Взвывшая сигналка заставила заскрипеть зубами и убрать щуп, с помощью которого я считывал данные с объекта. Правила безопасности в этой лаборатории были просто драконовскими, поэтому, чтобы не быть выдворенным с работы, от которой я нахожусь в постоянном экстазе, приходилось этим правилам подчиняться беспрекословно. Наличие же камер исключало различного рода хитрости со стороны персонала.

Аккуратно положив щуп в специальную выдвижную емкость с дезинфицирующим раствором, я вышел из камеры и попал в шлюз, где на меня обрушились мощные струи воды, пены и сбивающие с ног потоки воздуха. После обработки я уже смог выйти в «грязную раздевалку», где стянул защитный костюм и засунул его в бак. Кто убирал костюмы из бака и затем подвергал их глубокой обработке, меня волновало мало, главное, что кто-то этим занимался. Оставшись абсолютно голым, прошел в душевую, где тщательно вымылся, затем через комнату с УФО-облучателями, в которой меня высушили все те же потоки стерильного воздуха, вышел в уже обычную раздевалку и быстро оделся в свою одежду. Я уже завязывал кроссовки, когда дверь в раздевалку открылась и в нее зашла представительная делегация во главе с директором нашего засекреченного института, работающего на благо отечественного обороностроительного комплекса. В толпе замелькали погоны с маленькими звездами, но в большом количестве, и большие звезды, от блеска которых можно было ослепнуть, а среди них скромно белели несколько лабораторных халатов.

— Василий Эдуардович, что случилось? — я вскочил с лавки, на которой сидел, плюнув на не завязанный кроссовок, благодаря всех богов, что одевался быстрее, чем они шли, потому что предстать перед комиссией, а то, что эти звездные генералы могли быть только проверяющей комиссией — это ежу понятно, в чем мать родила — удовольствие так себе, ниже среднего. — Тревога…

— Это была учебная тревога, Романов, — ректор тяжело вздохнул. — Чтобы показать генералу Курову, что ученые тоже могут быть дисциплинированными и ответственными.

Захотелось грязно выругаться. Они вообще представляют себе, насколько сложно хотя бы подойти к объекту? Не говоря уже про то, что все эти бесконечные раздевания-одевания и помывки скоро приведут к тому, что у меня все волосы вылезут, везде. А ведь мне еще тридцати нет. А еще обиднее из-за того, что именно сегодня объект не проявлял вообще никаких волнений, спокойно давал себя исследовать… Так, Романов, спокойно, вдох-выдох. Надо терпеть. Как говорится, диссертация требует жертв. Остается только надеяться, что не с моей стороны.

— И что же исследует этот ваш Романов, что требует такой секретности? — генерал Куров повернулся к Резнику, напрочь игнорируя меня, словно меня здесь вообще нет и они говорят о каком-то другом Романове. Ненавижу вояк, особенно таких вот, как этот — зацикленных на уставах и приказах. И вот как ему объяснить, чем же здесь занимается Романов, чтобы он мозг себе не свернул? Резник тем временем вздохнул.

— Мы не знаем, что это за вещество, — он поморщился, увидев презрительный взгляд генерала и услышав недоуменное ворчание его свиты. — Это нечто совершенно новое и еще не изученное… Это материя, снятые первоначальные данные с которой напоминают по свойствам антиматерию, но потом они изменились на совершенно противоположные и начали напоминать свойства экзотической материи, и это… это нечто удивительное…

— И что она делает, эта ваша антиматерия?

— Это очень сложно объяснить…

— А вы постарайтесь, — Куров прищурился. — Потому что, если я не пойму ее ценности, я буду ходатайствовать перед Самим о снижение или даже полном прекращении финансировании данного объекта. В него и так уже о…лиарды денег влили, а результатов до сих пор никаких.

— А что, на новую дачу не хватает? — мне показалось, что я проговорил это мысленно, про себя, вот только злобный взгляд генерала, брошенный в мою сторону, убедил меня, что я лох, потому что произнес эту фразу хоть и очень тихо, но вслух.

— Вот этот слишком умный Романов мне сейчас все объяснит, а уж потом мы с ним мои дачи обсудим.

Я умоляюще посмотрел на Резника, но тот только плечами слегка передернул, мол, сам виноват, теперь выкручивайся.

— Единственное, что нам удалось выяснить — объект земного происхождения, и это наиболее удивительная новость из всех, которые нам удалось с него считать. Чисто теоретически с помощью объекта мы сможем стабилизировать пространственно-временные червоточины, то есть сделать более стабильным мост Эйнштейна-Розена, и тогда появится шанс… — начал выкручиваться я, но увидел полное непонимание на лицах проверяющих, на Курова я не смотрел, чтобы не сделать еще какую-нибудь глупость. — Эм, в общем, смотрите, — я схватил свой ежедневник и вырвал из него лист, который скрутил в трубку и быстро закрепил, чтобы концы не расходились. — Представим, что вот это наша вселенная на протяжении всей ее истории. Если вдруг случится, что появятся два каких-нибудь объекта, астрофизики называют их «рты», которые начнут давить на пространство одновременно с двух сторон, то в итоге эти стороны сблизятся друг с другом критически близко. Настолько близко, что может произойти прокол, — я сжал бумагу, показывая, насколько смогут приблизиться две точки вселенной, а затем ударил в место этого прокола ручкой. — Вот это и есть червоточина. Видите, мы можем через этот прокол попасть к тому краю практически мгновенно. Вот только они нестабильны и практически мгновенно разрушаются. Но Эйнштейн предположил, что существует некая «экзотическая материя», которая может сделать червоточину более стабильной…

— Я знаю эту теорию, — Куров ощерился. — Не считайте, что к вам прислали идиота в погонах. Вы думаете, что нашли «экзотическую материю»?

— Мы не знаем. Василий Эдуардович же только что вам это сказал, — я бросил бумагу на скамью. — Объект нестабилен. Он постоянно меняется. То он показывает все свойства вещества, то антивещества, то вообще не пойми что. У меня иногда складывается впечатление, что он может быть одновременно и «ртами», и стабилизатором моста.

— Разве такое возможно даже чисто теоретически? — Куров задумчиво провел пальцем по губам.

— В том-то и дело, что нет, — я развел руками.

— И вы считаете, что, изучив этот объект, мы сможем путешествовать во времени?

— Ну, почему бы и нет? Только зачем?

— Чтобы изменить историю, например, — генерал криво усмехнулся.

— Я считаю, что историю невозможно изменить, — твердо ответил я.

— А как же «эффект бабочки»? — в голосе Курова появилось ехидство.

— А как же принцип самосогласованности Новикова? — мы смотрели друг другу в глаза, словно больше в этой раздевалке никого кроме нас не было.

— Простите, а что это за принцип Новикова? — в наш диалог умудрилась влезть какая-то дамочка в военной форме.

— Если совсем кратко, то при перемещении в прошлое вероятность действия, изменяющего уже случившееся с путешественником событие, будет близка к нулю. То есть, что бы ты ни делал, как бы ни старался изменить прошлое, а соответственно настоящее, ты не сможешь этого сделать, потому что все твои действия уже учтены историей. Также считается, что путешественник во времени не может изменить прошлое, потому что для него оно уже произошло. Но чисто теоретически это могут сделать аборигены, если их правильно настроить и мотивировать, ведь для них будущее еще не настало. — Куров уже откровенно усмехался.

Да кто ты такой, мать твою? Ты не простой вояка, это ежу понятно. Так четко изложить одну из сложнейших теорий — это нужно постараться. У меня бы так не получилось. Я, кажется, ему завидую.

— А вы сами как считаете? — внезапно спросил я генерала.

— Я считаю, что прошлое возможно изменить, вот только оно в этот момент перестанет быть нашим прошлым, а станет прошлым в параллельной вселенной. И да, я верю в теорию мультиверсума, если вы об этом. Но мы же рассматриваем лишь теоретические вероятности, не так ли? — Мы все синхронно, как болванчики, закивали головами. — Хорошо. Я хочу видеть объект.

— Это невозможно, — осторожно высказался Резник. — Объект слишком нестабилен, и к нему нежелательно подходить никому, кроме нескольких ученых, с кем он уже как бы «знаком».

— Я не собираюсь к нему подходить, — Куров даже поморщился. — Я хочу понаблюдать за тем, как это сделает, ну, например, Романов. Это возможно?

— Да, в принципе, да, — Резник посмотрел на меня умоляюще.

Я же вздрогнул от нехорошего предчувствия. Объект не любит, когда к нему бегают туда-сюда, я не хочу рисковать. Но взгляд директора обещал мне блаженство, если я сейчас снова надену костюм и постою рядом с объектом. Кивнув, я стянул с ноги так и не завязанный кроссовок и забросил его в свой шкафчик. Директор тут же начал махать руками:

— Прошу, пройдите за мной в зону наблюдения, не будем мешать Петру Алексеевичу облачаться в защитный костюм.

Подойти к объекту было гораздо проще, чем уйти от него. Зайдя в камеру, я встал у стены, даже не делая попыток приблизиться к начавшему разворачивать свои щупальца-протуберанцы объекту, внешне напоминающему небольшое солнце, только не настолько горячее и яркое.

— Каково его происхождение? — я услышал голос Курова через канал включенной внутренней связи.

— Я же уже сказал, мы не знаем точно. Только то, что в его составе нет ни единого элемента неземного происхождения. Исходя из этого мы сделали вывод, что он все-таки с Земли, но откуда именно… Однажды он внезапно появился посреди камеры. Просто появился, без малейших посторонних действий с нашей стороны. У нас очень много теорий…

В этот момент в камере начало происходить нечто странное. Объект немного увеличился в объеме, а затем принялся стремительно сужаться прямо посредине, словно намереваясь разделиться пополам.

— О боже… — в голосе генерала появилась такая гамма различных чувств, что я даже не сумел выявить основную.

— Это одна из теорий, — Резник, похоже, не замечал, что творится в камере. — Какого черта происходит?! — О, а теперь заметил. — Романов! Петя! Выходи оттуда!

Да я и сам вижу, что пора сваливать. В громоздком костюме двигаться было очень неудобно, но я старался из-за всех сил пошевеливаться. Как только я начал движение, объект принялся стремиться к разделению гораздо быстрее. Меня охватила паника. Я что есть сил поспешил к выходу из камеры, и когда уже практически достиг его, огромный красно-черный шар, который и был объектом, с негромким хлопком разделился надвое. От обеих половинок в разные стороны пошли флюктуации, видимые невооруженным взглядом, которые накрыли меня, отшвырнув к стене со страшной силой. Это последнее, что я видел, а пронзившая спину боль была последним, что я почувствовал.

Искореженное тело в порванном защитном костюме, бывшее совсем недавно подающим большие надежды ученым-физиком Романовым Петром Алексеевичем, бережно вынесли из камеры двое людей, облаченных в защитную одежду. Объект, который после гибели исследователя снова соединился в единое целое, неподвижно висел в стороне и не демонстрировал ни малейшей активности, но выносящие тело все равно с опаской посматривали в его сторону, стремясь как можно быстрее уйти из камеры.

— Мне жаль вашего человека, — генерал Куров смотрел на потерянного директора института Резника без малейшего сочувствия, — но работы с объектом должны быть продолжены. Я сообщу, что это направление весьма перспективно.

— Но… Петя…

— Это всего лишь побочные потери, Резник. Такое иногда случается, — резко оборвал его генерал. — Возьмите себя в руки и продолжайте исследования.

— Конечно, мы не бросим заниматься объектом, — Резник тряхнул головой. — Романов не первый ученый, погибший во имя науки, и далеко не последний.

— Ну вот и отлично, я рад, что мы поняли друг друга, — Куров потрепал директора по плечу и поспешил уйти из института, чтобы сообщить о результатах проверки.

Тяжелый, удушающий запах ладана затуманивал мозг, раздающийся со все сторон шепот напоминал гул прибоя и вызывал неосознанную панику, а раздавшееся совсем рядом: «Миром Господу помоли-и-мся», — пропевшееся раскатистым сочным басом, чуть не довело до кондрашки, заставив содрогнуться всем телом.

Что происходит? Что, вашу мать, происходит? Я только что пытался убежать от проявившего непонятную активность объекта, а сейчас стою… где, черт подери, я стою?! На руку капнуло что-то обжигающее. Опустив глаза, увидел, что держу в руке восковую свечу и расплавленный воск капает мне на пальцы, обжигая, но, как ни странно, приводя в чувство.

«Упокой, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставлевшуюся рабу Твою, сестру нашу Наталию…»

В груди все сжалось, а горло перехватило готовое вырваться наружу рыдание. Наташа, Наташенька, сестренка, как же так? За что ты забрал эту душу безгрешную?

Стоп. Какая Наташа? У меня нет сестры Наташи. У меня вообще нет родственников, я сирота с позапрошлого года, когда мои родители погибли в автокатастрофе. Что происхо…

— Государь, пора прощаться.

Я резко обернулся и уставился на шепчущего мне в ухо парня… мужчину… я не могу понять, какой у него возраст, потому что его рожа посыпана какой-то пудрой, а на башке нелепый парик с буклями… Что?! Какой парик с буклями?! Мой взгляд опустился ниже: длинный камзол, белые чулки, панталоны чуть ниже колен с бантами, на ногах туфли тоже с бантами… Меня объект зашвырнул на какую-то реставрацию? В музей? В мой персональный ад, где главным чертом моя историчка подвизалась? Потому что я, как и все уважающие себя физики-математики, гордо игнорировал гуманитарные науки, кроме, разумеется, иностранного языка, которых я теперь знаю аж целых три и без знания которых хрен бы мне по всей морде, а не аспирантура, и совсем не учил историю, полагая, что нам преподают лажу и что история — это псевдонаука, которую всегда пишут победители, причем так, как им это вздумается. Нет, учил, конечно, но спустя рукава, на зачет, опять-таки ради аспирантуры, наука требует жертв, что ни говори.

— Государь, пора попрощаться. Сейчас вынос тела…

Иван Долгорукий, внезапно пронеслось в мозгу молнией. Друг сердечный Ванька, товарищ по всем проказам, как в детстве, так и в отрочестве…

Я попятился и налетел спиной на попа в рясе, стоящего так близко ко мне… А почему поп стоит так близко? Разве так можно? Они же вроде дистанцируются от прихожан, или нет? Я не знаю, я не так чтобы часто церковь посещал, точнее никогда. Поп тем временем так интенсивно размахивал кадилом, что с него искры летели в разные стороны. А еще он совершенно не ожидал такого вероломного нападения сзади. Развернувшись, чтобы посмотреть на нечестивца, который позволил себе вытворять подобное, он в этот же момент в очередной раз размахнулся кадилом… Блямс! Тяжеленная штуковина это их кадило, я вам скажу, как только в себя приду. Сведя глаза к переносице, я начал оседать на пол.

— Государю плохо! — раздалось со всех сторон. — Медикуса, живо!

— Государь умирает!

— Ой, люди добрые, что же это творится-от? Не успела Наташенька свет Алексеевна преставиться, так и государь наш Петр Алексеич за сестренкой своей…

Сознания я не потерял, но осознавал, как меня куда-то волокут, так, будто видел сон, словно со стороны, вот только себя я в этом сне не видел, только ряженых в нелепых париках. В лицо ударил холодный воздух, немного приведший меня в чувства. Резануло по глазам ярким светом, особенно ярким после полутемного помещения собора, который тут же выдавил жгучие слезы, застилающие глаза, и заставил зажмуриться. Поэтому я не видел ни куда меня везли, ни на чем. Все происходило на уровне чувств. Меня бережно подняли, уложили на что-то мягкое и закутали в одеяло, или какой-то его аналог. Судя по ощущениям, это был не автомобиль, не было ощущения замкнутого пространства и резких, присущих даже самым дорогим авто запахов. Та штуковина, на которую меня уложили, резко дернулась и покатилась, а конное ржание и немного неровный ход, рывками, не давали простора воображению, оставляя всего одну версию: то, на чем меня везли, тащила за собой лошадь.

Очень скоро мы остановились: и лошадь, и то, на чем меня везли, ну пусть будут сани, все-таки снег, мороз, холодящий не укутанные щеки и нос, явно это зима, и, соответственно, я сам — остановились. Меня снова схватили несколько рук и снова куда-то потащили. И хотя я пришел в себя уже окончательно, только лоб сильно болел, куда меня поп благословил, но открывать глаза боялся, поэтому всю дорогу изображал из себя труп.

Пока меня тащили, создавая при этом определенную суматоху, я пытался прислушиваться, чтобы понять глубину собственного бреда, но все, в чем я преуспел, это понимание, что я государь и, похоже, умираю, а ведь буквально только что Господь забрал у них у всех Наталию Алексеевну, и что же теперь им всем делать, горемычным?

Распахнулись очередные двери, меня весьма аккуратно, надо заметить, водрузили на нечто мягкое, как я понимаю, это кровать, при этом даже не стащив с ног обувь, и опять начали голосить что-то про лекаря или медикуса, я так и не понял, чем они отличаются друг от друга. Какого на хрен лекаря? Я не позволю себя иголками тыкать, им только дай волю, сразу же поллитра крови сцедят и другие физиологические жидкости выдавят. Чтобы прекратить это безобразие, я решил приоткрыть один глаз. И сразу же наткнулся взглядом на сидящего на моей кровати Ивана Долгорукова. Это что, шутка юмора такая? Я же вроде государь, тогда почему он сидит в моем присутствии, да еще и на моей кровати! Или я государь, хм, весьма специфических нравов, настолько специфических, что мой явный фаворит может себе и не такое позволить? Нет-нет-нет, только не это. Я нормально отношусь к чужим извращениям, но ровно до того момента, пока они не коснутся непосредственно меня самого. Так что а не пойти ли тебе, Ваня, погулять?

— Не надо лекаря, и медикуса тоже не надо. Я хочу побыть один, — а голос-то у меня как ослаб и какой-то высоковатый стал. Это, наверное, от волнений и неприятностей с объектом он у меня на две октавы повысился.

— Но, государь, Петр Алексеевич… — начал был Долгорукий, но тут уж я не выдержал. Мне крайне важно понять, что происходит, а для этого мне нужно остаться одному.

— Все вон! Оставьте меня! — я вскочил на колени и указал рукой, я надеюсь, что в том направлении была все-таки дверь. — Я хочу побыть один. Мне нужно… — я лихорадочно соображал, что же мне нужно такого, что заставит их убраться, потому что, что бы ни думали о разных государях, всей полноты власти и влияния даже вот на такие моменты у них не было. Как там в популярной когда-то песенке пелось: «Все могут короли… но жениться по любви не может ни один король». Хоть и не все. Петр, который первый смог, Луи, который Четырнадцатый, тоже смог, но уже в конце жизни и тайно, но смог же! Что-то меня куда-то не туда понесло, но это понятно, стресс и все такое… Что же, что же… о, придумал. — Мне необходимо помолиться за душу Наташеньки, вымолить у нее прощение, — не знаю, насколько я донимал сестру, но прощение всегда есть за что просить, у любого члена семьи.

Я не смотрел на тех, кто находится в комнате, столпившись вокруг кровати, отметил только, что одеты они примерно как Долгорукий. Отличия были незначительные и касались прежде всего париков. Краем глаза уловил, что они молча уходят, а кто-то начал креститься и что-то бормотать себе под нос, вероятно, молитву, но иногда до меня доносилось что-то про «дедову кровь», непонятно, но это не главное, потом разберусь. Я же продолжал смотреть на Ивана. Тот в свою очередь задумчиво смотрел на меня, словно стружку снимал. Очень расчетливый взгляд. Не хочется ему оставлять меня одного в такой момент, ой как не хочется, а с другой стороны, не оставить тоже не может, не поймут-с. Наконец он принял решение. Тяжело вздохнув, Иван Долгорукий поднялся с кровати и, прежде чем уйти, очень четко проговорил:

— Ежели что, я буду тут за дверью. Зови при любой надобности, Петр Алексеевич, — поклонившись, он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я некоторое время смотрел в ту сторону, куда он ушел, а затем соскочил с постели и принялся метаться по комнате в поисках зеркала, потому что что-то мне подсказывало, что никакая это не реставрация и что я выгляжу немного не так, каким привык видеть себя в зеркале за последние двадцать шесть лет. Это было невероятно, но слишком уж правдоподобно выглядел Иван Долгорукий, чтобы сойти за реконструктора, так же как и все остальные.

Зеркало нашлось в обширной гардеробной, где вдоль стены висели километры различных камзолов, мундиров, сорочек, панталон, чулок и прочего весьма необходимого каждому уважающему себя мужчине добра. Отдельно стояли разнокалиберные туфли, многие из которых были украшены драгоценными камнями или весьма удачной имитацией, с обязательными бантами и пряжками, и все на каблуках, иногда весьма высоких. Хорошо, что не шпильки, и то радость. Так же в ряд выстроились сапоги типа ботфорты, все вычищенные так, что в отсутствие зеркала вполне можно в них посмотреться. Ну и различные шляпы, куда же без них. Зеркало было огромное, во весь рост в резной раме, завешанное белой тряпкой. Ну конечно же, траур, такое дело, но, надеюсь, Наташенька простит своего непутевого брата, — так думал я, рывком срывая тряпку, закрывающую зеркальную поверхность.

На меня смотрел подросток лет тринадцати-пятнадцати. Высокий и нескладный, как и все подростки этого возраста, но уже с наметками на хорошую фигуру. В нелепом парике. Я стянул парик и подошел к зеркалу поближе. Темно-карие глаза, высокий лоб под длинными темно-русыми волосами, длинный нос, чуть заостренный подбородок — это лицо к тому времени, как парень достигнет зрелости, еще несколько раз может поменяться. Но не урод, однозначно. Почему я думал, что старше? Ну конечно, я старше, мне двадцать шесть лет… Нет, мне тринадцать… И я…

Я схватился за голову, которую словно начало рвать на части. Кто я?! Я — Романов Петр Алексеевич. С этим согласились оба моих альтер эго. Виски снова прострелила боль, и я, задыхаясь, упал на пол, между туфлями и ботфортами, сжимаясь в комок и с трудом сдерживая рыдания.

Боль отступила внезапно, так же, как и пришла, но я все еще лежал на полу и боялся пошевелиться. Боялся, что она вернется, заставляя корчиться на полу, не в состоянии даже позвать на помощь. Наконец, перевернувшись на спину, я начал рассуждать более рационально. Точнее, словно на мгновение раздвоившееся сознание стало единым, это хорошо, значит, это не шиза. Одновременно с этим пришло полное понимание того, что произошло и что со мной сотворил гребаный объект. Итак, я Романов Петр Алексеевич, двадцати шести лет от роду, попал в Романова Петра Алексеевича, тринадцати лет от роду. Я помню некоторые вещи, которые знал он, но это больше похоже на последействие, остаточное затухающее эхо совсем недавно функционирующих электрических потенциалов, так что долго надеяться на эту память не следует. Нужно, пока это возможно, «вспомнить» как можно больше, чтобы избежать ненужных вопросов.

Шокирован ли я? Признаться, очень. Но мы так часто рассуждали на эту тему, так часто строили предположения, что это возможно, или будет возможно, как только объект раскроет перед нами хотя бы частичку своих тайн, что я уже даже представлял себя не раз в подобном положении. Ведь во время экспериментов могло произойти всякое, что, собственно, и произошло, а так как я был ведущим специалистом, исследующим объект, то в очереди на его воздействие, каким бы оно в итоге ни оказалось, стоял под номером один. Что опять-таки и случилось. Конечно, я не думал о плохом, работа меня захватила с головой, но исключать все возможности я, естественно, не мог. Так что я не могу сказать, будто такое положение дел убило меня наповал, нет. Вот только, судя по всему, по червоточине перенеслось только мое сознание, в виде… ну не знаю, электромагнитного импульса, я не изучал подобных перспектив, который, попав в моего полного тезку, как самого близкого по определённым параметрам донора, напрочь выжег этого самого тезку из реальности, оставив лишь быстро затухающее эхо от его пребывания в этом теле. А что в таком случае произошло с моим телом? Не знаю, и на данном этапе знать не хочу. Это не критичная величина, во всяком случае пока. Я же не могу быстренько изобрести и каким-то образом сотворить объект, который бы перенес меня обратно. Так что пути назад для меня нет, даже чисто теоретически. Печально, но ничего не поделаешь.

И что же мне делать? А что я могу сделать? Только жить. Потому что существует принцип самосогласованности Новикова, который невозможно не учитывать, особенно в моей ситуации.

Я поднялся с пола и еще раз посмотрел на себя в зеркало. Ну что, пацан, будем эпатировать публику, отказавшись носить эти блохогенераторы? Я повертел в руке парик. Будем, но не сейчас. Сейчас мне главное понять, кто я такой, чтобы хотя бы примерно представлять, что ждет меня в этом новом для меня будущем.

Как бы плохо я ни знал историю, знал я ее достаточно для того, чтобы точно сказать: Романовых Петров Алексеевичей на престоле Российской империи было двое, и у каждого их них была сестра Наталия. Я бы расхохотался, не будь все так непросто на самом деле. Итак, первый Петр Алексеевич не подходит, потому что в столь юном возрасте не носил париков и не слишком любил Долгоруковых, которые были всю жизнь в контрах с его дружком сердешным Александром Данилычем, а Иван, великовозрастный друган, как раз Долгорукий и есть. Самый что ни на есть князь, надо же. Значит, остается только внук первого Петра, Петр Второй Алексеевич. Что я о нем помню? Да ни хрена я о нем не помню, потому что подросток на престоле — это всегда мощно. Балы, охота, бабы, кони… Что там еще? Помню, читал забавную книженцию про то, что это самый Петручио, в тело которого вбило мои электроны, в свои неполные пятнадцать успел попробовать все, что может предоставить жизнь: вино рекой, неразборчивые связи, травка… нет, последнее не из этой оперы, но трубку он курил, как паровоз. Он, кажется, даже в собственную тетку был влюблен со всем пылом своих пубертатных, наполненных гормонами, годов. Интересно, а там что-то было? Нет, не помню. Что еще? Еще был Верховный тайный совет, все те же Долгорукие и отправление Меншикова в Сибирь. Вот вроде бы и все. Ах да, этот самый Петр Второй совсем ненадолго пережил свою сестру Наталью, которую сегодня хоронили. Он, то есть я, умрет через год от оспы, если я ничего не предприму. А что бы я ни предпринял, это уже учтено историей! Принцип самосогласованности Новикова, чтоб его! Значит, мне остался год, всего год!

Тут я не выдержал и все же расхохотался. Я хохотал и хохотал, пока не понял, что рыдаю навзрыд, уткнувшись в подушку, на которую упал, даже не осознавая, что делаю. Это просто истерика, обычная банальная истерика, которая скоро должна пройти. Наверное. Я, во всяком случае, на это очень сильно надеюсь. Но она не проходила, и рыдания продолжались перемежаться с хохотом, и от бессилия я бил кулаком подушку и пытался понять, что же мне сделать, чтобы изменить историю хотя бы в самой малости — не сдохнуть через год от черной оспы! Прививки еще не придумали, и эта зараза выкашивала население, собирая очень большие жатвы. А еще, как показала практика, она не щадила никого — вон целый император от нее скоро окочурится. Когда там Дженнер свои исследования опубликует? Слишком поздно для меня он их опубликует. Что же делать? Что мне делать?! Почему именно со мной сработал объект? Я не просил об этом и не хотел, я не хотел! Почему именно сюда и именно в этого мальчишку, которому жить осталось год? Постепенно рыдания начали стихать, пока не перешли во всхлипывания. Ну ничего, я же еще жив? Значит, поборемся.

Найдя за занавеской таз и стоящий тут же кувшин с водой, я умылся, отыскал в секретере писчие принадлежности и принялся тщательно вспоминать, что же случится за следующий год и на что я смогу повлиять, чтобы переломить этот чертов принцип. Может быть, если мне удастся сделать это раньше, то история, дойдя до развилки, свернет в другую сторону? Да, появится альтернативная версия развития этого мира, потому что в моей истории Петр Второй умрет в январе 1730 года, и этого не изменить. Ну и что? Меня это вообще должно волновать? Я жить хочу, между прочим. А жить и здесь можно, и к ночным вазам привыкну, не к такому привыкал.

Итак, 1729 год. Чем он примечателен? Да ничем он не примечателен. Вообще инертный год. Из того, что помню: Меншиков умрет, ну и хрен с ним. Петр зарубит идею о строительстве кораблей и модернизации армии, вот это можно попробовать остановить, но такие дела за один год не делаются, хотя попробовать можно. Так, пункт номер раз: я поставил на бумаге единицу и кляксу вместо точки. Выругавшись, достал новый лист, потому что пятно уже заняло почти половину листа. На новом листе единицу выводил тщательно и аккуратно. Затем написал «армия», а за цифрой два шло слово «флот». Но на любые подобные начинания нужны деньги, значит, под цифрой три — бюджет. Так, что еще? А еще была помолвка с Екатериной Долгорукой. Вот этот финт точно нужно остановить. И под цифрой четыре появилось имя княжны. Я помню об этом потому, что княжна каких-то пары дней не дождалась, чтобы стать императрицей. Об этом я тоже когда-то читал. На этом мои знания того, что будет, иссякли. Еще раз посмотрев на список, я скатал его в трубочку и сунул в секретер.

Дверь отворилась, и без стука вошел Иван Долгорукий.

— Государь, я хотел бы предложить вам посетить…

— Нет, — я покачал головой. Мне нужно время, чтобы освоиться. Подучить язык со всеми его старинными наворотами, покопаться в библиотеке. — Я объявляю траур по Наташеньке и собираюсь провести его в молитвах и покаянии.

— Но…

— Никаких «но», Ваня. Или ты хочешь оскорбить память великой княжны? — я, прищурившись, посмотрел на него. Это был вопрос-ловушка, один их тех, на который невозможно ответить отрицательно. И Иван ответил именно так, как от него требовалось.

— Ты прав, Петр Алексеевич, это я, дурень, только о твоем спокойствии думал, а об упокоении души Наталии Алексеевны и позабыл, — он наклонил голову, показывая, как сильно раскаивается. — Хоть ближников своих прими, которые за тебя радеют и денно, и нощно.

— И кто же так сильно ратует, что рискует нарушить прямое царское указание?

Говорить было трудно. Я понимал, что не попадаю ни в ритмику плавной тягучей речи, и постоянно пытаюсь вставить современные мне словечки. Поэтому приходилось за каждым словом следить, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Елизавета Петровна из церкви прилетела, голубка, только увидела, как тебя сморило прямо перед гробом Наталии Алексеевны. Едва дождалась, когда служба закончится, чтобы о здоровье твоем все разузнать.

— Ну раз прилетела, то пущай войдет.

Дверь закрылась, и дальше я действовал скорее по наитию: сбросил сапоги, камзол прямо на пол, нырнул под одеяло и картинно приложил к голове руку.

Елизавета вошла стремительно, словно и правда летела, ловко поворачиваясь боком, чтобы не зацепиться фижмами своей пышной юбки за дверной косяк. И хоть платье ее было черного цвета, обильно украшенное жемчугом, но кружевной платок лежал у нее на плечах, а не покрывал голову, как это было положено в дни глубокого траура. Была ли она так красива, как ее описывали в своих мемуарах современники? Скорее всего, да. Но эта красота была другой, не той, к которой я привык, и потому несколько чуждая для меня. И уж тем более я не хотел ее, как, возможно, хотел Петр.

Я ведь специально ее допустил к себе, чтобы проверить реакцию собственного тела на присутствие женщины, будоражащей воображение Петра по всем когда-либо попадавшимся мне на глаза источникам.

Тем временем Елизавета подошла к кровати и села на ее край. Я невольно нахмурился, что за привычка садиться ко мне на постель? Неужели Петр это допускал и поощрял?

— Петрушенька, как же так, что за хворь на тебя напала? — она протянула руку в кружевной перчатке и дотронулась до лба. При этом наклонилась так, чтобы ее весьма обширное декольте оказалось едва ли не у меня перед носом. Хм, а ничего так, я скосил глаза, куда надо, и Елизавета, оставшись довольной моей реакцией, выпрямилась. — Я немедленно прикажу доставить сюда Лестока. Нельзя так не жалеючи относиться к себе, — она покачала головой. — Ты ведь перед всей Отчизной в ответе, не приведи Господи, осиротеет она без тебя.

Ну да, ну да, конечно, я верю, только лапшу с ушей сниму, но вслух я прошептал:

— Да, Лизонька, только ты меня понимаешь. Не нужно медикусов, это я от волнения сильного духа лишился, но мне уже лучше. Только не покидает ощущение, что Наташенька смотрит на меня с небес и только головой качает, что стыдно ей перед ангелами за Петрушку, брата своего беспутного. Вот, думаю, что в уединении и в молитвах покаяние вымолить, а там, может, и сжалится сестренка надо мною, подскажет, как дальше жить мне теперь.

— Ты на богомолье, что ли, собрался? По святым местам? Зимой? — Лиза впервые выглядела искренней. Как ни хотелось ей корону Российской империи на себя примерить, а понимала она, что пока ей выгодно, чтобы обожающий ее Петр жив был и относительно здоров, потому что после его смерти никто не знает, как может повернуться и в какую сторону. Верховный тайный совет имеет реальную власть, а за нее в нем только, пожалуй, Голицын. Остальные на себя начнут одеяло тянуть, что и закончится воцарением Анны Иоанновны. — Нет, ты как хочешь, Петруша, но я пришлю Лестока, попользовать тебя. Чтобы, ни приведи Господи, какую-нибудь тайную болезнь не пропустить. А то, как ты в церкви упал, живо мне батюшку напомнило. А ты весьма с ним схож, вон, даже иноземные послы об этом талдычат. Может, и хворь его тебе передалась.

А, точно, вроде бы согласно некоторым источникам, Петр Первый страдал эпилепсией, или падучей, как ее тогда называли. Вполне возможно, что болезнь перешла на его внука. Такие случаи известны. Ну, Лесток так Лесток. Надо же посмотреть на нежного друга Лизки, который довольно долго фактически правил через постель, если верить злым языкам.

— Хорошо, Лизонька, только ты и печешься о моем здоровье, — я отнял руку ото лба. — Извини, родная, но устал я. Поди, позови Лестока, а то мне и впрямь нездоровится.

Если она и хотела посидеть с больным императором подольше, то ни по ее поспешному уходу, ни по выражению лица заметно этого не было. Ясно, моя болезнь — это повод для многих засвидетельствовать свое почтение и что-нибудь провернуть походя, не без этого. Но император я или не император? Хватит на сегодня посетителей.

— Иван! — заорал я, не найдя на прикроватном столике пресловутого колокольчика, в который необходимо было звонить, чтобы хоть кто-то потрудился выяснить, что же надобно государю-императору.

Дверь тут же распахнулась, и в комнату влетел Долгорукий.

— Ну наконец-то. Я уже думал, что могу и помереть, вот так всеми брошенный, и найдут мое тело остывшее, только когда вонять начнет.

Долгорукий побагровел от несправедливого упрека, но сдержался и ничего не ответил. Похоже, вспыльчивому Ваньке хвоста родитель его накрутил. Раз удалил из спальни, когда плохо себя чувствовал, значит, недоволен, а там и до опалы недалеко. Вот и сидит возле дверей, спальню караулит, вместо того чтобы гулять и развлекаться, как привык.

— Я чем-то прогневал тебя, Петр Алексеевич? — Ого, а обида в голосе все равно нешуточная звучит. Но ничего, тебе полезно понервничать. А ведь видно, что действительно переживает за своего малолетнего патрона. Один, наверное, кто искренне беспокоится. Ну, тут тоже все понятно, Долгорукие без Петра — вообще никто, пережуют их и не поморщатся, есть за что переживать-то.

— Извини, Ваня, что сорвался на тебя, — я покачал головой. — Только нехорошо мне действительно. Может, Лиза права, и хворь дедова мне перешла?

— Да что ты такое говоришь, Петр Алексеевич? Пошто на себя наговариваешь?

— Вот поэтому и прошу, Ваня, надежного человека у дверей поставить и никого без моего на то указа не пущать. Только Лестока пропустить, его ко мне Лиза должна пригнать. Пусть медикус меня попользует, — я запнулся на этом слове, которое в мое время приобрело не совсем приличный оттенок, но затем решительно добавил: — И еще, Ваня, тебе самому незачем здесь дневать и ночевать. Ежели понадобишься, я пошлю за тобой.

Долгорукий снова пристально посмотрел на меня. Сейчас было отчетливо видно, что и остаться ему вроде бы надобно, и погулять хочется, я-то выгляжу вполне здоровым, вроде бы откинуть тапки в ближайшее время не собираюсь… Эти муки выбора были написаны на его породистом лице большими буквами. И, наконец, победила гульба.

— Воля твоя, Петр Алексеевич, я же, как раб верный, все исполню, как велено, — и он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я же соскочил с кровати и расстегнул пару верхних пуговиц на рубахе.

Было душно, и от духоты да от перенесенной недавно истерики начала болеть голова. Болела она не так, как в то время, когда я катался по полу, стеная от невыносимой боли, но довольно ощутимо, чтобы доставить определенный дискомфорт. Подойдя к окну, решительно его распахнул, впуская в комнату холодный зимний воздух. Сам встал недалеко от окна, чтобы ветром меня не слишком задевало — не хватало еще простудиться. Как тут лечат, лучше сразу идти и самому могилку себе выкапывать. Порыв ветра всколыхнул штору и обдал меня холодом. Обхватив себя руками за плечи, я поежился, но в голове заметно прояснилось, хотя меня начинала подбешивать тормознутость мозговых процессов юного императора. Я-то привык думать совсем с другими скоростями. Петр же, похоже, не привык думать вообще. Но он же император, мать его ети! Так же нельзя…

— Что вы делать, ваше величестфо?!

Я резко обернулся и посмотрел на высокого, довольно плотного господина, одетого по последней моде, в высоком парике. Глядя на его парик, я почувствовал, что меня начинает подташнивать от этого предмета. Судя по акценту, господин явно иностранец, а ожидаю я прибытия только одного иностранца — Лестока. Ну, здравствуй, шпион Шетарди. Или сейчас во франкском посольстве не Шетарди сидит? Как же плохо быть не в теме. Но господин Лесток ждет от меня ответа.

— Проветриваю комнату, господин медикус, а на что это еще похоже? — я кивнул на раскрытое окно.

— Зачем? Ви же нагонять много болезней через этот жуткий мороз.

Он действительно выглядел растерянным. Не привык бедняга к шизующим императорам. Ничего, или привыкнешь, или домой поедешь, вместе с Шетарди, или кто там в посольстве сейчас рулит, ну, или вместе с Шетарди на охоту пойдете на медведя с одними рогатинами, а там как знать, охота опасная, может и трагично закончиться, но с кем не бывает? А так как Франции ссориться с набирающей силу после победы деда над шведами Россией не с руки, они быстро утрутся и найдут вам замену. Свято место, как известно, пусто не бывает, а вы не настолько большие шишки, чтобы ради вас рисковать испортить отношения. В это время войны и из-за меньшего случались, чем необоснованная предъява. Я, что ли, всех медведей у себя контролировать должен?

— У меня сильно заболела голова после приступа, а холодный воздух отпугнул боль, — совершенно искренне я попытался объяснить ему, зачем мне понадобилось выстужать комнату. — Здесь очень душно, наверное, истопники сегодня перестарались.

