслимые и немыслимые катастрофы, после чего мним себя застрахованными от неприятных сюрпризов. В эпоху Античности сны сулили утешение и, как полагали греки, подобно оракулам, предрекали грядущее; они не могли отвратить неотвратимое, но смягчали ужас перед нежданностями судьбы. Нередко люди сводят счеты с жизнью из страха перед смертью. В порыве одержать верх над неопределенностью будущего, пусть даже за счет урезанного собственного существования, самоубийство – мера, пожалуй, самая радикальная. Свидетельства сообщают, что среди даров известного индийского посольства, принятого императором Августом на острове Самос, находился не только тигр и безрукий юноша, умело справлявшийся со всем при помощи ног, но и человек из касты брахманов по имени Зармар, который изъявил желание самолично положить конец своей жизни – в доказательство того, что она всегда складывалась так, как он того хотел. В Афинах, пока не стряслось непредвиденного, Зармар, раздевшись донага и умастив себя маслами, с улыбкой на лице бросился в огонь; он сгорел заживо в страшных муках, о чем нетрудно догадаться, и благодаря инсценировке собственной смерти вошел в историю, пусть даже как герой курьезного анекдота, о котором Дион Кассий упомянул в своей восьмидесятитомной «Римской истории», чудом дошедшей до нас частями. В конечном счете всё, что мы имеем, – только остатки того, что было.

Память, в которой откладывается каждая мелочь, в сущности, пуста. Жительница Калифорнии, знать не знавшая о науке мнемонике, но умевшая в подробностях восстановить каждый день, с 5 февраля 1980 года была заложницей никогда не отпускавших ее воспоминаний – заточенный в эхокамеру арестант, фантом аттийца Фемистокла, который в родном своем городе знал по имени каждого гражданина и однажды поведал мнемонику Симониду, что скорее предпочел бы владеть искусством забывать, чем помнить: «Увы, я помню даже то, что помнить не хочу; а что хочу забыть, не забываю». Умение выбрасывать из головы относится к разряду невозможного, поскольку всякий знак постулирует наличие чего-нибудь, даже если утверждается его отсутствие. Мы знаем поименно почти всех, кто в Римской империи был подвергнут demnatio memoriae, проклятию памяти, самые красноречивые тому доказательства содержатся в энциклопедиях.

Забывать всё начисто, разумеется, плохо. Еще хуже – не забывать ничего, ведь знание рождается из забвения. Если запоминать всё подряд, как это делают электронные вычислительные машины, знание теряет ценность и оборачивается нагромождением никому не нужных данных.

Положим, в основе создания всякого архива, как это и было с его прототипом ковчегом, и впрямь лежит желание ничего не утратить, однако даже такие бесспорно вдохновенные идеи, как, например, идея превратить один из континентов (к примеру, Антарктиду) или даже Луну в центральный музей Земли, где под лозунгом демократии и равенства беспристрастно презентовались бы плоды культуры, – даже такие возвышенные идеи тоталитарны и обречены на фиаско, как устроение нового рая, манящий образ которого издревле хранится в сознании каждой культуры.

По сути, всякая вещь – это мусор, всякое строение – руины, а творчество – не что иное, как разрушение; ничем не лучше труды ученых и институтов, громко трубящих о том, как пекутся они о наследии человечества. Даже археология – с какой бы осторожностью и рассудительностью она ни проникала в глубь прошлых эпох – есть лишь иная форма разорения, а архивы, музеи и библиотеки, зоологические сады и природные заповедники – лишь кладбища с собственной управой, и многое из того, что поступает туда на хранение, зачастую бесцеремонно вырвано из бурлящего водоворота современности, с одним только правом – быть сброшенным со счетов, забытым подобно героическим событиям и людям, чьими монументами напичканы городские пейзажи.

Лучше почесть за счастье неведение человечества о том, каких гениальных идей, каких волнующих шедевров и революционных достижений оно уже лишилось – одни разрушены намеренно, другие банальнейшим образом потерялись со временем. Кажется, неизвестность никого не тяготит. Однако вот какой факт вызывает удивление: среди современных европейских мыслителей немало таких, кто видит в регулярном закате культуры разумную и даже оздоровительную меру. Будто культурная память – это вселенский организм, чьи жизненно важные функции работают только при условии исправного обмена веществ, когда каждый прием пищи сопровождается ее усваиванием и, в конце концов, выведением из организма.

В узкой и самовластной картине мира безудержная жажда покорения и эксплуатация чужих территорий, стремление захватить, поработить и уничтожить неевропейские народы и вытравить с корнем их презренную культуру, представляется как часть естественного процесса, где превратно истолкованная теория эволюции – выживает сильнейший – служит оправданием совершенных преступлений.

Так уж устроены мы, что жалеем только о том, чего рядом нет, чего не хватает, но что однажды мелькнуло – некий реликт, весть, порой только слух, не более, след, стертый наполовину, отозвавшееся эхо. Как бы хотелось знать, что означают геоглифы Наски в перуанской долине, чем заканчивается 31-й фрагмент Сапфо и какую угрозу приметили в Гипатии современники, что растерзали на кусочки не только ее труды, но и тело.

Малые крохи, оставшиеся от иных вещей, иной раз служат самым красноречивым к ним комментарием. От оперы Монтеверди «Ариадна» до нас дошел только полный отчаяния плач, в котором героиня поет: «О дай мне, смерть, забвенье! О дай мне, смерть, забвенье! Ужель могу снести я боль разлуки, терпеть всечасно муки… Когда ж конец мученьям. О дай мне, смерть, забвенье!»[1] Женщина с закрытыми глазами, о которой нельзя сказать с уверенностью, спит ли она или же умерла – от картины Люсьена Фрейда сохранились только репродукции, оригинал похищен из Роттердамского музея и позже сожжен в печи румынской ванной комнаты, куда отправила его мать одного из воров. Из сочинений трагика Агатона забвения избежали два шутливых куплета, – лишь потому, что были процитированы Аристотелем: 1. Искусство благоволит случаю, случай благоволит искусству. 2. Даже боги не в силах изменить прошлое.

То, что не дано богам, во все времена снова и снова жаждут заполучить деспоты, не насытившиеся своими разрушительными деяниями в настоящем. Кто хочет контролировать будущее, должен сперва отменить прошлое. Кто вознамерился провозгласить себя родоначальником новой династии, источником истины, тот должен прежде стереть память о предшественниках и запретить любое инакомыслие, как сделал это самозванец Цинь Шихуанди, «первый августейший правитель Цинь», когда в 213 году до н. э. учинил одно из самых ранних достоверно подтвержденных книгосожжений, приказав казнить всякого, кто ослушается, или ссылать на принудительные работы: будь то строительство императорских дорог, возведение Великой Китайской стены или гигантского захоронения, неотъемлемой частью которого стала терракотовая армия солдат, изваянных в полный человеческий рост, с колесницами, лошадьми и оружием, – воплощенная мания величия; сегодня копии этого войска кочуют по всему миру, воскрешая в памяти людей образ заказчика (согласно задумке), но в то же время подрывая его беспримерной профанацией.

Нередко сомнительный план обратить прошлое в tabula rasa продиктован вполне естественным порывом – еще раз начать всё сначала. В середине XVII века в английском парламенте всерьез обсуждался вопрос о том, не лучше ли предать огню архивы лондонского Тауэра, «дабы изничтожить всякое упоминание о том, что было, и начать жизнь сызнова», – цитирует Хорхе Луис Борхес слова Сэмюэла Джонсона, которые мне так и не удалось найти в оригинале[2].

Не секрет, что земля – это груда обломков ушедшего будущего, а человечество, разношерстное и вечно грызущееся, – толпа наследников священной древности, какую неизменно приходится кроить заново и подгонять, опровергать, ломать, игнорировать и вытеснять; не будущее, но прошлое – вопреки распространенному убеждению – становится, таким образом, истинным выразителем возможного. Именно поэтому его переосмысление относят к первым официальным актам всякого нового режима. Кому однажды (как это случилось со мной) довелось жить в эпоху исторического перелома, на чьих глазах происходило свержение старых кумиров и демонтаж памятников, тот без особого труда в любом проекте будущего неминуемо распознает черты нагнавшего нас вчерашнего дня: наступит время, и руины восстановленного Берлинского дворца уступят место новому Дворцу Республики.

На Парижском салоне 1796 года, проходившем в Лувре, было представлено два полотна Юбера Робера, известного поборника архитектурной живописи, уже запечатлевшего и штурм Бастилии, и снос дворца Медон, и осквернение королевской усыпальницы в Сен-Дени. На одном полотне – собственный проект художника по переделке Большой галереи Лувра: зал, благодаря стеклянной крыше залитый светом, полный картин, скульптур и посетителей; на другом – тот же интерьер в руинах. В первой версии будущего над головой посетителя – окна, во второй – затянутое тучами хмурое небо, рухнувший свод, голые стены, на земле обломки скульптур. Среди руин в одиночестве – Аполлон Бельведерский, Наполеонов трофей, покрытый сажей, но невредимый. То тут, то там блуждают охотники до катастроф, выуживают из-под завалов торсы, греются у костра. Из расщелин свода пробивается зелень. Руины – это утопия, место, где слиты в одно прошлое и будущее.

В теории ценности руин, надо сказать, довольно спекулятивной, архитектор Альберт Шпеер пошел еще дальше, утверждая (и это спустя десятилетия (!) после краха национал-социализма), что его проекты в буквальном смысле тысячелетней империи учитывали, помимо долгостойкости материалов, также и облик будущих руин, – даже в состоянии упадка сооружения рейха не должны уступать в величии римским развалинам. Освенцим, напротив, и не без оснований, утверждает абсолютное разрушение, после которого не остается даже руин, – свидетельство абсолютного краха. В нем воплотилась до предела обесчеловеченная архитектура универсальной машины уничтожения, выверенной в мельчайших деталях, столь же слаженной, сколь и безотходной, – истребив миллионы, она оставила в Европе ХХ века чудовищную брешь, травму, которая саднит в памяти тех, кто выжил, и их потомков – жертв и палачей, – саднит как осколок инородного тела, с трудом приживляемого, и ждет фундаментального переосмысления. Примеры геноцида, как никогда ранее, потребовали скорейшего ответа на вопрос: в какой мере вообще познаваем опыт утраты, и многие из тех, кто родился позже, были вынуждены признать: то, что произошло, неподвластно самому пылкому человеческому воображению, – признание малоутешительное и вполне ожидаемое.

«О чем поверяют исторические источники? Не о фиалках, растоптанных при штурме Льежа, не о страданиях коров во время пожара Лувена, не о скоплениях облаков в окрестностях Белграда», – констатирует Теодор Лессинг в книге «История как придание смысла бессмысленному», написанной во время Первой мировой войны и развенчивающей все прежние модели истории с ее якобы поступательным и основанным на здравомыслии ходом, суть которых заключалась в придании задним числом формы бесформенному – идея, претворившаяся в рассказы о началах и концах, о взлетах и падениях, о процветании и распаде, которые в большинстве своем не выходили за рамки нарративного канона.

Вера в просветительскую силу прогресса жива и воздействует на умы почти с прежней силой, несмотря на то что некоторые процессы эволюции показали: на определенном отрезке времени судьба вещей во многом зависит от случая и умения приспосабливаться – от эдакого до крайности замысловатого симбиоза; возможно также, всё дело в банальном очаровании, какое излучает амбициозно устремленная вперед историческая лента времени, чье традиционное изображение в виде линии, утвердившееся в западных культурах, невольно может склонить иного к ложному и откровенно натуралистическому выводу о том, что даже в условиях развенчания божественных авторитетов всякая данность желанна и наполнена смыслом. В бесхитростной, но всё же убедительной драматургии, какой отмечено непрерывное развитие, от прошлого только один прок – уступая место новому, оно рождает у нас представление о ходе истории как о неизбежном и отнюдь не случайном прогрессе – будь то история отдельного индивида, страны или всего человеческого рода. Доподлинно известно, что хронология, суть которой заключается – да не дадут мне соврать архивариусы – в распределении порядковых номеров среди новых поступлений, то есть в слепом следовании логике, являет самый тривиальный принцип организации порядка, поскольку лишь имитирует его.

Нынешний мир сродни необозримому архиву, и вся материя на земле, живая и неживая, есть документ грандиозной по масштабам и чрезмерно затратной по времени системы записи, которая напичкана несметными примерами того, как выносятся уроки из прошлого; таксономия же становится учением постфактум, попыткой упорядочить биологическое многообразие и якобы придать объективную структуру почти беспредельному хаосу, каким отмечены наши знания об эволюции. Пропасть из такого архива практически ничто не может – запас энергии в нем постоянен, и след остается от каждой вещи. Знаменательный тезис Зигмунда Фрейда, сомасштабный закону сохранения энергии, гласит: ни сновидения, ни мысли никогда не стираются из памяти окончательно, если это так, значит, с помощью нескольких нехитрых приемов – вроде тех, к каким прибегают археологи, извлекая из земли человеческие останки, ископаемых животных или глиняные черепки, – из гумуса человеческой памяти можно не только эксгумировать опыт прошлого, будь то наследственная травма, пара стихотворных строк, вырванных из контекста, сумбурный кошмар из раннего детства, привидевшийся далекой грозовой ночью, порнографическая картинка, когда-то повергшая нас в ужас; при желании и определенной сноровке из пасти Оркуса можно вырвать деяния неисчислимой рати угасших поколений – и если след взят, больше уже никто не осмелится отрицать правду, даже ту, от которой пытались отгородиться, которую думали подменить, опорочить или предать забвению, – правда воцарится повсюду и навсегда.

Увы, физика не лучшее средство для утешения. Ведь закон сохранения энергии, постулирующий триумф над всем, что, конечно, ни слова не говорит о необратимости всякой трансформации. Когда произведение искусства бросают в огонь, оно пышет жаром, но много ли проку от такого тепла. В пепле нет ничего, достойного восхищения. По столу, обтянутому зеленым сукном, невозмутимо летают бильярдные шары, вот только изготовлены они из очищенной от серебра старой кинопленки, на которую были сняты первые немые фильмы. Мясо последней морской коровы переварилось мгновенно.

Похоже, конечная гибель всего живого и сотворенного является непременным условием его существования. Рано или поздно – это, разумеется, лишь вопрос времени – всё сойдет на нет, подвергнется распаду и тлению, будет истреблено и уничтожено, оригинальные свидетельства прошлого, открытию которых мы обязаны катастрофам, не исключение: единственные образцы загадочных слоговых пиктограмм древних греков, так называемого линейного письма Б, сохранились благодаря пожару, который около 1380 года до н. э. разрушил Кносский дворец, но придал прочность и законсервировал до наших дней тысячи глиняных дощечек с записями приходов и расходов означенного двора; гипсовые слепки из города Помпеи достались нам в результате извержения Везувия, во время которого люди и животные были погребены заживо, а когда тела их истлели, в застывшей лаве образовались пустоты – только заполняй; тени Хиросимы, похожие на фотографии призраков, отпечатались на тротуарах и стенах домов после взрыва атомной бомбы.

Горько осознавать, что ты смертен, и оттого вполне объяснимо самонадеянное желание воспротивиться бренности, оставить после себя след безвестным грядущим поколениям, добрую память, чтобы помнили «вечно», как сулит бодрящий завет, неустанно выбиваемый на граните могильных камней.

Об умилительном рвении, с каким наделенный разумом вид тщится обратить внимание Вселенной на свое житье, свидетельствуют послания к потомкам, заключенные в капсулы времени, которые дрейфуют в межзвездном пространстве на борту космических зондов Вояджер-1 и Вояджер-2, удаляясь от Земли всё дальше и дальше. На двух идентичных медных дисках, покрытых золотом, записаны фото и графика, музыка и звуки Земли, а также приветствие на 55 языках, чья неуклюжая лихость («Привет от детей планеты Земля») выдает человечество с головой. Заманчиво представлять, что ария Царицы ночи Моцарта, «Melancholy Blues» Луи Армстронга и азербайджанский балабан – это всё, что останется от человечества, если, конечно, инопланетяне вообще разгадают выгравированный на футляре ребус – как проигрывать записанную аналоговым способом пластинку, и не только разгадают, но и умело применят на деле. По признанию самих инициаторов космической бутылочной почты, вероятность этого ничтожно мала, и вся затея кажется плодом, по-видимому, еще бытующего в науке мистического мышления, неким инсценированным ритуалом, который в первую очередь служит самоутверждению вида, неготового смириться с абсолютной своей ничтожностью. Но какая польза от архива без адресата, от капсулы времени без тех, кому она предназначена, от наследия без наследников? На опыте археологов мы усвоили, что в мусоре прошлых эпох содержатся самые красноречивые свидетельства. Геологический слой из пластика, радиоактивных отходов и электролома без малейших усилий со стороны будет сохраняться веками, сообщая достоверные сведения о наших привычках и хронически отягощая жизнь на Земле.

Возможно, наши потомки перекочуют на другую планету, что издревле являлось предметом тайных воздыханий человечества, которое совсем не прочь отмотать время назад и исправить допущенные однажды ошибки или (если потребуется) ценой неописуемых затрат создать заново то, что так опрометчиво было разрушено. Возможно также, к тому времени наше культурное наследие действительно удастся вписать в геном особо устойчивого бактериального штамма наподобие искусственной ДНК.

С середины правления первой династии египетских фараонов сохранился папирусный свиток, датируемый примерно 2900 годом до н. э., свиток настолько ветхий, что до сегодняшнего дня он так и не был развернут, – о содержании его остается только гадать. Точно таким мне представляется иногда будущее: я вижу растерянность пришедших нам на смену поколений, вижу, как стоят они, застыв, перед умными машинами сегодняшних дней – причудливыми алюминиевыми коробками, содержимое которых – из-за стремительной смены компьютерных платформ и языков программирования, файловых форматов и способов воспроизведения – превратилось в бессмысленные коды – объекты с довольно куцей аурой в сравнении с узелками кипу, какими пользовались инки, безгласными, но не менее красноречивыми; я вижу, как глазеют они на загадочные древнеегипетские обелиски, монументальные свидетельства, вот только чего, триумфа или скорби – больше никто не знает.

Ничто не вечно, и тем не менее иная жизнь длится дольше: церкви и храмы оказались прочнее дворцов, а письменные культуры стабильнее тех, что обходятся без сложных знаковых систем. Письменность, которую хорезмийский ученый муж аль-Бируни сравнил однажды с существом, разрастающимся в пространстве и времени, с самого начала служила для передачи информации, это была система, независимая от родовых связей и существовавшая параллельно устной.

За чтением или письмом ты привечаешь родные души – так прокладывается другая, духовная линия наследования, в противовес исконной биологической.

Если рассматривать человеческий род как орудие некоего божества (что, надо сказать, время от времени и случается), чья задача – архивирование мира и сохранение сознания Вселенной, то мириады написанных и напечатанных книг – не считая тех, что созданы самим Богом и его многочисленными эманациями, – представятся нам как попытки следовать нелепому долгу и аннулировать неисчерпаемость вещей исчерпаемостью их материальной оболочки.

Наверное, в силу слаборазвитого воображения книга до сих пор видится мне самым совершенным из всех медийных носителей, невзирая на то, что бумага, которую вот уже несколько столетий применяют для ее изготовления, не так долговечна, как папирус, пергамент, камень, керамика или кварц, и что даже библейские тексты – самые тиражируемые и переведенные почти на все языки мира – дошли до нас не полностью. Мультиплицированная сущность с повышенными шансами на сохранение до нескольких поколений, книга – открытая капсула, в которую заключено послание к потомкам, в ней – с момента написания до сдачи в набор – оставляет засечки время, и каждый напечатанный текст утверждает себя как утопическое, напоминающее чем-то руины пространство – в таком пространстве мертвые словоохотливы, прошлое дышит жизнью, в достоверности записанного нет сомнений, а время устранено. Как инструмент в исконном смысле слова консервативный, книга во многом явно проигрывает новейшим проводникам информации – материям на вид бесплотным, с непомерным объемом данных и претензией на преемственность; однако благодаря своей завершенности, в которой текст, иллюстрация и форма гармонично друг друга дополняют, именно книга обещает привести в порядок мир, а то и заменить его. В умозрительном разделении на смертное и бессмертное, на душу и тело, имеющем место во всех религиях, заложена, пожалуй, одна из самых утешительных стратегий того, как следует справляться с потерями. Неотделимость содержания от формы, в которую оно облечено, побуждает меня не только писать книги, но также их оформлять.

«Каталог», как и всякая книга, создавался в порыве неодолимого стремления сохранить в целости хоть что-нибудь, оживить прошлое, воззвать к забытому, дать слово тому, что некогда умолкло, и повздыхать об упущенном. Ничто нельзя вернуть, водя пером по бумаге, но всё можно познать. На этих страницах речь в равной мере идет о поиске и об открытиях, о потерях и приобретениях, о том, что, пока жива память, разница между наличием и отсутствием, наверное, ничтожна.

За долгие годы работы над рукописью мне довелось пережить несколько кратких, но беспредельно драгоценных мгновений, когда мысль о неминуемом конце всего и вся казалась мне столь же утешительной, как и представление о том, что будущие экземпляры этой книги, однажды заняв свое место на полках, неминуемо покроются пылью.

* Атолл Туанаки располагался в 200 морских милях к югу от острова Раротонга и приблизительно в 100 милях к юго-западу от Мангайи.

† Он затонул, по всей вероятности, на рубеже 1842–1843 годов во время подводного землетрясения – так или иначе миссионеры, достигшие этих мест в июне 1843 года, определить положение острова уже не могли. Только к 1875 году он был вычеркнут из географических карт окончательно.

История эта началась ровно семь лет назад, ясным апрельским днем, отмеченным совершенным отсутствием ветра; тогда, рассматривая один из глобусов, какими напичкан отдел картографии Государственной библиотеки, я наткнулась на некий остров Ганг, о котором дотоле и знать не знала. Сирый кусочек суши приютился в северо-восточной пустыне Тихого океана, в кильватере мощного куросио – играющего иссиня-черной рябью морского течения, которое неустанно гонит на север теплые соленые воды от острова Формоза вдоль Японского архипелага, – приютился в той северной точке, где сходились воображаемые линии, протянутые от Марианских островов и Гавайского архипелага, некогда носившего имя 4-го графа Сэндвичского Джона Монтегю, о чем, по крайней мере, свидетельствовала и замеченная мной сфера – размером с детскую головку, изваянная из гипса и папье-маше, с искусным картографическим оттиском. Знакомое название и необычность места разожгли мое любопытство и побудили к изысканиям, в ходе которых выяснилось, что в районе с координатами 31° с. ш. и 154° в. д. дважды видели риф и целых четыре раза землю, хотя потом в существовании ее непременно кто-нибудь да сомневался; так продолжалось до 27 июня 1933 года, в тот день командой японских гидрографов, тщательно исследовавшей означенный регион, было наконец официально засвидетельствовано исчезновение Ганга, – прослышав о потере, мир, однако, не сильно сокрушался.

Старинные атласы и в самом деле буквально испещрены островами-фантомами, якобы примеченными мореходами, и вот что удивительно – примечали их тем чаще, чем точнее становились карты, возвещавшие о стремительном сокращении неизведанных пространств; последние белые пятна никому не давали покоя, людей на кораблях растравляла беспредельная пустынность морских просторов, сбивали с толку то низко висящие облака, то дрейфующие айсберги, их воротило от гнилой воды, червивого хлеба и от твердой, как камень, солонины, они исступленно бредили о славе и о том, как ступят на землю; и в этой безграничной исступленности желаемое сплавлялось в лаково-лакомый слиток золота, подвигая путешественников заносить в судовые журналы замысловатые названия и сопровождать их прозаичными координатами, – так однообразие дней разбавлялось открытиями, пусть даже и мнимыми. В похожих обстоятельствах на картах водворились Нимрод, Матадор и Острова Авроры – бледные очертания рассеянных пятен земли, подписанные хладнокровным курсивом.

Подобные феномены, однако, не слишком занимали мое внимание, хоть и считались они непреложными на протяжении долгого времени; по-настоящему влекли меня острова, чья прежняя реальность и последующее исчезновение были подтверждены многочисленными свидетельствами, и всех более – затонувший остров Туанаки, – не только комбинацией звуков, похожих на стихшее секунду назад заклинание, но главным образом одной примечательной записью об обитателях острова, которым, оказывается, были чужды любые формы борьбы и которые не употребляли слово «война» ни в одном из его нелестных контекстов; по детской своей наивности, видимо, где-то глубоко внутри меня еще жившей, я приняла прочитанное за чистую монету, хоть и припомнила на раз дюжину утопических трактатов, авторы которых осмеливались утверждать, что другой мир тоже возможен, но только в теории, а в качестве доказательства приводили не в меру подробные описания форм общественного устройства, продуманные с таким тщанием, какое может свидетельствовать только о безнадежной оторванности от жизни. Итак, вопреки блестящей осведомленности, я, подобно многим моим предшественникам, пустилась на поиски страны, где предаваться воспоминаниям было не принято, где жили только настоящим, где насилие, нужда и смерть находились в забвении, поскольку никто даже знать не знал, что это. Таким рисовался мне Туанаки, и этот чудесный образ вторил приводимым в источниках описаниям: атолл из трех островов, расположенный почти вровень с океаном, в кольце неглубокой лагуны, которая изобилует рыбой, мерцает молочно-голубым и защищена от сильных волн и назойливого прибоя коралловым рифом; поросший частоколом стройных кокосовых пальм и пышными фруктовыми деревьями, населенный неведомой породой людей на редкость дружелюбного и миролюбивого нрава – одним словом, место было восхитительное, и для вящей простоты я окрестила его про себя раем, чьим единственным отличием от стократ воспетого прообраза являлось одно едва приметное и в то же время решающее обстоятельство: плоды его деревьев не сообщали ни капли знания, разве что азбучную истину о том, что перспектива остаться на здешних брегах куда благодатнее, чем уйти, ибо, как вскоре я, к своему удивлению, поняла, эдемский сад в этом уголке Поднебесной служил местом приюта, а не изгнания.

Рассказы о неправдоподобном кусочке суши отличались подробностями, не допускавшими сомнений в прежнем его существовании, хотя точную позицию острова не доводилось определять ни одному хронометру, поскольку ни Уоллис, ни Тасман, ни Бугенвиль, не говоря уже о безымянном капитане сбившегося с курса китобойного судна, никогда не видали его пологих берегов. Я снова и снова увязала в маршрутах великих тихоокеанских экспедиций, следовала за штриховыми и пунктирными линиями, прочерченными на градусной сетке, пересекала разлитый по бумаге океан, соотнося корабельные пути с предполагаемым расположением острова, для которого – во внезапном порыве нахлынувших имперских амбиций – сделала засечку в самом нижнем вакантном четырехугольнике.

Сомнений не оставалось: тот самый мореплаватель, которому удалось проникнуть по воде почти во все уголки мира и которого маленький континент по сей день почитает за величайшего из своих сыновей, похоже, тот самый мореплаватель во время третьего и последнего своего путешествия, ни о чем не подозревая, проскочил атолл Туанаки: 27 марта 1777 года два подчиненных ему корабля-угольщика, некогда сошедшие со стапелей в туманном Уитби, проплыли мимо острова, лежавшего буквально у них под носом, и ничего не заметили – при полном параде, с поднятыми парусами, горделивые, как фрегаты. Прошло уже больше месяца с тех пор, как «Резолюшн», долго служивший Джеймсу Куку верой и правдой, и его эскорт, более молодой и юркий «Дискавери», при первом же легком бризе снялись с якоря в бухте новозеландского залива Королевы Шарлотты, исконно принадлежавшей англичанам, миновали пролив, названный в честь их капитана, через два дня наконец оставили позади холмистый мыс Паллисер, что отливал из-за дымки черно-зеленым, и вышли в открытое море. Но ветры артачились. Свежие, зачастую переменчивые бризы безотрадно слабели, а шквалы, сопровождаемые хлесткими дождями, сменялись мучительными штилями. Даже привычные настойчивые весты вопреки всем сезонным прогнозам на этот раз не спешили гнать корабли к северо-востоку, на долготу Таити, и момент, удобный для того, чтобы снова бросить якорь, угрожающе отодвигался. Они потеряли уже много времени. И с каждым днем таял очередной луч надежды – увы, не плыть их кораблям грядущим летом вдоль берегов Нового Альбиона, не найти лазейки в том заклятом водном пути, который на географических картах – далеких от совершенства – сулил желанное сокращение маршрута между Тихим океаном и Атлантическим. Грезы о проходе, усеянном паковым льдом, но тем не менее пригодном для движения судов, стары как мир и живучи – как всё, о чем грезят ученые-космографы, и сейчас они представлялись более чем реальными; ведь с идеей о существовании гигантского Южного континента пришлось проститься – Кук, в поисках овеянного легендами края, немыслимо большими и затратными зигзагами избороздил все южные моря и не увидел ничего, кроме ледяных гор.

С обвисшими парусами оба судна, мыкаясь, мало-помалу двигались вперед, и вскоре их стала обволакивать оглушительная тишина, совершенно непохожая на то единодушное безмолвие, которым было наполнено мое библиотечное житье-бытье. Звуки этой тишины мне удавалось время от времени распознать: они являлись в виде перекатной долгой зыби, погоды, разгулявшейся словно в насмешку, нескончаемой литании волн, без устали крючащихся и снова сходящих на нет, некогда обвороживших великого Магеллана и надоумивших назвать океан «тихим», – в эфемерном консонансе угадывалось безжалостное шипение вечности, и оно пугало больше, чем самые яростные бури, о каких хотя бы с уверенностью можно сказать, что рано или поздно они уймутся.

Эти воды не были ни мирными, ни тихими, в их черных глубинах бродили в ожидании своего часа необузданные силы. Дно, всё в трещинах и расщелинах, изрезано подводными впадинами и скальными образованиями – незажившими рубцами глубокой древности, когда еще спаянные континенты, дрейфовавшие по Мировому океану единой массой, под воздействием чудовищных сил вдруг стали разрываться и липнуть к мантии Земли, пока литосферные плиты не пришли в движение, подминая друг друга, дыбясь, устремляясь в бездонные пропасти или в светлые выси – всё по законам природы, не знающим ни справедливости, ни пощады. Вода залила конусы вулканов, и по краям их кратеров расселились мириады кораллов, под ласковыми лучами солнца те породили рифы – остовы будущих атоллов, на плодородных почвах которых прорастали семена с намытых приливом ветвей, в то время как потухшие исполины всё глубже погружались в бездну, неизмеримую и беспросветную в масштабах вечности. И пока всё это свершалось, сопровождаемое слабым гулом, который слышен даже сейчас, в трюме блеяла от голода скотина: бык, коровы, телята, бараны, овцы и козы, ржал жеребец с кобылами, надрывались павлин и его павы, квохтали домашние птицы. Кук никогда не брал на борт столько живности – ни дать ни взять, половина ковчега, а всё по настоятельному желанию короля – полный комплект, установленный далеким предшественником: плодитесь и размножайтесь; капитан недоумевал, как Ной ухитрялся набивать все эти голодные рты, ведь они поглощали горы провианта на равных с командой.

Они плыли по открытому морю с большим отклонением от намеченного курса, на пятнадцатый день – если верить записям бывшего на борту бондаря – Кук, особенно радевший за лошадей, в надежде сэкономить сено, запасы которого таяли на глазах, отдал распоряжение забить восемь овец и тем самым положил конец возложенной на них миссии – заселить один из тихоокеанских островов и наплодить там ягнят. Увы, часть мяса исчезла из камбуза еще до готовки – обычная мелкая кража, вот только случались они теперь слишком часто. Капитан печенкой чуял растущее у него за спиной недовольство, чуял предательство, он приказал урезать мясной рацион у всей команды, пока не найдется виновный, а когда люди не притронулись даже к жалкой похлебке, усмотрел в их поведении бунт. Слово, что спичка под палящим солнцем, достаточно искры, и вспыхнет; следующие два дня тянулись бесконечно долго, ветер несколько раз менялся, и, когда задул с юга, капитана, уже давно смотревшего на всех волком, вдруг прорвало, и всё, что лежало на душе камнем, наконец нашло выход в виде ярого неприкрытого гнева. Долговязая одинокая фигура Кука шныряла по палубе как в припадке, он рвал и метал, и его проклятия долетали до пороховой камеры. Снедаемый недоверием капитан перестал заботиться о людях, образ сурового, но справедливого отца, каким он виделся многим, померк, а на его место заступил старый деспот – непредсказуемый, как морские ветры. Невзгоды, выпавшие в том плавании на долю команды, а также тот факт, что на страницах дневника Кук ни словом не упоминает о досадных инцидентах, – всё это было только преддверием последовавшей за тем череды трагических событий, которая прервалась только через два года в бухте Кеалакекуа, где жизнь капитана пришла к страшному завершению.

Истекли последние дни месяца, которому, казалось, не будет конца, время давно обернулось вечностью, в ее бездействии отдельные часы и дни больше не имели никакого значения. Над кораблями кружили альбатросы и буревестники, со свистом разрезали сухой воздух летучие рыбы, курсировали туда-сюда морские свиньи и дельфины, а также стаи крошечных медуз, круглых и маленьких, как пули мушкетов. Но однажды явилась большая белая птица с красным хвостом, возвестив о том, что твердь уже близко, пусть и невидимая пока, в другой раз с той же вестью мимо проплыло громадное бревно, от долгого нахождения в воде затянутое блеклой пленкой морских ракушек, похожих на разбухшие гнойники.

И вот наконец, 29 марта 1777 года, в 10 часов утра на шедшем впереди под ветром «Дискавери» взвился голландский красно-бело-синий флаг – земля. Почти одновременно и с мачты «Резолюшн» заметили серо-голубую струнку суши, блеснувшую на северо-восточном горизонте, призрачную как мираж. До самого заката корабли держали курс к пульсирующей вдали полоске неведомого берега, потом всю ночь, до рассвета, проделывали хитрые маневры, в результате приблизившись к острову мили на четыре; и здесь, с южной его стороны, в бликах встающего из воды солнца команде явилось чарующее зрелище. Сразу несколько человек, тронутые неземной красотой и не полагаясь на капризную память, схватились за кисти и перья в порыве запечатлеть водянистыми красками и худо-бедно наработанными мазками лучезарную панораму: невысокие холмы, мерцающие пурпуром в лучах утреннего солнца, вершины, поросшие пестрыми деревьями и пальмами с их взлохмаченными кронами, сочно-зеленые непроходимые джунгли на склонах, кокосы, джекфруты, плантаны, поблескивающие в сине-розовой дымке.

Я рассматривала эти рисунки, с которых всё еще проступала напитавшая их тоска, в душном зале отдела картографии с его молочно-белыми окнами, никогда не открывавшимися, – как мне разъяснили, ради обеспечения сохранности фонда. Среди эскизов нашлась также карта, принадлежавшая штурману «Дискавери», которому было поручено произвести измерения острова и зарисовать его на бумаге, насколько такое вообще возможно, сидя в шлюпке и огибая не слишком внушительный по размерам участок суши. Штурман, отметив контуры острова двойной линией, а возвышенности решительным, курчавым штрихом, снабдил сам листок подписью вдвойне нелепой, готический шрифт которой говорил о торжественности момента, удостоверявшего открытие «Острова Дискавери». Названием больше, названием меньше, подумала я, очередное голословное заявление, выспреннее и пустое, под стать породившей его унаследованной привычке.

На берегу тем временем уже давно собрался народ – ни сном ни духом о том, что стал частью некоего открытия и теперь в каждом рапорте из тех, что регулярно отправлялись на другой конец света, обречен играть навязанную ему роль туземца. С этой целью островитяне заняли исходные позиции, закинули на плечо дубины, подняли копья. Чем больше их выступало из тенистых зарослей на залитую утренним светом сцену, тем громче и настойчивее звучало гортанное пение. Люди размахивали оружием, снова и снова вскидывали его вверх, в такт боевому кличу, вот только определить, угроза ли в нем или приглашение, было нельзя, сколько к подзорной трубе ни прикладывайся. Толпа – голов уже сотни две – в окуляре казалась почти осязаемой, только и всего, – сделанный из дерева, латуни и стекла прибор, похоже, совершенно не годился для разрешения по-настоящему важных вопросов. Искреннее любопытство, красноречивые, приведенные со знанием дела описания языка, жестов, физического сложения и нарядов, включая традиционные головные уборы и узоры на коже, безупречная скрупулезность, с какой сравнивалось данное племя с другими, – хоть всё это и имело место, от восприятия моряков – самого непосредственного, прежде всех слов – главное ускользало, поскольку мир для них делился на своих и чужих, а явления в нем – на привычные и необыкновенные, поскольку единое они разъединяли и норовили проводить границы там, где их нет, – подобно тому как это делалось на навигационных картах, бахромой береговой линии сообщавших о том, где заканчивается вода и начинается суша.

Я много размышляла: а кто вообще умеет читать приметы, кому понятен язык мушкетов и вертлюжных пушек, язык бессчетного множества рук, левых и правых, простертых или поднятых кверху, кто истолкует беснование людей или их странную сдержанность, вертелá над огнем с нанизанной на них человечиной, трущиеся друг о друга носы – кому под силу всё это объяснить, а еще поднятую к небу лавровую ветвь (бывает, и пальмовую), жесты приветствия, согласия или людоедство. Что есть война, а что мир, как увидеть конец и распознать начало, что такое милость, а что коварство, спрашивала я себя, пока сидела в буфете, откинувшись на спинку обтянутой бордовым бархатом скамьи, и разглядывала сосредоточенно жевавшую вокруг меня публику. Каково это: разделять с соплеменниками одну и ту же пищу, бдеть по ночам при отблесках костра, обменивать утоляющие жажду кокосы на железяки и всякую ерунду?

Итак, люди толклись на берегу: кто-то неуклюже бродил по мелководью, другие пританцовывали и пронзительно кричали в сторону рифа. Но о чем они думали? Мне ли решать?! В то время я никуда не ездила, хотя на недостаток заманчивых приглашений издалека грех было жаловаться, я ходила в библиотеку, где открывала для себя всё новые и новые области для изысканий, надеясь пролить свет на скрытую первопричину бытия и под видом упорядоченных каждодневных занятий придать смысл собственной жизни. Итак, еще раз: люди думали то, что думали, видели то, что видели, и то была их правда.

Во всяком случае, наверняка можно сказать следующее: на узкой лодчонке с высокой раздвоенной кормой подплыли к кораблям два островитянина, из брошенных им даров ни к чему не притронулись – ни к гвоздям, ни к жемчугу, ни к рубахе из красного сукна. Достоверно и то, что один из них, проявив удивительное бесстрашие, поймал веревочную лестницу, поднялся на борт «Резолюшн» и назвал себя Моуруа с острова Мангаиа. В каюте капитан и островитянин, должно быть, какое-то время просто стояли друг против друга и примеривались, глаза в глаза, точно звери, которым никогда прежде встречаться не доводилось: два человека, один идеально круглоголовый, как все туземцы, другой, Кук, с птичьим черепом; первый с мягкими чертами лица и блестящими глазами, полногубый, второй – сама суровость: губы стрункой, выразительный нос, пронизывающий взгляд из глубоких глазниц; длинные смоляные волосы, завязанные на макушке в тугой пучок, и рядом – уже редеющие, спрятанные под серебристо-серым париком; оливковая кожа, от плеча до локтя покрытая татуировками, и тут же, в противовес, бледная как полотно; на крепко сбитом и упитанном теле накидка из лыка, цвета слоновой кости, длиной до колен, напротив – высокая сухощавая фигура в кюлотах и мундире из темно-синего сукна, обшитом золотым галуном. Только уродливые страшные шрамы словно свидетельствовали о тайном союзе, но – разумеется, из самых добрых побуждений – их не выдавали ни многочисленные картины и гравюры с изображениями Кука, ни портрет Моуруа, написанный в тот знаменательный вечер корабельным рисовальщиком: зачем людям знать о ране на лбу туземца, полученной в бою, да еще скверно зажившей, зачем видеть на правой руке Кука вздутый от ожога рубец, что протянулся между большим и указательным пальцем до запястья. В знак скрепления этой нечаянной близости железный топор поменял владельца и, когда за островитянином приехала одна из лодок, отправился с ним. Прибой не ослабевал, и вскоре все надежды высадиться или бросить якорь были похоронены – куда бы ни опускали лот, он всякий раз возвещал одно и то же: дно слишком глубоко и, сверх того, покрыто острыми кораллами. При мысли, что они покинут эти земли, так и не ступив на берег, болезненно горчило, и в вечерних сумерках, когда слабые порывы ветра доносили до моряков ароматы амброзии, горечь перерастала в тягостное разочарование.

На этом месте свидетельства очевидцев обрывались, и тем не менее, несмотря на обилие противоречий, они привели меня сюда: на борт помянутых желто-синих кораблей под красным английским флагом, которым наутро предстояло сняться с якоря и растаять в далеких далях. Я вдруг увидела, что стою на палубе совершенно одна, да и не на палубе вовсе, а на берегу острова, знакомого по размывчатым изображениям на картах, я даже на секунду забыла, что это не Туанаки, а по соседству, что занесло меня не бог весть какими судьбами на Мангаиа – атолл, лежащий в пяти километрах над ложем океана, по очертаниям – вылитый скат, гигантским кольцом объявший широкое известняковое плато с бесчисленными рифами и гротами, вымытыми сильным прибоем, невозделанными землями и топкими озерами, переходящими в холмистый ландшафт, где сыро на вершинах и сухо с подветренной стороны, на склонах. Столь же красноречива и летопись Мангаиа. В ней содержались сведения буквально обо всем: кто кому приходился сыном, кто чьим наследником, кто титулован законно, а кто обманным путем – с той давней поры, когда предки мангаиан в выдолбленных из бревен челнах и каноэ подались на восток, навстречу Сириусу, и когда, причалив к разрозненным землям, стали их заселять. Хроника здешних мест скреплялась не датами, но узами крови, которая текла по причудливо разветвленным каналам, через роды и поколения, время от времени проливаясь на полях сражений.

Я могла только гадать, какая встреча ждала Моуруа на берегу, но – будто сбитая с толку нечистым – вдруг живо представила, как соплеменники налетели на гонца с расспросами: что за бледнолицые гости и откуда пожаловали, как было единодушно решено, что посланы они самим Тангароа, божеством, которому поклонялись на Мангаиа в глубокой древности и который потерпел поражение от брата своего Ронго и бежал в открытое море. Передо мной как наяву потянулся живой поток: люди шли к каменной статуе Ронго, стоявшей недалеко от берега, – почтить память о роковой битве и отблагодарить бога за то, что тот уже во второй раз дал отпор врагу и всему его эскорту. В скудном своем воображении я рисовала, как выступил вперед гонец Моуруа и затянул перед идолом хвалебную песнь, исполненный гордости, присущей человеку чести, мощное его телосложение выдавало закаленного, дожившего до седин воина. Было время, когда он – еще необрезанным мальчиком – ходил в самом последнем ряду бойцов, вооруженный дубиной из железного дерева; с тех пор немало воды утекло: постепенно, битва за битвой, он продвигался вперед, мужественно закрывая бреши, которые оставляли сородичи, сменил оружие и теперь лихо орудовал топором и копьями, оснащенными базальтовыми наконечниками, – вся его жизнь прошла в долине старой лагуны, вокруг которой громоздились исполосованные ветрами прибрежные скалы, напоминая трибуну гигантского амфитеатра, где спокон веков мерились силами воины различных племен – потомки враждовавших друг с другом богов, – схватки продолжались до тех пор, пока глухие удары барабанов войны не возвещали о прекращении боя, после чего все пускались в пляс, во время которого пронзительные вопли танцоров заглушали стоны раненых, триумфальный клич сотрясал ночь и наводил ужас до самого рассвета, и только тогда звучала дробь барабанов мира. Победителю доставался «Мангаиа» – титул правителя, награда немалая. Мангаиа значит мир, Мангаиа значит сила, временная власть, достаточно прочная, чтобы решать любые вопросы: кого куда поселить и какой участок земли дать в надел, а кого лучше спровадить на бесплодные карстовые рифы, где процветает один сушняк. Там, в холодных и сырых известняковых пещерах, отсиживались в ожидании своего часа побежденные, спадая с тела, пока не оставались от них кожа да кости или пока число их потомков не умножалось настолько, что надежда разбить обидчиков в ближайшем сражении вновь начинала крепнуть. Я отчетливо видела, как сверкают в полутьме белки их глаз, слышала, как капает на их головы и затылки вода со сталактитов, давилась запахом гнили.

В те дни и недели, листая этнологические хроники первых миссионеров и штудируя нравы и обычаи островитян, я узнала, что власть на Мангаиа передавалась не по наследству, что ее завоевывали: то в открытом сражении, то во время ночной пирушки, нередко перераставшей в побоище, после которого противник, обманутый и одурманенный растертыми корнями кавы, попадал в чан на раскаленных камнях и тушился в собственном соку до готовности.

На этот раз Моуруа сжимал в руках топор, отливавший нездешним блеском, и если кто думает, что это просто кусок железа на деревянной рукоятке, обычный дар, преподнесенный с благими намерениями, тому невдомек, какой властью он обладает. Отныне топор будет доставаться победителю – по пользе с ним не сравнится ничто, вытесать с его помощью из дерева бочку, доски или оружие так же легко, как разрубить на алтаре Ронго череп жертвы, которую приносили в начале каждого нового правления.

Мангаиа не просто остров, один из тысячи рассеянных по безбрежному океану, Мангаиа – это целый мир, где не имело значения, умрешь ли ты с голоду в лабиринте затхлых гротов или в ветхой пироге под нещадно палящим солнцем. Проигравший терял всё: имя, землю, жизнь, – кому удавалось спастись, тот не думал о возвращении. Есть немало свидетельств о вырвавшихся счастливчиках, которые находили прибежище на острове Туанаки, лежавшем в двух днях ходу. На Мангаиа правители сменяли друг друга, следуя заведенному порядку, и так продолжалось до тех пор, пока круговорот триумфов и поражений вдруг не прервался. История всегда одна и та же, разнятся сценарии: то заявились чужеземцы, никого не спросясь, – пришлось спроваживать; в другой раз китобои – протягивали в сбитых руках пеструю раковину, зубчатыми краями напоминавшую разинутую пасть; то пожаловали миссионеры со своими женами, но, едва ступив на берег, в смертельном страхе заспешили назад, наперекор прибою, бросая привезенное добро: свинью и хряка, которых встретили как божественную пару и, обрядив в мочало, сделали предметом поклонения; толстые книги с черными, похожими на татуировки закорючками и тончайшими страницами, которые нынче шуршат на телах танцоров; а раз завезли неведомую заразу, что унесла больше жизней, чем все кровопролитные войны, вместе взятые. Таким было начало, а дальше последовал конец, долгое прощание с богами. Образы, вырезанные из железного дерева, были поруганы, священные рощи осквернены, кумирни преданы огню. Стенания последнего языческого племени остались неуслышанными, как и его мольбы о пощаде в решающей битве. Те, кто не пожелал обращаться в другую веру, умерли под ударами топоров из американской стали, из камней разбитого колосса Ронго вскоре выросла церковь. Топор Кука стал ржавым реликтом, символом ушедшего господства – он выполнил свое назначение и был возвращен английскому миссионеру второй волны, мне так и не удалось дознаться почему: из гордости ли, а может, в смутной надежде упрочить когда-то скрепленный союз или наоборот – его расторгнуть. Миссионеру тоже было невдомек, и без долгих размышлений он передал кусок старого железа Британскому музею.

Волей-неволей я думала о бродящих в недрах Земли силах. Там, где они заправляют, заведенный издревле круговорот взлетов и падений, удач и провалов совершается быстрее. Острова показываются и снова уходят под воду; продолжительность их жизни короче, чем у материков, они – явления провизорные, в сравнении с миллионами лет и бескрайними просторами океана – бирюзовыми, лазурными и нежно-голубыми, и на глобусах неизменно повернуты к стенке, во всяком случае в читальном зале отдела картографии, по которому я теперь прохаживалась с торжествующим видом, в уверенности, что наконец-то нащупала нужную нить – тонкую пуповину, связавшую Туанаки и Мангаиа – кольцо из отмерших кораллов и базальтовой лавы, вершину торчащей из воды отвесной горы, вытолкнутую на поверхность небывалым подводным землетрясением. Такая же яростная буря увлекла на дно Туанаки, накрыв тяжелыми водами Тихого океана, вскоре после того как миссионеры отправились на поиски острова. Гигантская волна, серой тенью подползавшая от горизонта, поглотила всё вмиг почти беззвучно. Я видела совершенно ясно, как на следующее утро в том самом месте, где находился остров, на зеркально-гладкой поверхности океана плавали только мертвые деревья.

За год до этого события маленькая шхуна с командой в семь человек нащупала среди рифов проход и достигла пустынных берегов Туанаки. По приказу капитана один из матросов, вооруженный только кортиком, отправился на разведку острова; продираясь через дебри банановых зарослей, кокосовых пальм, бугенвиллей и диких орхидей, он вдыхал воздух, насыщенный ароматом плюмерии, гибискуса и белого жасмина, а когда наконец выбрался на поляну, то обнаружил на ней дом собраний, а внутри немногочисленную группу мужчин. Они были одеты в пончо Мангаиа и говорили на местном диалекте, отмечалось в единственном свидетельствующем о той встрече документе, который я перечитывала с чувством безмерного удовлетворения.

Один из присутствующих – верно, старейший – знаком попросил гостя войти, и когда тот последовал приглашению, задал вопрос о капитане.

– Капитан на борту, – правдиво отвечал матрос.

– Отчего ж не сходит на берег? – не поведя бровью, продолжил расспросы старик. На шее у него болталась витая раковина.

– Боится, что убьете.

Наступила тишина, и две-три секунды казалось, что прибой угрожающе близко. Старик посмотрел в густые заросли. И наконец с удивительным спокойствием произнес:

– Мы не умеем убивать. Мы мастаки плясать.

Напоследок мой взгляд еще раз задержался на бледно-голубом глобусе. Я сразу нашла искомую точку. В точности там, где экватор, чуть южнее, среди рассеянных островков лежал идеальный клочок земли – вдали от мира, о котором забыл всё, что когда-то знал. А мир печалится только о том, чем ведает, и даже не подозревает, чего лишился, что затерявшееся на земной сфере крошечное пятнышко в не меньшей мере достойно называться его центром, поскольку связано оно с Землей не узами торговли, не путами войны, но несравнимо более крепким сплетением, сотканным из тончайших нитей мифа. Ведь миф – высшая из реальностей, а библиотека – подумалось мне на секунду – доподлинная арена истории.

За окном зарядил дождь, сопровождаемый муссоном, влажным и для здешних северных широт непривычно теплым.

Panthera tigris virgata, он же персидский, мазандеранский, гирканский, каспийский или туранский тигр

* В результате разделения жизненного пространства, имевшего место около 10 000 лет назад, появились два подвида тигра: сибирский и каспийский. Последний обитал в верховье Аракса, среди лесистых холмов и равнин Талышских гор, протянувшихся до самой Ленкоранской низменности, на южных и восточных берегах Каспийского моря, на северной стороне Эльбурского хребта до самого русла Атрека, на юге Копетдага до бассейна реки Мургаб; водился он также в верхнем течении Амударьи, на берегах ее притоков и в долине, вплоть до Аральского моря, а еще в нижней части Зеравшана, в верхних течениях Илиса и Текеса и в пустыне Такла-Макан.

† Охота, утрата среды обитания и сокращение популяции животных, которыми питаются хищники, стали причиной вымирания каспийского тигра. По некоторым данным, в 1954 году в районе реки Сумбар, текущей через нагорье Копетдаг на туркмено-иранской границе, был застрелен последний экземпляр. Согласно другим свидетельствам, это случилось в 1959 году, на территории национального заповедника Голестан, что в северных районах Ирана. В 1964 году на отрогах Талышских гор и в бассейне реки Ленкорань вблизи Каспийского моря в очередной раз были замечены последние представители этого подвида. В начале семидесятых биологи иранского Министерства по защите окружающей среды пытались отыскать каспийского тигра в отдаленных районах необитаемых гирканских лесов, но эти попытки не увенчались успехом. В неволе нет ни одного выжившего экземпляра. Несколько препарированных образцов находятся в естественно-научных коллекциях Лондона, Тегерана, Баку, Алматы, Новосибирска, Москвы и Санкт-Петербурга. До середины семидесятых годов чучело каспийского тигра выставлялось в Ташкентском музее естествознания, пока его не уничтожил пожар.

По вечерам они голодны и беспокойны. Без мяса вот уже много дней. Без охоты, с тех пор как угодили в силки. Инстинкт в заточении притупляется – похоже, так и полягут у всех на виду, грудой обглоданных костей. В кошачьих глазах огонь. Это отблески факелов. Они предвещают появление стражников, которые во время каждого обхода превращаются в слух, всматриваются сквозь прутья клетки, пытаясь понять в потемках, что с грузом – жив ли еще.

Поднимается решетка. Но вместо еды им приготовлено кое-что другое. Факелы указывают дорогу. Их загоняют копьями в черную дыру без окон – два деревянных ящика, не выше холки. Потом закатывают на стоящие в ожидании телеги. От голода чувства обострены. Суета, движение, шум: суровые приказы стражников, пронзительный свист возницы, лязг упряжи, удары челноков о дальний причал, скрежет колес, чмоканье веревок.

Рывок, и колонна трогается, следует назначенному пути. В самое сердце города. К последнему пределу. Оси пронзительно скрипят на каждом повороте.

Зверей разделяет только стена. Они сидят, скрючившись, в темноте. Знают всё, но ничего не видят. Ни прогнивших доков, ни пышущую паром живодерню, ни Пренестинских ворот, которые остались позади; не видят строений из мрамора и тибурского камня, светящихся даже ночью. Они животные. Такие же как мы. И так же, как мы, обречены на смерть.

Их привозят в катакомбы еще затемно. Последние ночные часы они бесцельно мечутся по тесной камере, наматывают круги, чужие друг другу, а равные ли – время покажет. В камерах затхло, подземелье не знает света. Когда наконец поднимается солнце, ни один луч не проникает в это царство теней, состоящее из коридоров, погрузочных площадок и подъемников, из дверей и затворов.

Тем временем высоко над ними натягивают парусиновый тент – второе небо над каменной воронкой, которую постепенно наполняет публика всех рангов и мастей: консулы и сенаторы, весталки и всадники, граждане и вольноотпущенники, легионеры в отставке и – на галерке, в самом крайнем ряду – женщины. Люди пришли, чтобы увидеть зрелище. Пришли, чтобы быть увиденными. Сегодня праздник, спектакль, и те, кто называют его играми, явно не осознают священности действа и нешуточную тяжесть возможных кровавых последствий.

День еще только занимается, когда в ложу ступает император, он откидывает капюшон туники, – статная фигура, крепкое сложение, заплывшая жиром шея, массивный профиль, знакомый каждому по изображениям на монетах. Как только император занимает место, подземелье открывают, на глазах у всех разверзается бездна, и из ее зева встает огромный, еще невиданный зверь: он бросается на арену, рысит вдоль ограды, прыгает на каменную стену, за которой сидят зрители, с грохотом обрушивает могучие лапы на железные ворота, идет на попятный, озираясь, и замирает, всего только на секунду, но эта секунда длится бесконечно долго.

Молва о чудовище, преодолев моря и горы, разнеслась уже давно: говаривали, будто родом оно из дремучих лесов Гиркании – вечнозеленого края, раскинувшегося на берегах Каспийского моря, с обрывистыми утесами и нетронутой природой. В его имени отзвук проклятия и в то же время мольбы. Стремительный, как стрела, неукротимый, как воды Тигра, самой исступленной из всех рек, в честь которой он назван. Алый мех точно пламя, закоптелые полоски как ветви, побывавшие в пекле, точеная морда, уши торчком, мощные баки, белые усы, под тяжелыми бровями искры зеленых глаз, на лбу лоснится темное пятно, предназначение которого никому не ведомо.

Зверь трясет крупной головой, скалится, показывая огромные страшные зубы, два острых клыка, мясистый зев. Проводит языком по гладкому носу. Из глотки вырывается урчание и пробегает по рядам – хрипящий звук, никем прежде не слышанный и до того пугающий, что публика мгновенно переходит на шепот. Разносится слух – фантастический, и всё же похожий на правду – будто остались в роду лишь тигрицы, ибо зверь жесток, как жестоки матери, у которых отнимают детей. И тут, словно в подтверждение, под хвостом, раскрашенным черно-бурыми кольцами, мелькает плодотворное лоно, однако лону этому, увы, уже не родить.

Зверь снова зашевелился, и теперь мерит бесшумными шагами арену, следует тени, которую отбрасывают стены, ищет место, обещающее укрытие, покой и защиту, – ищет и не находит. Вокруг только сальная серость частокола, зарешеченные дыры, белизна ниспадающих волнами тог, светлые пятна, голые лица, застывшие точно маски.

Они уже видели эту тварь, но вот где и когда? То было не в кошмарном сне, куда заявилась раз пожирающая людей мантикора – злобное детское личико, хищный оскал, зубы, способные разорвать на части любого, с шипами на кончике хвоста, – они узрели ее во плоти, в свите индийского посольства на берегах острова Самос. Тогда это тоже была тигрица, последняя из группы хищников-одиночек, кто пережил мучительно-долгое и полное лишений путешествие. Ее провели перед Августом на кованой цепи в знак уважения – страшное чудо природы, редкостное, наводящее жуть – как приставленный к ней отрок: полуобнаженный, натертый благовониями, безрукий по самые плечи – вылитый герма, искалеченный еще в младенчестве. Помнится, как стояли они на виду у мира: оскаливший зубы зверь и урод – два удивительных создания, странная парочка, для поэта – почти готовая эпиграмма о возвышенной природе отвратительного.

Через шесть лет эту зверюгу впервые показали в Риме. Выставили публике на потеху, в майские ноны по случаю долгожданного освящения театра, в компании с носорогом и узорчатой змеей длиной в десять локтей. Чудовище было не узнать, шершавым языком оно у всех на глазах, как заправский пес, лизало охраннику руки.

Империя римлян велика и по всем краям порядком обтрепана. Рим завоевал не только латинян, вольсков, эквов, сабинян и этрусков, но также македонцев, карфагенян и фригийцев, даже сирийцев одолел и кантабров, а теперь усмирил и это чудовище, будто племя варваров, – сломал его хищную натуру, орудуя плеткой и железной палкой, задобрил крольчатиной и козлятиной, заручился доверием – в обмен на пощаду, как обещал ее всем покоренным народам. Тигрица щурилась, парируя каждый луч света, но не в силах отделаться от навязчивых человеческих взглядов, – рабыня перед освобождением, которую вот-вот объявят гражданином империи. И вдруг невесть откуда – скорее в силу стихийного каприза, чем недоверия – раздался призыв к возмездию, тот самый, какой подхватывают при любых обстоятельствах, единогласный и вечно брызжущий слюной, колотящийся в приступе подозрительности и неожиданно вспыхнувшего недоверия. Люди, наверное, вообразили, что покорность тигрицы наигранная и ее миролюбие не более чем уловка. Что даже если хищник спрячет когти, повернется на спину и, подставив брюхо, склонит смотрителя к ласкам, он всё равно останется воплощением ужаса. Нет ничего живучее, чем страх перед противником, которого тебе удалось однажды повергнуть, но которому, невзирая на победу, ты явно уступаешь в силе. Есть правда, и ее нельзя не признать: природа осталась непокоренной, человек не сумел подчинить себе диких зверей. Каждый вздох тигрицы служил напоминанием о давних страхах и о грядущих несчастьях и только утверждал ее скорую смерть, неотвратимую, как жертвоприношение после одержанного в битве триумфа. Последовал единодушный приговор: да встретит кроткая тварь свою смерть на арене, как встречают ее враги Рима. Но когда дошло до выбора противника, ни один не вызвался с ней сразиться. Так в клетке и закололи.

Гремят цепи, лязгают мечи, открывается деревянный люк и ухает на песок. Земля отверзается. По рядам пробегает шепот. Из темноты выглядывает огненно-рыжая голова. На арену выходит лев: спокойный, хладнокровный, с поднятой головой, обрамленной черно-ржавой гривой. Темная шерсть покрывает не только плечи, косматый мех до самого живота. Лев видит хищную кошку, чужих кровей, отмечает идеальность форм. Они никогда не встречались и теперь стоят, разглядывая друг друга с безопасного расстояния. Ржет жеребец перед воротами, хлещет плетка. А так тишина. Трибуны подаются вперед, силясь что-то прочесть во взгляде бестий, в их немых позах, в оцепенении. Но те себя не выдают. Хоть бы проблеск покорности, один намек на молчаливое соглашение, какое устанавливается между хищником и добычей на общей территории, – ничего.

Лев садится, истый триумфатор, ни тени волнения, бока втянуты, грудь распирает от гордости, застыл точно памятник – отставной король. Теперь уже трудно сказать, с чего всё началось – с высочайшего сана или величественной стати. Мир, где бы его не почитали, невозможно представить. Фабулу, в которой лев не становится повелителем, нет смысла развивать. Алеет на солнце грива. Взгляд окаменевший. Глаза сверкают янтарным блеском. Пушистая кисточка хвоста бьет по сухому зернистому песку. Лев разевает пасть, с каждым разом всё шире, демонстрируя миру большие желтые зубы, вытягивает голову, прижимает уши, сужает глаза до щелок и издает грудной стон: сперва сдавленный, потом еще один и еще, и вдруг – леденящий душу рык, который рвется из глубин всё более и более глубинных, становясь громче и исступленнее, настойчивее и грознее. Так завывает ветер во время бури, говорят индийцы, так ревет наступающее войско, говорят египтяне, так изливает свой громоподобный гнев Иегова, говорят иудеи. Но быть может, то есть первозданный вопль творения, возвещающий о конце миров.

Тигрица пригибается, тетивой напрягает длинное тонкое тело, тычет потрепанной белой бородой в песок, вытягивает задние ноги, как настоящая кошка. На спине поигрывают мускулы, в которых заключена чистая сила. Она выпрастывает одну лапу вперед и, видно, делает это совершенно осознанно, подтягивает другую, ползет, подбирается всё ближе и ближе, замирает – держит льва на прицеле.

Лев следит за ее приближением, но сохраняет спокойствие. Про его храбрость не зря слагают пословицы. Страх неведом этому зверю. Он замирает и ждет, что же будет. Только хвостом поводит туда-сюда, выписывая на пыльной земле один и тот же полукруг. В глазах пылает жажда расправы. Быть может, правда то, что написано в книгах: его горячая кровь способна растопить даже алмазы.

Поднимается ветер, голубь попадает в силки парусины, но вскоре высвобождается и летит прочь. И вдруг тигрица срывается с места и, рассекая воздух, бросается на льва. Тот встает на задние лапы, раздается глухой удар – тела столкнулись, и по песку заметался ком из плоти и меха; он выделывает головокружительные пируэты, пока не обнажается дощатый настил. Храп, рев и пыхтение наполняют арену, сливаясь с хором улюлюканий и криков, набирают силу, постепенно перерастая в оглушительный вой, в котором смешано всё: жалобные крики измученного льва, сидящего в беспросветной яме, хриплый скулеж попавшего в сети тигренка, слабеющий клич изувеченного слона, стоны загнанной до изнеможения оленихи, жалкий визг супоросной свиньи, смертельно раненной в живот.

Они родом с окраин империи; пантеры, львы и леопарды из Мавритании, Нубии и Гетулийских лесов, крокодилы из Египта, слоны из Индии, кабаны с берегов Рейна, а лоси с северных болот. Они прибывают на весельных кораблях, под парусами, в ливень, зной или град: измотанные морской качкой и теснотой клеток из неотесанного вяза и бука, со сбитыми в кровь лапами и сточенными зубами, как пленники или осужденные преступники – в тяжелых неуклюжих повозках, запряженных волами, которые всякий раз – стоит им только повернуть склоненные под ярмом затылки и увидеть груз – фыркая и пыхтя, с белыми от ужаса глазами порываются стряхнуть дышло.

Под покровом высоких небес повозки катятся через дремучие леса и подернутые мерцающей дымкой равнины, через скудные и родящие обильный урожай земли, останавливаются на привал в самых убогих деревнях и городах, где, по закону, животных и погонщиков должны обеспечивать всем необходимым. Всё для Рима, недолговечного хворого центра империи, который кормится за счет окраин. Большинство умирает еще в пути. Выброшенные за борт, распухшие в воде, провяленные на солнце туши становятся поживой для собак и стервятников. Какая горькая судьба, но в сравнении с той, что уготована выжившим, она кажется завидной.

Они въезжают в Рим на высоких колесах, вместе с военной техникой, товар диковинный и ценный встречают с восторгом; кто как зовется и где добыт, подсказывают большие буквы.

Их держат за городскими стенами близ доков, в тесных клетках, готовят к выходу на арену, где охотник непременно становится добычей, разжигают ненависть, если присутствие духа слишком сильно. Если зверь излишне покладист, его обрекают на многодневное голодание, забрасывают колючками и горящими ветками, обвешивают лязгающим железом или дразнят соломенными куклами, обмотанными в красное тряпье. Кто отказывается сражаться на арене, кто щетинится, всячески открещиваясь от роли, которая написана для него другими, тот не жилец. Здесь, на играх, не до шуток. Как не до шуток, когда умирают все те мужи и жены, в память о которых игры устраиваются: непобедимые полководцы или ушедшие прежде срока наследники цезаря, мать императора или его отец.

Бой – это священно. Чтобы спектакль удался, животных связывают цепями: слонов с турами, носорогов с быками, страусов с кабанами, львов с тигрицами, – на полукруге арены сходятся те, кому на воле не сойтись никогда – их натравили друг на друга, принудили к вражде, лишили среды обитания, запугали, довели до бешенства, выставили у всех на виду, связав по рукам и ногам невидимыми путами, их обрекли на смерть, неминуемую и мучительную, ради которой им и сохраняли жизнь. Приговор очевиден, не очевидно только, в чем их вина.

Презрев древний обычай, здесь никто не натянет на голову тогу, дабы избавить себя от вида смерти. Ни одно божество не задобрят испускающими пар потрохами. Над мертвыми телами ни плача, даже могильного камня не будет, – тот, кому после невесть скольких боев посчастливится выжить, кто – смерти назло – даже бестиариев уложит в могилу и останется на арене последним, только тот удостоится имени и славы, как удостоились их однажды Медведица Иннокентия или Лев Керо II, позже растерзанный безвестным тигром на глазах у беснующейся публики.

Тигрица стряхивает противника, откатывается в сторону. Лев лупит вдогонку правой лапой, попадает в голову, сдирает с нее кожу, изрядный кусок. Он чует кровь, чует раненого, зовущего мать козленка, который однажды в пустынных Атласских горах заманил его в ловушку, чует удачу и крах. Он встает на задние лапы и всей своей мощью обрушивается на спину тигрицы, запускает когти в темя, пытается свернуть ей шею. Тигрица завывает, фырчит, показывает страшный оскал. Лев снова переходит в наступление, оттесняет соперницу, чей хвост уже касается стенки манежа, мнет, бросается снова, метит в горло, со всей яростью вонзается зубами в шею. Кажется, исход битвы решен. Тихий стон, точно вздох, вырывается из глотки тигрицы. Под левым ухом зияет кровавый треугольник. И тут она припадает к земле, извернувшись, освобождается, наконец, от захвата, прыгает на спину противника, бьет лапами по загривку, валит на землю, впивается когтями в шкуру, отскакивает назад и, подергивая кончиком хвоста, приземляется в клубах пыли, на расстоянии двух шестов. Трибуны захлебываются от восторга, всё тонет в рукоплесканиях, гремят фанфары.

Лев, словно в ступоре, хватает ртом воздух, поворачивает тяжелую голову и глядит на раны – две протянувшиеся по спине красные полосы. Потом встряхивает гривой, снова занимает боевую позицию, со стоном бросается на тигрицу, фыркая и завывая от боли. Та изготавливается к прыжку, целит в передние лапы. Оба встают на дыбы и обрушиваются друг на друга. Рыжие, желтые, черные клочья летят во все стороны. Толпа улюлюкает, скандирует хором, беснуется, вдохновляя на бой, который сама и развязала. Они называют это охотой, но здесь нет даже леса, входы и выходы перекрыты защитным валом, высокие стены как замурованные бойницы.

Скрестили два зрелища: казнь и драму. Грубая масса с чуткими нервами, привыкшая к непомерности: масштабов, цифр, жутких сцен. Всего, что доступно воображению. Пределы задаются затем, чтобы их преступить. К удовольствию примешано отвращение, а к отвращению удовольствие, порожденное банальным любопытством, настойчивым порывом сопроводить мысль действием. У них есть выбор, и они им кичатся, в конце концов потакая только инстинктам, точно малые дети, которые забивают камнями лягушек забавы ради.

Еще один вопрос любопытства ради: кто выйдет победителем, если запереть в песчаном зеве всех обитателей зверинцев и заставить их помериться силами? Такой спектакль обнажит любые страхи, но также поможет их побороть. То будет зрелище грандиознее игр, устроенных Августом в честь безвременно почившего наследника. Каков он, апофеоз дикости? Доведется ли им увидеть, как дрессированный тигр разрывает кроткого льва? Или льва, который гоняется на арене за зайцами, отлавливает и носит в пасти, будто плоть от собственной плоти, кровь от собственной крови, играется с ними и отпускает, чтобы снова поймать? А может, они станут свидетелями гекатомбы диких кошек, которых будут выводить на арену и истреблять до тех пор, пока женщины не лишатся чувств, а землю не покроют тела, уже на тела непохожие: растерзанные, порванные на куски, утопленные в крови, дергающиеся головы, надкусанные торсы, конечности, холодные и недвижимые?

Цирк нашего времени – наследие цирка античного. Идея, явившаяся однажды в мир, продолжает жить. Нынче хищники сидят на пьедесталах, выстраиваются в пирамиды, парами пляшут кадриль. Они готовы скакать на лошадях, крутить педали велосипедов, качаться на качелях, балансировать на канатах, прыгать через горящие обручи, служить барьером расфуфыренным псам и по знаку, когда свистнет хлыст, лизать сандалии ряженого гладиатором укротителя или кружить его по манежу в боевой колеснице: лев и тигрица – живущий в стае обитатель степей и одиночка, хозяйка влажных лесов – неравная пара, бок о бок в одной упряжке, рысят, словно перед повозкой Бахуса, изображенной на мозаиках древних жилищ: Africa versus Asia, Африка против Азии, выдержка супротив страсти. Что проку в героическом прошлом, в почетных титулах, каких удостаивают только цезарей? Если лев стал домашней кошкой императоров и святых. Если царство его разоряется, пока он исполняет сокровенные желания мучеников. Приобретая одни привилегии, мы лишаемся других. Города, страны, правители – льва малюют на гербах все кому не лень. В навязанной ему роли он забывает о своем происхождении, о бескрайних просторах и живительной силе солнца, о том, как охотятся в стае. А что же тигр, о котором Европа не вспоминала тысячу лет? Тигр всегда казался диковинкой, что, верно, его и уберегло. Он не стал нерушимым символом. Но населил страницы латинских бестиариев как экзотическое существо, из разряда змей или птиц, наделенное чужими добродетелями. Его поносили, обвиняя в трусости, которая скорее отдавала благоразумием. Он старался держаться от людей подальше, пока было возможно.

Перенеситесь далеко в будущее, узрите печальный конец: дом разорен, как дом Юлиев, род угас, из последних отпрысков понаделаны чучела и на веки вечные помещены в диораму, на фоне пыльной степи, смятого тростника – остекленевший взгляд, разинутая пасть, огромные клыки, будто шипит, угрожая или моля о спасении, как в минуту смерти. Жизнь под надзором человека, в заказниках, а то и за стеклом, среди фальшивых скал, в клетках, облицованных кафелем, и в окруженных рвом открытых вольерах, с мухами, облепившими голову, в вечном безделье – жуй и переваривай, больше ничего, посреди запахов баранины, конины, говядины и подогретой крови.

Публика безумствует. Но вдруг борьба прекращается. Звери, еле дыша, отпускают друг друга, замирают. С боков струится кровь. Тигрица, шатаясь, отступает, жмется истерзанным телом к ограде, жадно глотает воздух. Лев как вкопанный, мускулы судорожно дрожат, губы напитаны кровью, морда в пене. Во взгляде оцепенение и пустота, глаза бездонно глубоки. Грудь поднимается и опускается, вдыхая пыль. На арену ложится тень, облако закрывает солнце, только на секунду.

А потом всё вспыхивает, и сцена заливается удивительным светом. Похоже, это шанс, сродни чуду, но всё же шанс, возможность перекинуть мост в будущее, никем не учтенное обстоятельство, лазейка, съезд с предписанного пути на новый и экзотичный, где на скорую смерть нет и намека. В то же время это необходимость, продиктованная единственным желанием выжить, какое и в первом акте спектакля предопределило движение навстречу друг другу. Только теперь речь шла о насилии, утверждавшем не конец, но начало. Ритуал диктовался законом, старым как мир и нерушимым, который гласил: береги семью и, пока не угас твой род, делай всё для его сохранения. А если наступит жгучий момент, действуй немедля. Подводит один инстинкт, включай другой. Только живой испытывает голод. Только сытый думает о продолжении рода. Только тот, кто думает о продолжении рода, не погибнет. Пусть сигналы противоречивы, но послание, которое в них содержится, довольно прозрачно – мускус в моче зазывает к шалостям, чреватым последствиями: озлобление переходит в застенчивость, от прикосновения хочется бежать, и в следующую секунду – не ощетиниться, а покориться.

Звери трутся, ласково прижимаются друг к другу головами. Ударив, застывают на месте, с поднятой лапой, из глаз перекрестный огонь, оттягивают неотвратимое, уворачиваясь от желанного врага, распаляются, увлеченные до самозабвения, достигают точки, откуда уже нет возврата.

Рыже-черная кошка припадает к земле, ложится плашмя, лев заступает сверху, наваливается на нее белесым телом; и хотя (при всем-то родстве) чувство неловкости еще не отступило, порядок ритуала хорошо известен обоим: лев с ревом впивается в холку тигрицы и стискивает зубы, пока та не фыркнет и не ответит ударом, а потом, не устояв перед неестественной близостью, кошки – сознательно или нет – начинают совокупляться. И никакие силы мира уже не помешают тому, что должно свершиться. Противно ли это закону природы или согласно ему, не нам судить. Но разве не являют эти кошки пример биологической продуктивности? Пример предательства рода и в то же время его сохранения. О том, что соитие вынужденное, потомки даже не вспомнят.

Пройдет сто дней, и в мир, точно фантом, вернется существо, чье зачатие было таким феерическим, – химера во плоти, удвоенное и вместе с тем раздвоенное нечто, унаследовавшее от родителей их природу: хвост без кисточки, черный, бледное брюхо, короткую гриву и светлую, как песок, шерсть с красноватым оттенком, на которой полосками просвечивают пятна; фигура льва, профиль тигрицы, – два силуэта в одном: спина прямая – в отца, но выгнутая часть – от матери. Размеры чудовищные, амбивалентность во всем, легко раздражителен, как тигрица, отважен и вынослив, как лев, стадное животное, обреченное жить в одиночестве, превосходный пловец, робеющий перед водой, излюбленный, притягивающий взгляды аттракцион – бастард, лев-тигр, лигр.

Где только его не увидишь? Вот, к примеру, цветная гравюра: передвижной зверинец, хозяин англичанин, три котенка – всех отлучили от матери-тигрицы и подсунули на вскармливание сучке терьера, все умерли в первый год жизни. Еще одна аляповатая картина: смешанное кошачье семейство, в центре – ну чем не дитя – укротитель. На кинокадрах: лигр с песочным окрасом, рядом дама в серебристом купальнике, гигантский зверь, самая большая кошка в мире, самец с недремлющим инстинктом и иссякшей воспроизводительной силой.

Галерка взрывается воплем, люди вздрагивают, безотчетно отворачивают головы, но уже в следующую секунду снова обращают глаза к арене. Грезы моментально рассеиваются – потомкам, увы, не родиться. И чтобы даже мысль об этом не возвращалась, события начинают развиваться еще стремительнее. Земля, без края и конца, с ее каскадами миров сужается до полукруга, негостеприимного, открытого вольера, где только песок, человек и камень, где зудят мухи, а люди нервно обмахиваются в надежде на глоток прохладного воздуха.

Тигрица резко вскакивает и снова начинает кружить вокруг противника. Лев чувствует – его теснят, отбивается, но удары не попадают в цель. Рыжая кошка отступает, изготавливается к прыжку, бросается вперед точно снаряд, рассекая воздух, приземляется льву на спину. Мощные тела, испачканные в крови, закоричневевшие от пыли, катаются по арене. Рев переходит в хрип, лев сбрасывает тигрицу, он еле дышит и еле волочит ноги, падает. На спине – две зияющие раны, кровь струится на месте глубоких укусов. Тигрица снова срывается, прыгает на плечи противнику, вонзает в горло клыки. Верная смерть от удушья, если б не грива. Тигрица ослабляет хватку, разевает пасть, забитую клочьями львиной шерсти, глотает воздух. И тут лев поднимает лапу и лупит наотмашь, враг теряет равновесие, но овладевает собой и бросается в бой. Звери снова сцепляются. Тигрица атакует, вгрызается в плоть. Лев встает на дыбы, сбрасывает ее, открывает пасть, валится в песок с затихающим рыком. И остается лежать, недвижим.

Тигрица оглядывает свою работу, оседает на землю, дрожа всем телом, начинает зализывать раны. Полосы на шкуре размыты кровью.

Император Клавдий заходится смехом, громким, развратным. В уголках рта застывшая пена. Он встает, делает шаг вперед, с намерением произнести речь и восхвалить покойную свою мамашу – в ее честь и устроены сегодняшние празднества.

Но слова не идут с языка, молча Клавдий снова падает в кресло, в ушах зудит омерзительное прозвище «урод», которым когда-то наградила его мать. Злое слово не утихло и, сколько он себя помнит, преследует его словно проклятие. Но разве можно ее за это осуждать? Как получилось, что он оказался у власти? Всё предельно просто – он был живой, единственный наследник императора, последний из рода. Никто и никогда не принимал его всерьез – что взять с урода.

Высочайший пост достался ему по чистой случайности, роль благодетеля масс, повелителя над жизнью и смертью не ему была предначертана. Клавдий созерцает мраморные кресла сенаторов, пурпурные подолы на тогах всадников, чувствует на себе недоуменные взгляды. Управлять государством невелика мудрость, если б не страх. Пот течет по вискам.

Раздается звон колокола. Ворота открываются. Толпа вопит. На арену выступает воин, на теле ничего, кроме туники: ни доспехов, ни щита, только поножи, в левой руке уздечка, в правой копье, время от времени он воздевает его к небу, дирижируя толпой. Тигрица видит полуголую фигуру, подкрадывается ближе, изготавливается к прыжку, но прыгнуть не успевает – копье вонзается в грудь. Тигрица продолжает идти, извивается, пытаясь наугад стряхнуть инородную палку, голова ее никнет, но глаза, в которых ни капли доверия, еще блуждают, от обидчика к публике, которая беснуется как безумная, – и вдруг зверь оседает. Взгляд гаснет, цепенеет. Из ноздрей хлещет алая кровь, из открытой пасти пузырится красная пена. Между тем воин уже совершает почетный круг, с наслаждением принимает овации, упивается криками ободрения, пляшущими флажками, разнузданностью толпы. Дело сделано, порядок восстановлен, хаос временно побежден.

Трибуны редеют. Наступает тишина. Являются люди и очищают арену от трупов, волокут их вниз, в катакомбы, к останкам других зверей, сваленных в кучи сотнями. В воздухе запах тлена. После обеда начинается основная программа, бои гладиаторов.

* Первое моделирование скелета животного из единичных фрагментов приписывают физику Отто фон Герике, известному прежде всего своими экспериментами с вакуумом. В его труде «Новые магдебургские опыты» (1672) содержится упоминание о «скелете единорога», который в 1663 году был якобы обнаружен в гипсовом карьере Зевеккенберге (горной гряды, рассекающей окрестности Кведлинбурга), однако в действительности Герике ничего подобного не находил и тем более не реконструировал. Две гравюры на меди, датированные 1704 и 1749 годами, свидетельствуют о том, что означенные останки принадлежали различным млекопитающим, жившим в эпоху ледникового периода, в том числе мамонту и шерстистому носорогу.

† Вызывавшие немало вопросов кости лежали на хранении в замке Кведлинбурга, пока постепенно не разошлись по рукам заинтересованных покупателей.

Сегодня в Магдебургском музее естествознания стоит почти трехметровая копия того самого «скелета единорога», воссозданная из синтетических материалов на средства местного Сберегательного банка и предоставленная музею в долговременное пользование.

Несколько лет тому назад я некоторое время провела в горах. Устав от бесконечного стресса, решила уединиться на пару недель в шале забытой богом альпийской деревушки, где мне любезно предложил пожить один приятель. В то время я носилась с идеей, по моему тогдашнему разумению, весьма оригинальной, – написать энциклопедию монстров, тех самых тварей, какие – как однажды во время презентации задуманного проекта неосторожно сорвалось с языка – хоть и являются по большей части порождением человеческой фантазии, тем не менее (вопреки всем фактам, опровергающим их существование) по-прежнему населяют наш мир, и это так же очевидно, как наличие реальных представителей фауны; в свете вышеизложенного, небрежно обронила я в присутствии потенциальных спонсоров, будет весьма целесообразно собрать всесторонние знания об этих созданиях: их нравах, характере, среде обитания, а также особенностях поведения и подвергнуть всё собранное систематизации. Нет нужды убивать драконов, их надо разбирать по косточкам, в патетическом порыве возгласила я, после чего, не слишком задумываясь о целевой аудитории книги, об объеме и оформлении, наскоро подписала договор и села в ближайший ночной поезд, идущий на юг.

К обеду следующего дня он причалил к вокзалу небольшого средневекового городка. Стояла середина апреля, в воздухе было еще по-зимнему свежо, солнце не грело, болтанка в автобусе казалась вечной, а последующий подъем от остановки к дому – крутым и каменистым, – в точности таким мне представлялся уход в затворничество. Петляя горной тропой по усыпанной галькой пустыне, я, помнится, забавлялась мыслью о том, что трусиха, которая в детстве больше всего на свете боялась фильмов ужасов и ни за какие коврижки не соглашалась оставаться одна, что сейчас именно она добровольно решила удалиться от мира и посвятить себя изучению самых отвратительных порождений человеческой фантазии. Восхождение затянулось и порядком меня утомило, а всё из-за несметного вороха взятых с собой книг.

Уже смеркалось, когда за каменистым утесом мелькнули разбросанные по склону черно-белые домики. Стояла абсолютная тишина. Только провода высоковольтки гудели над головой. В тайнике, как и было уговорено, я нашла ключ, поднялась на верхний этаж и вошла в скромную, но просторную, обшитую деревянными панелями из лиственницы комнату, натаскала из поленницы дров, сложила рядом с печкой, развела огонь, заварила чай и застелила постель. Вскоре всё погрузилось в темноту: горы и новое мое обиталище; в ту первую ночь, если память не изменяет, я спала крепко, без сновидений.

Когда на следующее утро я открыла глаза, небо в мансардном окне напоминало бесцветное варево, и потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, куда меня занесло. За окном поднимался тенистый горный склон, поросший густым лесом и увенчанный снежными вершинами; после отчаянных попыток соотнести их с теми, что были отмечены на карте, угодливо лежавшей тут же на столе, я сдалась. Наверное, так оно всегда, если ты рос возле моря, – ни возвышений, ни впадин – смотреть не на что даже в шторм, – рассуждала я, внимательно разглядывая темные штрихованные тени, которые говорили о наличии грабена, проторившего путь в широкую долину.

Я надела парку, зашнуровала горные ботинки и, выйдя на улицу, направилась прямо к лесу. Щебетали лазоревки, жаловался белозобый дрозд, в лощинах поблескивал лежалый снег, а стволы деревьев обвивала флуоресцирующая неоново-зеленая губка из крошечных филигранных сосудиков – очередное подтверждение тезиса о том, что в природе встречаются организмы, по своему виду совершенно неестественные. Губка легко отрывалась от коры и на ощупь – когда лежала уже в кармане куртки – напоминала сухой мох. Через полчаса тропа вывела меня к ущелью, зиявшему на склоне рваной раной. Узкий деревянный брус через тенистую сырую пропасть казался не толще ладони.

Я тут же дала назад, и когда вернулась на хутор, солнце едва перевалило через восточный кряж. В воздухе по-прежнему ощущалась прохлада. Изо рта шел пар – не считая дыма из трубы моего шале, это была единственная на всю округу примета, говорившая о существовании человека. Погруженные в безмолвие дремали две дюжины домов: жилые этажи из темного бруса, насаженные на каменный цоколь, обращенные к долине коньки крыш, глухие окна и закрытые ставни; не поддавалась даже дверь часовни, приткнувшейся на самом краю. Тут же рядом стоял выдолбленный из ледникового валуна желоб. В нем – обжигающе студеная вода.

В первую неделю не произошло ничего примечательного: я вставала каждый день в восемь утра, еще до завтрака совершала длительную вылазку к ущелью и обратно, а по возвращении – как будто всю жизнь только этим и занималась – подкидывала в камин пару-тройку поленьев, варила кофе, яйцо, садилась за круглый кухонный стол и читала. Я была одна и в первые же дни основательно запаслась продуктами, на некоторое время избавив себя от необходимости спускаться в соседнюю деревню, где находился магазин. Дров имелось в избытке, равно как и книг, по швам трещала папка, набитая ксерокопиями исследований самого разного толка: психоаналитических, историко-медицинских, криптозоологических и прочей научной фантастики, и, рисуя в дневных своих грезах давно ожидаемую катастрофу, я с отрадой думала, что, по крайней мере, топливо закончится не скоро.

Итак, я погрузилась в штудии и незаметно исписала весь блокнот, испещрив его не только всякоразными приметами чудовищ и сказочных существ, но и деталями связанных с ними легенд, не позабыв упомянуть и об особом предназначении, которое в густонаселенной вселенной страха непременно отводилось каждой твари. И если честно, я была разочарована. Слишком много повторений, к тому же чересчур очевидных: каждый новый случай оказывался на поверку мозаикой из избитых атрибутов и каждое существо – эдакой половинчатой смесью, полученной из человеческого опыта и воображения. Одним словом, о богатстве сказочной фауны говорить не приходилось, и в сравнении с ней реальная природа представлялась на порядок эксцентричнее. Любая легенда о монстрах только подтверждала, с какой упорной настойчивостью внедрялись в повествование неизменные шаблоны и мотивы, но не более: птица феникс, которая сгорала каждые пятьсот лет и снова воскресала из пепла, чванливый сфинкс с набившими оскомину загадками, медуза, катоблепас, василиск, разящие насмерть одним только взглядом. Бесчисленные порождения дракона, который рано или поздно оказывается повержен, его перепончатые крылья, смердящее дыхание, жажда золота, обязательное омовение в драконьей крови. Даже мифические существа из других культур не вносили желанного разнообразия. По сути, мы всякий раз имели дело с одним и тем же: девушка либо сохраняла невинность, либо приносила ее в жертву, мужчина всегда доказывал свою отвагу, дикие силы неизбежно обуздывались, чужое присваивалось, а прошлое, как и надлежало, преодолевалось. В любом повествовании мне особенно претила многозначительность, о которой шептались всегда с придыханием, высокопарные фразы о чем-то неслыханном, пресловутые упоминания о неминуемой беде или о лихе, случившемся в стародавние времена. Еще большую тоску навевали труды тех служителей науки, какие углядывали в чудовищах лишь превратно понятую реальность. Для этих эрудитов не существовало загадок. В псоглавых кинокефалах им виделась орда мародерствующих павианов, в птице феникс – размытые очертания фламинго, озаренные утренним солнцем, в морских епископах, изображенных на старинных листовках, – самые обыкновенные белобрюхие тюлени, а в единороге – то ли профиль антилопы орикс, то ли издержки неправильного перевода латинского rhinoceros, что значит «носорог». К искреннему разочарованию, мне так и не удалось найти убедительного ответа на вопрос, который напрашивался сам собой: почему драконы и динозавры столь умопомрачительно похожи.

Отступаться я не желала и потому решительно взялась за сортировку, однако уже совсем скоро пришла к выводу, что моя система (пусть даже вчерне) не более толковая или занимательная, чем классификация швейцарских драконов, предпринятая на заре XVIII века неким натуралистом из Цюриха. Я усвоила, что грифон родом из Гипербореи или Индии, а гигантская птица Рух из Аравии, что у китайских драконов на лапах пять пальцев, у корейских четыре, а у японских три, что василиски предпочитают селиться в сырых колодезных шахтах, а колючие щупальца произрастающего в Южной Америке плотоядного растения Я-Те-Вео вызывают смертельные язвы, я упорно ломала голову над тем, относится ли ярко-красный червь монголов – олгой-хорхой – к криптидам, пусть даже описанным лишь в общих чертах, или же его можно смело причислить к змееподобным, – все эти потуги не сулили науке никакого прогресса, а значит, не стоило о них и упоминать, – одним словом, работа не доставляла мне ни малейшего удовлетворения.

Не удивительно, что в какой-то момент во мне окончательно созрело решение придумать чудищ получше, – не одного-двух, а по возможности целую вселенную, идеальный олимп, и – как это часто бывало, когда с писательством дело стопорилось, – я стала рисовать. Уже первый монстр, которого я набросала после обеда при помощи скудного набора привезенных с собой акварельных красок, не то чтобы не пугал, скорее напротив – производил довольно потешное впечатление, хотя, казалось бы, всё было при нем: и ядовито-зеленая блестящая чешуя, и кожистые перепонки на вооруженных когтями задних лапах, и гноящиеся, залитые кровью глаза. Такую беспомощность, бездарность и внутреннюю пустоту мне доводилось ощущать редко. Нельзя было не признать, что эволюция природы шла по пути не в пример более изобретательному, чем человеческая фантазия. Истории о монстрах-осьминогах, о которых рассказывают мореходы, – разве сравнимы они с тем, как ищет самку гигантский кальмар: если поиски затягиваются, тот, заступив в очередной рейд по лишенным света глубинам, бесцеремонно впрыскивает свою сперму под кожу каждому встречному, не удосужившись даже проверить, какого пола одноплеменник. Скрюченные когти античных гарпий никогда не смогут тягаться с жутким обликом их реального тезки – хищника с крючковатым клювом; мучительная смерть обезглавленной Гераклом девятиголовой гидры никогда не затмит бессмертия пресноводных полипов (пусть и не столь явного), а драконы из мифов и легенд, которые с истерическим остервенением охраняют сокровища, не устоят против величавой безучастности гигантских ящеров, дремлющих на скалах Галапагосских островов.

Я всё чаще и чаще откладывала книгу в сторону, неотрывно смотрела на пылавший в камине огонь, теребила сернистого отлива гнездышко из лишайника, выводила по-всякому свое имя на обратной стороне скопированных статей об уродах, которых после приезда сразу исключила из списка. Найдя в ящике ночного столика «Сказания Верхнего Валлиса», я, чтобы отвлечься от чудовищ, в перерывах почитывала о неприкаянных грешных душах батраков и о женщинах-детоубийцах, стригла ногти или расчесывала волосы, пока темные крепкие пряди не ложились между страницами как закладки, а еще смотрела на экран мобильника, хотя сигнала почти никогда не было, и время от времени поглядывала из окна в сторону горного склона, точно кого-то или чего-то ждала.

Прошло дней двенадцать-тринадцать, и ночью во сне мне привиделась ванна, полная змей, скорее даже варанов с ампутированными лапами – куцых и толстотелых. Самым фантастическим у этих существ были их девчачьи головы: юные розовощекие лица и светлые, заплетенные в длинные косы волосы. Я попыталась завязать разговор, но они остались немы, только взмыли в воздух и закружили по комнате. В их взглядах открыто читались те же чувства, что обуревали и мной. Когда я проснулась, то невольно подумала о баку – чудовище из японского фольклора с головой слона, хвостом быка и лапами тигра, чей основной рацион составляли человеческие кошмары, – интересно, пришлось бы ему по вкусу увиденное мной.

Я решила прервать свои изыскания на день и спуститься к людям. Было пасмурно, облака висели над лесом рассеянными серыми грядами. Краски поблекли, но именно поэтому всё вокруг представлялось нереально отчетливым: асфальтированный участок дороги, испещренный трещинами, на обочине предупредительная красная метка – не то змея, не то неудавшийся знак вопроса. Я понимала: двухголовый гад сам по себе еще ничего не значит, до тех пор пока его не увидит странник и не растолкует как надо. Чем круче забирала дорога, тем мельче и чаще – в попытке сгладить подъем – становились мои шаги. Вдалеке прилепилась к косогору пара-тройка овец. Очевидно, ходить по наклонной им куда проще, чем людям, – готовы, наверно, всю жизнь провести на обрыве. Состояние хоть и провизорное, но для этих четвероногих такое же естественное, как для меня на равнине. На склоне повсюду торчали каменные глыбы, поросшие мхом с наветренной стороны, заброшенные в пейзаж словно нарочно. С трудом верилось, что всё это возникло само собой и не явилось результатом заранее продуманного плана. Что не было тут ни чужого участия, ни сторонней отшлифовки. Впрочем, в таком деле разве предугадаешь. Но чаять от природы большего, чем от Бога, вполне резонно. И всё же я умилилась, представив себе, что в насмешку над нами тот спрятал в земной коре останки животных, которые в реальности никогда не существовали. Столько трудов ради пещерного удовольствия. На секунду мне даже искренне захотелось, чтобы это было правдой.

От ходьбы я разгорячилась, но разгуливать в одном свитере казалось еще рановато. Самое трудное при спуске – взять подходящий темп, перевести собственный вес в энергию. За пригорком ползла туманная дымка. Внизу стелились худородные склоны, напоминавшие степь, а дальше вниз – рукой подать – широкая равнина, подернутая светлой зеленью, – дно некогда разливавшегося здесь моря. То, что местные почвы чрезвычайно насыщены, вполне допустимо, но чтобы позвоночные, обитавшие в подземных лабиринтах многие тысячи лет, боялись или даже напротив – отчаянно желали огласки этого факта – такое представлялось совершенно невероятным. Что, если драконы и в самом деле есть отдаленное эхо прежнего опыта, жмых минувших времен? Разве память не вправе требовать гарантий, бороться за самосохранение и репродуктивность, как пристало живому организму? В конце концов нет ничего сокрушительнее власти однажды увиденных образов. Мне вспомнились фантастические рассказы о белокожих женщинах, у которых рождались чернолицые или мохнатые дети, потому как во время зачатия они смотрели на икону святого Маврикия или Иоанна Крестителя. Однако при таком раскладе мир населяли бы совсем другие создания! Как далеко могут увести следы воспоминаний? Ведь рано или поздно ты достигнешь точки, где всё застилает туман. Где кусает себя за хвост великий змий Уроборос.

На развилке стоял неизменный желтый указатель. Какая красноречивость, данные с точностью до минут, настоящая убежденность в правоте – я была сражена. Всё-таки есть на свете вещи прозрачные и недвусмысленные. В голове у меня крутились только заготовленные фразы и присказки. Как там говорится? Дорога возникает под ногами идущего. Просто отпусти. Сколько раз я слышала эти трюизмы, и всегда меня крючило от судорог. Умничай сколько угодно, но если дело доходит до чувств, ничего не поможет. Тело – кулак, который нельзя разжать, не применив насилие. Уж лучше в руке, чем под сердцем. Главное-верить-изо-всех-сил. Вымученные записочки под рождественской елкой. Освобождение мира от чар – величайшая из сказок. Мифологическое мышление ребенка сильнее статистики и опытных данных. Детская считалочка того гляди обернется реальностью, а трещина на вымощенных плиткой тротуарах – невыразимым кошмаром: наступивший на нее погибнет безвозвратно. В состязании с мифом тебя неизменно ждет поражение. Чудеса, конечно, нельзя сбрасывать со счетов, но и полагаться на них не следует. Перепутать причину со следствием очень легко. Что есть желание, что воля, а что только функция организма? Отпустить или удержать? Уподобиться сосуду. Покончить с расчетами, видеть в том, что имеешь, нечто большее. Милость, к примеру. Или смирение. Смиренность.

Наконец местность выровнялась. Теперь дорога шла вдоль выложенных террасами полей и пастбища, где коротал в одиночестве свой день бык гигантских размеров: рога вразлет, ноздри розовые и влажные, косматый, ни глаз, ничего, кроме темно-рыжей спутанной шерсти. Затрещало электричество. Несколько вишен, кора – точно в парше, отливает зеленоватой ярью. И тут сюрприз: нежданно-негаданно за сараем сверкнули серо-синие крыши деревни, – ровно на полпути между долиной и высокогорным пастбищем, где воздух разряжен, а луга зелены. Я вышла на дорогу. Асфальт блестел как после дождя. Место казалось вымершим. Хоть бы кошка шмыгнула. Домики тесно жались друг к другу, с крыши на крышу – сигай не хочу. Жилые дома перемежались сараями, конюшнями и гаражами. Между ними узкие темные проходы и каменные лестницы, шириной не больше локтя, такие мрачные, будто вели прямиком в горные недра, в еще более глубокие пласты времени.