— Это недопустимо, ваше величестфо, — Лесток прошел через комнату мимо меня и решительно захлопнул окно. — Это антинаучно!

Ну конечно, наука прежде всего. Это я могу понять, я жизнью ради науки пожертвовал, вот только не в ваших устах, господин хороший. Я отвернулся и подошел к кровати. Подобрал с пола камзол, набросил его себе на плечи. Лесток же тем временем, проверив, насколько тщательно закрыто окно, подошел ко мне.

— Ваше ввеличестфо, расскажите, что с вами произошло? — он очень хорошо говорил по-русски, вот этого у него было не отнять. Я покосился на лейб-медика Елизаветы и промолчал. — Ваше величестфо, не будьте ребенком. Ее высочестфо очень переживает. Боится, как бы в вас болезнь Петра Алексеевича не проснулась.

— Я почувствовал головокружение в церкви и впал в беспамятство. Но там было слишком людно и слишком пахло ладаном и горелым воском. Меня не била падучая, если ты об этом спрашиваешь. Так что царевна Елизавета зря волнуется. Я много думаю о Наталии, сестре моей бедной, и мне плохо через это. Но это пройдет, — я махнул рукой. — Отмолю прощение у сестренки, и точно все пройдет.

— Хм, — Лесток подошел еще ближе и бесцеремонно схватил меня за руку. Нащупав пульс, он на минуту закатил глаза к потолку. — Покажите мне свой язык, ваше величестфо.

— А-а-а, — я послушно показал ему язык. Лесток покивал с важным видом, отпустил руку.

— Ну что же. Я не вижу в вас признаков болезней, вы на редкость здоровый молодой господин, государь. — Он что-то прикинул и с некоторым сомнением произнес: — Может, кровопускание? Чтобы дурную кровь отвести?

— Нет, — я решительно покачал головой. — Не нужно мне кровь пускать, все же нор мально.

— Как будет приказано вашим величестфом, — Лесток изобразил сложный поклон и попятился к двери. — Но окно я вам как лейб-медик отворять запрещаю.

— Конечно-конечно, все будет исполнено, как доктор прописал, — я благосклонно ему улыбнулся, но как только дверь за пронырливым французом закрылась, улыбка сползла с моего лица.

Я подошел к окну и снова распахнул его настежь, а сам сел за стол и принялся выводить письмо Голицыну, с просьбой прислать мне полный отчет, по поводу царской казны. Чтобы попытаться изменить пункты в моем списке под номером один и два, необходимы деньги, очень много денег, а что-то мне говорит, что денег в казне нет вообще.

Первым указом, написанным с моих слов и подписанным собственноручно, стал указ о соблюдении глубокого траура по великой княжне Наталии Алексеевне в течение месяца. На это время были запрещены все увеселительные мероприятия, такие как народные гуляния, для простого народа, и разные балы и ассамблеи для господ побогаче и познатнее. Указ вызвал определенное недовольство среди аристократии, а простому люду было пофиг. Понятия не имею, был ли такой указ в действительности Петра II. Даже если и не было, история проглотила этот финт не поморщившись, потому что он ни на что на самом деле не влиял. К тому же двор очень быстро нашел себе альтернативу, многие начали устраивать званые обеды, плавно переходящие в нечто, напоминающее литературные вечера — когда под предлогом почитать вслух свои, в большинстве случаев дурные стихи все любители поразвлечься собирались у кого-то одного, дабы послушать эти шедевры. Ну а что, все приличия были как бы соблюдены: гости одеты были в темное, музыки, танцев и большого количества спиртного не было, какие претензии? Вот только с удвоенной силой стал звучать шепоток, что я-де ненавижу все начинания деда и пытаюсь загубить их на корню. Услышав это, я долго сидел в прострации — это было, черт возьми! Все, что известно о Петре Втором — он всячески пытался искоренить начинания Петра Первого. А ведь я пальцем для этого не пошевелил, всего-то обеспечил себе видимость уединения, чтобы в тишине и спокойствии разобраться в моем не слишком радужном положении. И так Ванька Долгорукий начал выражать сомнения по поводу моего нежелания кутить. Как оказалось, эти опе… очень нехорошие люди имели привычку завалиться с парочкой преображенцев к кому-нибудь, якобы в гости. Там они гуляли по полной, оставляя за собой кроме разломанной мебели еще и очень недовольных царем и его ближниками подданных. Растить недовольство я не мог, поэтому через неделю моего добровольного заточения родился очередной указ.

Согласно этому указу, император, то есть я, собственной персоной, дабы не смущать своим присутствием двор во время траура, удалялся в деревню, в дальнее имение, чтобы провести время в молитвах, чтобы заглушить горе от потери любимой сестры. От поездки на богомолье по святым местам меня отговорили, потому что действительно зима, и кто знает, что во время долгой поездки со мной могло произойти. В моей поездке меня должен будет сопровождать только Остерман, чтобы не прерывать обучение, хотя все прекрасно знали, как именно учится император и чему именно обучает Остерман. Но так значилось в указе, который Верховный тайный совет проглотил, даже не поморщившись. Им вообще было наплевать, где в данный момент я нахожусь, лишь бы был жив и мог подписать подсовываемые тем же Остерманом документы. Сам же Андрей Иванович расположением Совета не слишком пользовался, к нему относились скорее настороженно, потому что все помнили, кто именно способствовал падению с небывалых высот Меншикова. Так что моя поездка, да еще и со старым лисом — это же просто праздник какой-то. А нет меня поблизости, так не беда, вон Ванька Долгорукий прекрасно мою подпись умеет изображать, не подкопаешься. На особо важных документах подделку ставить поостерегутся, а вот на не слишком важных — это запросто, не раз уже такое проворачивали, почему бы и не повторить пару разков?

«В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов»… Нет, в Саратов я, разумеется, не поехал, а вот то, что к тетке — так это прямо не в бровь, а в глаз оказалось. Деревней, в которую я подался, было Царское Село, которое все еще по старинке называлось Сарской мызой, и принадлежало оно Елизавете Петровне. Встречаться с Лизой мне не хотелось, хватило тех двух с половиной раз, во время которых она проверяла, насколько еще натянут поводок, постоянно то демонстрируя свои прелести, такой глубокий реверанс мало кто мог изобразить, зато я смог увидеть все, что находится у нее в платье, вплоть до талии, то как бы невзначай прижималась ко мне грудью, что-то говоря при этом томным шепотом с легкой хрипотцой. Если честно, то иногда меня даже пронимало, как говорится. Я все положенные полчаса наших встреч тупо пялился на нее телячьими глазами, только что слюни не пускал, а потом, чтобы привести мысли в порядок, долго держал голову в холодной воде, постоянно гадая: эта дрянь все-таки совратила своего малолетнего племянника или все-таки нет? Ко мне пару раз еще наведывался Лесток, через которого я и намекнул, что двора в имении Лизы не будет и Петр едет туда практически в одиночестве. Сказано это было вскользь, для того чтобы он передал эту последнюю сплетню царевне. Лесток меня не подвел, молодец! Все было передано Елизавете в течение ближайшего часа, после того как он от меня ушел. Она-то уже приготовилась принимать императора и организовывать всевозможные увеселения, ну не мог я в ее понимании столько времени отказываться от привычных для Петра кутежей и обязательной охоты, сколько бы трауров ни было объявлено. Так что, как только огласили указ, Лиза расцвела и даже принялась узнавать, кто именно составит императору компанию, кроме нее самой, разумеется, короче, раскатала губу, но обломилась, как и все остальные жаждущие оказаться рядом с юным царем в такое удобное, как им казалось, время. Передумала Лиза ехать в родное имение раньше, чем туда отбыл горевать я, потому что черное ей не шло, и надевать глубокий траур даже ради «любимого» племянника она вовсе не собиралась.

Вообще за ту неделю, что я прятался от всех в Кремле, мне удалось выяснить потрясающую в своей охренительности новость — я единственный Романов, самый что ни на есть настоящий, оставшийся в живых. Других не было. Лизка — даже не в законном браке была рождена, Петр уже после ее рождения на своей «прачке чухонской» женился, разведясь предварительно с моей бабкой, а розовощекий карапуз, портретиком которого мне нужно было положенное время восхищаться — Карл Петер Ульрих, тот, который должен будет стать следующим Петром, Третьим то есть, носил непроизносимую фамилию Гольштейн-Готторпский. Признаться, об этом факте я не знал и глубоко задумался на тему, а когда действительно прервался род Романовых? А получается, что на мне он и прервется, если я не придумаю, как обойти принцип Новикова, который действовал вопреки всему, что я пытался организовать, делая пока только робкие попытки хоть что-то изменить.

Обо всем этом я думал, пока ехал в Царское Село. Дорога была долгой, потому что прямую дорогу, которую начал строить Петр Первый, по какой-то, видимо, очень важной причине делать прекратили, и мне оставался только кружный путь мимо Великого Новгорода. Что существенно увеличивало время в пути. Оно и так занимало несколько дней, а так увеличивалось до недели — это в том случае, если дороги были хорошими и ничего путешественников на этих дорогах не тормозило. Вот! Вот чем я займусь первостепенно — дорогами. Если выживу, естественно. Потому что поступление информации вовремя и в кратчайшие сроки от точки А в точку Б — это порой играет первостепенную роль в любом начинании. Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза и, чтобы хоть чем-то заняться, начал вспоминать все, что помнил о строительстве дорог. Предмет не был для меня профилирующим, но какие-то знания все равно осели глубоко на дне памяти. Еще бы каким-то способом почту национализировать, а то мысль о том, что она полностью принадлежит немцам, была какой-то… неправильной, что ли. Вот так и происходят революции — с захвата почты, телеграфа и телефона — с такими бессвязными мыслями, крутящимися в голове, я начинал дремать, усыпляемый мерным покачиванием кареты.

Карета стояла на полозьях, этакие сани с крышей, богатым убранством и печкой внутри. Серьезно, в карете стояла печка, чем-то напоминающая буржуйку. За ней нужно было постоянно следить, чтобы она не опрокинулась и не сожгла пассажиров к чертям собачьим. Для этого в карете, кроме меня самого и Остермана, постоянно находился специальный мальчишка, следящий за печью, ну и выполняющий мелкие поручения высокопоставленных особ, не без этого.

Со мной ехали две роты гвардейцев Преображенского полка, несколько слуг и Остерман, да еще духовник, приставленный Феофаном к моей персоне. Ну, не могу же я без духовника молиться, на самом-то деле. Вообще-то еще как могу, и первая моя победа заключалась именно в том, что я отстоял свою независимость в уединении. То, что на улице стояла зима, помогло мне в этом, прямо скажем, нелегком деле. Наличие специального мальчишки в карете исключало возможность ехать в ней еще и духовника. Ну не влезал он, что теперь поделать? Не Остермана же на улицу выбрасывать. Вот это точно будет не слишком здравой идеей. Андрей Иванович при желании мог испортить жизнь не только Меншикову, но и мне самому, а я пока не обладал вообще почти никакой властью, чтобы противостоять хоть кому-нибудь из Верховного тайного совета. Пока только можно было лавировать. Потому что тут и Лизка хвостом метет, и Петер Ульрих где-то подрастает, претендентов хватает, чтобы ранний апоплексический удар государю табакеркой организовать. К тому же преображенцы практически полностью подчинены Долгоруким. И как мне их безболезненно отделить друг от друга, я пока даже не представляю. Поэтому я банально сбежал, чтобы не наворотить дел и не сократить и так слишком малый отмеренный мне срок, потому что вот так менять историю как-то не слишком хочется.

Чем же я собирался заниматься в Царском Селе на самом деле? Не оплакивать Наталью, это точно. Возможно, для Петра II она значила много, недаром же никто особо не удивился этому отъезду, но я эту девочку не знал, и, хотя и сожалел о ее такой ранней смерти, но предаваться унынию не собирался. Мне бы за ней вскорости не отправиться, вот о чем я думал в первую очередь. Так что цели моего отъезда были не настолько благими, но какие-то цели, кроме банального бегства, я все же преследовал. Во-первых, мне необходимо было дистанцироваться от Ивана Долгорукова, пока под таким вот надуманным предлогом, а дальше будем посмотреть. А во-вторых, мне нужно было научиться разговаривать. Да-да, русский язык вроде бы мой родной, но не слишком-то мне давался. Он был тяжеловесным, изобилующим различными выражениями, которые я лично считал лишними и которые вполне можно было опустить, но вот только опускать их категорически не рекомендовалось. И хорошо еще, что приходилось учиться говорить именно по-русски. Ведь спустя совсем немногим более полувека аристократы вообще перестанут изъясняться на родном языке, ну это понятно, больше бы правителей было на российском престоле с непроизносимыми немецкими фамилиями, глядишь, вообще бы Россией называться перестали бы. Так что, Петр Романов, лучше помолчи и поблагодари объект за то, что не закинул тебя куда-нибудь, где твои знания технических иностранных ну очень сильно бы пригодились. Остермана же я взял с собой именно потому, что Андрей Иванович, в связи со своим происхождением, отвратительно изъяснялся на великом и могучем и вряд ли мог ткнуть пальцем в меня и завопить: «А царь-то у нас не настоящий!»

Правда, Остерман попробовал сказаться больным, как только до него донесли текст указа, уж не помню, что у него обострилось: подагра или мигрень, но я с грустной улыбкой, я ее полдня репетировал перед зеркалом, сказал своему тогда еще официальному наставнику, что прикажу перевозить его на носилках и буду собственноручно ухаживать за больным другом, только бы он не бросал меня в годину трудную, во время скорби безмерной по сестрице Наташеньке. Андрей Иванович выздоровел после этого не мгновенно, конечно же, но уже на третий день, когда мы садились в карету, он передвигался хоть и с помощью трости, но вполне самостоятельно, отвергнув идею перетаскивать его как бревно на носилках.

В общем, десятого декабря 1728 года императорский поезд, поражавший воображение своей скудностью, весь увитый траурными черными лентами, тронулся из Москвы, которая к тому времени уже практически снова становилась столицей Российской империи, в Царское Село, что раскинулось под славным деяниями деда Петербургом.

Дорога заняла без малого восемь дней, и это с учетом того, что ехали мы зимой и снег закрыл все основные прелести проселочной дороги этого нелегкого времени. Полозья императорских саней скользили легко, а лошадей мне предоставляли по первому свистку и только самых лучших. Вот только время дневное было зимой весьма ограниченно, хоть я и настаивал на том, чтобы начинать двигаться еще до того, как полностью рассветет, и останавливаться на ночлег, уже когда на небе начинала светить луна, декабрь все равно сильно повлиял на продолжительность движения, увеличив и без того длинную дорогу.

И все же, несмотря на определенные трудности, мы, наверное, смогли бы доехать и быстрее, но, когда уже подъезжали к Великому Новгороду, налетела пурга. Уже к двум часам дня ветер усилился настолько, что не было ничего видно в пределах пяти шагов. Я с тревогой смотрел в окно, но сам не решался остановить наш поезд, полагая, что те люди, которые меня везут и охраняют, знают, что они делают.

Карета остановилась. Дверь распахнулась, в ее натопленное, жаркое нутро ворвался колючий холодный ветер. Сквозь пелену разыгравшейся не на шутку метели проступил силуэт офицера, с трудом удерживающего шляпу на голове, которую так и норовил с него сорвать, подхватить и унести в неведомые дали завывающий диким зверем ветер.

Нужно форму менять, а то у меня так полармии сдохнет от банальной простуды, в угоду моде и красоте. И в первую очередь эти идиотские треуголки убрать и заменить нормальными шапками, — промелькнувшая в голове мысль засела в ней занозой и постоянно напоминала о себе все то время, пока я разглядывал борющегося с ветром офицера.

— Камер-юнкер Высочайшего двора граф Бутурлин, — проорал офицер, пытаясь перекричать ветер. — Государь Петр Алексеевич, необходимо остановиться, пока буря не утихнет! А то лошадей погубим и сами сгинем, весной поди косточки наши и найдут оттаявшие.

— Где? — мне тоже пришлось кричать ему в ответ. — В чистом поле?

— Здесь недалеко мое отческое имение расположено, даже не надо Новгород проезжать. Христом богом прошу, государь Петр Алексеевич, принять мое гостеприимство и переждать непогоду под сенью моего отчего дома!

— Как далеко имение?!

— Пара верст, государь! Прорвемся. Я покажу дорогу, не извольте сомневаться! Еще совсем пацаненком был, когда здесь всю округу облазал, не заплутаю, вот вам крест!

Ветер все нарастал, и я услышал, или мне почудилось, что где-то там невдалеке к вою метели присоединился слаженный волчий вой. Решение нужно было принимать немедленно. Но Бутурлин… Снова раздался волчий вой, теперь уже отчетливо слышимый, который стал значительно ближе. Черт с ним, я вроде пока рассориться с камер-юнкером не успел, не держит пока Александр Борисович Бутурлин на меня зла. А он уже с трудом удерживал тяжелую дверь кареты, которую пытался вырвать у него из рук ветер. А ведь еще и шляпу приходилось держать.

— Поворачивай! — закричал я.

И Бутурлин, кивком головы дав понять, что понял, навалился все весом на дверь кареты, пытаясь ее закрыть. Наконец ему это удалось, и карета принялась разворачиваться.

Лошади хрипели, с трудом пытаясь сопротивляться сбивающему их с ног ветру. Но мне-то еще куда ни шло, в мой возок запряжена шестерка, вшестером они справятся, а вот каково сейчас всадникам? Карета наклонилась так, что я едва не завалился на бок. Остерман же завалился и, грязно ругаясь по-немецки, пытался принять достойное положение, одновременно поправляя съехавший набок парик. Молодой парнишка, не старше меня, кинулся к печи, к которой был специально приставлен, чтобы не дать ей опрокинуться.

— Куда прешь, хочешь обгореть?

В карете можно было не орать, все и так было слышно, но мальчишка вздрогнул и уставился на меня выпуклыми голубыми глазами. Похоже, не часто высокородные господа обращали на него внимание, считая чем-то вроде мебели, а уж сам государь император и вовсе впервые обратил на него внимание. Только вот, вместо того чтобы обрадоваться высочайшему вниманию, мальчишка почему-то испугался.

— Так ведь я не хваталками же поспособствую, государь, — пролепетал он и показал большую увесистую кочергу, которую все это время держал за спиной. Этой цельнометаллической огромной хреновиной вполне можно было кого-нибудь убить, ну, или поддержать небольшую печку, чтобы она не завалилась на пол, выплеснув при этом из себя полыхающие жаром угли, и не сожгла карету изнутри.

— Ты куда смотреть, холоп? — тут же отреагировал Остерман, заметив, что он, приоткрыв рот, во все глаза смотрит на меня, и даже замахнулся тростью на непочтительного мальчишку, осмелившегося рот при мне открыть. Мальчишка привычным жестом втянул голову в плечи, и почему-то мне это сильно не понравилось.

— Ну что ты, Андрей Иванович, — я перехватил его руку с тростью и кротко улыбнулся.

Остерман встрепенулся и подобострастно попытался раскланяться со мной в пределах довольно вместительной, но все же кареты. Я только покачал головой.

— Негоже срывать гнев на тварях, не могущих ответить, — я снова кротко улыбнулся, про себя думая о том, что вооруженный здоровенной кочергой парнишка еще как мог бы ответить, если бы не привитая с детства покорность вышестоящим. — Сестрица моя Наталия не одобрила бы, — я отпустил его руку и снова повернулся к съежившемуся мальчишке. Пускай Остерман думает, что у меня слегка крыша съехала на почве горя, так даже лучше, пока во всяком случае. — Как тебя звать, отрок? — я прочувствовал, как это звучит в устах четырнадцатилетнего пацана, и едва не заржал, но сдержался.

— Меня-то? — удивление мальчишки было настолько велико, что мне даже стало неловко.

— Тебя-то, как меня звать-величать, я разумею. Так же как и Андрея Ивановича.

— Митька, — ответил пацан, продолжая пожирать меня взглядом. Карету качнуло, и он на секунду отвлекся, чтобы своей огромной кочергой придержать печь.

Я прищурился. А пацан-то сильный, я и поднять эту бандуру вряд ли смогу, а он вон как ловко ей орудует. Хотя я силушкой не обделен, проверил уже, когда едва шкаф с книгами не опрокинул. Удержал, убедившись заодно, что силен, совсем не на тринадцать лет.

— Митька, а по батюшке?

— Ивана Кузина сын, — еще тише произнес пацан.

— Дмитрий Кузин, значит, — я задумчиво смотрел на него. — Ты холоп царев?

— Не-а, — он швыркнул носом и вытер его рукавом не слишком чистой рубахи. — Государем Петром Алексеичем, вашим дедом, значит, весь род Кузиных освобожден из холопов. Мы даже грамоту имеем. За службы государеву даже денюжку получаем. По пяти копеек за полную седмицу, ну и рупь на праздники большие, это как велено.

— Понятно, — я все еще продолжал смотреть на него. — Вот что, Дмитрий свет Иванович Кузин, я желаю видеть тебя подле себя в своих палатах. Будешь моим личным слугой, — повернулся к Остерману и попытался покачать права. — Андрей Иванович, оформишь, как положено, чтобы в челядь мою личную этого отрока перевели.

— Зачем вам это, государ? — Остерман скривился, глядя на смотрящего с недоверием Кузина.

— Потому что я так хочу, — я прищурился, а Остерман, наоборот, расслабился, увидев своего самодурствующего господина в том качестве, в котором привык его видеть. Он кивнул и снова закрыл глаза, приготовившись дремать дальше.

Карету больше не раскачивало, несмотря на то, что творилось снаружи, здесь непогода практически не ощущалась. Я же рассматривал свое первое приобретение и думал, а на кой черт он мне все-таки сдался? Я не помню ни одной выдающейся личности этого времени по фамилии Кузин. Да и хрен с ним. Одно я знаю совершенно точно, этот пацан, который так внезапно возвысился, будет предан мне и только мне до самого гроба, неважно чьего, надеюсь, что все-таки не моего.

Карета еще раз качнулась и остановилась. На этот раз дверь открывалась еще дольше, ветер прижал ее и не собирался уступать каким-то людишкам, осмелившимся бросить вызов стихии. Наконец, распахнувшись под напором троих людей, подхваченная ветром с такой силой, что я невольно представил, какую вмятину она оставит на стенке кареты, впечаталась в эту самую стенку. В проеме снова появился Бутурлин и проорал:

— Приехали, с божьей помощью! Разрешите помочь вам выйти, государь?!

Ну, почему бы и не разрешить? Я схватил протянутую руку и спрыгнул, сразу же попав в вихрь снега, забившего мне рот и нос, не дающего ничего рассмотреть. Бутурлин потащил меня куда-то, и я просто перебирал ногами, стараясь не слишком отставать, потому что у меня сложилось стойкое впечатление, что я точно заблужусь прямо посреди этого двора, если отпущу сильную мозолистую руку своего провожатого. Да, графья здесь явно не были белоручками, хоть и надевали эти идиотские парики, которые я лично сожгу, при условии, что выживу. Ну а что? Дед бороды рубил, а я парики буду жечь, каждый правитель имеет право на маленькие слабости.

Последний порыв ветра швырнул мне в лицо пригоршню колючего снега, и тут я перешагнул порог, за которым меня встретило тепло и полное безветрие. Подняв руку, я вытер лицо, убирая с него последствия бури, и только после этого огляделся. Ну, на дворец имение графа Бутурлина походило мало. Сюда пока еще не дошла мода на пышные усадьбы а-ля Кусково. Я стоял посреди небольшого холла, очень уютного и теплого. Теплого не в смысле, что его хорошо отапливали, а в смысле, что в нем было приятно находиться. Прямо напротив того места, где я стоял, расположилась большая лестница, ведущая на второй этаж. Вправо и влево уходили длинные коридоры. Подняв взгляд на верх лестницы, отметил, что стены были просто хорошо побелены. Никакой лепнины, позолоты и других излишеств не наблюдалось.

— Позвольте проводить вас в комнату, государь, где вы сможете отдохнуть.

Я посмотрел на открытое лицо денщика моего деда и думал о том, что о нем говорили при дворе. Вообще-то я просто умел слушать и анализировать услышанное, а челядь вовсю болтала, что царевна Лизавета отдала свою любовь статному графу, и, опять-таки по слухам, не только платоническую любовь, но и кое-что большее. Я смотрел не мигая на любовника своей тетки и пытался решить, что же мне с ним все-таки делать? Насколько я помню, Петр Второй сослал его куда-то служить, в тьму тараканью, поддавшись ревности, но я-то с ним отношений не портил. Он же стоял передо мной, малолетним придурком, который является его императором, практически навытяжку и не шевелился, ожидая ответа. Мои размышления прервали причитания Остермана о скрутившем его ревматизме. Внезапно я осознал, насколько сильно замерз.

— А не сообразить ли нам баньку, Александр Борисович. Я вельми замерз, что пес шелудивый, — старательно проговаривая слова, обратился я к Бутурлину.

Тот вздрогнул, словно я брякнул нечто не укладывающееся в его голове, но затем встрепенулся и даже улыбнулся уголками крупного рта.

— Как будет угодно государю. Эй, Михайло, ты где, песий сын?! — заорал он, кого-то зазывая к себе. — Я распоряжусь, а вы пока все же пройдите в спальню, государь. Не в дверях же баньку ждать будем.

Запретив ехать со мной Долгоруким, я волей-неволей согласился на камер-юнкеров, которые числились в свите Елизаветы и были закреплены за дворцом в Царском Селе. Кроме Бутурлина, меня сопровождали и оба Шувалова: Петр и Александр Ивановичи. Как мне было известно, братья были погодками и приняли активное участие в возведении Лизки на трон. Оттуда получили титулы графьев и много печенек. Но это случится только через десять лет. Смогу ли я повлиять на них сейчас? Ведь они еще совсем молоды — чуть старше меня самого, одному восемнадцать, а другому девятнадцать годков всего. Чтобы сломать эту чертову систему, мне во что бы то ни стало нужно было отодвинуть от себя Долгоруких. Возможно, если не будет той помолвки с Екатериной Долгорукой, и все остальное свернет с неповоротливых рельс истории?

— Александр Борисович, — перед тем как подняться все же наверх, окликнул я Бутурлина. Он развернулся и посмотрел на меня, словно ожидая, что я вот-вот прикажу не организовывать никакой бани. Ну уж нет, я действительно замерз, а эта чертова форма вообще ни хрена не греет. — Александр Борисович, я надеюсь, что банька у тебя вместительная? Не по нраву мне одному-то париться. Поди места для всех камер-юнкеров хватит, ежели не ошибаюсь, трое вас разделить со мной мою печаль поехали?

Он медленно кивнул, я же направился наверх, чтобы подумать, каким именно образом разговорить и самого Бутурлина, и Шуваловых. Надо пользоваться любой подвернувшейся возможностью обрасти соратниками, иначе ничего хорошего у меня не выйдет.

Подъезжая к Царскому Селу, я ожидал увидеть то, что помнил как Екатерининский дворец, во всем его великолепии, но меня ждало большое разочарование. Нет, дворец был, и был построен он относительно недавно, можно сказать, что в воздухе еще витал запах краски, и он оказался даже довольно просторным, двухэтажным, аж на шестнадцать светлиц. Вот только если бы со мной действительно потащился весь двор, то спать многим кавалерам, да и дамам (я всегда был за относительное равенство полов), пришлось бы на конюшне или в свинарнике. В зависимости от табели о рангах и моего личного расположения. О чем только думала Елизавета, когда предположила, что ее имение, а чем-то большим, чем простое имение, это будущее великолепие не назовешь, сможет принять всех желающих сопровождать императора, если бы я им это позволил? Да ни о чем она, похоже, не думала, кроме того, что наберет этой нелепостью бонусные очки в незримой борьбе, которая всегда велась вокруг трона любого правителя. Но Елизавета особым умом все же не блистала. Она была хитрой интриганкой, но не семи пядей во лбу. В мамашу пошла, не иначе, хотя ее родительницу, которую Меншиков так удачно подложил под деда, и интриганкой-то назвать было сложно. Интриганом был сам Александр Данилович, а Марта Крузе — всего лишь красивым трофеем, приглянувшимся русскому царю. Знал бы кто, что эта латышская прачка когда-нибудь станет императрицей…

— Вы действительно хотите здесь держаться три месяц, государ? — Остерман смотрел на «дворец» с таким ужасом, словно ему как раз место в свинарнике досталось и я об этом ему только что торжественно объявил. А, ну да, мы же здесь практически отрезаны от мира, а как этот интриган сможет прожить без ежедневных интриг? Смартфонов почему-то еще не придумали, вот Андрей Иванович и переживает шибко, как же там Верховный тайный совет без него, не заскучает ли? Но я рассудил, забирая вице-канцлера, отвечающего у меня за внешнюю политику, что за три месяца зимы в плане дипломатии все равно ничего не изменится. Зимой дипломатия замерзает, впадает в спячку, так что Остерману оставались интриги российского двора, а их было немало, вот от интриг пускай и отдохнет, горемычный, а то опять то ли с мигренью, то ли с подагрой свалится, в самый неподходящий момент. Здесь же свежий воздух и парное молочко, и, самое главное, никаких политических друзей или врагов, чем не курорт?

— Да, Андрей Иванович, вы совершенно правы, три месяца и ни минутой меньше, — сказав это, я пошел бодрым шагом ко входу в основное здание.

Но никакой бодрости я не чувствовал, потому что сопровождение мое было, мягко сказать, не слишком надежным. Шуваловы в баньке у Бутурлина так и не раскрылись, отвечали на вопросы односложно и дико стеснялись нашей совместной наготы. Если бы не сам Бутурлин, то никакого удовлетворения мне эта спонтанная баня не принесла бы. Вот Александра Борисовича я, пожалуй, придержу подле себя, возможно не сразу, но удастся его приручить. Он мне показался весьма умным, целеустремленным и не обделенным здоровым карьеризмом. Привлекало меня в его обществе еще и то, что они с Иваном Долгоруким терпеть друг друга не могли. Так что у меня есть три месяца, чтобы как-то попытаться наладить с графом контакт. А вот от Шуваловых нужно в ближайшем же будущем избавиться. Они слишком преданны Елизавете, не исключено, что влюблены в мою довольно привлекательную тетку со всем пылом юности, которую не только приблизили, но еще и одарили невиданными прежде милостями в виде придворных должностей. Нет, возможно, чуть позже, когда пройдет это бездумное восхищенье Лизкой, с ними можно будет поработать, но не сейчас. Сейчас я от этих парней максимум, что могу получить — это удар в спину.

— Государь, куда прикажете Митьку турнуть?

Вопрос был задан зычным голосом и прозвучал так неожиданно, что я невольно вздрогнул, а сердце совершило небольшой кульбит в груди. Ну нельзя же так людей пугать, особенно императоров! Когда сердце немного успокоилось, я повернулся на голос и увидел слугу в ливрее, которого уже замечал в своих покоях в Кремле. Он выполнял всю работу при моей особе и, похоже, был одним из личных и приближенных слуг, только вот я так и не удосужился узнать, как его зовут. И чем больше проходило времени с момента того несчастного случая в лаборатории, тем меньше информации поступало ко мне от изначального хозяина этого тела. Словно остаточная память исчерпала себя, и дальше мне приходилось выкручиваться уже самому. Впрочем, не исключено, что Петр понятия не имел, как звали этого слугу и я больше себя накручиваю. Но он стоял рядом и ждал ответа, а я не знал, что именно отвечать, потому что до сих пор не понимал, зачем я вообще этого Дмитрия Кузина к себе приблизил.

— С собой возьми, — наконец, я принял решение. — Покажи, как одежу разложить правильно, пущай учится, — я отвернулся и снова начал осматривать фасад дворца.

Погода была ясная, солнечная, и снег искрился и переливался, добавляя и дому, и парку некое застывшее очарование. Мне всегда нравился Екатерининский дворец. Когда я бывал в Питере, то всегда в обязательном порядке ездил сюда. Мне нравилось просто бродить по комнатам и переходам дворца, по его великолепному парку. Если бы не обстоятельства, я бы обязательно изыскал средства, чтобы воссоздать его, нашел бы архитектора, воспроизвел некоторые вещи по памяти… Как только я подумал про это, так сразу же и прикусил губу. Что это, если не принцип Новикова в полноте своей злое… Спокойно, Петр Алексеевич, спокойно. Ты ученый, ты физик, а работа в государственных структурах научила тебя считать деньги. Так что ты можешь много хорошего привнести в этот мир, только этот год переживи, и можешь начинать строительство. Сжав кулаки, я поспешил зайти в дом, все-таки у меня язык не поворачивается назвать это имение дворцом.

Пока разбирали мои вещи и безымянный для меня лакей учил этому нелегкому делу Митьку, периодически покрикивая на него, если тот делал что-то неправильно, я решил не мешать людям работать и пошел болтаться по этому самому первому варианту Екатерининского дворца. Комнаты были однотипными, столовая не слишком большая, а бальный зал я бы даже назвал убогим. Вот кабинет мне понравился. Он располагался на первом этаже, и прямо из него можно было попасть в сад через французское окно, на случай зимы плотно занавешенное. Кроме французского, присутствовало еще и простое окно, огромное, с широченным подоконником, на котором, наверное, было удобно сидеть с книжкой, поглядывая на парк. Мебель очень консервативная и функциональная. Все строго и навевает на рабочий лад. Пройдя мимо стола, я провел рукой по крышке, наслаждаясь прекрасной работой и текстурой. Шикарное дерево, как и все, что было из него сделано.

Почему-то вспомнилось выражение лица Остермана на мой отказ заниматься науками. Он отнесся к моему демаршу прямо-таки с библейским смирением, видимо, подобные закидоны были не впервые и не удивляли моего наставника, вот только сильно удивляло меня то, что он не настаивал, идя на поводу у юнца, даже не пытаясь того хоть как-то переубедить. Но, с другой стороны, прочитав расписание занятий, где большую часть времени уделялось математике в разных ее видах, я только руками развел. Ну чему меня мог научить Остерман новому в точных науках? Вот про геополитику я бы с удовольствием послушал, вот только такой очень нужный для молодого царя предмет почему-то не включили в образовательную программу. Неужели решили вообще меня к принятию решений не допускать? Очень даже похоже на правду, вот только здесь и сейчас я вполне могу влиять на Андрея Ивановича и заставить его начать меня учить по-настоящему и именно тем наукам, которые мне необходимы. Но пока рано такими вещами шокировать опытного царедворца. Вот посидим здесь пару недель, поскучаем, тогда и можно будет подкатить. Ну а что? Государь скучать изволит, а со скуки чем только не начнешь заниматься, даже геополитикой. Так и до экономики можно докатиться.

Навалившись на широкий подоконник, я тупо смотрел на заснеженный сад. Мысли в голове скоро закончились, осталась только черная пустота безнадеги, потому что я мог бы попробовать изменить что угодно, вот только что делать с болезнью, которую и в мое-то время не слишком успешно могли лечить, а справились с ней только благодаря вакцинации, которая начнется лишь спустя полвека. Точнее, спустя полвека впервые будут опубликованы данные, прямо говорящие о том, что коровья оспа спасает от натуральной черной, нужно только не бояться и прививать ее себе. Пойти по пути Екатерины, которая Вторая, что ли? Насильно привить коровьей оспой какого-нибудь крестьянского мальчишку, а потом сковырнуть у него болячку и присобачить себе? Можно же так, как и Екатерина, заманить его на этот фортель титулом, который тот мальчишка действительно получил. А что, я же император, вполне могу кого угодно в графья произвести и деревеньку какую-нибудь подарить. И кто сказал, что Сибирь — это не часть Российской империи? Так, стоп. А зачем мне мальчишка? Зачем привлекать ненужное внимание сомнительными для сегодняшнего дня действиями? Можно ведь поступить гораздо проще и найти корову, зараженную коровьей оспой. Тут вроде бы неподалеку скотный двор есть, не зря же я вспомнил про парное молоко для Остермана, просто мычание услышал, вот и подумалось.

Мысль мне не дал додумать до конца странный шум, раздавшийся из коридора. Я с удивлением обернулся на дверь и увидел, что она слегка приоткрылась и тут же прекратила движение. Словно кто-то пытался ее открыть, а кто-то что есть силы препятствовал этому. Наконец эта безмолвная борьба прекратилась, и до меня донеслись голоса с весьма выраженными иностранными акцентами.

— А я говорю тебе, герр Миних, что государя сейчас не время тревожить твоими досужими, назойливыми…

О, а граф Миних здесь что потерял? А он не должен сидеть в Петербурге и на правах градоначальника заниматься его обустройством?

— Да как ты вообще можешь так говорить о делах государственного толка? — Второй голос был грубоватый, и произносил он свой вопрос с некоторой натугой, из чего можно было сделать вывод, что это именно он пытается открыть дверь, а Остерман всячески ему препятствует в этом нелегком деле.

Мне внезапно стало любопытно, кто же из этих вечных соперников в итоге победит в их противоборстве, и я с удовольствием уставился на дверь, пожалев, что не захватил с собой каких-нибудь сухариков.

— Да как ты не понимаешь, у его императорского величества горе. Го-ре! А ты… — надрывался Остерман, у которого, похоже, все признаки радикулита прошли, или чем там он в Москве маялся, отказываясь ехать на это богомолье.

— Это ты, Остерман, не понимаешь, что у меня тоже есть горе! И еще какое горе! А горе государя можно легко заглушить работой…

— Солдафон саксонский!

— Петух гамбургский!

Так, а вот это уже совсем нехорошо, это уже дуэлью попахивает, а у обоих дуэльный опыт имеется со смертельным исходом для оппонента, один даже из-за него в Россию сбежал, чтобы под суд не попасть. Я отлепился от подоконника и подошел к двери, которая застыла в шатком равновесии: ни туда — ни сюда. Взявшись за ручку, я с силой рванул ее на себя, в который раз уже отмечая, что для подростка удивительно силен. Вот что значит постоянная охота и езда верхом. Дверь распахнулась, а стоящие за ней Остерман и Миних повалились на пол к моим ногам, от неожиданности выпустив ручку, в которую вцепились оба, не позволяя сопернику полностью завладеть сим ценным объектом.

— Я, конечно, весьма ценю ваши верноподданнические выражения, но я все-таки не падишах, и такое раболепие мне не по нраву. — Я покачал головой и протянул руки, чтобы они ухватились оба и не видели еще и в этом причины для бахвальства и для соперничества.

— Андрей Иванович, Христофор Антонович, что же вы как дети малые? Поднимайтесь уже, голубчики, рассаживайтесь и рассказывайте, что привело к таким коллизиям.

Миних вскочил, едва коснувшись моей левой руки кончиками пальцев, лишь обозначив, что принял помощь. Остерман же ухватился за руку крепко, чуть из сустава не вырвал, зараза, но встал на ноги весьма бодро, что заставило меня в очередной раз усомниться в его болезнях: как настоящих, так и мнимых.

— Так что у вас произошло, что вы такой вот потешный балаган у дверей организовали? Развеселили меня, не без этого, но меру тоже знать надобно.

— Я убедительно просил графа Миниха пощадить ваши чувства и во время траурной скорби немного отложить дела… — начал Остерман, но его перебил Миних:

— Как только я узнал, что ваше величество прибыло сюда, вблизи Петербург, я сразу же велел седлать сани. Мы закончили Ладожский канал! Теперь перед вашим величеством открыта дорога к соседям безопасная, не в пример той, что шла по постоянно волнующемуся Ладожскому озеру.