Послышался скрип, непонятно откуда, потом глухой удар, шум, вроде как что-то упало, и вслед за ним отрывистый стон. Похоже, с нижнего этажа. Дверь деревянная, посеребренная от старости. На уровне колен щель, для глаза в самый раз. Заглядываю. Тьма кромешная. Только через некоторое время начинаю что-то различать. Бесформенный комок на сене, ослизлый, покрытый беловато-гнойной пленкой, – измазанная кровью масса. Что бы это ни было, оно еще живо. Пульс неровный, на последнем издыхании, начало конца. Опухоль, доброкачественная или нет, станет ясно после вмешательства. Слова врача недвусмысленны: физиология в норме. Физиология. Организм всегда прав. У меня на глазах комок плоти подергивался, как обнаженный во время операции орган. Подумалось о бледной и с трудом поддающейся определению материи в музейных витринах. О ворохе всякой всячины, законсервированной в формальдегиде и рассортированной, где курьезное с трудом отличишь от стандарта. Главное наглядность. И чтобы гармонировали музыка и подсветка, остальное довершит воображение. Глаз сам по себе умом не блещет. Комок снова вздрогнул, зашевелился, может, самостоятельно, а может, с чьей-то помощью. Передо мной предстал пузырь, наполненный кровью. Качнулся, скользнул на землю. Комок задергался как будто крепко связанный. Сцена убоя. Забитое животное. Вдруг непонятно откуда черная морда, склоняется, показывает острые желтые зубки, высовывает язык и начинает ритмично вылизывать комок, глотая слизь и кровь. Пинать копытом до тех пор, пока тот не зашевелился и не принял форму: теперь нечто обрело туловище, один за другим расправились члены – хлипкие неуклюжие черно-белые ножки, кривовато торчащие кверху, куцый хвост, череп, приплюснутый затылок, морда как уголь, темнее не бывает. Одинокий глаз. И тут в нос ударила вонь. Запах грязной шерсти, овечьего помета, пролившейся крови. Мне стало дурно. Я отпрянула. Почувствовала в колене колющую боль, которая стихла только через несколько шагов. Дальше вниз: по пустынной главной улочке, к церкви, выбеленной известью, остроконечная башня точно четырехгранный шип. Площадь с автобусной остановкой, почтовый ящик, красный гидрант – всё невинно, как свежее место преступления, о котором пишут газеты на самой безрадостной странице, под рубрикой «Разное», в «Панораме», а может, и «Отовсюду». Такие преступления совершаются дважды – как факт и как мысль. В желании одного страх другого. Границы устанавливаются затем, чтобы их нарушали.

Когда я вошла в магазин, задребезжал колокольчик, нервно и высоко. Внутри ни души. Полки забиты до потолка, чего только нет – и всё в образцовом порядке. Настоящий лабиринт, узкие и довольно редкие коридоры которого неизменно вели к кассе и дальше снова к выходу. Ни есть, ни пить не хотелось, и никакого желания что-либо выбирать. К счастью или к несчастью, корзинка моя осталась пуста. Снова звякнул колокольчик. В двери ввалился мужчина. Он был одет в старую военную форму с блестящими пуговицами и, похоже, только и ждал, чтобы с ним заговорили. Я прошла мимо кассы, где стояла женщина, явившаяся словно из воздуха продавщица. Взгляд пустой, как если бы она провела на этом месте всю жизнь, усталый и в то же время полный ожидания. Мне еще ни разу не доводилось ее здесь видеть. Я инстинктивно схватила газету, наскребла мелочь, кассирша окликнула мужчину. Я не поняла ни слова. Да хоть бы из кожи вон вылезла, всё равно бы не поняла. Женщина села, руки ее упали на колени, и тут на внутренней стороне правого запястья моим глазам открылась татуировка – белая голова лошади, на лбу, в нимбе розовых облаков, бледно-синий спиралевидный рог. Монеты со звоном посыпались на блюдце. Кассирша что-то спросила, я, сгорая со стыда, предупреждающе замотала головой: кто бы в здешних краях ко мне ни обратился, я ничего не могла разобрать. Несколько золотых браслетов сползли на татуировку и снова вздернулись вверх. Рука, а с ней и единорог подобрались к лицу кассирши, пальцы коснулись осветленных волос, поправили несколько прядей. На секунду зверь подступил совсем близко и посмотрел на меня. В больших голубых глазах, как у героев из комиксов, блеснула светлая точка. Взгляд дружелюбный, безобидный и вместе с тем назойливый. Единорог вдруг пошел на попятный и снова исчез. Зашуровал в верхнем ящике в поисках сдачи.

Так или иначе, это знак, намек, ясный как день. Не увидеть его или не услышать нельзя. Я прикинулась глухой, рванула к двери, колокольчик снова нервно затрезвонил; оказавшись на площади, я свернула в центральную улочку и двинула знакомым путем в гору, главное прочь, куда – не имело значения; скорым шагом, почти не чуя ног, и все же без гонки. Сердце громко стучало, как во время погони или бегства. Заставить его трепетать от страха немудрено, и теперь биение отдавалось даже в горле. Главное – вперед, наперекор всему, идти, подчиняясь силе тяготения, – это помогало. Шаг за шагом, подальше от единорога. Драконов давно перебили, они мертвы и зарыты в землю, их ископаемые кости собраны в скелеты и при помощи стальных корсетов выставлены в музеях, но единорог, эта смехотворная, предсказуемая пошлятина, был бессмертен, неистребим, вездесущ – будь то на запястье кассирши или в кунсткамере города Базеля, что на улочке Мертвецов, где он стоял – гладкий, натертый до блеска, суровый и головокружительно большой. Наглядное пособие самого себя. Из всех чудовищ самое чудовищное. Руками не трогать, предупреждала табличка. Вот только кому взбредет в голову гладить слоновую кость – выточенный природой фосфат кальция. Лекарство ото всех ядов. Чудесное исцеляющее средство. Но ведь я не больна. Совсем напротив – в отличной форме. И не дошла до такого отчаяния, чтобы запасть на всякого, кто козыряет рогом. В конце концов, я не была даже девственницей. Хотя этому субъекту, возможно, всё виделось иначе. Интересно, что бы он со мной учинил, посреди-то леса? Прильнул бы головой к груди или на раз пробуравил бы? Всё неизменно сводится к одному. Как это говорится – невинные утехи? Где рог, там и дырка. Девичья плева – враг, которого надо проткнуть. Яблоко, которое можно только сорвать. Ах, если б всё было так просто.

Дорога делала поворот, за ним, на плато высокого горного отрога, показалось маленькое селение, окруженное пастбищами, – черно-коричневые домики жались к церквушке, нас разделяло не больше ста метров и пропасть. Тут же недалеко паслись на выгоне две гнедые лошади, обратив друг к другу не головы, а хвосты, одна зеркальное отражение другой, словно невидимая упряжка в ожидании команды. Знакомая картина. Но откуда? Две лошади, зад к заду. Из школы, откуда ж еще: учебник истории, в памяти воскресает рисунок в сепиевых тонах. Коняги, гонимые в разные стороны, шеи вытянуты под ударами плетки, необычайное напряжение, взмыленные удила. Под сбруей ручьи пота. Две упряжки в шесть, а может, и в восемь лошадей, головы смотрят врозь. Между упряжками сфера, из которой выкачали воздух: вакуум, невообразимая пустота, мертвое пространство. На заднем плане – холмистый пейзаж, над ним в небесах две парящие полусферы – незрячие очи господни. Нет ничего страшнее пустоты. Обязанность монстров – ее заполнить, заслонить собой слепое пятно страха и так сделать его невидимым вдвойне. В животе странное ощущение, болезненное и тяжелое. Вокруг ни одного камня, никакого шанса присесть. Я замерла, опустилась на корточки. Внутри словно сжатый кулак. Так вот как отзывается пустота. Тяжестью – насколько же, интересно, потянет? В сфере возможного – неисчерпаемая сила. Как и в сфере невозможного. Мимо прогрохотал белый автофургон. Я перешла через дорогу и вдруг углядела в зарослях темную лазейку, теснину, проход, уводивший дальше и дальше в лес, по сторонам его валом вздымался кустарник. Вскоре голые кроны деревьев сменились темными елями. Земля, усеянная ржавыми иголками, пружинила. Откуда-то летел порожний стук. Но кроме него, всё было тихо и спокойно. Шаги приглушенные, почти беззвучные. Тропа вилась меандрами, курса никакого. То ныряла вниз в ущелье, то снова льнула к скале, пока не вышла на тенистую возвышенность и там не затерялась. Лес редел, и на западе постепенно открывалась широкая котловина. Горные склоны спускались точно кулисы. В туманной дымке поблескивала река, давшая название долине. Совсем недалеко завиднелась плешь, где лежали как попало деревья – ни дать ни взять рассыпавшиеся на полу спички. В вышине кружили альпийские галки: то падали камнем, то снова взмывали ввысь, оставляя границу лесов далеко под собой. Дальше на склоне полуразвалившийся амбар, недосягаемый, точно с картинки, в снежно-белом обрамлении, далекий как лето. Трудно вообразить, что туда вела какая-то тропка. И где все указатели? Когда они нужны, их нет. Между двумя глыбами, рядом со склоном, несколько камней – выложены ступеньками, – ну чем не лестница, а значит, наводка, намек на тропу. Боль в коленях, в паху, в пояснице. Тело отказывалось работать как надо. Что я такого натворила, почему оно не желало повиноваться? Почему делало так, как приспичило ему. Но не мне. Тропа всё круче забирала вверх и больше годилась для серн, чем для человека. На четвереньках и впрямь гораздо удобнее. Худо-бедно двигалась я вперед, на ощупь, всё выше и выше карабкалась по отколовшемуся сланцу и каменистым завалам, пока растительность не стала снова прибывать, пока не появилась скудная травка, почти как на пастбище. Потом дом, за ним другой – целая группа строений, рассеянных по склону. Селение, крохотная деревня. А на краю белая часовня, поилка для скота. И вправду хутор, мой хутор! Отсюда несколько часов назад я пустилась в путь. По-видимому, разгадка шарады всегда была передо мной. Столько кружила – и всё зря. Иные даже заблудиться по-настоящему не способны. Чувствовала ли я облегчение или была скорее разочарована? Наверное, и то и другое. Из чужой трубы поднималась тонюсенькая струйка дыма, на мини-парковке стоял красный автомобиль. Я больше не одна.

Дом остыл, огонь в печи погас. Дрова нипочем не желали разгораться. Пришлось пустить в ход стопку ксерокопий, только тогда пламя стало метать искры. После ужина боль так не унялась. Будто телом вероломно завладели изнутри. Ноги словно налитые свинцом. Ночью добрела до туалета, на трусиках черно-красная кровь. Знак такой же явный, как и глухая тяжесть в животе и потягивание в груди. На кафельном полу лежала газета, на первой полосе – фото выгоревшего леса: туманный ландшафт с обугленными стволами и тощие зеленые сосны. Когда наконец меня сморил сон, уже светало. Очнулась я через несколько часов. За окном всё заволокло серой дымкой – туман, подумала было я, но потом прозрела: да ведь это облака, осевшие с более высоких сфер. Я подбросила в камин пару поленьев, снова нырнула под одеяло и принялась листать путеводитель по Альпам, но потом в глазах потемнело, и я задремала. Когда я снова открыла глаза, облака уже сгустились. Стояла гробовая тишина, и на секунду мне подумалось, будто мир вокруг умер. Мысль эта ничуть не пугала, напротив, казалась даже утешительной. Когда я в очередной раз проснулась, облака загустели еще больше. Я убрала со стола книги, постирала в раковине белье, развесила над печкой и сварила несколько сморщенных картофелин. Вечером открыла бутылку красного, которую нашла под раковиной. Вдруг захотелось написать автопортрет, но единственное зеркало висело в неотапливаемой ванной комнате и со стены не снималось.

Через несколько дней, когда я шла домой с прогулки, мне повстречался человек. Маленький такой, гладкокожий. Похоже, был рад увидеть живую душу: сразу заговорил, взволнованно и для местного диалекта очень уж скоро. Казалось, речь шла о чем-то очень важном. Я пробормотала, что ничего не понимаю. Человечек снова запричитал, так же бойко, как и вначале, пока я опять не замотала головой. Его черно-карие глаза утопали в глубоких глазницах, защищенных мохнатыми бровями. Он посмотрел на меня, потом на мои сапоги и отправился восвояси, ни единым жестом не выдав сожаления или раскаяния.

Ночью разбушевалась гроза, сопровождаемая затяжными зарницами. Ветер яростно рвал ставни. Не в силах заснуть, я рассматривала фотографии из местного путеводителя и тут наткнулась на неоново-зеленую губку – точь-в-точь такая украшала мой кухонный стол. Это была волчья летария, и, как выяснилось, для нервной системы плотоядных позвоночных чрезвычайно вредоносная. Я взяла сухой зеленый комок, лопату и под дождем похоронила его за домом. А потом долго терла руки и лицо средством для мытья посуды. Вконец утомившись, я погрузилась в глубокий сон.

Когда на следующее утро я открыла глаза, кричала кукушка. Вняв ее зову, я выбежала на улицу. Дул теплый нисходящий ветер. Зубчатые контуры горного кряжа на фоне бледно-голубого неба напоминали вырезанный ножницами силуэт. Определить было трудно, то ли небо заслонило горы, то ли наоборот – горы надвинулись на облака. В траве поблескивала роса. Белые пятна в лесу ужались до точек. По ущелью клокотала вода, стекавшая теперь отовсюду. Началось таяние снегов. Я повернула назад, собрала вещи, прошлась пылесосом по дому, спрятала ключ в тайнике за поленницей и стала спускаться в долину.

она же вилла маркиза Саккетти в Пиньето

* Вилла Саккетти, построенная в период между 1628 и 1648 годом по заказу братьев Джулио и Марчелло Саккетти, принадлежит к самым знаменательным ранним творениям создавшего ее зодчего Пьетро да Кортоны.

† Уже на исходе XVII столетия здание начинает приходить в упадок. В середине XVIII века обрушились оба флигеля; после 1861 года подвергается сносу то немногое, что осталось.

У этого города, как у всякого властителя, два тела. Бренное – здесь, будто поруганный труп; каменный карьер, где добывают мрамор, который потом тлеет в печах и оборачивается известью. В белесой породе нет ископаемых, она сама оттиск глубокой древности, глыба болезненных воспоминаний. Иначе с телом бессмертным: после удаления всего наносного оно воскресает в фантазиях чужаков, которые при виде развалин застывают в почтительном благоговении и погружаются в грезы, все как один – потомки голубых кровей, облеченные влиянием и властью, их армия вторгается в город и осаждает гостиницы в районе площади Испании, в авангарде – живописцы, граверы и литераторы. Из года в год сюда прибывают и художники северных широт, вытряхиваются из пыльных почтовых карет, в кожаных папочках – рекомендательные письма из влиятельных домов, расписка в получении денежного содержания от мецената или стипендия Академии, а еще – почти наверняка – адрес соотечественника, который много лет назад уехал в эти края на зиму, да так и остался.

Эта братия чтит руины как реликвии, мечтает об их возрождении, упивается ненасытимой роскошью, хоть и утраченной. Чего-то всегда не хватает. Глаз видит, мозг додумывает: из каменных фрагментов складываются архитектурные шедевры, деяния мертвых оживают, более прекрасные и совершенные, чем прежде. Здесь, в священном городе, ставшем столицей истории, еще в глубокой древности придумали науку о сохранении памятников, объявив наследником весь народ: приказом Римского сената было предписано беречь дорическую колонну с ее более чем тысячелетней историей, возведенную самим Траяном и чествовавшую его триумфы, – да пребудет она в целости, пока стоит мир; высшая мера наказания ждет каждого, кто попытается причинить ей вред. Рим не погиб, прошлое никуда не ушло, но будущее уже наступило. Только здешний край застрял где-то меж времен, затерялся в ворохе архитектурных стилей, распыленных по арене вселенной и заискивающих перед издревле стекающейся сюда публикой: романские базилики с занесенными песком триумфальными арками, средневековые торцы крыш с фасадами барочных церквей, блеклые ренессансные виллы с закоптелыми пирамидами – путаный и неслыханный по размерам организм из мертвой и живой материи, подчиняющийся законам Солнца, а также игре случая и необходимости.

Никаких ограждений, обитатели развалин творят свой каждодневный труд тут же, им недосуг любоваться видами, они просто живут, как живут повсюду: под аркадами слоняются полунагие нищие; в тени замурованного портика торговцы рыбой предлагают свой скоропортящийся товар; в античных термах женщины стирают льняное тряпье; пастухи гонят в затхлые храмы овец – щипать травку перед языческими алтарями; из катакомб амфитеатра Флавиев, напичканного останками диких зверей и непокорных христиан, поденщики извлекают блоки пористого желто-белого травертина. Всё хоть сколько-нибудь пригодное идет на строительство или отправляется морем. Торговля награбленным процветает. Руины – чистый капитал; это не сокровища, которые надобно еще найти, но полудрагоценные камни, которые рутинно добывают – как медь из недр Албанских гор.

О сохранении того, что осталось от римских древностей, радеют немногие, но никто с таким пылом и воинственностью, как венецианец Джованни Баттиста Пиранези, готовый разорвать любого, кто набивается к нему в советчики или норовит выказать дружеское свое участие. И разве не чудо, когда мастер, искренне предпочитавший общество камней человеческому, на тридцать третьем году жизни находит женщину, которая готова терпеть несносный его характер да еще родит ему пятерых детей, – притом что всё ее немалое приданое до последней капли будет растрачено на баснословные запасы медных пластин. Этого дородного мужчину с горящими темными глазами, склонного к ссорам и внезапным вспышкам гнева, отличает вместе с тем беззаветная преданность делу и самопожертвование; а те, кто утверждают, что проведенные в его обществе даже четверть часа могут сделать больным любого, не в силах уразуметь, чем на самом деле страдает холерик с вечно нахмуренным лбом; им невдомек, что истинная причина его лихорадочного состояния – это руины, они говорят с ним, лишают сна и покоя, вызывают всё новые и новые видения и картины, и долг его – все зафиксировать, дабы уличить потом во лжи грядущие поколения невежд, у которых хватит духу заявить, будто искусство древних греков выше римского. Как влюбленный, уверенный в своей правоте, он корит современность за отсутствие мысли, за убогую ограниченность, ибо она, как говорится в бесконечных его памфлетах, сеет сомнения в каждом, кому даровано знать о неизмеримом величии прошлого. Знает о нем и Пиранези, он видел это величие, ибо грезил античностью бесконечно, с тех пор как прочел о культуре древних в анналах римского историка – тогда еще ребенок, он сидел в комнатах, озаренных мерцающим светом лагуны, в доме родного дядюшки – ученого-инженера, в обязанности которого входила инспекция городских защитных сооружений, коим назначалось давать отпор назойливым волнам Адриатики.

Подобно тому как погружается в прошлое настоящее – сродни кораллам, которые неизменно оседают на дно, так и Пиранези, не старого, но уже набравшего вес, магнетически тянет на глубину, в недра земли с их сводчатыми подземельями и катакомбами, за городские ворота, на устроенные некогда вдоль главных дорог, а нынче забытые места захоронений, куда ссылали римляне своих мертвых, поскольку ничего не страшились так сильно, как Плутонова царства теней. Там возводили они некрополи, в которых хоронили только пепел, познав в бесконечных войнах незатейливую истину: единственный способ уберечь трупы от надругательства врага – предать их огню.

Итак, Пиранези, вооруженный топором и факелом, продирается через сумеречные дебри, разжигает костер, который держит змей и скорпионов на расстоянии, закутанный в черный плащ и озаренный лунным светом – готовый персонаж еще не написанных романов. С киркой и лопатой он вгрызается в землю, до плит и саркофагов, измеряет стены древних оборонительных сооружений, опоры и своды тронутых временем мостов, исследует ордера колонн, их кладку и швы, изучает фасады и фундаменты, пытается разобрать надписи на колумбариях и копирует каннелюры пилястр и фризы арок, делает эскизы засыпанных песком клеток и амфитеатров, в вертикальных и горизонтальных проекциях, заросших храмов и древнеримских укреплений в двух разрезах – продольном и поперечном; неутомимая рука выводит рычаги и балки, крючки и цепи, маятники и несущие конструкции – всё, что требуется для воздвижения эпатажных объектов. Для него не существует непоправимо безгласных камней, не существует непоправимо ветхой каменной кладки и непоправимо разбитых колонн, в которых не распознавались бы сочленения и мышцы города – организма, некогда полного сил, с кровеносными руслами и органами, отвечавшими за его работу: мостами и дорогами, акведуками и водохранилищами, но прежде всего – разветвленными каналами похожей на лабиринт Большой Клоаки, какую Пиранези – вопреки, а может, и в силу того, что она напрямую сопряжена с самыми низменными людскими потребностями, – называет апогеем зодчества, превосходящим по своему величию даже семь чудес света. Подобно тому как за сто лет до него анатом Везалий вскрывал на секционном столе еще не остывшие тела казненных преступников, Пиранези занимался препарированием полусгнивших строений, останков былой и, в его глазах, невинно погибшей эпохи.

Вдохновленный красноречием развалин архитектор, которому за всю жизнь не суждено возвести ни одного здания, создает проект воображаемого прошлого – утопического и совершенно нового мира; перенесенный на гравюры, он пленяет людей гораздо больше, чем реальные, привязанные к земле объекты. Взгляд художника без труда улавливает седименты и тонкости материала, когда в своей мастерской он склоняется над холодным, до блеска отполированным металлом и делает скорые наброски красным карандашом: гравюрный грунт покрывается бесконечным множеством легких штрихов, точек и закорючек, пятнистых образований и вибрирующих линий, которые лишь изредка пересекаются, хоть и меняют направление с каждой деталью, словно беря новый курс. Он раз за разом погружает пластину в раствор, а после ретуширует, кое-где снова окропляет кислотой, чтобы она проникла в тончайшие углубления; он навсегда фиксирует то, что не хочет, не может забыть.

Когда из-под валиков являются большие листы, солнце палит на них нещадно, тени бархатные и черные, как забвение, перспектива почти бесконечная, угол обзора – фантастический, рассыпающиеся строения даже с высоты птичьего полета поражают монументальностью. Памятники – как долговязые арлекины с загребущими руками – хладнокровно возвышаются на фоне небесного зарева, над серой массой крошечных фигурок. Возвести в незапамятные времена такой город могли только гиганты, римские циклопы в зените творческих сил.

Вскоре гравюры Пиранези начинают ходить по рукам – анатомические снимки античной жизни, вещающие по большей части о смерти. Они являют внутренности склепов, планы мавзолеев, саркофаги на мраморных постаментах или срез мощеной дороги, что ведет через ворота к крематорию. Пиранези становится служителем культа мертвых; и этот культ охватывает весь континент, вербуя каждую неделю всё новых и новых адептов, которые пускаются в паломничество к дому за площадью Монте-Кавалло, где уединился для работы художник, мечтавший о долгожданном покое, какого он был лишен в старой мастерской на великолепной Виа-дель-Корсо, куда стекался весь свет. Когда безусые юнцы стучатся в дверь, он кричит, что «Пиранези нет дома», и не успокаивается до тех пор, пока гости не отправляются восвояси, так и не увидев своего идола.

И только однажды в начале лета после полудня особенно знойного стук не смолкает. Пиранези, как обычно не скупясь на проклятия, распахивает дверь и видит элегантно одетого молодого человека: с кудрями средней длины, тщательно уложенными и перевязанными на затылке лентой, мягкие черты лица, круглые блестящие глазки, старомодный низкий поклон, красиво очерченные губы, с которых слетает приправленная легким французским акцентом фраза, какую гость твердил в течение последних дней, нащупывая верный тон:

– Милостивый государь, прошу вас, выслушайте. Меня зовут Юбер Робер. Я, как и вы, горячо люблю руины. Возьмите меня с собой куда пожелаете.

Через два года, хмурым осенним днем 1760-го, Юбер Робер выходит за ворота Порта Анжелика и, следуя течению витиеватого, местами иссякающего ручейка, направляется в долину, где, как ему сказали, в самом дальнем и тенистом уголке стоит полуразрушенная господская усадьба. Под небом, затянутым тучами, мерцают размытые краски, он глубоко вдыхает влажный воздух, надеясь стряхнуть усталость, вообще-то его нутру совершенно несвойственную, но с некоторого времени мучавшую свинцовой тяжестью.

Он молод, двадцати семи лет от роду, стипендиат Французской академии искусств, наследник парижского камердинера, состоявшего на службе у посланника Версальского двора. Шесть лет назад в свите его сына Робер проделал путь через Базель, Сен-Готард и Милан и прибыл в Рим; подобно многим одаренным людям, он мечтал писать архитектуру, которая не скрадывает следы времени, а скорее напротив – выставляет напоказ чуть ли не с гордостью. Только этой весной он отправился в Неаполь – увидеть недавно начатые на берегу залива раскопки, повидал Поццуоли и Пестум, в Тиволи написал узловатые оливковые деревья, тянущие худые ветви к медно-ржавому небу внутри разрушенного храма Сивиллы. Меньше всего ему хотелось коротать еще одно лето в Риме, посреди горячечного зноя – удовольствие, год назад чуть было не стоившее ему жизни. После возвращения Робера словно подменили. Странное чувство пресыщенности, вдруг охватившее его после созерцания античных реликтов, уступает порыву отыскать руины наших дней и среди прочих – известную виллу Саккетти, которая теперь, после очередного изгиба ручья, показывается из-за ветвей кипарисов в конце песчаной аллеи.

Он покидает горную тропу, подходит ближе, садится на жесткую блеклую травку и вглядывается. Потом начинает рисовать, быстро и точно – во время своей первой римской зимы он так же вечера напролет выписывал мускулы жилистого итальянца, позировавшего ему в большом зале живописи Академии на Корсо. Робер решительно водит графитовым карандашом по бумаге, поднимая голову лишь изредка, мгновенно схватывает важнейшие окрестные приметы: как ползет вверх по склону – этажа на три – заросший сад, как торжественно высятся у подножия склона разрушенный павильон с выдающимся вперед фасадом и два изогнутых боковых флигеля с полукруглой апсидой посередине, водные потехи на каждой из трех террас: фонтан, пруд с рыбками и позади колоннады тенистый нимфеум с дорическими пилястрами. К основанию хрупких каменных стен ведут голые ступени. Стропила сыплются, крошатся балюстрады, кессонный свод апсиды весь в трещинах, иссякла вода в фонтане, и высох до дна бассейн в форме раковины, охраняемой двумя тритонами. Даже каменная перемычка над входом просела, будто после землетрясения.

Робер пишет всё это, не забывая вывести на безлюдную сцену бессменный состав любого стаффажа: так появляется девочка с кувшином на голове, женщина, прижимающая к груди младенца, другая, которая тянет дитя вверх по лестнице, а еще пес, трусящий по невидимому следу, возле колодца корова и овца, осел, склонивший голову к наполненному до краев водоему.

Юбер Робер смотрит на рисунок, скручивает, переходит на другую сторону заросшей дороги, которая когда-то служила подъездом к дому, ступает по ветхим ступеням, по остаткам невостребованного строительного раствора, у самого подножия. Вход завален обломками. Через оконный проем Робер забирается внутрь – здесь прохладно, довольно просторно, наверное, бывший салон. В воздухе запах гнили. На полу груды битых кирпичей и трухлявых балок. Ни одного целого свода. Посреди кессонного потолка чудовищной раной зияет дыра, через которую просвечивает серо-белое столпотворение облаков. Только с краю под осыпающейся штукатуркой еще видны остатки росписи, окаймленные черным грибком: поблекшие сцены с расплывчатыми фигурами, из которых только одна различима – и это посаженная на кол голова, с застывшими, широко раскрытыми глазами – жуткая картина, при виде которой вспоминается строчка из Вергилиевой «Энеиды»: «Unum promultis dabitur caput». Да будет отдана одна глава за многих.

Робер неотрывно смотрит на зловещую сцену, пока не осеняет его догадка: настоящее – это грядущее прошлое, и только. Дрожь пробегает по телу, в необычайном воодушевлении Робер карабкается по обломкам на свежий воздух, вдруг ударивший ему в нос запах гнили вызывает в памяти воспоминания об ушедшем лете, о нестерпимой вони, какая стояла в августе, после того как затяжные ливни утихли и набухшие воды Тибра – что нередко бывает – вышли из берегов; вонь накрыла тогда весь город, подобно облаку смога, ненадолго улетучиваясь только в часы сумерек, когда наступала передышка от полуденного зноя, и Робер, как все, отправлялся на прогулку. Уже потом врач, человек опытный и осмотрительный, более всего уповавший на целительную силу кровопускания, предположил, что в эти таинственные часы, наполненные вечерней свежестью, наверняка и случилось то злополучное заражение малярией, от которой излечиваются лишь немногие. Никто – ни друзья, ни хозяйка квартиры – не верил в исцеление, таким прогрессирующим казался физический распад и сопутствующее ему расстройство духа. После десятой за восемь дней венесекции Робер очнулся от обморока, вызванного потерей крови, очнулся с мыслью о неминуемом своем конце; он уверовал в него столь решительно, что продолжал ожидать смерти даже тогда, как симптомы болезни стали проходить, – да и по сей день дивится, не в силах постигнуть, какие силы помогли ему справиться с хворью.

Робер снова оглядывается назад, видит виллу, словно преображенную. Из каменной кладки рвется наружу зелень, мох затягивает мраморных богов, из щелей лезет кислица, крепкими корнями цепляется за камень плющ, многорукие побеги дикого винограда, венчающего аттик, обвивают ветхий картуш, который выдает имя заказчика и княжеский герб Саккетти: три черные полосы на белом фоне.

Более ста лет назад новоиспеченный кардинал Джулио Саккетти отдал распоряжение о строительстве виллы с высокой апсидой, представительной и видной, наподобие тех, какими обыкновенно украшают бельведеры, – ей назначалось стать домом услад в песчаной Адской долине, что раскинулась на пыльных землях, поросших долговязыми пиниями и стройными кипарисами, между Монте-Марио и Ватиканом, под боком у папы. Саккетти – человек богатый, самый состоятельный из римских кардиналов, с блестящими перспективами. Из спальных покоев его летней резиденции виднеется купол собора Святого Петра. Дважды брезжит пред ним надежда сделаться избранным Великим понтификом, во время конклава 1655 года не хватило совсем чуть-чуть. Но папами становятся другие.

Год спустя он в последний раз подходит к окну своего загородного дома, взгляд устремляется к недосягаемому объекту мечтаний, в костлявых пальцах – мешочек с травами, кожурой померанца и лимона, который он снова и снова подносит к носу. В городе лютует чума, что и раньше случалось, но на этот раз она опустошительна как никогда. Улицы заполонили люди в носатых масках, окутанные клубами дыма, они пытаются отвести от себя заразу парами из мирта, камфары и белокрыльника, а из больных изгнать ее с помощью палки – смерть забирает несчастных так быстро, что единственное, чем он, Джулио Саккетти, папский советник по борьбе с эпидемией, может помочь, – это распорядиться, чтобы хоронили покойников за городскими стенами, да поскорее, без церковного обряда, пока не началось разложение и трупы, согласно общему поверью, не стали выделять высокозаразную скверну. Эту уединенную долину особенно часто поражали различного рода миазмы – влажные испарения, вызревающие на мелководье и в вязких стоячих водах, они висели над самой землей и источали такое тошнотное зловоние, что ты ни разу не усомнился в том, что они ядовиты и непременно наносят порчу. В каждом трактате о природе инфекционных заболеваний написано: чумная земля потеряна навеки, и кардинал об этом осведомлен. Отныне он снова принимает посетителей в городском палаццо. Вилла Саккетти, через несколько десятилетий после постройки, остается без хозяев.

Сначала проседает кирпичная крыша, потом под многотонной тяжестью свода прогибаются загнившие балки, вскоре лопается кирпич, и через щели начинает сочиться вода, проникая в перекрытия и каменную кладку, – здание разрушается. Его контуры, когда-то начерченные по линейке молодым архитектором, постепенно стираются, дом трещит по швам и крошится. Камень, в свое время обтесанный и прилаженный к другим, утрачивает стойкость и расшатывается, он не способен противостоять засилью растений и выветриванию, где туф, а где кирпич, где мрамор, а где скол горы – теперь уже не понять. Некогда толстые стены павильона пока еще сдерживают натиск воды, которая в летние месяцы после каждого ливня хлещет со склона так, будто наступил конец света.

В другой столице Европы, Париже, стоит тяжелый дух мочи и кала, зловоние от человеческих испражнений ужасающее и держится дольше, чем род Бурбонов. Особенно по ночам оно накрывает целые кварталы: тогда чистильщики клоак поднимаются из выгребных ям и, желая выиграть время на вывозе, сливают нечистоты в сточные канавы; в предрассветных сумерках вязкий соус стекает по улицам города в Сену, к берегам которой несколько часов спустя тянутся ни о чем не подозревающие водоносы, чтобы наполнить кувшины.

Они заболеют в самом начале и потому легко отделаются. В больнице Отель-Дьё, что на одной из петляющих улочек старого города, их будет ждать постель, делить которую придется еще с четырьмя несчастными. Душевнобольные и старики лежат здесь бок о бок с сиротами, роженицы и только что прооперированные на верхнем ярусе, под ними – покойники, хворые вповалку с умирающими. Сырые стены, плохо проветриваемые коридоры и вечно сумеречный – даже летом – свет, сочащийся через оконные проемы. От детей отдает кислым, сладковато-тухлым от женщин, от мужчин – холодным потом – всё тонет в смраде гниения, которое возвещает о приближении смерти так же безошибочно, как беспокойные руки, теребящие постельное белье; и смерть наступает – в ночь на 30 декабря 1772 года вспыхнувший во время литья свечей огонь перекидывается на деревянные перекрытия и вскоре охватывает разветвленный комплекс больничных строений. Пожар продолжается две недели. Расходясь всё большими и большими кругами, он пожирает средневековое сердце города – на потеху зевакам, которые упиваются спектаклем в искрометно-красных декорациях.

Выжженный остов на фоне черного неба – всё, что осталось, и Юбер Робер запечатлевает его на многих своих рисунках и картинах. Минуло восемь лет с тех пор, как он вернулся в Париж, и нынче «Робер Руинный» у всех на устах. Спрос на руины немалый. Кто не в силах ждать, пока время сделает свое дело, возводит их сам или заказывает живописцу. Поглазеть на разрушение здания стекается столько же охотников, что и на казнь. Робер пишет монахов-проповедников в античных храмах и прачек на берегах подземных рек, снос домов на мосту Нотр-Дам и мосту Менял; он пишет лошадей, что тянут телеги с обломками, и мужчин, сваливающих их на баржи, пишет поденных рабочих, которые теперь, в разгар битвы за реконструкцию города, бродят по полям сражений в поисках материала, пригодного для вторичного использования, складывают в кучи для продажи и так содействуют вечному круговороту вещей. Руины превращаются в стройки, и у Робера не иначе – одно от другого не отличить. Даже котлован, вырытый на месте будущей Школы хирургии, на полотне выглядит как раскопки. Художник запечатлевает большой пожар оперного театра, но это не пожар, а извержение вулкана: море огня, столб пламени и облака дыма на фоне июньской ночи, наутро – покрытые копотью внешние стены, и, кроме них, ничего; в том же духе снос замка Медон, церковь фельянтинцев и штурм Бастилии, черный форт перед разрушением – красноречивое, чарующее зрелище: горы разбитых камней, заполнившие крепостной ров и окутанные клубами дыма, – точь-в-точь античные сполии. Новое требует безоговорочного уничтожения старого, говорит картина. С этого момента что ни день исчезают с постаментов памятники, каждую неделю гибнут в плавильных печах легионы статуй. Новый город руин зовется Парижем. Здесь берут штурмом дворцы, сносят крепости, разоряют церкви и извлекают из могил скелеты королевских особ, аббатов и кардиналов, принцев самых благородных кровей, из свинцовых и медных гробов в специально оборудованных литейных спешат сделать ружейные пули; останки же отправляются в ямы, вырытые на скорую руку и присыпанные негашеной известью, которая приглушает трупный запах и ускоряет процесс распада. Со стоической невозмутимостью хрониста Робер живописует панораму методичного и бессмысленного разорения, и кто спрашивает, на чьей он стороне, получает ответ: «На стороне искусства».

Осквернение многовекового мавзолея смотрится на картине Робера настолько буднично, что трудно определить, о гибели ли речь или о сохранении. Еще не успевают высохнуть краски, а художника берут под арест. Как и многих других любимчиков аристократии, его помещают в Сен-Лазар, в бывший лепрозорий, превращенный нынче в тюрьму. Он рисует и там: раздачу молока, игры с мячом на тюремном дворе, предместья Клиши и Ла-Шапель, мерцающие вдали через решетку окна, невозделанные поля вокруг Монмартра – рисует первое время на камнях и на деревянной двери, пока ему не позволяют приобрести холсты и бумагу. Каждый день после обеда он занимается на внутреннем дворе гимнастикой, недалеко от исполинского деревянного распятия, под которым облаченная в черное маркиза молит небеса о милости и о возвращении старого порядка, когда «господин еще был господином, а слуга слугой».

В один из весенних вечеров 1794 года из коридора на третьем этаже доносится смех. Застолье, как обыкновенно, в полном разгаре, подают щуку и форель, фрукты и вино. От камеры к камере бродит тюремная обезьянка, а пятилетний Эмиль, сынишка одного из заключенных, выгуливает на поводке кролика – всем на потеху. Две арестантки самозабвенно играют на клавесине и арфе, и когда инструменты смолкают, Робер рассказывает, как однажды в молодости, лазая по развалинам Колизея, чуть было не сорвался, а еще, как, собрав всё свое мужество, нанес визит Пиранези. О дозволении мастера у него учиться и рисовать вместе с ним подземные склепы. Об ужасных сценах на вилле Саккетти Робер не упоминает ни словом. На художнике неизменная фиолетовая тога, доходящая до колен, так что о его сложении можно только догадываться. Широкий лоб разрезают две глубокие морщины, а на лице, вообще-то розовом и гладком, редкие оспины. Черные кустистые брови, как и жидкие волосы, покрыты сединой. Если на тюремном дворе затеивается игра в салки, Робер, невзирая на возраст и тучность, почти всегда выходит победителем. Маленькие его глазки по-прежнему горят весельем. Когда он смеется, его мясистая нижняя губа дрожит, а на подбородке показываются две ямочки. Поднимая бокал вина, Робер радостно возглашает, что из всех несчастных затворников Сен-Лазара он самый счастливый. Однако он предпочитает помалкивать, что залогом столь неколебимой его беспечальности является твердая вера в то, что умрет он на гильотине, как и всякий обитатель здешних мест. «Stat sua cuique dies»[3], цитирует он частенько Вергилия и заливается заразительным смехом, – человек, еще не хлебнувший горя, как мог бы иной подумать. Мало кто знал, что дети его умерли, болезни прибрали всех четверых. Он был готов ко всему. Уже нарисована собственноручно могила, построена из остатков хвороста миниатюрная гильотина – не плохо бы понимать механизм, с помощью которого скоро аккуратно отделят от туловища и его, Робера, голову. Каждые пару дней до камеры долетает эхо барабанной дроби, возвещающее о приближении темных подвод, что забирают заключенных и везут их в суд.

Через несколько недель, студеным и солнечным майским утром 1794 года, он топчется в тюремном дворе вместе с другими узниками, когда вдруг выкрикивают его имя. Час пробил, думает он и уже собирается сделать шаг вперед, но в ту же секунду вызывается другой – по воле судьбы его однофамилец – и подставляет свою грудь клинку. Юбер Робер выходит на свободу. Ему суждено прожить еще много лет и скончаться от апоплексического удара в своем ателье на улице Нёв-деЛюксембург. Он упал замертво, так и не выпустив из рук палитру.

Через год после смерти Робера, в июле 1809-го, два архитектора и примкнувший к их компании врач держат путь в забытую богом удушливую долину, неподалеку от Рима. Еще издали лошади начинают проявлять беспокойство и даже под ударами хлыста наотрез отказываются тянуть пролетку до конца заросшей наглухо аллеи, так что путешественникам не остается ничего другого, как пройти последний отрезок дороги пешком; наконец после всех перипетий они приближаются к вилле Саккетти, что у подножия Монте-Марио – того самого холма, где разбивали лагерь все завоеватели Рима, в числе которых – небезызвестный офицер наполеоновской армии; это им в феврале 1797 года был отдан приказ об изъятии всех значимых ценностей и произведений искусства и о транспортировке их в самопровозглашенную страну свободы – Французскую республику и ее столицу, школу Вселенной, – Париж; приказ, развязавший руки комиссарам, которые разграбили папскую сокровищницу, исполосовали в клочья ковры Рафаэля, распилили картины и фрески, отбили у скульптур руки и ноги.

Если отцы шли сюда, чтобы восхищаться, то их дети – грабить всё, что вызывает восхищение. Весь металл, весь мрамор церквей выломан и распродан, могилы святых разорены, золотые реликварии, дароносицы и табернакли пущены с молотка, алтари, не тронутые даже готами, разворочены, с лица города вытравлены инсигнии знати: дуб Делла Ровере, бык Борджиа, шары Медичи, лилии Фарнезе, пчелы Барберини и три черные полосы Саккетти, уцелевшие после дикого разгула только здесь, в Адской долине.

Господа архитекторы поднимаются по обветшалым ступеням. Они хотят найти место для кладбища, последнего пристанища мертвых. Из руин планируют возвести часовню, а в окрестных владениях разбить некрополь, просторный и открытый ветрам, с высокими стенами, которые укрывали бы его своей тенью. Ведь как только папа был взят под стражу и в качестве драгоценнейшего трофея отправлен во Францию, все кладбища в границах Аврелиановой стены немедленно позакрывали. Рим лишился своих сокровищ, Аполлона, Лаокоона, даже Бельведерского торса, включая африканских верблюдов, львов и медведя из Берна; всю поживу, погруженную на украшенные ветвями лавра боевые колесницы, тянули волы – через Ботанический сад, что возле Пантеона, к Марсову полю; и триумфальное это шествие длилось двое суток – под небом, затянутым серым свинцом, которое разрядилось к вечеру первого дня, побудив своевольных хронистов сделать следующую запись: солнце одержало победу над тучами так же, как восторжествовали над тиранией силы свободы.

Только неподъемная колонна Траяна по-прежнему стоит, где стояла. Население Рима уменьшилось почти на треть; жилого места больше, чем жителей. От обителей и дворцов уцелели лишь голые стены, и сколько бы ни предупреждали врачи в своих воззваниях и речах об исходящей от гниющих трупов опасности, как бы настоятельно ни рекомендовали хоронить мертвых за воротами города и как можно скорее – из церковных подвалов всё еще сочится знакомый приторно-гнилостный запах тлена. На смену патриархальным ритуалам пришел закон, отныне он должен стоять на страже гигиены. Но римляне медлят, не больно по нутру им зарывать в сырую землю своих где-то за городом, в долине Инферно, они хотят хоронить их в каменных склепах, в мавзолеях и криптах, поблизости от святых мощей, как повелось с незапамятных времен.

Кладбище никогда не откроют. Зарастет ежевикой Колизей. На Форуме окопаются археологи. Вилла утонет в песке и просядет, аллею обживут овцы. Пинии и кипарисы по-прежнему будут источать еле уловимый сладковатый аромат, и еще долго будут тянуться в эти места художники, пока не обратятся в прах последние руины.

или Изумруд смерти

* Весной 1919 года в окрестностях Берлина, а также на территории замка Фишеринг, в Мюнстерланде, проходили съемки первого фильма Фридриха Вильгельма Мурнау «Мальчик в голубом». Ключевым его реквизитом стала одноименная картина Томаса Гейнсборо, где оригинальный портрет был заменен изображением главного героя Томаса ван Веерта, роль которого сыграл Эрнст Хофманн. Существует несколько версий того, как разворачивался сюжет, но общая линия во всех них одна: протагонист, последний – обнищавший и одинокий – отпрыск некогда знатного семейства, живет со старым слугой в родовом замке. Он подолгу простаивает перед портретом одного из предков, чувствуя с ним мистическую связь – не только из-за разительного внешнего сходства. Что, если в него, Томаса, переселилась душа молодого человека, на чьей груди поблескивает пресловутый изумруд смерти, принесший его роду столько горя? Камень спрятали в надежде отвести от семьи проклятие. И вот однажды Томас видит сон, как «мальчик в голубом» сходит с холста и ведет его к тайнику. По пробуждении он наведывается в указанное место и действительно обнаруживает там изумруд, однако внять мольбам старого слуги и избавиться от находки не желает. В то же самое время заявившиеся в замок бродячие артисты обирают Томаса до нитки. Тот остается ни с чем: изумруд украден, дом сгорел, портрет уничтожен. Герой заболевает, и только беззаветная любовь и самоотверженность красавицы-артистки возвращают его к жизни.

† До сих пор нет никаких доказательств, подтверждающих, что премьера фильма действительно состоялась. Скорее всего, он никогда не входил в основную программу киносеансов, поскольку в критике того времени о нем нет ни одного упоминания. Картина считается утерянной. В собрании Берлинской немецкой фильмотеки среди снятых на нитропленку фильмов хранятся 35 коротких фрагментов «Мальчика в голубом» в пяти различных цветовых версиях.

Похоже, она простудилась. Из носа течет в три ручья. А разве он был заложен? Ничего такого она не припоминала. И эта неопределенность настораживала. Что-что, а за здоровьем она следила внимательно. Куда опять подевались эти чертовы салфетки? Ведь только что лежали здесь. Проклятие! Без них нет смысла даже соваться на улицу. Так вот же они, под зеркалом! Отправляйтесь-ка, милые, в сумочку, так-так, теперь шляпа, темные очки, дверь на замок и вперед. Что за странная вонь на лестнице, не в первый раз уже, между прочим?! Ах да, совсем забыла. Сегодня же мыльный понедельник. Значит, по дому ни свет ни заря уже шастала целая орава уборщиц из Куинса, мрамор терли как исступленные обезьяны, зачастую будили ее еще до рассвета. А ведь во всем доме раньше ее никто не вставал. Душок от полотерок выветрится не раньше среды. Пора всерьез задуматься о переезде. Здешнему цирку конца не будет! Так и волком завыть недолго. Хоть лифт причалил сразу. Мальчонка-то, лифтер, поначалу тоже вел себя учтивее. Неужто ему не сказали, кого он обслуживает? Вид такой, будто и впрямь не признал. Или никто не научил, как подобает ее приветствовать? Совсем желторотый, но безнадежно испорченный. Ишь, какую гримасу скроил на невинной мордашке. Хорошо еще, обошлось без свидетелей. Только их не хватало. Трясутся уже целую вечность. Шутка ли, семнадцать этажей! Приехали наконец-то. Хотя бы портье знает, что делать, – выполз из своей каморки как миленький, дверь открыл. Не так уж и трудно, оказывается. Силы небесные! Чистый воздух. Стервятников не видать. Никто вроде не пялится. Наверняка всё дело в новых темных очках. Ну да ладно. Она не привередлива и нацелится на первого попавшегося, вот он – мужчина в сером фланелевом костюме. Не особо элегантен, это правда. Но выбор на первый взгляд вполне удачный. Костюм двигался в сторону Ист-Сайд и, надо заметить, для такой толкотни довольно шустро, прокладывал ей дорогу, задавал направление, ритм. Начало обещающее. Иногда он терялся в толпе, но она быстро его нагоняла. Что-что, а ходок она искушенный. Пожалуй, только в этой дисциплине ей и удалось достичь известного мастерства. Ходьба, если честно, – единственная ее отрада, ее религия. От калистеники в крайнем случае можно и отказаться, но только не от пеших прогулок. Глазеть на витрины, слоняться по улицам, меняя курс как заблагорассудится, – этого ее никто не лишит. Она гуляла каждый день по меньшей мере час, в идеале два. Обыкновенно до Вашингтон-сквер и обратно, иногда вверх до 77-й. Для разминки выбирала кого-то и шла за ним след в след. Потом уже несло по течению. По крайней мере, тут не заблудишься. Преимущество островов.

А на улице холоднее, чем она думала. Для апреля, во всяком случае, слишком свежо. Даже со скидкой на восточное побережье. В этом городе всегда так: или холод собачий, или жара. Почему она здесь жила, по-прежнему оставалось загадкой: климат отвратительный, место продувное – схватить простуду пара пустяков. Надо было еще в марте податься в Калифорнию. Плюнуть на всё и уехать, как делала всегда. Прям в марте, в марте самое оно! Вот только скука там смертельная, если у тебя нет занятий. Зато климат идеальный: свежий воздух, солнца вдоволь. Гуляй целыми днями хоть нагишом. Не взаправду, конечно. Жаль только, Шлее всего этого не выносил. Пришлось бы самой обо всём заботиться: организовывать перелет, шофера и даже гостиницу, дом-то они продали, на Мэбери-роуд жизнь тоже замерла. А ведь она по уши в делах. Вот уже несколько недель гоняется за свитером, да всё без толку. Кашемировый – пойди найди. К тому же любимого цвета – пепельно-розового. Лососевый, лиловый, ярко-розовый – всё это ей нравилось. Но от пепельного она была без ума. А тут еще разные встречи, дурацкие договоренности. Правда, чаще всего она их отменяла, но даже это ужасно изматывало. Вот и Сесил давеча снова ее доставал, вообразил, что может запросто назначить ей время и место, а то и похуже – дать сделать выбор самой. Почем ей знать, будет ли у нее завтра или через три дня желание грузиться всякой едой да выпивкой, и вообще, захочет ли она его видеть? Не говоря уже о болезненном состоянии. Она никогда не отличалась крепким здоровьем. Хотя следила за собой постоянно, тепло одевалась и ни разу, ни разу в жизни не садилась на унитаз. Ей богу: малейший сквозняк, и она лежит пластом с мерзотной простудой. В последний раз ее скрутило после чаепития с Мерседес. А ведь подошла к открытому окну только на секунду – и вот пожалуйста. Уже вечером в горле начало нестерпимо свербеть, и хотя легла она в постель как всегда, в двух свитерах и шерстяных колготках, на следующее утро всё равно очнулась бесконечно больной. Прошло несколько недель, прежде чем здоровье худо-бедно восстановилось. Проще, наверное, сказать, когда она не болела. А тут еще внезапные приливы, черт бы их побрал! Просто чудовищно! Ей срочно нужны новые панталоны. Прошлой осенью в Лондоне она видела отличное голубое белье. До колен – то, что нужно. Сесил писал, такое есть у «Лиллиуайтов», но только королевского синего, алого или канареечного цвета. Может, догадается глянуть в «Харрэдсе». Обещался купить, значит, купит. Неужели еще и над этим голову ломать, мало ей забот. Наверное, лучше с ним встретиться, хотя бы из-за панталон.