— Да, я в курсе.

Я действительно был в курсе. Ладожский канал, в обход постоянно штормящему Ладожскому озеру, был начат еще при Екатерине, если не при деде, и построен весьма кстати. Он существенно сократил путь к некоторым странам Европы, что практически сразу оценили купцы, как наши, так и иноземные.

— Это чрезвычайно похвально, и я лично благодарю вас, Христофор Антонович, за верную службу. Извини, но орден пока не дам, траур у меня, сестренка любимая скончалась, упокой Господь ее светлую душу.

— Благодарю, государ, но я не для орденов стараюс. Только для страны, приютившей старого бродягу, и ее императора.

Я даже улыбнулся. Не знаю почему, но было забавно слышать, как иностранцы не могут смягчить некоторые звуки. Но, черт возьми, они стараются. Они действительно стараются, и в конечном счете сделали для своей второй родины гораздо больше, чем некоторые доморощенные аборигены. Это я про Долгоруковых задумался. Нет чтобы вон Миниху помогать армию восстанавливать и Петербург строить, мы лучше почерк царя подделывать будем учиться. Оно же понадежнее будет. А самого царя на охоту да по бабам, чтобы вопросами лишними не задавался. Но Миних продолжал говорить, и я заставил откинуть в сторону тяжелые пораженческие мысли и включился в беседу.

— Нужны корабли! Нужны корабли для речного флота и для флота! Зачем, спрашивается, я строил этот канал, если по нему в итоге не будут ходить корабли?

— Нужны, — я кивнул, откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком. Ну, ничего нового он мне не открыл. Корабли нужны. Да много чего нужно, но где взять на все эти нужды обеспечение? — Я разве спорю? Но на что мы будем их строить? — задал я Миниху вполне риторический вопрос, который не требовал ответа. — Петербург высосал из казны все, до копейки, и согласись, Христофор Антонович, это еще не все траты на город великого деда моего!

Это была неправда, что денег совсем нет, но казна действительно находилась в плачевном состоянии. Это было первое, что я сделал, когда прекратил истерить — послал запрос в Верховный тайный совет о нашем финансовом состоянии, лично Голицыну. На этот запрос Дмитрий Михайлович отписал мне весьма подробный отчет, из которого я сделал вывод, что история, как и статистика — вещи весьма управляемые, и Петр Второй, может быть, и хотел что-то сделать, но не мог из-за банальной нехватки денег. При этом он ничего не скрывал, ну а чего скрывать-то? Можно подумать, тринадцатилетний сопляк что-то там в том отчете поймет. Ясно же как божий день: отчет для чего-то понадобился или Остерману, или Долгорукому, а вот зачем, это пусть они между собой выясняют, авось глотки друг дружке перегрызут. Но факт оставался фактом, дебет с кредитом не слишком сходились. При этом перекос шел именно что со строительства, которое, согласно отчету, не прекращалось ни на минуту. Только вот новых построек я что-то не наблюдал, особенно в Москве. А вот куда на самом деле эти деньги девались, вопрос на миллион. И этот вопрос я задал уже Головкину в письме, встречаться очно мне пока было боязно. Тот тоже, скорее всего, подумает, что этот отчет на самом деле нужен не мне, а кому-то еще. Ну и пускай пока так думает, от меня что, убудет, если мне кого-нибудь еще в фавориты запишут. Пущай Ванька поволнуется, да и высмотреть попытается, кто это на его место метит. Я, конечно, как мог, навел справки, но все, что мне удалось узнать, Головкин был на ножах с Долгорукими, а так как именно он занимал место канцлера, то и ответ держать было ему. При этом в письме я настоятельно рекомендовал не озвучивать его при Верховном тайном совете, а действовать единолично. Вот и узнаем, как именно Головкин воспользуется дружеским, в общем-то, советом. Ответа я пока не получил, но, подозреваю, канцлер просто не может сообразить, сколько нулей в копилку казнокрадства отписать Долгоруким и сколько уменьшить у себя. Но, как бы то ни было, точная сумма, оставшаяся в казне, была мне известна, и там точно не было средств на строительство флота — ни речного, ни морского, никакого.

— Это не может быть. — Миних нахмурился. Он тоже умел считать деньги и не понимал, как его детище внезапно сделалось таким затратным.

— Может, еще как может, — я пристально посмотрел в его открытое лицо, сейчас нахмуренное.

Похоже, переживал искренне, и если и воровал, то очень умеренно, так что на итоговом состоянии казны это точно не отразилось. Вот тот человек, на которого я могу в случае чего положиться. Скорее всего. Но, может быть, и нет. Я понятия не имею, чью сторону занимал Миних. Он всегда был себе на уме, и о чем он думает прямо сейчас, не стоит даже и гадать. Но все же нужно посмотреть на его реакцию. Если он справится, если я переживу этот год, если… Как много этих «если», но задел на возможное будущее необходимо создавать прямо сейчас.

— Нам нужен флот, — упрямо сжав челюсти, повторил Миних. Он понимал, что, с одной стороны, момент не слишком подходящий, но с другой, когда и где он мог еще застать императора одного и в настроении «делайте что хотите, только оставьте меня в покое», а не окруженного сворой друзей сердешных, шепчущих на ухо, что-де ну его, флот, поехали лучше на охоту и вообще кутить? Поэтому он решил не сворачивать с полдороги, даже если окончательно испортит отношения с государем. — Ладожскому каналу нужен флот. России нужен флот! Любой, но позарез!

— Денег нет, — так же упрямо ответил я, внезапно поняв, что, даже если деньги и были бы, я все равно ответил бы: «Нет, денег нет». Мне очень нужно было узнать: отступит или нет? Будет думать, как выкрутиться из ситуации, или тупо вернется в Петербург, ждать, когда на него блага со стороны государя-императора свалятся? Мы почти минуту боролись взглядами, и я одержал свою маленькую первую победу — Миних первым отвел глаза и задумчиво вперил их в окно, наблюдая, как я недавно, за застывшим в искристом снежном великолепии парком. Воцарилась тишина, которую хотел было прервать Остерман, но, встретившись глазами с моим шальным взглядом, проглотил то, что вертелось у него на языке. Наконец Миних снова перевел взгляд на меня.

— А если… — Он запнулся, но затем решительно продолжил: — Если я изыщу деньги?

— Тогда они ваши, — я сел прямо. — Если, Христофор Антонович, ты изыщешь необходимые на строительство средства, то, вот вам крест, ни одна копеечка не уйдет на сторону, все будет вложено в корабли, стройте свой флот речной, морской, да хоть «Титаник» отгрохайте, чтобы он полностью Ладожский канал собой занял, прости Господи, что вслух подумал, ни словечка против я не скажу. Вот, Андрей Иванович будет свидетелем наших с тобой договоренностей.

— Тита… Что? — Миних недоуменно переглянулся с Остерманом, который только плечами пожал.

— Да корабль огроменный, чтоб как титан среди кораблей был, — вздохнув, перевел я непонятное слово. Нужно следить за языком, хоть они и иностранцы, но тоже могут что-то заподозрить. Я же сюда как раз приехал учиться говорить, как-никак.

— Над этим, конечно, можно порассуждать на досуге, но не ко времени пока. Да и зачем такой корабль вообще нужен? — Миних расслабился и даже позволил себе развалиться в кресле. Дело было сделано, обещание, хоть и не слишком надежное, Петр уже нарушал данное слово неоднократно, получено. Раз не отказался на этот раз категорически, то в любом случае можно будет дожать, а значит, можно порассуждать на отвлеченные темы, пока не выгнали. — Скажи, государ мой, когда Витус Беринг вернется с победой над льдами северных морей, что ты намерен будешь предпринять?

Что-что, Аляску к рукам прибрать, и никаких продаж и сдач в аренду, самим пригодится, что же еще? Но вслух я ничего подобного не сказал, лишь развел руками.

— Не знаю пока, Христофор Антонович. Беринг еще не вернулся, откуда нам ведомо, что за вести он привезет? Кабы и нет там ничего, кроме льдов непроходимых. Как вернется, так и спросим, а там и решать будем, что с его ответами делать.

— Сие речь не мальчика, но мужа, — Миних поднял палец вверх, впервые с некоторой долей уважения посмотрев на начавшего вроде бы взрослеть императора. — Да простит меня государ император, но горе пошло тебе на ползу. Великая княжна смотрит на тебя с небес и гордится.

— Я бы очень хотел в это верить, Христофор Антонович, очень сильно хочу в это верить, — я печально улыбнулся и повернулся к Остерману. — Андрей Иванович, а ты пошто сидишь, словно не родной? Тебе и сказать на вести Христофора Антоновича нечего, что ли?

— Я бы сказал, что ты начал взрослеть, государь Петр Алексеевич, — Остерман отвесил мне легкий полупоклон. — И я от имени Верховного тайного совета могу выразить надежду, что по истечении глубокого траура ты намереваешься снова посещать наши заседания без различных отговорок и оглядок на кого бы то ни было? — Я кивнул, почему бы и нет? Посетим, послушаем, о чем они там заседают. — Это ошень, ошень радостная весть.

Я заметил, что когда Остерман волновался, то его акцент звучал отчетливее. Непонятно, с чем это было связано, но запомнить данное обстоятельство не помешает, возможно, это знание мне когда-нибудь пригодится. Я повернулся к Миниху, который наблюдал за нами с расслабленной полуулыбкой.

— Христофор Антонович, если не секрет, а где ты хочешь начать поиски денег на так необходимый всем нам и Российской империи флот?

— Пока не знаю, государ. Попытаю купцов и просто заинтересованных людей… Россия богата на огромные реки, что здесь близ Балтийского моря, что в далекой Сибири. Может быть, вы мне выделите пару человек в помощь? — Миних решил, что раз пошел такой расклад, то можно и поборзеть. Ну а почему бы и нет? Ничего сверхъестественного он пока у меня не просит. — Чтобы стали моими ногами, которых у меня всего две, могу не успеть за всем, да были на связи между нами? — Понятно, хитрый саксонец делает все, чтобы я от слова, почти наедине данного, не отвернул. Ну а чем больше о нашем договоре людей будет знать, да еще и «моих» людей, пойти на попятную будет значительно труднее. Разумеется, ничего важного он выделенным мною людишкам не поручит, но само их наличие… — Ошень может быть, понадобится личная встреча с государем.

— Братья Шуваловы вон без дела маются, — я махнул рукой в сторону двери. — Забирайте и располагайте. Андрей Иванович поможет бумагу составить. — Я улыбнулся на этот раз почти искренне. От одной головной боли в виде Шуваловых, кажется, избавился. Посмотрим, как оно дальше пойдет. А вот проблемы флота и армии так и остаются пока нерешенными, потому что такие дела с полпинка и быстро не делаются. Я пока ничего не могу изменить, что не учитывалось бы историей этого времени. Ничего! Но хотя бы я начал двигаться в нужном направлении. Только бы не ошибиться.

Как я и предполагал, кабинет вскоре стал моей любимой комнатой. В нем я проводил большую часть времени, в нем я пытался вникать в дела тяжелого неповоротливого механизма, называемого Российская империя. Так как дворец принадлежал Елизавете, то очень быстро я нашел тайное отделение в столе, где хранилась личная переписка моей несравненной тетки с… вот тут я, наверное, впервые не поверил своим глазам: с Долгорукими. Несколько писем было от Ивана, пара от его отца Алексея Григорьевича. По этим письмам можно было выстроить хронологию их интриг. Сначала отношения были очень доверительные, и Долгорукие вовсю поощряли заигрывания Лизки со мною, во всяком случае со стороны Алексея Григорьевича. Иван был более сдержан, и по его письмам не было заметно, что все эти подковерные игры ему по душе. Прочитав очередное письмо, я задумался, может быть, Ванька еще не потерян для меня? Вон как переживает, и похоже, что даже искренне. Я мотнул головой. Нет. Долгоруких нужно потихоньку вытеснить со сцены, слишком уж много они начали себе позволять. Дальше было интереснее. Лизка связалась с Бутурлиным — и понеслось охлаждение, а все потому, что, оказывается, граф был зятем Голицына. Так вот почему его послали со мной. Ясненько. Никто из противоборствующих партий не хотел упускать царя из вида. И вот тут-то складывалась интересная картина: Голицыны плотно схлестнулись с Долгорукими и всячески обхаживали Лизку, бывшую в фаворе. Ну еще бы, с такими… хм… персями, да не завести четырнадцатилетнего отрока? И самое главное, между ними особняком стоит Остерман. И не слишком понятно: то ли он не может определиться с партией, то ли всем основательно надоел, и мне следует ждать в ближайшем будущем основательный подкоп под моего воспитателя? Сейчас пока трудно что-то определенное сказать, поживем, как говорится, увидим. Убрав письма обратно в тайник, я задумался, а что если сделать эту вражду ну совершенно непримиримой? Скорее из недомолвок, чем из открытых высказываний я понял, что Ванька к Лизке неровно дышит. И она вроде бы тоже не против высокого статного красавца. Натравить отца на сына — это же классика. Правда, панночки у меня красивой под рукой нет, зато есть тетка, обладающая весьма приличными достоинствами. Это следует обдумать.

Также я выяснил, что посланником Франции был некто Марьян, а не Шетарди. Но этот крендель ничего собой не представлял. Вот испанского посла де Лириа следовало как минимум остерегаться, но он не желал мне зла, наоборот: Испания как раз таки желала видеть Россию сильной морской державой, уж очень их достали англичане, и Испания просто спала и видела, как бы половчее стравить Англию с Россией. А самой тем временем беспрепятственно заниматься обогащением в Америках и на различных островах. Дело, конечно, хорошее, только вот не для нас. Так что пока де Лириа оставим на том месте, где он стоит, мне пока не до Англии. В конце концов, на пятый день всех этих разборов и осторожных консультаций с Остерманом, который, как ни странно, всецело поддержал мои пока вялые попытки заняться настоящим делом, я понял, что у меня начинает течь крыша. Поэтому я временно оставил попытки разобраться с серпентарием, окружавшим меня. Единственное, что получилось сделать — отослать Бутурлина в Петербург под предлогом узнать, как там дела у Миниха обстоят. Ну и что, что прошло меньше недели? Вдруг старый саксонец вытащил туз из рукава и хочет меня удивить?

Отодвинув в сторону внешние дела, я попытался разобраться в российском законодательстве, в котором основательно зарылся во всех этих коллегиях и канцеляриях, да так, что, когда пытался понять, что же такое Дворцовая конюшенная канцелярия, заполучил полноценную мигрень, которая свалила меня на три дня, во время которых я даже на свет не мог смотреть из-за адской головной боли. К тому же на вторую неделю моего пребывания в этой добровольной ссылке открылся у меня по утрам просто дикий кашель, разрывающий грудь, после приступа которого было больно дышать. А во время приступов у меня появлялось ощущение, что я выкашливаю собственные легкие. После каждого такого приступа я тщательно изучал платок, боясь увидеть на нем кровавые следы. Но, слава богу, крови не было, значит, чахотка, от которой умерла сестрица, меня минула. Но это тоже ожидаемо, все-таки отрок Петр много времени проводил на охоте — смотри на свежем воздухе, так что какая-то сопротивляемость организма к разным недугам у меня была. Вот только поехавший со мной медикус, прибегавший в мою спальню каждый раз, когда кто-то слышал мой дикий кашель, только руки заламывал, не зная, что со мной происходит, и все время предлагал пустить дурную кровь. Я посылал его, иногда даже не стесняясь озвучить конечный адрес, в перерывах между мучившими меня приступами.

Наконец до меня начало доходить, что же со мной происходит. В отличие от медикуса, я догадывался, что послужило причиной моего состояния. Все очень просто — я бросил курить. Работа в лаборатории приучила меня к дисциплине, к тому же мы боялись лишний раз потревожить объект дополнительными раздражителями, типа табачного запаха, так что мне даже в голову ни разу не пришло, что можно раскурить трубочку. Вот только эти легкие не привыкли так долго оставаться без никотина. Нет, я, конечно, догадывался, что отрок, в чье тело меня зашвырнул объект, эксплуатировал это самое тело самым нещадным образом, но даже не мог предположить, что в таком нежном возрасте он добьется таких поразительных успехов. Нужно было приводить себя в порядок, если я хотел уже очень скоро противостоять грозной болезни, вот только я ни хрена не медик и понятия не имею, чем можно заменить аспирин в условиях восемнадцатого века. Единственное, что приходило на ум, это воспоминания детства и очень сладкий сироп, которым поила меня бабушка, когда я простужался, приготовленный из корня солодки. Воспоминания включили ассоциации, которые закончились черными лентами весьма специфических сладостей. Лакрица. Вот как эта сладость называлась. Про лакрицу здесь знали. И очень скоро я вытребовал себе кучу этой сладости, правда, тот лакей, который учил уму-разуму Митьку, так на меня посмотрел, когда передавал заказ, что я потом не вытерпел и потребовал разъяснений у Митьки, который уже почти постоянно был рядом со мной.

— Ну дык, это же, о-о-о…

— Это все очень познавательно, но теперь повтори, да так, чтобы я тебя понял, — я нахмурился, глядя на покрасневшего Кузина. — И не мыкай, не бычок, которого от титьки мамкиной оторвали.

— Так ведь это ж всем известно, государь Петр Алексеич, что лакричка-то прямо в корень уходит, как сама из корня сделана была.

— Короче.

— Дык силу она мужскую увеличивает, государь, знамо дело.

— Тьфу, — я не удержался и сплюнул. — Вот дураки. Да на кой мне лакрица в этом деле надобна? Или ты тут девок пригожих да веселых видишь? Все лишь бы языком молоть, а подумать ну никак. Ну нажрался бы я корешков сладеньких, да куда бы потом силушку мужскую девал? Повариху пошел бы очаровывать?

— И то верно, государь, — Митька потер лоб. — Но зачем тогда она тебе, когда столько сладостей и наших, и заморских, вон цельные вазы.

— Ты что же, правда знать хочешь? — я посмотрел на Митьку более внимательно. Тот не ответил, только снова покраснел. — Читал я тут намедни труды грека одного. Медикус он был знатный, его до сей поры все медикусы почитают. Гиппократ сего грека звали. Так вот в трудах тех сказано было, что лакрица кашель помогает убрать. Кашляю я в последнюю седмицу дюже, прямо сил уже никаких нет. Вот и решил проверить, правду ли Гиппократ этот писал или кривду. А ты, «сила мужская», — я не выдержал и хохотнул.

— И то верно, про кашель. Я ажно спать не могу, когда ты сгибаешься от этой заразы. Бегом за медикусом бегаю, — серьезно кивнул Митька. Так вот кому я обязан своим ежедневным отказам от кровопускания — очень даже модной процедуры. — Ежели поможет лакричка, то честь ей и хвала. А вот мой батя Хипократов разных не читал, он вовсе читать был не обучен, но завсегда говорил, что при хвори грудной завсегда банька помогает, да ежели еще кваску на каменку плеснуть, да хлебным духом подышать…

— А давай-ка проверим твоего батьку, — я и вправду уже измучился и пытался хвататься за любое здравое предложение. А предложение бани с полезными ингаляциями было вполне разумным.

В общем, совместными усилиями традиций семейства Кузиных и вероятных трудов Гиппократа, еще через неделю я уже не выхаркивал легкие, а вполне мягко откашливал остаточную мокроту по утрам. Головные боли тоже прекратились, и я решил, что выздоровел достаточно, чтобы снова начать заниматься. Остерман, который уже на стены лез со скуки и невозможности узнать, что творится при дворе, весьма обрадовался хотя бы возобновлению наших занятий, которые теперь сводились к долгим псевдофилософским беседам да разбору геополитических раскладов в мире. Вместе со мной и Остерманом в Царском Селе скучали две роты преображенцев. От нечего делать их командир, которым значился Никита Юрьевич Трубецкой, затеял проводить учения, дабы сильно не расслабляться и пребывать в готовности отбить любое нападение супостатов. Я же, глядя на то, как они маршируют, из окна кабинета, с тоской думал о том, как бы мне избавиться от преображенцев хотя бы на время. Слишком уж сильно у них все завязано на родственных и дружеских связях. К тому же слишком уж часто именно этот полк свергал одних императоров и садил на трон других, так часто, что ребята уже начали входить во вкус, и то ли еще будет. Да и Иван Долгорукий вот так, через преданных лично ему людей, незримо даже вдалеке от меня держит руку на пульсе. Интересно, а какие у него отношения с Трубецким?

— Государ, ты меня совсем не слушаешь! — Я вздрогнул и отвернулся от окна. Остерман поправлял на голове парик, глядя на меня гневно, плотно сжав губы. — Ты постоянно отвлекаешься, государ, так нельзя. — О как заговорил, а ведь совсем недавно не то чтобы поощрял, но не препятствовал моим демаршам против учебы.

— Извини, Андрей Иванович, задумался я что-то, — чтобы больше не отвлекаться от беседы, я отошел от окна и сел в кресло, сложив руки на коленях, как прилежный ученик. — На чем мы остановились?

— Мы остановились…

Ему не дал договорить звук открываемой двери. Вошедший слуга поклонился и пробасил:

— Гонец от Гавриила Ивановича Головкина и князь Куракин к государю, — высокопарно произнес он, явно наслаждаясь собственной важностью. — Изволите принять, государь?

— Зови, — кивнул я и повернулся к Остерману. Письмо от Головкина я очень ждал. Не то чтобы я рассчитывал увидеть в нем полный расклад по финансам, разумеется, нет, но кое-какие данные можно было выудить и между строк. — Извини меня, Андрей Иванович, но дела государственные никак не способствуют нашему дальнейшему разговору.

— О, я понимаю. Мне остаться? Как действующему члену Верховного тайного совета?

— Как пожелаешь, Андрей Иванович, как пожелаешь.

В это время дверь распахнулась, и в кабинет вошел, чеканя шаг, молодцеватый молодой мужчина в военной офицерской форме и неизменной треуголке. На вид ему не было еще и тридцати, высокий, черноглазый, с румянцем во всю щеку. Женщинам наверняка нравится. Перед ним же вошел невысокий дородный господин, с крупным носом на рыхловатом лице, высоким лбом, подчеркнутым париком, и пронзительными карими глазами. Как и офицер, он был еще довольно молод. Князь осмотрелся по сторонам и присел на стульчик, стоящий неподалеку от моего кресла. Так, что это значит? Это значит, что господину Куракину было позволено сидеть в моем присутствии. А за какие такие заслуги? Что-то я не помню слишком выдающихся дел за этим семейством, во всяком случае в эту эпоху. «Дядя», — словно эхо пронеслось в моей голове. Это эхо уже практически не проявлялось, что, несомненно, усложняло мою жизнь. Но… дядя? Ладно, об этом родственничке нужно разузнать поподробнее, а то мне и тети пока за глаза.

— Полковник Вятского пехотного полка Репнин-Оболенский к его императорскому величеству, государю-императору Петру Алексеевичу, — гаркнул офицер и протянул мне запечатанный конверт.

Я перевел взгляд на стоящего возле дверей слугу, который подошел к нему с серебряным подносом. Подхватив письмо, он подошел ко мне и с поклоном протянул поднос мне. Все эти церемонии… Ну, не все, конечно, но такие вот были описаны в «Табели о рангах», созданной Петром Первым. Так же, как и обращение на «вы», чтобы все было похожим на Европу. Мне почему-то казалось, что это все пришло в российские салоны гораздо позже, так что своим обращением я добавил себе славы категоричного противника дедовых реформ. Но называть себя кретином было поздно, тем более что все это ни на что в целом не повлияло. Поэтому я просто взял «Табель о рангах» и принялся ее зубрить, чтобы больше не позориться.

Под пристальным взглядом трех пар глаз я вскрыл письмо, пробежал по нему глазами и, хмыкнув, отложил в сторону. Как я и предполагал — ничего конкретного, но стоило изучить сей документ получше в более спокойной обстановке.

— Можно ли поинтересоваться, государ, о чем пишет досточтимый Гавриил Иванович? — Остерман аж вперед подался. Ну еще бы. У Головкина какие-то делишки с царем, да еще и неизвестные остальным, особенно ему… Есть о чем поразмыслить на досуге.

Ничего-ничего, Андрей Иванович, сядете, напишете, отошлете и будете ждать ответа. Долго и кусая ногти. Ну кто же виноват, что электронной почты еще не изобрели? Вот вместо того, чтобы интригами заниматься, почтой лучше бы занялись, чтобы быстрее и лучше, а не долго, вплоть до инфаркта. Интересно, почему меня на почте переклинило?

— Приветы передает мне Гавриил Иванович, и тебе, Андрей Иванович, кланяться велит, все интересуется твоей подагрой, не разыгралась ли окаянная. — Я снова сложил руки на коленях, показывая вновь прибывшим, как велико мое горе, что усмирило буйный нрав, доставшийся, по слухам, от деда.

— О, ну да, — по виду Остермана было видно, что он не поверил ни одному слову, но решил сделать хорошую мину. Ну точно, сегодня же строчить письма бросится и дни до нашего отъезда считать. Только вот у меня для него есть большой сюрприз, но так как это сюрприз, то оглашать его заранее будет неправильно. Полюбовавшись недолго Остерманом, я снова посмотрел на все еще стоящего офицера.

— Вот что, полковник Вятского пехотного Репнин-Оболенский, присядь, будь милостив, — я указал ему на стул, стоящий от моего кресла по левую руку, тот, который был по правую, занял Куракин. Дождавшись, пока полковник усядется, я принялся изучать его пристальным взглядом. — А что тебя, полковник, так далеко от твоего полка занесло?

— Так ведь, ваше императорское величество, я из отпуска в расположение спешу. Вот и сделал небольшой круг, чтобы письмо доставить да князя Александра Борисовича до вашей особы сопроводить.

— Похвально, что в пехоте служат такие вои, для которых такой крюк небольшим кажется. — Я задумчиво продолжал на него смотреть. Что я знаю о Вятском? Ничего. А это значит, что ни в каких интригах он замечен не был. Это было бы хорошо, если бы не было так далеко. Но полковник-то вот он, рядом сидит. И никак абсолютно не связан с преображенцами. Один, ну так курочка по зернышку и все такое. Это он удачно кружок навернул. — А не подскажешь ли, полковник, как по батюшке тебя величать? Что-то запамятовал я немного, — я печально улыбнулся одними краешками губ, глядя слегка исподлобья на явно чувствующего себя не в своей тарелке полковника.

— Так ведь Юрием Никитичем вроде с утра был, — он криво усмехнулся.

— Вот что, Юрий Никитич, слушай мою волю. Оставляю я тебя при себе, как человека, вельми упорного и не страшащегося трудностей.

— Но, ваше императорское величество, а как же мой полк? — Репнин-Оболенский растерялся и переводил теперь взгляд с меня на Остермана и обратно. Остерман выглядел не менее изумленным, а Куракину, похоже, было пофиг. Он сидел, разглядывая свои ладони, что-то мучительно обдумывая.

— А что полк? Разве ж полк куда-то денется? Ты прости, конечно, великодушно, Юрий Никитич, но собирался я в спешке, горе совсем застило мне глаза, и только здесь, приходя в себя в молитвах и покаяниях, я понял, что забыл включить в свиту свою адъютанта при своей особе. Можешь себе представить такой вот конфуз? Ты не думай, я тебя не понижаю, только и в мое положение войди.

Вообще-то отказаться он как бы не мог, потому что любая просьба такого рода в устах императора воспринималась как приказ. А будучи человеком военным, он не мог оспаривать приказы вышестоящего. А кто мог быть для полковника выше по чину, чем император? Правильно… так что, оставив Репнина-Оболенского обдумывать свое новое назначение и свои будущие обязанности, я переключил внимание на князя Куракина, своего, если я ничего не путаю, дядю.

— И что же привело тебя ко мне, Александр Борисович? — задал я вопрос, и Куракин вздрогнул, показывая, что до этого момента не следил за нашим разговором.

— Да вот, привела меня к тебе нужда, государь Петр Алексеевич. — Прочитав «Табель о рангах», я теперь точно знал, что вот так ко мне обращались только ближники да холопы, которые ни черта в табели о рангах не разумеют. Все-таки дядя не чужой для меня человек, вот как выходит-то.

— И что за нужда? Ты говори, Александр Борисович, говори, не стесняйся.

— Завет покойного батюшки пришло время исполнить, государь, — вздохнул он.

— И что же за завет оставил батюшка твой покойный? — я смотрел с любопытством, которого уже не мог скрыть.

— Известно какой, — Куракин снова тяжело вздохнул. — Оставил он капиталу нетронутого, дабы шпиталь для увеченных офицеров, потерявших здоровье на службе государевой, построить. Да церковь там же под покровительством Николая Угодника возвести.

Я выпрямился в кресле, в котором сидел до этого довольно небрежно. «Куракинские богадельни», вот что он хочет построить.

— И что же за нужда мешает тебе воплотить этот достойный план? — спросил я, облизывая внезапно пересохшие губы.

— Землицы бы мне какой московской, может, выделишь? — Куракин в очередной раз вздохнул. — Я уж даже архитектора нашел, точнее, из Парижу привез с собой, дабы в точности завет батюшки исполнить: не простую избу срубить, да часовенку при ней, доброю архитектуру с красивостями разными гипсовыми, дабы и глаз мог этот дом призрения радовать, да и воям было бы в нем не стыдно обитать.

— Отчего же не дать землицы, дам, — я сглотнул. Может быть, вот оно? Может быть, именно сейчас я смогу перекроить ход истории, ведь если богадельни будут построены не на Басманке, то это будет уже совсем другая история. — Но ты уже, Александр Борисович, присмотрел же себе местечко, ведь присмотрел, не тушуйся, выкладывай.

— Да есть одно в Басманной слободе, оно подходит, словно для проекту такого и было придумано, — с готовностью ответил Куракин. — Архитектор-то и чертежи изобразить успел, дюже место ему это приглянулось.

Нет! Нет-нет-нет-нет! Я с трудом улыбнулся.

— А пошто это место-то? Басманная слобода — дикая. И от обчества далеко, окраина совсем.

— Ну дык и землицу будет чем занять, и опять-таки работные дома построятся. Не на земле же строители жить будут. Так и освоится слобода. Глядишь, еще и князья селиться начнут, землицу скупая, да дворцы на ней выстраивая. Так что, одаришь землицей?

— Одарю, — я привстал. — На такое дело и хорошей землицы не пожалею. Давай уговоримся, вернешься в Москву и заново всю Первопрестольную осмотришь, да не один, а с архитектором своим, как батюшка твой покойный и завещал. Какая землица нетронутая стройкой приглянется, той и одарю.

— А ежели все-таки лучше Басманной слободы не найду землицы? — Куракин встрепенулся и теперь выглядел не таким уж и задумчивым. Видимо, думал, что уговаривать племянника долго придется. За кого он меня принимает? Чтобы я на увечных офицерах экономил?

— Вот ежели не найдешь ничего лучше, то так тому и быть — строить начнешь свой шпиталь на Басманной слободе, и вот тебе в этом мое слово. — Я откинулся на спинку и украдкой вытер со лба испарину.

— Что с вами, ваше императорское величество? — встрепенулся мой новый адъютант.

— Да голова опять что-то разболелась, — я решительно встал. — Пойду прилягу, что ли.

И, не дожидаясь ответа, выскочил из кабинета, помчавшись в свою спальню.

Там я обвел безумным взглядом комнату, схватил стоящую на столике вазу и что есть силы швырнул ее об стену. Этот гад Новиков, придумавший свой принцип, чтоб импотентом родился! Ладно. Не могу по-хорошему, аккуратно, буду действовать нахрапом. Дни скорби подошли к концу, через неделю уезжаем. Только сначала я должен найти эту проклятую больную корову и привить уже себе оспу, чтобы хоть немного обезопаситься.

Стук в дверь оторвал меня от изучения этой проклятой «Табели о рангах», в которой было столько всего намешано, что я уже к концу недели почувствовал, как у меня начинает дергаться глаз. Например, я абсолютно не понимал, зачем Петр Первый разграничил должности статские и придворные, если по сути функции они выполняли одни и те же. Или на кой хрен отделил артиллерию от остальных родов войск? У моряков что, пушки отобрали? Решительно взяв в руки перо, я принялся объединять те ячейки, обозначенные должности в которых мне показались тождественными, остро сожалея об отсутствии компьютера. Довольно странное чувство, заставившее меня на некоторое время отвлечься от моей такой своевременной работы, потому что это было первым, о чьем отсутствии я жалел так остро.

Наверное, дело было здесь в том, что как ученый я очень мало обращал внимания на окружающую меня действительность, особенно в те моменты, когда всерьез увлекался очередным проектом. И меня совершенно не напрягало то, что здесь нет различных привычных мне гаджетов, а вот отсутствие компьютера воспринималось несколько иначе. С ним у меня эта работа производилась бы гораздо быстрее, чем чирканье пером с чернилами на кончике, которые постоянно заканчивались.

Кроме статских и придворных должностей мне не понравилось то, что очень уж много выделено воинских званий. Вот столько точно не нужно. Это порождает не только раздутую до неприличных размеров бюрократическую машину, но и может вызвать на каком-то этапе путаницу в рамках определения последовательности совершаемых операций. Не вижу необходимости вводить лишние неизвестные для получения конечного результата. Это лишь усложняло сам процесс и неминуемо вело к возникновению большего количества статистических погрешностей.

Дело двигалось с трудом, и, естественно, я не собирался сразу же по возвращении в столицу, в любую из столиц, внедрять свою собственную табель о рангах. Нужно сперва убедиться, что петровская ни черта не работает, или работает, но с увеличенным сроком производительности и ошибками, которые, накапливаясь, могли стать критическими. На то, что обо мне подумают — плевать. К этому разделению все равно еще не слишком привыкли, чтобы сильно возмущаться, а меня и так позиционировали как яростного противника дедовских реформ, так что для меня самого ничего существенно не изменится.

Занимался же я этим странным и совершенно не горящим делом по одной простой причине — мне было скучно. А все потому, что сюрприза Остерману сделать не получилось, он откуда-то узнал, что я отдал приказ Трубецкому готовиться к отъезду, да не куда-то, а в Петербург. Мне нужно было уйти подальше от Москвы, а расстояния здесь достаточные, чтобы опаздывать к каждому значимому событию, которое не дало бы мне преодолеть принцип Новикова. Так вот, Остерман узнал про предполагаемую поездку и, то ли от радости великой, то ли от переживаний, слег с острым приступом подагры. При этом он совсем не лукавил, я лично в этом убедился, разглядывая огромный большой палец правой ноги, раздувшийся, багровый и болезненный до такой степени, что Андрей Иванович мог только стонать. А уехать без обожаемого наставника я никак не мог, это было бы слишком подозрительно, так же как я не мог ему ничем помочь, потому что все, что я знал про подагру — это то, что она существует, мне приходилось страдать откровенной дуростью, типа пересмотра «Табели о рангах» в попытках состряпать нечто не столь громоздкое, навещать Остермана и ждать, когда он уже сможет встать без криков боли, полных неприкрытых страданий, и обуть хотя бы мягкие тапки. Поездка откладывалась, и каждый день приближал меня к Пасхе, которую я никак не должен был провести в Москве, если все еще хочу жить.

Стук в дверь повторился, и я, отложив перо в сторону, потянулся, разминая затекшие от долгого сидения в одной позе плечи.

— Ну кто там ломится такой нерешительный? — я рявкнул, и дверь приоткрылась. В образовавшуюся щель просунулась голова Митьки Кузина, в то время как все остальное тело осталось где-то в коридоре.

— Тут это, адъютант к государю пройти хочет, — сообщила мне Митькина голова, объясняя тем самым, кто же нарушил мой покой.

— А ты что же, не пускаешь его, что ли?

И смех и грех. Он бы еще догадался духовника моего ко мне не допускать. Кстати, весьма даже грамотный и четкий дядька этот мой духовник оказался. Скрываться от него мне долго не удалось, с этим здесь строго, будь ты хоть сам государь-император, епитимию на тебя наложат как нечего делать, и не постесняются еще и на самобичевании настоять. И никуда не денешься, будешь исполнять, потому что с церковью в это время шутить было нельзя, чревато. Вот только когда я разговаривал с отцом Михаилом, мои мысли постоянно скатывались на что-то, связанное с иезуитами. Я никак не мог вспомнить, почему это так важно и каким образом это связано с Долгорукими. Встряхнув головой, чтобы отбросить посторонние мысли, постоянно путающиеся в голове, я строго посмотрел на Митьку, который заерзал и ответил:

— Ну, дык, сам же велел, государь Петр Алексеевич, чтоб никто не тревожил тебя за делами твоими важными, государственными.

— Митька, я тебя выпорю однажды, — я мог только глаза закатывать. — Зови сюда Юрия Никитича и не вздумай снова преграждать ему дорогу. Он мой адъ-ю-тант, — произнес я по слогам. — Понимаешь? — Митька закивал, но понятно было каждому, кто нас сейчас видел, не выполнит он мое повеление, так и будет на страже стоять. Силой-то он не был обделен, да и любимая кочерга у него завсегда под рукой находилась, я лично видел, как он ее за спиной прячет.

Репнин, я узнал тихонько у Остермана, что его можно звать просто Репнин, а не Репнин-Оболенский, оттолкнул слишком старательного лакея и наконец-то смог пройти ко мне в кабинет.

— Ежели сделали меня своим адъютантом, государь Петр Алексеевич, то, может, уже дозволите при вас находиться? А то я прямо насильником себя ощущаю, словно к красной девке прорваться в светлицу пытаюсь, а не к государю своему, чтобы службу ему служить.

Надо же, обидчивый какой, я не удержался и хмыкнул, слушая его возмущение. Репнин нахмурился, но промолчал. Тоже правильно, не дорос он еще, чтоб царю перечить.

— Проходи и садись, Юрий Никитич, — я махнул рукой на стул, стоящий перед столом, за которым я так полюбил сидеть в последнее время.

Репнин сел, раздраженно передернув плечами.

— Вот смотрю я на тебя, Юрий Никитич, и спрашиваю себя: а не ошибся ли я, приблизив тебя к себе, или все то, что я слышал о славных воях Вятского пехотного — всего лишь сказочки для детей неразумных?

— О чем ты говоришь таком, государь?

Ну да, я разрешил ему по-старому ко мне обращаться, мне так удобнее и комфортнее, но разрешая это, я даже не подозревал, что настолько увеличу его веру в себя и собственные силы, а также укреплю среди окружающих меня очень немногочисленных людей уверенность в моей ненависти к реформам, проведенных дедом.

— Да о том, что не смог ты простого мальчишку пройти, дабы службу свою служить. Или не хотел? А так, стоит дворовый у дверей, и пущай стоит, так даже лучше, мороки меньше, не так ли ты думал, а, Юрий Никитич.

— Да как ты, государь, мог так обо мне подумать? — он вскочил на ноги, а его лицо так покраснело, что я даже испугался, не хватит ли его удар.

— Да вот как-то так смог, — я пристально смотрел на своего временного адъютанта. — Или не прав я? Так развей мои затруднения.

— Не стоял я, как щенок потерявшийся, возле дверей. Как только подошел, так сразу и начал к тебе рваться, да только холоп твой чутка туповатый, а силу применять… Это же тебя не уважать, государь.

Я внимательно смотрел на его лицо. Он не конфузился и не выглядел виноватым, наоборот, сверкал глазами, горящими от незаслуженной обиды.

— Верю, Юрий Никитич. Ты уж не серчай, но за здоровье Андрея Ивановича мне боязно что-то, вот и срываюсь на всех. Ты садись, в ногах правды нет. Какие вести мне принес?

— Дюк де Лириа, государь Петр Алексеевич, нижайше просит тебя принять его. Он здесь оказался неподалеку и решил засвидетельствовать тебе свое почтение.

— Эм. — Я попытался представить, каким образом де Лириа мог оказаться возле Царского Села случайно, но ничего умного мне в голову так и не пришло. — Это ж надо было так блукануть посланнику, прямо жалко его отчего-то стало. И где он мерзнет, горемычный?

— В деревеньке неподалеку. А просьбу свою с нарочным прислал, — полковник наконец-то немного успокоился и сел, сложив руки на коленях. — Так что отвечать паписту этому пронырливому?

— А давай примем его, — я задумчиво разглядывал исчерканную табель о рангах. — Послушаем, может, что интересное расскажет нам де Лириа. Кстати, он один заплутал или кто составил ему компанию?

— Аббат Жюбе, прости господи, — Репнин размашисто перекрестился, — вместе с ним ошивается.

— А это не тот аббат, который жаждет объединения нашей православной церкви с католической, мечтает создать российскую унию с собой во главе, в качестве епископа? — я рассеянно посмотрел на сидящего напротив меня адъютанта. Вот они моменты, когда начинаешь очень сильно жалеть, что плохо изучал историю.

— Я не знаю, государь, — Репнин заметно растерялся. — Неужто взаправду это?

— То, что несколько господ иноземных хотят создать унию — правда, — я перевел взгляд на табель о рангах. Зачем я во все это лезу? Сложно что-то пытаться изобразить в области, в которой я вообще ничего не смыслю. — Но кто конкретно пытается, не знаю. Слишком плохо у нас, Юрий Никитич, шпионство развито. Упустил дед из вида такое весьма полезное дело, как шпионство. Нам бы вон у де Лириа поучиться, а не бороды на колодах рубить. Может, и не гадали бы тепереча, кто из иноземцев гнусь такую супротив церкви нашей задумал.

— Да как же так, государь Петр Алексеевич, быть того не может, — Репнин нахмурился, между его широкими бровями залегла глубокая складка. — Жаждать захвата землицы, контрибуций, да даже девок в полон — это я понимаю, но посягать на святое? Кем надо быть, чтобы задумать такое?

— Иезуитом, — я потер глаза, чтобы прогнать внезапно навалившуюся дремоту. — Нужно всего лишь быть иезуитом. Хотя аббат Жюбе вроде не иезуит, но я плохо во всех их орденах разбираюсь. Это дело священного Синода ересь эту от наших границ отгонять.

— И то верно, не дело воям соваться туда, где попы должны оборону держать. — У меня создалось впечатление, что он пытается таким вот незамысловатым образом сам себя поддержать. — А вот то, что ты говорил, государь, о шпионах, это действительно очень даже пользительно могло бы оказаться. А что говорит Ушаков Андрей Иванович? Разве ж его Тайная канцелярия не для того была создана, чтобы шпионить и крамолу разную выявлять? Тогда для чего ее распустили?

А я знаю, для чего? Я даже не знал, что она, оказывается, уже была создана. Каюсь, услышав про Ушакова, я грешным делом подумал про адмирала Ушакова. А кто такой Андрей Иванович — вообще ни сном ни духом.

— Не могу ответить на твои вопросы, Юрий Никитич, — я расчетливо посмотрел на своего адъютанта. За окном в это время начали раздаваться приказы, отдаваемые зычным голосом Трубецкого. Опять преображенцы строевую практикуют. Вот что скука с людьми-то делает, они бедные вынуждены делом заниматься, чтобы не помереть невзначай. — А где сейчас Андрей Иванович, не напомнишь мне? Что-то подзабыл я.

— Так ведь после разжалования его в Ревель кинули попервости, а теперь в Ярославле бока отлеживает. Как бы зубы у этого волкодава не сточились от безделья-то. — Репнин не выглядел заядлым интриганом и подавал мне такую интересную информацию, как подавал бы любую сплетню. А я никак не мог определить, что это: тонкий расчет и влияние на меня, вот так, исподволь, или просто язык охота почесать, ведь фактически он здесь один — преображенцы неохотно к себе допускали чужаков. А с другой стороны, не мог он знать, что мне шлея под хвост попадет и я решу его при себе оставить. Значит, Тайная канцелярия и ее руководитель Ушаков, который по причине, мне неведомой, впал в немилость и был сослан в Ярославль. Очень интересно. А еще интереснее провернуть одну штуку, своего рода эксперимент. Все равно заняться сильно нечем, не известно, когда Остерман очухается.

— Вот что, Юрий Никитич, не в службу, а в дружбу, призови ко мне Ушакова. Пущай из Ярославля сюда прокатится, косточки разомнет, а то засиделся поди, заскучал.

— Сделаем, государь, — полковник наклонил голову в знак согласия. — А с де Лириа что делать-то? Отклонить его прошение изволишь?

— Совсем отклонить — это будет очень невежливо, — я покачал головой. — А мы же не можем показать себя этакими варварами перед иноземцами? Хотя они именно что варварами нас и считают, но мы-то выше их считалок. Так что пущай немного помаринуется. И «нет» не говори, чтобы не уехал и обиды не затаил, и согласия не давай. Вали все на Остермана. Дави на то, что император не может гостям время уделять, пока сестрицу свою еще оплакивает да от постели болезного Андрея Ивановича не отходит ни на шаг. Ну что, справишься, Юрий Никитич?

— Справлюсь, государь, чего там не справиться? Позволено будет уйти, чтобы выполнить поручения?

— Иди, господь с тобой.

Репнин встал, отвесил положенный поклон и вышел из кабинета, что-то усиленно обдумывая. Ничего, мозги надо тренировать, чтобы жиром не заросли.

Я открыл крышку стола и сложил туда свои наброски предполагаемой реформы. Проклятый Остерман, ну что ему стоило разболеться, будучи уже в Петербурге? И все же, откуда я знаю имя аббата Жюбе, почему у меня при его упоминании всплывают в уме Долгорукие? Нет, не помню. По-моему, это была почти детективная история про то, что кто-то из многочисленных Долгоруких принял тайно католичество, будучи послом в… в общем, где-то, где было католичество, и притащил этого аббата в качестве своего духовника в родные пенаты. Ладно, встретимся, напрямую его спрошу, чьим духовником он является, именно сейчас это не слишком важно.

— Митька! — заорал я, оглядывая стол и не находя заветного колокольчика, в который можно было позвонить, а не драть глотку, дозываясь слугу, которого я в последнее время предпочитал видеть гораздо больше, нежели камергера, приставленного ко мне Алексеем Григорьевичем Долгоруким. Может быть, это происходило потому, что я выбрал этого слугу сам? Возможно, Митька был неумелым, но быстро учился, надо отдать ему должное, он был неграмотным, что я в последние дни начал потихоньку исправлять, но его я выбрал сам, не опираясь ни на чьи советы. Дверь открылась, и Митька, как обычно, сунул в щель голову, предпочитая оставлять тело в коридоре. Я посмотрел на это безобразие и нахмурился. — Вот пнет кто-нибудь дверь, или ветер шибанет, и останешься без головы.

— Да что я, совсем без разумения? — Митька хитро улыбнулся. — Я ж дверцу-то рукой поддерживаю.

— Вот же песий сын, — я позволил себе хохотнуть. — Тащи сюда шубу да поскорее, хочу прогуляться да на преображенцев посмотреть. Они так лихо маршируют, что любопытство одолело не на шутку.

Митька не ответил мне, только кивнул и исчез за дверью. Да уж учить его еще и учить. Но парень предан мне до глубины души, во всяком случае пока, что будет дальше, я предсказать не могу.

Он прибежал с шубой на волчьем меху и с двумя головными уборами: треуголкой и меховой шапкой на выбор. Мой выбор пал на шапку. Когда я в прошлый раз вышел в треуголке, то чуть уши себе не отморозил. А с военной формой надо что-то делать, а не ждать того момента, когда станет совершенно ясно, смогу я решить свои проблемы или же нет. Самые большие потери армии этого времени несли не на полях боя, а загибаясь от пневмоний и отморожений, которые нередко в гангрены переходили, из-за вот таких треуголок. Ну что мешает шапку по примеру тех же кочевников надеть? Не шлемы же буду на меха менять. Там ладно, железные кастрюли хоть немного от ударов защищали. А от чего вот это может защитить? Я повертел в руках треуголку и бросил ее на стол. В шубе становилось жарковато, и я поспешил выйти на улицу.

День был на редкость солнечным и ясным, что было редкостью в этих местах. Осмотревшись по сторонам, я направился прямиком во двор, где занимались преображенцы.

— Кругом! Левой! Левой! На месте стой, раз-два! К бою, товьсь! — Трубецкой махнул шпагой, которой с энтузиазмом размахивал, видимо, чтобы согреться. Солдаты скинули с плеч фузеи, и синхронно первый ряд опустился на одно колено. Они прицелились в сторону расположенных в конце двора мишеней, поставленных там, чтобы не убить никого ненароком.

Я прекрасно осознавал, что за грохот сейчас раздастся. Прикрыв руками уши, отступил к стене стоящего здесь приземистого строения, назначение которого я так до сегодняшнего дня не узнавал.

— Пли! — крик Трубецкого прозвучал одновременно с окриком ведущего лошадь за поводья водовоза, который со своей лошадкой пересекал именно в этот момент двор.

— Поберегись!

Выстрел десятка фузей, раздавшийся неподалеку, — это то, после чего появляется звон в ушах на несколько часов. А еще это практически безотказный способ испугать смирную в повседневной жизни лошадку. Лошадь истошно заржала и попыталась встать на дыбы. Тяжелые сани, в которые она была впряжена, не позволили ей сделать это в полной мере, но испуг лошадки был настолько силен, что она вырвалась от пытающегося удержать ее мужика и понеслась прямо на меня.

Я, плохо соображая, что делаю, вжался в стену, и тут спиной почувствовал, что на стене есть что-то, упершееся мне чуть выше пояса. Засов. Это не стена — это дверь!

Когда оказываешься в подобных ситуациях, начинаешь обычно соображать и действовать со сверхзвуковой скоростью. Я видел лица Трубецкого и водовоза, на которых отразился плохо контролируемый ужас, когда они узнали меня; я видел, как несется, выпучив глаза, лошадь, как за ней бегут ко мне почти все, кто находился в это время во дворе; я все это видел, но одновременно с этим откидывал засов, не показавшийся мне в тот момент слишком тяжелым. Дверь слегка приоткрылась, и я успел в нее нырнуть за секунду до того момента, как лошадь внезапно изменила направление, чтобы не врезаться в стену, но тяжелые сани занесло, и их содержимое выкатилось на землю, надежно приперев собой дверь, в которую я так удачно влетел.

Стараясь унять сердце, которое норовило выскочить из груди, я сделал шаг назад, на чем-то поскользнулся и завалился на спину. Когда я упал, то еще раз оценил преимущество шубы и шапки — мягкий мех смягчил удар, и я почти не пострадал, ударившись о деревянные доски пола головой. В нос ударил сладковатый и очень специфичный запах, в котором я опознал запах скотного двора. Выдохнув, я на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь к тому, как снаружи матерятся, растаскивая баклаги с водой, придавившие дверь и мешающие гвардейцам спасти своего императора. Усмехнувшись, я почувствовал, что еще секунда, и истерично расхохочусь, но тут же почувствовал, как чей-то теплый шершавый язык прошелся по моей щеке. Распахнув глаза, я увидел, как надо мной склонился небольшой теленок и пытался еще раз лизнуть. Но не это привлекло мое внимание. Морда теленка была так близко от меня, что в полутьме, окружающей меня, я сумел разглядеть, и какого цвета шерсть у него на щеках, и несколько маленьких пятнышек на носу. Пятнышки уже подсыхали и, видимо, не приносили особого дискомфорта мелкому представителю крупного рогатого племени. Я же смотрел на них как завороженный. В дверь что-то резко ударилось, снова послышалась смачная ругань, и я стряхнул с себя наваждение. Теленок дернулся и попятился, оглядываясь на дверь, я же быстро протянул руку и осторожно, стараясь не причинить боли, чтобы не испугать еще больше, сковырнул одну из оспинок, с облегчением увидев, что она еще полна жидкого содержимого. Дверь в очередной раз содрогнулась от удара и тут же принялась открываться. Я же быстро осмотрел руки. Так и есть, вот на запястье несколько царапин. Стараясь не суетиться, я приложил к царапинам оторванную оспину и принялся втирать в поврежденную кожу.

— Государь! — Дверь распахнулась, и в нее ввалился князь Трубецкой, который был так бледен, что я сразу же заподозрил его в родстве с вампирами.

— Я здесь, — я не хотел изображать умирающего лебедя, но голос прозвучал помимо моей воли тихо и как-то жалко. — Помогите мне встать, я сильно ударился, когда упал.

Ко мне сразу же бросились два гвардейца с самим Трубецким, бежавшим впереди всех, которые очень бережно меня подняли, опасаясь неловким движением причинить боль в поврежденной спине. Но я практически не обращал на них внимания, потому что все мои мысли были заняты только одним вопросом: получилось или нет?

Почти неделю понадобилось полковнику Репнину, чтобы вытащить в Царское Село Ушакова. Всю эту неделю он старательно удерживал от меня де Лириа, ссылаясь на то, что я заболел и принимать никого не могу вследствие своего плохого самочувствия.

Кстати, я действительно приболел, но понять, что это было: привитая оспа, если, конечно, это была именно оспа, а не что-то на нее похожее, или просто простуда на фоне переохлаждения и перенесенного стресса, я так и не понял. Каждый день я рассматривал свои царапины, в которые так старательно втирал оспину, снятую с теленка, отмечая малейшие изменения, которые происходили на этом месте. Что-то действительно происходило: вроде бы образовалась оспинка, но она как-то слишком быстро покрылась корочкой, а потом отпала, оставив вместо себя небольшую ямку на коже запястья, которую и не увидишь, если не будешь присматриваться. Но у меня такие ямки оставались в будущем, когда я ветрянкой болел. И то, что ветрянка тоже вроде бы оспой называется, вот только это другая оспа — не черная.

Но гадать, что же я себе все-таки привил, можно было до бесконечности, а гадание очень неточная наука с весьма спорными и неожиданными результатами. Теперь мне оставалось только говорить себе, что я сделал все, что мог. Нужно было только дождаться января 1730 года, чтобы понять, насколько я преуспел и минует ли меня чаша сия. Ждать январь следующего года мне нужно было по многим причинам, одной из которых было то, что именно в этом январе возникнет нечто вроде заговора, в котором по уши завязнут все, кто сейчас занимает должности в Верховном тайном совете. Кроме них, в дерьмо по самую шею окунутся и все Долгорукие, которые вообще начнут метаться, но это не убережет их от ссылок и казней. Самое же смешное будет заключаться в том, что каждый будет стараться тянуть одеяло под названием «Власть» на себя. А навертят они такого, что страну в бироновщину утянут, и вот этого я очень сильно допускать не хочу.

Я долго размышлял над тем, каким образом мне их всех прижать к ногтю, но ничего так и не придумал, кроме как взять на подготовленных ими всеми документах в злосчастном январе будущего года. Потому что я над ними власти пока полноценной не имею: согласно завещанию этой пасторской служанки, Верховный тайный совет правил от моего имени до тех пор, пока мне шестнадцать не исполнится. А шестнадцать мне так и не исполнится никогда, если я с болезнью, снятой с телячьей морды, ошибся, или, как вариант, если ошибся историк, который первым написал, что умер я от оспы. Историю-то пишут победители, и как знать, возможно, что я был первым пострадавшим от табакерки, только вот подобные удары еще не были поставлены на поток и об этом постеснялись написать, сделав меня всего лишь жертвой черной оспы.

Я изучил это проклятое завещание вдоль и поперек, пока Остерман не мог сползти со своей кровати: она мне не оставила ни единого шанса, курва чухонская. Ну, сама Катька вряд ли додумалась до всего того, что написала, тем более что писала-то она с большим трудом и вряд ли по-русски, там, скорее, Меншиков расстарался, но проблема состояла в том, что закон обычно обратной силы не имеет. Его можно модернизировать и совсем отменить, но то, что было сделано в то время, пока он действовал — оставалось неизменным. Так что до моего шестнадцатилетия Верховному тайному совету быть. Другое дело, что быть он может каким угодно, единый состав участников не был утвержден законодательно. Да что тут говорить, он уже при мне, то бишь при Петре Втором дважды менялся. Но единственное, что могло помочь мне полностью заменить состав совета, поставив туда тщательно отобранных и преданных лично мне людей — это измена предыдущего совета в полном составе. Против такого обвинения, да еще и доказанного, ни одна падла не пикнет. А чтобы добавить аргументов в мою пользу, нужно озаботиться военной поддержкой. Вот только такой шанс, как перед гибелью мальчика-императора, в чьем теле я сейчас нахожусь, эти хитрые прожженные лисы мне вряд ли предоставят. Да и так себе шанс — это они от безнадеги всполошатся, все-таки умирать Петр Второй очень уж внезапно надумает, когда никто этого не будет ожидать, аккурат в день предполагаемой свадьбы.

В комнату вошел Бидлоо, как обычно без стука. Взять его с собою мне пришлось, чтобы совсем уж не оскандалиться. Но тут был выбор: Бидлоо, или Лесток, или Блюментрост. Мой выбор пал на Бидлоо, потому что к Лестоку доверия у меня не было никакого, а Блюментрост ассоциировался у меня со смертью сестры, которую он лечил, да так и не вылечил. И вроде бы данная фамилия звучала и при гибели Петра Второго. Может быть, и нет. Может быть, я просто сам себя накручиваю, ведь не помню точно, что там было, но удар табакеркой все чаще и чаще начинал выходить у меня на передний план. К тому же я находился здесь в Царском Селе довольно давно, и никто из Долгоруких навестить меня не спешил. А ведь в глубине души я рассчитывал на то, что придется с ними здесь пересечься. Тем временем Бидлоо подошел к моей постели и дотронулся прохладной ладонью до лба.

— У фас жар, фаше феличестфо.

— Я знаю, Николай Ламбертович, но горло уже не отекает, да и потею я меньше прежнего.

Через три дня после происшествия на заднем дворе я слег с лихорадкой, и переполошившийся Бидлоо, не знавший, что со мной делать, особенно после того как оконфузился с моим кашлем, который я вылечил себе сам, буквально насильно запер меня в душной спальне под тонной пуховых одеял. Я прекрасно понимал, почему он не справляется — Бидлоо был гениальным для своего времени хирургом и анатомом, вот только мне хирург и тем более анатом был пока не нужен, мне нужен был другой врач, но другого-то и не было.

— Мне и правда гораздо лучше, и все благодаря твоей заботе неусыпной. Вот только поболее моего заботит меня здоровье Андрея Ивановича, больно долго он мается, горемычный.

— Господин Остерман скоро встанет на ноги и сможет дальше служить фашему феличестфу, — Бидлоо попытался взять мою руку, чтобы посчитать пульс, и я с ловкостью подсунул ему ту, на которой не было следов моих экспериментов с прививкой. Если медикус что-то и заподозрил, то вида не подал. Пошевелив губами, он отпустил мою руку и кивнул. — Фы прафы, фаше феличестфо. Жар пошел на спад, и софсем скоро вы можете фстафать.

— Это очень сильно меня радует, Николай Ламбертович, вы даже не представляете, насколько мне радостно от ваших речей.

— Также скажу, что фы фполне способны профодить фстречи с теми, кому назначены аудиенции.

— В каком смысле? — я даже оторопел. — Я же вроде не выздоровел еще до конца, чтобы кого-то принимать. А вдруг они заболеют и тоже слягут?

— Заболеют? Что за глупости фы гофорите. Как они могут заболеть, всего лишь посетиф фаше феличестфо?

— Ну-у, э-э-э, — я мучительно вспоминал, когда стало известно о микробах, но кроме имени Пастера ничего на ум не приходило, а он, насколько я помнил, еще пока даже в проекте не числился. — Значит, я могу вставать и принимать посетителей?

— Зафтра, — кивнул Бидлоо.

— Завтра так завтра. А что, кто-то решил нарушить мое уединение? — вяло полюбопытствовал я, примерно догадываясь, кто именно обивает пороги Екатерининского дворца.

— Думаю, фам лучше спросить фашего адъютанта, — Бидлоо поджал губы.

Видимо, Репнин не слишком нравился бывшему лейб-медику Петра Первого. Ну да это его дело, главное, чтобы он мне нравился. А вот тут проблем не было. Юрий Никитич Репнин начал осваиваться в роли моего адъютанта и, кажется, сговорился с Митькой. Теперь они вдвоем не подпускали ко мне никого в те моменты, когда я действительно хотел побыть один.

— Я так и сделаю, Николай Ламбертович. — И я отвернулся от медикуса, тем самым давая понять, что в его услугах больше не нуждаюсь.

Бидлоо еще некоторое время постоял рядом с моей кроватью, глубоко вздохнул, специально громко, чтобы я услышал и осознал, и вышел из комнаты. Я же попытался систематизировать произошедшие события.

Так уж получилось, что тот несчастный случай принес мне гораздо больше пользы, чем вреда. И это кроме того, что я так вовремя с предполагаемой коровьей оспой столкнулся. Потому что совершенно неожиданно лояльность преображенцев была поставлена под сомнение, и я поспешил отписать Миниху, чтобы прислал кого посмышленей, дабы временно осиротевших преображенцев возглавил. Самому пальцем тыкать в небо не хотелось, ну не знал я всех раскладов по войскам, а так ведь всегда можно было сослаться на младость и неопытность. Насколько я знаю, подобные отмазки в любые времена и при любой власти прокатывали как по маслу.

А начались все события, которые вроде бы сдвинули с мертвой точки мои старания повернуть реку истории вспять в тот момент, когда меня подняли с земли и принялись отряхивать от снега, сена и, кажется, коровьего дерьма. Как только меня подняли на ноги, я понял, что все-таки довольно сильно ударился головой о доски пола, так, что получил легкое сотрясение. Вот только даже легкое сотрясение может сопровождаться не только головными болями, но и тошнотой. Меня пытались отчистить, я стоял, шатался, мужественно сдерживая подступившую к горлу рвоту. Но надо же было такому случиться, что именно в тот самый момент, когда в амбар, или как этот сарай правильно называется, ворвался практически раздетый Репнин, услышавший о произошедшем и поспешивший ко мне на выручку, я упал на колени и меня основательно так вырвало. Полковник дар речи потерял, увидев эту почти картину маслом: император на коленях стоит в загаженном сарае и блюет в плотном кольце преображенцев.

Выхватив шпагу, Репнин бросился на Трубецкого с криками, что тот, скотина, пытается устроить переворот, устроив покушение на богом данного императора прямо среди белого дня. Что преображенцы от своей значимости совсем стыд потеряли где-то вместе с совестью, но у государя все же имеются верные ему клинки… слов было сказано много, и не все из них можно произносить в присутствии дам. Никита Юрьевич такого откровенного наезда со стороны этого мальчишки-выскочки, незнамо каким образом умудрившегося приблизиться ни с того ни с сего к императору, стерпеть не сумел и ответил вместо слов приличной зуботычиной. Удар был полнейшей неожиданностью для полковника Вятского пехотного полка. От этой неожиданности Репнин упал, но тут же вскочил с перекошенной от ярости мордой лица. Все это происходило под истошные вопли потревоженных коров, лай собак, которых содержали неподалеку, и булькающие звуки, которые издавал все еще блюющий государь-император. Мне, если честно, было не до них, и я замахал рукой, когда орущие друг на друга господа офицеры приблизились к моей измученной особе. Завидев жест, призывающий оставить меня ненадолго в покое, и Репнин и Трубецкой приняли его почему-то по-своему. В общем, они решили, что я таким образом даю разрешение на проведение дуэли, потому что оскорбились оба знатно. Тут же были призваны секунданты, и Репнин, как пострадавший в большей степени: ему было нанесено оскорбление действием, в отличие от Трубецкого, которому нанесли оскорбление словом, выдвинул условие — здесь и сейчас. К счастью, оба дуэлянта были взвинчены сверх всякой меры и не оговорили, до смерти они собираются драться или все обойдется первой кровью. Самое же неприятное во всей этой ситуации было то, что я не мог быстро их остановить по вполне понятной причине: меня все еще рвало.

Пока оставшиеся со мной преображенцы пытались как-то мне помочь и одновременно с этим осознать, каким образом из опоры трона они, благодаря одной-единственной лошади, испугавшейся залпа фузей, умудрились превратиться в гнусных изменщиков и едва ли не цареубийц, а большого опыта в дворцовых переворотах у них пока что не было, Трубецкой с Репниным схлестнулись не на шутку. Слава богу, рвать меня к тому времени перестало, и я сумел подняться, очень осторожно и пытаясь не совершать резких движений, держась за руку одного вовремя сориентировавшегося гвардейца, поспешил к выходу на улицу со всей возможной скоростью, на которую был способен. Успел я вовремя. Эти ослы уже оба были ранены: Трубецкой периодически хватался за правое плечо, Репнин за левое. Преимущество было за полковником, но похоже, что на взаимных ранениях они расходиться не собирались.

— А ну стоять, сучьи дети! Не давал я права вам на дуэль, еще дедом моим Петром Великим запрещенную!

Бесполезно. В азарте драки они не замечали ничего и никого вокруг, даже того, из-за кого эта драка, собственно, и началась. Двигались они красиво. В каждом из дуэлянтов ощущалась прекрасная выучка, оба превосходно владели оружием. Эдак они точно друг друга на рапиры наколют, а как ни крути, но нужны они мне оба, пока я с окружающей меня действительностью как следует не сжился. Тогда я поманил к себе того самого дюжего гвардейца, который мне руку в сарае подставил. Тому даже слегка наклониться ко мне пришлось, хоть росту я был немалого.

— Остановить, разоружить, раны перевязать и ко мне для покаяния доставить.

Сказав все, что нужно было сделать с дуэлянтами, я оперся на руку подскочившего Митьки, потому что голова кружилась, а растянуться на земле я считал все-таки большим злом, чем уйти с помощью подоспевшего слуги, которого я намеревался в личные слуги произвести, как только разберусь, какому именно чину он сможет соответствовать, потому что я, в отличие от остальных правителей, не собирался разбрасываться должностями и званиями направо-налево. Хрен им всем. Повышение заслужить нужно будет, а потом подтверждать делами. А то надавал бывший владелец этого тела должностей за красивые глазки, а мне теперь выкручиваться.

Пока дошел до своих комнат, пока помылся, переоделся, преображенцы с моим приказом справились, невзирая на то что разоружать пришлось собственного командира. При этом действовали они со всем почтением, и в то время, как я спустился в кабинет, Репнин и Трубецкой стояли по разным углам перебинтованные, под конвоем, и бросали друг на друга злобные взгляды, но других ранений, кроме тех, что они сами нанесли, заметно не было. Пройдя мимо них, я сел за стол, сложил руки домиком и принялся внимательно разглядывать почти арестованных офицеров. Пауза уже начала затягиваться, когда я решился ее прервать.

— И как понимать это тяжелейшее нарушение с вашей стороны, Юрий Никитич, Никита Юрьевич? Разве вы не были в курсе, что дуэли запрещены? — я спрашивал, не опуская рук, усталым голосом. Господа офицеры дружно промолчали, преданно глядя на меня и продолжая бросать друг на друга почти ненавидящие взгляды. — Ну что же вы молчите, вам и сказать своему императору нечего?

И вот тут обоих прорвало.

— Да что мне, государь, спускать этому кобелю бешеному, что он мне измену прямо в рыло бросил…

— И мне спускать зуботычину, прямо при подчиненных и при твоей особе, государь, мне в глаз сунутую…

Говорить они начали одновременно, сразу же перейдя на повышенные тона. Я с минуту их слушал, а потом как дал ладонью по столу — и едва сдержал вскрик, замаскировав его под ругательство, которое все-таки вырвалось сквозь стиснутые зубы.

— А ну, тихо! Чего разгалделись? — Они тут же заткнулись, я же поспешил спрятать ушибленную руку под стол. — Претензии мне ваши друг к другу понятны, да и как не понять, ежели все при мне произошло, вот только обвинения против тебя, Никита Юрьевич, совсем нешуточные были брошены. Да, Юрий Никитич не разобрался сразу и сгоряча что-то наплел, но ведь ты, вместо того чтобы оправдательное слово взять, сразу в морду ему полез. А что это, коли не доказательство того, что Юрий Никитич в чем-то был прав? — Услышав это, Репнин подбоченился, и даже, кажется, боль в плече стала беспокоить его чуть меньше. Ведь нет новости слаще, чем та, что о твоей правоте говорит. Но не все коту Масленица, тем более что Трубецкой в том, что произошло сегодня во дворе, если и виноват, то косвенно. — Ну а ты, Юрий Никитич, пошто сразу такими обвинениями дюже страшными разбрасываться начал, даже попытки не сделав разобраться, что произошло? Неужто не думал, какую тень такие слова могут кинуть на Никиту Юрьевича, как трудно будет ему от них отмыться. Куда как сложнее, чем мне от коровьих лепех, в кои я совсем не по вине Никиты Юрьевича угодил.

Они снова замолчали, теперь разглядывая пол. Я снова выдержал паузу, затем вздохнул преувеличенно горестно.

— Не могу пока вам вернуть оружие ваше, и не просите. А чтобы обиженными себя не ощущали, скажу, что по совету Николая Ламбертовича делаю это. Дабы раны ваши в покое заживали хорошенько. А пока суть да дело, приказываю доставить ко мне Ушакова Андрея Ивановича. Он, как человек опытный во всех подобных делах, поможет мне рассудить вас строго, но беспристрастно. Да Миних скоро пришлет офицера, чтобы заменил временно тебя, Никита Юрьевич. Да не тушуйся, ненадолго все это. Пока рана не затянется. Не считаю я тебя повинным, но за дуэль придется отвечать. Вы же слово мне сейчас свое дадите, что не будете впредь безобразничать, да пойдете отдыхать. А пока все призванные мной не явились, назначь уж, Никита Юрьевич, себе замену, будь другом.

Высказавшись, я вытер пот и сглотнул. Меня снова затошнило, и голова разболелась. Увидев, что мне действительно хреново, Репнин с Трубецким переглянулись, на этот раз тревожно, и дружно шагнули ко мне.

— Что с тобой, государь Петр Алексеевич? — первым, как ни странно, подскочил Трубецкой.

— Да что-то нехорошо мне, головой сильно ударился, когда падал. Прилечь бы, хотя бы ненадолго.

Вызванный Митька помог мне дотащиться до кровати, а спустя несколько дней я заболел уже на полном серьезе.

Дверь приоткрылась, и в спальню проскользнул Митька.

— Ну, и что ты мне скажешь? — я приподнялся на локтях, глядя, как он начинает развешивать одежду, которую забрал, чтобы вычистить.

— Юрий Никитич да Никита Юрьевич пьют сегодня, без просуху, — принялся докладывать Митька, как мы условились еще третьего дня. На прислугу всегда мало внимания обращали, а ведь именно от нее можно было все новости и сплетни разузнать.

— Вот как, — я откинулся на подушку. — И что это им доспелось?

— Так забратались они, — Митька присел на маленький пуфик, лежащий недалеко от моей кровати. — Вот и решили мировую выпить.

— Интересно. И что за разговоры разговаривают?

— Все больше про Ивана Алексеича, — Митька повел уставшими за день плечами.

— О как. И чем же им Ванька не угодил? Или наоборот — угодил?

— Да Никита Юрьевич все сокрушается, что Иван Алексеич на его жену глаз положил и за тем всячески его самого изводит. И что Лопухина завсегда к нему в дом притаскивает, для поддержки. Что давно бы уже что-то сотворил дюже непотребное, но всем известно, что Иван Алексеич за тобой, государь, как за стеной каменной, и что любые действа в его сторону будут тобой нещадно караться.

— Что, прямо вот так и сказал?

— Ага. А еще удивлялись шибко, когда вторую бутылку приговорили, что не взял ты его с собой. А Никита Юрьевич вообще заявил, что Ванька власть большую почуял и что даже пару раз не пришел по зову твоему, только рукой махнув и сказав, что потом отбрехается.

— Потрясающе. — Я лег и принялся разглядывать потолок.

Знал ли Петр, что его любимец конкретно зарывается? И отдаляется от него все сильнее и сильнее, предпочитая любые другие дела и развлечения, лишь бы подальше от императора? Скорее всего, знал, недаром же пораженческие мысли у него в последний год жизни были, все смерть себе скорую пророчил.

— Вот что, Митька, поброди рядом с казармами, послушай, что гвардейцы говорят. Может, я зря про них плохо думаю и Иван для них вовсе не последнее слово, которое выше моего будет. И честь и клятвы свои преображенцы блюдут? Ведь не вступились за Трубецкого, когда я его отстранял. Сами повязали и шпагу мне принесли. Завтра с утра и начнешь. Все ли понятно тебе?

— Все, не дурней же я валенка, государь, — Митька поднялся. — Ничего тебе от меня больше не требуется?

— Иди, будешь нужен, позову, — я махнул рукой, отпуская его. — Да, завтра поутру приготовь мне платье, вставать я буду, да опосля завтрака приму де Лириа, а то он надумает себе невесть что. Этот может.

Дождавшись, когда дверь за Митькой закроется, я закрыл глаза. Да, дело, похоже, и впрямь сдвинулось с мертвой точки.

Ушаков успел прибыть до того, как утром на высочайшую аудиенцию соизволил явиться де Лириа. Это было весьма удивительно, и я долго не мог понять, каким образом он успел примчаться в Царское Село, если гонца к нему в Ярославль Репнин отправил лишь неделю назад.

Я как раз закончил завтрак и сидел в своем кабинете, читая Макиавелли. Так уж получилось, что, открыв это произведение искусства, названное книгой, я сначала тормознул, увидев, что она написана на латыни, но с большим удивлением, прочитав пару строк, внезапно понял, что понимаю написанное. Получается, что Петр знал латынь, и мне досталось это знание в качестве подарка от еще сохранившего кое-какие нейронные связи тела. Другая странность заключалась в том, что никаких других языков я так и не «вспомнил». То ли латыни Петра учили более качественно, а изученные поверхностно знания уже улетучились, то ли его вообще никаким языкам больше не учили, что для этого времени было немного странно. Тем не менее латынь я знал и с удовольствием погрузился в чтение «Государя».

Дверь в кабинет приоткрылась, и вошел Репнин.

— Государь Петр Алексеевич, Ушаков Андрей Иванович явился по твоему велению.

— Уже? — вот этому обстоятельству я и удивился куда больше, нежели тому факту, что, оказывается, знаю латынь, совершенно для меня бесполезную. — Ну, раз явился, пускай заходит.

Дверь снова открылась, и в кабинет вошел высокий, статный, все еще сохранивший крепость тела и былую привлекательность лица мужчина. Определить его возраст было сложно, так как по цветущему его виду можно было судить лишь о том, что он не предавался различным излишествам и вел активную во всех смыслах жизнь. Он остановился у порога, явно растерянный, потому что я продолжал читать, словно до сих пор сидел в комнате в гордом одиночестве.

— «Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность. Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую оплошность он уже совершил, выбрав плохих помощников», — прочитал я вслух, сразу же переводя на русский, потому что понятия не имел, знает Ушаков латынь или все-таки нет.

— Государь? — осторожно задал он вопрос, явно интересуясь, что я имею в виду.

— Точно, «Государь». Надо же, а я и не знал, что ты, Андрей Иванович, знаток Никколо Макиавелли, — я отодвинул книгу в сторону и посмотрел на Ушакова. — Ну что же ты в дверях топчешься, садись. Разговор у нас долгий предстоит.

— Я могу спросить, зачем ты звал меня, государь? — он спросил, все еще стоя в дверях.

А вообще забавно, дед прилично уже так по времени завещал обращаться всем по-иноземному, а ведь, смотри ты, едва появилась такая возможность, и все сразу же начали сбрасывать то не наше, которое еще не успели впитать с молоком матери. Но это они зря, ей-богу. Я не собираюсь все начинания Петра Великого псу под откос пускать. Но кое-что все-таки уберу. Пока не знаю точно, что именно, потому что не закончил изучать даже «Табель о рангах», так что пока об этом даже думать не следует.

— Садись, Андрей Иванович, в ногах правды не сыщешь, хоть будешь ее всю жизнь искать, — повторил я, на этот раз с нажимом. Дождавшись, когда Ушаков сел напротив меня, я погладил лист бумаги с серебряными вензелями и перевел задумчивый взгляд на Ушакова. — Ну как ты думаешь, Андрей Иванович, прав был флорентийский вольнодумец или нес бред и околесицу? Должно ли государю иметь вокруг себя только преданных ему людей, или же он может полнейшего простофилю корчить из себя, коли предавать его будут направо и налево?

— Почему ты спрашиваешь об этом именно меня, государь? — Ушаков насторожился.

— Да вот охота мнение твое услышать, — я слегка наклонил голову набок, не спуская взгляда с бывшего начальника Тайной канцелярии. Еще пару неделю назад заметил, что этот жест почему-то не нравится многим моим собеседникам. Они начинали ерзать на месте и пытаться поймать глазами мой взгляд.

— Думаю, что иноземец этот в какой-то мере прав, государь.

— Ага, значит ли это, что ежели ты, присягнувший мне, меня же и предашь, то повинен будешь смерти лютой? Об этом дальше в книге говорится, — доверительным тоном пояснил я свои слова напрягшемуся Ушакову.

Он промолчал. Мы поняли друг друга. Еще с минуту боролись взглядами, затем он отвел глаза, признавая за мной право приказывать. Хоть и пацан совсем, а переиграл этого старого лиса.

— Вот что, Андрей Иванович, известно мне, что с Толстым именно ты моего отца Алексея Петровича к смерти приговорил. Так что полного доверия у меня к тебе, сам понимаешь, нет. Но то дела прошлые были, к тому же не знаю я по малолетству своему, был действительно повинен отец мой или наговорил на него кто. Еще раз повторюсь, то дела были минувшие. А сегодняшние дела наши настолько в упадок пришли, что мне стало ясно как божий день, как озарение, кое ко мне пришло во время отпевания сестры моей Наташеньки. — Нет, мне не надоело смерть сестры эксплуатировать. Пока это действует, буду гнуть свою линию. А она, душа безгрешная, простит дурака. И я совершенно машинально осенил себя крестным знамением. Ушаков, глядя на меня, поддавшись бессознательно порыву, повторил крестный жест. — Это озарение, — продолжил я как ни в чем не бывало, — шепнуло мне, что неладное творится что-то в нашем государстве, а Тайной канцелярии-то и нет, чтобы проверить мои подозрения.

— Что ты хочешь сказать, государь? Ты возрождаешь Тайную канцелярию?