Ну и ну, что стряслось с серым костюмом? Сменил курс на ровном месте, качнулся вправо, лег в дрейф и вдруг стал смещаться в направлении стеклянного фасада. Дьявольщина! Не собирается же он… или собирается, нет! Не может быть! Костюм шел прямиком на стекло. А потом и в самом деле исчез за крутящимися дверями «Плазы»! Только она приноровилась! Ну почему не в «Уолдорф-Асторию», на худой-то конец! В «Плазу» ее не заманить ни за какие коврижки. Самый безобразный черный ход в городе. Такой роскошный отель и такая нестерпимая вонь во дворе. Что-что, а по задворьям она спец. Если бы во всем остальном так же хорошо секла! Как в мусорных баках или в чанах, полных зловонного грязного белья, в подсобных лифтах, смердящих объедками. Какое невезение! Еще нет десяти, и уже первая осечка, мальчишка-лифтер не в счет. Лучше ни с кем больше не связываться.

Торчи теперь тут с соплями. Из носа просто извержение. И остановить эти потоки некому. Какое убожество! Рядом нет никого, кто бы о ней позаботился. Кто обратил бы на нее внимание, узнал, вызвался помочь. Все бежали мимо. Мимо нее! Мимо женщины, которая копалась в сумочке, не сняв перчатки. Будь они неладны, чертовы салфетки, как сквозь землю провалились. Даже фонтан на Гранд-Арми-Плаза не работал. Но не поворачивать же назад, она и двух кварталов не прошла?! Раз так, тогда втяни сопли и дуй на первый же зеленый через дорогу, и чтоб больше никаких экспериментов: сперва немного вниз по 5-й авеню и дальше в сторону Мэдисон. С серым костюмом вышла промашка. Ну да ладно, промашкой больше, промашкой меньше, не всё ли равно. Очередной ляпсус. Ничего удивительного. Она постоянно ошибалась. Ошибалась ужасно. А ведь так было не всегда. Бывало и по-другому. Раньше глупых проколов не случалось. Она всегда знала, чего хотела и в какой мере. И надо сказать, неплохо справлялась. Долго не думала. Думать вообще было не в ее натуре. Умом она не приняла ни одного решения. Да и к чему оно, это тошное копание в себе, от которого только морщин прибавляется. Она шла по жизни, не ворочая мозгами. Понятия не имела, что это. Умом никогда не блистала – абсолютный ноль. Проще сказать, она не знала ничего. Была всесторонне необразованна. И никогда не читала. А что она умела? Умела правильно повернуть голову: опустишь – значит, подчинился, откинешь назад – наоборот, вздернешь – само спокойствие и стойкость, а слегка наклонишь – и ты надежная опора. Удивительно, как это она усвоила. Обычно в ее голове ничего не задерживалось. Полнейшее неведение при умопомрачительной интуиции! Все ставки делались на нее. Еще мальцом она всегда знала, чего хотела. По крайней мере раньше. А теперь паршивка ей изменила. Исчезла с концами. Где было ее хваленое чутье, когда она решила напялить на себя этот уродский купальный костюм. Ведь она сознательно себя погубила, да еще перед камерой. Чистое самоубийство. Наверху воздух разрежен. Нечаянно глянешь вниз, и ты проиграл. С тех пор ею руководил только чертов страх. А потом всё куда-то ушло.

С чего же началось: с заложенного носа или сразу с соплей? Проклятие, как обычно протекает болезнь? Чуть позже надо бы набрать Джейн и обо всем расспросить. Та в таких вещах кумекает. Или, по крайней мере, делает вид, без разницы. Хотя сегодня ночью даже Джейн растерялась. Верной подруге можно и за полночь набрать, ежели дошел до ручки! Ее состояние и впрямь было плачевным. Все эти идиотские, не отпускавшие ни на секунду мысли, бредовые сны. В пору на стену лезть. Теперь понятно, что это было: простуда оповещала о своем приближении, а ночью казалось, это инсульт, ревматизм или рак. Интересно, бывает ли рак носа? Наверняка, только иначе называется. К простуде тоже следует отнестись серьезно, судя по обилию соплей, так может дойти и до воспаления лобных пазух. А ведь она даже голову вечером не мыла. Что ей, черт возьми, помешало? Ах да, опять звонил Сесил, этот старый болтун, трещал без остановки. Ну так сама напросилась – позволила с ней соединить! Стоит проявить немного участия, и неизбежно наступает расплата. Неженка, нытик линялый, хуже Мерседес. Сплошные упреки и уверения в вечной любви. Немудрено, что после их разговора с ней случилась мигрень. Лучше бы не снимала трубку, а помыла голову. Не пришлось бы сейчас думать еще и об этом. Опять потекло. Вот дрянь. Хорошо хоть красный зажегся. Но что там? На другой стороне – не камера ли, целится, похоже, в нее. Интересное дело. Так и есть. За объективом девушка, совсем еще молоденькая, кроме груди, смотреть не на что. Экая новация. Неужто красотка… Просто вопиющий беспредел! Ее щелкают все кому ни попадя – даже высморкаться нельзя. Средь бела-то дня! Неслыханно! Ей досталось по полной. Девица с фотоаппаратом, разумеется, тут же ретировалась. Народу на улице полным-полно. Толкотня убийственная. Сестры из Армии спасения, вооруженные листовками и губной гармоникой, жалкий человечек с тележкой хот-догов, продавец газет с кучей пятицентовиков. Каждый занят своим делом. Только не она. Она даже газет не читала. Да там и не писали ничего интересного. Ну и ну, что за душечка на обложке «Лайф»?! Ты только посмотри! Малышка Монро – яркая блондинка, плечи голые, веки полуприкрыты – блудница и шикарная кукла в одном лице, не без вкуса, конечно. При этом действительно себе на уме. Так сказать, предмет голливудских сплетен. Что бы там ни мололи. Но если верить слухам, этот ангорский кролик не такой уж, в конце концов, бездарный. Кто-кто, а она уже много лет назад всё предвидела и предупреждала: мол, эта пушка еще выстрелит. Да что там пушка – бомба! Девушка, вскружившая голову Дориану Грею, – более подходящей кандидатуры не найти. Силы небесные! Вот она – сенсация! Монро в роли Сибиллы, а она – Дориан. В самую точку, лучшая роль для возвращения. Но чтоб в одной сцене Монро выступила совершенно голая! Назвался груздем… Прочие сценарии исключены – только время терять. Идея просто блеск! Великая Гарбо в ногах у малышки Монро! Триумф актерского мастерства! Пропади оно всё пропадом – это верная сенсация! Уж она-то знала. Просто знала и всё. Но только никто этого не понимал. А что они вообще смыслили, эти идиоты! Вечно всучивали ей бабские роли. Дескать, умирай во имя великой любви – и прочая ахинея, от которой только тошнит. Выловленный из Сены труп с дебильной улыбкой – вот кто делает здесь карьеру. Нет, уж если маскарад, то настоящий. Она мечтала сыграть клоуна в шелковых шароварах, мужчину, под гримом которого скрывается женщина. Девчонки визжали бы от восторга и недоумевали, почему тот не отвечает. Билли тоже ни черта не понимал. Предатель, ничем не лучше других. Снова ожили старые обиды. Как он посмел поставить ее в один ряд с ребятами времен немого, с теми, кто вышел в тираж. Будто она уже списана, уже мертва! Гнусность какая. Есть только один режиссер, которому она решилась бы довериться слепо, но тот уже давно в гробу. Для него она сыграла бы даже привидение, да что там привидение, ночной горшок! Позволила бы сделать с собой всё что угодно. Всё! Но он не хотел. Хотя тогда, у Бергера, она ему приглянулась. А он ей, такой как есть, с бронзовым загаром. Только что с юга, высокий и худощавый. Совершенно на мели, зато квартировал в «Мирамаре» с овчаркой. Великолепно надменный и властный до умиления. Никто никогда точно не знал, что он имеет в виду. Помнится, рассказывал ей, как много веков назад его предки покинули Швецию. Упрямо настаивал на этой версии, будто она что-то доказывала. Просто прелесть! Потом, за бильярдом, вдруг сделался необыкновенно ласков. Да и неудивительно, ведь они в тот вечер отчаянно нализались. Его карие живые глазки, рыжие волосы, нервный рот, неизменно раскатистый голос. Родственная душа. Но увы! Очередное начало конца. Через пять недель он был мертв. Как все, кто ей по-настоящему дорог: Альва, Мойе и вот сейчас Мур. А как славно могло бы сложиться. Он, во всяком случае, был не против. Да, ему нравились мальчики, но разве это помеха. Наоборот: она ведь никогда не ощущала себя настоящей девочкой. «Да брось заливать, – съязвил однажды Сесил, – ты отродясь не была парнем». Но потом бог знает где откопал одну ее фотографию и что-то там разглядел: мгновение, неуловимое на поздних снимках. Детство в вечных сумерках. Унылая жизнь на Сёдере, посреди отвратной нужды. В углу комнаты отец, склонившийся над газетой, в другом – латающая вещи мать. Беспросветное удушье. Разумеется, ей хотелось, чтобы Сесил ею овладел. А главное, чтобы больше не отпускал, пока она не закричит по-немецки «не делать!». Шлее не лапал ее никогда. При этом ручищи у него были огромные, как крышки унитаза. Какая жалость.

Витрины бутиков прежде тоже оформлялись с бóльшим вкусом. Где бы достать розовато-лиловый ковер? А расписную мебель – в каком магазинчике она ее видела? Хотя не всё ли равно, обставляй не обставляй, веселее в квартире не станет. Проклятая дыра с видом не Центральный парк. Ничто там ей не нравилось. Чудовищное место. Придется снова переезжать. Бродячая жизнь, вечно в бегах, вне игры. Всегда одна, как ветер в поле. Ложится засветло. В театр ходит редко, в кино – только если нет очереди. Заняться совершенно нечем. Говорят, у старых дев золотые руки – что угодно починят. Но, похоже, она умеет только переезжать. Се ля ви. Такова жизнь. Да при чем тут жизнь, не в жизни дело. А в ней самой. Сесил, наверное, прав. Она тратила впустую лучшие годы. Если бы нашелся человек, готовый пожертвовать собой ради нее, питать ее своей кровью. Но где ж его взять? Вот и терпению Джейн нынешней ночью пришел конец. Бросить ее в таком положении! Не поленилась даже подсчитать, сколько раз ей набирали – ни стыда ни совести! Десять?! Да хотя бы и так, подумаешь. Сначала раздутые упреки Сесила, потом осознание, что сегодня не хватит сил даже помыть голову. И последним аккордом – бессердечность Джейн. Увы, Сесил стал так занудлив, что ничего, кроме жалости, не вызывает. Хуже только с Мерседес. От старой хрычовки одни только неприятности. Взять хотя бы хиропрактика, которого та ей навязала. Доктор Вольф, одна фамилия чего стоит, дураку ясно – хорошего не жди! Вообще-то, ее беспокоило только запястье. Но этот прохвост пересчитал ей каждую косточку на спине и бедрах. Он всю ее перекорежил! После сеанса не только бедро было вывихнуто, но рот и тот кривился. Ее чуть не угробили.

А не выпить ли кофе? Вопрос только где. Ее занесло аж в Нижний Манхэттен. Проклятье! Почему она раньше не сообразила. Ведь ее ждут в магазине здорового питания. Крапивный чай – его надо было забрать еще на прошлой неделе! Непостижимо, как можно забыть о таких важных вещах! Это на нее похоже. Казалось бы, вот оно – занятие, вот она – цель. Магазин здорового питания на углу Лексингтон-авеню и 57-й улицы. Кто болен, в конце концов. А вдруг она снова нападет на изящную брюнетку. Не красавица, конечно, но простодушная до умиления. Всё непременно наладится. Идея великолепная. В магазинчике ее и новыми салфетками снабдят, а если повезет, предложат витаминный коктейль. Потом она позвонит Джейн и позовет в «Колони» на ланч. Даст подруге еще один шанс, так сказать. Хотя проще, наверное, заглянуть одной в «Три короны», на шведский стол. Полезно разочек сделать паузу от опостылевших тушеных овощей и курицы гриль. Потом можно и в галерею Пикока – пропустить стаканчик порядочного виски и засмолить до последней пачку золотого «Кента». Или в мужское ателье – по крайней мере, отдаст в пошив новые брюки. Сесилу тоже не мешало бы набрать, пусть озаботится пепельно-розовым свитером. Ему по силам. У этого человека столько энергии, столько практической хватки, заинтересованности – в людях и в вещах – просто жуть. Тогда какого черта он тратит время на нее, по-прежнему оставалось загадкой. Она и сама прекрасно знала, как немыслимо скучна. Ведь в конце концов проводила наедине с собой круглые сутки, не зная никакой другой компании. В таком положении не так-то просто сбежать, если приспичит. На раз раскланяться и сказать себе «адьё». Вот уж точно дохлый номер. А как хотелось бы взять отгул и сбежать от себя. Побыть кем-то другим. Именно это и привлекало ее в чертовой киношной бодяге. Очень удобно, когда перед тобой лежит сценарий. Шлее – птица невысокого полета. Но лучше плохой хозяин, чем вообще никакого. Хотя, если откровенно, не так уж и мало было у нее мужчин. Двузначное число как-никак. Женщины не в счет. Они по другому разряду. А вдруг Сесил и есть тот самый. Ведь он ей нравился. О ком еще она могла такое сказать? Ну почему он не взял ее за руку и не отволок к алтарю. Глупец, всё время ждал, когда она согласится. Не понял даже, что ее нужно подталкивать к счастью насильно. Что пинок под зад – единственно верное средство! Что она просто разучилась говорить «да». Конечно, ей хотелось сниматься! Но разве не имела она права дождаться хорошего предложения?! Тот провал с купальным костюмом – целиком ее вина. А сейчас поди разбери, что значит «хорошее предложение». Мадам Шоша из «Волшебной горы»? Мария Кюри с ее рентгеновскими лучами? Интуиция молчала. Испарилась как дым. И от Шлее толку никакого, найти среди ночи для нее такси и бутылку водки – это пожалуйста, – заботливое чудовище. Спору нет, он был тираном. И это, пожалуй, самое замечательное. При низком росте руки его казались непомерно большими. С их помощью он командовал людьми направо и налево. Не повышая голоса. Его боялись чертовски. Вылитый царбер, нет, сербер, или как он там зовется. По крайней мере, человек знал, чего хотел. А как он временами на нее смотрел! Глаза холодные, рыбьи, будто ее не существует вовсе.

Добралась наконец-то, вон там, рядом с рестораном-автоматом. Ее цель, ее маяк, вожделенный уголок здоровья. И – какое счастье! Навстречу ей вышла миниатюрная брюнетка. А в руке у брюнетки уже дымилась чашка чая. На девушку можно положиться. Поклонилась – халат и впрямь сидит неплохо. Вот только почему так странно смотрит?

– Боже ж ты мой, мисс Гарбо, вы неважно выглядите!

С какой это радости?!

– Да неужели?! Я так сильно изменилась?

В девичьих глазах неподдельный ужас.

– Нет-нет, что вы. Ничуточки не изменились.

Брюнетка уже взяла себя в руки, старалась показать, что ничего не произошло. Но не приснилось же ей! Господи, надо поскорее отсюда убираться. Забрать чай. Он всё-таки оплачен. И поскорее ноги в руки. Вот напасть! Тьфу! Должно быть, видок у нее и впрямь скверный. Во всяком случае, похуже, чем всегда. Хорошо бы убедиться самой. Но только где? Да вон же зеркало в витрине. Проклятие! Что за наваждение?! Она выглядела действительно паршиво, даже отвратительно. Глаза как у кролика, нос тоже красный, морщины, столько еще никогда не было. Шея вконец одрябла. Повсюду линии, предвестники верных борозд. И, о ужас, складки вокруг рта, даже не складки, скорее трещины, глубокие, как траншеи, – всё от треклятого курения. Такое не зашпаклевать ни одному гримеру. Мрамор крошился. Всё, что еще имело четкие формы, обречено – неминуемо размякнет и сойдет на нет. Самая пора играть посмертную маску. Уж лучше загнуться молодым – хотя бы лицо приличное сохранишь. Маску Мура она попросту приберегла у себя.

На что только она не пошла ради образа! Спрямила линию роста волос, изменила их цвет, прическу, подправила зубы. И разумеется, безмозглые кретины вообразили, будто ее лицо принадлежит им. Стоило только повести бровью, и они уже всем миром гадали, что бы это значило. Таинственная улыбка. Пророческий взгляд. Скулы как у богини. Пропади оно всё! Каждый благоговейный «ах» возвещал о начале конца. Потом только либо застой, либо самозаклание. Дерьмо собачье! Богиня, говорите, – черта с два! Сука размалеванная – вот кто она такая, вот кем была все эти годы. А ведь ей ничего не стоило сыграть заправского мужика. Высокая, статная, с широкими плечами, ноги и руки огромные. Но такого тела никто не желал. Они же сразу пошли на попятный, когда однажды увидели ее обнаженной. Не торс – постамент, к тому же непропорционально большой, подставка для проклятой физиономии! Мрамор, говорите, – да какое там. Личина, порожний сосуд, и только. Как одержимые рвались они узнать, что за этим фасадом. А там пшик. Ничего совершенно!

Теперь-то она поняла! Дело не в купальнике! Проблема не в нем, как ей всегда казалось. Не купальник всё портил, а треклятая шапочка! Этот чертов ремешок под подбородком, от которого на коже оставался след. Плоть сдавала уже тогда и начинала провисать. Старость наступала рано. В сущности, с рождения. Теперь уже неважно – поезд ушел. Ну и черт с ним. Плевать. Покурить бы сейчас. Подайте сюда раковые палочки! Отец всегда повторял: завтра будет лучше. А потом взял и умер. Последние десять лет дались тяжко. Следующая десятка станет сплошным кошмаром. Как всё достало. Достало даже чувство – что всё достало. У других хотя бы мужья есть, дети или воспоминания. У нее же нет ничего, ничего, кроме славы, пропади она пропадом, и вонючих денег, которые стали ее проклятием: помнится, в какой-то из апрельских понедельников она вдруг поняла, что ей не обязательно идти на работу, нет надобности появляться в офисе или коряжиться в пыльной студии в Калвер-Сити – что ей вообще никуда не нужно. Правда заключалась в том, что жизнь кончилась. Женщина с великим прошлым – да ничего подобного! Женщина без будущего – вот это про нее! Лодка без весел, всегда одна. Бедная малышка Гарбо! Безнадежный случай. Не муза, а брошенная собака, которая изо дня в день рыскала по городской клоаке – Манхэттену, где воняло отбросами уже в апреле. А куда прикажете податься? Весь мир знал ее лицо. В рыбацкой шляпе или закутанная в длинное, до пят, пальто из тюленьей шкуры – не имело значения, рано или поздно ее узнавали. Стервятники кружили повсюду. Всё только вопрос времени. Нет, какое счастье, что это кино закончилось. Что была поставлена точка. Рано или поздно наступает момент, когда можешь больше проиграть, чем выиграть. Она работала на износ. Времени на себя не тратила. Зато теперь оно появилось, море времени, вот только не ясно, что с ним делать. Утопиться в Ист-Ривер не больно тянет, – слишком грязно. Многие женщины в ее положении теряли рассудок. Увы, она не из них. У нее только здоровье расстроилось. А что, если всё-таки рассудок, причем давно, просто она пока не заметила? Что, если она вообще мертва? Мертва уже много лет, кто знает. Да и была ли молодость? Ничего такого не припоминалось. Да и не удивительно. Она никогда ничего не помнила. Но постоянно испытывала ощущение, что всё уже видела и пережила: горы писем, зуд прожекторов, свет вспышек – всю эту ничтожную возню. Лос-Анджелес – беспросветный кошмар, от начала до конца. Скучнее места нет на свете. Проклятый город без тротуаров! Боже мой! Сколько раз она просила отвезти ее в Санта-Барбару – а ведь это без малого пять часов – чтобы просто пройтись, но, сделав пару шагов, понимала, что и там негде приткнуться и выпить хотя бы чаю. Стервятники повсюду творили свое грязное дело. А ей хотелось только одного: чтобы ее оставили в покое. Почему она не окружена заботой – как так получилось? Почему без мужа, без детей? Все, кого она любила, умерли. Все, кто ею восхищался, уже стары. Как и она. Надо было последовать примеру Мура. Всё продать и кануть с концами. Не обязательно на юг. Вернувшись, он подписал себе приговор. Грузовик по встречной, жизнь под откос. Ведь, кроме него, все целы: шофер и сидевший за рулем маленький филиппинец. Овчарка сбежала. Наверное, по сей день рыскает в долине. Прекрасный затылок Мура раздавлен всмятку. Потом, когда он лежал в похоронном зале, ничего такого уже не было видно: серый костюм, лицо, исполненное благородной надменности и размалеванное точно у старого берлинского гомика. Расфуфыренный труп, тощий как щепка, обложенный крестами и венками из гардений. Здесь даже покойников гримировали так, словно готовили их к съемкам в «Техниколоре». Повсюду в беспорядке стояли садовые стулья с подушками из лощеного ситца, на которые никто и не думал садиться. Пришло-то на похороны – полтора человека. Последние соратники. Еще обсуждался вопрос: в огонь или в землю. Даже тут ей не хватило решительности. Ах, если б перевести стрелки часов назад, она бы дорого за это дала. И уж тогда бы свой шанс не упустила, непременно выскочила бы замуж или снялась в новой роли! Ведь хотела же! Помнится, и в кинопробах участвовала. На студии в Ла-Бреа, если память не изменяет, – наговорила какой-то текст, очень даже мило, в волосах искусственный ветер. Разве не млели все они от восторга? Джеймс еще тогда сказал: «Мисс Гарбо, вы и сейчас самая красивая женщина в мире». Ведь он не шутил. Не так уж давно было дело. Года два назад или три. Будто вчера. Какой сюжет они завернули? Ах да, несчастная в любви герцогиня подается в монашки. Плевать! Она сама жила как монашка. Хотя, если честно, с Сесилом они крутили славно. Правда, и объяснение тому простое – гомосексуалы лучшие любовники. Он тянул ее за волосы, пока не становилось больно, – разве такое забудешь. Иногда он действительно знал, что ей нужно, – вот и весь секрет. Она тогда чуть не сдалась. Была готова ухватиться за самую никчемную роль. Из кожи вон лезла, даже качала руки. Но увы, когда казалось, что вот-вот начнется новая жизнь, непременно что-нибудь мешало. Точно заклятие! Шлее все уши прожужжал: дескать, с ней как с Дузе. Та тоже одиннадцать лет провела в затворничестве, а потом вернулась на сцену. И срывала триумфы, несравнимые с прежними. Что за год на дворе? 1952. Черт подери, одиннадцать лет прошло. Одиннадцать гребаных лет назад ее увидели в бассейне, весь мир тогда потешался. А сейчас, кто она сейчас? Женщина, которой нечего надеть. Безработная актриса. Живое ископаемое. Призрак ночи, который блуждает средь бела дня по центру Манхэттена в надежде найти кашемировый свитер – чтоб непременно цвета пепельной розы – найти более-менее осмысленное занятие! Зомби, заживо погребенный в ущельях прямых и наводящих уныние улиц, застроенных высотными зданиями из красного кирпича. Чего только она не перепробовала! Астрологию, теософию, даже к психоанализу обращалась – к самому доктору Грэсбергу, единственному шведу на весь Западный Голливуд. Через пару недель тот заявил, что у нее нарциссическое расстройство личности. Какое выдающееся открытие! Выйдя от него, она увидела над хайвеем плакат со своим изображением – размеров нечеловеческих. Как тут не заработать расстройство? Больше она у этого дьявола не появлялась. Да и с самого начала не больно-то хотела отдавать свою душу на разделку. Сесил, правда, сильно сомневался, что у нее вообще есть душа. Наверно, он даже прав. Может, она и впрямь дурной человек. Да, так и есть: дурной человек с дурными манерами. Тут уж ничего не попишешь. Неужто он в самом деле воображал, что она согласится на роль его жены. Предложение было стоящее. Последнее в ее жизни. Теперь уже поезд ушел навсегда. Когда она состарилась? Вряд ли так уж давно. В какой момент началось это чертово старение? Когда с приходом весны она впервые ощутила щенячий восторг. Прежде весна не действовала на нее. Только по зиме она тосковала. Во дворе ее апартаментов на бульваре Сан-Висенте одиноко стояло иссохшее мертвое дерево, ее зимнее дерево. Сколько раз воображала она, что это наступившие холода сорвали с него листья, что скоро посыплет снег и накроет его голые ветви. Но снег, ясное дело, не выпадал. Да и откуда ему взяться? В сирой-то Калифорнии! Небо посылало на эти земли только дождь, который начинался после Рождества и струил до тех пор, пока не затопляло каньон. Всё можно забыть: родителей, язык, национальность, но только не климат, в котором прошло твое детство. Хотя и здесь кое-что имелось: цветение роз в апреле, сладковатый аромат померанца, промозглые, туманные дни на Мэбери-роуд, утренний пляж, единственное место для прогулок. В конце концов все ее попытки сбежать провалились из-за климата. Но только полюбуйтесь, где она бросила якорь?! В городе, насквозь провонявшем формальдегидом, потом и мусором. Она приехала сюда в первый раз еще совсем юной. Стояло лето, такое знойное, что из дома лучше не выходить. Думала, отдаст богу душу. Ночь напролет во дворе прессовали отходы, она глаз не сомкнула. Просто лежала и слушала, как омерзительно чмокала адова машина, как завывали пожарные сирены, гудели авто, – внимала всему этому шуму, который расшатывал нервы. Хотелось утопиться, до жути, но в номере не нашлось места даже для ванны. А что сейчас? Сейчас этот город, эта дыра, стал ей домом, последним, других не было. Она не умерла. Мертвых насморк не мучает, такое даже ей под силу скумекать. Нет, она жива. Пока еще жива. В том-то и проблема. Значит, Калифорния. Или все-таки Европа? Вариант остаться здесь не обсуждается. Лучше начать с малого, для разминки. Но всё по порядку. Сперва домой, поставить чайник, набрать Джейн, помыть голову. Потом можно и в Калифорнию. С заездом в Палм-Спрингс. А летом в Европу. Говорят, Ницца удивительно прелестный островок.

* Лирика Сапфо появилась около 600 года до Р. Х., в эпоху архаической Греции, на острове Лесбос, что в восточной части Эгейского моря.

† Песни были записаны, очевидно, сразу после кончины поэтессы, в системе, которая позволяла дальнейшее их исполнение, однако никаких указаний относительно музыкального аккомпанемента до нас не дошло. Похоже, они затерялись, задолго до того, как александрийские ученые умы в III и II дохристианских столетиях выпустили полное критическое собрание сочинений Сапфо, прежде разрозненных по антологиям и различным афинским изданиям. Живший в I веке до н. э. Филодем Гадарский недвусмысленно дает понять, что в его время песни Сапфо исполнялись гетерами во время пиров и любовных игр.

По некоторым предположениям, наследие поэтессы было утрачено в византийскую эпоху, вследствие банальной небрежности и намеренного систематического уничтожения. В первой половине XII века философ Михаил Италик еще ссылался на Сапфо, и характер этих отсылок позволяет допустить, что он был знаком с ее трудами. Примерно в то же время ученый муж Иоанн Цец утверждает, что стихотворения Сапфо не сохранились. По одной из версий, рукописи сгорели во время пожара 1073 года при папе Григории VII, по другой – были уничтожены в 1204 году при разграблении Константинополя, случившегося в ходе Четвертого крестового похода; есть и такие, кто полагает, что наследие поэтессы было безвозвратно утрачено еще в IV веке, а может, и гораздо раньше, поскольку ни один из поздних грамматиков ее не цитирует.

Расшифровка многочисленных, хотя и не полностью сохранившихся папирусов, проведенная специалистами в последние годы, дала внушительный приток новых текстов.

В то время, когда Навуходоносор II опустошает Иерусалим, а Солон правит Афинами, когда финикийские мореходы в первый раз огибают на своих кораблях африканский континент, а Анаксимандр высказывает догадку о том, что природа души подобна воздуху и начало всего сущего содержится в неподдающейся определению праматерии, в то же самое время Сапфо пишет:

Еще не родились Будда и Конфуций, еще не явились в мир идея демократии и слово «философия», но железная рука Эроса, слуги Афродиты, правила уже вовсю; он не только бог, в когорте старейших и могущественных, но также недуг с неясными симптомами, который наваливается внезапно, стихия, что застает врасплох, буря, что будоражит море и вырывает с корнем даже дубы, дикий неукротимый зверь, который атакует как молния и, разжигая неодолимое желание, обрекает на страшные муки – горькой, сладостной, выматывающей страсти.

Ничтожно мало дошло до наших дней литературных памятников, созданных раньше песен Сапфо: самобытный Эпос о Гильгамеше, первые гимны Ригведы, будто сотканные из воздуха и света, неисчерпаемые поэмы Гомера, многоликие мифы Гесиода, на все лады вещающие о том, что музы знают всё: Знают, что было, что есть и что будет. Их отец Зевс, мать – Мнемозина, титанида, богиня памяти.

Мы ничего не знаем. Во всяком случае, знаем немногое. Мы даже не уверены, существовал ли в реальности Гомер, и не имеем представления об авторе, которого в безвыходном нашем отчаянии мы нарекли Псевдо-Лонгином; а ведь это он в трактате о возвышенном, уцелевшем только в отрывках, процитировал строки Сапфо о власти эроса и так сохранил их для потомков, а следовательно, для нас.

Мы знаем, что Сапфо была родом с Лесбоса, острова в восточной части Эгейского моря, приткнувшегося к малоазийскому материку так близко, что в хорошую погоду иного нет-нет да и посещает мысль добраться вплавь до побережья сказочно богатой по тем временам Лидии, а нынче Турции, и уже оттуда дальше в сказочно богатую по современным меркам Европу.

Где-то там, в канувшем царстве хеттов, сокрыта тайна происхождения ее удивительного имени: Сапфо по-хеттски означает «божественный», «ясный», «чистый источник»; если копнуть с другого конца, из древнегреческого – «сапфир», «лазурит».

По всей вероятности, она родилась в Эресе, согласно другим источникам, в Митилене, около 617 года до нашего летоисчисления, не исключено, правда, что тринадцатью годами раньше или пятью годами позже. Отца ее звали Скамандроним или Скамандр; возможно, также Симон, Евмений, Евригий, Экритос, Семос, Камон или Этарх, как записано в весьма обстоятельной, хоть и не слишком надежной «Суде», византийской энциклопедии X века.

Мы знаем, что у Сапфо было два брата: Харакс и Ларих, возможно, и три – если так, то третьего звали Евригий; мы почти уверены в благородном происхождении поэтессы, поскольку младший брат ее Ларих служил в пританее Митилены на должности виночерпия, которая предназначалась для юношей из аристократических семейств.

Мы полагаем, что мать Сапфо звали Клеидой и что так же звали и дочь, в одном из стихотворений есть обращение к драгоценной девочке Клеиде, однако с одинаковой вероятностью речь могла идти и о рабыне.

О муже Сапфо не упоминает ни словом. Имя некоего «Керкила с острова Андрос», которое приводится «Судой», возможно, просто непристойный анекдот, сочиненный аттическими комедиографами, которые явно с великим удовольствием выдали Сапфо за «господина всех членов с острова мужчин»[5]. Примерно к тому же времени относится и легенда о неразделенной, саморазрушительной любви поэтессы к юноше-паромщику по имени Фаон, со знанием дела красочно воспетая в «Героидах» еще Овидием.

Из хроники III дохристианского века нам известно, что когда-то – точная дата стерлась с Паросского мрамора – Сапфо бежала на корабле в Сиракузы. Согласно другому источнику, это произошло около 596 до Р. Х. при Клеанактидах, писавших историю острова той поры.

Через семь или восемь лет, когда на Лесбосе правил тиран Питтак, Сапфо возвратилась из изгнания и основала в Митилене кружок: то ли общество почитателей культа Афродиты, то ли симпосий подруг, эротически друг к другу расположенных, то ли школу для девушек, где готовили к замужеству дочерей из знатных семейств, – наверняка ничего не известно.

Ни об одной женщине ранней античности не велось столько разговоров, причем разговоров самых противоречивых. Хроники крайне скудны, легенды крайне многообразны, любые попытки провести между ними границу практически безнадежны.

Каждая эпоха создавала свою Сапфо, порой даже двух – дабы сгладить разноречивость преданий: Сапфо как жрица Афродиты или служительница муз, Сапфо-гетера, страждущая красавица и мужеподобная прелюбодейка, мягкосердая пестунья, светская дама; то бесстыжая и порочная, то чистая и добродетельная.

Земляк и современник Сапфо Алкей называл ее почтенной, фиалкокудрой, лучезарной, Сократ – прекрасной, Платон – мудрой, Филодем из Гадары – десятой музой, Страбон – творением чудным, а Гораций – маскулинной, но только что он при этом подразумевал, уже никому не дознаться.

Другой фрагмент папируса конца II – начала III века утверждает, что Сапфо, презренная любовница женщин, неказиста, слишком мала ростом и смугла.

Одно время бронзовые и медные статуи с изображением поэтессы пользовались большой популярностью; даже сегодня ее увенчанный лавровым венком профиль украшает серебряные монеты; на амфоре, расписанной в школе Полигнота, Сапфо – само изящество – за чтением свитка, на глянцевой черной вазе V века до н. э. – это статная женщина с восьмиструнной лирой в руке, которая будто секунду назад закончила игру или, наоборот, – вот-вот ее начнет.

Мы не знаем, как звучали песни Сапфо на эолийском, самом архаичном и тяжеловесном из умолкших навеки древнегреческих диалектов, где в начале слова нет придыхания, на свадебных пирах, званых обедах или в женском собрании, под аккомпанемент струнного инструмента; как они ложились на порождаемые щипками приглушенные мелодии форминги или на звуки торжественной кифары, мощного барбитона или похожего на арфу пектиса; как они сочетались с высоким магадисом или глухим хелисом.

Мы знаем только, что слово «лирика» есть производная от инструмента – лиры и что прижилось оно только через триста лет после смерти Сапфо благодаря александрийским ученым. Это они подготовили полное собрание ее сочинений в восьми или девяти книгах, исписали бесчисленные папирусные свитки тысячами тысяч строк, упорядочив их по стихотворному размеру, сотни песен, из которых только одна дошла до нас в целости, – и в том заслуга ритора Дионисия Галикарнасского, жившего в Риме в эпоху правления императора Августа, в своем труде «О соединении слов» он привел песнь Сапфо от начала до конца как пример, достойный восхищения. Еще четыре строфы сберег для нас уже упомянутый незнакомец Псевдо-Лонгин; пять строф из другого стихотворения удалось сложить из трех фрагментов, сохранившихся на трех различных папирусах; еще четыре, небрежно нацарапанные рукой египетского школяра во II веке до н. э., остались на глиняном черепке размером с ладонь, найденном только в 1937 году; на потрепанном пергаменте времен раннего Средневековья уцелели отрывки пятой и шестой песен, седьмая и восьмая совсем недавно ощутимо пополнились фрагментами, прочитанными с отрезков папирусных полос, использовавшихся для бальзамирования египетских мумий и изготовления книжных переплетов, хотя над расшифровкой одного из стихотворений целая армия ученых бьется до сих пор, не в силах прийти к единодушному заключению.

Горстки слов или скудные строчки сохранились в крупноформатных кодексах, создававшихся писцами Средневековья, приведенные грамматиками Афинеем и Аполлонием Дисколом, философом Хрисиппом из Сол и лексикографом Юлием Полидевком в качестве иллюстрации той или иной особенности стиля, гласного звука или названного в честь Сапфо стихотворного размера; всё остальное – обрывки: несколько разрозненных строф, в одну-две строки, не более, ритмы, будто пропущенные сквозь сито, единичные слоги и буквы, вырванные из контекста, концы слов, оборотов – или же их начала, строчки, которым далеко до фразы, а до смысла того дальше.

Где пение умолкло, где не хватило слов, где свитки порваны или истлели – там проступали точки: сперва по одной, затем попарно, и вскоре – смутным абрисом ритмического трезвучия – явилась запись безмолвного плача.

Песни стихли, остались слова, буквы, заимствованные из финикийского: мрачные маюскулы, выведенные на глине рукой, неловкой, ученической, на древовидной осоке являвшиеся из-под пера усердного мастера; изящные минускулы пестрят на разглаженных пемзой и выбеленных мелом шкурках ягнят или мертворожденных козлят: папирус и пергамент – материя органическая, а значит, пребывает в соприкосновении с миром и рано или поздно обращается в прах, как всякая плоть.

Изувеченные песни (точно бланки – извольте заполнить) дописываются в воображении, домысливаются в толкованиях или при расшифровке разрозненных фрагментов, извлеченных из кучи мусора на месте ныне безжизненного города Оксиринха, в Среднем Египте, – там, под метровой толщей сухого песка, на протяжении почти тысячи лет лежали горы папируса – твердого как камень, изъеденного червями, ломкого, смятого и порванного от многократного скручивания.

Нам известно, что свитки испещрялись убористыми колонками, без пропусков между словами, без знаков препинания или вспомогательных линий, и потому расшифровать их, даже при хорошей сохранности, очень трудно. Дар предсказывать будущее, исходя из толкования снов или наблюдений за полетом птиц, называли в античности дивинацией; сегодня папирологи подразумевают под этим умение прочесть строчку там, где, кроме разрозненных выцветших древнегреческих литер, нет более ничего.

Как известно, фрагмент – нескончаемое обещание романтизма – и в эпоху модерна по-прежнему является действенным приемом, пустоты в искусстве поэзии, как ни в одном другом литературном жанре, красноречивы и непреложны, как и чистое пространство, дающее пищу для образов. Точки, сращенные со словами, – подобно фантомным конечностям – утверждают утраченную законченность. В исконной версии песни Сапфо покажутся нам столь же чуждыми, как античные скульптуры, некогда пестревшие яркими красками.

Уцелевшие стихи и фрагменты, включая самые краткие, бессвязные и увечные, можно уложить в 600 строк, не больше. Согласно подсчетам, это около семи процентов наследия Сапфо. Примерно семь процентов всех женщин, согласно другим статистикам, периодически или постоянно испытывают влечение к представительницам своего пола, однако зависимость между двумя этими показателями не выводима путем вычислений.

В истории знаков найдется несколько переменных, которыми обозначали всё неизвестное и плохо различимое, отсутствующее и утраченное, пустоту и Ничто: подобным примером замещения служил ноль в счетной системе древних вавилонян, «икс» в алгебраическом уравнении, черточка взамен оборвавшейся речи.

Известно, что умолчание, внезапная остановка речи – фигура риторическая, ее наверняка подвергал разбору и Псевдо-Лонгин в одной из частей своего сочинения «О возвышенном», утраченной из-за халатности служителей библиотек и переплетчиков. Кто перестает говорить, начинает заикаться или издавать невразумительные звуки, а то и вовсе умолкает, того обуревают чувства столь небывалые, что язык в буквальном смысле слова отказывается человеку служить. Пропуски в тексте уводят в бездонное царство неуловимых ощущений, которые не поддаются описаниям и меркнут, как только мы пытаемся облечь их в слова, имеющиеся у нас в распоряжении.

Известно, что письма Эмили Дикинсон, адресованные подруге и будущей золовке Сьюзен Гилберт, в процессе подготовки к публикации были основательно «подчищены» ее племянницей Мартой, дочерью Гилбертов, которая вычеркнула немало страстных пассажей, никак при этом сокращения не обозначив. Вот одна из подвергнутых цензуре фраз, датированная 11 июня 1852 года: «Если бы Ты была здесь – о, если б Ты была здесь, моя Сьюзи, в словах отпала бы надобность, за нас говорили б глаза, к чему язык, если Твоя рука надежно покоится в моей».

Интуитивное понимание друг друга без слов – такой же устойчивый топос любовной лирики, как и многоречивые заверения в великих чувствах.

В словах Сапфо (во всяком случае, тех, что поддаются прочтению) нет двусмысленности, они предельно ясны и прозрачны, насколько вообще ясны и прозрачны слова. Взятые из мертвого языка, который при переводе всякий раз сперва приходится возвращать к жизни, они вдумчиво и в то же время страстно вещают о небесной силе, не утихшей даже через двадцать шесть столетий: о той внезапной, удивительной и вместе с тем жуткой метаморфозе, когда один вдруг превращается для другого в объект желания, обезоруживая настолько, что человек готов отвернуться от любимых, родителей и даже от собственных детей.

Мы знаем, древние греки не проводили различий между полами, им представлялось совершенно несущественным, принадлежал ли вожделенный человек к тому же гендеру, что и они, или противоположному. Куда большее значение отводилось сексуальной роли каждого из участников полового акта, какая строго отвечала социальному статусу; инициатива всегда оставалась за зрелыми мужчинами, в то время как юноши, подневольные и женщины держались пассивно. В подобном выражении господства и подчинения граница пролегает не между полами, но между тем, кто вторгается и овладевает, и тем, кто покорно отдается и позволяет собой овладеть.

В известных нам стихотворениях Сапфо не встретишь мужских имен, ее поэзия пестрит женскими: Абантис, Агалис, Анагора, Анактория, Архинасса, Аригнота, Атис, Диак, Дориха, Эйрана, Евника, Гонгила, Горго, Гиринна, Клеида, Клеантис, Мегара, Мика, Мнасис, Мнасидика, Плестодика, Телесиппа.

Их воспевает Сапфо с упоительной нежностью и страстным пылом, обуреваемая жгучей ревностью или ледяным презрением.

И не забудут об нас, говорю я, и в будущем.

Мы знаем (или полагаем, что знаем), что Сапфо была наставницей, хотя самый ранний источник, из которого почерпнуты эти сведения, относится ко II веку н. э., – как сообщает фрагмент папируса, написанный через 700 лет после смерти поэтессы, она давала уроки девушкам из лучших семейств Ионии и Лидии.

В дошедшей до нас лирике Сапфо нет никаких указаний на педагогическую деятельность, там описан мир, в котором женщины то появляются, то исчезают, и часто речь идет о расставании.

Кажется, мы здесь вступаем в некую промежуточную сферу, где имеет место женский аналог «любви к мальчикам», в Древней Греции более явленной. Подобное прочтение позволяло рассматривать женско-женскую эротику, в то время неоспоримо в поэзии присутствовавшую как один из этапов подготовки девушек к главному – замужеству – и безусловно кульминационный момент обучения.

Мы ничего не знаем о характере отношений между Ханной Райт и Анне Гаскил, заключивших брак 4 сентября 1707 года на северо-западе Англии, – соответствующая запись в брачном реестре общины Таксла не содержит никаких сопроводительных комментариев; однако достоверно известно, что формула «Куда бы ты ни шла, я пойду за тобой», употребляемая во время христианского обряда венчания, заимствована из Ветхого Завета и принадлежит Руфи, которая с этими словами обратилась к своей овдовевшей свекрови Ноеминь.

Мы также знаем о процессе, какой был устроен в 1819 году над директрисами шотландского интерната для девочек, якобы совершавших по отношению друг к другу непристойные и предосудительные действия, как утверждала одна из воспитанниц; известно, что во время слушания цитировались «Беседы гетер» Лукиана, дабы показать, что секс между женщинами вообще возможен. Так, в одной из бесед гетера Клонария спрашивает Леэну, мастерицу играть на кифаре, о ее сексуальном опыте «с некой богатой лесбосийкой» и склоняет признаться, что та с ней делала и «каким образом». Но Леэна не поддается на уговоры: «Не требуй от меня подробностей! Это всё вещи непроизносимые. Клянусь Афродитой, я ничего тебе не скажу».

На этом месте глава заканчивается, вопрос остается без ответа, о том, чем занимались женщины, ни слова, поскольку словами такое не выразить. Как бы там ни было, но обвинение с директрис снимается, судья приходит к заключению, что инкриминированный им проступок не мог иметь место: где нет инструментария, там нет и акта, где нет орудия преступления – нет и самого преступления.

Долгое время секс между двумя женщинами определялся как таковой (а следовательно, был наказуемым) только в том случае, если он имитировал соитие мужчины и женщины. Фаллос фиксировал половой акт, его отсутствие означало пробел, специальным знаком не отмеченный, слепое пятно, брешь, дыру, которую надлежало заполнить подобно женскому половому органу.

Самым живучим примером заполнения этого пробела стал образ трибады, курсировавший в период с I по XIX век в написанных мужчинами текстах, – это химерическое представление о женщине, которая ведет себя как мужчина и посредством неестественно увеличенного клитора или иных фаллических средств совокупляется с другими женщинами.

Насколько нам известно, ни одна женщина никогда не называла себя трибадой.

Мы знаем, что значение слов может меняться, как и значение символов. Три точки, следующие одна за другой, долгое время свидетельствовали об утраченном и недоступном пониманию, позже о невысказанном и несказáнном, не только о вырванном с корнем, но и о том, что осталось неразрешенным. Многоточие стало знаком, какой побуждает додумать до конца едва намеченное, дорисовать в воображении отсутствующее, оно замещает то, что нельзя облечь в слова и о чем упорно молчат, всё вопиющее и скабрезное, вызывающее осуждение и порождающее домыслы, это особый вид умолчания – собственно сущее.

Еще мы знаем, что в Античности для обозначения пропусков использовался астериск – та самая звездочка, которая, только начиная со Средних веков, стала связывать определенное место в тексте с соответствующими пояснениями на полях. Исидор Севильский, автор вышедшей в VII веке «Этимологии», пишет: как скрипторский знак, отмечающий пропуски, «звездочка добавляется к словам, которые обойдены молчанием, чтобы осветить этим знаком то, что кажется отсутствующим». В наши дни не исключают, а стараются вовлечь, отсутствие обернуть присутствием, пустое место наполнить смыслами.

Нам известно, что греческий глагол λεσβιάζω, то есть «делать, как женщины Лесбоса», в античные времена употреблялся в значении «кого-нибудь обесчестить» или «посрамить», а также подразумевал фелляцию, одну из разновидностей сексуальной практики, которая, по распространенному тогда мнению, была изобретена жительницами острова. Еще Эразм Роттердамский в своем собрании античных поговорок и крылатых выражений переводит это греческое слово латинским fellare, что значит «сосать», и завершает статью следующим примечанием: «Понятие сие еще существует, однако на практике, насколько я склонен думать, больше не применяется».

Пройдет совсем немного времени, и в конце XVI века Пьер де Бурдейль, сеньор де Брантом, в своем порнографическом романе «Галантные дамы» позволит себе вот какую ремарку: «Говорят, в этом ремесле Сапфо с острова Лесбос являлась большой искусницей; утверждают даже, будто она его и придумала, с тех пор лесбиянки следуют ее примеру, по сей день соблюдая заветы наставницы с великой ревностью». Пробел заполнен, локализован не только географически, но также в языке, хотя до Нового времени под лесбийской любовью понималась неразделенная любовь женщины к младшему по возрасту мужчине.

Нам известно о разочаровании, постигшем молодых поэтесс Натали Клиффорд Барни и Рене Вивьен, после того как на исходе лета 1904 года, следуя давней своей мечте, они посетили остров Лесбос. Когда в конце концов подруги добрались до порта Митилены, их встретили изрыгаемые граммофоном французские шансоны; ни наружность местных жительниц, ни грубость наречия совершенно не перекликались с возвышенными представлениями о крае, столько раз воспетом в стихах. Однако это не помешало им снять по соседству две виллы в оливковой роще, совершать длительные прогулки на солнышке и под луной, отдаваться вновь вспыхнувшим чувствам, которые остыли много лет назад, и всерьез подумывать о создании на острове лесбийской школы поэзии и любви.

Конец идиллии наступил, когда о своем приезде возвестила третья дама – ревнивая и властная баронесса, с которой Вивьен состояла в любовной связи. Барни и Вивьен расстались. По возвращении в Париж они вели тайную переписку, взяв в посредники учителя древнегреческого.

Известно, что в 2008 году трое активистов с острова Лесбос безуспешно пытались провести в жизнь инициативу, запрещавшую женщинам, не уроженкам острова, называть себя лесбиянками: «Мы категорически выступаем против самочинного использования имени нашего родного острова людьми сомнительной ориентации».