— А я разве не это только что сказал? — теперь я смотрел удивленно. — Вот только не нужна мне Тайная канцелярия в том виде, что была при деде моем да при его пасторской прачке. — Неприязнь на моем лице, появившаяся сама собой в то время, когда я говорил о Екатерине, развеяла все подозрения, если они и зародились в умнейшей на самом деле голове Ушакова. — Нет у меня желания нагружать канцелярию розыском обычных преступников, этим можно и других занять. Вон фискалы непонятно чем занимаются, вот и дозагрузим их, а там и название какое-нибудь поблагозвучнее придумаем. Тайная же канцелярия, кроме розыска крамолы, должна будет организовать слежку за иностранными гостями: послами, купцами и тому подобными людишками. Только тайно. Тайная же канцелярия. Чтобы они этого, не дай боже, не заметили. Пока вот так. А там посмотрим. Ну, что скажешь на мою задумку, Андрей Иванович?

— Так ведь мы почти тем же и занимались, государь, — Ушаков почесал висок. — За иноземцами тоже присматривали, правда, чтобы тайно… Это… Это языкам надо быть обученными и… Это надо обдумать. — Он осекся и посмотрел на меня прямо, не мигая. — А в каком качестве ты меня видишь при Тайной канцелярии, государь?

— В том же, что и раньше, — я вздохнул и снова провел рукой по странице. — Негоже такими талантами разбрасываться. Да и кроме тебя, кто знает службу эту лучше? Как думаешь, не ошибся я в выборе? Или потомкам память обо мне останется как о плохом государе, которого даже Тайная канцелярия, оплот любого трона, ни во что не ставила?

— Думаю, вам нужно рискнуть, государь, — Ушаков смотрел на меня с такой надеждой, что ему снова позволят любимым делом заниматься, что мне даже стало слегка не по себе.

— Хорошо, я рискну. А пока думать будешь, как мою задумку получше выполнить, вот тебе задание на первое расследование. Дело плевое, но лучше в нем все-таки разобраться.

— О каком деле идет речь, государь?

— Тут намедни несчастный случай произошел со мной. Взаправду несчастный, лично я ничего криминального ни с одной стороны не нахожу. Всякое в жизни может случиться. Но привело сие недоразумение к дуэли между двумя славными офицерами. И в ходе этой дуэли много они лишнего друг про друга наговорили. Офицеры эти лишены оружия и ждут, когда их рассудит кто-то опытный в этих делах.

— Хм, — Ушаков потер подбородок. — Могу я узнать имена этих офицеров?

— Репнин-Оболенский и Трубецкой, — охотно ответил я.

— И что же за неприятность произошла с тобой, государь?

— А вот это выяснишь сам, Андрей Иванович. Надо же мне увидеть, насколько ты хорош в своем деле.

Он задумался. Думал Ушаков красиво, я даже залюбовался. Но он быстро стряхнул с себя напускную задумчивость и снова поднял взгляд на меня.

— Дозволено мне приступать, государь Петр Алексеевич, к исполнению твоего веления?

— Приступай. Результат доложишь мне лично. Заодно про свои задумки насчет Тайной канцелярии расскажешь.

Ушаков вышел из кабинета довольно окрыленный. Я посмотрел на свои руки, они слегка подрагивали. Правильно ли я поступил? Я не знаю. Поживем, как говорится…

— Государь Петр Алексеевич, к тебе посланник гишпанский, — Митька снова не вошел как следует, а просунул голову в щель приоткрытой двери.

— Сколько тебе раз еще надо сказать, чтобы ты запомнил: когда что-то говоришь, заходишь, а не кричишь из-под двери, — нахмурившись, я пригрозил ему кулаком. Митька кивнул с серьезным видом и просочился в кабинет. — Что там у тебя?

— Посланник, говорю, гишпанский Лирия пришел.

— Один? — почему-то я ждал, что он придет со священником.

— Один. А что, еще кто-то с ним прийти должен? Ну так я его сейчас отправлю, чтобы больше один не шастал здесь.

— Нет. Не надо никого отправлять. Один, значит, один. Так даже лучше. Пускай заходит, тем более я его звал, — я со смешком наблюдал, как Митька скорчил рожу.

— И стоило за-ради этого в комнату заходить? — пробурчал мой личный слуга. — Можно было и так сказать, — он высказался и пошел звать де Лириа, который мариновался в коридоре, пока я беседовал с Ушаковым.

Я едва не расхохотался. Вот ведь шельмец какой. Ведь все прекрасно знает и почти всему обучен. Да еще и учение все схватывает на лету, это почти все признают.

Де Лириа с порога отвесил изящный поклон с расшаркиванием, подметая пол перьями своей шляпы. Меня так и подымало сказать, что не нужно так сильно стараться, ведь мои покои убирают очень хорошо, но вовремя прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Вместо этого я вскочил со своего места и поспешил к испанскому посланнику, который представлял интересы и английской короны, и частично французской, в общем был для многих совершенно незаменимым человеком.

— Господин де Лириа, проходите, присаживайтесь прямо к столу, я велю горячий сбитень подать, — я распахнул дверь, возле которой тут же материализовался Митька. — Сбитень принеси, господин посол замерз, не видишь, что ли?

— О, не стоит утруждать ваше величество.

Я поздравил себя с тем, что все еще стоял лицом к уже закрывающейся двери, потому что убедительно изобразить то, что отвисшая челюсть — это такой русский прием выражения доброжелательности, у меня вряд ли получилось. А челюсть у меня едва ли не на пол упала от того, что говорил посол совершенно без акцента. Мне еще больше не хотелось оставаться с ним наедине, и я мысленно просил Митьку поторопиться, потому что пока я не готов правильно составить беседу с этим монстром мировой дипломатии.

— Конечно же надо, — отмахнулся я от его неловких попыток не дать напоить себя сбитнем, который все иностранцы считали слишком сладким и насыщенным напитком. Но я чай не особо любил, и, судя по моим ощущениям, Петр также не был от этой все еще диковинки на столах русских в большом восторге. Пока Митька тащил чайник со сбитнем, который повар всегда держал наготове, зная мое пристрастие к этому напитку, я немного успокоился и повернулся к де Лириа. — Знаете ли, господин посол, я предпочитаю более всего сбитень с мятой. Просто неповторимое послевкусие, — я даже глаза закатил, изображая восторг. Потом сел за стол и пристально смотрел, как де Лириа усаживается в предложенное кресло.

— И все же, ваше величество, я не думаю, что нужно было отдавать распоряжение о приготовлении этого… — он немного притормозил, и я, улыбнувшись, поспешил ему на выручку.

— Сбитня, господин де Лириа. Ну, не обижайте меня, я же от всей души, меня так редко в этом имении навещают, что я уже скоро совсем отвыкну от законов гостеприимства. Глядя же на вас, я прямо-таки почувствовал, как меня озноб пробирает. Холод-то какой на улице, а у вас даже уши не закрыты. — Де Лириа закашлялся в ответ на мою тираду. Я сразу же участливо поинтересовался: — Что с вами, господин посол? Уж не простудились ли? Так я мигом прикажу позвать Бидлоо, а то Николай Ламбертович уже со скуки на стены лезть скоро изволит. Он от скуки уже даже всех слуг вылечил, а уж от кухарки просто не вылезает, и днем и ночью при ней находится, особенно ночью, наверное, захворала сильно.

— Нет, ваше величество, — де Лириа наконец-то прокашлялся и сумел выдавить из себя что-то более-менее вразумительное. — Я не болен. И вас я очень рад видеть в полном здравии. Вести о вашей болезни чрезвычайно меня огорчили, а ваше беспокойство о моем здоровье чрезвычайно лестно для вашего покорного слуги, — он просто весь выражал собой доброжелательность и искреннее беспокойство за меня. Я даже почти ему поверил. Уж кому-кому, а де Лириа совершенно невыгодно терять такого молодого и неопытного императора, на которого всегда можно повлиять, как, например, сейчас, когда он практически изолирован от своих главных советников — семейства Долгоруких, да и остальных членов Верховного тайного совета. — Прошу принять ваше величество от меня небольшой презент, предназначенный исключительно для поправки пошатнувшегося здоровья. — И он жестом фокусника извлек из кармана своего камзола золотую коробочку, инкрустированную драгоценными камнями.

Я благосклонно принял подношение — смотри взятку, и приоткрыл коробочку. Она оказалась наполненной коричневатой массой, издающей весьма характерный запах. Табак. Судя по мелкому помолу — нюхательный. А коробочка — табакерка. Забавная вещица. Имеющая огромное значение для российских императоров, я бы даже сказал, мистическое и практически кармическое. Интересно, это намек или я зациклился на табакерках и теперь просто страдаю паранойей?

— Какая красота, — наконец сказал я, закрывая крышку и ставя табакерку на стол.

В это время Митька занес чайник, поставил его на специальную подставку на стол, затем налил сбитня в два кубка и ушел. Все это он проделал очень ловко, практически бесшумно, быстро, и удалился так, что я заметил, что его нет в комнате, только когда чуть слышно хлопнула дверь. Может же, когда хочет. Просто знает, скотина, что передо мной можно и повыделываться, в меру, конечно. А при важных посетителях — ни-ни.

— Вы пейте, господин де Лириа, сбитень особенно хорош, когда горяч.

Дальше я десять минут смотрел, как посол исправно давится напитком, который, мягко говоря, недолюбливал. Сам я тянул сбитень с истинным наслаждением, ощущая каждую нотку вкуса и аромата. Когда мой кубок опустел, я поставил его на стол, и де Лириа, который успел выхлебать едва ли треть, с облегчением отставил свой кубок в сторону, потому что это как бы не слишком вежливо, продолжать жрать и пить после того, как император насытился.

— Так что вас привело сюда, господин посол? — наконец задал я главный на сегодняшнее утро вопрос.

— Я уже сказал, ваше величество, искренняя забота о вашем драгоценном здоровье…

— Вы меня неправильно поняли, господин де Лириа, — перебил я посланника. — Я имел в виду, что привело вас в Царское Село, а не конкретно в этот дворец.

— Царское Село? — де Лириа очень удивленно посмотрел на меня.

— Это я придумал название, вам нравится? — я не отводил от него пристального взгляда, и в какой-то момент мне даже показалось, что ему не по себе. — По-моему, оно отражает весь смысл данного поместья — его замкнутость, его закрытость, но в то же время его уже сейчас пробивающуюся роскошь.

Де Лириа осмотрелся по сторонам, пытаясь, видимо, найти роскошь. Ну ничего, скоро здесь все это будет, если тетка продаст его мне, разумеется. Потому что я всерьез намеревался выкупить Царское Село. Но это проект на будущее. На ближайшее, я надеюсь.

— Да, очень удачное название, ваше величество, — осторожно поддакнул он мне. Затем решил, что прелюдия все же закончилась, и решил действовать. — Вы правы, ваше величество, и ваша проницательность пугает меня до дрожи, — он прижал обе руки к тому месту, где у него должно находиться сердце. Потрясающе. Среди своих я пока что подобного лизоблюдства не наблюдал, но, скорее всего, это происходило потому, что я мало пока кого видел, а те немногие, что появились на моем весьма ограниченном горизонте, вели себя со мной хоть и вежливо, но больше покровительственно.

— И что же в моей проницательности так сильно напугало вас, господин де Лириа? — я уже устал от этого переливания из пустого в порожнее, хотя и обозвал себя мысленно несколько раз идиотом. Политика штука не слишком быстрая, необходимо к ней приноравливаться, а не допускать порывов юности этого тела перед собой. Не все можно списать на молодость. Звание императора мне это не позволит.

— Ваше предположение, что я намеренно последовал за вами, чтобы добиться аудиенции, разумеется. — Ну, разумеется, как же иначе? Особенно учитывая тот факт, что вслух я ничего подобного не предполагал. Хорошо, посмотрим, куда испанец французского происхождения все-таки клонит. Я благосклонно наклонил голову, намекая, что прогиб засчитан, можно продолжать. — Так вот, я приехал сюда, чтобы умолять ваше величество вернуться в Санкт-Петербург. Ваше место именно там, а не в погрязшей в замшелости Москве, — и де Лириа сложил руки в молитвенном жесте. — Кроме того, до меня дошли слухи, что Россия, грозившая при вашем великом деде стать крупнейшем игроком на морях, почему-то оставила эти попытки. Но всем нам нужна сильная Россия, с сильным флотом.

Та-а-ак, я откинулся в кресле, положил руки на подлокотники и посмотрел на посла еще пристальнее. Россия вам нужна сильной разве что в гробу, и так было всегда. Но вот тебе зачем-то именно сейчас понадобился наш флот. Вопрос — зачем? Зачем Испа… вот идиот, я едва не хлопнул себя по лбу. Ну конечно же, Англия. Англия вам уже всю плешь проела, постоянно ставя палки в колеса в благом деле разграблении Америк. А если Англия завязнет на каком-нибудь море, блокируемая кораблями российского флота — молодыми, а отсюда злыми и агрессивными, вы почувствуете себя куда как вольготнее в Атлантике. Чудесно, просто чудесно. Вот только мне война с Англией не нужна. Пока не нужна. Нам с ней нечего пока делить. А флот, флот да, флот нужен, позарез нужен. Я перевел взгляд на золотую табакерку. А что если…

— Вы так правы, господин де Лириа. И насчет Петербурга правы, и я даже подумываю, чтобы вернуться в город, который хочу к гордости деда довести до совершенства, и насчет флота. Я так горд, что Испания и мой царственный собрат прислали мне именно вас в качестве своего посланника, — я опустил имя испанского короля, потому что позорно забыл, кто же там сейчас гребет золото и серебро, тоннами вывозя их из Америк. Похоже, де Лириа не обратил внимания на этот нюанс или не придал ему значения. Я же тем временем продолжал: — Вот только, как ни горестно мне, что в Кронштадте не заложен ни один корабль, что верфи стоят пустыми, могу лишь посетовать на то, что казна моя никак не может выдержать даже фрегата. У России есть более потребные нужды, чем морские корабли. Мы никогда не были морской державой, понимаете, господин де Лириа? — я замолчал и с минуту раздумывал, пустить слезу или это будет уже перебор. В итоге решил ограничиться мужественным всхлипом. — Мое сердце просто кровью обливается, и я даже уехал в Москву, чтобы не печалиться, видя пустующие пристани. Ах, мне действительно горестно, — и я прикрыл глаза ладонью. Опять минутное молчание, а затем я сел прямо, словно бы собрался после печальных новостей. — Вот так обстоят дела, дражайший мой господин де Лириа. Не хотите еще сбитня? — я потянулся к чайнику, отметив, как посол передернулся, проследив за моими действиями взглядом.

— Спасибо, ваше величество. — Когда я сел с наполненным кубком, де Лириа рассматривал табакерку, которую мне подарил. — Не могу еще больше надоедать вам и отвлекать от дел насущных, и очень надеюсь встретить ваше величество в Санкт-Петербурге как можно быстрее.

Он дождался, когда я махну рукой, отпуская его, исполнил все обязательные па изысканного европейского прощания и вышел, преисполненный достоинства.

Как только дверь за ним закрылась, я выхватил из стола бумагу и написал на ней: «Дюк де Лириа». Поставив подпись, скрепил бумагу сургучной печатью и крикнул:

— Митька!

— Да, государь, чего изволишь? — на этот раз обошлось без клоунства. Митька прекрасно понял важность момента и не ерничал.

— Репнина ко мне, быстро. Если он сейчас на допросе — плевать, Ушаков ничего не потеряет, если позже его допросит.

Митька кивнул с серьезным видом и рванул искать Репнина. Нашел он его быстро. Не успел еще как следует остыть сургуч, как Репнин уже стоял передо мной, вытянувшись во фрунт.

— Ты звал меня, государь Петр Алексеевич?

— Звал, Юрий Никитич, еще как звал. Вот, держи, — и я протянул ему письмо. — Передашь его лично в руки Миниху. А на словах скажешь следующее: «Я нашел деньги. Если получится получить их в дар и ничего не обещать взамен, я позволю их принять». Все запомнил? — Репнин задумчиво кивнул. — Ну, с богом, Юрий Никитич.

Он вышел, а я же отхлебнул сбитень. Если Россия начнет укреплять флот, Англия найдет, к чему прикопаться, чтобы спровоцировать конфликт. И де Лириа должен это понимать. Испании же неважно, на каких именно условиях английские корабли завязнут где-нибудь в Балтийском, а в перспективе и Черном море, главное, что завязнут. Испания примет любой вариант для осуществления своих целей. Ну что же, посмотрим, на что вы способны, и под вами я имею в виду и де Лириа, и Миниха.

Миних, вместо того чтобы прислать мне временного командира для преображенцев из тех же ингерманландцев, прибыл в Царское Село лично. Прибыл он вместе со спешащим вернуться к моей особе Репниным, который уже не слишком-то и рвался в свой полк, видимо, роль моего адъютанта пришлась ему ой как по душе. Даже отсутствие шпаги — первого признака офицера и дворянина, не слишком его печалило, потому что он был уверен — Ушаков во всем разберется и признает его невиновным. Собственно, к тому все и шло. То, что я отослал Репнина, сначала вызвало возмущение Андрея Ивановича, но тихое, вслух при мне высказанное лишь малым недовольством. Зато времени у него на Трубецкого осталось — завались. Ушаков меня не разочаровал. За какие-то пять дней, которые понадобились Репнину, чтобы вернуться в весьма солидной компании, вновь назначенного главы Тайной канцелярии, я решил не выделываться и привычные всем названия с бухты-барахты не менять, умудрился вызнать у Трубецкого всю его подноготную. Даже все детали конфликта Никиты Юрьевича и Ивана Долгорукова мне расписал на трех страницах с рекомендацией тряхнуть как следует Лопухина Степана Васильевича, которого Ванька с собой постоянно везде таскает. Вот что значит соскучился человек по работе. Я только головой качал, видя, как Андрей Иванович пытается, в ожидании своей второй жертвы, пардон, подозреваемого, неважно в чем, главное — подозреваемого, составить приблизительный план того, как нужно воссоздать и реорганизовать его службу, чтобы она соответствовала моим требованиям. Как ни крути, а вернуться ему придется в Санкт-Петербург, даже если какая-то нелегкая понесет меня обратно в Москву.

Благо Миних прибыл не один, а в сопровождении офицера, полковника Мельгунова, о котором я тут же получил короткую записку со всей его подноготной на стол. Глядя вслед уходящему Ушакову, я только головой мог качать, как тот болванчик, и гадать, как много у Андрея Ивановича везде своих людей, если даже в опале он способен вот такое вытворять.

Но, если смотреть на все в общем свете, может быть, это и хорошо, что Миних приехал. Мне их все равно нужно было вместе сводить. А тут такой сюрприз. Христофор Антонович прибыл не только за инструкциями по выпрашиванию денег «безвозмездно, то есть даром», у посла Испании, но и с проектом создания кадетского корпуса, куда рекомендовал зачислять детей не слишком состоятельных дворян, тем самым давая им шанс чего-то добиться в этой жизни. Вот проект этого кадетского корпуса меня сильно заинтересовал. Настолько сильно, что я даже сразу не обратил внимания на офицера, приехавшего вместе с Репниным и Минихом. Насчет де Лириа мы договорились быстро, мне добавить к тому, что я передал с Репниным, было практически нечего, дальше все будет зависеть от самого Миниха, главное, чтобы я как император ни в коем случае не прошел нигде гарантом, а вот про кадетский корпус разговор затянулся.

Я слушал внимательно то, что говорил мне Миних, и не перебивал, лишь изредка делая на разложенном передо мной листе пометки, если в проекте меня что-то не слишком устраивало. Мы даже наскоро пообедали в кабинете, не отрываясь от обсуждения. Задумка Миниха была грандиозной, и он, как человек чрезвычайно увлекающийся, просто загорелся ею. В самый разгар его страстного монолога в кабинет зашел Ушаков с моего молчаливого позволения. Сев в соседнее с Минихом кресло, он сначала протянул мне бумаги, которые я пока отложил в сторону, и принялся очень внимательно слушать Христофора Антоновича. Когда Миних дошел до идеи делить воспитанников на категории: военная служба или гражданская, Ушаков не выдержал и довольно резко перебил Миниха:

— Все, что ты тут сейчас наговорил, дорогой мой Христофор Антонович, полнейшая и первостепеннейшая чушь!

— И ф чем тут чуш? — Миних даже привстал в своем кресле.

— Да в том, что ежели начал говорить о кадетах и о детях, отцы коих головы положили за страну свою, то о какой светской службе вообще речь может идти? Это так они память славных воев будут чтить, штаны за конторками протираючи?

— А если душа не лежит к службе ратной? — Мне показалось, что еще немного, и Миниха удар хватит, так он покраснел.

— А что, мало служб, в коих не нужно с саблей наперевес по полю боя скакать? Вон намедни государь мне предложил Тайную канцелярию возродить, да маленько не такой, коей ранее была. И знающие иноземные языки специально обученные отроки мне бы ой как пригодились. А чтобы ворье разное ловить? Тут артиллерией командовать и с иноземными бабенками лясы точить не требуется, тут другие хватки изучать надобно!

Я в их спор не вмешивался, с любопытством наблюдая, как в пылу ссоры, которая грозит вот-вот перерасти в полноценную дуэль, рождается идея создания института военных и силовых кадров. Примерно предполагая, где и как был развернут в итоге кадетский корпус, я уже знал, какие помещения под него отдам. Зачем идти против истории, если лучшего места все равно не найти? Правда, согласно моей версии, проект предложил Ягужинский, но когда это вышестоящие товарищи не присваивали идеи товарищей нижестоящих?

— Ты еще дефок предложи языкам и манерам обучать, чтобы они кокетстфом и другими улофками секреты фымафали для тфоей канцелярии!

— Да как у тебя язык повернулся срамоту такую предложить? — заорал Ушаков и осекся, видимо, до него дошло, что идея-то, в общем, совсем неплохая.

— Вот что, — я легонько стукнул ладонью по столу, призывая разошедшихся умнейших людей этого времени немного остыть и вспомнить, что они вообще-то не у кумы чаи гоняют. Миних осекся на полуслове и виновато посмотрел на меня, а Ушаков залился краской. — Идея мне нравится. Точнее, нравятся все идеи, кои вы тут в пылу спора выдали. Готовьте бумаги о создании корпуса. Ответственность делить будете поровну. Отдельными списками пропишите тех, кого учить и чему учить хотите. Начинайте подбор учителей и обдумайте план занятий, что отроки проходить будут. Отдаю вам под это дело Васильевский остров и дворец со всеми пристройками, что там расположен. Единственное условие — все кадеты, независимо от того, у кого они будут обучение проходить, обязаны физическими упражнениями заниматься и схваткам без оружия. Ну а остальное — это вам лучше меня ведомо. — Ну а что, ударим физкультпробегом по местному бездорожью! — И насчет девок, Андрей Иванович, рекомендую настоятельно подумать над этой мыслью, что тебе Христофор Антонович подкинул. Уж нам ли не знать, как язык развязывается, когда грудь колесом и стараешься привлечь внимание понравившейся девицы. Насколько я знаю, еще кардинал Ришелье такими приемами отнюдь не брезговал, а он-то и сану был немалого. Так что подумайте, — я притянул к себе бумаги, которые принес мне Ушаков, и мельком просмотрел их. Не виноватые, оба. А Трубецкой лютой ненавистью ненавидит Долгорукого — это хорошо, это можно использовать. А Лопухин-то куда лезет? Мало в опале сидел, еще захотелось? Идиот. Но там, видимо, это семейное. В каждом поколении хоть один да на каторгу отправляется.

— Государь? — осторожно подал знак, что они все еще здесь, Ушаков.

Я поднял на него взгляд.

— Отличная работа, Андрей Иванович. И это вот здесь в глуши, даже не выходя из дворца. Впечатлен, что уж тут сказать. Полагаю, нужно тебе в Петербург вернуться. Людишек подтянуть, помещение свое в Преображенском приказе назад вернуть. Да, думаю я преображенцев пару рот тебе отдать. Должны же у тебя быть силовые аргументы для совсем непокорных. Предлагаю этих воев как следует обучить, да больше «грязным» приемам. — Тут я заметил, как скривился Миних. Надо же, чистоплюем оказался. Неожиданно, но, что ни говори, приятно. Вот только ведомству Андрея Ивановича чистоплюйство сильно затруднит работу, так что я не в претензии. — Не кривись, Христофор Антонович. Что, думаешь, я совсем юн и неопытен, чтобы даже мне не понимать: война на поле брани и война в умах людских — это две разные войны, и подходов они требуют совсем иных. А ты поезжай, Андрей Иванович. Надеюсь, что встретимся вскорости. Я все-таки подумываю в Петербург вернуться. Столица как-никак. Строительство-то продолжается?

— Конечно, государ, — склонил голову Миних. Доволен, как кот, до сметаны добравшийся.

Ну а что, и деньги на корабли я ему почти нашел, надо только грамотно раскрутить Испанию в пользу бедных, а бедные на сегодняшний день именно мы. Да еще и идею о создании будущего, которой он загорелся, не зарубил на корню. Так что поводов для радости у него было полно. И хоть и думали сидящие напротив меня люди, что это молодой император от скуки делами занялся, а стоит Ваньке Долгорукому на охоту позвать, так и понесется, но пускай думают. Главное, чтобы работали. А думы мы потом потихоньку искореним.

— Фсе дфенадцать коллегий скоро будут построены.

Ох уж эти коллегии. Я в них тоже пока не разобрался. Пусть пока существуют, раз функционируют хоть как-то, до деда и этого не было. Позже с каждой по отдельности разбираться начну.

— Очень хорошо, нужное это дело, чтобы коллегии могли между собой сообщаться по разным вопросам. А ты привез мне командира для моих преображенцев? А то я Трубецкого хочу Андрею Ивановичу посоветовать, чтобы теми ротами специальными командовал. Да, когда сватать пойдете, скажите Никите Юрьевичу, что никому он окромя тебя и меня подчиняться не будет. А ежели кто соберется приказ ему отдать, то может без раздумья прямо в рыло и к тебе в застенки на правеж тащить. — Я только что дал Трубецкому и Ушакову карт-бланш в отношении собственного фаворита. По тонкой улыбке Ушакова было ясно видно, что он думает: мол, император слегка заигрался и не просчитал последствий. Это он, конечно, зря, вот что-что, а просчитывать последствия самых разных действий — это, пожалуй, единственное мое преимущество перед всеми ими.

— Полкофника Мельгунофа Петра Наумофича хочу предложить, государ, — отозвался Миних. — Я, собстфенно, и приехал сюда, чтобы его сопрофодить и предстафить.

Ага, ну я поверил, чего уж там. Конечно, генерал-губернатор полковника сопровождать приехал, чтобы полковника императору представить, ну а как же иначе.

— С полковником Мельгуновым я переговорю, как только сочту, что время для этого вполне подходящее, — я смотрел в упор на Миниха, специально не выпроваживая Ушакова, чтобы тот уши слегка погрел. — Так что на самом деле тебе нужно, Христофор Антонович?

— Пакетботы «Курьер» и «Меркурий» нуждаются в починке, государ, — вздохнул Миних.

— Почта, значит, — я отвернулся от них и посмотрел в окно. Небо было затянуто облаками, было морозно, но, похоже, вот-вот должен был пойти снег. — Почта — это хорошо. А почему у нас своей почты нет? Пакетботы есть, а почты нет?

— Не можем знать, государь, — и Ушаков, и Миних синхронно развели руками и переглянулись.

— Чини свои пакетботы, я разрешаю, и подумай насчет почты. Собственная почта — это очень хорошо, — я снова повернулся к своим собеседникам. — Ну что же, не смею вас дольше задерживать. У вас много дел и забот предстоит, это я могу книжки почитывать, а у вас скоро времени, чтобы облегчиться, не будет. Да, Андрей Иванович, верните этим недотепам оружие и накажите, чтобы в другой раз не озорничали, — я махнул рукой, показывая, что аудиенция окончена.

Они убрались, коротко поклонившись перед тем, как покинули комнату. М-да, не встречал я пока здесь людей, готовых рассыпаться в поклонах, наверное, плохо искал.

— Митька!

— Что хочет изволить государь? — на этот раз он зашел, а не всунул в щель голову.

— Садись, — я махнул рукой, показывая, что слуга может где-нибудь умостить свой зад.

— Ну что ты, государь, как можно-то? — На его лице промелькнула паника, и Митька остался стоять.

— Ну хоть поближе подойди, нечего у дверей выстаивать, — приказал я, откинувшись на спинку кресла. — Ты в казармах бывал?

— Как не бывать, бывал, по твоему приказанию, Петр Алексеевич, — тут же ответил Митька.

— И что говорят? — Я прикрыл глаза. Никогда не думал, что это так трудно, постоянно думать на государственном уровне. У меня уже мозги закипали от напряжения, а мозги у меня хорошо тренированы, а вот, смотри ты, не справляются.

— Много чего говорят, — Митька задумался. — Но больше говорят, что Трубецкой Никита Юрьевич хороший командир, а Иван Алексеевич, значица, зря так с ним поступает. Нехорошо это. Также говорят, что, мол, похоже, император из отрока в мужчину перековывается и оставляет забавы перед делами государевыми. Плохого ничего не слышал.

Это хорошо, это просто замечательно. Когда Ушаков определится со своей Академией, или как он в итоге назовет институт подготовки шпионов, заставлю его Митьку обучить. Он парень смышленый, быстро всю науку освоит.

— Отлично, молодец, держи за службу, — и я бросил ему рубль, который Митька поймал на лету, улыбаясь во всю морду. — А теперь позови ко мне Мельгунова.

— А чего его звать? Он тут с утра сидит, ждет, когда ты, государь Петр Алексеевич, его к себе призовешь.

— Тогда пускай заходит, — я махнул рукой на Митьку и его заморочки. Как хочет, пускай так и разруливает очередь перед моим кабинетом, главное, что пока без нареканий особых обходилось.

Вошедший военный мне понравился. Высокий, статный, с открытым честным лицом. Понятно, почему он особо высоких вершин не достиг.

— Здравия желаю, ваше императорское величество.

Ну, тоже ничего. До него, наверное, не дошло пока, что я предпочитаю более старые обращения всего лишь потому, что терпеть не могу громоздких словесных конструкций, не несущих особого смысла. За что меня признают ярым противником дедовых реформ, не больше, не меньше.

— И тебе здравствовать, Петр Наумович. Знаешь ли ты, — я отметил, что Мельгунов передернулся, когда я к нему на «ты» обратился. Ничего, пускай привыкает, если хочет со мной работать, — Петр Наумович, зачем тебя Христофор Антонович с собой позвал?

— Я не знаю деталей, ваше императорское величество. Мне было только сказано, что для меня предполагается работа. Но вот какая и в чем она заключается — то неведомо мне.

— Нужно принять командование у полковника Трубецкого над расположенными здесь ротами преображенцев. У Никиты Юрьевича новая задача появилась, и он не сегодня-завтра уедет в Санкт-Петербург.

— Да, но… — полковник слегка подзавис. — Преображенцы редко хорошо принимают над собой пришлых.

— Их никто не спрашивает, кого главнокомандующий приказывает назначить над ними командиром, — я привстал, слегка повысив голос. Затем более примирительно добавил: — Я, может быть, и согласился бы вызвать кого-то знакомого им, но Москва дальше находится, чем Петербург, и уж такие особенности даже наши непробиваемые вояки должны понять. А сейчас идите к Трубецкому и принимайте командование.

Вот ей-богу, лучше бы приказал Миниху пару рот ингерманландцев притащить, чем сейчас проблемы, из пальца высосанные, на месте разбирать. Хотя, судя по рассказам Митьки, особых проблем быть не должно.

Тут дверь распахнулась, и в кабинет без предварительного уведомления вполз, старательно подволакивая больную ногу и сильно опираясь на трость, Остерман. Он так старательно делал вид, что ему невыносимо больно, что он так страдает, но только из-за меня идет на такие муки, что я даже оценил его усилия. Подскочив в кресле, я бросился к своему наставнику и принялся так же старательно, как он страдал, хлопотать вокруг него, едва ли не насильно усаживая в кресло.

— Андрей Иванович, как же радостно видеть тебя снова на ногах. Садись, друг мой, садись. Не стой, не утруждай ногу, коя еще не совсем зажила, я же вижу, что через силу идешь ты.

— О, не стоит, государ. Я фсего лишь ничтожный тфой слуга, чтобы фместо того чтобы тебе служить, фынуждаю сфоего господина помогать мне.

Но я только отмахнулся от его неубедительных попыток, потому что действительно был безумно рад тому обстоятельству, что Остерман все-таки решил поправиться, а не изображать из себя смертельно больного. Потому что это означало, что мы можем готовиться выезжать в Петербург. Может быть даже вместе с Ушаковым и Минихом.

Я уже хотел кликнуть Репнина, чтобы сообщить ему о нашем скором отъезде, как дверь кабинета распахнулась, и в комнату буквально влетел отец Михаил.

— Беда, государь, нужно нам всем как можно быстрее возвращаться в Первопрестольную.

— Что случилось? — Сердце сделало кульбит и застряло где-то в области горла. Этого просто не может быть! Я же вроде слегка сдвинул русло! Но проклятая река истории просто так не сдается, вынуждая меня ехать в Москву, и, скорее всего, пробыть там до Пасхи, с которой и начнется самая крупная полоса неудач в жизни юного императора, закончившаяся его смертью. — Не томи, говори, что произошло и почему такая спешка?

— На отца Феофана совершено покушение в то время, когда он вел расследование в Москве, — зачастил отец Михаил, не забывая осенять себя крестным знамением. — Ироды и еретики хотели отправить эту душу безгрешную к Господу нашему.

Ну, насчет безгрешной души Феофана я мог бы поспорить, но черт вас всех возьми! Я не мог не присутствовать хотя бы в начале расследования этого злостного покушения. Каким бы оно ни было.

— Он жив? — коротко спросил я, ища лазейку и не находя ее. Это только со стороны кажется, что император волен делать, что ему угодно. Это не так. Я такой же заложник обстоятельств, как и многие другие, даже больше, значительно больше.

— Жив, защитник наш, но плох. А сейчас и тем паче. Пока гонец весть эту жуткую принес. Кто знает, может, и не застанем мы его в этом мире, когда примчимся. Ни попрощаемся, ни заветов последних не услышим.

Да век бы я заветов этих не слышал! На кой ляд они мне сдались?! Вот только тем же самым Феофаном установлено, что император Российской империи одновременно становится главой ее церкви. Поэтому я просто не могу сейчас не ехать в Москву.

— Митька! — дверь была открыта, и Митька вбежал, едва не столкнувшись с отцом Михаилом. — Вели Репнину собираться. Едем в Москву. И скажи Ушакову, что его дела в Петербурге подождут, он мне нужен будет в Москве, расследование провести.

Высказавшись, я развернулся и прошел мимо всех собравшихся в комнате, направляясь в свою спальню, чтобы что-нибудь там разбить. При этом я зачем-то преувеличенно аккуратно закрыл за собой двери в кабинет.

Путь обратно в Москву показался мне слишком коротким. Вроде бы в Царское Село ехали мы ехали, да дорога все никак не кончалась, а тут раз, и на месте, я даже все свои тяжкие думы продумать не успел. И хотя я и поглядывал на небо в надежде на хорошую бурю, которая существенно снизила бы скорость передвижения моего не слишком большого поезда, на небе, как назло, максимум облака проплывали, а так погода была ясная и морозная. Не чувствовалась пока стремительно приближающаяся весна, совсем не чувствовалась.

Все время, проведенное в пути, я размышлял о том, что же мне можно ожидать от Феофана Прокоповича и от его постоянных визави: Дашкова, Смолы и Феофилакта Лопатинского. То, что Феофан сейчас при смерти, могло быть делом рук одного из этой троицы? Да легко. Хотя нет, Феофилакт вроде бы позиционировался как истинно верующий и очень набожный человек. Когда-то давно в той жизни, где я исследовал объект, я поставил бы знак равенства между этими двумя определениями, но при более детальном изучении данного вопроса я понял всю глубину моего прежнего идиотизма и разделил их. Но я все же намекнул Ушакову, чтобы он не исключал и светских товарищей. Ведь может так статься, что это отравление могло быть поводом вытащить меня в Москву. Тем не менее, хотя разногласия этой четверки достигли своего апогея и грозили выйти на новый уровень, который в известной мне истории приведет к практически невосполнимым потерям среди ученой братии, которую сейчас в большей степени представляли именно монахи, я примерно знал, как это остановить. И тут сам Феофан еще при деде развязал мне руки. Вот только не пришлось бы действовать силой. Но и эта проблема решаемая, потому что в итоге силой действовать все равно пришлось, и почти все участники сегодняшнего конфликта довели царствующих в то время женщин до ручки и попали-таки в крепкие объятия Тайной канцелярии, которую в начале моего царствования какой-то идиот от моего имени ликвидировал. Сейчас же мне приходилось возрождать ее почти с нуля, и именно в том виде, который мне нужен. Только вот успею ли я это сделать? Время к январю 1730 года стремится просто с ужасающей быстротой. Ну что же, спрятаться не получилось, буду начинать брыкаться, авось пронесет, если это все-таки не оспа была. Ну а если оспа или какое-то другое заболевание, то тут я сделал все, что было возможно, чтобы помочь себе. Над остальным я не властен. Так что буду пока думать, как минимизировать потери от дебильного конфликта веры. Ведь все сводится как обычно: сколькими перстами креститься да на каком языке молитвы читать. Остальное касается только внутреннего управления и состояния самого духовенства, а мне эти заморочки вообще не нужны. Мне проще будет при продолжении нарастания конфликта всех участников просто убрать с доски и заменить другими, менее упертыми. Хоть и жалко их, они же каждый — гений в своем роде. Но если не получится их неуемную энергию по мирному руслу пустить да заставить снова к науке вернуться, то что поделать…

Вообще в этом времени церковь была мало отделима от всех этапов жизни человека, в какой бы стране он ни проживал. Но я почему-то так и не стал ни истинно верующим, ни набожным, несмотря на все мои беседы с отцом Михаилом и время, проведенное в этом теле. Более того, я не чувствовал никакого ответа от Петра по поводу церкви и религии, вообще никакого. Да, некоторые моменты у меня больше трепета вызывали, чем у юного императора, потому что его тело мне никаких знаков, никаких остаточных рефлекторных импульсов, основанных на привычках, не подавало. Ему до такой степени было на все эти проблемы наплевать, что, похоже, в священном Синоде творилось хрен знает что, а императору было по барабану, лишь бы его не трогали и не впрягали в эти дела.

Пока шли сборы, а официальные сборы императора — это не три хлопка вожжами, это занимает гораздо больше времени, нежели сунуть запасные трусы в пакет и метнуться к самолету. При этом заняты в сборах десятки людей, включая роты охраны и конюхов, все, кроме самого императора, которому главное — это морально к путешествию подготовиться, я очень старательно изучил «Камень веры», из-за которого, собственно, эта пресловутая война российского духовенства и началась. На самом деле книга произвела на меня тягостное впечатление, вплоть до отторжения. Она была настолько пропитана идеями католицизма, что я просто отсюда чувствовал вонь Ватикана, стоящего за ней. Как истинный ученый, я старательно и детально изучил все основы всех существующих на сегодняшний момент конфессий, чтобы понять, о чем вообще идет речь. Так что сейчас меня легко можно было заявлять на разные полемики, белой вороной, открывающей рот, я бы себя там не чувствовал. Благо изучать было по чему. Дед оставил великолепную библиотеку, видимо, до конца лелеял надежду свою прачку читать выучить.