Судья, который вел дело, отклонил ходатайство и потребовал от истцов оплаты судебных издержек.

Кто еще помнит правила, сформулированные Аристотелем в «Никомаховой этике» и касающиеся случаев, для которых неприменимы общепринятые законы, тот, следуя рекомендациям автора, берет на вооружение технику лесбосских зодчих, пользовавшихся свинцовым лекалом, что изгибается по очертаниям камня, – поскольку практичнее иметь хоть и кривое, но пригодное в деле мерило, чем подгонять под идеал, ровный и гладкий, на практике же абсолютно бесполезный.

Кто еще знает, что сапфическая строфа – это разностопная стихотворная форма, состоящая из четырех строк: трех одиннадцатисложников, где хорей на третьей стопе подменяется дактилем, и завершающего адония; где ударное начало каждой строфы разрешается в конце женской клаузулой, а характерная для данного размера торжественная интонация в заключении переходит на более успокоенный, миротворный и даже радостный лад.

Теологи, законоведы и медики, рассуждавшие в своих трактатах о трибадизме, сапфизме или лесбиянстве, почти всегда проводили между ними знак равенства: шла ли речь о противной природе сексуальной практике или же о непристойном обряде, о леденящей кровь аномалии или психической болезни.

Прошло немало времени, а разговоры о «лесбийской любви» всё еще не утихли; почему – мы точно не знаем, но что рано или поздно понятие это, подобно всем другим, что были в употреблении прежде, устареет и отношение к нему изменится – факт почти непреложный.

«Л» – звук, слетающий с кончика языка, «е» – гласная, что рвется на волю сильнее других, шипящая «с» тайно предупреждает об опасности, взрывное «б» размыкает сжатые уста…

В немецких толковых словарях слову «лесбийский» (lesbisch) предшествует lesbar, что означает «легко читаемый».

* С XIV века обширными землями в Бусдорфе, что в Померанской области под Грайфсвальдом, владели представители гюцковской ветви старинного дворянского рода фон Беров, за которыми – всё только из-за герба – закрепилось прозвище «лебединые шеи».

В 1804 году с одобрения шведско-померанского правительства Штральзунда местечко переименовали в Беренхофф, тогда же капитан кавалерии Иоганн Карл Ульрих фон Бер целиком отказал имение внуку, Карлу Феликсу Георгу, при условии, что впредь наследование будет осуществляться по праву первородства.

За старой усадьбой внук распорядился возвести двухэтажный господский дом в стиле позднего классицизма, заказав проект Фридриху Гитцигу, ученику Шинкеля; строительство завершилось в 1838 году. В 1896 году при Карле Феликсе Вольдемаре, которому в 1877 году был пожалован титул прусского графа, дворец расширили, в основном за счет надстройки и увеличения обеих одноэтажных веранд.

С 1936 по 1939 год при посредничестве графини Мехтхильд фон Бер, вдовы скончавшегося в 1933 году Карла Фридриха Феликса, последнего графа, ландрата Императорского двора и бессменного депутата рейхстага, в залах дворца проходили чтения «Исповедующей церкви». Частым гостем на этих встречах был теолог Дитрих Бонхёффер.

† 8 мая 1945 года во дворце бушевал пожар. Выгоревшие стены здания со временем были разобраны местными жителями на строительство новых домов.

Ландшафтный парк площадью 9 гектаров, разбитый по планам Петера Йозефа Ленне в период между 1840 и 1850 годом, сегодня находится под охраной государства.

Помню открытое окно. На дворе ночь, веет прохладой. Открытое окно и летняя ночь. Луны не видать. Только рассеянный свет уличных фонарей. Пахнет землей. Возможно, накрапывал дождь, а может, и нет. Больше не помню.

Мама говорит, это случилось 31 июля. Она уверена, потому что 31 июля у тети Керстин день рождения, в тот же вечер она его и справляла, прям напротив, в одной из подсобок старой усадьбы. А еще говорит, что дождя точно не было. День выдался замечательный. Солнце светило вовсю. Июль всё-таки.

Наблюдения метеорологов тоже твердят о жаре, вообще о теплом и необычайно засушливом лете.

Лето 1984-го. Самое первое мое воспоминание, так я думаю, так мне хочется думать, а значит, так тому и быть. Можно, конечно, позвонить тете Керстин. Она еще жива. Жива и мама, и оба моих отца. Один меня зачал, другой в ту роковую ночь прикладывал к моим ногам лед и обматывал их марлевыми бинтами.

Я играю на кладбище между заросшими холмиками. Прячусь за надгробными памятниками и плитами, ковыряюсь, сидя на корточках, в белых и синих цветочках. Старая женщина, усохшая от вечно скрюченной ходьбы, бросает в компост увядшие цветы и сухие венки. Подставляет жестяную лейку под заржавелый кран, потом скрывается за стеной самшита.

Наклоняюсь, провожу пальцами по гладкому камню, чувствую шершавые канавки высеченных букв и жду невероятного. Жду, когда меня найдут. Отчаянно этого желаю. И отчаянно боюсь.

Мое детство прошло в краях, о блистательном прошлом которых старательно умалчивали – здесь жили землей. Тогда мы тоже обретались в деревне, на верхнем этаже старого дома причетника, в двух шагах от единственной на всю округу остановки автобуса, возле церкви без колокола с высоким хором из природного камня. Наш двор граничил с кладбищем. Между двумя компостными кучами не было даже забора. Сколько помнится, я почти всегда болталась одна. Одна на кладбище, одна в саду, обнесенном высокой красной стеной, одна на груде камней, с которой, по словам матери, прыгала в тот день без устали.

Никто так и не явился, чудо прошло стороной – как всегда. Вместо этого я сорвала с миниатюрных клумб несколько цветочков, добавила анютиных глазок и по тюльпану из пластмассовых с заостренными краями вазочек, торчавших в земле.

Я о чем-то догадывалась, но знать ничего не знала. Во всяком случае, не знала, что цветы принадлежали ушедшим, покойникам, которые тлели под землей в грубо сколоченных ящиках. Когда я принесла букет домой, мать, ничего не объясняя, меня выбранила.

Мне еще не доводилось сталкиваться со смертью. То, что люди умирают, что однажды умру и я, – всё это казалось невообразимым. Чуть позже, когда кузен посвятил меня в тайну, я ему не поверила. Наверняка услышал одним ухом и превратно понял, как уже не раз случалось. Но кузен ухмылялся. В нем не было ни капли сомнений.

У меня закружилась голова, я рванула через всю квартиру в кухню, – тогда мы уже жили в новостройке, – и спросила маму, правда ли, что люди действительно умирают и когда-нибудь умрем все мы, а значит, и я. Она кивнула, сказала «да» и пожала плечами. Я посмотрела на мусорное ведро и почему-то вообразила, как мертвые отправляются именно туда, в этаком ужатом виде, а потом их забирает мусоровоз. Я закрыла уши, хотя больше никто не говорил, и метнулась в коридор. На лестничной клетке через рифленое оконное стекло сочился желтоватый свет, падая на пыльные цветы, которые никогда не цвели.

В соседней деревне ярмарка, «пещера ужасов», сижу, закрыв глаза крепко-накрепко. Родители сжалились надо мной и взяли с собой. Справа и слева от меня их ученики, мальчик и девочка.

Мы погружаемся во тьму, и я тут же прячу лицо в ладони. Чувствую кожей холодное прикосновение воздуха. Слышен лязг, тырканье и грохот вагончика, крик. Ощущаю, как дергаются веки, зажмуриваюсь еще сильнее, задерживаю дыхание, всего на секунду, мычу про себя и жду. Проходит вечность.

Потом меня толкают. Голос матери: всё кончилось. Открываю глаза. Мы снова на свободе. С гордостью заявляю, что ничего не видела. Я его перехитрила. Перехитрила страх. «Выброшенные деньги», говорит мать и поднимает меня из вагончика.

Играю в саду, среди яблонь. Набираю охапку лютиков и крашу пальцы одуванчиковым соком. Перед компостом натыкаюсь на колючий клубок. Тот дышит. Значит, живой.

Когда мама ставит перед ним блюдечко молока, клубок оборачивается причудливым зверьком. Сидим на корточках, наблюдаем. Меня буравят черные глазки-пуговицы. Материнская рука ложится на мою голову. Острый носик ищет молочко. На миг высовывается крошечный розовый язычок. Зверек фыркает и причмокивает. Иголки шевелятся.

Я жила и радовалась жизни. Я ничего не ждала. А мама ждала ребенка. Ни большого живота, ни мужской руки, поглаживающей его округлости, я не помню. Но, судя по времени, мама была беременна. То же подтверждали и фотографии. Через месяц после памятной – и вряд ли холодной – июльской ночи родился мой брат, как сейчас вижу: на пороге спальни появляется бабушка в темно-синем халате, только что поговорившая с больницей, и впервые произносит его имя.

Я сидела на дедушкино-бабушкиной кровати, когда услышала имя, ничего для меня не значащее, а услышав, снова обратилась к помаде – сказочной коллекции маленьких сверкающих цилиндриков, которая хранилась в витрине, висевшей над изголовьем.

Окно в спальне распахнуто, но дверь квартиры закрыта, заперта на замок, ключа на месте нет, нет его и на кухонном столе. Я проснулась и вылезла из кроватки. Толкнула дверь спальни и обследовала квартиру. Во всех комнатах темень, другие окна закрыты: полукруглое чердачное окно в гостиной, слуховое на кухне и по-вороньи черная дыра в глухом чулане, где отец устроил для себя крохотную мастерскую.

Больше комнат не было. Ванная находилась этажом ниже. Мы делили ее с тетушкой Виолой, которая обитала под крышей. А еще пользовались с ней одним туалетом, бойлером, ванной на ножках и циновкой. Тетя Виола работала на северной окраине парка, в школьной столовой, переоборудованной из старой конюшни – здания из желтого кирпича с каменными лошадиными головами, торчавшими слева и справа над входом. Там, где раньше хрумкали сено животные, теперь каждый день обедали мы. Выстраивалась длинная очередь: из детсадовских, школьников, учителей – почти полдеревни сходилось. Тетя Виола – крашеная блондинка с фиолетовой подводкой на глазах, муж ее – водитель грузовика, который приезжал домой по субботам, а в воскресенье снова уезжал, – большая безликая фигура. Школа находилась за парком: две новостройки с длинными рядами окон. Там работали родители, а еще тетя Керстин. Парк поражал своими размерами и относился ко дворцу, которого больше не было. Не было взаправду и тети Керстин, и тети Виолы. Их просто так звали.

Дворец тоже казался ненастоящим. Усадьба как усадьба: вытянутое, двухэтажное здание, так сказать, сердце имения, рядом конюшня, овчарня, коровник, а еще хозяйственная постройка и два сарая. К нему прямиком вела липовая аллея, она ответвлялась от деревенской улицы за медвежьими воротами и рассекала северную часть парка, куда местным жителям ходить не разрешалось. Там, где стоял мой детский сад, прежде, вероятно, был парадный подъезд: обвитая зеленью ротонда, за ней открытый портал с восемью колоннами, подпиравшими балкон, череда окон и венчающий их фронтон, фасад в зарослях дикого винограда.

Окно открыто, квартира заперта и перед замком задвижка. Рука вытягивается, хватает ручку двери, надавливает вниз, но дверь не поддается.

Я помню большую встроенную стенку в гостиной, неподвижные игрушки в углу возле печки, стульчик-качалку, застывшую точно по мановению, несоразмерно большой аккуратный кукольный домик. Только окно в спальне открыто, и на улице свежо.

Церковь стояла посреди деревни, но люди шли мимо. Никто не смотрел за стену из красного кирпича, никто не оглядывался на могилы и кресты. На кладбище, минуя скрипящие ворота, хаживали только две сгорбленные старухи. Мы жили у самой церкви. Но она ничего для нас не значила. Громадина из обтесанного гранита и природного камня – пустой звук, как и всё остальное: дом священника напротив, деревянный колокольный строп, вбитый прямо в землю, воскресный звон, покосившиеся заржавелые кресты на погосте, полуразрушенный склеп графов за кованой решеткой, утопающие в папоротниках кресты, каменные полубарельефы ангелов над ветхой скамейкой, на которой никто никогда не сидел, и плита с надписью, смысл которой оставался непонятен даже после того, как мне ее прочитали: Любовь никогда не перестает. Обычное дело – пережитки прошлого, с которым покончено навсегда.

Название деревни пошло от древнего знатного рода вассалов, служивших верой и правдой графам Гюцковым и герцогам Померанским, – отважных и верных рыцарей, снискавших всеобщую любовь, как значилось в старинной ленной грамоте.

Ни дать ни взять зачин из сказки. Колонки слов, испещренные мелкой рябью и густо опутанные ветвями генеалогического древа. Фон Беры были оруженосцами и стольниками, камергерами и графами, старшими пасторами и учеными профессорами, членами городских и земельных советов, кураторами и командирами, гофмейстерами и ротмистрами, камер-юнкерами и камердинерами, солдатами, маршалами, майорами и капитанами, лейтенантами – в польской войне, в земельном народном ополчении, в шведской лейб-гвардии, на службе датского короля и короля французского. Еще была монашка и настоятельница, капитанша, даже поэтесса, но большинство всё-таки видели себя владельцами здешних земель, куда входил лен со всем его добром, посевами, движимым имуществом и скотом. Поместье, за отсутствием у сюзерена наследников, оказалось в собственности фон Беров, где шли в зачет только первенцы, другие же, включая дочерей, не ставились ни во что. Фон Беры владели имениями, которые они продавали, меняли, удерживали и приобретали, закладывали частями и с которых взимали проценты. Время от времени они подписывали ленные договоры, скрепляя увесистые кипы бумаг фамильной печатью, отлитой из клейкой массы, красной, как бычья кровь, с танцующим между двух лебедей медведем.

Мои предки по матери были крестьянами, скотоводами, торговцами древесиной, перевозчиками, мясниками, лесничими, смотрителями маяка, моряками. Среди предков отца, кровного – мельники и портные, каретники и плотники, мушкетер, несколько врачей, белошвейка, рыбак, проводник, химик, архитектор, фабрикант, оружейник, подавшийся после войны в кладбищенские садовники.

В той деревне мы жили только год, но то был первый год, отложившийся в моей памяти. Наш участок примыкал не к кладбищу, а к парку, поправляет мама, там даже обломки стены сохранились.

Одни утверждали, что дворец был взорван после войны, другие, что он сгорел раньше, еще до ее окончания, а с ним и вся утварь: роскошная люстра из приемной залы, освинцованные стекла из дверей обоих салонов, мебель из темного дерева, книги, столовое серебро и фарфор, золотые зеркала, старинные географические карты и галерея предков с внушительными портретами солидных господ верхом на статных лошадях.

У нас нет старинных вещей, нет фамильных реликвий. Видавший виды только дом, в котором мы живем. Каждую ночь слышно, как хозяйничает на чердаке куница. Родители ждут не дождутся квартиры в панельной новостройке, что за лебединым прудом. Три комнаты, центральное отопление и ванная с горячей водой. Они стоят в очереди. Но время поджимает. Ребенок уже на подходе.

Состояние старых домов настолько плачевное, что нередко за ночь они превращались в руины, как наш продуктовый осенью прошлого года. Обрушилась крыша, и поминай как звали. Наутро дверь еле открыли, и, помнится, налечь пришлось хорошенько. А еще там толпился народ: продавщицы, покупатели, женщины в цветастых халатах со сдутыми авоськами, мужчины, которые выдергивали из-под обломков консервные банки. Пыльный товар грузили на тачки и складывали в темном затхлом предбаннике нашего дома – консервы, пакеты с мукой и привезенные молоковозом бутылки. Началась распродажа. Свет горел весь день. Даже в нашей квартире наверху было слышно позвякивание кассы.

Я тогда носила батистовый сарафан с узором в мелкий оранжевый цветочек и резинкой на поясе. Помню открытое окно, теплый воздух, ни ветерка, никакой прохлады, да и откуда ей взяться, ведь на дворе июль, и день рождения тети Керстин, вот только за мной никто не присматривает, и я ума не приложу, почему, не пришла даже тетя Виола. Мне три с половиной, можно сказать, четыре. Четыре расправленных пальца – почти пятерня.

Ни сложенных кирпичей, ни камней, сваленных в кучу, я не помню, хотя провозилась на горе целый день, залезая всё выше и выше, а после прыгая вниз. Вижу только открытое окно. Грудь едва достает до подоконника. Пытаюсь подтянуться – ничего не выходит, слишком высоко. Отступаю назад, всего на пару шагов, соображаю: Ты же не глупая, Юдит. Говорю: Юдит, ты же не глупая. Твержу как мантру, снова и снова, сначала тихо, про себя, потом вслух. Заклинание приводит меня на кухню. Я хватаюсь за табурет и волочу его по кафелю. Скрипит нестерпимо. Переваливаю через порог, петляю и тяну рывками по оранжевому ковру, устилающему гостиную, еще один порог – в спальню, мимо большой родительской кровати, прямо к окну, тому самому, что открыто. Я думаю о Криксе из сказки: жаль, что моя ночнушка не парус, а у кроватки нет колесиков. Каждую ночь ни с места, так и стоит возле печи. Я гляжу через решетку. Потом поднимаюсь. Воображаю себя Криксой, жаль только месяц, который голосом матери спрашивает, не довольно ли на сегодня, – месяц скрылся за тучкой. И края ее теперь светятся. Меня не остановить. Забираюсь на стул как есть – в тапочках. Из темно-синего вельвета. Дальше на подоконник, сажусь на корточки. Сижу, носки смотрят наружу. Я ничего не жду. Да и чего ждать. Не вижу ни фонаря. Ни раскидистых яблонь. Смотрю только вниз. На асфальт. Под откос.

Мама возвращается из больницы без ребенка – просто села на поезд и приехала – в новой деревне есть не только автобусная остановка, но даже вокзал. Она идет мимо церкви, на крыше которой аисты кормят птенцов, идет мимо магазина, мимо новых домов с залитой бетоном велопарковкой. Но халаты уже тут как тут. Глядят в ее сторону и шепчутся: ишь ты, учительша из Беренхоффа, теперь в новостройке живет. Кивком подзывают ее и спрашивают, как ребенок, – не умер ли. Для вящей убедительности сдабривают диалектом: Как дите, не мёрлым родылосе?

Меня находит незнакомая старушка. Склоняется надо мной, опираясь на палку, и спрашивает: «Кого тут делаешь, жалток ты этакый?»

Мама возвращается домой без ребенка. Да даже и не домой: пока я неделю жила себе припеваючи у бабушки с дедушкой, родители переехали на новую квартиру, что в соседней деревне, в семи километрах – у черта на куличках. Нет ничего длиннее километра, километр бесконечен, как годы. Мне три с половиной, почти четыре, я усвоила это только потому, что незадолго до моего четвертого дня рождения в родильном доме Грайфсвальда на свет явился брат, точнее, сперва на свет люминесцентных ламп, а потом ультрафиолетовых – чтобы прошла желтушность. В квартире есть ванная, но нет центрального отопления. В подвале еще остался уголь от прежних жильцов. На первое время должно хватить.

Пуповина змеей обвилась вокруг шеи брата, и это сперва отложило его появление, потом стало помехой, а под конец подвергло опасности, так что, когда младенец, руки и губы которого уже посинели, родился живым, все восприняли это как чудо.

В памяти воскресает кошмарный сон: я под водой, погружаюсь всё глубже и глубже, надо мной толща льда. Вспоминается мультфильм, увиденный однажды по телевизору: женщина прыгает в пустой бассейн и распадается на части будто кукла. До сих пор мурашки по коже от пережитого тогда неописуемого ужаса.

Я понятия не имею, каково это, быть мертвым. Спрашиваю в новом детском саду воспитательницу – тучную женщину с копной кудряшек.

Та качает головой. Говорит, что не в курсе. Дескать, еще не умирала.

Я не отступаюсь и хочу знать, что происходит с мертвецами в земле. В ответ: мертвые разлагаются. Не понимаю – слишком мудрено.

Вроде сморщенного яблока, толкует воспитательница, когда там заводятся червяки и личинки и начинают его пожирать.

Невольно думаю о мусорном ведре у нас на кухне, а воспитательница добавляет: «Всего этого ты не замечаешь. Ты же мертв».

Нет ничего хуже пенки на горячем молоке, тонкого льда на замерзшем деревенском пруду, дюжины чернеющих на дворе слизняков. Смерть – старуха в цветастом домашнем халате. Богини судьбы шастают в платках, опираются на палки и лопочут на нижненемецком. Интересуются мертворожденными младенцами, всякими глупостями и рыхлят граблями могилы ушедших слишком рано мужей.

Фон Беры были отважными и верными рыцарями, снискавшими всеобщую любовь. Их дворец сгорел, говорят одни. Его взорвали, считают другие. Дело рук деревенских – сами разграбили и подожгли, когда пришли русские, а старая графиня сбежала, уточняет одна старушка, и нет оснований ей не верить. Всё, что можно было унести, унесли: роскошную люстру из приемной залы, освинцованные стекла из дверей обоих салонов, мебель из темного дерева, книги, столовое серебро и фарфор, золотые зеркала, старинные географические карты и галерею предков с внушительными портретами чопорных господ верхом на статных лошадях, серебряный портсигар с графским гербом, на гербе – серый щит, на щите – черный медведь: на задних лапах, передние подняты, словно в приветствии, на шлеме – два лебедя, друг на друга не смотрят, шеи изогнуты.

Я приземляюсь в зарослях крапивы. На ногах всё те же тапочки, в ногах – ноющая боль. Чувствую онемение. И обжигающий зуд. В свете уличного фонаря силуэт сгорбленной старушки. Блестит асфальт. Видать, прошел дождь.

Недавно я читала, что крапива растет везде, где селится человек, на стенах и каменных завалах. Испокон веков это известное средство против демонов, как и большинство растений с шипами и колючками. Плиний пишет, что корни крапивы помогают излечиться от трехдневной лихорадки, если, выкапывая ее, произнести имя больного, а также кровного его родителя.

Я не знала, чей я ребенок.

В спальне режущий свет, шкаф с древесной текстурой под гладко отполированной поверхностью. Лежу на спине, задрав ноги кверху, как жук. Родители рядом, размеров сверхчеловеческих. На меня не смотрят, только на ноги, обвязывают их марлевыми бинтами. Ноги болят, ступни онемели. Вместо лиц – светлые пятна в оправе волос.

Все кости были целы. Это красноречиво подтверждали рентгеновские снимки. О чуде никто не говорил. Ни мама, ни врач в окружной больнице. Вывихнутые голеностопы медсестра обмотала бинтами, смоченными цинковым раствором. Она поставила штемпель в паспорте прививок, на первый страничке которого тянулись три полоски из пластыря. На полосках, печатными буквами, выведены мое имя и новый адрес в деревне, что возле железной дороги, – рука мамина, сразу видно, почерк учительницы.

Кости были целы, но ходить толком я не могла еще много недель. Всё прыгала и прихрамывала, тянула руки к людям. Мама поднимала меня. Я обвивала ногами ее бедра, понимая, что где-то там, в животе, прячется нерожденный ребенок.

Уже потом родители частенько рассказывали, сколько неприятных хлопот доставил им мой прыжок. Но о том, что я счастливо отделалась, никто не упоминал, тем более о чуде, – в те времена, в той стране чудес не случалось.

Ни Бога, ни ангелов я не знала. В первый раз увидела, уже когда ходила в школу: это была картина за стеклом, висевшая над кроватью (помнится, необыкновенно куцей) одной старой женщины. Реликвия из глубокой древности, темная, как все комнаты в бывших жилищах для батраков, с фронтонами и цокольным этажом из природного камня, и далекая как мир, в котором златокудрые дети – в пестрых одеждах, с лощеными щеками и сияющими глазами – следуют за длинноволосым человеком с крыльями как у аиста, который ведет их по деревянным висячим мостам посреди ночи, залитой лунным светом.

За ужином я разглядывала маму, долго и пристально. Неужели это и вправду она? Может, всё только пустые разговоры – про то, как она меня родила и как мучилась потом от болей много дней, о чем всегда настойчиво повторяла. А вдруг меня подобрали или бесцеремонно отняли у настоящей, родной, матери, которая, наверное, до сих пор где-то ждет, безутешная, как в песенке про заиньку.

Я следила, как мама намазывала хлеб, как резала его на маленькие кусочки и клала на мою дощечку. Я всматривалась в ее карие глаза, в губы, которые что-то скрывали. Потом бежала в ванную и там, застыв между двух зеркал, принималась изучать размноженное до бесконечности отражение – в поисках сходства.

Тут точно крылась загадка, но я даже не понимала, в чем вопрос, не разумела задачи, которая передо мной стояла. Открытый, как окно, вопрос. Открытый, как окно, ответ. Прыжок с четырехметровой высоты.

Прошли годы, я снова у бабушки с дедушкой – лежу пластом. На дворе каникулы. Комната для гостей не отапливается. У меня жар, и всё болит. Зовут врача. Является человек, солидный, прикладывает бледную руку к моей шее, долго и пристально вглядывается. Голос у человека мягкий. Глаза глубоко посажены, словно их вдавили в глазницы намеренно, причудливо увеличенные через стекла очков, они, казалось, смотрят на мир с особой жадностью. Чувствую взгляд – порыв что-то сказать. Рука достает из портмоне фотографию. На ней ребенок в белых чулках, туго обтягивающих икры, в руке гигантский зонтик. Я недоуменно качаю головой. Тут какая-то загадка, но только не пойму, в чем вопрос, не разумею задачи, которая передо мной поставлена. Ребенок на фото – это я. Врач – отец, мой и в то же время не мой.

Прошло больше тридцати лет, и вот однажды, прохладным весенним днем, я приставляю складную линейку к фасаду отремонтированного дома причетника и диву даюсь: четыре метра, ни сантиметром меньше. Окно на верхнем этаже теперь шире. Дом священника – чуть дальше на противоположной стороне улицы – выставлен на продажу. С его веранды отлично просматриваются окрестности: поле, луга, песочно-глинистые пашни. Откуда ни возьмись появляется человек и указывает на молочные стекла. Селитра. Слова звучат как смертный приговор. Только теперь я вижу на стенах засохшую корочку пены. Словно заразная болезнь.

Захожу в церковь, впервые в жизни. На северной стене хора нарисовано жерло преисподней. Лягушки, змеи, люди, проклятые души – всё летит туда и поглощается языками пламени. Впереди восседает на троне свиноголовый Князь тьмы со скипетром и молнией.

Неужели прыжок из окна – первое, что запало мне в память? Спрашиваю маму про ежика. Оказывается, ежика мы видели годом раньше, осенью. Его я помню, – значит, удивительный зверек и есть самое раннее воспоминание, а вовсе не та июльская ночь.

Каменные медведи по-прежнему сидят на оштукатуренных постаментах у входа в парк, в лапах – разрушенные временем щиты с гербами последних графов. Вглубь парка ведет липовая аллея. Мощенная булыжником дорога почти утопла в земле. Море рододендронов, благородных каштанов и магнолий, два красных бука, даже бургундский дуб и тюльпанное дерево. Под ногами стелется ковер из цветущего белоцветника, подснежников и ветрениц.

На спортплощадке, у самого края, натыкаюсь на каменную стену, подернутую мхом, высотой не выше пояса. Похоже, это всё, что уцелело от дворца. От старой усадьбы, на месте которой дворец вырос, когда от нее остались только подвальные своды. В южной части парка, на пруду, два искусственных острова, перед ними лебединая пара – словно с картинки.

* Мани родился в 216 году в Вавилонии, близ Селевкии-Ктесифона, что на берегах Тигра, детство его прошло в долине нижнего течения Евфрата, в доме отца-перса, поборника иудеохристианской секты «омывающихся». Еще юношей Мани не раз удостаивался откровений. В 24 года он покинул общину элкасаитов, чтобы нести благую весть, и на этом пути не только обрел сторонников, но и нажил себе врагов. Он проповедовал по всей Вавилонии, в Мидии, Ганзаке и Персии, в стране индийцев и парфян, а также в окраинных землях Римской империи.

Мани пользовался благосклонностью царя сасанидов Шапура I и его сына Ормизда-Ардашира, но в 276 или 277 году был заточен в тюрьму их преемником Бахрамом I, пошедшим на поводу зороастрийских священников. На 26-й день заключения Мани скончался. Тело его подвергли надругательству, а голову отрубили и оставили тлеть на городских воротах Гундишапура.

Об учении Мани узнали за пределами Месопотамии, оно распространилось по всему Средиземноморью до Испании и Северной Африки, в Малой и Центральной Азии, вдоль шелкового пути до самого Индийского царства и Китая. Будучи учением синкретическим, манихейство слилось в Персии с зороастризмом, на Западе с христианским движением гностиков, а на Востоке с буддизмом. Во времена поздней Античности это была мировая религия, имевшая сторонников на трех континентах.

† Свидетельств о закате манихейства практически не осталось, почти все его писания уничтожены в эпоху Античности и Средневековья, любые формы отправления культа подавлялись, а его сторонники подвергались гонениям. С 382 года в Западной Римской империи манихеев ждала смертная казнь. В Китайской империи учение было запрещено только в 843 году, в некоторых областях Восточного Туркестана оно продержалось до XIII века, а в Южном Китае до XV.

Священные книги Мани, написанные на восточноарамейском, утрачены фактически полностью, хотя и были переведены на все миссионерские языки – греческий, латынь, коптский, арабский, парфянский, среднеперсидский, согдийский, уйгурский и китайский. До нас дошли только начало «Живого Евангелия», отрывки из «Кодекса писем» и «Книги гигантов», а также несколько фрагментов из миссионерского свода «Шапураган», написанного на среднеперсидском. В попытке реконструировать учение Мани долгое время ссылались на свидетельства его притеснителей и поздних арабских энциклопедистов.

Только в 1902 году на территории Центральной Азии, в Турфанском оазисе, были найдены сильно обветшавшие фрагменты оригинальных рукописей. Бо́льшая часть манихейско-коптской библиотеки, обнаруженной в 1919 году в египетском оазисе Файюм, сделалась достоянием берлинских музейных коллекций. Некоторые из нерасшифрованных текстов, в том числе послания Мани, после Второй мировой войны были вывезены в Советский Союз и с тех пор считаются утраченными.

Если святые истины и в самом деле открываются только святым, то не иначе как здесь – в мерцании полуденного солнца пустыни, достигшего зенита, под растрепанными финиковыми пальмами на берегу извилистого притока могучего многорукавного Евфрата, чьи воды, обогащенные растаявшими в северных горах массами снега, вспучиваются поздней весной, превращаясь в бурный поток, что затопляет берега и плотины и разводит обильные запасы воды по грандиозным каналам чем далее, тем более изощренно разветвленной системы орошения, которая проникает в самые отдаленные уголки, засушливые, а то и вовсе не знающие дождя, заполняет огражденные насыпью резервуары, напитывает влагой паровые поля, приводит в движение черпальные колеса и побуждает всходы расти, – она гарантирует два урожая в год и служит залогом богатства и славы страны: зерно, горы граната, инжира и фиников – всё это на сотнях плотов сплавляют вниз по течению до топкой дельты, где реки-близняшки сливаются и, набухнув жилами, текут по направлению к устью.

Здесь начало всех начал, аллювий культуры, сюда в незапамятные времена явился предок человека с тяжеловесным черепом и освободившимися руками, прежде загнав далеко на север своего собрата – широкоскулого, с раздутыми, всё вынюхивающими ноздрями и меланхоличными утолщениями над обезьяньими глазками; вооруженный каменными орудиями и обглоданными костями, тот окопался в тамошних пещерах и обреченно наблюдал, как умирает его вид смертью, никем не оплакиваемой. Племена кочевали с места на место, и постепенно из этих зигзагообразных маневров формировался некий замысловатый порядок: нарождались народы, которые обживали излучины рек, основывали, одно за другим, поселения, словно жемчужины на тонкой нити; каждое – самостоятельное царство, община, где вместе трудились и вместе пожинали плоды своего труда, где со временем стали делить урожай и прочую добычу и где за недостатком камня, древесины и руды созидали мир из глины: мазанки из тростника и незатейливые круглые домишки – для босоногой черни, прямоугольные дворцы – для курчавобородых вождей, обвеваемые ветрами цитадели и занесенные пылью зиккураты, а еще – под бдительным присмотром человекобыков и крылатых львов – роскошные улицы из кирпича, покрытого синей глазурью, чуть выпуклые рельефы священников в длинных одеяниях, со скрещенными руками, глиняные таблички, испещренные филигранными значками, напоминающими птичьи следы на влажном песке.

Пока оные адамитские племена еще ощупывают вихры диких овец, прикидывая, как сладить из них шерстяную одежку, пока обрывают колосья со стеблей пшеницы-однозернянки, собирают в цветастые керамические плошки мякину и перед каждым новым посевом рыхлят землю кривенькой мотыгой, вещи тоже закрепляются на своих местах: их заготовляют впрок и объявляют собственностью, скот держат уже в загоне, диких лошадей обуздывают, проводят первые замеры земли – сбор урожая планируется на годы вперед. Родовой строй порождает родовую экономику. Течет молоко и мед. Переселяются души. Век камней подходит к концу. Впереди маячит бронза, поблескивает железо, эпоха окрашивается в золото, потом в серебро. И чем прочнее обживаются народы на одной территории, тем настойчивее их желание увидеть во всем этом смысл, тем отчаяннее тяга докопаться до правды, тем сильнее внутреннее беспокойство – чувство столь же новое, как и созерцание неизменного горизонта, ежевечерне глотавшего солнце. Они изо всех сил всматриваются во тьму и не различают земли, по другую сторону век только мелькающие тени и бездонная, продырявленная раскаленными точками тьма, поглощающая всё, что дерзает к ней приблизиться. Мир – это день и ночь, зной и холод, голод, жажда и полный желудок, это валкое вращение гончарного круга, деревянное колесо повозки, кончик тростинки, бороздящий влажную глину, как вол поле.

Достоверно известно одно: в начале была работа, вращение гигантского perpetuum mobile, однажды приведенного в движение, – источника энергии, которая наполняет реки и гонит их в моря, побуждает воду подниматься в небо, определяет великий круговорот, смену времен года, принцип всякой твари по паре, существующий на протяжении всей истории, как небо и земля, мать и отец, брат и сестра, божественная диада, два непримиримо враждующих чудовища. Леденящая пустота предначала насыщеннее закона противоположностей – безотрадного, с незапамятных времен довлеющего над человечеством словно проклятие – чтоб непременно одно из двух: охотиться или собирать, возделывать землю или пасти скот, поддерживать огонь или идти за водой. Какое прозрение ждет нас там, на глубине, в основании бытия – сказать никто не решится. Что было в начале – неукротимый хаос или зияющая пустота, а может, то и другое или ни то ни другое, творился ли мир согласно задуманному плану или на авось, итог ли он давнего соперничества между богами или борьбы отцов и детей.

Зародившиеся космологические модели столь же бессчетны, сколь и противоречивы. Объединяет их общее представление о несовершенстве мира. Тут пролегла великая пропасть, обозначен, вне сомнения, болезненный, глубокий зазор между высшими силами и заброшенными на землю людьми, между вечной незапятнанной душой и плотью, подверженной порче, а значит, испорченной. Что есть человек, откуда он взялся, куда идет, в какой момент и почему мы столь безнадежно погрязли в грехах – извечные вопросы насущны сейчас как никогда.

О том, что мы виноваты, говорит засуха, конца которой нет и не будет. Канули в прошлое времена, когда снимали урожай в двадцать-тридцать раз больше посеянного, когда после каждого весеннего дождя степь распускалась морем цветов. Нынче на затопленных полях стоит вода, всходы портятся, в южных же землях неутомимые течения намывают на берег массы песка, всё больше и больше, а море постепенно отступает, оставляя после себя коркообразные трассы. Иногда льет дождь, иногда не льет. Если уровень воды поднимается на локоть выше обычного, если наступивший прежде времени паводок затопляет равнину, если срывает плотины и гибнет урожай, – за всем этим неизменно следуют голод и страдания, а в памяти воскресает картина великого потопа, в опустошительных волнах которого просмоленный деревянный ящик с немногими избранными несся навстречу новому эону, навстречу эпохе, в которой из единоборства богов один вышел победителем и, подобно царю, издал законы: нет условий – нет союза, нет договора – нет доверия.

Как бы там ни было, а настроения у божества непостоянны, как русло реки, и противоречивы, как знамения ясновидцев, что читают будущее по трепещущей печени ягненка и свечению звезд. Ибо на равнинных просторах, среди продуваемых ветрами степей и плодородных речных долин, где некогда рисунки обернулись письменами, всё испещрено знаками, какие подлежат расшифровке и истолкованию. Это вести судьбы, послания неба, бесконечного, как степь, с высот которого нынче доносится глас: духа ли, ветра или дыхания – как ни назови! Когда говорит ангел, лучше прислушаться. Так однажды, в пальмовой роще в нижнем течении Евфрата, очнулся ото сна отрок, годами не старше Иисуса, когда явился он во храм; и услышал отрок глас, обращенный к нему: «Ты Апостол Света, последний пророк, приверженец Сета, Ноя, Еноса, Еноха, Сима, Авраама, Зороастра, Будды, Иисуса, Павла, Элкасая – претворитель их учений, кому предначертано завершить начатое». Не откровение – высокопарная лесть. Ангел на слова не скупится. А что же ребенок? Напуганный, он требует доказательств. И ангел делает то, что ангелу полагается. Он утешает мальчика, посылает знамения и окружает его чудесами, он устраивает так, что пальмы говорят человеческим голосом, а овощи кричат криком младенцев, он поверяет отроку одну из тех тайн, которые до сих пор оставались сокрыты: мистерия мира – схватка между Светом и Тьмой, а наше пребывание здесь – обычный переход из одного времени в другое.

Кто дерзнет понять, тот поймет. И мальчик Мани дерзает. Он намерен занять место, ему предназначенное, увенчать галерею великих пророков, стать славным ее завершением. Но поскольку ребенку никто никогда не поверит, он решает обождать. Что делает избранник, если время еще не наступило? Он готовится. Изучает наследие предшественников. Великих мира: аскетов, пророков, полубогов. Они немалого достигли, но, похоже, потерпели неудачу, ведь теперь призван он – довести дело до конца.

Уйти в аскезу, отречься от мира и противостоять дьяволу посильно каждому. Многим открывалось Слово Божье и многие несли его дальше. Но даже вести ангелов легко развеять по ветру. Кто возьмется соединить всё воедино и провозгласить разметенную по временам мудрость? Дабы не обернулись речи болтовней, а видения бесплотными иллюзиями. Чему назначено стать Истиной, то должно быть записано, говорит ангел. Чему назначено остаться Истиной, пусть будет записано, думает Мани. Только в письменном слове проявится правда, только так она переживет время и обретет вес подобно закрепляющей ее материи, будь то осколок черного базальта, дощечка из обожженной глины, спрессованные волокна папируса или сухой пальмовый лист.

Проходят годы. Знание торит свой путь, туман рассеивается, содержание обретает форму, ремесло становится искусством, слова покрывают бумагу. В сознании Мани рождается поразительно ясный образ: круг, будто прочерченный циркулем, безупречный, как его учение, примиряющее начало и конец, циклическое мышление и линейное.

Уже стоит глубокая осень, когда Мани понимает – час пробил. Евфрат возвратился в исконное русло, тщедушная струйка в ложбине широкого песчанистого ложа, глядя на которую и не вспомнишь, что в незапамятные времена при помощи бесперебойно вращающегося архимедова винта эти воды питали висячие сады на всех семи террасах.

Мани отправляется на север, в город на левом берегу Тигра, где он родился, минует ворота, охраняемые крылатыми каменными исполинами, сливается с толпой, подает голос и изрекает то, что издревле рекут пророки: «Вы – соль земли. Свет мира. Кто последует за Мною, не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни».

Люди останавливаются. Трудно сказать почему. Может, хотят перевести дух – из-за жары или из-за кривоватой фигуры Мани, притягательной и одновременно отталкивающей, – такую не каждый день доводится видеть; эта фигура да еще усохшая нога приковывают даже взгляды прохожих. А может, дело в самом послании, в сверкающих лучах которого оттенки размываются и мир начинает делиться на черное и белое: души добрые и заблудшие, материя темная и скверная, человек – сплав того и другого, субстанция, какая жаждет очиститься и получить избавление. Контраст вносит ясность и сулит чистоту, затушевывает истинное лицо мира и вместе с тем рисует яркую картину далекого будущего, которое непременно наступит, явив идеальную модель некогда утраченного порядка. Это благая весть в стране, богатой на благие вести, Евангелие во времена, богатые на евангелия, ответ на многие вопросы. Они читаются на лицах – особенно теперь, когда солнце достигло зенита и близится час полуденного отдыха. И поскольку известно, что в этой стране прислушиваются только к тем, кто умеет речисто рассуждать о рождениях, Мани именно о том и заводит рассказ: Вначале, до становления мира, всё было хорошо. Дул ветер, мягко и благоуханно, свет сиял всеми красками, царили покой и беспечальное довольство. И царством тем правил Бог, Предвечный, добрый Господь, Отец Величия, повелитель Света. Целый век жизнь в этом раю текла спокойно, и никому не мешала приткнувшаяся с юга – куда меньшая, зато бунтливая – страна тьмы, где между князьями отдельных провинций издревле царила вражда. Обе страны существовали друг подле друга вполне мирно; в одной сиял Свет, в другой – бесчинствовала Тьма – всё сообразно предназначению. Пока однажды – никто не скажет точно когда – Тьма не обрушилась на Свет, после чего всё смешалось в бешеной схватке – душа с материей, неравное с неравным, – и началась вторая, средняя эпоха, великая мировая драма, то злополучное Теперь, Здесь и Сейчас, в котором люди оказались пойманы как в ловушке.

Мани говорит на арамейском, мягко и мелодично, как говорят на Востоке, но слова его резки и не терпят возражения: всё в мире, снова и снова повторяет он, есть результат сплетения хорошего и плохого, света и мрака, души и материи – двух сущностей, какие правильнее разделять, как жизнь от смерти. Не следует считать, что в здешнем мире ты дома, дом сей не следует даже строить, как не следует заводить детей, вкушать мясо и предаваться плотским утехам. Все действия надобно ограничить самым необходимым, дабы свести соприкосновение с материальным к минимуму. Возделывая землю, нарезая овощи, срывая фрукты, даже наступая на травинку, мы причиняем боль заключенным в них искоркам света.

Мани делает паузу, вслушивается, пытаясь понять, какое действие возымеют его слова на публику. Искусный оратор знает, когда замолчать.

Скоро он уходит в пустынную степь – искать уединения, поселяется в пещере, издревле облюбованной пророками, садится на левую ногу, а правую, непослушную, что волочится за ним с детства, протягивает вперед, – отныне та служит ему опорой. Мани кладет на ногу кодекс, развязывает тесемки, раскрывает книгу, опускает тростниковое перо на чистый, без вспомогательных линий, лист и записывает несколько строк безупречным, придуманным им самим шрифтом: тонким и изящным, по прошествии тысячи лет невооруженным глазом едва различимым, но под увеличительным стеклом – разборчивым и идеально четким.

Мани переворачивает страницу, кисть касается папируса, он рисует Тьму, кишмя кишащую обитателями, рисует и сотворение мира: как Царь Света снимает с убитых демонов кожу и натягивает ее на небесный свод, как лепит горы из ломких костей, а из увядшей плоти – землю, как создает из высеченных в битве искр солнце и луну, а еще рисует небесного посланника, который приводит в движение мироздание, указывая каждому светилу назначенную орбиту. После Мани открывает новую страницу и рисует – пока еще только в набросках – картину, будоражащую своей правдивостью, на картине – властитель Тьмы, творящий из жалких остатков света человеческую пару, по образу и подобию божественного гонца, он наделяет ее погибельной страстью соединяться и размножаться. Крепко слепляется друг с другом первая пара – две нагие, бледные фигуры, они производят на свет детей, одного за другим, распыляя дарованный им свет на крупицы, всё более мелкие, и отодвигая в неопределенную даль день своего возвращения домой, в Царство Небесное.

Мани нарезает сусальное золото мельчайшими кусочками, приклеивает на папирус, наносит свежую краску, снова и снова, пока страница не начинает светится. Наступает утро. Утро сменяет вечер. Проходят дни и недели. Мани не откладывает кисти и пишет, как вращается великое колесо Вселенной, вращается неутомимо, раз за разом вылущивая из мира свет, он пишет, как добросовестно растет и убывает месяц – золоченая чаша на ночном небе, изваянном из сияющего лазурита; в чаше этой собирается свет и очищается от остатков земной грязи, прежде чем выйти на Млечный Путь и возвратиться на сверкающем пароме обратно, избежав круговорота рождений, – лучезарная душа, имеющая полное право не быть.

Под конец он берется за кисть из беличьего волоса и еще раз прорисовывает складки на одеянии посланника, брови Матери жизни, контуры золотистых доспехов прачеловека, козлиные гримасы демонов. Щетину властителя Тьмы и когти на чешуйчатых лапах – даже их он выводит с добросовестностью художника, какой одинаково привязан ко всякому своему творению, и забывает о том, что зло никогда не было добрым, что не имеет оно с добром ничего родственного, не является ни его преемником, ни падшим ангелом, ни мятежным титаном и что нет объяснения его нечестивости. На миниатюре Мани – это чудовище с телом дракона, головой льва, крыльями орла и китовым хвостом, оно само себя пожирает и с начала времен опустошает царство свое – поле сражения, затянутое чадом тлеющего пепла и зараженное гнилостным зловоньем, источаемым падалью, где, куда ни ступи, – повсюду мертвые коряги, исходящие багровой пеной глотки, из которых струится хромовой желтизны дымок. Учение Мани допускает только черное и белое, но книги его ослепительно красочны. Тому, кто ими обладает, не нужны ни храмы, ни церкви. Место приюта, мудрости, молитвы – сами книги: роскошные кодексы во внушительных кожаных переплетах с изящными вставками из тонко отшлифованного панциря черепахи и слоновой кости; другие – в двенадцатую долю листа, удобно ложащиеся в руку, с обложкой, покрытой позолотой и драгоценными камнями; и книги такие крошечные, что их, как амулет, можно спрятать в ладони. Чернила из гранатового сока и ламповой сажи ровно поблескивают на побеленном мелом папирусе, светлом шелке, мягкой коже или на глянцевом пергаменте. Украшены только заглавия, обвиты – до нечитаемости – яркими розетками, в оправе алых карминных точек, это цвет избавления и гибели, цвет великого Огня. Багряное пламя охватит Вселенную и будет полыхать одну тысячу четыреста шестьдесят восемь лет и не успокоится, пока жар не освободит последние частицы Света и не пожрет мироздание. Ярко сияют роскошные образы будущего, той божественной страны Света, расписанной белилами и позолотой, где заново проведена граница между добром и злом, где смяты частицы Мрака, побежденные и разжалованные, – заживо похороненный комок, а частицы Света возвышены, омыты в лунной чаше, очищены вращением небесных светил. Кто хочет, тот уверует. И многие хотят.

У Заратустры несметное множество учеников, у Будды пятеро сподвижников, у Иисуса двенадцать апостолов, всё богатство Мани – семь книг, на разных языках несущих его учение в мир, дабы объединить людей, разъединенных во время строительства башни, и привести к беспримерному в истории человечества расколу – на тех, кто за ним следовал, и тех, кто его проклинал. Его называют Мана, сосуд добра или зла, а еще Манна, хлеб небесный или опиум для блуждающих во тьме, Мани – парящий избавитель и Манес, демон с усохшей ногой, Мани просветленный, который удалился от мира ради того, чтобы его спасти, и Мания – безумец, который ушел, замыслив навести на мир порчу, Мани-утешение, Мани-моровая язва.

Час мученичества близок, и Мани обращается к своим последователям: «Берегите мои книги! И запишите слова истины, что вещал я вам от времени до времени, дабы не были они утрачены».

И вот они пылают. Чистое золото течет из пожирающего их огня. Не вселенский пожар, не объятое пламенем мироздание уничтожает священные тексты манихеев, но костер, разведенный их ненавистниками. Те не терпят прекословий, и кара ждет всякого, кто противится. Ибо где верующие, там и безбожники, где благочестивые, там и еретики, а где истинное учение, там мгновенно распаленная рьяность его сторонников, которые тщатся отделить правильное от ложного так же взыскательно, как отделяет Мани Свет от Мрака. Огонь не слишком-то разборчив, сколько бы ни утверждали, будто добычей его становится только неправедное.