Так вот, по сравнению с «Камнем веры», труды самого Феофана нашли во мне гораздо больший отклик, особенно его определение понятия материи. Меня поразило, каким образом священник восемнадцатого века был близок к тому, что открылось нам лишь в двадцатом, да и то считай что случайно. Феофан настолько приблизился к понятиям самой материи, что, возможно, неосознанно, сделал предположение о наличие антиматерии, назвал он ее, конечно, по-другому, но не суть. Назвать его труды схоластическими лично у меня язык не поворачивался. Вот тебе и священник. И хотя все во мне противилось появляться в Москве, встретиться и побеседовать с Феофаном мне очень хотелось, и раз я все равно вынужден вернуться, то зачем отказывать себе в такой малости, как разговор с умным человеком, который, похоже, несколько рановато родился. Интересно, если бы подобный умище появился где-то рядом со мной, как быстро сумел бы он разгадать все загадки объекта? А вот почему «Камень веры» периодически запрещали в Российской империи, я прекрасно понимаю, у меня самого руки зачесались это сделать, вот только не буду. Количество человек, способных хотя бы название прочитать, в России было настолько невелико, что это уже становилось не смешно. Почему-то я думал, что все обстоит не настолько печально, но неграмотные даже среди благородных сословий частенько встречались, что уж тут про другие говорить. Да уж если императрица с трудом могла расписаться… Но не буду даже думать об этой недоцарице. Тут и собственное восприятие, и тело такие откаты выдает, что я даже не осознаю, как меня начинает трясти от злости, когда я об этой пасторской бл**и думать начинаю.

— В Лефортово или в Кремль, государь Петр Алексеевич?

Я вздрогнул и очнулся, вынырнув из мыслей в этот мир. Надо же, так увлекся размышлениями на знакомые мне темы, которые, как оказалось, и в эти темные времена были известны хотя бы на интуитивном уровне, что даже не заметил, как карета остановилась, и в распахнутую дверь заглянул Репнин.

— Давай сразу во Владыкино, Юрий Никитич, навестим его святейшество Феофана, а потом уже в Лефортово.

— Как прикажешь, государь, — он захлопнул дверь.

И тут же послышался его зычный голос, отдающий приказы. Освоился, окончательно освоился, как и Митька, который привычно уже сидит со своей кочергой, но не сжимается в комок, когда я к нему обращаюсь. Даже дерзит, правда, в меру и ко времени, но бывает. Я как-то обхожу тему про то, что взял их к себе временно, а они мне даже не намекают на этот нюанс. Ведь известно же, что нет ничего более постоянного, чем временное, вот они и подтверждают это незыблемое правило, которое уже давно пора в аксиому превратить.

Карета тронулась, меня слегка качнуло назад, откинув на подушки. Ну что же, вот мой Рубикон. Период покоя, который я всеми правдами и неправдами выбил себе на акклиматизацию, пытаясь попросту спрятаться, закончился, только вот почему-то страшно мне, так страшно, что коленки дрожат, хотя я морально готовил себя, что все-таки вернуться придется.

Во Владыкино мы немного передислоцировались. Остерман пересел в карету Ушакова и умчался с моего высочайшего позволения узнавать, что же произошло во время его отсутствия в Верховном тайном совете, что именно Головкин написал мне в письме, содержание которого я ему так и не открыл. Ну вот такая избирательная глухота, совместно с приступами острой дебильности на меня накатывали временами, что я не слышал и не понимал ни его намеков, ни прямых вопросов.

Стремительно войдя в дом, я приказал немедля проводить меня к Феофану. Ушаков неслышной тенью следовал за мной, остановившись только возле дверей спальни, где сел в кресло, стоящее в коридоре, и приготовился ждать меня столько, сколько потребуется. Вообще, мне показалось, что Андрей Иванович по-настоящему кайфует, занимаясь этой работой. И что он всего лишь на десять минут пожалел о том, что примчался ко мне с такой скоростью, в первые минуты нашей встречи, надо сказать, весьма напряженные. А от осознания того, что ему дозволено не просто натаскивать своих птенцов, зачастую не понимающих, что они делают, а сначала обучать их теории, Ушаков впал в экстаз, из которого не выходил уже несколько дней. От избытка чувств он мне даже коротенькие справки на высшее духовенство приготовил, извинившись, что больше у него ничего нет, слишком специфический и закрытый народ это духовенство, не подступиться никак. Я тогда снова подобрал челюсть, приказал ему вернуться, и мы долго, до ночи обсуждали эту проблему. В итоге родился указ, который был уже готов, тщательно составлен вздыхающим Остерманом и подписан мною, который будет великим сюрпризом для всего российского духовенства. А то ишь что задумали, как братки сферы влияния делят. Делом пускай лучше займутся, самым что ни есть богоугодным.

В спальне, где на огромной кровати лежал Феофан, было невероятно душно. Сильно пахло ладаном, потом и болезнью. Подойдя к кровати, я опустился на одно колено, подхватил руку с перстнем, свисающую с перины, и прислонил камень перстня на секунду ко лбу. Никто и никогда не заставил бы меня поцеловать этот камень, даже если бы от этого моя жизнь зависела. Хотя что я себя обманываю, если бы от этого зависела моя жизнь, я бы камень облизал, не то что поцеловал бы.

— Я примчался, как только печальная весть дошла до меня, владыко, — проговорил я очень тихо, но Феофан меня услышал.

— Встань, государь, — неожиданно твердым голосом проговорил он. — Негоже царю на коленях пред рабом своим ползать.

Я молча поднялся, и мне тут же какой-то дьячок подставил мягкое и очень удобное кресло. Сев в него, я с искренней тревогой начал рассматривать Феофана. Ну что я могу сказать — большой мужчина. Густая черная борода только подчеркивала бледность лица, тени под глазами. Кожа на щеках висела сероватыми складками — видимо, он сильно похудел за последнее время.

— Что произошло? — спросил я, наткнувшись на внимательный взгляд лихорадочно блестевших черных глаз.

— Почувствовал себя нехорошо: полилось из меня со всех сторон, прости господи, — начал говорить Феофан. — Рези в животе были такие, что поневоле подумал я, будто в ад угодил за грехи свои тяжкие и черти в меня толченое железо начали запихивать. Царевна Елизавета Петровна в тот момент неподалеку была, перепугалась она, Лестока сразу кликнула. Медикус и сказал, что яд то был. Хотел он мне желудок мыть, но не позволил я.

— Почему же? — я нахмурился.

— На все воля божья, и коли суждено мне было так отойти, значит, Отцом нашим так велено.

Хотел я было ответить ему довольно резко, но вовремя опомнился. Несмотря на свое вольнодумство, Феофан прежде всего священник, значит, в своем праве.

— На кого думаешь, отче? — все еще хмурясь, спросил я.

— Считай, что ни на кого, — строго ответил Феофан. — Бог им судья.

— Но…

— Не произошло злодеяние, на поправку я пошел, а тебя увидел, так и вовсе воспарил, даже глазам сперва не поверил, думал, бред горячечный, не слишком ты ко мне благоволил, государь. Дальше разбираться священный Синод будет. Наше это дело, внутреннее. Светским там нечего делать.

— А как же тот факт, что именно я являюсь главой церкви? — поддел я Феофана.

— Когда расследование произойдет, судить супостатов тебе придется, — он кивнул и на мгновение прикрыл глаза. Видно было, что плохо ему.

— Ежели худо тебе, могу оставить, чтобы отдохнул, — я немного подался вперед.

— Не надо, — он тут же открыл глаза и снова посмотрел на меня. — Побудь рядом, коли дела позволяют.

— Что ж, ежели не помешаю, то побуду, но, если обижу чем, не обессудь, — я поставил локти на колени и положил подбородок на скрещенные руки.

— И чем же обидеть ты меня сумеешь? — Феофан слабо улыбнулся.

— Тем, что велю помириться и побрататься с Феофилактом Лопатинским. — Он вздрогнул, а глаза его сверкнули. — Да-да, ты не ослышался, именно что с Феофилактом.

— За что мне такое наказание?

— За грехи тяжкие, не забыл? — я откинулся в кресле. — После того как окрепнешь, приедешь в Лефортово. Туда же Феофилакт будет доставлен. Коли я глава православной церкви, то я и буду правила устанавливать. И не по душе мне, что два умных, думающих впереди времени своего, хоть и принявшие сан, человека ведут себя, как ослы. Я читал твои ранние работы — они на грани гениальности. А сейчас что? Хочешь церковь объединить с протестантской — не бывать этому. Али ты не знаешь, что протестанты превыше души земные блага ставят? Феофилакта же, наоборот, к Риму потянуло. А про веселую семейку Борджиа все уже позабыли? Нет уж. Или вы придете к единому мнению и положите мне на стол проекты школ, как их следует создавать, где, чему учить в первую очередь, кто будет учить, дабы мракобесие и суеверие на Руси-матушке искоренить, как о том Феофилакт мечтает, или же потребую я, как глава ваш, чтобы постриг вы оба совершили и удалились от земных дел.

— Государь, — Феофан вытаращил глаза. — Что ты такое говоришь?

— То, что считаю правильным. Развели тут хрен пойми что, прости Господи, что вслух подумал. — И я как-то незаметно ставшим привычным жестом осенил себя крестным знамением. — Дед мой Петр Алексеевич правильно сделал, что патриархат упразднил, вот только я далее пойду. Священный Синод под крыло Тайной канцелярии уходит. Потому как даже священники вполне светскими проступками себя марают. А уж ежели Андрей Иванович или кто из его птенцов докажет, что в преступлении нет ничего земного, а только ересь, то тогда и вы поработаете. Но, подозреваю я, нечасто это будет. Да и забот у Синода выше крыши скоро появится, потому как школы полностью на вас будут лежать, на ваших широких плечах. Про то, чему детишек учить будете, мне прежде на подпись подавать. Всего это касается, даже уроков богослужения. Особенно уроков богослужения. Незачем неокрепшие умы вашей ересью смущать.

— Государь, — Феофан схватился за грудь. Как бы у него инфаркт вдобавок к отравлению не произошел.

— И еще. Князь Куракин Александр Борисович имеет проект шпиталь для увечных и убогих офицеров строить. Вот и родился у меня вопрос, как так случилось, что священный Синод даже не подумал про то, чтобы нечто подобное сотворить, и лишь лаются промежду собой, а князь Куракин уже даже проект имеет? С церковью на территории шпиталя? Синод поможет ему в этом истинно богоугодном деле, и впредь будет помогать, а потом расширит богадельни, на всю Российскую империю их перенесет, дабы меньше людишек от хворей разных погибало, а уж с преступностью, вон, Ушаков разберется, да вами лично назначенные следователи из духовенства. Я уже и несколько рот солдат ему в помощь выделил. Но ты выздоравливай, владыко, как только здоровье позволит, тогда мы втроем в Лефортовом дворце удобно расположимся и все-все вопросы обговорим, потому как долго вам гостить у меня придется. И чтобы ты не переживал, я здесь роту преображенцев оставляю, дабы никакой супостат более не смог к тебе проникнуть. Они же и сопроводят тебя ко мне, чтобы я сумел первым порадоваться твоему доброму здравию.

С этими словами я встал, отвесил лежащему Феофану земной поклон и направился к выходу. Когда перепуганный дьячок уже открывал передо мной дверь, я обернулся к больному.

— И еще, отче, еще древние поговаривали, что на Бога-то надеяться надо, да только самому никак нельзя руки опускать. Нас людишек много, а Господь-то один, куда ему за каждым усмотреть? Так что зря от Лестока отказался, ой зря. И окна открой, Господь нам не просто так солнце и небо дал, и ветер, что свежесть несет, чтобы мы от них прятались, суеверием каким-то от этого несет.

И я вышел, оставив Феофана переваривать то, что только что произошло. Ну так сам дурак, на кой черт он наделил императоров Российских такой властью над всем духовенством? В будущем хитрые святоши это поймут и начнут воспитывать отроков царских таким образом, чтобы мысль о том, что именно император несет на себе бремя всей церкви, даже не проскальзывала в их головы. Но вот у меня таких проблем не было, и я сразу же ухватился за эту формулировку. Я вцепился в нее с силой бультерьера и не собирался выпускать из рук подобный рычаг давления. Коронация моя состоялась, я помазанник божий, так что Синоду придется утереться и смириться, потому что инквизиции, а тем более чего-то вроде Варфоломеевской ночи я, пока жив, точно не допущу.

За дверью меня ждал Ушаков.

— Как все прошло? — спросил он меня сразу же, как только дверь за моей спиной закрылась.

— Как мы и предполагали, — я посмотрел на его довольное лицо. — Как и договаривались, одну роту преображенцев под командованием Мельгунова здесь оставляю. Можешь начинать расследование и дознание. Трубецкого пока с собой забираю, дабы начал людей подбирать посмышлёней. Устал я что-то, Андрей Иванович, поеду, отдохну немного. Завтра поутру жду с докладом.

Ушаков кивнул и пошел рядом, сопровождая меня к карете. На улицу он выходить не стал, ему для этого пришлось бы одеваться в верхнюю одежду, так что я его отпустил у дверей, где меня встретили сразу двое: Трубецкой и Репнин.

— Никита Юрьевич, я тебя домой отпускаю, пару деньков с женой проведи, порадуй женщину, — я повернулся к Трубецкому. — Ну а после приступай к отбору из преображенцев солдат в специальную роту. Андрей Иванович должен был с тобой о ней поговорить.

— Говорили мы с Андреем Ивановичем, — кивнул головой Трубецкой. — Андрей Иванович также намекнул, что нужно сделать так, чтобы боевые роты как бы входили в состав Тайной канцелярии, но своего командира имели. Чтобы не он приказы отдавал, а через командира, который может и другие задачи выполнять, которые, например, ты прикажешь исполнить. Это путаницу уберет, а то солдат будет стоять, в затылке чесать, не зная, за что ему хвататься: за супостата али за фузею.

— Годная мысль, — я кивнул. — Вот тебе ее и осуществлять. Ты опыт боевой имеешь славный, с преображенцами снова на короткой ноге, они тебя слушать будут.

— Нужно только название хитрое придумать, чтобы эти роты от остальных отделить.

— А чего тут придумывать, — я махнул рукой, мысленно расхохотавшись, — пусть так и остается: отдельное войско тайного назначения, — после этого я повернулся к Репнину. — Ну что, Юрий Никитич, поехали в Лефортово, будем тебя на новом месте обустраивать. Да, бумаги подготовь, что переводишься ты в мои адъютанты с окладом, согласно табели о рангах. А о твоих обязанностях на месте поговорим.

И я быстро сбежал со ступеней и залез в карету, собственноручно открыв дверь. Что-то я и вправду устал, а ведь еще даже до Москвы толком не доехал.

Я сидел в очередном кабинете, выбранном мною в качестве рабочего, на этот раз в Лефортовом дворце, и пытался вникнуть в безумное налогообложение, введенное дедом, Петром Первым. По всему выходило, что прибылью от налогов в казну поступило при введении подушевого налога почти в три раза больше нала, полученного за год до этого, но… затем прибыль начала стремительно падать. Я пока не спешил ворошить этот муравейник и отслеживать, куда, точнее в чьи карманы, часть казны переместилась. Мне было важно понять, каким образом деньги туда попадали. А вот здесь был не просто тупик — это было болото. Население стремительно сокращалось, да и условия существования были настолько разными, что стричь всех под одну гребенку было… нет, не неэтично, это суровые времена, требующие суровых мер, и слово «этика» здесь неуместно, это было невыгодно. Кроме прямых укрывательств, были еще и недоимки по причине, что с налогоплательщика попросту нечего было взять в качестве оплаты налога. Придуманные и введенные в дело выбиватели налоговых долгов если и помогали, то видно этого не было. К тому же не были разработаны механизмы определения укрывательств, кроме обычных обысков и запугиваний, что, как известно, работает только на первых порах, потом в дело должны вступать другие механизмы, но их попросту не было. И кроме повышенной смертности, в том числе на строительстве Санкт-Петербурга, империю захлестнула волна перебежчиков. Как говорится, вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Ну а если проще, крестьяне выражали свое недовольство проводимой Петром, который Первый, налоговой реформой ногами. И как эту ситуацию сейчас переломить, я понятия не имел.

Других податей, взиманий и черт его знает чего еще, что, похоже, дед придумывал на ходу, чтобы успеть закончить провести все свои реформы, было столько, что я сначала только затылок чесал, пытаясь подсчитать, а на жизнь-то кому-нибудь хоть копейки оставались? Во всем этом следовало разобраться, но первое, что нужно было все же сделать — это провести перепись населения, или составить «ревизские сказки». Вот только мне было нужно не только знать точное количество лиц мужского пола, проживающего в Российской империи, нет, я хотел понять, сколько людей проживает в стране вообще. Вместе с женщинами и детьми старше десяти лет. Я взял этот возраст только из-за того, что младенческая смертность находилась на очень высоком уровне, и считать детей младшего возраста было пока нецелесообразно, из-за скорой неактуальности этих данных. Также мне были нужны списки землевладельцев с точным указанием того, сколько именно душ у них имеется в наличии. Налоговую систему нужно было менять, и как можно скорее, вот это я понимал очень отчетливо. Но на какую? А вот это для меня пока понятно не было.

В дверь постучали, я с облегчением отодвинул в сторону бумаги и потянулся. Где-то тут же лежала все никак не изученная до конца «Табель о рангах», которую я все еще хотел как-то упростить, исключив из цепочек подчинения множественные промежуточные звенья, которые никакой конкретной функции на себе не несут и только способствуют еще более бурному росту коррупции.

— Государь Петр Алексеевич, его святейшество Феофан Прокопович приехал, — доложил вошедший в кабинет Репнин.

— Уже? — я удивленно посмотрел на своего адъютанта. — Мы же только вчера от него приехали, и вид у него был не слишком цветущий.

— Не мне судить о состоянии здоровья святейшего, — поджав губы, ответил Репнин.

— Тоже верно, — я кивнул, — не нам судить. На то Господь Бог есть. Отведи святейших в комнаты, кои им были приготовлены, и оставь там до моего последующего приказа. — Феофилакт прибыл сегодня же, за час до Феофана.

— Я правильно понял тебя, государь, велишь ты запереть обоих святейшеств в одних покоях? — Репнин смотрел недоверчиво.

— А что в этом удивительного? — я непритворно удивился. — Когда сан они принимали, то клялись, что будут со смирением терпеть выпавшие на них горести, а также лишения всевозможные. Чего их лишили, всего лишь дав поговорить уже без свидетелей в комнатах, в коих царская семья нередко останавливалась? А ведь за все безобразия я мог их в кельях для покаяния оставить, дабы никто не мог потревожить кающихся. Я как глава православной церкви обязан следить, дабы нового раскола не произошло. Нам и одного хватает.

— А что ты будешь делать со старообрядцами? — уже шагнув к двери, Репнин обернулся и с любопытством посмотрел на меня. Осмелел, но так даже лучше. Пока я не вижу в нем корысти. Он ни разу не попросил ни за себя, ни за кого-нибудь из родичей своих. Если все так и останется, то Репнин-Оболенский далеко пойдет.

— Ничего, — я покачал головой. Видя скепсис на лице Репнина, решил пояснить; — Они в деле своем фанатики, и что бы я ни делал, им будет мало, они будут требовать того, чего я при всем желании не смогу им дать. Ведь дед еще отменил все «Двенадцать статей», и что? Да ничего. Ну и до меня дошли слухи, что они снова раскололись, уже меж собой. В который уже раз? Похоже, старообрядство для этой группы всего лишь повод, им просто нравится идти в пику всему миру, а когда власти перестают обращать на них внимание, напирая только на то, чтобы никого к себе не заманивали, а на остальное, плевать — творите, что хотите, лишь налоги платите, то они хоть друг другу, но в кашу плюнут, не побрезгуют. И заметь, они ведь ни разу даже не попытались договориться. Постоянно в бунты срывались. А ведь думается мне, что могли бы мирным путем чего-то добиться. Ведь строят же лютеране те же свои костелы в слободах, и никто им молиться так, как они хотят, не мешает. Это их дело, главное, чтобы не проповедовали среди православных. Такие вот дела, Юрий Никитич.

Репнин задумчиво посмотрел на меня, затем подошел к двери, сделал знак караулящему меня гвардейцу и что-то вполголоса ему сказал, затем закрыл дверь и подошел к моему столу.

— Позволь еще вопрос задать, Петр Алексеевич, — он смотрел с искренним любопытством. Я знал про слухи, что ходили по дворцу, Митька исправно меня ими снабжал, что, мол, от горя по сестре император слегка головой поплыл. В дальнем имении несколько месяцев только и делал, что книги ученые читал, и (о ужас!) даже ни разу на охоту не съездил. А начитавшись умных книг, похоже, слегка мозгом сдвинулся, но, что греха таить, чуть-чуть поумнел.

— Позволяю, — я махнул рукой на кресло. — Ты садись, Юрий Никитич, садись, не нависай надо мной.

Он сел, несколько мгновений раздумывал, а затем задал свой вопрос, который, похоже, интересовал очень многих.

— Это правда, что ты задал задачу нашим воинственным святейшествам школы организовать и начать детишек крестьянских грамоте учить?

— Правда, — я кивнул. Интересно, у кого нервы сдали и он всем растрепал о наказании от императора?

— А в чем наказание-то? Ну создадут они школы при церквях, заставят подьячих грамоте ребятишек учить, и все на этом? Я не понимаю, государь, — он пристально смотрел на меня, я же думал, как ему объяснить, чтобы он понял меня правильно.

— Наказание состоит в том, что они не справятся, а я приказа своего не отменю, пока не исполнят, — я слегка наклонил голову, глядя на Репнина. Он откинулся в кресле, недоверчиво глядя на меня, явно не понимая, почему это ученые мужи, облеченные саном, не справятся с такой, казалось бы, малостью. — Как бы тебе объяснить? Понимаешь, мало открыть класс в церкви и сказать: «Идем учиться читать, писать и считать». Отроков можно только заставить учиться, это я по себе знаю. Они пойдут и будут усердно изучать науки, пусть даже это будет только обычный алфавит, когда папка притащит и ремнем пригрозит за непослушание. А случится это тогда, когда родители уверены будут, что науки пойдут отрокам впрок. Что самые прилежные пойдут дальше и будут в средних школах науки постигать, которые помогут им в люди выбиться. К примеру, самые усердные и прилежные могут в итоге получить вольную, с условием, конечно, что обучение и вольную он отработает на службе государевой, будь то военная служба или светская, не столь важно. Только подумай, какая польза государству Российскому будет, ежели в полки пойдут не увальни, которым сено и солому придется к ногам привязывать, а люди, кое-каким наукам обученные?

— Тогда нам не нужны будут иноземцы, в войсках-то точно, ежели отрок уже будет знать, куда он пойдет, и науку артиллерийскую заранее выучит, — подхватил Репнин, сразу въехав в суть дела. — Это очень благое начинание, государь. Но почему ты думаешь, что святые отцы не справятся с первой частью, самой легкой, читать детишек обучить?

— Да потому что, Юрий Никитич, каждый нормальный родитель мечтает о лучшей доле для своей кровиночки, чем та, что у него была. Но обещать, что все так и будет, может только государство Российское и я, император его. А я не собираюсь святым отцам помогать и обещания какие-то давать, — и я жестко усмехнулся.

— Да, но… — Репнин растерялся. Ведь он представил перспективу, и она ему, что и говорить, понравилась.

— У нас нет пока возможности что-то обещать, — я вздохнул и покосился на бумаги с налогами. — Мы начнем строить школы, которые после церковных будут, учителей искать, на довольствие их ставить, материал учебный тоже не в лесу на деревьях растет. К тому же мы пока не знаем, как именно все обустроится. Какие школы будут, или школы будут общие, а потом для части особо усердных дальнейшая дорога откроется. Проблем дюже много, и это пока только задумка моя. А вот святые отцы вольны начинать сие богоугодное дело. Они же проповедники — вот и пущай проповедуют, покажут, как способны крестьян убедить отдать им детей просто так, чтобы те на науку время тратили, коего у крестьян и так мало, на то, без чего их отцы, и деды, и прадеды прекрасно жили и не померли в одночасье. Три месяца я даю на то, чтобы собрались они всем миром, нашли того, кто писать обучен, и передали мне челобитную, в коей будут просить оградить отроков их, кои на страдах ничего не делают, потому что попы ума лишились совсем и требуют, чтоб те к ним шли в самый разгар работы.

— Во как, — Репнин задумчиво поскреб подбородок. — А через три месяца ты, значит, и условия, и обещания выкатишь. И, думаешь, сработает?

— Нет, конечно, — я фыркнул. — Народ у нас дюже недоверчив к разного рода новинкам и придумкам, да еще когда живы те, кто помнит, как дел мой круто взялся. Но кое-кто рискнет. А вот когда дети и взаправду начнут в люди выходить, а не просто в солдаты забирать их будем, на пушечное мясо готовя, то тогда потихоньку пойдет дело. Я принуждать никого пока не буду, сами к этому придут. Другое дело недоросли дворянские да боярские, вот там повозиться куда как больше придется, чем с крестьянством. Тем более что им-то я времени на раздумья всякие давать уж точно не собираюсь. Но, думаю, есть у меня идея, как заставить их родителей пошевеливаться да своими руками отроков на учение, а в дальнейшем на службу отдавать, — и я покосился на налоговые сказки, все еще лежащие на столе и никуда не исчезнувшие. — Да, есть у меня идея на этот счет.

— А ежели все-таки заставить крестьян-то?

— Я не готов народный бунт подавлять, — я покачал головой. — Нам нужно о чем-то большем думать, о Черном море, чем не думы? А с собственным народом воевать — последнее дело. Поэтому я святым отцам это дело и поручил. Одно дело, если даже я буду уговаривать, обещать или силой отроков в классы загонять, а другое дело, когда они слова все-таки нужные найдут, да еще и императорским указом подкрепленные. Ну а пока они будут биться головами об стенку и состязаться в твердолобости с нашими людишками, мы спокойно, без суеты школы средние покамест организуем. Когда у меня мысля в голове окончательно сформируется, я тебе список лиц, коих следует пригласить для беседы и дальнейшего действа, передам, да и…

Дверь открылась, и в нее протиснулся Митька.

— Тут царевна пришла, желает императора Петра Алексеевича видеть, — почему-то шепотом сообщил он мне о прибытии Елизаветы. Что-то долго она соображала, а Долгорукие вообще тормозят, даже Ванька не примчался, чтобы поздороваться. Я еще вчера вечером кого-то из них ждал.

— Зови, пошто царевну перед дверями держишь? — я кивнул Репнину, показывая, что мы продолжим позже.

Тот все понял, поднявшись, поклонился и вышел из кабинета, едва ли не чеканя шаг.

Елизавета ворвалась в кабинет, не забыв обстрелять глазами как раз в этот момент выходящего Репнина. Подлетев к столу, она оперлась на руки и наклонилась ко мне, предложив полюбоваться своими прелестями в обширном декольте.

— Я так рада, Петруша, что ты вернулся в добром здравии, — прощебетала Лиза вместо приветствия.

— А уж как я рад, просто словами не передать, — я постарался не коситься на розовую плоть, так бесстыдно выставленную напоказ. — И кого мне нужно поблагодарить, что ты решила скрасить мой досуг? — я покосился на кучу бумаг, лежащую на столе, но, похоже, Елизавета не обратила на мои потуги никакого внимания.

— Петрушенька, я как услышала, что ты вернулся, то сразу же решила навестить тебя и по-родственному, и по-дружески. Да предупредить.

— О чем предупредить? — я наклонил голову. В последнее время начал замечать, что этот жест становится едва ли не навязчивым. А еще мне до смерти надоел парик. Голова под ним постоянно потела, свои волосы выглядели тусклыми, сколько я их ни мыл, да еще и кожа на голове стала в последнее время шелушиться. И я решил наплевать на мнение света, иноземцев и кого угодно, кому данная тема была интересна, и с завтрашнего дня отказаться от ношения этого сомнительного украшения.

— Ходят слухи, что ты чуть ли не похитил их святейшеств: Феофана и Феофилакта и удерживаешь их едва ли не силой, — Елизавета понизила голос и наклонилась еще ниже.

— Пра-а-а-вда? — протянул я, почесав нос. — И кто это так много интересного про меня говорит?

— Да болтают люди всякое, — Лизка тут же дала задний ход. — То тут слушок, то там шепоток. Ты же давненько в свет не выходил…

— Поправь меня, Лизонька, если я ошибаюсь, — я прищурился. — Вместо того, чтобы положенный траур соблюдать, объявленный мною по великой княжне, кто-то где-то едва ли не ассамблеи устраивает, утехам различным предается, да еще и болтает всякое?

— Ну что ты, Господь с тобой, конечно же нет, — Лиза всплеснула руками. — Просто собираемся на литературные вечера, читаем вслух, а кто умеет, тот стихи складывает и декламирует. Наташенька так любила читать, упокой Господь ее душу безгрешную. — И мы вместе очень синхронно перекрестились. Этот жест отработан у всех так, что идет на автомате, я даже не осознаю, как креститься начинаю.

— А вот это еще интересней, потому что я всегда думал, что чтение книг — это не то, что может привлечь, ну, к примеру, тебя, — я широко улыбнулся, глядя, как она сдвинула брови. — Ну да ладно, читаете, и то хорошо, даже если в кругу опоры трона Российского начали вслух читать сеньора Боккаччо, да еще и при девицах. Но вот то, что болтают обо мне без меры — вот это плохо. Их святейшества гостят в этом дворце совершенно по своей доброй воле и думают, как выполнить мое повеление — организовать школы, в которых крестьянских детей будут грамоте обучать, да богадельни, дабы помощь больным и увеченным давать. Сие есть дела богоугодные и честные.

— Ну, раз так… — на этот раз голос ее звучал не слишком убедительно. — И кто же натолкнул тебя на мысль такую благочестивую?

— Так ведь князь Куракин, который пришел меня навестить в горе моем да мошной начал трясти, говорить, что на все деньги батюшки своего покойного желает шпиталь построить для увеченных и обездоленных офицеров, здоровье служению России-матушки положивших, — я снова слегка наклонил голову. — Вот бы кто об этом его порыве на ваших этих вечерах поведал. Не оскудела ведь Русь на благочестивых людей. Может, кто и поспособствует и князю, и их святейшествам, — я вздохнул. — Вот только сдается мне, что не только о моем здоровье печалясь, появилась ты здесь, Лизонька.

— Нет, Петруша, не только. Еще спросить тебя хотела, а Бутурлин и братья Шуваловы разве не вернулись с тобой?

— Нет, — я пристально смотрел на нее, отслеживая каждое изменение на красивом выразительном лице. — Я их с Минихом отослал в Санкт-Петербург. Христофору Антоновичу людишки потребовались, дабы помогать ему в его нелегком деле строительства величайшего города в мире. Да еще и корпус кадетский организовывать нужно, отроков воинскому искусству с малых лет учить.

— Но… Это ведь мои люди, приставленные в мою свиту…

— Что-о-о? — я привстал, гневно глядя на отпрянувшую Елизавету. — Уж не хочешь ли ты мне сказать, разлюбезная моя тетушка, что ставишь свои хотелки превыше дел государственных?

— Ну что ты, что ты, конечно же нет, — она замотала головой. Правильно, ты пока никто и звать тебя Лизка. И даже Верховный тайный совет на тебя не поставит в случае моей кончины. За Бутурлина переживаешь? Не переживай, не отправлю я его в Тмутаракань, нужен он мне больно.

— Вот и славно, — я снова сел в кресло, думая, как бы мне половчее от нее отделаться.

Словно прочитав мои мысли, на помощь пришел Репнин. Аккуратно открыв дверь, он вошел в кабинет и, очень старательно не обращая внимания на Елизавету, подошел ко мне, обогнув стол. Наклонившись, он прошептал так, что слышать его смог только я.

— Государь, тут притащили гвардейцы трех офицеров на твой суд, просто не знали, что с ними делать.

— Не понял, — я удивленно посмотрел на Репнина. — Как это гвардейцы офицеров притащили? Какие гвардейцы и зачем притащили?

— Преображенцы своих офицеров. Они просто не знали, что делать, и решили вот так поступить, хотя и ожидают, что придешь ты в ярость и батога им выпишешь, ежели не более того.

— Так, я снова не понял, — поднявшись, я кивнул Елизавете. — Простить меня прошу, Лизонька, но дела государственные не позволяют мне задержаться и поболее подле тебя побыть.

Елизавета кусала губы, и видно было, что готова она на многое пойти, лишь бы выяснить, что произошло и отчего такой кипеж. Ничего, дорогая моя, перетопчешься. Я же, дай бог, этот год переживу и замуж тебя тотчас же выдам.

Быстрым шагом выйдя из кабинета, я оставил дверь открытой, чтобы уберечь Елизавету от соблазна порыться в моих бумагах.

Уже в коридоре я обернулся к Репнину.

— Что произошло?

— Как я понял из сбивчивой речи подпоручика Юдина, Иван Алексеевич Долгорукий пришел в гости в Никите Юрьевичу Трубецкому в сопровождении Степана Лопухина. Разгорелась ссора, в пылу которой Иван Алексеевич принялся душить Никиту Юрьевича и даже попытался вытолкнуть того в окно. Но Никита Юрьевич на этот раз терпеть не стал и сунул Ивану Алексеевичу кулак в рыло, сломав тому нос. Слов было сказано много, и все они шли вразрез с императорскими указами. Степан Лопухин безуспешно пытался разнять драчунов, но у него не получалось. Тогда он в отчаянье крикнул Юдина и троих гвардейцев, кои в дом Трубецкого пришли по приказу последнего. Видя, что скоро дело дойдет до смертоубийства, подпоручик вспомнил неприятность, случившуюся в Царском Селе, и как их всех допрашивал Ушаков Андрей Иванович. Опыт данный ему дюже не понравился, и повторять его никакого желания у подпоручика не было. Он предпочел попасть под твой гнев, государь, нежели под ласковый взгляд Андрея Ивановича. Не разбираясь более, гвардейцы во главе с подпоручиком скрутили всех троих и привезли сюда. Я не знал, куда их определить, поэтому определил в малую гостиную под присмотром преображенцев, которые их привезли, и поспешил доложить тебе, Петр Алексеевич.

Я даже не заметил, как мы остановились. Стоя посреди коридора, я слушал Репнина, приоткрыв рот, и не знал, как на данный рассказ реагировать. Единственные слова, которые я сумел из себя выдавить, были:

— Вот этого я точно не ожидал.

После этого поспешил к малой гостиной, чтобы увидеть все своими глазами.

Я остановился в дверях малой гостиной и принялся осматривать расположившихся там виновников произошедшего переполоха. Иван Долгорукий сидел возле стола, периодически запрокидывая голову, пытаясь остановить кровь, которая текла из его свороченного на сторону носа прямо на белоснежное жабо из тончайшего кружева. При этом он негромко ругался, перемежая русскую брань с какой-то иноземной, в которой я с трудом узнал польскую речь. Ах, ну да, он же в Варшаве жил долгое время. Напротив него, но в некотором отдалении расположился Трубецкой, прижимающий к лицу смятый в комок платок, который весь уже был в бурых пятнах и, похоже, со своей задачей, заключающейся в остановке крови, текущей из рассеченной брови, он явно не справлялся. Третий участник безобразной драки, которую пришлось преображенцам разнимать, сидел в стороне на низком диванчике и бросал злобные взгляды на обоих зачинщиков. Я с некоторым злорадством, которого сам от себя не ожидал, увидел, что досталось ему как бы не поболее, чем Трубецкому и Долгорукову, вместе взятым. А вот надо было вообще не допускать этой драки, тогда и по морде не получил бы. Степан Лопухин не был мне знаком, но тут сработал метод исключения для вычисления представителя этого весьма непростого семейства. Три гвардейца и один молоденький подпоручик, наверное, это и есть подпоручик Юдин, знать бы еще, как его зовут, рассредоточились между участниками конфликта, тем самый пресекая малейшие попытки снова начать выяснять отношения. Надо сказать, пресекали мягко, все-таки на собственных офицеров руки подняли, а это уже серьезное преступление, и мне с ним еще разбираться придется. Хотя я так и видел у них в руках резиновые дубинки, и с оттяжкой… Эх, мечты-мечты. Мне бы каучук по дороге из Америк перехватить, а уж «случайно» провести вулканизацию, путем бросания в нагретый каучук серы, я бы сумел. Как бы мне Кондамина к себе заманить? Может, шантаж? Ну а что, рассказать через хорошо подготовленного шпиона, естественно, что нам известны его шалости с правительственной лотереей, которые очень скоро он совершит на пару с Вольтером…

— Государь…

Я так замечтался, что совсем забыл о том, что у меня и свои шалуны подзатыльников дожидаются. Лопухин вскочил со своего диванчика и склонился передо мною. Его неплохому, в общем-то, примеру тут же последовал Трубецкой. Подпоручик Юдин растерялся и только глазами хлопал, гвардейцы вытянулись во фрунт, а вот Ванька чуть заколебался, прежде чем оторвать свой зад от кресла, в котором сидел развалившись. Совсем немного он заколебался, буквально на секунду-другую, но я уже смотрел на него, прищурившись: слишком много он себе позволяет, чувствуя собственную уникальность и безнаказанность, слишком.

— Орлы, — я прошел между гвардейцами, все еще стоявшими навытяжку, и занял стул с высокой спинкой как раз между Трубецким и Долгоруким, напротив Лопухина. — Ну просто орлы! У меня язык не поворачивается назвать вас как-то иначе, дабы не принизить вашего подвига. И что же, скажите мне на милость, привело к столь выдающимся последствиям, что даже пришлось мне разбираться? Вино али женщина?

На самом деле я знаю, что является причиной этой драки, а также других рукоприкладств, которые происходили в доме Трубецкого и часто оставались без ответа. Причиной была именно что женщина. Слишком уж Ванька к жене Никиты Юрьевича Анастасии Гавриловне неровно дышит. Ну и безнаказанность чувствует при своих шалостях, не без этого. И ведь не понять, то ли Трубецкой действительно ставил свое положение при дворе выше чести, раз сносил подобное надругательство над своей жизнью, то ли не отвечал Долгорукому по какой-то другой причине. И ведь не скажет, ни за что не признается, почему именно сейчас чаша терпения перелилась через край и свернула Ваньке нос.

Но я ждал ответа, а господа офицеры молчали, искоса поглядывая друг на друга взглядами, полными лютой злобы. И, что самое смешное, я не могу их наказать, как стоило бы, потому что не за что: за оружие они не хватались, секундантов не звали, только кулаками работали, правда тут работа была на совесть, но вызова не было, и выдать драку за дуэль никак не получится. И что мне делать? От Трубецкого я другого ждал, если честно, когда намекал, что более неподвластен он придури Долгорукого. Думал, что он официальный отворот Ваньке устроит, а тот сразу в морду обидчику полез, когда осознал, что может безнаказанно ответить. И как мне их наказывать, чтобы идиотом не прослыть?

— Эх, Иван-Иван, не думал я, что ты увеселения беспутные выше дружбы поставишь и, вместо того чтобы к другу мчаться на всех парусах, ты в дом, куда тебя никто не звал, прискачешь. Вот уж от кого не ожидал, так от тебя этого почти предательства, — я покачал головой и отвернулся от слегка побледневшего Долгорукого.

В комнате сразу же началось шевеление. Опытные царедворцы и даже простые гвардейцы — все ощутили кисловатый запах замелькавшей в воздухе опалы. Трубецкой подобрался и даже расправил плечи, а вот Степан Лопухин чуть подвинулся на своем диванчике и стал на самую малость ближе к Никите Юрьевичу и чуть дальше от Ивана Алексеевича. Нюанс едва заметный, но опытные люди сразу понимают, что к чему.

— Да что ты, государь Петр Алексеевич, — встрепенулся Ванька, оставив попытки вытереть с лица кровь бывшим некогда белым платком. — Как можно говорить о предательстве дружбы, ежели я за тебя и живота не пожалею, только прикажи. Я же тебе подарок подготовил, как только услыхал, что мчишься ты в Москву из своего богомолья единоличного, дабы от дум мрачных отвлечь. Селиванову вон было поручено волка матерого обложить. Так нашел он его. Только сегодня и нашел, и уже перекрыл все дорожки для отхода серого разбойника. Вот и спешил я к тебе новостью радостной поделиться, что все уже готово и можно хоть сейчас выезжать. Свора с утра не кормлена, все только сигнала ждут, чтобы коней седлать.

— Да-а-а? — я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Отрадно слышать, что люди мои верные так заботятся о душевном покое своего государя, только вот как объяснить путь твой до моих покоев? Он ближе тебе показался, ежели ты пройдешь через дом Никиты Юрьевича? А тот, супостат, тебя пропускать напрямки не хотел, задерживал что есть сил, за руки хватал да за стол усаживал, дабы вином добрым угостить, а ты как мог отбивался, так, что ли, дело было?

Публичный разнос всегда показывал, что вот именно в данный момент фаворит вот-вот станет бывшим. Нет, если бы я пожурил Ивана без свидетелей, это могло бы сойти именно за родственную нотацию, но вот так при всех… Долгорукий побледнел еще больше и все порывался что-то сказать, но я не позволил ему этого сделать, подняв руку. В это время в приоткрытую дверь проскользнул Репнин, который деликатно оставил порку преображенцев среди преображенцев, с самого начала выйдя вон в коридор, вот такая воинская порука.

— Государь, граф Петр Борисович Шереметев спрашивает тебя. Что-то по поводу своры, — и тут он озадаченно посмотрел на меня и вполголоса, еще тише, чем до этого, проговорил: — А у нас охота намечается?

— Представь себе, оказывается, намечается. И прямо сейчас, — сначала я хотел категорически отказаться, но потом решил, что поеду. Царская охота — это то еще зрелище. К тому же это прекрасный повод хотя бы в лицо всех моих придворных увидеть, чтобы не бояться попасть впросак. А азарт погони со сворой всегда спишет любой промах, который я могу допустить, назвав, например, кого-то чужим именем. Я поднялся. — Раз уж без меня все решили, то я, пожалуй, приму этот выезд именно как подарок. Но впредь, Иван, постарайся не принимать такие решения, не посоветовавшись вперед со мной. Ведь всегда может так оказаться, что я занят делами государственными, которые мне совсем не оставляют времени на увеселения.

Пристальный взгляд в сторону Долгорукого. Ну вот, Лопухин еще на сантиметр отодвинулся от Ваньки в сторону Трубецкого и очень пристально принялся смотреть на Репнина, пытаясь определить, как этому выскочке удалось приблизиться довольно близко к императору.

— Наказать я вас не могу, сами знаете, за свинство наказания не предусмотрел дед мой. Наверное, стоит мне за подобные недочеты взяться. Но когда это случится, вы уже и забудете, что здесь к чему было. Так что пока готовьтесь, никакие боевые ранения, полученные во вполне честной борьбе, не освобождают вас от принятия участия в охоте. Через час выезжаем.

Ну что же, вроде бы прошло неплохо. А ведь это мое первое испытание в ряду многих подобных. В воздухе продолжали висеть невысказанные угрозы и намеки на опалу. Я Ваньку немного изучил, пока в Царское Село собирался. К отцу он точно не побежит, попытается сам исправить то, что натворил. Интересно будет посмотреть, как именно он будет стараться. Я провожал колонну, быстро двигающуюся к выходу, тяжелым взглядом. Ну Трубецкой, ну скотина. Такой шанс проср… Я понимаю, нервы не выдержали, но, черт бы вас всех побрал, мозг иногда включать надо. Если бы он пошел официальным путем, то я смог бы, обливаясь горючими слезами на публике, сдать Ваньку перво-наперво Ушакову. А уж Андрей Иванович быстро бы мне степень его вины по полочкам разложил. А там и до батяни недалеко, как говорится, рукой подать.

Последним шел подпоручик Юдин, который разве только что не крестился, что их, кажется, пронесло: и офицерам не дал друг дружку на куски порвать, и государь вроде не слишком-то и осерчал. Глядя на него, на его юное лицо, я решил похулиганить. Жаль только, мою шутку никто из них не оценит.

— А вас, подпоручик Юдин, я попрошу остаться. — Парень замер и медленно повернулся ко мне. — Да не тушуйся, подпоручик, — я усмехнулся, глядя на его живое лицо, на котором в один миг пронеслись все обуревающие его чувства. Дождавшись, когда мы остались одни, я продолжил: — Сказывай, как додумался этих кабанов неохолощенных по углам развести?

— Негоже это, чтобы офицеры вот так дрались. Ладно бы дуэль, или еще что, а вот так… неправильно это, — он покачал головой. Надо же, какой романтик на мою голову. Дуэль ему из-за прекрасных глаз подавай.

— Как звать? — я даже не пытался вспомнить, потому что не знал, как его зовут. Я не обязан знать каждого солдата по имени. Это, конечно, было бы круто, но не обязательно.

— Борис Михайлович, государь, — тихо, но твердо ответил Юдин.

— И как же ты не побоялся, Борис Михайлович, между этими двумя влезть? Вон, Лопухин, как петух недоощипанный, весь в благодарных зуботычинах, — я пристально смотрел на него, слегка наклонив голову.

— Так ведь не один я был, а с товарищами полковыми.

— И то верно, не один, — я замолчал, затем мотнул головой, словно очнувшись от грез, в которых не было даже мыслей — всего лишь пустота. — Иди к своим товарищам, вашу судьбу я позже решу.

— Слушаюсь, государь. — Юдин повернулся и, сжав зубы, вышел из комнаты. Сейчас, поди, думает, что не так уж и легко отделался.

А ведь во всей этой истории виноватыми остались лишь гвардейцы со своим подпоручиком. Ведь и Трубецкой и Долгорукий — их командиры. А вот это уже очень серьезный проступок. И я, черт всех побери, не могу им помо… А что если…

— Репнин!

— Я здесь, государь Петр Алексеевич, — он материализовался передо мной так быстро, что я невольно заподозрил наличие у него телепорта.

— Мне нужен приказ от вчерашнего числа, о создании личной императорской роты для решения курьерских задач и задач связи.

— Связи с кем? — Репнин уже что-то строчил, сидя за столом. Я просто поражаюсь этому человеку. Недооценили его, ой как недооценили.

— С кем угодно, — я махнул рукой. — Чтобы ты не бегал, выискивая курьеров, а чтобы курьеры входили в подчинение к офицерам этой роты, — я посмотрел на дверь. — Потом добавим. Устав разработаем, есть у меня парочка идей. И вчерашним же числом зачисли этих четверых бунтарей в роту в соответствующих званиях, пока при окладах согласно «Табели о рангах». И пущай идут с командирами своими прощаются.

— Воспримут как понижение, — деловито сообщил Репнин.

— Пущай радуются, что отдельная рота, а не каторга, — буркнул я. — Да, подчинение мне лично поставь. И имена передай Ушакову. Я хочу уже на днях знать, кого от палача уберег.

— Будет исполнено, государь. Графа Шереметева примешь?

— Приму, — я сел за стол, в кресло, где совсем недавно сидел Трубецкой. Я чувствую, что сейчас ступаю по тонюсенькому льду, который вот-вот грозит подо мной провалиться. Пока все прокатывает, но это лишь благодаря тому, что пока никто не может отойти от удивления: как так-то, император решил делами страны позаниматься, а не делами своей псарни.

В комнату вошел твердой поступью молодой человек, может быть, на пару лет старше меня. В груди потеплело, этот юноша явно не был чужим для Петра, но почему тогда я о нем ничего до сегодняшнего дня не слышал?

— Поздорову тебе, государь, — Петр Шереметев отвесил не слишком глубокий поклон, знать и вправду близки они были с Петром Вторым когда-то. Интересно, что за кошка между ними пробежала? — Егермейстер твой Михайло Селиванов дюже просил свору мою на сегодняшнюю охоту. Особенно Зверя просил взять. Вроде бы матерого обложили. — Говорил он довольно сухо, отдельными фразами. Я понимал вряд ли половину из того, что он говорил, но усиленно делал заинтересованный вид, потому что Петр знал об этом Звере, кем бы тот ни был, всё. — Когда выезд, государь?

— Как только соберемся. А скажи мне, Петр Борисович, почему у меня такое ощущение, что недоволен ты мною, или я обидел тебя чем?

— Ну что ты, государь Петр Алексеевич, кто ты и кто я? Как могу я обиду какую на тебя держать? — Шереметев стоял вытянувшись и смотрел не на меня, а куда-то в район окна. Я обернулся, чтобы посмотреть, что такого удивительного он увидел, но шторы были задернуты, и хоть и был шелк полупрозрачный, а все равно ничего толком в окно не было видно.

— Обиделся, значит, — я задумался. — Хоть убей, не помню, что такого я тебе сделал, чтобы в такую немилость впасть, — я развел руками. — Ты скажи, что ли, не молчи.

— А я говорил, — Шереметев вперил в меня яростный взгляд. — Говорил тебе, государь, что Ванька Долгорукий тебя с пути сбивает постоянными охотами да развлечениями разными. Но ты же не слышал меня, велел ко двору не являться, и это в то время, как с самых младых ногтей мы вместе. Стоило Ваньке поманить праздной жизнью, так и забыл сразу, как читать я тебя учил, пока дед твой Петр Алексеевич палками нерадивых твоих учителей не отходил за то, что совсем с тобой не занимались. Забыл, как яблоки у Меншикова на Васильевском воровали, а потом от садовника убегали, как вместе розги получали за шалости, тоже забыл? А все потому, что имел я неосторожность сказать, будто не по душе мне вечные охоты с ассамблеями. — Он выдохнул и, стиснув зубы, снова уставился в окно. — Прости меня, государь, что волю словам дал, просто уже сил не было терпеть.

Я же молча продолжал смотреть на него. Не потому ты, Петя, сорвался, что не сумел вытерпеть, а потому, что молод ты очень. Был бы постарше, сумел бы друга своего от беды уберечь. А то, что переживаешь за этого непутевого друга, так то видно, не умеешь ты еще обиду прятать. А вот то, что за царевичем Петром только он один, похоже, и следил, чтобы не случилось чего, стало не слишком приятным сюрпризом. Ничего, Петруха, мы с тобой еще яблок поворуем. Это я тебе обещаю. С Долгорукими Шереметев явно во взглядах на времяпрепровождение императора не сошлись. Но как же так произошло, что Петр Второй единственного друга на Ваньку променял? Что с ними произошло? Я не знаю, и, если честно, не хочу знать, потому что ничего не смогу исправить. Только попытаться заново все начать.

— Помоги мне собраться. — Он вздрогнул и с удивлением посмотрел на меня. — Я давно не охотился, да слуга у меня новый, вдруг еще позабуду чего, вот смеху-то будет. А я что-то не хочу, чтобы надо мной смеялись, даже исподтишка.

— А как же Иван Долгорукий? Не заругает, что снова меня привечаешь? — помимо его воли, в словах прозвучала горечь.

— Ну пущай попробует, — я пожал плечами. — Ему Никита Трубецкой нос на одну сторону свернул, так я поправлю. Еще спасибо потом скажет, что кривоносым не остался.

Шереметев заметно оживился, развернулся и быстро вышел из гостиной, уверенно направляясь к моим комнатам. Не в первый раз идет этой дорогой, дай бог, не в последний.

В спальне на кровати был уже разложен охотничий костюм. Посмотрев на шляпу и камзол, я скривился.

— Митька! — он заглянул в комнату и вопросительно посмотрел на меня. — Тащи тулуп и нормальную шапку, не хочу уши по самые яйца отморозить.

— Тулуп? — сказать, что Шереметев удивился, было бы сильным преуменьшением.

— А что такого? Он теплый, а я что-то мерзну в последнее время.

Шереметев только головой покачал, но ничего против не сказал, только длинный охотничий кинжал на поясе поправил.

Так уж получилось, что вышли из дворца мы вместе. Во дворе стоял гомон, лай своры, ржание лошадей, нетерпеливо переступающих с ноги на ногу. Как по команде головы присутствующих на охоте придворных обернулись в нашу сторону. Стало заметно тише, даже, казалось бы, собаки немного тише ворчали, прочувствовав момент. Ко мне подвели гнедого жеребца, который яростно раздувал ноздри и вообще выглядел опасно. Рука сама собой потянулась к карману и вытащила кусок сахара, который гнедой собрал с моей ладони бархатистыми губами. Похлопав его по шее, я натянул перчатки. На лошади мне ездить как-то не приходилось, зато Петр Второй слыл великолепным наездником. Ну еще бы, считай полжизни в седле, за зверьем гоняясь. Тут уж волей-неволей станешь искусным наездником, ну, или шею свернешь, что тоже не исключено. Положив руку на луку седла, я закрыл глаза, позволив телу действовать самостоятельно, и буквально взлетел в седло. Руки привычно приняли поводья, и только после этого я решился посмотреть вокруг. Сердце колотилось как бешеное, а вокруг снова поднялся гул.

— По коням! — заорал бегающий по двору человек в отороченной соболем шапке. Наверное, это и есть Михаил Селиванов, устроитель сегодняшнего выезда.

Ко мне подъехал невысокий гвардеец, явно любитель хорошо пожрать, на каурой кобылке.

— О, Петруша, как радостно, что ты понемногу отходишь от горя. Но мог бы и предупредить меня, когда я тебя сегодня утром навещала, что предстоит охота на матерого.

Я с удивлением узнал в гвардейце Елизавету, которую никто еще не закидал камнями за то, что в мужской одежде щеголяла. Говорила она нарочито громко, чтобы все слышали, что она может запросто к императору поутру завалиться. Не так уж и проста Елизавета Петровна. Надо бы держать с ней ухо востро.

— Ну что, государь, тронули? — к нам подъехал Шереметев, в то время как Долгорукий с кровоподтеками на лице остался чуть позади.

Двор всегда улавливает такие нюансы на лету, и вот к Шереметеву начали понемногу подъезжать охотники, среди которых было немало дам, правда, в отличие от Лизы, ездили они в дамских седлах и в амазонках, которые ввела в моду, если память мне совсем не изменила, Екатерина Медичи, уже очень давно, но они все еще были актуальны. В основном Петру пока очень осторожно задавали вопросы о своре и поздравляли с огромным, злобным кобелем по кличке Зверь. Шереметев, заметив такой повышенный интерес к своей персоне, невольно нахмурился и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Тут же распахнулись ворота, и своры собак устремились наружу, с трудом сдерживаемые держащими их пока на привязи борзятниками. Дождавшись, когда последняя собака выбежит со двора, я поднял руку.

— Тронули!

И по улицам Москвы покатилась роскошная, хоть и собравшаяся наспех царская охота.

Кажется, так пел бард. Правда, сегодня не осеннее утро, а самое что ни на есть зимнее: когда деревья стоят в сверкающем на солнце инее, а снег хрустит под копытами коней. Но уже чувствуется дыхание весны, и стоит на миг зазеваться, как луч по-настоящему теплого солнца может поймать тебя в ловушку, обещая, что скоро, уже скоро природа начнет просыпаться от зимней спячки, сбрасывая с себя это кружевное серебро лежащего на ветвях инея. Но борзые стелют, и им плевать на метаморфозы природы, которые вот-вот начнутся. Точнее, им пока плевать, скоро и они уйдут с головой в весеннее безумие, но пока у них есть цель. И они летят по утоптанному снегу, практически не касаясь лапами земли, и это так невероятно красиво, что не хватает слов, чтобы передать всю эту красоту, и невольно начинаешь жалеть, что не умеешь ни слагать стихов, ни рисовать, и эта картина так и останется у тебя в памяти, не позволив полюбоваться ею кому-то еще. А когда ты несешься, пригнувшись к шее своего коня, так, что ветер свистит в ушах, то дух захватывает настолько, что не хочется, чтобы это чувство когда-нибудь уходило.

Я теперь в полной мере понимаю Петра Второго, который все положил на алтарь этих ощущений, уходя в них от гнетущей его реальности. Нелюбимый сын и внук, никому не нужный царевич, пешка, которую всю его недолгую жизнь кто-то использовал, передвигал по шахматной доске дворцовых интриг, чтобы возвыситься самому, и единственный человек, который его любил — сестра Наташа, ушла, бросила одного в этом недружелюбном мире. И все, что оставалось, что продолжало приносить удовольствие — это вот так мчаться, ощущая азарт погони, чувствуя страх и ярость загнанного зверя, и в какой-то мере ассоциировать себя с ним, до того самого последнего удара, обрывающего жизнь, и думать о том, что как все-таки хорошо, что я — это не он.

Собаки окружили волка, и я, вырвавшись далеко вперед всех остальных охотников, выскочил на поляну, где свора взяла в кольцо загнанного зверя. Огромный, красивый волк припал к земле и оскалился, негромко угрожающе рыча. Вот одна из собак кинулась на него, и волк вскочил, яростно рыча. Ему удалось ухватить бросившуюся на него борзую зубами прямо за бок. Раздался пронзительный визг, перешедший в жалобный скулеж.

— Ах ты ж, зараза, Бая порвал, — один из доезжачих выскочил на тропу, тяжело дыша, на мгновение опершись на стремя, в которое была вдета моя нога. Гнедой фыркнул и переступил с ноги на ногу, а мужик, подняв глаза, встретился с моим насмешливым взглядом. — Государь, не серчай, — пролепетал заметно побледневший доезжачий. Но тут раздался грозный рык чуть в стороне, и на небольшую полянку, где удалось обложить волка, выметнулась серая тень.

Зверь. Это Зверь Шереметева, я сам себе удивился, тому факту, что запомнил, как выглядит этот кобель, даже на какую кличку он отзывается. Зверь сразу же с разгона налетел на волка, которому все же уступал в размерах, и они покатились, сплетясь в один клубок первобытной злобы и ярости.

— Зверь! Оставь! — звонкий, еще не потерявший мальчишеских обертонов голос заставил страшный серый комок распасться, а рядом со мной, натянув поводья крепкой рукой, остановился Шереметев.

В это же время тот самый мужик, который распоряжался выездом во дворе Лефортовского дворца, протянул мне заряженное ружье.

Надо же, я даже не заметил, как вокруг меня начали появляться другие участники охоты. Я слегка наклонился, чтобы взять протянутый мне уже заряженный ствол, но тут натолкнулся на шальной взгляд Петра Шереметева, которым тот смотрел на меня, явно прося на что-то разрешение. Повинуясь порыву, я медленно выпрямился в седле и кивнул ему.

— Михайло, в сторону!

Селиванов отступил, хмуро глядя на молодого офицера-преображенца, который в это время соскочил с коня, бросив повод тому самому доезжачему, который за раненого кобеля переживал. В отличие от меня, он понял, что задумал Петр, и встал с ружьем таким образом, чтобы можно было его подстраховать, если задумка не удастся. Шереметев подступал к ощетинившемуся зверю не прямо, а на полусогнутых ногах, держа в руке веревку. Что? Он что, с ума сошел? Волк зарычал, глядя на приближающегося человека красными глазами, в которых плескалось злоба и жажда убийства. Лай собак действовал на нервы, доводя и так загнанного в угол, а потому во много раз более опасного зверя до белого каления. Петр медленно приближался, волк не спускал с него глаз, сосредоточившись на этой, самой доступной для него цели. Раскатистый, басовитый лай Зверя, которого едва сдерживали двое мужиков в толстых тулупах, раздался сзади волка, и животное, не выдержав, бросилось на человека.

Я едва не поддался панике, которая заставляла меня вырвать ружье из рук почему-то медлившего Селиванова и пристрелить взвившегося в прыжке зверя. Но егермейстера учить, как себя вести, было не надо, в то же мгновение ружье оказалось прижатым к его плечу, и он слегка прищурил глаз, ловя на мушку зверя. Я же только зубами скрипнул и так сильно натянул поводья, зажатые в руке, что гнедой всхрапнул и замотал головой, словно говоря: «Дурак, да? Я и так нервничаю из-за близкого соседства волка, а тут ты еще коры мочишь». Отпустив руку, я успокаивающе потрепал его по шее, извиняясь. Все это время я неотрывно смотрел на Шереметева. Но Петр тоже знал, что делает. Рванув с головы шапку, которую надел, глядя на меня, Шереметев кинул ее прямо в морду оскалившегося падающего на него зверя, тем самым на мгновение ослепив. Волк, сбитый шапкой с курса и на мгновение ослепленный, вместо того чтобы вонзить зубы в податливую человеческую плоть, приземлился и сделал дополнительный шаг чуть в сторону. Секунда, может быть даже меньше, но этого хватило Петру, чтобы рухнуть на зверя, прижав его к земле, и очень сноровисто, явно делая это не в первый раз, обмотать челюсти веревкой. Волк забился под ним, но тут к Шереметеву на помощь выскочили два борзятника, помогая вязать зверя.

Поднявшись на ноги, подняв шапку и отряхивая ее от снега на ходу, Шереметев подошел ко мне, улыбаясь во все тридцать два зуба. Он раскраснелся, и от него валил пар, несмотря на то что было довольно морозно.

— Давно ты, государь, хотел вот такого матерого, чтобы с парой сук повязать. Помню, как на Зверя моего заглядывался, вот я тебе подарок сделал, — и он махнул в сторону не шевелящегося, глядящего обреченным взглядом связанного волка.

В этот момент я ощутил к нему близость, как никогда и ни к кому до этого момента. Жуткое ощущение, которое накатывало волной безысходности. Словно кто-то стоял у меня за плечом и шептал: «Смирись, не трепыхайся, все равно твои дни уже почти сочтены». Шереметев смотрел вопросительно и уже начинал хмуриться, а вокруг слышно было перешептывания придворных, заглушающие лай никак не успокаивающейся своры. Моргнув, я сбросил наваждение.

— Добрый подарок, но не стоит голову подставлять под косу, чтобы меня порадовать, — я перевел взгляд с волка, которого уже грузили на подводу, на Петра. — Мне нужны верные сподвижники, как деду моему, и главное к ним требование — живыми они должны быть. Шуты мне без надобности, не праздная я баба, чтобы время на глупые шутки находить.

Улыбка сползла с лица Шереметева, и я почти пнул сам себя. Идиот. Он же как лучше хотел, да еще молод, хотелось удаль, считай дурость, молодецкую перед девицами да передо мной показать. Поэтому, быстро подкорректировав свою речь, я добавил:

— Но, ежели знал ты, как волка можно без увечья повязать, то честь тебе и хвала моя, потому как прав ты, давно такую зверюгу себе хотел, а на Зверя твоего не только я заглядываюсь.

Лицо Петра снова озарила улыбка, и он, нахлобучив шапку, лихо сдвинул ее набекрень и взлетел в седло подведенного к нему коня. Вокруг снова зашумели, и кто-то даже предложил продолжить охоту, но я махнул рукой и крикнул:

— Домой!

Тут же раздался соответствующий сигнал рога. Захотят, без меня снарядят выезд, а мне нужно к делам вернуться, которых так много, что я даже не знаю, за какое прежде схватиться.

Разворачивая коня, я услышал чуть в стороне девичий смех, а затем приглушенный голос Ивана Долгорукого.

— Катька, веди себя прилично, — прошипел Иван, и я обернулся, чтобы посмотреть, кого это он отчитывает.

Набросился Долгорукий, как оказалось, на свою сестру Екатерину, которую вроде бы не должно было здесь быть, или я ошибаюсь? Я узнал ее, потому что мельком видел портрет княжны. К тому же мне было любопытно посмотреть на ту, с кем меня практически обвенчают. Красивая, но все же не в моем вкусе. Так должна она была тут быть или нет? Не помню. Ну, я тот еще знаток истории. Хотя какая сейчас разница, должна или не должна, она здесь, и это значит, что меня не с ней потащат знакомить в родовое поместье Долгоруких ближе к осени. Екатерина Долгорукая тем временем вспыхнула и недовольно посмотрела на брата.

— Я правильно себя веду, к тому же мы с графом практически помолвлены.

— Помолвка еще не состоялась, так что не выставляй меня на посмешище, и так… — Иван не договорил, потому что, почувствовав мой взгляд, поднял глаза и, замолчав, поклонился.

Я кивнул в ответ и направил гнедого по тропинке. Свита тут же последовала за мной. Рядом с Екатериной скакал молодой человек, одетый явно не по погоде. Во всяком случае, расшитый серебром кафтан и широкополая шляпа мало способствовала комфортному пребыванию на улице в такой мороз. Он кутался в плащ, но видно было, что улыбается этот щеголь через силу, потому что щеки замерзли и мышцы лица просто не слушаются своего хозяина. Я сделал знак рукой, подзывая к себе Репнина, который волей-неволей вынужден был присоединиться к охоте, но так как и лошадь, и амуниция достались ему по остаточному принципу, своих-то у него в Лефортовском дворце не было, не успел перевезти, то и плелся он в конце колонны, пребывая от этого в дурном расположении духа. Увидев, что я зову его к себе, Репнин встрепенулся и тронул поводья. Краем глаза я отметил, что Елизавета мило кокетничает с Шереметевым, а тот не знает, куда деваться от такого пристального внимания цесаревны, которая до того момента, как увидела его, одолевшего матерого волка, не обращала на мальчишку — дружка детства ее племянника, никакого внимания. Я криво усмехнулся. Петру гарантирован бешеный успех среди дам, на некоторое время. Ничего не поделаешь — это основной инстинкт самки, выбирающей лучшего, сильнейшего самца.

— Государь, ты звал меня? — Репнину наконец удалось пробиться ко мне сквозь плотный строй придворных.

— Звал, Юрий Никитич, — я повернулся вполоборота к Долгоруким и иноземцу, которого так явно не жаловала наша зима, и кивком указал на него Репнину: — Кто такой?

— Не знаю, государь, — Репнин сжал губы. Естественно, он не знал. Он же при мне без году неделя, а в Вятском полку не слишком много возможностей весь свет узнать в лицо да по имени.

— Ну так узнай, — я раздраженно глянул на него. — Ты мой адъютант али так, постоять рядом захотел?

— Слушаюсь, государь, — Репнин отъехал от меня в сторону, чтобы потихоньку разузнать про этого графа, за которого Екатерина Долгорукая собралась замуж.

— Граф Меллезимо, родственник австрийского посла. В настоящем — секретарь посольства при своем родиче. — Я резко повернулся, гнедому не понравилось такое обращение, и он тряхнул головой, показывая свое недовольство. Поглаживая по шее строптивого коня, я снова повернулся к Репнину, но на этот раз куда медленнее. — Поговаривают, что происходит он из дель Карретто.

— Надо же, целый маркграф, — протянул я, уже с большим любопытством поглядывая на замерзшего потомка Алерама. — Ну, по голубизне крови он вполне пригоден в качестве мужа княжны. Не вижу в этом браке никакого мезальянса, потому буду ратовать за него. Да и Катерина вон как светится, на его сопливый нос глядючи.

Почувствовав, что у меня стремительно поднимается настроение, я тронул поводья и послал гнедого, которому уже надоело плестись шагом, рысью.

— О, ваше императорское величество, — со мной поравнялась миловидная дама, чья амазонка была подбита песцом, а голову украшала лисья шапка. Дама была красива и, похоже, не лишена ума, раз догадалась надеть нечто теплое. — Это было такое восхитительное зрелище. У меня сердце едва не остановилось, когда этот молодой офицер соскочил с лошади и пошел прямо на волка, с голыми руками.

— Этот молодой человек — граф Шереметев, мадам, — ответил я, сдерживая бег гнедого и улыбаясь краешками губ. — И вот, теперь вы знаете его имя, а я все еще остаюсь в неведении относительно вашего.

— Джейн Гудвин, леди Уорд, ваше императорское величество. Меня представляли вам на балу в посольстве Польском, но вы, конечно же, не запомнили, — она ослепительно улыбнулась, я же едва не свалился с лошади, потому что осознал, что мы говорим по-английски. Натянув поводья, я еще больше сбавил ход своего гнедого, внимательно рассматривая англичанку.

— Леди Уорд, будьте уверены, сейчас я точно вас запомню. И что же заставило вас составить мне компанию?

— О, я всего лишь говорящее письмо, — она снова заулыбалась. — Мой супруг, лорд Уорд, не любит охоту, и, зная мое увлечение, он великодушно позволил мне поучаствовать в этой.

Но с одним условием, он попросил меня попытаться приблизиться к вашему императорскому величеству, чтобы нижайше спросить вас о судьбе прошения наших славных купцов, взывающих к милостям императорского дома.

— Лорд Уорд, — я задумчиво свел брови, — лорд Уорд. Нет, не помню. Не помню я посла короля Англии Георга Второго по имени Уорд. Постойте, я же вообще никого, кто вручал бы мне верительные грамоты от его величества Георга Второго, не помню. Вот же какая незадача. Но раз лорд Уорд уже здесь, я могу принять его, и он сам уточнит, какое именно послание имеет в виду. И могу ли я спросить, означает ли сие, что английский двор признал наконец Россию империей и наши отношения начали стремительно улучшаться?

— Я не… я не могу ответить на ваш вопрос, ваше императорское величество, — англичанка явно растерялась.

— В таком случае о каком рассмотрении послания английских купцов может идти речь, если его величество Георг Второй даже не соизволил прислать посла с верительными грамотами, мадам? — я остановился и пристально посмотрел ей в глаза.

Она вздрогнула и смотрела на меня, как кролик на удава.

— Но князь Меншиков…

— Вы где-то увидели здесь князя Меншикова? — я жестко усмехнулся. — Если вашему супругу так нужен он сам или его совет, то я вполне могу составить ему экскурсию к месту пребывания Александра Даниловича, к тому же лорд Уорд никаких грамот, утверждающих его привилегии посла, мне так и не предоставил, а значит, эти самые привилегии на него не распространяются. А теперь прошу извинить меня, мадам, но дела не ждут. — И я, довольно грубо отвернувшись от растерянной женщины, пустил гнедого сразу в галоп. Конь явно застоялся, потому что с довольным ржанием бросился по белой дороге, поднимая за собой белый туман, все увеличивая скорость и оставляя свиту далеко позади.

Ворвавшись в Лефртовский дворец, я начал метаться по кабинету, тщетно пытаясь понять, что же меня так разозлило.

— Государь, что произошло? — Я резко обернулся и, увидев стоящего на пороге Репнина, остановился.

— А скажи-ка мне, Юрий Никитич, с каких это пор ко мне запросто могут приставать с нелепыми разговорами все, кому это только заблагорассудится? — Я почувствовал, как капля пота потекла у меня по щеке, и сорвал с головы шапку, потому что я даже не переоделся, а так и начал круги нарезать, одетый в теплый тулуп и меховую шапку. Хорошо хоть, перчатки снять догадался. Шапка полетела на стол, но голова под опостылевшим париком все равно потела. Репнин хотел было что-то сказать, но я ему не дал ни слова вставить. — Мне, императору Российскому, какая-то захудалая дворяночка может вопросы провокационные задавать? Что за обращение британских купцов? Почему я о нем даже не слыхивал? А может быть, кто-то за моей спиной с иноземцами шашни водить себе позволяет?

— Государь Петр Алексеевич…

— Молчи. Лучше сейчас помолчи. — Голова под париком жутко зачесалась, и я сорвал ненавистный мне предмет, бросив его на пол. — Где Остерман? Куда этот хитрый лис подевался?

— Мне его найти? — Репнин приподнял бровь. В его взгляде сквозила тонкая ирония.

— Найти и попросить прибыть ко мне. И, Юрий Никитич, найди Ушакова. У меня для него тоже дело найдется. — Я почувствовал, что начинаю понемногу остывать. Правильно, нечего вздрюченным пытаться у своих хитрож… очень хитрых временщиков пытаться что-то разузнать. Тут нужна абсолютно холодная голова. — Что наши уважаемые члены священного Синода делают? — я решил немного поменять тему.

— Сидят в разных комнатах, не разговаривают. Уж очень у них встреча бурная случилась, — Репнин усмехнулся.

— Насколько бурная? — я не смотрел на своего адъютанта, гипнотизируя взглядом идиотский парик.

— До рукоприкладства не дошло, но в бороды друг другу едва не вцепились.

— Плевать, у них времени до первого сентября есть, не дольше, — я поднял глаза и посмотрел на Репнина. Меня просто убивала собственная беспомощность, невозможность стукнуть по столу и приказать делать хоть что-то из того, что я хочу. Приходится постоянно лавировать, а это существенно снижало скорость принятия решений. — Репнин, найди мне это проклятое прошение и приготовь список послов, которые сейчас в России трутся от иноземных королевств. Чудится мне, что не обходится без их влияния, ох не обходится, — я покачал головой.

Репнин внимательно смотрел на меня. Долго смотрел, затем склонил голову.

— Сделаю все так быстро, как смогу, государь, — он пошел к двери, но, когда рука его уже легла на ручку, остановился и обернулся. — Тут я письмо с оказией от приятелей из полка своего получил. Просятся они у меня погостить в отпуске, коий наступил так негаданно. Вот только я же теперича здесь обитаю, и как быть, совсем не знаю, — он вопросительно посмотрел на меня.

Я же замер, боясь спугнуть удачу. Вятский полк никому из временщиков не подчинялся.

Я вообще не помню, кто там командиром сейчас был.

— И сколько друзей твоих хочет отдохнуть в Первопрестольной?

— Да рота всего лишь, — Репнин продолжал смотреть на меня, что-то обдумывая.

— Рота, говоришь? — Он кивнул. Я же осторожно продолжил: — Да тут места-то полно, можешь друзьям своим отписать, что и две роты вполне можно разместить на отдыхе. Что же может быть милее сердцу настоящего воя, как не отдых в кругу друзей верных? — Репнин снова кивнул и улыбнулся. Когда он вышел, я поддался чувствам и пнул все еще лежащий на полу парик. — Митька!

— Да, государь, изволишь чего?

— Сейчас же собери все мои парики и сожги их к чертовой матери. А мне сбитня приготовь, — отдав распоряжение, я сел за стол и придвинул к себе бумаги по налогообложению и чистый лист, приготовившись набросать приказ о новой переписи населения Российской империи.

Сегодня у меня была запланирована поездка на Московский суконный двор, принадлежащий на паях группе купцов, старшим из которых считался Щеголин Владимир Петрович. Поездка была запланирована у меня, господа купцы оставались в блаженном неведении о грядущем визите.

Собственно, мануфактура меня мало интересовала как таковая, больший интерес вызывало сукно, которое на ней производилось, а точнее, его объемы. Но самое главное, мы со Щеголиным решили на этой мануфактуре, образцовой и всячески обласканной дедом, провести небольшой эксперимент, а именно — совмещенное производство. До сегодняшнего момента каждая мануфактура делала что-то свое: сукно — значит, только сукно, парусину — значит, только парусину. Но ведь во многом принцип обработки что шерсти, что той же пеньки был один и тот же: трепали, чесали, пряли, скатывали, ткали, красили… Возможно, делали что-то еще, я всех подробностей не знаю, что-что, а изготовление тканей меня никогда не интересовало. Почему мануфактуры делились таким образом, для меня оставалось загадкой, думаю, что по нескольким причинам: ну, во-первых, для удобства, все-таки выделка ткани из разных материалов требует немного разного подхода. Во-вторых, по выгодности: если большая часть сукна шла по государственному заказу для нужд армии, то это было очень выгодно, гораздо выгоднее, чем искать сбыт за границей для пока еще не слишком востребованной на родине парусины. Ведь она почти вся шла на экспорт, а для того, чтобы торговать за рубежом, необходимо было выполнять определенные условия, которые не каждый мог себе позволить. Это если не брать во внимание трудности перевозки той же самой парусины к потенциальному покупателю. Были еще условия, которые влияли на данный подход, но мне они опять же интересны не были, потому что я хотел попытаться хоть немного расширить производство в рамках отдельно взятой большой мануфактуры.

Нет, мне было не лень заключить договоры с разными предприятиями на поставку того или иного материала, я просто хотел сделать эти предприятия более живучими, в том плане, что многие из них просто закроются и перестанут существовать, как только снизится спрос на ту же парусину, к примеру, когда вовсю начнут использовать силу пара. А ведь предприятия не просто закроются. Они для начала кто меньше, а кто больше подоят казну на различные субсидии, дабы попытаться удержаться на плаву. А так: ну не будут делать парусину, освоят брезент, да мало ли еще что, потому что я планировал при Московском суконном дворе, кроме попытки сделать его относительно универсальным, основать первую в Российской империи лабораторию, в которой будут пытаться улучшать качества тканей, может, тот же брезент быстрее «изобретут», всякое может случиться.

Почему я хотел открыть лабораторию именно при мануфактуре, и для этого мною уже были выделены деньги из казны на постройку отдельно стоящего помещения, его оснащения, а также привлечения химиков, которые в общем-то не обязаны были присутствовать в этих лабораториях постоянно, лишь бы раз в три месяца выдавали какую-нибудь новинку, даже если она совсем не найдет применения? Все дело в том, что у меня был опыт, и немалый, по внедрению в производство различных новинок. Это, скажу я вам, тот еще геморрой. Люди на различных предприятиях очень плохо во все времена реагировали на нововведения — от отказа работать не по старинке до прямого саботажа. А оно мне надо, еще и рабочих уговаривать, что-то делать не так, как они привыкли, а как вон тот дядька с надменной рожей говорит. Другое дело, если этот дядька что-то химичит вот здесь под боком и тут же проверяет, можно ли это как-то использовать, нередко даже при участии самого умельца, который и помочь может в случае чего. От работников лаборатории же не требовалось изобретать что-то принципиально новое, а вот пропитку для парусины, чтобы тот же брезент сделать — вполне. Главное, чтобы заданные характеристики, которые нужно на выходе получить, были заявлены правильно. И я даже сумел уболтать Гмелина, чтобы тот помог на первых порах. Пришлось намекнуть, что если поможет, то я лично буду звание академика для него просить.

Щеголин же так сильно хотел получить суконный двор в личную единовластную собственность, что готов был пойти ради этого на что угодно, так что мне его даже упрашивать не пришлось, стоило только намекнуть, что если мой эксперимент удастся, то мы вернемся к этой теме.