Что сгорает вместе с сокровенными текстами манихеев? Расчеты о конце света и целое собрание магических книг, сборники заклинаний против дьявола и внушительный ворох противоречивых философий, тысячи экземпляров Талмуда, сочинения Овидия, трактаты о Святой Троице и о смертности души, о бесконечности и истинных размерах Вселенной, о форме Земли и ее месте среди небесных тел. Допросы идут на протяжении многих дней, костры пылают столетиями. Огонь греет сердца всеведущих, он растопляет бани в Александрии, Константинополе и Риме, но когда глаза уже больше не в силах морочить разум, природа начинает вразумлять книги. Как страшна, должно быть, истина, если свет ее затмевает обступившую со всех сторон тьму глубочайших заблуждений? После очередного усовершенствования подзорной трубы, которой предназначено делать далекое угрожающе близким, горизонт смещается, неизменно расширяя границы видимого: речь нынче не о небесной чаше, а об орбитах, не о кругах, но об эллипсах, не о туманных пятнах, но о шаровых скоплениях звезд и спиральных галактиках, к шести планетам добавляются седьмая, восьмая, девятая – последняя снова не в счет, мистерии оборачиваются материями с не менее причудливой историей, чем космология Мани, – взять хотя бы солнца, которые удерживают планеты на их орбитах, черные дыры, которые рвут и поглощают звезды, туманности, излучающие свет, встретить который в далеком будущем будет некому. Неважно, сколь велик арсенал цифр и формул, описывающих космос, сколько в нем знания. Пока имеет силу время – да и кто бы в том сомневался? – любое объяснение будет лишь нарративом, заезженной пластинкой о притяжении и отталкивании, о начале и конце, о становлении и угасании, о воле случая и необходимости. Вселенная растет, ширится, разметает галактики, чуть ли не бежит ото всех теорий, что пытаются ее истолковать. И мысль об этом бегстве, о неудержимом врастании в зыбкую пустоту вызывает еще больший ужас, чем если бы мироздание уменьшалось, давало усадку, сворачивалась до той самой больной точки, с которой всё началось, в которой сплавились сила и масса, время и пространство, – сперва точка, потом ком, заживо погребенный, а дальше взрыв: пространство расширяется, сжатая раскаленная субстанция набухает, стынет, порождает атомы, свет отделяется от материи, и – каким бы невероятным это ни казалось – рождается видимый мир: солнца, молекулярные облака, пыль, космические твари. Вопрос о начале – это и вопрос о том, чем всё закончится. Будет ли Вселенная и дальше расширяться, набирать обороты или в один прекрасный день повернет вспять, снова станет сокращаться, завязнет в вечном круговороте, где нет места ни рождению, ни смерти. Да что мы вообще знаем! Наверняка известно, пожалуй, только одно: конец света придет, пусть временный, но самый ужасный, какой только можно помыслить: Солнце раздуется до гигантских размеров, поглотит Меркурий и Венеру, закроет собой всё небо. От чудовищного жара вода в океане испарится, камни потекут, лопнет кора Земли, и выплеснутся наружу ее внутренности, – так будет до тех пор, пока не наступят холода, а с ними конец времени.

Но солнечный шар еще висит на величавом темно-синем небосводе, над страной, которой много тысяч лет, которая мнит себя древней как человечество и знает только две экстремы: несущую гибель пустыню из песка и камня и живительные воды Нила; каждое лето тот в продолжение ста дней разливался по долине, превращая ее в гигантское озеро и оставляя после спада воды жирный слой ила, отчего здешние почвы делались необычайно плодородными. Но после того как воду стали запирать мощными стенами плотин, а потом вести по лабиринту из тысячи тысяч каналов со всеми дамбами, запрудами и водосливами – а всё за тем, чтобы обеспечивать орошение полей в течение круглого года, отбирать у пустыни новые территории и даже на самой песчанистой почве снимать по два урожая, – благодатный разлив с тех пор не наступает. Землю вдоль Нила издревле пахали деревянными плугами, с помощью кряжистых быков, нынче же оседлому народу феллахов остается только посылать своих детей в пустыню, где на месте брошенных селений в кучах обломков те ищут селллах – богатое азотом удобрение, что встречается в высушенных на воздухе кирпичах, из которых в древности возводились стены.

Тот день 1929 года выдался необычайно жарким, когда трое подростков, бродивших близ Мединет-Мади среди занесенных песком руин, обнаружили в одном из подвалов полусгнивший деревянный ящик, который, выволоченный на солнце, тут же развалился и явил миру несколько полуистлевших пачек папируса. Они напитались водой так сильно, что неисчислимые колена червей и муравьев их не тронули – не живностью оказались разъедены кодексы, а мельчайшими кристаллами соли, – и когда недолгое время спустя они попадают в лавку старьевщика, заглянувшие туда господа не сразу решаются выложить деньги за маловнушительную, с почерневшими краями, слипшуюся ветошь. Наконец, берут сомнения и реставратора: осмотрев полусгнившую пачку, тот сообщает, что разгадать древнюю тайну папируса навряд ли удастся.

После многомесячной кропотливой работы, при помощи крошечных пинцетов и наклонной поверхности ему всё же удается отделить друг от друга несколько листков – таких тонких и ломких, что стоит ненароком чихнуть, и они превратятся в пыль. Провидение или случайность!? Как бы там ни было, но пока в Берлине вооруженные лупами и зеркалами ученые склоняются над шелковистыми фрагментами расправленных под стеклом писаний – судя по всему, писаний священных, в Калифорнийской обсерватории, что расположена на вершине горного кряжа недалеко от Лос-Анджелеса, физик Фриц Цвикки наводит двухсотдюймовый телескоп на созвездие Волосы Вероники. Он следит за движением размытых туманных пятен, которые оказываются самостоятельными галактиками, и, сопоставляя наблюдения с расчетами, делает открытие.

Ни одна зримая материя не способна удержать такое скопление галактик. А следовательно, есть во Вселенной скрытая масса, которая проявляет себя через гравитационное поле, ею же самой порождаемое. Именно эта масса начала объединяться в кластеры чуть раньше прочих субстанций и проложила под воздействием собственной гравитационной силы колею, по которой следовало всё остальное. Видя в новой – и, в сущности, непознанной – космической силе нечто мистическое, Цвикки называет ее «темной материей».

Тем временем берлинским ученым удается систематизировать хранящиеся под стеклом фрагменты, и теперь дело за расшифровкой. Тексты, написанные с необычайной искусностью, предрекают закат манихейства и рисуют в красках уготованные членам общины страдания. Однако несут они и другую весть:

Тысячи книг будут спасены. Окажутся в руках праведных и благочестивых: Живое Евангелие и Сокровище жизни, Прагматия и Книга тайн, Книга гигантов и Послания, Псалмы и Молитвы моего Господа, Его Образ и Его откровения, притчи и мистерии – не затеряется ни одна. Сколько будет утрачено, сколько погублено? Уже пропали тысячи и тысячи возвратились, а значит, люди обрели их снова. Значит, рано или поздно они приложатся к ним устами и произнесут: «О мудрость величия! Броня апостола Света! Где таилась ты? Откуда пришла? Как тебя отыскали? Сердце ликует, оттого что Писание теперь в их руках». Ты застанешь их за книгами, услышишь, как читают они вслух, возглашая название каждой, имя Господа и имена тех, кто не жалел сил ради ее создания, имя человека, ее записавшего, а также того, кто расставлял знаки препинания.

* С 1810 по 1820 год Каспар Давид Фридрих писал гавань родного города Грайфсвальда, примечательную столпотворением мачт самых разномастных парусников: галеасов, бригантин и яхт. Старый ганзейский город был связан со всеми крупными торговыми центрами через судоходное устье реки Рикк, впадавшей в Балтийское море, невзирая на то, что воды ее, в ту пору еще многоструйные, грозили обмелеть с неизменной регулярностью.

† С 1909 года написанная маслом картина размером 94×74 см находилась в собственности Гамбургского кунстхалле. В 1931 году она была на время перевезена в Мюнхен и выставлена в Стеклянном дворце в рамках художественной экспозиции «Творения немецких романтиков: от Каспара Давида Фридриха до Морица фон Швинда». В том же году, 6 июня, охвативший здание пожар уничтожил свыше трех тысяч полотен, в числе которых были все экспонаты выставки.

Найти исток не самое трудное, труднее его распознать. Стою посреди пастбища, в руках – карта местности, от которой нет никакого проку. Передо мной канава с водой – не глубока, не широка, полметра, не больше, устелена дырявым ковром из желто-зеленой ряски. На берегу осока, желтая и бледная, как солома. Только там, где вода явно выходит из-под земли на поверхность, разросся в изобилии зеленый мох. А чего я ждала? Бурлящий родник? Табличку с указателем? Снова обращаюсь к карте, ищу голубую, ни к чему не привязанную ниточку, которая берет начало на открытой местности цвета яичной скорлупы, ниже области леса, обозначенной зеленым. Быть может, исток следует искать выше, в том самом лесном массиве, что протянулся за горсткой домов, придававших этому пункту статус населенного, – его-то и назвала я водителю такси. Дивился, наверное, с какой радости меня сюда занесло, да еще в Великую субботу, но в здешних краях с тобой никогда не заговорят просто из любопытства. Люди тут степенные, ко всему безучастные, будто похоронившие себя в невыразимой тоске, они – как окружающий пейзаж – обходятся без слов.

Едва приметная струйка, кажется, и вправду – то, что я ищу: исток Рикка, а прежде Хильды – древней речушки, воды которой стремятся к морю и через многие километры питают Грайфсвальдскую гавань, откуда – прибавив в ширине и, пожалуй, даже в весе – впадают в одноименный залив, в районе рыбацкой деревушки Вик. По левую руку вижу испещренные трещинами посеревшие колья забора, двойной ряд изъеденной ржавчиной колючей проволоки, за ним пастбищные угодья с бесчисленными холмиками свежевыкопанной земли, плодами неустанных кротовьих трудов, отправляюсь – как и задумано – на юго-запад, вдоль течения.

Облака нависают безбрежным плотным покровом, низко и тяжело. Только вдали виден просвет, нежно-розовая полоска. Пара-тройка широкоплечих дубов возвышается над угодьем – реликты леса, давно расчищенного под пашню. Их ветви отражаются в низинах, полных дождевой и талой воды, – больших как озера. Из белесо-голубых лужиц торчит блеклая трава, напоминающая тростник. По воде скок-поскок трясогузка, в реверансе распускает перышки хвоста и отправляется в пружинящий полет.

Затвердевшие последки мартовского снега – не старше трех дней – посверкивают в тенистых уголках дерна, в колеях, продавленных колесами трактора, возле рулонов сена, закатанного в белую пленку – дозревать до силосной массы. На берегу ржавеет перевернутый ковш. Над ковшом ветвится голый боярышник, кора подернута серно-желтым лишайником. Чу! Слышен трубный крик журавля, победный и возмущенный. По другую сторону канавы две свинцово-серые птицы, вскинув крылья непомерных размеров, взмывают ввысь, но уже совсем скоро снова идут на посадку, вписываясь в крутой поворот: лапки навстречу земле, три судорожных взмаха, полная остановка – унисон безупречный. Некоторое время еще отдается эхом их крик, пока его не поглощает налетевший с востока ветер. Он рвет воздух, завывая с моря, разметает дубовые листья, серые, как ночные мотыльки. Пашня вязкая. Борозды усыпаны размокшими черно-коричневыми комьями глины. Из-под них выглядывают ростки рапса, уже отравленные ядохимикатами – края листьев точно побывали в перекиси сероводорода. Краски блекнут, свет утрачивает силу, кажется, вот-вот начнет смеркаться.

С подветренной стороны в заболоченной низине пасется стая косуль. Завидев мое приближение, дают деру: бегут галопом к лесу, сверкая зеркалами. По остову вышки, что на краю лесосеки, хлещет кусок камуфляжной ткани. В двух шагах оттуда на фоне голых кустов ежевики, бузины и терна громоздятся замшелые бетонные плиты. Из армированной конструкции торчат ржавые скобы, сталь – дешевая из дешевых – портится под открытым небом. На пористых плитах пышно цветет черный мох, напоминая водоросли. Чуть дальше в безлистых дебрях кустарника застыла зеленая слизь – в вымоине, образовавшейся еще в ледниковую эпоху; теперь здесь место нереста жаб, лягушек и жерлянок, которые, где-то укрывшись, ждут сигнала к воспроизводству. Чахлые желто-восковые травы пожухли, выцвели за зиму. Один только лютик пробивается шпинатовой зеленью из-под черного от влаги грунта.

Я возвращаюсь к канаве и иду вдоль ручья, пока тот не исчезает под землей в бетонной трубе. На горизонте наматывают круги ярко-белые пропеллеры ветрогенераторов, эдаких оживших машин. Вспоминаются «лошадиные головы» из детства – черные скважинные насосы-качалки, как били они по недрам земли и как становилось не по себе от их стоических ударов. Здешний ландшафт сформировался в эпоху последнего оледенения, долина Рикка – конечная котловина среди морейного рельефа, отмеченного мягкими возвышенностями и могучими круглыми валунами, гладко отшлифованными во время стока ледниковых вод, когда по краям гляциальных полей и впадин перемещались обломки горных пород. В более глубоких слоях залегают запасы нефти и соли.

В нескольких сотнях метров к юго-западу серые стволы корявых берез выдают присутствие воды. Шагаю напрямик через поле, пока не упираюсь в русло, уже заметно раздавшееся. Между ним и пашней вьется узкая межа, шириной не больше двух метров. Местами в зеленом ковре зияют проплешины. Влажно поблескивает торфянистая почва. Тут явно поработали кабаны. Полевой жаворонок взмывает ввысь и заливается трелью, захлебываясь, спешит известить о приближении весны, которая кажется неправдоподобно далекой. Вода впервые подает голос. Тихо журча, бежит к лесу и теряется в кустах орешника. Я ныряю в укромную тишину его дебрей. Земля здесь пепельного цвета – еще не избавилась от фрахта пожухлой прошлогодней листвы, до которой не добраться назойливому восточному ветру. Подлесок землисто-серый, зелен только звездчатый мох, точно петрушка. Весенники выпрямились, растопырили листья – уже готовы зацвести ярко-желточными цветками. Когда деревья начинают редеть, посреди веток и сучьев, еловых шишек и поблескивающего иссиня-черного помета дикого зверья я натыкаюсь на рога, сброшенные оленем. Увесистое темно-коричневое образование. Штудирую потрескавшуюся кожистую поверхность: зернистые выпуклости и гладкие кончики – на ощупь даже приятно. На утолщенной розетке, когда-то покрывавшей вершину костяного пенька, видны шерстинки того, кто избавился от своей ноши, судя по всему, еще совсем недавно. Шершавая костная ткань цвета алебастра на месте предполагаемого слома остра, как кораллы. Чтобы сбросить рога, нужна немалая сила. Кора на окрестных елях изрезана рубцами. Мутно-молочная смола выпучилась из ран, будто запекшаяся кровь. То тут, то там стволы подчистую обглоданы голодными оленями.

Порыв ветра гладит кроны деревьев, небо светлеет, и в стене облаков мельком показывается бледный солнечный диск. Он не отбрасывает тени, но в воздухе сразу начинается волнение, гомон птиц всё громче и громче: здесь и механический стрекот сорок, и неустанная песнь зябликов, и треск черных дроздов, и заунывные распевы малиновки.

Когда я выхожу из леса, в воздух взмывает черная ворона, скользит над полем, окропленным зеленью озимого ячменя, и время от времени, не прерывая хриплого крика, отдается свободному падению. Пейзаж как будто изменился, стал спокойнее, упорядоченнее. Глинистая тропинка, усеянная по обочинам еще голым ивняком, прямой струной бежит вдоль русла до соседнего поселения. В воде валяются бутылки из-под шнапса ныне несуществующих брендов. По левую руку склоняются охапками красно-серые прутья пожолклой ежевики. В сквозистых зарослях висят птичьи гнезда. Под кустом боярышника разбросаны дюжины белесых, как известняк, раздробленных улиток, тут же камни, на которых дрозды выклевывали из раковин мякоть. Слякотное месиво, изрезанное колесами трактора, размякшее от дождя и талого снега, чмокает в такт каждому моему шагу. Лужи напитаны местными красками. Вне конкуренции умбра, которой отливает волглая глина и болотная муть – вощеное созвучие, почти без контраста. Только подернутые молодой зеленью ветви ракиты потряхивают на морозном воздухе серебристыми, едва народившимися сережками. Их шелковый пушок только-только вылущился из клейкой капсулы.

Впереди населенный пункт, на подходе к указателю – водная развилка. Из двух путей выбираю самый неприметный, вдоль межи, сокрытой на неприветливой глубине, усеянной ломкой ивой. Деревья торчат торчком – неотесанные существа карстовых мастей, пришвартовавшиеся к подмытому скату: сбритая крона, уродливые ветви, внутренности изъедены временем и изрыгают только гнилую древесину.

Вскоре тропа упирается в очередную речушку – ее-то я и искала, судя по названию на карте. Она не петляет, нацелена прямиком на восток, отстраняясь от всего, что вокруг, образует естественную границу между двумя выгонами, обведенными ивовой изгородью. На скудном берегу никнет прядями отяжелевшая от дождя осока. Вода беззвучно следует своему курсу, когда-то намеченному на чертежной доске, питает всё новые и новые каналы, ветвящиеся к югу и к северу. Окрест застывшие просторы. Свободных мест нет: куда ни глянь – повсюду пашни и луга, вот только скот, для которого они предназначены, еще топчется в хлеву. Один лишь ветер лютует, не дает дышать, противится моему шагу, хочет взять нахрапом. На небе сгущаются мускулистые тучи. Из неопределенного далека слышен гул машин.

Проходит некоторое время, прежде чем взгляд снова цепляется, на этот раз за заросли кизила и терновника, огораживающие угодья, – надежная защита от сурового северо-восточного ветра. Стайка серо-коричневых птах – не крупнее дроздов – свищет над пашней, то и дело приземляясь передохнуть, но при малейших признаках тревоги снова взмывая вверх. Это дрозды-рябинники, отмеченные серыми пятнышками и улетающие на зимовку в Средиземноморье, – непременный ингредиент старинных поваренных книг. Тут же рассекают овсянки, разбавляя воздух пунктирной дроковой желтизной. Ров незаметно полнеет, русло становится шире, уровень воды поднимается, речка, ершась, минует перекрытия механической запруды.

Когда я наконец подхожу к дороге, вставшей у воды на пути, оловянная гладь асфальта кажется потусторонней. Мимо шмыгают автомобили. На севере тянется частокол тополей, в брешах мерцают серобетонные сараи, гнойно-зеленого цвета зернохранилища и белесая пирамида из рулонов сена, обернутых целлофаном. Где-то тарахтит сельхозтехника. Над топью пожелтевших пастбищных угодий беззвучно мельтешат одинокие снежинки.

В прибрежной траве нахожу речную беззубку с коричневыми прожилками размером с куриное яйцо. Изнутри так и сверкает перламутром. Неподалеку клюют воду кряквы, когда я подступаю ближе, отлетают, грубо квохтая и хлопая крыльями, приземляются на ближайшем поле под паром – пугливые, не в пример городским собратьям. Апельсиновыми красками светятся их лапки, на фоне серых угодий головы селезней мерцают павлиновой голубизной. После монохромии последних часов такая пестрота кажется почти экзотической.

Наконец достигаю цели, намеченной для первого этапа. Деревушка называется Вюст-Эльдена: отреставрированная усадьба и ниточка крестьянских домов из коричневого кирпича – всё, что в ней есть. За исключением заброшенной пожарной части и нескольких развалюх-сараев, везде, похоже, водятся люди: окна занавешены, возле ворот машины, вдоль изгородей семенящие куры. Безалаберщина во всем. Название местечка – пустой звук. А ведь восходит оно к цистерцианскому монастырю, основанному в устье Рикка в незапамятные времена, здесь – колыбель Грайфсвальда, которая после Тридцатилетней войны превратилась в руины.

Мобильный снова ловит сигнал. Набираю номер; едва на горизонте замаячило такси, начинает валить снег, настоящий – крупными густыми хлопьями.

Три недели спустя мир делится на больше не, уже не и еще не. Конец апреля. Весна, похоже, утвердилась повсюду. Из окна поезда я видела окропленные зеленым кустарники и терновник с белой пеной цветков. Но здесь, на северо-восточной окраине, рост сдерживается низкими температурами. Солнце светит, но свет его бледноватый. Никакого тепла. Форзиция, как всегда, первая – кажет миру свои четырехлепестковые соцветия, им еще предстоит вспыхнуть серно-желтым пламенем. В молочной дымке утопает деревня, огороженная стеной жилистых тополей, – еще немного, и затеряется, со всеми садами и сараями, среди лугов, подернутых нежной зеленью. Оцепенение снято, промерзшая земля оттаяла, в пейзаже умиротворение, чуть ли не робость, простота. Ивы и березы пока голые, только нежный ворс обволакивает ветви. Колючие изгороди едва зазеленели. Желтоватыми розетками усыпаны молодые побеги терна. То тут, то там висят пожухлые ягоды, еще с прошлого лета. В полутени притаился плющ и нежная, покрытая светлым пушком крапива. Молодой каштан обнажил только что вылупившиеся из лаковой почки помятые листья. Вдоль рва тянется песчаная дорога – две укрепленные ломким гравием колеи, проделанной машинами и сельскохозяйственной техникой. В дебрях кизила и терновника сидят, распушив перья, воробышки. Причитают дрозды, заливается черноголовая славка, заводит один и тот же куплет зяблик. Но постепенно кусты редеют. На мелководье торчит во все стороны смятый камыш, обложенный полусгнившей листвой, дно ржаво-коричневое, почти незамутненное, вода стоит. Соломенным блеском отливает на светло-зеленом ковре тростник, прибитый к земле осенними ветрами, когда был еще сухим и ломким.

Высокое небо подернуто мягкими перистыми облаками, рассеченными потухающими бороздами конденсата, оставленного самолетами. Серо-зеленый лес обозначает восточную границу горизонта. На юге пейзаж распадается: рассеянные как попало поселения, одиноко стоящие деревья и впадины, еще с ледниковых времен. С севера бороздит землю трактор, на хвосте у него висят клубы пыли. На ближайшей пашне пробиваются синеватые ростки зерновых. В воздухе тяжелый запах навоза.

По краям межи цветут пышным цветом хромово-желтые чистяки, одуванчики и калужница с восковыми листочками в виде сердечка. Тут же порхает рыжевато-коричневая крапивница. Жужжит шмель – ищет пищу. Горделивые стебли яснотки тянутся к небу. За пурпурными лепестками не видать ни пестиков, ни тычинок.

Слева на едва приметной возвышенности лесок – укрепился за закаленными на ветру соснами и насыпью из покрытых мхом валунов. Перед валунами, на увенчанных коронами стеблях, коричневеет колония спороносных колосков – по виду вылитые сморчки. Это молодой хвощ, пережиток давно ушедших времен, заклятый враг земледельцев. А посреди дороги в бледно-фиолетовом великолепии вольготничает крохотная зубянка. Высоко в небесах, на этот раз кристально чистых, кружат коршуны, то поднимаясь, то падая, берут обратный курс и, покачиваясь, продолжают наблюдение. Ландшафт окрашивается пепельным светом. Земля будто дышит: медленно, едва заметно. Под зеркальной поверхностью воды колышется, омываемый неслышным течением, курчавый рдест. Вдруг из болота стреляет в воздух цапля, перья – цвета серого шифера. С крыльев крапают жемчужные капли воды. Сделав большой крюк, птица неуклюже поднимается и, втянув плоскую голову, летит в сторону моря. Снова наступает воскресная тишина. Дорога вторит извилистым изгибам реки, неспешное течение которой неприметно берет под уклон. В конце концов вода собирается в резервуаре водоподъемной установки, перед закрытым деревянным шлюзом. Недвижна зеленовато-пугающая хлябь под пленкой из полусгнившего тростника и ряски. Предупреждающий знак: купаться и заходить на станцию запрещено. Узкие железные мостки ведут на другой берег, отсюда река уже походит на реку, широкая и чистая, дальше открытая равнина и нежно-зеленая рябь холмов, за которыми простираются новые леса.

В сочной траве сидит жаба обыкновенная. Миниатюрный палец ее правой лапки покоится на былинке. Застывшие медно-красные глаза под тяжелыми полузакрытыми веками смотрят в пустоту, пульсирует только морщинистое тельце, коричневое, как агат. Покрытое бородавками и песчинками.

Откуда ни возьмись появляются люди. На квадроцикле несется паренек. За ним с истошным лаем бежит спаниель. Взрослые тянут малыша по бездорожью, проходят мимо, не поздоровавшись. Я останавливаюсь, пытаюсь свериться с картой. Воздух свеж и прозрачен, кажется, можно распробовать весну на вкус. На карте ни прибрежной тропы, ни места, где она ныряет в лес. Все пути только в глубине чащи.

Ныряю в ивовую прореху, чтобы следовать течению и дальше, но после изгиба русла начинается черное сырое болото. Насыщенная влагой почва с хлюпаньем противится каждому шагу. Под ногами мягчеет, я всё глубже утопаю в вязкой голой земле. В низинах мелькают черные бездонные промоины. Уже понятно – дальше хода нет и надо возвращаться. Продираюсь неуклюже через пойменный лес, будто нарисованный светло-зелеными мазками, отвожу в сторону молодые ветви, расчищая дорогу, пока наконец, глубоко к югу, скрытая листвой земля не начинает твердеть. Под поблекшим ковром из листьев пробивается истосковавшаяся по свету ветреница, кажет белые головки из холодной лесной почвы. Высоко в кронах деревьев стучит дятел. Приглушенный свет падает на тонкие побеги лесного орешника, на молодые буки и щуплые березы. Вскоре пружинящую землю, усеянную чешуйчатыми шишками и пожелтевшей хвоей, застилают тени взрослых елей, но как только их сменяют дубы и буки, снова светлеет.

Повсюду следы зверей – куда ни ступи: разрытая кабанами красноватая труха, черная дыра лисьей или барсучьей норы под корнями, на голой палке иероглифическое письмо личинок жуков-короедов, и под занавес – пронзительный голосок снегиря. Много раз отвечаю на его веселый односложный призыв. А когда ложусь на мягкую травку в пятнистой полутени сосен, певец, осмелев, выходит из укрытия и усаживается прямо надо мной. Грудка светится киноварью. Я снова откликаюсь, наша перекличка продолжается довольно долго, но тут мой напарник с энтузиазмом затягивает новую песню – пять куплетов, никогда прежде не слышанных, – и на этот раз я пасую.

Закрываю глаза, на пылающих красным веках снова отражается плетение ветвей. Издалека доносятся истошные крики ястребов.

Когда я снова выдвигаюсь, солнце уже высоко; попав под очарование ничем не омраченного света, на пыльной просеке невольно думаю о жарком лете, о раскаленном песке и на секунду как будто даже слышу шум моря. Время от времени до моего слуха еще доносятся ритмичные напевы снегиря. Иду через заказник, между молодыми и старыми деревьями. По песчаной земле кружат призрачные тени коршунов, поблескивают лопнувшие медовые чешуйки вылупившихся листьев граба.

Когда я снова выбираюсь на открытое место, буквально в нескольких метрах от меня, из засады молодой ржи вдруг выскакивает заяц-русак, проделывает на дороге вираж и – поминай как звали – скрывается в засеянном поле. На востоке стая грачей, захлебываясь от надрывного крика, летит над провисшими электропроводами. Их величаво обгоняет аист, спеша в соседнюю деревню, к гнезду, что выше всех крыш; на тенистой лесной опушке тихо гаснет другое русло, затягиваемое илистой пепельно-серой петлей, настоянной на соломе. Всё это месиво, похоже, намыла вышедшая из берегов вода, намыла она и болотные ирисы с мясистыми листьями, и мириады бледно-фиолетовых моллюсков, которые на высохшей глине легко принять за окаменелости.

Русло Рикка тянется дальше на север. Хочется срезать, я ныряю под электрическую изгородь и марширую прямо через пастбище. Однако уже скоро хлябь начинает сковывать каждый мой шаг, куда ни ступи – земля проседает. Дальше к северу Рикк наконец соединяется с многоводной Рине. Отгороженная горбатыми насыпями река течет навстречу деревне. Уже издалека завиделся панельный дом. Когда я подхожу к берегу, на небе бесшумно появляется первая чайка – это черноголовка, в полной готовности к гнездованию. В воздухе на секунду пахнуло солоноватым. Дорога в деревню ведет через плоский мост. Завывает сирена. Темно-синее небо над облесенным горизонтом окрашивается белой дымкой.

Три недели спустя я снова прохожу по тому же мосту, берега реки заросли – трава достает почти до колен. Небо свинцово-серое. Тяжелые пузатые облака затеняют пейзаж. Только за моей спиной, над западной ниточкой горизонта, еще мерцает полоска цвета слоновой кости.

Двигаюсь на восток вниз по течению, мимо потрепанных зарослей сухого тростника. На сочно-зеленом лугу пасется гафлингская кобыла с жеребенком. В кустах, разодетых свежей зеленью, наперебой трещат славки, перед ними – волны разросшейся крапивы. Откуда-то со двора рвется завывание бензопилы. То нарастающий, то снова стихающий визг еще долго сопровождает меня на миниатюрной запруде, прореженной лавандово-пепельными прядями душистоколосника, примешивается к голосу кукушки, чистому, как колокольчик, который долетает с южного берега, из ветвей зазеленевших ветел. Крик похож на эхо, стоит откликнуться, и кукушка начинает по-кошачьи фырчать, метаться с дерева на дерево, – высматривать противника. Из высоких слоев атмосферы размеренно спускаются по направлению к заливу три серые цапли: крылья согнуты, недвижны. Над рябью воды, по поверхности которой плавают одинокие листы лягушечника, деловито лавируют ласточки. Величаво тянутся кверху голубые свечи люпинов. В сравнении с мелкими, как у папоротников, побегами тысячелистника обильная листвой вероника с ее сине-фиолетовыми соцветиями хрупка и нежна. Среди волокнистого подорожника тлеет, поблескивая сизоватыми чешуйками, хвост окуня, брошенный, судя по всему, скопой. Долговязый сердечник расчерчивает белоснежно-березовым пунктиром сенокосные поля. Луговые чеканы с карамельной грудкой, чирикая, мечутся с одного стебля на другой. Волнуется камыш, оттуда доносится резкое квиканье камышовки, вскоре прерываемое звучной трелью иволги из ближайшего леса.

Все попытки отыскать певца безуспешны. Вместо этого, далеко на востоке различаю черно-белого зверя: тот поднимается из воды, расправляя крылья, больше похожие на доски. Нездешними кажутся даже размеры птицы. Я замираю и достаю бинокль. Скопа? Нет, скорее орлан-белохвост: идет на снижение и занимает позицию на смотровой вышке, изготавливаясь к следующего этапу охоты. Рядом поле лютиков, за которым бледно желтеет рапс. А дальше – серые пропеллеры очередных ветрогенераторов. Работает только один. На востоке мобильный распылитель орошает ячменное поле.

Всё это на другом берегу, и оттого кажется бесконечно далекой даже кучка людей, хотя нас разделяет только река. Скрестив на груди руки, они стоят возле трактора с огромной цистерной для воды. С ними сенбернар: трется о ноги, осматривает утопленный в воде красный шланг, подбегает к небольшой насосной станции, раскрашенной в сине-белую полоску, и лает в мою сторону. Что они делают? Набирают ли воду или спускают что-то в Рикк? На протяжении десятилетий люди прокладывали всё новые и новые каналы, осушали болота, выводили оттуда грунтовые воды, превращая убогие земли в пахотные угодья. И в самом деле – скоро я вижу еще один рукав, который терялся на опушке леса, в колючих зарослях. Среди мелкого кустарника взбухает пузырями черная жижа. Сквозь кроны сочится скудный свет. Тишина исключительная, не слышно ни одной птицы. Но вот опять начинает светлеть – это просека, которую прорубили для высоковольтки. Пышет силой метровой высоты рейнутрия: листья большие, овальные, стебли гибкие, похожие на бамбук. Иду дальше и при первой возможности выбираюсь из чащи.

На опушке красуются в жужжащем кольце мириады цветков боярышника, а посреди поляны, пегой от цветущего белого клевера, торчат ваточник и ятрышник с пурпурными шлемовидными соцветиями и широкими, в красно-коричневую крапинку листьями. И тут вдруг, в просвете между прибрежным кустарником и далеким склоном, мелькает Грайфсвальдский собор, а перед ним – краснокирпичная башня Святого Иакова.

Вдоль русла бежит едва приметная тропинка. Теперь оно огорожено насыпью уже с обеих сторон. За соломенными палисадами тянутся к небу исполненные грации и сверкающие белизной березы, выпрастывают свежие листочки, которые трепещут словно игрушечные вымпелы. Впереди покачивает обтрепанными метелками тростник. Овсянки снова и снова заводят свою монотонную песню, заливается трелью зяблик. Вскоре на другом берегу показывается еще одна насосная станция, но более скромных размеров. С фасада кричат граффити. Какая-то женщина закидывает в воду удочку. Подле нее два крупных коричневых пса. Пройдя еще немного, натыкаюсь на широкую бронзовую кость, торчащую из кучки засохшей земли, что осталась после кротовьих трудов. Похоже на бедро коровы. В гуще шалфея мерцают желтовато-зеленые пушистые кисточки цветков. Рикка больше не видно – безнадежно затянут валежником и тростником. Потрескивает камыш. Стрелки мельтешат в ветвях или сидят, облепив стебли мятлика, рисунок на задней части их перламутрового стрекозиного брюшка отдаленно напоминает подкову.

Улавливаю неясный звук – эдакий металлический треск, не оставляющий после себя даже эха, вскоре он повторяется. Дальше за склоном – просторы для гольфа со свежеподстриженными лужайками и искусственными холмами, вплотную примыкающими к объездной дороге на насыпи. Человечки в светлых кепках запускают в воздух мячи, пока с моей стороны в густых зарослях заливается соловей обыкновенный, трель его позабористее, чем у западного сородича, – и, надо сказать, не менее виртуозная.

Где только что были кусты, теперь стелется ковром белокопытник. Его крупные, как у ревеня, листья изглоданы улитками. Тропинка ведет через топкий ивняк, под шоссе, а дальше забирает кверху на пешеходный мост. Ухватившись за парапет, смотрю на спокойные коричневатые воды шириной в три-четыре метра, которые только теперь, на границе города, удостоены названия – Рикк. Вдоль берегов плавают белые кувшинки.

Неожиданно небо проясняется, и затылок обжигает солнце. Я выбираю песчанистую дорогу, идущую по гребню невысокой насыпи вдоль южного берега. За лютиковым лугом начинается городское кладбище. На другой стороне тянутся рядком семейные коттеджи. На карте поселение не обозначено. Наверное, дома построены недавно. В ветвях боярышника, опоясанных торицей, поблескивает красновато-ржавое пятнышко. Это самец коноплянки, тут же рядышком, на расстоянии ладони – крупнее и бесцветнее – его спутница. Рассмотреть забавную парочку внимательно не успеваю, оба юркают вниз. Скоро Рикк снова прячется в зарослях тростника, и только синий железнодорожный мост вдали выдает направление русла.

Тропа уходит все дальше на юг, мимо колючей проволоки, ограждающей запруду (на самый что ни на есть пожарный случай), мимо яблонь, усыпанных белыми соцветиями. На стволе вербы вспухший слизевик цвета желтой охры. Не отличишь от строительной пены. Высокие тополя окаймляют ведущую в город асфальтовую дорогу, вконец разбитую. На выгоне пасутся лошади, а дальше за небольшим ручьем – квартал с многоквартирными домами. В садах – пластмассовые горки и батуты. На противоположной стороне улицы за дырявой сеткой забора потихоньку рассыпается гигантских размеров склад. Вот и Гриммер-штрассе с ее старенькими узкими домиками пастельных тонов, я миную бывшую усадьбу и стоянку супермаркета. Двор каменотеса, где в мощеном палисаднике за высоким забором рычат два ротвейлера. В зубах резиновые кольца. С губ стекает слюна. Рикк далеко. Только свернув с насыпи под зелень местного зоопарка, за заброшенными путями снова вижу опоясанное тростником русло. По проторенным тропкам спускаюсь вниз, прохожу старую больницу, где родилась. За мостом на Штральзундер-штрассе река расширяется и впадает в бассейн, по форме напоминающий трапецию – метров семьдесят-восемьдесят в ширину и пару сотен в длину – это гавань Грайфсвальда. На северном укрепленном берегу пришвартовались два корабля-ресторана, на южном – несколько парусников с высокими мачтами. За ними длинные тени панельных домов.

Делаю привал на южном. На другой стороне лепятся друг к дружке низенькие домики и деревянные сараи, судостроительные мастерские и гребной клуб, в котором я подростком тренировалась одну весну. Где-то дальше, между Рикком и Баберо, в незапамятные времена находились соляные источники – из-за них и, конечно, еще из-за реки выкорчевали лес и заложили на болотистых землях рыночную площадь. В гнилой воде плавает мертвый лещ. Над солоноватой рябью с пронзительными криками гоняют туда-сюда стрижи. Заправское трио ласточек-касаток восседает на борту шхуны. Их рыжие, как у лис, шеи светятся в лучах вечерней зари.

* В возрасте пятидесяти лет Арманд Шультесс, сотрудник коммерческого отдела Швейцарского департамента народного хозяйства, принял решение переселиться из Берна в Тичино, чтобы начать во всех отношениях новую жизнь. В молодые годы он управлял делами торгового «Дома Шультессов», который специализировался на производстве женской одежды и имел филиалы в Женеве и Цюрихе, но в 1951 году ушел со службы и поселился в долине Онсерноне, где еще в 1940-х годах приобрел землю общей площадью 18 гектаров. Отныне центром жизни Шультесса стала каштановая роща, которая со временем превратилась в энциклопедию под открытым небом, вмещавшую в себя знания человечества, тематически систематизированные и записанные на дощечках самых причудливых форм и размеров – числом более тысячи. Она была изложена на разных языках и, помимо кратких выборок из той или иной научной области, включала списки, таблицы и библиографические данные, а также советы по организации досуга, – всё это перемежалось призывами установить контакт, которого в реальности энциклопедист неизменно и решительно избегал. До конца дней Шультесс оставался затворником. Он умер в своем саду ночью 28 сентября 1972 года от физического истощения и обморожений, наступивших в результате неудачного падения.

† В июле 1973 года наследники произвели «зачистку» дома, от пола до потолка забитого книгами, рукописями и немыслимой домашней утварью, – почти всё, что в нем было, стало поживой огня или мусоровоза. За два дня, пока шла уборка, в костер отправилась и библиотека – семьдесят томов на тему сексуальности, написанные от руки и, по всей вероятности, украшенные коллажами. Сад разнесли до основания. Спасти удалось лишь крохи – малую часть табличек и девять самодельных книг; три из них попали в собрание Музея искусства Ар-брют в Лозанне, остальное разошлось по частным коллекциям. Сегодня о бывшем владельце дома напоминает только название: Дом Армандо.

Проверка, раз, раз, два, три, четыре, пять. Вы слушаете радио «Монте-Карло». Проверка, проверка, шесть, семь, восемь. Девять. Хорошо. Начинаем наш вечерний эфир. Мы добрались до долины Онсерноне, всё верно? И прямо сейчас находимся в небезызвестной деревне. Это в двух часах езды от Локарно. Садишься на поезд и катишь до самого Аурессио. Дом стоит чуть в стороне. И значит, придется спуститься по узкой тропке. Но в мае погода отличная, ты ведь в мае сюда соберешься. Дом легко найти, только звонок не работает, ну да не беда – постучишь; впрочем, там есть табличка, она предупредит. Наткнешься возле двери на горгону – выдержи ее взгляд непременно. Потом увидишь сад, увидишь таблички. Начни читать, проникнись их смыслом. Сад большой, отменный кусок земли: покатистый, тут и там скалы, густая каштановая роща. С юга крутой обрыв. Слышно, как внизу, со стороны ограды, бурлят воды Изорно. Наискосок – старая кантонская дорога. Сейчас это тропа для походников, тут много кто хаживает, незнакомцы всякие, так и снуют по участку, владение № 1 называется. Кстати, есть и владение № 2, в Альп-Кампо, где перевал в долину Маджиа, только южнее, а еще владение № 3 в Сотто-Кратоло.

Люди, которые сюда приходят, читают то, что написано на табличках, но они читают неправильно. Да и не умеют вовсе – только туда-сюда глазами водят, лишь бы дух возбудить да взволновать чувства. Читать надобно по системе. Всё, что укладывается в систему, полезно сперва выписать. Только так возможен порядок. Мой метод: сводить подобное с подобным; вот, к примеру, раздел «Чудесное»: здесь и деяния Терезы из Лизьё, и Тереза Нойман из Коннерсройта с ее кровавыми слезами и Христовыми язвами, тут же рядышком фантастическая неуязвимость Мирина Дажо, чье тело исколото шпагами; далее – выдающиеся кораблекрушения человечества. Нобелевским премиям место среди энциклопедий, Линнею – в компании животных и растений, бабочкам – под боком философии, удобрениям – поближе к диетической таблице, радиэстезия и излучение – из области счастливых случайностей, высадка на Луну – среди неопознанных объектов, НЛО и факиры – неподалеку от парапсихологии и тайн человечества. Список солнечных пятен – рядом с площадкой для гриля, тайны Тибета – сразу за деревом психоанализа, а дощечки о муравьином государстве – над муравейником. Записанное должно перекликаться с тем, что познано на собственном опыте. Энциклопедия в лесу. Здесь собраны знания человечества. Они среди деревьев. И, разумеется, еще не исчерпаны. Знание нельзя исчерпать. Корпеть над табличками – та еще работенка! В жизни пристало делать что-то полезное. Отправляешься, к примеру, ты в путь – так почему бы не заняться собирательством: поднять упавшее яблоко, каштан или банку. Всякая вещь еще может сгодиться. Выбрасывать ничего нельзя, ни клочка бумаги. Даже огрызком карандаша можно вывести четкие линии. Из консервных банок, если их сплющить, получаются прекрасные вывески. Занятие всегда найдется, всегда найдутся сорняки, которые надобно вырвать, заржавелые таблички, которые пора обновить, или каштаны, которые требуется очистить. Каштаны впитывают всё, и от того, куда ты их добавишь, зависит вкус. В подсахаренной воде они становятся очень сладкими. А в бульоне – пряными. Очень калорийная штука. Знать о пищевой ценности продукта следует непременно. Особенно когда больше нет зубов. С миндальными орехами пришлось завязать. Готовлю я сносно. Пол-литра молока и булочки на обед хватает. Ведь что человеку нужно?! Ему, коли на то пошло, ничего не нужно. Разве только женщина. Но чтоб непременно пытливая, у которой есть охота до знаний, и молоденькая. Не шибко смышленая. Какую можно всему научить. В идеале девушка, от 18 до 25 лет, чтоб потом жениться или удочерить, сирота или молодая вдовица – самое оно.

Ничего не ломай, ты ж не ребенок вроде тех, что иногда сюда заявляются и не отвечают, когда их зовут. Молчат, даже если их спрашиваешь, на каком языке они балакают. Я вот говорю по-немецки, знаю французский, итальянский, голландский и английский. Нет, у людей только одно на уме: набрать каштанов да похихикать надо мной. Ничегошеньки не понимают. Просто не слушай их. Они зовут меня психом, недоумком, случается даже, лунатиком. А всё потому, что по ночам здесь иногда играет граммофон. Но вот что я тебе скажу: под открытым небом, особенно в темное время, акустика самая лучшая. Птицам это нисколько не мешает, они спят. Бывает, петь хочется нестерпимо. Только тебя никто не должен слышать. В детстве я часто ходил во сне. Потом, к сожалению, разучился. Энрико Карузо – величайший тенор всех времен. Многие его пластинки сохранились, сольников сто пятьдесят, наверное, наберется: оперы, оперетты, классика, танцевальные шлягеры, самые знаменитые венские вальсы. Тут есть всё. Ты ведь любишь музыку.

На участке много приятных уголков для отдыха. Вон там стол для холодных закусок, над ним каскад фонтанов, миниатюрное ущелье, в технике сухой кладки, сообразно традиции. Два грота (благодаря ним на всей территории круглый год есть вода), кинотеатр под открытым небом, место для купания и для костра. Чтобы устроить всё это, пришлось потрудиться. Я выкладывал камни ряд за рядом, и не сосчитать сколько, затаскивал сюда наверх бревна и сучья, чтобы получилась красивая площадка, милый уголок. Ведь красота – это важно. На ней всё зиждется, всё существование, нынешнее и дальнейшее. Кто пренебрегает красотой, не имеет понятия, как сильно зависит от нее жизнь. Когда я встретил свою первую жену, на мне было пальто из Парижа, элегантнейшая вещица. Потому она и выскочила за меня. На тот момент уже беременная. С испорченной фигурой, страшненькая. Сначала кончились деньги, ну а потом и с ней всё было кончено. У нас завелся ребенок. Но вскоре он умер.

Видишь нишу в стене, летом там очень даже уютно. В мусорной куче лежит шамотная плитка, вполне приличная, кстати. Ее только принести надо, в разделе «кулинарное искусство» устроим тогда отличный очаг. Ты научишься готовить на гриле. Есть специальная сковородка с крышкой. Но в алюминиевой фольге тоже годится – обернуть и жарить. В Мексике, на барбекю, так запекают дичь – целиком, не разделывая. Библиотека по кулинарии здесь богатая, даже бестселлеры в наличии: «На первом месте после любви» или «Что нравится мужчинам», много рецептов, как жарить мясо, как мариновать, литература об устройстве сада и домашнего огорода тоже найдется, а еще томик на французском – о языке цветов. Ты ведь летом приедешь. В тени будет ждать благодатная прохлада. Спустишься со скалы по лестнице – только держись за перила, далее по узкому мосту, через ущелье, выйдешь прямо к дому Вирджиния, он без веранды, с плоской крышей, там одна комната, четыре на четыре. Своими руками его построил, за год до того, как началась вторая жизнь – о какой всегда мечтал, настоящая, на всём своем. Это было в 1950 году. На доме есть доска, с чертежами и планами. Надумаешь последовать моему примеру, живи, пожалуйста, всё бесплатно. Я ничего не сдаю. Вход нужно заслужить. Я называю его «мой маленький кургауз» или «дом Вирджиния», как американский штат на Диком Западе, как женское имя или физиологическое состояние. Потому-то вход туда и замурован. Из кургауза протянут звонок прямо до спальни, которая в доме. Здесь есть всё: чудные обои, прекрасные гардины, абажур, даже скамейки, а на окнах держатели для ящиков с геранью. Если отдельная комнатка станет тебе мала, поселишься там. Ночь уйдет, чтобы разобрать кирпичную кладку. Работать лучше при свете луны. Тогда достаточно светло. В двух шагах оттуда большая ветряная установка с электрогенератором, соорудил своими руками, далее по плану водяной насос, все комплектующие уже имеются. Откуда взять энергию – для того, кто надумал жить независимо, это больной вопрос. Неплохо бы кур завести. Куры несут яйца. От них много пользы. Курятник соорудить запросто – из ветровых стекол хотя бы. Курам нужна лесенка, нужен порядок. Участок на склоне. Подъем образуется сам собой. Когда-то у меня жили козы. Но они оказались несусветно глупы. А ведь я даже матрас в кургаузе организовал, укладывал их на ночь и укрывал. Но эти дуры всё время вскакивали и спали на полу. Три или четыре козы. Я стал привязывать их веревкой к деревьям. Они только кругами ходили, пока не запутывались окончательно. Ну а потом они просто сдохли. Красивые зверюги, породистые, вот только непроходимо глупые.

Тропа, если и дальше пойдешь по ней, снова выведет к дому, на восточном его фронтоне виден большой небесный диск, круг зодиака то бишь. Меня всегда волновали небеса, человеческие судьбы, хоть ты тресни – хотелось понять, что такое слепой случай и что за великая связь между причиной и следствием, понять механику событий, какие представляют угрозу для жизни и вызывают раннюю смерть. Тут надобны конкретные судьбы, с точной датой рождения и благоприятными днями; а потом, собрав данные, проанализировать и вывести правила. Чем больше судеб, тем вернее выводы. На определенные даты требуются гороскопы: взять хотя бы день, когда родился Сведенборг, когда разбойники взломали квартиру Ремарка или когда погибла в автокатастрофе королева шансона Александра. Набрать случаев двадцать внезапной смерти. Из солидного реестра наверняка можно вывести закономерности. Вот только мало кто знает точное время своего рождения, а жаль. Гёте утверждал, что увидел свет божий ровно в двенадцать. Это уже конкретно. В мир приходят не абы когда. Из тех, кто родился в один день с Муссолини, немногие выжили. Каждый день соответствует определенному году, и кризис, перенесенный нами в первые дни после рождения, о каком сообщают конфигурации Марса, Урана и Плутона под углом в ноль, девяносто или сто восемьдесят градусов, повторяется в соответствующие годы и указывает дату смерти. Все расчеты лежат в доме, в папках по астрологии. Об уродах тоже немало материала – хоть сейчас приступай к изучению. Расчеты точны. Биологические циклы очевидны. Определенные события приходятся на узловые пункты, очерчивая картину взлетов и падений. О физической выносливости организма и продолжительности жизни уже давно говорено. Рано или поздно умереть придется каждому. Это факт. Впрочем, очень даже утешительный.

Лучшее, что было в школе, это доклады. Бери любую тему и копай. Уж тут хочешь не хочешь, а вникнешь по-настоящему, буквально обрастешь знаниями, станешь спецом – не важно, в какой области: моды ли, истории или географии. Можно долго ворочать мозгами, размышлять, как оно есть и как будет. Этим занимались философские школы, сменяя друг друга, и каждая что-то находила. На Востоке говорят: что посеешь, то и пожнешь. Так нарождается карма. В книгах по теософии про нее много написано. В вопросах о душе ковыряются богословы. Ну а про то, что нами движет или нас сдерживает, про наши ощущения, память и прочее толкуют труды психологов. Ведь «я», то есть внутренняя суть человека, и его тело совсем не обязательно есть одно. Почитай об этом побольше в антропософских книгах. Многие вещи застревают в бессознательном, что может создать блокаду и привести к неврозам. Психоанализ вскрывает ваши проблемы и помогает с ними справиться. В младенчестве всё переживаемое совершенно хаотично. Только со временем мы научаемся различать. Подавленные сексуальные влечения становятся причиной многих наших промахов – это открытие Зигмунда Фрейда. Еще кто-то доказал, что всё определено одержимым стремлением человека занять место под солнцем. Так появилась индивидуальная психология. Профессор Юнг первый заговорил о коллективном наследии предков и архетипах, которые хочешь не хочешь, а влияют на наши представления о мире. Эмиль Куэ из Нансийской школы психологии воочию показал, насколько весома роль гипноза. Парапсихологи изучают феномены, недоступные привычному пониманию, а вот астрологи скребут по сусекам прошлого, пытаясь дознаться, какое влияние оказывает на судьбу человека небо, под которым он родился. Дарвин поведал нам об эволюции живых существ и об их отношениях, а Книга Бытия – о том, как дух оживил материю. В наши дни допускают наличие духовных сущностей на еще не обжитых планетах. Предполагаемые контакты спиритистов с мертвыми, увы, пока не дали положительных результатов. Впрочем, в четвертом измерении нет ни времени, ни пространства, и об этом не следует забывать. А что, если и вправду остается только отвердевание. Много еще неясного: проблема волшебной лозы, к примеру, или луча смерти; о видениях Эвсапии Палладино и говорить нечего – то ли чистой воды надувательство, то ли частичное – по-прежнему загадка.

Раньше у меня была четкая система. Тут физика, там кости, а дальше парапсихология. Но теперь всё смешалось. Знание, оно ведь как на дрожжах растет. Растут и деревья: вверх и вширь, тянутся к небу, буквы постепенно покрываются трещинами, проволока развязывается и пластинки падают. Поначалу я чинил, но их только всё больше и больше прибывало. Когда дождь или когда темно, работать в лесу нельзя. Остается только дом. Он старый, из гранита, как большинство построек в Тичино. Каменная крыша и много комнат, правда, нет отопления. Да оно, в сущности, и не требуется. По зиме пол можно выложить пробковой корой, газетами и линолеумом, а стены утеплить с помощью реек и джутового волокна. Пластиковые бутылки тоже годятся. Если ударят морозы, впору набить ими мешки и использовать как одеяло. «Валволайн» из-под моторного масла, пожалуй, самые практичные. Их нельзя выбрасывать ни в коем случае. Люди сразу ото всего избавляются. Особенно пришлые. Горы мусора – настоящие сокровищницы. Чего там только нет! Куклы, журналы, туфли на шпильках. Сослужить службу всякая вещь может. И вот однажды смотрю – радиоприемник, к тому же фурычит. По ночам, закончив работу, слушаю радио «Монте-Карло», с девяти до половины третьего примерно. Теперь, значит, будем на пару. Приемник не один, а целых три, а еще три ванны, два бойлера, два холодильника, семь электрических миксеров, но, если честно, ничего из этого добра здесь не нужно, туалет и тот лишний. И люди не нужны. Разве что женщина. Собаку завести тоже, конечно, неплохо. Посуда для нее есть, даже брошюра по собаководству.

Входная дверь не всегда открывается. Заедают шарниры – всё дело в них да в каштанах, которыми забиты подступы к дому. Повсюду газеты, бумажки с пометками и фотографии – ступить негде. Раньше я переписывал статьи из прессы и сортировал. Но сейчас их столько, что не хватает времени даже читать. Я, правда, составляю списки с ключевыми словами, приберегая на потом. На случай, когда появится время или появятся люди, которые что-то ищут.

Читать всё, что поддается прочтению, – вот мой главный метод. Сводить подобное с подобным и ничего не выбрасывать. Выписывать факты и знания, которые поддаются проверке, и только такие. По возможности выделять из правил исключения и всегда идти от общего к частному. Ведь внешнее непременно указывает на внутреннее. Комната, где я живу, говорит обо мне куда красноречивее, чем рентгеновские снимки легких или сердца. Внешнее и внутреннее созданы друг для друга, они суть разные формулировки одного и того же, как видимые половые признаки мужчины и невидимые у женщины. Сад – моя сфера, ты будешь ведать домом. Вот увидишь: внутреннее и внешнее не всегда пребывают в равновесии. Летом спасаешься от жары в тени каштанов и в естественных науках, зимой от холода помогает философия. Когда совсем нестерпимо, лучше выйти из дома и погреться в снегу. Грелка может спасти жизнь. Если поставить ее на плиту, добавлять горячую воду не обязательно. Раньше у меня была металлическая, плоская и изогнутая фляга из-под воды, которую кладут в ноги. Но теперь я пользуюсь настоящей и прикладываю ее к самому чувствительному месту, между ног, оттуда тепло разливается быстрее.

Приборов много разных. У каждого свой инвентарный номер: АС1, АС2, АС3 и так далее. Есть АС6, кинопроектор, кинокамера АС2, мощный копировальный аппарат, фотоувеличитель фирмы «Раджа», бисерный экран, с помощью которого можно добиться большего света и блеска, уменьшитель, сжимающий фотографии до размеров жемчужины, усилитель нижних частот, АС7 «Торенс» – для проигрывания виниловых пластинок, а еще книги – для лучшего понимания физических процессов, какие необходимо произвести, если вдруг задумал самостоятельно выгравировать пластинку на скорости 33 или 78 оборотов в минуту. С АС7 я записал на кларнете серенаду Энрико Тозелли, которой хочу тебя встретить. Вот и сейчас: кнопки нажаты, резец делает свое дело, диск крутится без остановки – фиксирует все мои слова. Микрофон, правда, уже старенький. Также имеются радиомаяк и коротковолновая приставка – для небольших спонтанных экспериментов, а еще полевой телефон и аппарат для изготовления стереоскопических картинок. Однажды я хотел его опробовать. Но особа женского пола попросту сбежала. С женщин глаз нельзя спускать.

Здесь есть «Британника». Есть много разных книг о проблемах любви и брака. О бытии и смерти. Если сделаешь выписки из «Брокгауза» по темам, что тебя интересуют, неси их мне – я сделаю копии аналогичных статей из «Ларусса». Обе энциклопедии друг друга дополняют. Самый большой цветок – раффлезия на Филиппинах, самая большая берлога – у медведя гризли, самая большая птица не умеет летать. Молоко переваривается в желудке два-три часа. Пуповина образует в человеческом теле центр золотого сечения. Размах рук равен длине тела. Всякая живая ткань – результат соединения углерода. Мужчина – случайный продукт. Природе, как отмечает всё тот же Гурмон, хватило бы и женщины. Она всегда доминирует. И вот доказательство: чем выше уровень развития человеческой цивилизации, тем больше существ женского пола в ней рождается. Яйцо, как показали последние исследования, материя отнюдь не пассивная. За счет энергичных движений семенные клетки приближаются к топорному отростку. На яичнике растет некая штука, похожая на бородавку. Когда она лопается и отпадает, температура тела поднимается. Это называют разрыв фолликула. Тут главное – не терять бдительность! Когда-то в Париже у меня была подруга, мексиканка. Вступил я, значит, с ней в половые отношения. И вот ждем-ждем, а празднички ее не наступают. Ну, мы скорей в аптеку и получаем там средство, «Альгос», кажется, или вроде того. И наконец приходит кровь, и посреди лужицы что-то совсем крохотное. Мне больше не увидеть ничего подобного. В Тироле, во время каникул, я тоже совершил интимный акт, с горничной. А ведь еще после первого раза не отпустило. Поэтому мы тут же рванули в Инсбрук к местному врачу – надо ж проверить. Но тот только посмеялся.

Справа от входа моя спальня. Там вечно темно. Лампочки перегорели, окно заложено книгами – вроде как изоляция. Только утром сквозь щели пробивается свет. Он заместо будильника – напоминает, что пора вставать. А вон там дамы – ох уж эти взгляды – одни с рекламы мыла «Лукс», другие из журналов. Так и таращатся. Куда ни пойдешь, тебя всегда держат на прицеле. Прям глаз не спускают. Вишь, одна на вешалку забралась, пялится из выреза куртки. Это я ее приодел. Да что толку – на лице всё написано. Жуть сколько неприкрытой кожи. Даже когда лежу в кровати, смотрит, поглядывает эдак сверху вниз. Не отлипает ни на секунду. Случается, конечно, накатывает желание. Тогда нужно искать выход, особенно если хочется уж очень отчаянно. Помимо онанистических действий снять напряжение можно путем полового акта, прибегнув к одному из трех способов, – тут многое зависит от нравов, царящих на данный момент в обществе. Есть проституция. Есть свободная любовь. И наконец, узаконенный властями, а следовательно, всеми признанный гражданский брак, который скрепляется посредством договорной сделки на основании Гражданского кодекса: статья 4, раздел 1, параграф 1353. С точки зрения биологии во всех трех случаях речь идет об одном и том же. Я был женат два раза. Оба брака заканчивались разводом. Как говорится, не сложилось. Даже тогда, когда дело казалось на мази. О том только ленивый не писал. Ведь в книжках всё написано. Ларошфуко считает: есть только одна любовь и тысячи различных подражаний. Важно понять природу влечения. Понять, продиктовано ли оно внутренним позывом или соблазном шагнуть за пределы дозволенного, до которого человек ой как падок. Склонность к половому извращению чаще всего проявляется в том возрасте, когда сексуальный инстинкт еще не проснулся. Конечно, можно говорить об определенной предрасположенности, которая сидит в человеке уже с рождения, но ее характер зависит, как правило, от того, при каких обстоятельствах ему доведется испытать тот самый сладостный момент в первый раз. Если в актере не живет король, нищий или патриарх, пусть только в зародыше, ему никогда не сыграть их на сцене. Среди людей, склонных к переодеванию, различают два типа: это трансвеститы, какие просто хотят видеть на себе новую одежду, не отягченную воспоминаниями, и фетишисты – охотники до ношенного, какие рады учуять на себе душок чужака.

Что значит жестокость? Возбуждать мужчину поцелуями, всяческими откровенностями и откровениями, прикосновением, взглядом, чтивом и разговорами о страсти, распалять его до безумия, а потом, презрев все обещания, не позволять свершиться очевидному – всё только с одним умыслом – заставить другого страдать еще больше и почувствовать блаженство при виде чужой боли.

Превосходство женской красоты над мужской неоспоримо. Единственный ее исток, ее тайна заключена в непрерывности линий. Невидимость интимных органов делает женщину еще красивее. Мужское хозяйство удобно разве только для того, чтобы справлять естественные потребности, всё остальное время это обуза и срамота. Тем более для прямоходящих: в бою – самое уязвимое место, для глаза – досадное препятствие, вроде шишки на ровной поверхности или разрыва посреди прямой линии.

Даже чисто геометрически: женское тело стократ гармоничнее, особенно если наблюдать мужчину и женщину в час страсти, в момент, когда жизнь утверждается в каждом самым неистовым и естественным образом. Женщина, чьи чувственные позывы совершаются внутри плоти и внешне проявлены только в волнообразных колебаниях, эстетически безупречна до конца, в то время как мужчина, обнаживши свои причиндалы, опускается до ничтожнейшего, животного состояния, красота его тут же сходит на нет, и весь его вид бесконечно жалок. С технической точки зрения женщина и при коитусе даст мужчине фору, ей даже не требуется отвердение члена. Она, если говорить о механике акта, способна совокупляться непрерывно.

Размеры клитора сильно варьируются. Недоразвитый клитор, впрочем, как и любые гениталии, в условиях активной половой жизни с годами становится больше. Какое значение имеют при этом практика и опыт, еще предстоит изучить. Большие половые губы у большинства нерожавших женщин расположены близко к друг к другу. Их набухание и эрекция клитора должны непременно предшествовать акту, иначе партнерша не получит удовлетворения. Большинство замужних женщин покорно сносят соитие, оставаясь при этом безучастными, хотя могли бы его облегчить, управляя мускулатурой и воздействуя на акт с выигрышем для себя.

Коли пожелаешь на верхний этаж, возьми стремянку. Ступай тихонько, ступенька за ступенькой. Там темно, придется двигаться на ощупь, иначе не понять, куда надо. С потолка свисает кольцо, на всякий пожарный. Можно ухватиться за него в случае опасности. Там ведь очень тесно. Чем дальше, тем теснее. Но ты проберешься. В глубине балкон с двумя шезлонгами, правда, дверь на балкон заложена книгами. Книги, к твоему сведению, отменный материал для изоляции. Об этом мало кто знает. Мы много чего не знаем. Дальше станет посветлее, слева отдельная комнатка, это твои хоромы, твое царство. Учти только – дверь не всегда открывается. Ты ведь осенью пожалуешь. Осенью всё засыплет каштанами. Долину, сад, дом. Они летят отовсюду. Падают прямо под ноги. Не ровен час убьют. Из трех плодов самый вкусный тот, что самый большой. Орехи блестящие, плюска колючая. Кончик ореха ворсистый, похож на сладковатый пушок. Каштаны ничем не лучше репейника – застревают везде. Только в комнатке можно свободно вздохнуть. Туда каштанам нельзя. Им там не место. Там твое гнездышко. Всё имеется, никуда ходить не надо. Каждая вещь на надлежащем месте: окно за книгами, зеркало за туалетным столиком, на подоконнике черпак, лейка, пожарный насос, а на стопке бумаг тазик – вот такой вот приют, специально для особы женского пола, здесь ты будешь спать. Всё подготовлено: матрас на деревянной подставке, чу́дная кровать, шикарные платья и меха. Всё по последней моде. Захочется примерить – не стесняйся. На вешалке купальный костюм с желто-зеленым узором. Остальные плечики свободны, можешь развесить на них личные вещи.

Когда будешь осматриваться, увидишь над кроватью две фотографии с обнаженными телами, напротив еще один снимок, на этот раз черно-белый, там, где лежит на простыне молодая девушка и потягивается, еще увидишь романтические портреты целующихся, античный рельеф влюбленной пары. Захочешь поглядеться в зеркало – оно на туалетном столике, найдешь там всё необходимое: лак для ногтей, журналы и брошюры по красоте, книги с модными шляпками и по уходу за волосами, а еще «Секреты женской привлекательности. Что нужно знать девушке», штудии о беременности, оплодотворении и климактерическом периоде, менструальные таблетки, пепельницу, ножницы, пудру, туалетную бумагу. Всё учтено. Будильник, грелки – их целая батарея, умывальник с кувшином, радио и, разумеется, вибратор.

Как-то забрели сюда девочки и долго плутали. Вот только, к сожалению, слабоголовые оказались, хоть и читать умели. Но только что толку. Нынче каждый умеет читать. Две сестры. Во всяком случае, так они представились. Гуляли по саду. Читали, разглядывали, вполне себе симпатичные. И юные – это уж точно. Сказали, мол, путешествуют автостопом. Правда, в здешних краях машину не часто встретишь. Долина-то тупиковая. Она никуда не ведет. В конце только грот. Вот где красиво. И влажно даже летом. На секунду померещилось, что ты одна из них. Я провел дамочек по дому. Те увидели газеты с каштанами и захихикали. Не успокоились, даже когда я показывал им кровать – вот, дескать, тут заночуете – и когда угощал равиоли из банки. Они всегда смеялись. А ведь еда-то была хорошая. Но стоило к ним постучаться, закричали как резаные и убежали. Я ж только накрыть их хотел. И себя вместе с ними. Хотел им всё показать, всему научить. На самом-то деле я даже рад был, когда они дали дёру. Уж больно много ели. Дуры набитые.

В книге о женских половых органах есть иллюстрация вульвы. Там показана интимная область особы, лишенной девственности, те легендарные инструменты возвышенного оркестра, у которого целая уйма имен и названий: символический персик, к примеру, или раковина. Картинка предельно наглядная: венерин бугорок, лонное сочленение, большие и малые половые губы, мочеиспускательный канал и анальное отверстие, промежность, бартолиновы железы, луковицы преддверия и девственная плева. Лоно – колодец. Влажный, таинственный, пахнущий молью и мхом. Высокоточная скважина, мульда, пучина и слепой зев. Вожделение беспредельно и уму недоступно. Вопросов чертовски много. О сексуальной перверсии следует говорить с большой осторожностью. Всякое отклонение от нормы коренится в самой норме. Норма, любая, есть призрак ненормальности. В извращении живут крохи здорового чувства. А что вообще значит «извращенный»? Мужчина в женских чулках смотрится куда элегантнее, чем в подтяжках для носков. Половой акт между гомосексуалистами, будь то мужчинами или женщинами, ничем не отличается от секса натуралов.

В альбоме «Аномалии» есть необычная фотография. Она возмутительна. И прекрасна. Ты не захочешь ее видеть. Но, увидев, не сможешь отвести глаз. Сцена ее будоражит: на переднем плане мужчина и женщина, женские ягодицы, акт соития. Но потом ты начинаешь различать черные шелковые чулки на обоих и смекаешь, что это две дамы и что фаллос не настоящий, а закреплен на ягодицах одной из них с помощью двух прозрачных ремешков – с некоторых пор такие в моде. Подобное к подобному. Только так может образоваться порядок. Фото прислал приятель, много лет назад. Я больше не вскрываю почту. Не вожу ни с кем знакомств, и уже давно, такие вот, значит, дела. Прежде, раз в неделю, сюда заглядывал почтальон – проведать, жив ли я. Письма больше не приходят. Да я и не вскрываю их. Никогда не знаешь, что внутри. А вдруг там написано, что ты никуда не собираешься. Как прикажете отвечать на такое. Рано или поздно я всё равно догадаюсь, о чем речь. Так или иначе, тебе тоже ничего нельзя послать. Почтовая марка у меня имеется, но в ходу ли она – еще вопрос. Кто знает, дойдет ли письмо. Кто знает, прочтешь ли ты его. Лучше оставить эту затею. Оставить всё как есть. Ведь что человеку нужно. Пол-литра молока, кусочек хлеба и радио, которое играет ночь напролет.

* Представительное здание Дворца Республики было возведено по проекту коллектива архитекторов Строительной академии ГДР под руководством Хайнца Граффундера – на пустыре, официально называвшемся площадью имени Маркса и Энгельса, где до 1950 года стоял дворец Гогенцоллернов, впоследствии снесенный; торжественное открытие «народного дома» состоялось 23 апреля 1976 года, спустя 32 месяца после начала строительства. Самой яркой приметой вытянутого пятиэтажного здания с плоской крышей стал фасад, облицованный зеркальным бронзовым стеклом и белым мрамором. Помимо зала для пленарных заседаний Народной палаты ГДР, рассчитанного почти на 800 мест, и Большого зала, вмещавшего до 5 тысяч человек, во Дворце Республики располагалось множество других кабинетов и помещений для проведения конференций, 13 ресторанов, восемь дорожек для боулинга, театр и дискотека.

Дворец стал средоточием политической и общественной жизни, центром культуры, отдыха и развлечений, здесь заседало руководство партии и государства, проходили съезды СЕПГ и собрания Народной палаты, важнейшие национальные и международные конгрессы. Излюбленным местом встреч был «стеклянный цветок», украшавший главное двухэтажное фойе, длина которого составляла 80 метров, а ширина 40. Другая достопримечательность – цикл из 16 крупноформатных картин выдающихся национальных художников под общим названием «Мечты коммуниста».

† Чтобы здание выдержало напор грунтовых вод Берлинской долины, чье образование завершилось еще в ледниковую эпоху, под фундамент была вырыта бетонная ванна, длина, ширина и глубина которой равнялись 180, 86 и 11 метрам соответственно. Каркас из стальных балок, воздвигнутый на основе восьми бетонных кернов, покрыли асбестоцементом. Использование распыленного асбеста, с 1969 года в строительстве уже запрещенного, санкционировал специально изданный правительственный указ.

23 августа 1990 года заседавшая во дворце Народная палата проголосовала за вступление ГДР в Федеративную республику Германии. Через месяц, 19 сентября, тот же орган принял решение о незамедлительном закрытии здания из-за высокой концентрации в его стенах асбеста. В 1992 году парламент ФРГ выступил с предложением о сносе Дворца. В период с 1998 по 2003 год специалисты изъяли около 5 тысяч тонн вредоносного вещества, заменив его другим материалом; в результате принятых мер наметились два варианта сценария: снос или капитальный ремонт. После устранения опасной для человеческого организма субстанции здание фактически было готово к отделке.

В 1991 году Дворцовой площади вернули историческое название, а в 2003 году, после многочисленных архитектурных конкурсов о ее будущем, бундестаг принял решение о сносе «очищенного» комплекса. В период с весны 2004-го до конца 2005 года бывший Дворец Республики вновь открыл двери для общественности, став главной площадкой художников, которые устраивали в его помещениях культурные акции.

Дату сноса несколько раз переносили – не в последнюю очередь из-за настойчивых протестов населения. В феврале 2006 года начался демонтаж. Шведская сталь базовой конструкции пошла на переплавку, после которой одна ее часть была продана в Дубай и использовалась там для строительства небоскреба Бурдж-Халифа, другая нашла второе применение в промышленной индустрии, в производстве моторов. В марте 2013 года начались работы по восстановлению исторического Городского дворца.

Она достала из сумки пучок спаржи, развернула и положила стебли на кухонный стол. Потом зачерпнула из коробки, стоявшей возле холодильника в темном углу, две пригоршни картофеля. На некоторых клубнях просвечивали зеленые пятна, а кое-где торчали коротенькие набухшие ростки. Похоже, место для хранения не самое темное. Лучше б, конечно, спустить всё это хозяйство в подвал, но тогда от привкуса угля уже не отделаться. Она взяла серое полотенце и накрыла им коробку как скатертью.

Стиральная машина полоскала белье по второму кругу. Если повезет, то за сегодня высохнет, – после обеда обещали солнце. Хотя небо хмурилось всё утро, и казалось, вот-вот пойдет дождь.

Она почистила картошку, позеленевшие участки – чуть основательнее, потом помыла, разрезала пополам и положила в миску возле плиты. Лучше всё подготовить заранее, конечно, если получится. На обед ей хватило парочки бутербродов, был выходной, но варить только для себя никогда не тянуло. Какой смысл?!

Она взялась смывать песок со спаржи, и тут в дверь позвонили. Схватив на ходу полотенце, она скользнула в коридор и открыла.

– Привет, Марлена, у тебя найдется минутка?

Это был Липпе со второго этажа. Он жил под ними, напротив.

– Разумеется, о чем разговор. Заходи! Я мигом, только закончу на кухне.

Липпе выглядел уставшим. Парень он был милый, без комплексов. По вечерам они любили вместе посидеть, пропустить стаканчик-другой, хотя в последнее время случалось такое довольно редко.

– Хольгер еще не вернулся?

Липпе мельком заглянул в гостиную.

Она покачала головой. Липпе учился на военного медика, как и Хольгер, но только пошел по стоматологии.

Липпе замер в дверях.

– Ох, Липпе, ботинки мог бы и не снимать.

– Да ладно, теперь уж поздно.

Сосед пожал плечами.

– Малышка спит?

Липпе повел головой в сторону спальни. Он действительно казался не в лучшей форме. Может, проблемы с Кармен?

– Спит без задних ног. Утомилась. Да и не удивительно, на свежем-то воздухе. Сделали с ней большой круг.

Сразу после обеда она задернула занавески и уложила дочку в кроватку. Та еще немного покрутилась, но вскоре затихла. Вообще-то, не мешало бы заняться уроками. Утром она про них даже не вспомнила.

Липпе что-то промямлил и запустил руки в карманы брюк:

– Юле тоже спит. Хоть вздохнуть спокойно, в воскресенье – великое дело.

Она продолжала выкладывать зеленые стебли на сухое полотенце.

– За спаржей тоже очередь? – Липпе вынул руки из карманов, сложил на груди и осклабился в широкой улыбке.

Она невольно рассмеялась. С колхозных полей, что начинались за городскими огородами, воровала не она одна. А тут зеленая спаржа. Такой дефицит – в магазине еще ни разу не выбрасывали. Ходят слухи, будто ее сразу отправляют в Берлин, во Дворец Республики.

– Да уж, надеюсь, никто не настучит. – Она вытерла руки о полотенце и сняла фартук.

– Выпить хочешь?

Липпе всё еще стоял босиком на пороге. Ростом чуть ниже Хольгера. Густые черные усы и залысина. Кожа бледная, чуть ли не восковая.

– Нет, нет. Не суетись, – отмахнулся он. – Я еще в огород хотел наведаться.

Вместе с квартирой Липперты в числе нескольких других семей получили от государства участок земли, сразу за новостройками, и этой весной возделали. Хотя какая это земля – сплошной песок. Пришлось снимать лопатой дернину и просеивать. Вокруг посадили картофель, чтобы оградить участок от сорняков. Липпе даже навоз раздобыл в сельхозкооперативе и поставил парник для лучшего урожая. У них же с Хольгером сбор вышел негустой. Но она и этому была рада. Горох, редис, морковка, фасоль, петрушка. Для клубники тоже место нашлось. Собрали, правда, маленькую плошку – не велика беда, всё лучше, чем ничего.

– Пойдем в гостиную.

Он пропустил ее вперед, она закрыла дверь в спальню и проследовала по коридору.

Солнце отбрасывало яркую полоску света на аквариумы, стоявшие слева от двери на самодельной полке. Хольгерова страсть. Гуппи, черные моллинезии, неоны и даже сомик, который почти всё время отсиживался в пещере. Поначалу у них был только один аквариум, но Хольгер стругал и стругал, так что вскоре подыскали место для второго, уровнем выше, а потом и для третьего, совсем маленького, под потолком. Получилась настоящая пирамида. Рядом поставили детский манеж.

Липпе сел на диван. Клетчатая рубашка на животе слегка натянулась. Рукава были засучены. Из-под них выбивались темные волосы.

– Марлене, мы…

Липпе глубоко вздохнул.

Потом подался вперед и сложил руки в замок.

– Мы долго думали, говорить тебе или нет.

Странно, с какой такой радости «мы», он же сидел тут один.

Липпе медлил.

– Ну так вот, – снова начал он, – ты ведь знаешь, мы вчера ездили в Берлин. Кармен выступала с докладом, а мы с Юле увязались за компанию. Здорово было, хоть какое-то разнообразие. – Его правая рука штрихом разрéзала воздух.

– Ах да, конечно. – Она совершенно об этом забыла.

– Ну и решили себя побаловать.

Его глаза обратились к окну. Теперь, когда свет лежал на кактусах, те казались невыносимо пыльными. Не мешало бы полить.

– Отправились, значит, во Дворец Республики, экзотика всё-таки, сама понимаешь.

В том, как стояли на ее ковре мужские ступни – босые, с волосатыми пальцами, – было что-то непристойное. Она перевела взгляд на точеные ножки журнального столика. Давным-давно Хольгер откопал его в соседней деревне, в заброшенном полуразвалившемся доме. Гнилое старье, изглоданное червями. Древоточины так и лезли в глаза. Это уже непоправимо. Помнится, как они везли трофей – водрузив на велосипед, который тянули через лес по песчанистым тропинкам.

– Послушай, Марлене, – снова начал Липпе, потягиваясь и расправляя плечи. – Мы видели там Хольгера. С другой женщиной.

Теперь он на нее посмотрел.

– В довольно пикантной ситуации. – Его подбородок чуть приподнялся, Липпе провел рукой по лицу и снова осел как тесто. – Мы только хотели, чтобы ты знала, – он как будто извинялся. – Сначала Кармен сказала, что нас это не касается, – он провел языком по зубам. – Но сегодня утром я спросил ее, а как бы она отреагировала, если бы Марлене застукала меня с другой женщиной и промолчала?

Пикантная ситуация? Пикантная ситуация. Бедняжка Липпе. Такой милый парень. Гораздо приятнее Кармен с ее немыслимым хвостом, затянутым туго-претуго, и родинкой над верхней губой справа, будто нарисованной.

– Без понятия, как в таких случаях поступать.

Его правая нога покачивалась туда-сюда.

– Может, тебе захочется поговорить с Кармен. Как женщине с женщиной?

Кармен работала фармацевтом. Между ними никогда не было особо теплых отношений.

– Да, и вот еще что: кажется, он нас не заметил, – добавил Липпе.

Стол был зеленый. Они покрасили его своими силами. Думали, так эстетично.

– Спасибо, – сказала она, не понимая толком почему.

Липпе встал и вытер руки о штаны.

– Я пойду.

Она слышала, как он обулся в коридоре, как закрыл за собой дверь и спустился по лестнице. Пыль плясала на свету. Если честно, смотреть на стол без слез было нельзя.

Он повернулся, ухватил с заднего сиденья портфель, положил на колени и открыл замок. Среди белья лежала шариковая ручка с водичкой внутри, подарок для малышки. Он взял ее.

– Мило, – сказал Ахим. – Девочка обрадуется.

Зеленоватая жидкость плескалась туда-сюда. Утка улыбалась. Хольгер спрятал ручку в портфель и достал бутерброды.

– Будешь?

Он развернул бумагу.

Ахим на секунду обратился к нему и замотал головой.

– Не-а, сейчас нет. – Он снова стал смотреть на дорогу. Машин было мало. – Не охота перебивать аппетит.

Хольгер впился в бутерброд. Хм, чайная колбаса. Хлеб не первой свежести. Намазан вчера утром, когда Марлене с малышкой еще спали. Чтобы никого не разбудить, он обулся на лестничной клетке, сбежал вниз, как всегда сигая через две ступеньки, а потом протопал километр до шоссе. С тех пор прошла целая вечность. Он снова завернул бутерброд в бумагу.

– На съедобное потянуло?

Ахим включил поворотник, нажал на газ и обогнал «ласточку».

Хольгер вытер руки о колени. Только сейчас он понял, как смертельно устал. В висках стучало. Он редко выпивал. С ранним подъемом и тренировками это никак не вязалось. На нем всё еще были спортивные трусы. Ахим настаивал, чтобы они выехали вовремя. Не терпелось, дескать, увидеть жену. После награждения победителей не оставалось даже времени попрощаться с Биргит. Но если откровенно, такой расклад его вполне устраивал.

– Слышь, притормози где-нибудь. Нужно дела сделать.

Он не любил прощаний. Никогда не знал, что сказать, и чувствовал большое облегчение, когда всё было позади.

– Чувак, у тебя мочевой пузырь как у девчонки.

Ахим свой парень, настоящий медведь. Не самый быстрый, но в метании гранаты с места мог утереть нос любому из них. Он двигался как в замедленной съемке. Процент попаданий больше пятидесяти.

Ахим посмотрел в зеркало заднего вида, пропустил одного, сбавил скорость, мигнул поворотником, съехал на проселочную дорогу и немного поодаль остановился. Мотор заглох, Ахим снял руки с руля и обратился к приятелю:

– Прошу вас, сударь. Как вам угодно.

Хольгер вышел из машины и занял позицию возле кустов. Он целил в крапиву. Зеленая изгородь заросла гречишником. Среди колючек висела неспелая ежевика. Через поле за межой тянулась высоковольтка, прямиком к одинокому двору, где стоял дом из обожженного кирпича, деревянный сарай, а рядом флагшток без флага. Еще зеленая рожь покачивалась на ветру. Чу́дная картинка. Но лучше не обольщаться – рано или поздно нагрянут комбайны. Он чувствовал затылком солнце.

Невольно вспомнилось, как он получил допуск к учебе, причем получил сразу после окончания школы – какое это было счастье. Тогда казалось, он сдвинет горы. И потом – венец всему – его имя на доске почета. Готическими буквами, как на грамоте. Рекорд не побит до сих пор.

Ну а теперь что? Вокруг летали назойливые комары. Он отмахнулся. Если не возникнет осложнений, через три года он станет врачом. Вопрос, считай, решенный.

– Не тяни резину, брат!

Биргит, разумеется, опять его пытала, когда, мол, следующая встреча. Он понятия не имел, что на это ответить.

Он зевнул. Подтянул штаны и вернулся к машине.

Ахим завел мотор, и они снова тронулись. Хольгер взял с заднего сиденья куртку, заткнул между стеклом и креслом и положил на нее голову. Потом посмотрел на приятеля. У того на лбу выступили капельки пота. Ахим всегда четко знал, чего хочет. И лишних слов не любил.

Хольгер повернулся к окну. Из машины мир виделся по-другому. Он уже проделывал этот путь, но только на поезде.

Они катили по мощеной дороге, через маленькое поселение. Он разглядывал встречных. Вон старушка в фартуке, посреди сада, руки в боки. Дальше семейная пара, еще молодые, толкают коляску по деревенской улице. Два паренька на велосипедах, несутся без рук по тротуару, виляют.

Глаза закрылись. Машину трясло. Он попробовал расслабиться. Ему доводилось бывать во Дворце, но только давно, еще с родителями. Вскоре после присяги. И почему-то в костюме. День помнился смутно. Хотя разговоров велось много. О флагах, о зеркальных стеклах, о мраморе и очередях.

Одному черту известно, кому первому пришла в голову эта идея – ему или Биргит. Всё получилось само собой. В очереди стояли недолго. Потом заглянули в винный ресторанчик, и пожалуйста – нашлись свободные места, да еще с видом на Шпрее. И это в субботу вечером! Всё происходило словно по волшебству. Он предложил ей стул, и она села, как будто так и надо. Их наряды никак не вязались с обстановкой, но ни ее, ни его это не волновало. Биргит сказала: есть повод для праздника. Победа им не досталась, но не убиваться же из-за этого. Из всех знакомых девушек только она брила подмышки.

Он открыл глаза и уставился на раздавленных всмятку насекомых, облепивших ветровое стекло. Вообще-то, полоса препятствий – самое неприятное. Если ее преодолеть, всё остальное уже не так страшно. Ров с водой и бег по пересеченной местности в сравнении с препятствиями просто прогулка.

Он снова сел прямо, завертел ручкой, опуская стекло, выставил наружу локоть. Подул приятный встречный ветер.

За окном проплывали поля и леса, телеграфные столбы, гигантские руины локомотивного депо, липовая аллея, которая никак не кончалась. Ведь он же врач. Пусть и недоучившийся.

Он скрестил руки за головой.

Ребенок стоял в кроватке, широко раскрыв глаза. Пухлыми пальчиками одной руки крепко цеплялся за решетку, другая лежала сверху и гребла в ее сторону. На губах играла улыбка, посверкивали белые зубки.

Она подняла малышку, положила на пеленальный столик возле их двуспальной кровати, сняла сперва ползунки, потом резиновые трусики и наконец мокрые насквозь марлевые подгузники.

Ребенок невнятно лопотал, боксируя кулачками воздух, снова и снова упираясь голыми ножками в ее груди и руки. Ватный матрасик для пеленания рябил от желтых мишек: мишка с воздушным шариком, мишка с зонтиком, мишка на пони. Мотивы чередовались.

Она взяла малышку, посадила на горшок, направилась в кухню – поставить на плиту чайник. Потом открыла настенный шкаф, достала банку с кофе и насыпала в чашку одну ложку. Когда вернулась в спальню, ребенок уже сосал кончик стеганого одеяла, которое сползло с родительской кровати. Она осторожно вытащила у него изо рта пропитанный слюной уголок, всучила вязаный мухомор, откинула одеяло и легкими движениями разгладила. Потом снова подняла малышку на матрасик и вытерла попу влажной тряпочкой.

Сложила из марли треугольный подгузник и только пропустила один его конец между ножками, как на кухне засвистел чайник. Мухомор упал на пол. Пара ловких движений, и поверх подгузника уже плотно сидели резиновые трусики, после чего она подхватила малышку и заторопилась в кухню.

Выключила газ и залила растворимый кофе кипятком. Ребенок цеплялся за блузку и жался головкой к ее шее. Она чувствовала грудью прикосновение судорожно сжатых ручонок. Перешла в гостиную и опустила малышку в манеж.

– Всё хорошо, – приговаривала она, смягчая хватку и высвобождаясь, – всё хорошо.

Потом вернулась в спальню, захватила горшок и побрела в ванную, вылила содержимое в унитаз, опустила крышку и села.

Окно было приоткрыто. Дети во дворе гоняли мяч. Среди новостроек эхом отдавались их крики. Она встала, откинула занавеску и выглянула на улицу. Какой-то паренек болтался на турнике вниз головой. Волосы – как нарисованные в воздухе черточки. Светленькая девочка в очках – эту она еще ни разу не видела – одиноко сидела на качалке. Девочка крепко держалась, потом встала, потянула балку вверх, оторвала от земли ноги и бухнулась на торчавшую из песка шину. Тут же поднялась на цыпочки и бухнулась снова – и так раз за разом. Она задернула занавеску. Наверное, белье давно постиралось.

Она открыла машинку, выдернула мокрые вещи и набила ими центрифугу. Придерживая правой рукой крышку, левой нажала на рычаг. Центрифуга пришла в движение. Вода хлынула в ванну, сначала большими волнами, потом всё меньше и меньше, и под конец бежала только струйкой, тонкой, постепенно иссякающей. Когда уже только капало, она отпустила рычаг, мотор еще какое-то время работал на холостом ходу, но вскоре выдохся.

Резиновая прокладка опять соскочила. Пришлось поправить, после чего она открыла крышку, выудила одну за другой из центрифуги вещи и стала вешать на веревку, натянутую через всю ванную. В основном пеленки, нижнее белье да полотенца. Вон сколько добра – до утра уж точно не высохнет. Простыню только на прошлой неделе меняла – всё по милости Хольгера, который ни с того ни с сего обмочился. Кто бы мог подумать.

Она защелкнула крышку центрифуги.

Хотела отнести горшок обратно в спальню, но тут ее взгляд упал на медали, висевшие в коридоре возле овального зеркала. Легкая атлетика, десятиборье, военное многоборье. Железки на пестрых ленточках. А ведь она еще молодая. Очень молодая.

Одним рывком она смахнула медали. Те звонко заклацали по полу. Зеркало закачалось, но осталось висеть.

Она поставила горшок возле кроватки, приоткрыла окно, проделала обратный путь по коридору на кухню и взяла кофе. Отнесла чашку в гостиную, поставила на зеленый стол и опустилась на диван.

Ребенок сидел в манеже, широко растопырив ноги, и рыдал. Лицо раскраснелось. С губ свисала ниточка слюны. В аквариуме, подернутом желтоватым светом, метался туда-сюда косяк неоновых рыбок. Вверх бежали маленькие пузырьки. Гуппи куда-то растворились. Равномерно зудел мотор. Сомик цвета черно-белого мрамора, присосавшись огромным ртом к стеклу, слизывал водоросли. В обведенных белым глазах ни капли жизни. Дверь в спальню с грохотом захлопнулась.

От обоев в розочку ее взгляд скользнул к камину цвета охры, задержался на встроенной стенке – телевизор, атлас, энциклопедия в двух томах, альбомы о соцреализме и Олимпийских играх, дальше – сансевиерия и кактусы на подоконнике, подушки в цветастых наволочках, сшитых во время беременности. Над диваном – две репродукции с парусниками, на столе – выточенная Хольгером ваза с фруктами.

В кружке по-прежнему болтался кофе. Она не сделала ни глотка.

Встала и побрела к манежу.

Красный свет завиделся уже издалека. Впереди маячил перекресток с мёковбергской радиовышкой. Потом пошел лес, который он знал вдоль и поперек. Сразу потянуло прохладой. Хольгер завертел ручку, поднимая окно. Ахим подал знак поворотником и прижался справа к автобусной остановке, рядом с шоссейной сторожкой.

– Ну, бывай. До завтра, значит.

Пальцы приятеля скользнули по рулю, обвитому серебристым плюшем.

– Спасибо, Ахим.

Хольгер подхватил сумку, открыл дверь и выбрался из машины.

Темно-синяя «лада», мигнув, снова вырулила на дорогу. Он смотрел ей вслед. Попытался вспомнить буквы и цифры на номере, но не смог. Наконец машина скрылась в лесу за поворотом.

Он повернулся и зашагал налево по узкой грунтовой дорожке. На полпути к поселку торчал одинокий фонарь. Он горел, хотя сумерки даже не сгустились. В свете фонаря поблескивала каменистая насыпь.

Длинный ряд домов, на одну-две семьи, начинался еще до указателя. В палисадниках цвели розы и дельфиниум. Над входом в сарай, который теперь использовали под гараж, висела на заржавевшей железяке старая конская упряжь. На размалеванной автобусной остановке за круговым перекрестком болталась, как всегда, компания подростков с велосипедами – покуривали. Две головы поднялись на секунду, едва приметно ему кивнули и снова поникли. По крайней мере, здороваются, хоть он и живет в одном квартале с вояками. Он перешел на другую сторону улицы. Из-за изгороди доносилось тихое журчание ручья. Речушка, какая-никакая, а всё же ориентир. Его можно придерживаться. Когда требования оговорены, всё намного проще.

После моста дорога забрала вверх. За церковью он свернул. Перед продуктовым дремал дамский велосипед с защитой для спиц ручной вязки. Его даже не пристегнули. Дальше вырисовывались очертания школы. В крайнем левом окне желтоватого бургомистрова барака приоткрытая занавеска. Но вот и новостройки – три дома, вытянулись лесенкой один за другим. Кое-где в окнах еще горел яркий свет. Асфальт закончился, дальше шел сплошной песок. Вдруг подуло прохладой. Он остановился, стянул с плеча тренировочную куртку и надел.

На детской площадке валялся старый волейбольный мяч с вмятинами. Краска с нижних перекладин на лазалке уже облупилась, – странно, вроде всё новое, не старше двух лет. Он задрал голову и нашел окна их квартиры. На кухне горел свет. В ванной было темно. Чего он ожидал? Если бы знать…

Хольгер открыл дверь и поднялся ступенька за ступенькой на два пролета. У Липпе голосил телевизор. Шаги гулко отдавались на лестнице. Гороховым супом разило от двери Шплетштёссеров.

Возле их квартиры держали вахту сапоги. Заляпанные землей и подернутые тонким слоем пыли. Коврик сбит. Хольгер поправил его ногой. На двери медная табличка с выгравированными именами – его, ее. Он и впрямь притомился.

Он знал, что ключ во внешнем кармане сумки, но всё равно позвонил. Из квартиры донесся звук захлопнувшегося холодильника. Прошла целая вечность, прежде чем дверь отворилась.

Она уже надела ночнушку. Когда он ее обнял, сначала уступила, но потом отвернулась. Он отпустил ее, загнал сумку под вешалку, сел на корточки и стал разуваться.

– Малая спит?

Он поднял голову.

Марлене коротко кивнула и ретировалась в кухню. Там стояла темень. Только лампа отбрасывала на скатерть круг света.

Он нырнул в тапочки и отворил дверь спальни. Ребенок мирно спал в кроватке, вытянув над головой руки. Дыхание ровное, неторопливое. Он вложил свой палец в маленькую полуоткрытую ладошку. Какая безмятежная картина. Поправил одеяло, вышел из комнаты и тихонько закрыл дверь. Сумка еще стояла под вешалкой. Он захватил ее с собой в кухню.

Марлене сидела за столом, откинув голову назад.

– Нас переиграли, зато у меня есть для малышки подарок. – Он положил перед собой ручку. Подошел к холодильнику, дернул дверцу, уставился внутрь и через секунду снова закрыл. Рядом с мойкой лежали картошка и зеленая спаржа – всё почищено. Сейчас бы ромашкового чаю, но возиться с чайником не хватало духу.

Он подошел к столу и отодвинул стул, сел, осторожно коснулся ее плеча, потом в нерешительности остановился и, не зная, что дальше, убрал руку.

Только теперь она удостоила его взгляда. Хольгер пожал плечами, сделал глубокий вдох, выдохнул… В ее глазах чернела ночь.

* Более тридцати лет жизни зульский священник и астроном-самоучка Готфрид Адольф Кинау посвятил изучению Луны. Его топографические рисунки до сих пор высоко ценимы селенографами, прежде всего из-за ювелирной их точности.

† Лишь малая часть наблюдений Кинау, среди которых сочинение 1848 года «О бороздах на Луне», дошла до наших дней; только две из его работ по селенографии были опубликованы в популярном астрономическом журнале «Сириус», да и они с большой долей вероятности сгорели вместе с архивом во время Второй мировой войны.

В 1932 году по инициативе Международного союза астрономов одному из кратеров южного нагорья, что на видимой стороне Луны, было присвоено имя Кинау, как предлагалось Эдмундом Нейсоном еще в 1876 году. «Номенклатурный справочник названий лунного рельефа», изданный в 1938 году Британским астрономическим обществом, содержит следующие данные: С. А. Кинау (?–1850), ботаник и селенограф, служил во владениях князя Шварценберга в Южной Богемии, автор двух работ о ядовитых растениях и грибах, увидевших свет в 1842 году. Проведенные по всему миру поиски ботаника Кинау, именем которого назван лунный кратер, не принесли никаких результатов. В 2007 году в списках американского ведомства по делам геодезии Соединенных Штатов его заменили на священника Готфрида Адольфа Кинау. О С. А. Кинау сведения отсутствуют по сей день.

Когда и под каким знаком я ступил в земной мир, прольет не много света на предмет наших изысканий. Достаточно упомянуть, что рождение мое случилось в одну из тех ежегодно повторяющихся ночей, в которые обрушиваются на землю леониды, являя один из самых впечатляющих световых спектаклей, коими звездное небо издревле балует невооруженный человеческий глаз; произошло это в тот самый час суток, когда яркий свет газовых фонарей и пришедших им на смену бесславных изделий еще не размягчил ночную тьму до нескончаемых сумерек. Так уж случилось, что во времена семинаристской молодости, накануне дня рождения, глазам моим однажды открылся искрящийся звездный ливень, священный огненный дождь, вскоре наполнивший весь небосвод мириадами вспыхивающих метеоритов и заронивший в моей душе невидимые семена, которые взошли только десятилетия спустя, но, взойдя, дали беспримерные по своему энтузиазму побеги – любовь к звездному небу, к планетам и их спутникам, какая в конечном итоге увлекла меня в высшие и, как говорится, весьма отдаленные сферы, кои нынче мне по долгу пристало называть родиной.

Поначалу – в силу сельского своего происхождения – я питал склонность к ботанике и лелеял искреннее желание после окончания обучения высокой науке лесоводства подыскать достойное место для деятельности, многогранность которой споспешествовала бы и моим любительским изысканиям.

И я нашел желаемое в родимых краях, заступив на службу управляющим так называемых верхних владений светлейшего князя Иоганна Адольфа Шварценбергского, второго представителя фамильной династии; на первых порах мне надлежало присматривать за хутором Бцы, потом за поместьем Форбес – землями особо уязвимыми вследствие неблагоприятного их положения на совершенно незащищенном правом берегу Влтавы; однако в дальнейшем из-за проведенной высокими инстанциями реформы я был призван в самый центр княжеской власти, олицетворением коего в то время являлся большой замок на вершине крутого утеса, высившегося над Влтавой, в городе Крумау. Здешние места полюбились мне, несмотря на суровость климата, вечную влажность, поздние и ранние заморозки, после которых земля – плодородная, но всё же сильно выветренная – едва успевала восстановиться; несмотря на то, что условия для сельскохозяйственной деятельности представлялись весьма неблагоприятными – тем больше, чем ближе подходили обширные территории к Богемскому лесу и его безбрежно-дремучим просторам, в чаще которых водились дикие медведи.

Помимо означенных обязанностей, какие выполнялись мною с неколебимым рвением, присущим молодому провинциалу домартовского периода, редкие свободные часы я посвящал уже не кормовым и зерновым культурам, задававшим тон в полевом цикле, но своеобычным явлениям токсической флоры, поскольку с давних пор предметом моего жгучего интереса являлись растения, приносившие человеку и скотине не столько пользу, сколько вред. И то, как они воздействовали на окружающее, завораживало меня более всего; однако в этом, по моему разумению, негласном порядке не хватало системы, из-за чего отличить безвредные травы от таких, которые нередко для жизни опасны, практически было невозможно, а ведь в каждом семействе встречались самые разные виды: как безобидные, навроде овоща, годные даже для употребления в пищу, так и те, что обладали иными свойствами, вызывали рвоту и удушье. То были времена, когда в деревнях Богемии грибы служили основным рационом питания, когда матери, чаявшие убаюкать младенцев или просто укрепить их сон, подкладывали в колыбели букетики Solanum nigrum, а травницы вершили свое роковое ремесло с помощью священной Anemone pulsatilla, когда помешательство охватывало всякого бедолагу, прельстившегося красотой переливчатых черных ягод Atropia belladonna.

Я собирал и подвергал досмотру всё, что росло вдоль троп и ручьев, на пустошах и лугах, обследовал полуистлевшие кишки скотины, околевшей после злосчастного лакомства, вел журналы наблюдений – и всё, дабы исполнить одно респектабельное свое намерение и издать справочник ядовитых растений и трав Богемии, а также трактат о произрастающих в здешних краях грибах, преимущественно съедобных, но чаще всего ядовитых. Благодатнейшим подспорьем для дальнейших моих изысканий стало затмевавшее все прочие учение о споровых, которое на протяжении долгого времени всерьез никем не принималось, но – благодаря Кромбхольцу и его беспримерным штудиям – совсем недавно было открыто заново; опираясь на это учение, я углубился в тайнобрачие растений, в коем видел гарантию сохранения рода.

Результаты этих наблюдений – хоть и недостаточных для выведения универсальных законов – встретили весьма благосклонную оценку. Завязался живой научный диалог, и вскоре я – новоиспеченный член сразу нескольких ученых обществ – уже вращался в кругах посвященных, стараниями которых мировое знание – пусть даже в такой скромной области, как перепись растений, – неустанно приумножалось. Славное было время. Я ботанизировал, следил за земельными книгами князя, вел себя безупречно, как подобает строгому начальнику и толковому подданному, и сверх того – чувствовал расположение к одной особе женского пола, отвечавшей мне взаимностью, сдержанной ровно в той мере, какая попускала дерзновенные мои порывы. Шли годы, за уборкой хлеба следовала молотьба, после сбора шишек хмеля срывали фрукты, скормив зеленый корм, сеяли свеклу; проводимые мною меры в целях умножения пахотных земель, вследствие которых выкорчевывались леса, поднималась целина, отводилась из болота вода и осушались до торфянистого дна пруды, – все эти меры в конце концов возымели благотворный эффект. Но пока я всецело радел о будущем и сосредотачивался на всякого рода практической пользе, личная моя наука со всеми ее изысканиями мало-помалу сходила на нет; в безбрежном море метаморфоз природа, чем ближе я подносил к ней свою лупу, тем сильнее походила на дикий хаос, обуздать который, казалось, не под силу ни одной властной руке, – то было ощущение, знакомое каждому, кто когда-либо мыслил увязать теорию с практикой. Ты трудишься не покладая рук, пытаясь упорядочить хаос и придать ему структуру, в твердой уверенности, что обогащаешь науку, хотя на самом деле только заводишь ее в тупик.

Постепенно к наполнявшим мою душу радужным представлениям о всеобъемлющем порядке примешалось трудноописуемое чувство, обнажавшее всю подлость того, что я совершал, и обострилось оно еще более после серии случаев незаконной вырубки леса, которая была осуществлена с поражавшей воображение безрассудной дерзостью. Каждый загубленный ствол занозой сидел в моей плоти, и она саднила так же, как саднила моя душа об утраченной чести, – я подолгу гулял в надежде очиститься от желчи бессилия, и мало-помалу рейды по лесу заменили мне посещение церкви. Но в один воскресный день, по обыкновению прочесывая непролазные богемские дебри, я зашел в глубокую чащу, где росли только ели и зияли несметные прогалины, усеянные после разновидных верхушечных ветровалов мертвой древесиной, что придавала лесу израненный вид; я блуждал, охваченный необъяснимым, осмелюсь даже сказать, вещим трепетом, и когда выдернул из земли особенно великолепный экземпляр папоротника и внимательно его рассмотрел, то сделал для себя весьма примечательное и совершенно бесспорное открытие: корни сей королевской травы имели форму убывающего полумесяца. Тот миг прозрения, которое с тех пор меня не отпускало, как не отпускает иного сон, был отмечен священной тишиной, не нарушаемой даже птицами, – ни крика, ни единого звука, ни пения. Я с готовностью принял это знамение свыше, чувствуя, как давит оно на душу тяжелым бременем. Но словно столь непреложного свидетельства было недостаточно, уже через несколько дней, ранним утром 8 июля 1842 года, меня накрыла гигантская тень голубовато-серого лунного диска, вставшего между мной и Солнцем, полным затмением которого мне – в силу тогдашнего своего местонахождения – увы, так и не удалось насладиться, в отличие от тех, кому посчастливилось оказаться всего в ста милях к югу. Когда в тот знаменательный день раскаленный шар уменьшился до тонкой полоски и озарявший двор свет сделался мертвенно-бледным, когда домашняя птица смолкла и укрылась в сарае, голова моя закружилась, кровь прилила к сердцу, и в наступившую вслед за этим секунду мне с ослепительной ясностью предстала одна простая истина: если исполнился намерения покорить могучее древо науки ботаники и взобраться до самого последнего его ответвления, ты должен обратить свои помыслы к величайшим явлениям неба, под сводом которого пребывает весь дольний мир. Насколько естественным было переметнуться от тайной жизни растений к загадочной и упорядоченной системе светил, я понял уже вскоре после того, как приступил к новым штудиям, ведь уже с незапамятных времен большинство алхимиков подвизались в ботанике, а самые выдающиеся из них в астрологии и в астрономии, подобно создателю известной теории о том, что у всякого растения есть на небе близнец в образе звезды. О том, сколь тесно связаны небесная наука и учение о ядах, не в последнюю очередь свидетельствуют строки из Откровения Иоанна, в его время малопонятные, предвестившие роковое падение на Землю звезды Полынь, какое не только обернулось гибелью трети планеты, но, как известно, уничтожило архивы записанного на кварцевом стекле человеческого ДНК, которому назначалось жить вечно, – всё это потребовало немедленного нашего вмешательства здесь и сейчас, невзирая на то, что испокон веков мы – опять же из соображений благоразумия – обыкновенно имели дело с миром, как говорится, аналоговым, а не с эфемерным нечто, состоящим из нулей и единиц и всецело зависящим от наличия электрического прибора. В те далекие дни человечеству, ослепленному наивной верой в непогрешимость своего удивительного дара изобретательства, довелось вновь столкнуться с тягчайшими последствиями собственного невежества. Теперь-то уж ясно: Земля – прибежище не самое надежное и не будет таковым никогда.

За год я не только хорошенько ознакомился с космическими феноменами, но и прикипел душой к ближайшему небесному объекту; мне доставляло неведомое прежде удовольствие изучать покрытое рубцами и шрамами тело, мало-помалу осваивать его во время ночных бдений и зарисовывать в деталях мерцающую его поверхность, покрытую замысловатыми увечьями и вместе с тем девственно-чистую, которую я обследовал в точности так же, как дотоле обследовал нежные мембраны невидимых глазу спор, но только на этот раз при помощи телескопа, купленного в Будеёвице, – с пятидюймовым диаметром и фокусным расстоянием в три фута. Далекое и близкое суть одно, высшая истина явлена во всяком творении, каким бы невзрачным и недосягаемым оно ни казалось, и узреть ее можно в микроскоп не хуже, чем в телескоп. Поскольку предметом прежнего моего увлечения было всё пограничное, я ничуть не удивился тому, что и на сей раз меня сразу захватили области, что называется, не от мира сего, доступные взору только в определенные фазы Луны, которая двигалась по известному ей одной мудреному закону. Как для Петрарки Цицерон, Сенека и Вергилий, тем же сделались для меня кратерный пейзаж Тихо с его бесподобной игрой теней в отблесках заходящего солнца, кольцевые горы Платона в утренние часы, цирк Гассенди на границе освещенности, пропорциональная воронка кратера Линнея – верными друзьями и безмолвными адресатами ночных бесед, которые я невольно вел с самим собой. Нет, они не давали ответов! Луна, как известно, субстанция молчаливая. И молчание ее благосклонно, оно не карало презрением, как делала надменная княжеская челядь, но было милостивым, исполненным сочувствия откликом на каждый мой благоговейный взгляд.

Изо дня в день я жил в ожидании ночи, томился, предвкушая наступление мглы, ради сияния сладостных звезд поглощавшей всё земное, я грезил о темном времени года, когда после раннего захода солнца можно было со спокойной совестью презреть мирские обязанности и безмолвно обратиться к служению новому господину.

Немногие готовы на такой шаг, на какой решился я, променяв верную карьеру на службе у князя и место в людской памяти на сомнительную перспективу, сулившую приобщение к таинству или познание высшей истины, – тут надобно не мужество, но смирение. И безусловно, определенное мастерство, чтобы уйти со сцены, пока о тебе еще помнят – тем более если ты занимаешь ответственный пост в великолепных владениях князя Крумау, почти не знающего себе равных, даже после всех тех горемычных лет, по истечении которых власть имущим в империи пришлось оплакивать не только отмену барщины, но и утрату лучших земель. Князь, радевший о процветании домена, как отец о чаде, из года в год его посещал, что ни для кого не было секретом; во время этих посещений он, обыкновенно, с озабоченностью и недоверием наблюдал и за моими занятиями, ведь я – безотцовщина – был всего на несколько лет его моложе и при других обстоятельствах мог приходиться ему братом, а то и в самом деле приходился, как намекнула мне матушка на смертном одре. Я сознавал, что за ее похоронами неизменно последуют другие, не менее скорбные, и, не испытывая ни малейшего желания участвовать в столь тяжком испытании снова, по собственному почину избрал судьбу, какая рано или поздно ожидала каждого – не всё ли равно, когда сотрется твое имя из чужой памяти: сразу, через четыре или сорок четыре поколения. Обстоятельства скорее благоволили моему замыслу, чем чинили препятствие: площадь подведомственных мне угодий сильно сократилась, оба моих чада, коим надлежало нести отцов опыт потомкам, покоились на погосте, унесенные великим мором, что разыгрался, подобно роковым неурожаям тех лет, вследствие пагубного воздействия Луны, – именного так полагала моя женушка в неистребимом своем заблуждении, и ни переубедить, ни смягчить ее боль, отзывавшуюся во мне немым упреком, я так и не смог, несмотря на отчаянные старания. Моей страсти она, разумеется, не разделяла, не имела также родителей, братьев и сестер, кто оплакал бы ее внезапную кончину или, чего доброго, заподозрил бы на сей счет что-то неладное. Взять ее с собой, согласно действовавшему тогда в природе закону, было никак невозможно; ибо каждому из нас надлежало оставить всё, как если бы ты переступал через последний порог.

Я приземлился в Mare Imbrium, не знающем солнца Море Дождей – подобно всем тем, кто проделывал тот же путь до и после меня, – нагой и продрогший, жадно глотая воздух, как и полагается при рождении. Когда истек положенный для карантина срок, меня произвели в стажеры. Вдохновленный подкупающей упорядоченностью, с какой всё здесь совершалось, я – ничтожнейшая частица исключительно совершенного, на мой взгляд, организма – с предельным рвением и точностью старался выполнять доверенные мне задачи, священная суть которых заключалась в начальной сортировке только что поступивших грузов.

В «Неистовом Роланде», как известно, Ариосто запустил в мир слух о том, что всё потерянное в земных пределах попадает к нам сюда, на Луну; идея эта почти дословно заимствована у Альберти, который, в свою очередь, услышал ее в Падуе, от одной тронувшейся умом прачки. Воистину впадают в крайность все трое, полагая, что обретут в удивительном мире всё то, что являлось предметом их тайной тоски: дни, прожитые впустую, погибшие империи, утихшие страсти и оставленные без ответа мольбы.

Действие центробежных сил на самом деле прямо противоположное – то не земной шар удерживает Луну на орбите, но Луна не дает сойти Земле с ее пути, а потому достойна называться планетой-матерью и, разумеется, архимедовой точкой, с помощью которой есть шансы перевернуть мир. Земля – ничто, но Луна – безмолвное, запятнанное известью зеркало, в жалком и, как принято считать, подчиненном положении, Луна – это всё; рано или поздно космическая страница будет перевернута, после чего доминантную роль в зыбкой системе станет играть Спутник, как, собственно, негласно играл уже с самого начала. Ведь это работник неизменно заключает договор с господином, а не наоборот, как не раз убеждался я на собственном опыте, будучи посредником между челядью и князем.

Мое переселение совпало по времени с первыми скромными опытами физиолога Майера, доказавшими, что движение и тепло лишь только разные проявления одной и той же силы, а следовательно, энергия по природе своей едва ли конечна. Закон ее сохранения помогает предотвратить потери и с незапамятных времен почитается на Луне как заповедь, он регулирует отношения между двумя светилами во всей их полноте и гласит: всякая вещь, достигнув здешних берегов, с лица Земли исчезает и после отбора независимой комиссии – беспристрастного, но не подчиненного никакой логике – находит дорогу в сей переходный мир и так оказывается в архиве, где отменены законы гравитации и извечное деление на живое и мертвое.

Увы, недолго длился фазис, когда в хранилище попадала любая вещь, но то было блистательное, хоть и давно прошедшее время. Если верить устным преданиям, дошедшим – невзирая на запреты – до наших дней, в здешних закромах лежали камни ольмеков, глиняная модель критского лабиринта из мастерской Дедала; ваза с изображением гибристики – аргосского праздника, посвященного служительнице муз Телесилле, во время которого женщины обыкновенно одевались в мужские одежды, а мужчины в женские; великолепный нос Большого сфинкса из Гизы; уже второй арабский перевод «Альмагеста», – свиток длиной двести двадцать футов, исписанный золотыми буквами, а также трагедия Еврипида «Полиид», где словно пробивают мрачную завесу забвения строки: «Кто знает, быть может, наша жизнь лишь смерть, а смерть начало жизни» – точнее, на мой взгляд, не выразить то, ради чего мы избраны или к чему приговорены; еще полдюжины атомных бомб, законсервированных в гренландских льдах; миниатюрное распятие из парасфеноида, извлеченного из лягушачьего черепа; целая серия дошедших до нас, но совершенно разнящихся списков книги «Тайная тайн»; искусно выполненный Симоне Мартини портрет Лауры де Нов, боготворимой Петраркой, который лишь подтверждал, сколь надменна на самом деле красота, бесчисленное множество раз воспетая в стихах; причудливые кодексы майя, которые умели прочесть только священнослужители, но кроме них – никто, а также на удивление внушительное собрание трудов, созданных женщинами, – названия этих творений я, к прискорбному своему сожалению, запамятовал.

За славной эрой последовала неопределенность, когда все хлопоты по отбору и сохранению архивных материалов лежали на плечах избранных; и хотя в рядах их находилось несколько замечательных мнемоников – услышав призыв, трудно было не податься в лунные сферы, – позже им пришлось уступить место не менее замечательным умельцам забывать, поскольку в ответственных кругах созрела убежденность, что те управятся с потоком новых поступлений еще более искусно.

Всё было почти как на Земле: каждое новое поколение производило очередную сортировку накопленных богатств, каждый новый правитель насаждал свою систему взглядов, и если на каком-то этапе практическая деятельность затихала, теория, напротив, – переживала триумфальный подъем. Периоды беспредельной халатности сменялись полосами избыточного радения обо всём, а в частых приговорках – дескать, и в то и в другое время достигнуто было многое, но еще больше оказалось упущено – никто не думал о нехватке места, не такой уж тривиальной, если речь идет об архиве, который сталкивается с ней со дня своего основания и разрешить которую не сумела ни одна надуманная система, учитывая, что здешние площади весьма скромны и лишь немногим превышают размеры Российской империи на пике экспансии.

Один указ предписывал обеспечить хранение фонда так, как это делали библиотеки с постоянным, но ограниченным доступом, в другой раз оригиналы заменили копиями – меньших размеров, но, как говорится, лучшей пробы; однако впоследствии выяснилось, что выбранный в качестве носителя материал не отвечал требованиям, обязательным для столь масштабной затеи, – в итоге добрая часть изумительных копий была признана непригодной и по всей форме утилизирована, как в свое время утратившие значение оригиналы.

Нередко принятые комиссией директивы вызывали у местного народа изумление; то были не самые достойные представители человеческой расы, а скорее случайное сборище неравных людей, связанных друг с другом разве что тончайшей ниточкой, когда-то протянутой к Луне, которая из далекой своей дали виделась каждой некогда сложившейся культуре по-разному. Так для доброй части управляющих то была соблазнительная дама, в то время как для меня – сообразно двум родным моим языкам – явление мужского рода; для маньчжуров – божественный заяц со ступой; а для иных сомнамбул и безумцев, если верить англосаксонской поговорке, – соблазном, склонявшим поселиться здесь навсегда. Последние выказывали странную тягу к одному кощунственному обычаю – перечислять в нескончаемых своих песнопениях всё, что погибло под разрушительным воздействием солнечного ветра; заклинательная эта практика длилась ночи напролет, и кое-кто – не только самые пропащие – за нее расплачивался, скоропостижно уходя из вечной жизни, если именно так угодно называть здешнее наше бытье. Неисторичность – лучшая из лунных добродетелей; на такой высоте нетерпимы даже к самым жалким проявлениям земной печали, а кто ей предавался, был не жилец; ведь у лунного архивариуса, с которым управляющему на Земле не сравниться, есть священное правило: служить в равной мере каждой вещи, душой ни к чему не привязываться (ради всеобщего же блага), тем более что ненасытное время отвращало свой волчий зуб только от малой части материи, до определенного срока позволяя ей сохраняться в первозданной форме.

Предписаниям комиссии, разумеется, не было конца, и вскоре неослабные усилия по сбережению фонда – включая установку неуничтожаемого блока памяти для всего, что уже поступило и что, возможно, еще поступит, – окончательно увлекли нас в сферы, далекие от реальности, к коим относилось и возвращение на Землю, которая, ни слухом ни духом не ведая о наших стараниях, невозмутимо вращалась перед нашими взорами точно стеклянный шарик под белым покровом облаков. С каждым разом от этого вида сердце мое щемило всё сильнее и сильнее, и не только у меня. Получив долгожданное повышение по службе, я, не встретив особых препятствий, перевел архив сначала на другую, не обращенную к планете сторону, и в конце концов – в недра Луны. И там, в беспросветных глубинах Озера Удовольствия, – внутренне надломленный неудачами предшественников и в равной мере ими же воодушевленный – я создал систему, блистательная суть которой заключалась в том, чтобы подвергать архивированию только ту материю, какая – прямо или косвенно – напоминала о Луне, – почин похвальный уже хотя бы ввиду того, что творения эти невольно воссоздавали историю эгоцентричной планеты, кружившей вокруг своей оси без остановки – подобно образам ночного бреда. Еще Аристотель высказал догадку о том, что сны и клоака нерасторжимо друг с другом связаны, и подобно тому, как лунные кратеры напитаны сокровенными мечтами нашей лунной братии, в кишечнике – месте, где пребывает душа и рождаются сновидения, – кишит разномастное племя примитивных и ненасытных бактерий.

Неописуемое чувство – сознавать, что делаешь благое дело, избавляя мир от артефактов, которые – в силу заложенной в них непростительной ошибки – не удостаивали Луну, родимое наше отечество, ни единым упоминанием – пусть даже извращенным, метафорическим, в духе романтиков и пришедших им на смену многочисленных подражателей. Всё, что в диком безумстве новых порядков удивительным образом сумело сохранить целостность и притом отвечало строгим требованиям моего отбора, всё находило место в Лунарии. В святая святых – вавилонский Канон затмений, написанные тушью розово-красные протуберанцы из альбома японских рисунков, странная – еще времен немого – кинокартина под названием «Первые люди на Луне», механические куранты с Селеной, верхом на позолоченном кентавре, оригинал трактата Галилея «Звездный вестник», в котором автор сравнивает форму лунного кратера с родной моей Богемией, а также несметные горы лунного камня, вновь вернувшегося к нам после многотрудных переговоров, в ходе которых по ключевым пунктам был достигнут прогресс да еще успешно пересмотрены условия возврата. Словом, всё вроде бы устроилось и шло превосходно, пока работало мое предписание – весьма, как я считал, прозорливое; однако потом упомянуть Луну стало недостаточно, нужны были внятные заявления, ведь даже в самых эффектных теориях издревле крылся один изъян: в Луне искали только Землю, ее недоразвитый образ, ущербного уродца-близнеца, чудом выжившего в незапамятной катастрофе, что привело в итоге к зарождению жизни: тогда совсем еще юная Земля столкнулась с безымянной планетой, и в результате мощного этого столкновения от нее откололся кусок, который, выйдя на собственную орбиту, стал ее спутником, – запоздалая, неудавшаяся копия, слепое зеркало, остывшая звезда.

Ах, почему не умерил я хоть малость безумное свое рвение! Во время очередной ревизии фонда между небесным диском из Небры и одним из первых рельефов лунных гор, изготовленным из воска супругой гофрата Витте, мне на глаза попался конволют селенографий, на которых я – к безмолвному ужасу – разглядел выведенную чужой рукой монограмму своего имени. Должно быть, так чувствовал себя Кеплер, когда лицом к лицу столкнулся во сне со своим демоном. Во мне также пробудились эмоции самые смешанные – а я-то думал, что оставил всё на Земле; рисунки, свидетельствовавшие скорее о прилежании, чем о таланте, вновь открыли моим глазам обожаемые горные формации, вблизи не производившие того ошеломительного потрясения, какое мне доводилось испытывать во время наблюдений издалека, которым были посвящены лучшие годы моей земной жизни. Из-под завесы забвения снова выступил тот благословенный час после полудня, даривший – благодаря отраженному от Земли вторичному свету – редкую возможность увидеть нынешнее свое поприще с неосвещенной стороны и графически его запечатлеть: ослепительный Аристарх, темные очертания Моря Влажности, черно-серый Гримальди, – упоенный нахлынувшими из безмятежной дремоты картинами прошлого, я вдруг ощутил давно угасший порыв, что когда-то завел меня в эти дали, в лабиринт из беспросветных пещер и запутанных, шероховатых трактов, где предмет безграничного моего восхищения – теперь это уже неопровержимо – сделался частью будничных хлопот, а лучезарное будущее растаяло и обернулось неприступным прошлым. Вокруг меня простиралось только настоящее, нежный цветок мгновения, но и оно норовило ускользнуть.

На пике своей деятельности я – наивно воображавший себя полноправным обладателем бесценных сокровищ, от которых веяло былыми радостями и недавними страстями, – стал чувствительным как обнаженный нерв. Плоть, казалось бы еще недавно служившая мне защитой, как некогда материнское лоно, эта плоть в одночасье остыла, исчезли высокие помыслы; внутри всё отчаянно противилось, я больше не желал подобно Сизифу упорно и бессмысленно тянуть прежнюю лямку, ибо никакие изощренные методы будущего не могли утаить истину, понятую мною, увы, только сейчас: Луна – как всякий архив – не место спасения, но безоглядного истребления, живодерня Земли; и ясно осознавая, что даже лунарию, плоду бесхитростного моего труда, из-за неслыханных по своей строгости и всё более изощренных предписаний грозит неминуемое уничтожение, я решил собственноручно положить конец тому, что рано или поздно должно было случиться.

Понять Луну означает понять себя, и сейчас, приблизившись к последней черте бренного своего существования, осмелюсь сказать: худо-бедно мне это удалось, пусть даже рожденная познанием боль так и не стихла, подобно тому как она обычно стихает по постижении других мудростей, скорее наоборот – высокая доза свела на нет целительные свойства, и оно обернулось ядом. Пóзднее озарение горчит как недоспелые плоды паслена. Луна осталась прежней, и прежней осталась Вселенная, старая как история, испещренная мерцающими огнями давным-давно угасших звезд. Я был человеком, как все, кому Луна – словно фантомный член – напоминала об утраченном однажды совершенстве, о глубочайшей травме, пережитой в час рождения, откровенная брутальность которого таила в себе еще бóльшую загадку, чем неотвратимо надвигающаяся смерть. Можно научиться воскрешать воспоминания, но забывать по щелчку пальцев не дано никому, домой уже не вернуться, как не уверовать в классификацию Линнея или в Иисусов крест, который уберег моего двойника от постигшей меня участи. Я расстаюсь с жизнью, какая больше не заслуживает называться таковой, а может, не заслуживала никогда, и ухожу со службы, по сути бесполезной, но не более, чем все прочие. Теперь-то я знаю: самое страшное позади, и какие бы новые ужасы ни стряслись, всё это – неминуемое следствие случившегося в прологе времен; близок тот далекий час, когда погаснет главное светило и подначальные ему небесные тела обратятся в пар. И как же хочется, чтобы уцелевшую мою бренную оболочку постигла участь священных елей Стожецкого леса, поваленных лесорубами на сто двадцать пятом году роста, еще в полном здравии; ни распилить, ни обработать исполинские стволы никто так и не смог, поскольку не сыскалось пилы, их толщине соразмерной, – вот и бросили их гнить на том же месте, а что еще оставалось. Ведь если на Земле в трухлявой плоти валежника вскоре водворяется богатейшая флора из мхов и грибов, если нестихающее тление в топке природы становится верным стимулом к жизни, в лунных кратерах по устранению отходов всё иначе – там не бывает второго рождения, нет ничего, кроме распада – в наимельчайшую, серую, насыщенную электричеством пыль, – и здешняя, крайне разреженная, близкая к вакууму атмосфера способствует этому необратимому процессу самым чудесным образом.

АВГУСТ (Гай Октавиан)

* 23 сентября 63 года до н. э., Рим

† 19 августа 14 года н. э., Нола

Первый римский император.

АКОСТА, Мерседес де

* 1 марта 1893 года, Нью-Йорк

† 9 мая 1968 года, там же

Американская писательница.

АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ

* 20 июля 356 года до н. э., Пелла

† 10 июня 323 года до н. э., Вавилон

Царь Древней Македонии.

АЛЕКСАНДРА (Дорис Нефедоф)

* 19 мая 1942 года, Хейдекруг

† 31 июля 1969 года, Теллингштедт

Немецкая певица.

АЛКЕЙ ЛЕСБОССКИЙ

* около 630 года до н. э., Митилены

† около 580 года до н. э.

Древнегреческий поэт.

АЛЬБЕРТИ, Леон Баттиста

* 14 февраля 1404 года, Генуя

† 25 апреля 1472 года, Рим

Итальянский гуманист.

АЛЬ-БИРУНИ, Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед

* 4 сентября 973 года, Кят

† 13 декабря 1048 года, Газни

Хорезмский ученый-энциклопедист.

АНАКСИМАНДР МИЛЕТСКИЙ

* около 610 года до н. э., Милет

† после 547 года до н. э., там же

Древнегреческий философ-досократик.

АПОЛЛОНИЙ ДИСКОЛ

1-я пол. II века, Александрия

Древнегреческий грамматик.

АПОСТОЛ ПАВЕЛ (Савл из Тарса)

* до 10 года н. э., Тарс

† после 60 года

Еврейский миссионер и апостол.

АРИОСТО, Лудовико

* 8 сентября 1474 года, Реджо-нель-Эмилия

† 6 июля 1533 года, Феррара

Итальянский поэт и гуманист.

АРИСТОТЕЛЬ

* 384 год до н. э., Стагира

† 322 год до н. э., Халкида

Древнегреческий философ.

АРМСТРОНГ, Луи

* 4 августа 1901 года, Новый Орлеан

† 6 июля 1971 года, Нью-Йорк

Американский джазовый музыкант.

АФИНЕЙ

II – III века н. э., Навкратиды

Древнегреческий писатель.

БЕР, Иоганн Карл Ульрих фон

* 1 января 1741 года, Банделин, Бусдорф

† 27 сентября 1807 года, Беренхофф

Немецкий землевладелец.

БЕР, Карл Феликс Вольдемар граф фон

* 23 июля 1835 года, Беренхофф

† 10 июня 1906 года, там же

Немецкий землевладелец.

БЕР, Карл Феликс Георг фон

* 8 марта 1804 года, Штрезов

† 18 июня 1838 года, Банделин

Немецкий землевладелец.

БЕР, Карл Фридрих Феликс граф фон

* 24 апреля 1865 года, Беренхофф

† 5 сентября 1933 года, там же

Немецкий землевладелец.

БЕР, Мехтхильд графиня фон

* 17 июля 1880 года, Картлов

† 11 ноября 1955 года

Немецкая графиня.

БЕРГЕР, Людвиг

(Людвиг Бамбергер)

* 6 января 1892 года, Майнц

† 18 мая 1969 года, Шлангенбад

Немецкий кинорежиссер.

БИТОН, Сесил

* 14 января 1904 года, Лондон

† 18 января 1980 года, Брод-Чалк

Английский фотограф и художник-декоратор.

БОНХЁФФЕР, Дитрих

* 4 февраля 1906 года, Бреслау

† 9 апреля 1945 года, концлагерь Флёссенбург

Немецкий теолог, участник движения Сопротивления.

БОРХЕС, Хорхе Луис

* 24 августа 1899 года,

Буэнос-Айрес

† 14 июня 1986 года, Женева

Аргентинский писатель.

БУГЕНВИЛЬ, Луи Антуан де

* 11 ноября 1729 года, Париж

† 31 августа 1811 года, там же

Французский мореплаватель.

БУДДА (Сиддхартха Гаутама)

* 563 год до н. э., Лумбини

† 483 год до н. э., Кушинагар

Духовный учитель, основатель буддизма.

БУРДЕЙЛЬ, Пьер де (сеньор де Брантом)

* около 1540 года, Перигор

† 15 июля 1614 года, Брантом

Французский писатель.

ВАШИНГТОН, Джордж

* 22 февраля 1732 года, округ Уэстморленд

† 14 декабря 1799 года, Маунт-Вернон

Первый президент США.

ВЕЗАЛИЙ, Андреас (Андриес Виттинг ван Везель)

* 31 декабря 1514 года, Брюссель

† 15 октября 1564 года, Закинф

Фламандский анатом и хирург.

ВЕРГИЛИЙ (Публий Вергилий Марон)

* 15 октября 70 года до н. э., близ Мантуи

† 21 сентября 19 года до н. э., Брундизий

Римский поэт.

ВИВЬЕН, Рене (Полин Мэри Терн)

* 11 июня 1877 года, Лондон

† 10 ноября 1909 года, Париж

Британская поэтесса.

ВИТТЕ, Вильгельмине

* 17 ноября 1777 года, Ганновер

† 17 сентября 1854 года, там же

Немецкая ученая-астроном.

ВОЛЬФ, Макс

ГАЛИЛЕЙ, Галилео

* 15 февраля 1564 года, Пиза

† 8 января 1642 года, Арчетри

Итальянский ученый.

ГАРБО, Грета (Грета Ловиса Густаффсон)

* 18 сентября 1905 года, Стокгольм

† 15 апреля 1990 года, Нью-Йорк

Шведская и американская актриса.

ГАСКИЛЛ, Анна

ГЕЙНСБОРО, Томас

* 14 мая 1727 года, Садбери

† 2 августа 1788 года, Лондон

Английский живописец.

ГЕРИКЕ, Отто фон

* 30 ноября 1602 года, Магдебург

† 21 мая 1686 года, Гамбург

Немецкий физик.

ГЕРОДОТ

* 490/480 год до н. э., Галикарнас

† 430/420 год до н. э., Фурии

Древнегреческий историк.

ГЕСИОД

* до 700 года до н. э., вероятно Аскра

† предположительно VII век до н. э.

Древнегреческий поэт.

ГЕФЕСТИОН

* около 360 года до н. э., Пелла

† зима 324/323 год до н. э., Экбатана

Полководец Александра Македонского.

ГЁТЕ, Иоганн Вольфганг фон

* 28 августа 1749 года, Франкфурт-на-Майне

† 22 марта 1832 года, Веймар

Немецкий поэт.

ГИЛБЕРТ, Марта

* 30 ноября 1866 года

† 1943 год, Нью-Йорк

Американская поэтесса.

ГИЛБЕРТ, Сьюзен

* 19 декабря 1830 года, Дирфилд

† 12 мая 1913 года

Американская издательница.

ГИПАТИЯ

* около 355 года, Александрия

† Март 415 года или 416 года, там же

Греческая ученая, математик, астроном и философ.

ГИТЦИГ, Фридрих

* 8 ноября 1811 года, Берлин

† 11 октября 1881 года, там же

Немецкий архитектор.

ГОМЕР

2-я половина VIII века или 1-я половина VII века до н. э.

Древнегреческий поэт.

ГОРАЦИЙ (Квинт Гораций Флакк)

* 8 декабря 65 года до н. э., Венузия

† 27 ноября 8 года до н. э., Рим

Римский поэт.

ГРАФФУНДЕР, Хайнц

* 23 декабря 1926 года, Берлин

† 9 декабря 1994 года, там же

Немецкий архитектор.

ГРИГОРИЙ VII (Гильдебранд Салернский)

* 1025–1030 годы, Гильдебранд

† 25 мая 1085 года, Салерно

Папа Римский.

ГУРМОН, Реми де

* 4 апреля 1858 года, Базош-о-Ульм

† 27 сентября 1915 года, Париж

Французский писатель.

ГЮНТЕР, Джейн

* 17 августа 1916 года, Нью-Йорк

† 22 мая 2020 года, там же

Американский редактор.

ДАЖО, Мирин (Арнольд Геррит Хенске)

* 6 августа 1912 года, Роттердам

† 26 мая 1948 года, Винтертур

Голландский артист.

ДАРВИН, Чарлз

* 12 февраля 1809 года, Шрусбери

† 19 апреля 1882 года, Даун-Хаус

Английский натуралист и путешественник.

ДЖОНСОН, Сэмюэл

* 18 сентября 1709 года, Личфилд

† 13 декабря 1784 года, Лондон

Английский писатель.

ДИКИНСОН, Эмили

* 10 декабря 1830 года, Амхерст

† 15 мая 1886 года, там же

Американская поэтесса.

ДИОНИСИЙ ГАЛИКАРНАССКИЙ

* около 60 года до н. э., Галикарнас

† после 7 год до н. э., Рим

Древнегреческий ученый.

ДУЗЕ, Элеонора

* 3 октября 1858 года, Виджевано

† 1 апреля 1924 года, Питтсбург

Итальянская актриса.

ЕВРИГИЙ

ЕВРИПИД

* 485–480 годы до н. э., Саламис

† 406 год до н. э., Пелла

Аттический драматург.

ЗАРМАР

ЗОРОАСТР (Заратустра)

II или I тысячелетие до н. э.

Основатель первой монотеистической религии.

ИИСУС ИЗ НАЗАРЕТА

* 7–4 годы до. н. э., Назарет

† около 30/31 года н. э., Иерусалим

Мессия, предсказанный в Ветхом Завете.

ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ

I век н. э.

Еврейский проповедник покаяния.

ИСИДОР СЕВИЛЬСКИЙ

* около 560 года, Картаго-Нова

† 4 апреля 636 года, Севилья

Отец церкви.

КАРУЗО, Энрико

* 25 февраля 1873 года, Неаполь

† 2 августа 1921 года, там же

Итальянский оперный певец.

КАССИЙ ДИОН

* около 164 года, Никея

† между 229 и 235 годом

Историк греческого происхождения.

КЕПЛЕР, Иоганн

* 27 декабря 1571 года (юл.), Вайль-дер-Штадт

† 15 ноября 1630 года (григ.), Регенсбург

Немецкий ученый-энциклопедист.

КИНАУ, Готфрид Адольф

* 4 января 1814 года, Виннинген

† 9 января 1888 года, Зуль

Немецкий проповедник и селенограф.

КЛАВДИЙ (Тиберий Клавдий Нерон Германик)

* 1 августа 10 года до н. э., Лугдунум

† 13 октября 54 года н. э., Рим

Римский император.

КЛЕИДА

КЛИФФОРД БАРНИ, Натали

* 31 октября 1876 года, Дайтон

† 24 апреля 1972 года, Париж

Американская поэтесса, писатель.

КОЛТРЕЙН, Джон

* 23 сентября 1926 года, Хамлет

† 17 июля 1967 года, Нью-Йорк

Американский джазовый музыкант.

КОНФУЦИЙ

* предположительно 551 год до н. э., Цюйфу

† предположительно 479 год до н. э., там же

Китайский философ.

КОРТОНА, Пьетро да (Пьетро Берреттини)

* 1 ноября 1596 года, Кортона

† 16 мая 1669 года, Рим

Итальянский зодчий и живописец.

КРОМБХОЛЬЦ, Юлиус Винценц фон

* 19 декабря 1782 года, Оберполиц

† 1 ноября 1843 года, Прага

Немецкий миколог.

КУК, Джеймс

* 7 ноября 1728 года, Мартон

† 14 февраля 1779 года, остров Гавайи

Английский мореплаватель.

КЮРИ, Мария

* 7 ноября 1876 года, Варшава

† 4 июля 1934 года, Пасси

Польско-французская ученый-физик.

ЛАРИХ

ЛАРОШФУКО, Франсуа де

* 15 сентября 1613 года, Париж

† 17 марта 1680 года, там же

Французский писатель.

ЛЕННЕ, Петер Йозеф

* 29 сентября 1789 года, Бонн

† 23 января 1866 года, Потсдам

Прусский ландшафтный архитектор.

ЛЕССИНГ, Теодор

* 8 февраля 1872 года, Ганновер

† 31 августа 1933 года, Мариенбад

Немецкий писатель.

ЛИННЕЙ, Карл фон

* 23 мая 1707 года, Росхульт

† 10 января 1778 года, Уппсала

Шведский естествоиспытатель.

ЛУКИАН САМОСАТСКИЙ

* около 120 года н. э., Самосата

† после 180 года или около 200 года н. э.

Греческий сатирик.

МАГЕЛЛАН, Фернан

* 3 февраля 1480 года, Саброза

† 27 апреля 1521 года, Мактан

Португальский мореплаватель.

МАЙЕР, Юлиус Роберт

* 25 ноября 1814 года, Хайльбронн

† 20 марта 1878 года, там же

Немецкий физиолог.

МАНИ

* 14 апреля 216 года, Мардину

† 14 февраля 276 года или 26 февраля 277 года, Гундешапур

Духовный учитель, пророк.

МАРТИНИ, Симоне

* 1284 года, Сиена

† 1344 года, Авиньон

Итальянский художник.

МИХАИЛ ИТАЛИК

† до 1157 года

Византийский ученый.

МОНРО, Мэрилин (Норма Джин Мортенсон)

* 1 июня 1926 года, Лос-Анджелес

† 5 августа 1962 года, там же

Американская киноактриса.

МОНТЕВЕРДИ, Клаудио

крещен 15 мая 1567 года, Кремона

† 29 ноября 1643 года, Венеция

Итальянский композитор.

МОНТЕГЮ, Джон (4-й граф Сэндвич)

* 3 ноября 1718 года

† 30 апреля 1792 года, Чизик

Английский дипломат.

МОУРУА

2-я половина XVIII века

Житель острова Мангаиа, встреченный Джеймсом Куком.

МОЦАРТ, Вольфганг Амадеус

* 27 января 1756 года, Зальцбург

† 5 декабря 1791 года, Вена

Австрийский композитор.

МУРНАУ, Фридрих Вильгельм (Фридрих Вильгельм Плумпе)

* 28 декабря 1888 года, Билефельд

† 11 марта 1931 года, Санта-Барбара

Немецкий кинорежиссер.

МУССОЛИНИ, Бенито

* 29 июля 1883 года, Предаппио, Эмилия-Романья

† 28 апреля 1945 года, Джулино-ди-Медзегра

Итальянский политический деятель.

НАВУХОДОНОСОР II

* около 640 года до н. э.

† 562 год до н. э.

Нововавилонский царь.

НЕЙСОН, Эдмунд (Эдмунд Невилл Невилл)

* 27 августа 1849 года, Беверли

† 14 января 1940 года, Истборн

Британский селенограф.

НОВ, Лаура де (Лаура де Сад)

* 1310 год, Авиньон

† 6 апреля 1348 года

Возлюбленная поэта Франческо Петрарки.

НОЙМАН, Терезе (Рези из Коннерсройта)

* Апрель 1898 года, Коннерсройт

† 18 сентября 1962 года, там же

Немецкая крестьянка, мистик.

ОВИДИЙ (Публий Овидий Назон)

* 20 марта 43 года до н. э., Сульмона

† предположительно 17 год н. э., Томы

Римский поэт.

ПАЛЛАДИНО, Эвсапия

* 21 января 1854 года, Минервино-Мурдже

† 16 мая 1918 года, Неаполь

Итальянская последовательница спиритуализма.

ПЕТРАРКА, Франческо

* 20 июля 1304 года, Ареццо

† 19 июля 1374 года, Аркуа

Итальянский гуманист.

ПИРАНЕЗИ, Джованни Баттиста

* 4 октября 1720 года, Мольяно-Венето

† 9 ноября 1778 года, Рим

Итальянский архитектор.

ПИТТАК

* 651/650 год до н. э.

† около 570 года до н. э.

Древнегреческий тиран.

ПЛАТОН

* 428/427 год до н. э., Афины или Эгина

† 348/347 год до н. э., Афины

Древнегреческий философ.

ПОЛИГНОТ

V век до н. э.

Древнегреческий художник.

ПОЛЛУКС, Юлий (Юлий Полидевк)

II/III век н. э.

Древнегреческий философ-софист.

ПСЕВДО-ЛОНГИН

I век н. э.

Анонимный древнегреческий писатель.

РАЙТ, Ханна

РАФАЭЛЬ (Рафаэль Санти)

* 6 апреля или 28 марта 1483 года, Урбино

† 6 апреля 1520 года, Рим

Итальянский живописец и зодчий.

РЕМАРК, Эрих Мария

(Эрих Пауль Ремарк)

* 22 июня 1898 года, Оснабрюк

† 25 сентября 1970 года, Локарно

Немецкий писатель.

РОБЕР, Юбер

* 2 мая 1733 года, Париж

† 15 апреля 1808 года, там же

Французский живописец.

САККЕТТИ, Джулио

* 17 декабря 1587 года, Рим

† 28 июня 1663 года, там же

Итальянский кардинал курии.

САККЕТТИ, Марчелло

* 1586 год, Рим

† 15 сентября 1629 года, Неаполь

Итальянский банкир.

САПФО

* между 630 и 612 годом до н. э.

† около 570 года до н. э.

Древнегреческая поэтесса.

СВЕДЕНБОРГ, Эммануэль

* 29 января 1688 года, Стокгольм

† 2 марта 1772 года, Лондон

Шведский мистик.

СЕНЕКА, Луций Анней

* около 1 года н. э., Кордуба

† 65 год н. э., окрестности Рима

Римский философ.

СИМОНИД КЕОССКИЙ

* 557/556 год до н. э., Иулида

† 468/467 год до н. э., Акрагант

Древнегреческий поэт.

СКАМАНДРОНИМ

СОКРАТ

* 469 год до н. э., Алопека

† 399 год до н. э., Афины

Древнегреческий философ.

СОЛОН

* около 640 года до н. э., Афины

† около 560 года до н. э.

Древнегреческий государственный деятель.

СТРАБОН

* около 63 года до н. э, Амасья

† после 23 года н. э.

Древнегреческий историк.

ТАСМАН, Абель

* 1603 год, Лютьегаст

† 10 октября 1659 года, Батавия

Голландский мореплаватель.

ТЕЛЕСИЛЛА

1-я пол. V века до н. э.

Древнегреческая поэтесса.

ТЕРЕЗА ИЗ ЛИЗЬЁ (Святая Тереза младенца Иисуса и Святого Лика)

* 2 января 1873 года, Алансон

† 30 сентября 1897 года, Лизьё

Французская святая.

ТОЗЕЛЛИ, Энрико

* 13 марта 1883 года, Флоренция

† 15 января 1926 года, там же

Итальянский композитор.

ТРАЯН (Марк Ульпий Нерва Траян)

* 18 сентября 53 года, Италика или Рим

† 8 августа 117 года, Селинунт (Киликия)

Римский император.

УАЙЛДЕР, Билли

* 22 июня 1906 года, Суха

† 27 марта 2002 года, Лос-Анджелес

Американский кинорежиссер.

УИТМЕН, Уолт

* 31 мая 1819 года, Уэст-Хиллс

† 26 марта 1892 года, Камден

Американский поэт.

УОЛЛИС, Сэмюэл

* 23 апреля 1728 года, Камелфорд

† 21 января 1795 года, Лондон

Британский мореплаватель.

ФЕМИСТОКЛ

* около 524 года до н. э.

† около 459 года до н. э., Магнесия на Меандре

Греческий политик.

ФИЛОДЕМ ИЗ ГАДАРЫ

* около 110 года до н. э., Гадара

† около 40–35 года до н. э., Геркуланум

Философ-эпикуреец.

ФРАНК, Анна

* 12 июня 1929 года, Франкфурт-на-Майне

† февраль или начало марта 1945 года, концлагерь Берген-Бельзен.

Еврейская девочка, автор посмертно изданных дневников.

ФРЕЙД, Зигмунд

* 6 мая 1856 года, Фрайберг, Моравия

† 23 сентября 1939 года, Лондон

Австрийский психолог.

ФРЕЙД, Люсьен

* 8 декабря 1922 года, Берлин

† 20 июля 2011 года, Лондон

Британский художник.

ХАРАКС

ХОУ, Джеймс Вонг (Вон Чунчим)

* 28 августа 1899 года, Гуанчжоу

† 12 июля 1976 года, Лос-Анджелес

Американский оператор и режиссер.

ХОФМАН, Эрнст

* 7 декабря 1890 года, Бреслау

† 27 апреля 1945 года, Потсдам

Немецкий киноактер.

ХРИСИПП ИЗ СОЛ

* 289–277 годы до н. э., Солы

† 208–204 годы до н. э., предположительно Афины

Древнегреческий философ-стоик.

ЦЕЦ, Иоанн

* около 1110 года, Константинополь

† около 1180 года, там же

Византийский ученый.

ЦИНЬ ШИХУАНДИ (Ин Чжэн)

* 259 год до н. э. Ханьдань

† 10 сентября 210 года до н. э., Гуанцзун

Первый император Китая.

ЦИЦЕРОН, Марк Туллий

* 3 января 106 года до н. э., Арпинум

† 7 декабря 43 года до н. э., Формии

Римский оратор, философ, ученый.

ШВАРЦЕНБЕРГ, Иоганн Адольф

* 22 мая 1799 года, Вена

† 15 сентября 1888 года, Фрауенберг

Немецкий князь.

ШЛЕЕ, Георгий Матвеевич (Джордж Шлее)

* 1901 год, Санкт-Петербург

† 1964 год, Париж

Американский бизнесмен русского происхождения.

ШПЕЕР, Альберт

* 19 марта 1905 года, Манхайм

† 1 сентября 1981 года, Лондон

Немецкий архитектор.

ШУЛЬТЕСС, Арманд

* 19 января 1901 года, Невшатель

† 29 сентября 1972 года, Аурессио

Швейцарский художник и мыслитель.

ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ

*около 28 октября 1466, 1467 или 1469 года, Гауда

† 11 или 12 июля 1536 года, Базель

Голландский гуманист.

ЮНГ, Карл Густав

* 26 июля 1875 года, Кесвиль

† 6 июня 1961 года, Кюснахт

Швейцарский психиатр.

Карта Эрнста Дебеса из атласа Адольфа Штилера, на которой, возможно, изображен остров Туанаки (ÜberalleTheile der Erdeund über das Weltgebäude. Gotha, 1872).

Каспийский тигр в Берлинском зоопарке. 1899.

Figuras celetiprope Quedlinburg umefossi («Скелет ископаемого животного, найденный в окрестностях Кведлинбурга»). Гравюра на меди, выполненная Христианом Людвигом Шейдтом для книги Готфрида Вильгельма Лейбница «Протогея» (Лейпциг, 1749).

Юбер Робер. Руины виллы Саккетти. 1760. Каприччо. Графитный карандаш, акварель. Галерея Альбертина, Вена. Инв. № 12432.

Эрнст Хофман. Кадр из фильма «Мальчик в голубом». 1919.

Оксиринхский папирус XV (1922) № 1787. Здесь показаны приведенные в тексте фрагменты № 70 и № 78.

Замок Беренхофф до 1900 года. Фонд Музея города Гютцкова.

Отрывок из коптско-манихейской библиотеки IV века, цитируемый в рассказе.

Каспар Давид Фридрих. Грайфсвальдская гавань. 1810–1820.

Арманд Шультесс. Древо психоанализа. Фото Ханса-Ульриха Шлумпфа. 1971.

В основе рассказа, который построен по принципу монтажа, лежит материал, собранный Хансом-Ульрихом Шлумпфом, а также книга об Арманде Шультессе и его попытке реконструкции Вселенной (Schlumpf H.-U. Armand Schulthess. Rekonstruktioneines Universums. Zürich: Patrick Frey, 2011).

Федеральный архив. Снимок 183-1986-0424-304. Фото Петера Хайнца Юнге.

Рисунок Готфрида Адольфа Кинау с изображением северо-западной части Южного полюса Луны. Опубликован в новой серии популярного астрономического журнала «Сириус» (том XI, № 8, август 1883).

Пер. П. Соболевой, цит. по: Арии итальянских композиторов XVI – XVIII веков / сост. Н. Богданова. М.: Музыка, 1988. – Здесь и далее – примечания переводчика.

Пер. Е. Лысенко, цит. по: Борхес Х. Л. Натаниел Готорн // Х. Л. Борхес. Письмена Бога. М.: Республика, 1992. С. 151.

Каждому назначен свой день (лат.).

Здесь и далее стихи Сапфо цит. по пер. В. Вересаева.

«Керкос» на жаргоне того времени означало «половой член», а греческое άνδρος переводится как «мужчина».