А занялся я всем этим, включая устройство лаборатории, вовсе не от скуки. Просто Миниху удалось раскрутить испанцев на оплату постройки четырех фрегатов, шести бомбардирных кораблей и десяти пакетботов. Подумав, Миних заменил пять пакетботов на корабли, способные преодолевать его детище — каналы в обход Ладожского озера. Плюс ко всему те галеры, которые все еще не были спущены на воду, закладка которых началась еще при Катьке. Но совсем бесплатно выпросить денег не получилось. Я когда подписывал документ, в котором говорилось, что за безвозмездную помощь в плане создания личного флота Российской империи я обязуюсь поставлять Испании пеньку и готовую парусину, столь необходимые им в их нелегкой дележке американских колоний с Англией и Францией, в течение пяти лет в определенном объеме за определенную сумму, то едва перо не съел, прикидывая, скольких денег лишится казна на разнице цен, потому что не только Испания, но и те же Англия и Франция делят американские колонии, пытаясь отхватить кусок пожирнее. Я же только зубами скрипел, ждал, когда Беринг наконец-то вернется из своего круиза по северным морям. Хочу Аляску. Вот хочу, и все тут. А еще хочу тоже в дележке поучаствовать, пустив флот, построенный на серебро Испании, вдоль береговой линии, начиная как раз от Аляски. Оттяпать немного от Канады, которая еще далека от известных мне границ. Захапать Калифорнию, с ее золотом, гораздо раньше, чем это на самом деле произойдет… Сферы моих интересов с интересами Испании не пересекались вообще нигде и никак, поэтому я не боялся вести с ними дела и весьма любезно принимал де Лириа, игнорируя при этом лорда Уорда, который вовсе не посол, а после посла Франции, которого опять забыл, как зовут, потому что он ни хрена не Шетарди, которого игнорировать было бы трудновато. И хотя гипотетическую прибыль было жалко, но деньги мне были нужны именно сейчас, так что я все же решился на этот шаг и подписал договор.

Так что мануфактурами я занялся не только затем, чтобы отвлечься от тяжелых дум о будущем, которого у меня, возможно, так и не случится, меня, если честно, начала душить жаба, когда я в который раз подсчитал, сколько будет стоить казне оснастка моих будущих новых кораблей. Потому что ее-то испанцы оплачивать не собирались. Денег было впритык, и это было очень хорошо, потому что из казны я не велел выделять ни копейки — этот проект еще и тем был хорош, что может прямо указать мне и Ушакову заодно на явных казнокрадов, если вдруг на какой-то корабль не будет хватать финансов. Но паруса и канаты для кораблей, как ни крути, важны, так же как и форма для будущего экипажа, так что можно и поэкспериментировать с мануфактурами, а вдруг что-то путное выйдет.

Ушаков был занят по самые гланды: он формировал команду здесь, заняв свои старые помещения, пустующие, потому что никто не хотел жить или работать там, где обитала Тайная канцелярия, слишком уж о ней мрачная слава ходила, постоянно ездил в Санкт-Петербург и обратно, пытался везде успеть. Соскучился по работе Андрей Иванович, что и говорить. В деле Феофана так и не нашли виновных, и Ушаков высказал ту версию, которая не давала мне спокойно спать по ночам — этим недоотравлением меня вытащили обратно в Москву, но кто это сделал — так и осталось за кадром. Не удивлюсь, если узнаю однажды, что это было Провидение и Феофан просто чего-то сильно несвежего съел. Теперь же Андрей Иванович занимался отработкой совершенно незнакомых ему навыков — он пытался выяснить всю подноготную представителей посольств, консульств и различных товариществ, которые всегда и во все времена сочетали многие должности, включая шпионскую, списки которых мне предоставил, умудрившись где-то их откопать, Репнин.

Первого мая стартовала перепись населения с торжественного переписывания меня любимого. Закончиться это должно было к февралю 1730 года. Освобождение занятых верфей и закладка новых кораблей должна была начаться в 1730 году, ближе к апрелю. Соответственно, полную ревизию дел адмиралтейства назначать нужно было именно к этому сроку. Проверять, что Миних и Ушаков навертели в кадетском корпусе, и внести своевременные коррективы тоже можно было не ранее 1730 года. Все, абсолютно все упиралось в этот проклятый 1730 год, в самое его начало, когда в известной мне истории Петра Второго уже быть не должно. И, как ни странно, почти все предпринятые сейчас мною осторожные шаги, которые должны будут сработать в следующем году, и сработают так, как надо, будут преподноситься как достойные достижения в плане развития Российской империи, вот только припишут их воцарившейся тогда Анне Иоанновне и ее небезызвестному Бирону. А ведь, если разобраться, когда бы она успела столько всего хорошего сделать, если у нее в то самое время шла полным ходом разборка с Верховным тайным советом? Какая Аннушка, оказывается, разносторонняя личность, прямо многостаночница, все успела.

Остермана я после нескольких недолгих встреч отдалил от себя, мягко и ненавязчиво намекнув, что Верховный тайный совет совсем не может без его мудрого руководства. Еще наделают чего-нибудь, не подумав. Мне пока портить отношения было не с руки, я и не портил. Просто не появлялся на сборищах совета, но меня туда практически и не звали. Долгорукий сам отдалился. До меня только время от времени доходили слухи о его совершенно безобразном поведении, когда Ванька с пьяными дружками мог запросто завалиться к кому-нибудь «в гости». Но мне было все равно. Если потерпевшие терпят, как терпел в свое время Трубецкой, кто я такой, чтобы им навязываться? Может, им нравится подобное отношение, а я возьму, да и разрушу все?

В общем, так получилось, что после Пасхи я приобрел репутацию затворника. В увеселениях не участвовал, охоту забросил, все сидел, уткнувшись в разного рода бумаги. Мое одиночество в эти несколько месяцев, которые пролетели, надо сказать, необычайно быстро, скрашивали только Репнин, Шереметев да Митька, продолжающий снабжать меня всеми самыми свежими сплетнями.

Все оставшееся время у меня уходило на разборки с Синодом и его членами. Это, кстати, сыграло немаловажную роль в том, что меня мало кто трогал и пытался как-то на меня влиять, потому что разногласия с церковью в каких-то вопросах в это непростое время — это уже очень серьезно. В эти дела никто вмешиваться не хотел. А разборки начались в тот самый момент, когда ко мне пришли Дашков и Смола и чуть ли не в лоб заявили, что я едва ли не силой удерживаю Феофилакта, да и, что уж тут, Феофана, по причинам, им неведомым. Я подпрыгнул, услышав формулировку. В общем, закончилось все в тот день… не очень. Я практически обвинил их в том, что они хотят сжить со свету божьего его слуг, самых что ни на есть преданных, почти праведников, и только я сумел предоставить им убежище от злого умысла тех, кто так успешно прикидывается друзьями и братьями в вере. Они обвинили меня в ереси и попытались пригрозить отречением. Я же, злобно усмехаясь, ткнул им в рожи «Духовный регламент», который они точно принимали, потому что вступить в священный Синод и не принести определенных клятв было, согласно этому регламенту, невозможно. А если они этих клятв не давали, то самые отпетые самозванцы они и есть. И вообще, кто их в сан посвящал? Может быть, они и священнослужители не настоящие? Дашков опешил, а Смола попытался было вякнуть. Но я вошел в раж и велел привести и Феофана и Фефилакта и прямо в кабинете устроил судилище по поводу оскорблений меня, как главы Русской православной церкви, и моих сомнений, кои… В общем, было весело. Феофан попытался было что-то сказать про то, что это как-то немного не по правилам, но был заткнут мною и переработанной дедом «Азбукой», которую спорщики даже не удосужились еще открыть. Если подвести своеобразные итоги, то получается следующее: Смола довыеживался и был направлен в какой-то монастырь, не помню какой, грехи замаливать, с последующим постригом и докладами настоятеля о том, что новоявленный брат все осознал и с участью своею примирился. Ну а если настоятель найдет в нем зачатки ереси — то быть Смоле расстригой. Дашкову дали испытательный срок до Нового года. Он проникся, даже пытался руку мне целовать. Я насилу отбился. Но это понятно, они мне предъявляли нечто, что я сумел одним щелчком опровергнуть, предъявив вполне здоровых и даже располневших на царских харчах архиепископов. А вот они не смогли внятно объяснить, почему мне угрожали, да еще и при свидетелях: в комнате присутствовал сжавшийся в комок и боящийся пошевелиться Митька.

Но у этой пьесы случилось продолжение. Дашкова, как провинившегося, снабдили той самой «Азбукой» и отправили для пробы в Новомихайловское, просто потому что близко от Москвы. Там случилось то, о чем я говорил Репнину. Дашкова послали. Разумеется, сделано это было со всем почтением, через две недели вернулся он ни с чем. Ни один крестьянский ребенок так и не пришел к нему, чтобы прикоснуться к знаниям. Я в то время уже отпустил архиепископов по домам, которые тем не менее всерьез увлеклись задачей и вовсю изучали ее со всех сторон, проживая то у одного, то у другого. Где-то в то же время они пересеклись с Куракиным, и я скрепя сердце подписал указ о выделении места под строительство на Басманной по планам, которые притащил мне воодушевленный князь, с плеч которого Синод снял заботу о людях, кои будут заботиться о постояльцах его шпиталя.

В общем, ни Феофан, ни Феофилакт тупыми не были, быстро пришли к тем же выводам, что и я, и… пришли ко мне, дабы заручиться государственной поддержкой, на что получили большой шиш. Но кто бы мог подумать, насколько же вроде бы святые люди могут быть мстительными. В кое-то веки они по-настоящему объединились против меня и завалили всевозможными проектами просто по маковку. Сжечь их в печи я не мог, слишком уж часто махал регламентом, пришлось изучать каждый и писать пространную рецензию, почему считаю проект несостоятельным.

Наша вялая борьба идет и по сей день, хотя уже лето близится. Срок-то до первого сентября я так и не отменил, а они к пониманию того, каким образом можно решить данную проблему, так и не приблизились, но радует, что очередной раскол нашей церкви пока не грозит и тех жутких процессов, после которых было казнено так много ученых монахов, пока не предвидится. Некогда Синоду искать ересь, занят он, а с бытовухой и Ушаков справится, который уже подобрал себе следователей из священников, одним из которых, к моему удивлению, оказался мой духовник отец Михаил.

— Цезарь готов, — в кабинет заглянул Репнин. — Государь, уверен ли ты, что верхом поедешь, а не в карете?

— Уверен, — я кивнул. — И так уже к креслу скоро прирасту, благодаря Феофану, который строчит прожекты, как механизм какой, — пожаловался я своему адъютанту, который только ухмыльнулся в ответ.

Одернув камзол, жутко неудобный, но красивый, этого не отнять, я пригладил рукой отросшие русые волосы, которые без парика стали вполне даже ничего, и, наткнувшись рукой на ленту, которой они были перехвачены в хвост, поморщился. Но это был тот самый компромисс, на который мне пришлось пойти, чтобы не нервировать и так хватающихся за сердце иноземцев, видящих такое попрание всех возможных традиций. Как можно-то без парика? А вот так. Я пространно объяснил свой демарш модной во все времена мигренью от давящей на головы тяжести чужих волос. Более ничего объяснять не стал — не нравится, бога ради, пускай свою версию придумывают. Каково же было мое удивление, когда я увидел через две недели вихрастую макушку скверно постриженного Шереметева, который уверял очередную даму, вертящуюся возле него, что голова его больше не болит, потому что император Петр Алексеевич подсказал прекрасную идею, как с ней можно бороться. Еще через месяц практически вся молодежь щеголяла своими родными патлами разной степени длины. Цирюльники снова начали пользоваться популярностью именно в качестве стрижки, а не создания жутких париков. Самое интересное заключалось в том, что большинство пожилых людей отказывались следовать новой моде. Странные они все-таки. Сначала истерики закатывали, когда им бороды рубили, теперь из-за ненавистного в то время парика готовы спор открыть. Но мне как-то все равно. Я никого не принуждал отказываться от этого предмета, просто так получилось, что большинство попробовало, и им понравилось. Ничего личного, просто мода, которую очень быстро подхватили девушки. Но они пошли дальше и, чтобы не травмировать психику своих матерей, косы не расплетали. Но кто сказал, что косы нельзя как-то замысловато уложить?

— Государь, едем? — в кабинет влетел без стука Шереметев. Поняв, что допустил оплошность, он смутился и пробормотал: — Извини, Петр Алексеевич, спешил очень, думал, что опаздываю.

— Извиняю, — я махнул рукой и направился к выходу.

Меня сопровождали Репнин, Шереметев и десять скучающих на отдыхе офицеров Вятского пехотного полка, отпуск которых продлился моим высочайшим повелением.

Эх, хорошо-то как, я даже заулыбался, когда мы лихо пронеслись по улицам Москвы. Петька Шереметев озорно свистнул, когда взвизгнувшая купеческая дочка отпрыгнула обратно на тротуар, явно не успевая перед нашей кавалькадой перейти дорогу. Ее юбка слегка при этом задралась, показав красные сафьяновые сапожки. Именно это и послужило поводом для свиста и здорового мужского гогота, последовавшего за этим. Девушка покраснела, а шедший с ней старый слуга выматерился сквозь зубы и погрозил нам вслед кулаком. Забавно. Я хоть Петром Михайловым не представляюсь, но стоило парик снять да из кареты вылезти, и тут же узнавать меня мои подданные перестали.

Вот так к суконному двору и подкатили. Вошли внутрь, и тут же перед нами материализовался старший смотритель, выпучивший глаза, так и норовя упасть в обморок. Вот он меня, в отличие от того старика, точно узнал.

— Государь, — лепетал он. — Ну как же так, без предупреждения…

— Ничего-ничего, просто покажи мне новый цех, в котором ткут парусину, и я тихонько уйду, чтобы никого не смущать. — Настроение у меня сегодня было на редкость хорошее. Уж не знаю, что стало причиной, может быть, яркое солнышко, а может, и что-то другое, пока неведомое.

Старший смотритель на подгибающихся ногах повел меня туда, откуда раздавался стук ткацких станков. Когда мы переступили порог небольшого помещения, так как это был всего лишь эксперимент, то и площади под него пока не были выделены большие, и я увидел Щеголина, который, красный от переполняющей его злости, которая вот-вот могла перейти в полноценный удар, орал на сжавшегося ткача, совсем молодого парнишку, потрясая у того перед носом какой-то синей тряпкой.

— Ты, сучий потрох, как сумел так все испохабить? Мало того что цветную нить схватил, так еще и основу с долевой перепутать? Они же толщины разной!

— Я случайно, я не нарочно, — лепетал паренек, а Щеголин орал все громче.

— Еще бы ты нарочно тут все подстроил! Я тебя сгною! Запорю! — Никто из участников конфликта меня не видел, и они даже не замечали, что вокруг воцарилась тишина, которую только вопли купца прерывали. — Как я эту партию государю покажу?!

Я подошел к столу, на котором лежал злополучный отрез, испорченный неопытным ткачом. Сердце пропустило удар, когда я разглядел синюю с белыми проплешинами плотную ткань. Когда-то я переносил кучу одежды из такой. Точнее, нет, не из такой. Протянув руку, я пощупал отрез. Нет, однозначно не из такой. Эта натуральная, как это было положено изначально, изготовлена из конопляной нити. Я посмотрел шальным взглядом на Щеголина, затем на ткача. Я не знаю, что с этим делать, но нельзя не использовать подвернувшийся шанс. Это будет просто преступление, не использовать его, потому что криворукий ткач умудрился только что соткать деним, больше известный в моем времени как джинса.

Дни летели стремительно, но практически ничего не менялось в масштабах Вселенной, ну или в масштабах отдельно взятого государства. Совершенно незаметно пришла осень, деревья принялись сбрасывать сменившую цвет листву, а Феофан и Феофилакт поняли, что терпят позорное поражение, потому что крестьяне таки накатали челобитную на мое имя, и к ней совершенно неожиданно присоединились дворяне, в чьих деревнях они пытались настроить свою паству на обучение уму-разуму. Ну, тут никаких сюрпризов я не получил, все правильно, летне-осенняя страда в самом разгаре, а тут попы со странными идеями, работников отвлекают. Так что архиепископы нижайше испросили разрешения удалиться в свои епархии, где им все-таки немного проще будет выполнить мои наказы, сроки которых просили перенести. Я разрешил, но пригрозил суровыми карами, если к Новому году у них ничего не получится. Вообще-то к ноябрю что-то получиться должно, дел у крестьян станет поменьше, почему бы и не поучить ребятню читать и писать — опять же, будет кому челобитные писать.

Освобождать крестьян я не собирался. Как показала практика, так это не работает: ни в России, ни в Америках, ни вообще где угодно. И не потому, что я прямо такой сторонник рабства, вовсе нет, просто я прекрасно понимаю, что те же крестьяне понятия не имеют, что они с этой внезапно рухнувшей на них свободой будут делать. А вот негатива можно схватить по самые уши, как и различных бунтов, на которые народ горазд подниматься, был бы повод, даже не слишком существенный. Уходить от крепостничества было нужно, я не спорю, потому что этот подход экономически не слишком выгоден. И я уже запланировал поэтапную реформу, в которой важную роль будут играть разрабатываемые мною средние и высшие школы. Те крестьяне, которые сами захотят получить свободу и добиться в этой жизни чего-то большего, они сами этого и добьются, потому что главным призом за получением для государевой службы обученного и, что самое главное, правильно мотивированного на службу кадра будет являться именно это — личная свобода и финансовая независимость. Формирование так называемого класса буржуа, которого в России просто нет и, собственно, никогда не было, да и вряд ли он в теперешних условиях сформируется. А вот когда количество работников от сохи достигнет того уровня, что терять их будет уже страшно и невыгодно, иначе без хлеба и той же пеньки останемся, вот тогда можно будет что-нибудь придумать и насчет раскрепощения уже крестьян в чистом виде. Опять-таки не просто так, потому что я такой весь из себя освободитель. Свободу нужно будет в любом случае заслужить и заработать, иначе она не будет цениться, а к тому, что не ценишь, и отношение соответственное. И пример такой непонятно зачем подаренной свободы человеку, которому она была не нужна, у меня постоянно перед глазами: Митькин батя как при конюшне был крепостным, так и остался, просто называется теперь свободным да гроши за свою работу получает. Да вот незадача, ему труднее приходится, чем царевым холопам, потому что он ничейный. Словно прокаженный. Другие слуги его презирали, так же как и его сыновей, до тех пор, пока я Митьку не выделил. Вот тебе и вольная, которую не то что не выпячивали напоказ, а иной раз и прятали стыдливо.

А вот полнейшая неожиданность для меня случилась, когда я внезапно получил мощный отпор со стороны Верховного тайного совета, в то самое мгновение, когда попробовал урезать финансирование на производство запланированных еще при деде Петре Первом галер, в количестве восьмидесяти штук, и перераспределить финансы на изготовление линейных кораблей. И это при том, что примерно половина из запланированных посудин еще даже не стояла на верфях, а всего лишь числилась на очереди, да вроде бы лес заготовленный на эти галеры вылеживался уже. Попытка сунуть нос в причины такого отпора, например, проведение аудита на наличие этих самых средств, которые планировались к перераспределению, привела к тому, что я имел долгие нравоучительные беседы последовательно: с Головкиным, Голицыным, Остерманом и Долгоруким. В этих беседах они посоветовали мне прилежно учиться, но особо не соваться в дела, в которых я ничего не понимаю из-за юного возраста и неумения от этого пользоваться головой. После этого явился Иван Долгорукий, который долго и упорно сетовал на то, что я совсем его забыл и оставил их развлечения. Целую неделю сидел Ванька при мне безвылазно, и я никак не мог от него отделаться. Становилось понятно, что Верховный тайный совет не хочет, чтобы я хоть как-то принимал участие в жизни государства, и, к великому сожалению моему, вся власть была у совета, который мог на вполне законной основе заткнуть мне рот и отправить в детскую. Мое место определялось где-то справа-сбоку, и чучело императора вытаскивалось в тот момент, когда нужна была подпись на особо важных документах.

Совет нужно было менять, с каждым новым днем это становилось все понятнее. Либо же вовсе упразднить, составив для потомков бумагу, на которой расписано будет, что, мол, не оправдали доверия, предали отчизну и императора, ну и еще кучу слов в том же духе. Но для этого нужна была веская причина, чтобы устроить этот фактически переворот, а у меня ее не было, господа временщики не выставляли свои теневые делишки, если они и были, напоказ. Да и в войсках я не был уверен в полной мере, в том, что без существенной и, самое главное, доказанной причины они меня поддержат в случае чего. Но у меня все-таки имелось тайное оружие — Ушаков, сильно обиженный на Верховный тайный совет своей отставкой и расформированием службы, которая по сути была его детищем, так как считающийся долгое время главой Тайной канцелярии Толстой вообще не появлялся по месту службы месяцами. Так что я в приватной беседе попросил Андрея Ивановича присмотреть очень деликатно за членами совета, и если что, то сразу прибыть ко мне с докладом. Но пока все было глухо в этом плане. Жизнь словно замерла в ожидании глобальных перемен, а в воздухе ощутимо пахло надвигающейся грозой.

Пока вокруг царила этакая неопределенность, я занимался мануфактурой. Верховный тайный совет воспринял это занятие как игрушку, что-то вроде потешных полков деда, при этом забыв, чем все закончилось с теми полками. Так что я занимался вплотную мануфактурами, точнее лабораторией и внедрением в жизнь денима, заодно сделав первый заказ химикам на разработку влагоустойчивой пропитки. Сам ничего не подсказывал, пусть доходят своими умами, уж канифоль и квасцы давно были известны. Для начала сойдет, а там посмотрим. Что касается денима, им я пытался заменить хотя бы частично форму, в первую очередь моряков и рядовых солдат. Сукно было дорого. Своих овец, дающих столько шерсти, сколько хотелось, было недостаточно. Шерсть приходилось завозить из той же Англии и Голландии. К тому же качество сукна, идущего на массовое производство, было так себе. А производство денима было гораздо дешевле и избавляло нас от зависимости поставок Англии, с которой я начал малюсенькую экономическую войну, к которым она не привыкла, поэтому вполне могла прилететь ответка в разы серьезнее, чем моя, как я ее называю, шалость. Деним был в этой ситуации вполне годной заменой сукну, а по стойкости и прочности эта ткань могла дать фору многим другим изделиям текстильного производства. Парусина была более грубая — она практически не годилась для носки, что не останавливало, например, тех же испанцев, одевавших своих морячков именно в парусиновые штаны. У денима было много преимуществ, которые вполне можно было использовать и которые мне почти ничего не стоили. Нет, я не собирался заказывать себе джинсы и косуху, так же как вообще вводить их в моду, к тому же индиго был нам пока не слишком доступен в тех объемах, которые были бы необходимы, а в местных растениях его было настолько мало, что едва на женские тряпки хватало. Да и эпатировать публику джинсами на императорской заднице во времена, когда войны велись в кружевах, было бы не слишком разумным решением. Мне сжигание париков с трудом простили, посчитав блажью беснующегося отрочества. Форменные же штаны для армии и флота можно было вообще не красить, это было не слишком принципиально.

Как только я уломал некоторых командующих хотя бы попробовать сменить штаны на солдатах и матросах, а иногда мне это Сизифовым трудом казалось, в швейную мастерскую были приглашены — считай отправлены отдельным приказом, несколько рядовых пехоты и матросов. Там они изображали живых манекенов, которые еще и совет могли дать на тему, вот здесь в задницу шов впивается, а вот тут на яйца давит. Я в разработку моделей штанов не лез, модельером я никогда себя не чувствовал, единственное, что посоветовал, это чтобы шов снаружи делали, с двойным подворотом, чтобы точно нигде не натерло.

Свободное время, которого внезапно оказалось слишком много, я посвящал табели о рангах и… изготовлению беспроводного телеграфа, основанного на морзянке, вспоминая, а то и заново придумывая обозначение букв, если понимал, что не могу вспомнить. Москва никак не хотела меня отпускать, постоянно подкидывая то одно, то другое, и я уже отчаялся отсюда уехать, по крайней мере до января 1730 года, пока эта история так или иначе не разрешится. Или же сработает принцип самосогласованности Новикова, и то, что происходит сейчас, на самом деле реально происходило, просто об этом забыли упомянуть историки, и в конце я умру, всеми покинутый, а в соседней комнате уже начнут рассылать посыльных к Аннушкам. Или же образуется новая вселенная, которая начнет развиваться своим путем, и тогда я перестану испытывать такие трудности для каждого маломальского шага, преодолевая который иногда кажется, что преодолеваешь гору. Я не знаю, не могу этого знать, тем более что о царствовании Петра Второго во всех источниках написано два с половиной абзаца, а восемьдесят процентов населения России моего времени были уверены, что после Екатерины Первой на престол взошла Анна Иоанновна и началась бироновщина. Словно и не было этих нескольких лет, и не было этого неудачника по жизни Петра свет Алексеевича, который, на минутку, последний истинный Романов.

Так вот, насчет телеграфа. Я уже смирился, что до развязки мне не выбраться из Москвы, что что-нибудь постоянно будет мне мешать свалить отсюда. И все бы ничего, если бы у меня была связь с Минихом и оставленным ему в помощь Бутурлиным. Про братьев Шуваловых я практически не вспоминал, они слишком мало значат в этом промежутке времени, чтобы у меня еще и о них голова болела. Так что, если бы была постоянная связь, то меня бы не так уж и напрягало мое отсутствие в Санкт-Петербурге, из-за возможности контроля и быстрого реагирования в ответ на форс-мажоры.

Эту мастерскую я нашел случайно. Просто однажды мне приспичило обследовать дворец, чтобы на случай атомной войны знать все его закоулки, все пути отхода и не заблудиться случайно ночью, если начну страдать лунатизмом. Это была самая настоящая мастерская с несколькими станками, плотницким столом, набором инструментов и недоделанных предметов: макетов кораблей, каких-то поделок, типа свистулек, и даже вполне интересных разработок, по какой-то причине не доведенных до логического конца. Так, например, роясь в одном из ящиков, я нашел начатый создаваться и брошенный на полдороге штангенциркуль. А ведь вполне рабочая модель, нужно только шаг подправить и вполне можно использовать. И тут до меня дошло — это мастерская Петра Первого. Где-то я то ли слышал, то ли читал, что первый русский император любил иногда запираться здесь и что-нибудь мастерить, а то и изобретать. Несколько чертежей кораблей, вполне даже толковых, на мой не слишком профессиональный взгляд. И… вот тут я едва не свалился с табурета, на котором сидел, попытка создать, хотя бы на бумаге, паровой двигатель. Вот только, несмотря на гениальность некоторых вещей, они все были недоделаны, словно Петр терял к ним интерес, как только сталкивался с какой-либо трудностью и у него не получалось.

Сама мастерская и натолкнула меня на безумную идею соорудить телеграф Попова. Мысленно попросив прощения у этого гениального человека за то, что слямзил внаглую его идею, заодно попросив прощения у Морзе, я приступил к кропотливому воплощению задуманного в жизнь, тем более что почти все необходимое в этой мастерской имелось. И потом, что мне помешает, если все получится, выдать телеграф за изобретение Петра Великого? Мне слава не нужна, мне связь с Петербургом нужна, для начала. А Петр и так Великий, подумаешь, одним достижением больше, одним меньше, кто их считать будет. Самая большая проблема заключалась в создании и калибровке электромагнитной катушки, которую приходилось собирать буквально из дерьма и палок прямо на коленке, но дело начало понемногу сдвигаться с мертвой точки.

Сегодня мне удалось настроить приемную часть на собственно прием сигнала и отображение этого сигнала на бумаге. Посмотрев на пару точек и тире, которые получились размазанными, но получились же, я потянулся и решил, что пока хватит. Можно продолжить завтра, тем более дел пока даже в мануфактуре не намечалось. Затишье становилось гнетущим, и меня это слегка напрягало.

Стремительно приближался мой день рождения, который вроде являлся чуть ли не праздником для всей страны. Праздновать я его не слишком хотел, к тому же понятия не имел, как это сделать достойно.

Решив, что пора бы уже обдумать данное мероприятие, подключив к нему Елизавету, она знает толк в празднествах и развлечениях, я вышел из мастерской, накрепко запер дверь, ключ от которой сейчас только у меня хранился, и направился в свои комнаты, чтобы умыться и переодеться, потому что я был сейчас похож на пыльную, грязную свинью, но никак не на государя-императора.

— Чем ты там постоянно занимаешься, государь? — Репнин поднялся из кресла, в котором просиживал все то время, пока я оставался в мастерской. Это уже был своеобразный ритуал, и сейчас он даже брал с собой или книгу, или бумаги, которые не успел разобрать, включая дипломатическую почту, чтобы как-то убить время ожидания. Постепенно рядом с креслом появился стол, прямо в коридоре, и писчие принадлежности.

— Разбираю наследие деда моего Петра Великого. Много там всего, что не понятно мне, вот и пытаюсь понять и разобраться. Может, что найдет применение?

— Как та линейка, кою ты вытянул месяц назад?

— Ну да, полезная же вещь, как оказалось. — Я, если честно, слегка переработал штангенциркуль Петра. Отрегулировал шаг, добавил вторую шкалу, добавил паз для глубинометра, ну и сам глубинометр. Да потом еще отнес к кузнецу, приказав выковать в металле максимально точно. Получился почти современный прибор, так что, может быть, я уже увековечил деда в веках, как неплохого изобретателя. — Бернулли был в восторге, когда ему принесли сей прибор. Он прислал ответ, что это переделанный нониус, только чрезвычайно точный и простой в применении.

Он спрашивал меня еще и про дальнейшую судьбу Академии наук, но для того, чтобы что-то решить, нужно быть на месте, из Москвы плохо видно, что там происходит. Насколько я знаю, массовый падеж ученых произойдет в 1731 году, вот это я точно знал, так что времени у меня немного, но есть, чтобы поправить то, что в моей истории поправить было практически невозможно.

— Лорд Уорд спрашивает, почему мы притормозили отгрузку парусины и пеньки в Англию?

— А кто он такой, чтобы у меня что-то спрашивать? У нас что, с Англией договор заключен? — я хмыкнул. Похоже, что англичане сами себя переиграли, поставив в весьма неприятную позицию. И самое смешное заключалось в том, что Верховный тайный совет в мои игрища с экспортом, как и в игры с мануфактурами, практически не вмешивался, видимо, считая это дело не слишком важным и, возможно, не слишком выгодным.

— Не упомню такого, — дипломатично ответил Репнин.

— Вот и я не упомню. — Письмо-обращение английского купечества я сжег от греха подальше. Нечего таким бумагам в свободном доступе валяться. В умелых руках ими и воспользоваться можно. — Такой договор может быть заключен только на государственном уровне, потому что я не помню, чтобы отменял государственную монополию на эти товары. А как можно заключить подобный договор, ежели Англия не признает сиволапую Россию империей? А ведь Россия и есть империя, что бы они себе ни думали. И к тому же английская корона первая убрала отсюда своего посла. Да, получается, что никак мы не могли с англичанами договора заключать, — я развел руками. — Значит, наши товары Георгу Второму не нужны, ну а мы потомки скифов, мы гордые, навязываться не будем, тем более что испанцы очень охотно у нас парусину скупают. Они же из нее не только паруса шьют, но и штаны, и подвязывают эти портки нашей пенькой, потому и на нее спрос огромный. Так что мы, во-первых, воспользуемся их примером, насчет пошива одежды, правда не из чистой парусины, да и пеньку тратить на ремни не будем, но это не столь уж важно, и это наши внутренние проблемы, а во-вторых, у меня договор на ограниченные партии по строго установленным ценам. А ложка-то к обеду дорога, вот испанцы и вошли во вкус, требуют еще, а это еще совсем по другим ценам пойдет. А в итоге или они нам еще деньжат на «безвозмездную помощь в становлении Российского флота» пришлют, на которые мы дополнительные корабли заложим да верфи расширим, или будут покупать товары втридорога, а я тебя уверяю, Юрий Никитич, на что-нибудь они точно согласятся.

— Кстати, а как ты, государь, относишься к тому, что некие послы притащили портретики двух ангелочков? — Репнин не удержался и хохотнул.

— Я честно умилился и даже выразил полнейший восторг, — мне стоило больших усилий, чтобы не закатить глаза. — София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская и Мария Луиза Габриэлла Савойская. Чудные девочки, просто чудные, вот только есть в них один маленький недостаток — они только что родились, и я не могу оценить их по достоинству. Да еще я понятия не имею, что мне пытались продемонстрировать послы, буквально под нос подсовывая миниатюры.

— Будущих невест?

— Господь с тобой, пока они вырастут, я могу уже несколько раз жениться. К тому же у меня есть некие предубеждения по поводу Софии Августы, да, очень большие предубеждения.

— Государь Петр Алексеевич, — из-за угла выскочил растрепанный Шереметев. — Не погуби, умоляю, позволь отъехать в Горенки к Долгоруким…

— Кх-м, вот твое приглашение, государь, только сегодня пришло, не успел еще передать, — в моих руках тотчас появился лист с завитушками и вензелями.

— Спокойно, Петя, что произошло? — Я пробежался глазами по письму, в котором меня всячески приглашали и даже обязались организовать празднества моего дня рождения.

— Ванька Долгорукий совсем стыд всякий потерял, вокруг Натахи так и вьется, на сватовство ее пригласили в Горенки, а тетка, курва старая, согласилась. Радость-то какая, сам князь Долгорукий сватается. Так ведь и от беды недалеко. Не погуби чести ни моей, ни девчонки неразумной.

Я тупо смотрел на письмо-приглашение. Как же так-то? Я так старательно избегал этих проклятых Горенок, но все было зря. Судьба просто бросала меня в эти жернова, и не было никакой возможности спрятаться. Отказаться ехать — предать доверие Петра Шереметева, одного из очень немногих по-настоящему преданных мне людей. А их у меня и так по пальцам одной руки сосчитать можно. Сжав кулак, в котором смялось проклятое письмо, я повернулся к Репнину.

— Ну что же, поедем. Уважим Алексея Григорьевича, раз он так настойчиво меня просит.

В Горенки я поехал в сопровождении двух рот Вятского пехотного, Репнина-Оболенского, Шереметева, Митьки и подпоручика Юдина, уже приступившего к новым обязанностям, хотя никто еще толком не понимал, в чем они состоят. Вот как только я телеграф доведу до ума, то сразу же определимся с обязанностями, потому что на телеграфе должны сидеть только самые преданные люди. Ведь они первыми будут принимать и расшифровывать телеграммы, а это просто огромное преимущество. Еще я взял с собой Бидлоо, просто так, на всякий случай, к его откровенному недовольству, но ослушаться прямого приказа Николай Ламбертович не посмел, ворча собрал свой докторский чемоданчик и взял с собой несколько сменных комплектов белья да пару камзолов — мы планировали провести в поместье Долгоруковых не менее пары недель.

Когда мы подъезжали к поместью, расположенному неподалеку от Москвы, то увидели, что народу туда наехало столько, что яблоку некуда было упасть. Весь двор был заставлен каретами да лошадьми, которых конюхи не успевали определять на конюшню. Моя добровольная охрана, отъехав в сторонку, посовещалась и выдвинула ко мне старшего, которым единогласно был выбран подпоручик Михайлов Кузьма Алексеевич.

— Государь Петр Алексеевич, что-то не слишком спокойно нам, как бы чего не случилось, — он говорил, искоса поглядывая на дворец. — И самый большой вопрос — почему нас никто не встречает?

— Сомневаюсь, что здесь может случиться что-то, направленное на причинение мне вреда, — я передернул плечами. — А почему не встречают… Вот на этот вопрос ответить и сложно, и, наверное, не очень.

— Но полноценно, Петр Алексеевич, ты не уверен, что для тебя здесь полностью безопасно? — Михайлов смотрел, сурово сдвинув брови.

— Скажем так, я подозреваю несколько другие планы в моем отношении, и они связаны скорее с потворством моим порокам, коих во мне предостаточно, но не могу полностью исключать все остальное.

— Может быть, вернемся в Москву?

Я почти целую минуту обдумывал это вполне разумное предложение.

— И оставим всех потенциальных заговорщиков вместе продумывать свои коварные планы? Вон, глянь, видишь, это Адель, кобыла Елизаветы, мною подаренная на тезоименитство. Поверь, в Москве никого не осталось, все здесь, собрались на этот праздник жизни, посвященный празднованию моего дня рождения. Просто прочувствуй всю комедию этой ситуации, Кузьма Алексеевич, — я криво усмехнулся. — Ну что же, не будем праздновать труса, нужно поздороваться с гостями. Они же, согласно этикету, жрать не должны, пока меня не дождутся, тем более что я предупредил князя заранее о моем визите.

— Нам, скорее всего, не найдется места во дворце, но не переживай, мы в конюшне разместимся, не впервой. А твои покои по очереди будем стеречь, — Михайлов, нахмурившись еще больше, подошел к своему коню и вскочил в седло. — Трогаем, — он махнул рукой, и наш небольшой отряд тронулся, при этом меня запихали почти в самый центр, чуть впереди кареты, в которой трясся со своим инструментом Бидлоо. Митька сидел рядом с кучером на козлах.

Зачем я сюда приехал? Решил подергать судьбу за косы? Ну, не без этого. Чем ближе приближался январь, тем сильнее мне хотелось сотворить нечто безрассудное, что-нибудь на грани, в русскую рулетку поиграть с кремневым пистолетом, или еще что-то такое же самоубийственное, лишь бы перестали трястись руки и в голове появились хоть какие-то иные мысли, кроме полнейшего фатализма. А еще я хочу переговорить с Екатериной Долгорукой, потому что в моей больной голове в то время, как я собирался сюда, родился безумный, но хоть какой-то план. Нужно только с княжной поговорить, оценить степень ее влюбленности в того секретаря австрийского посольства, которого ей вроде бы в женихи прочили. От того, насколько она в него влюблена, и будут зависеть мои дальнейшие действия.

Ждать, когда подъедет долгожданный государь, гости не стали. Это было настолько ожидаемо, что, пожалуй, даже смешно. Когда я зашел, все уже сидели за столом, ели, пили и громко разговаривали. Но стоило мне появиться в дверях столовой, как все разговоры стихли. Я обвел собравшихся тяжелым взглядом, запоминая каждого, кто сейчас сидел за этим проклятым столом.

Ушаков не так давно в порыве тренировок умудрился перехватить письмо леди Уорд своей подруге, снять с него копию и принести мне почитать. Занятное чтиво, я даже местами посмеялся. В этом письме Джейн очень подробно описывала свою жизнь в дремучей России, ее новых знакомых и… меня. Мадам явно не лишена литературного таланта, поэтому читать ее письмо было увлекательно и интересно. Так вот, я, оказывается, высокий, крепкий юноша с хорошо развитым телом, очень сильный и выносливый. Интересно, когда это она мое тело успела рассмотреть, да еще и выносливость проверить? Или это литературный образ, ну там, для создания интриги, чтобы подруга тоже погадала, откуда Джейн особенности тела и пределы выносливости российского императора знакомы? Но не суть. Далее шло описание моей физиономии. С точки зрения женщин, я — очень красив, но моя кожа весьма загорела, и это вульгарно, хотя и не лишено привлекательности, потому что мои светлые голубые глаза становятся жутко выразительными. Там так и написано — «жутко выразительные». А еще я париков не ношу — это вообще кощунство какое-то: волосы чистые, свои, хорошо расчесаны и ухожены, в общем, истинный кошмар. И все бы ничего, если бы не одно «но». Я — очень красив, но совершенно не мил. Мой взгляд бывает настолько тяжелым, что внушает трепет, и красота меркнет, делая меня властным и даже ничуть не симпатичным. Вот как хочешь, так и представляй императора Петра, неизвестная подруга Джейн Уорд. Одно было подмечено чрезвычайно точно, мой взгляд не каждый был способен выдержать, я это уже несколько раз отмечал. А вот де Лириа, например, написал королю Испании, что, «похоже, у волчонка начали прорезываться клыки, и не всем власть имущим это по душе». Волчонок — это, судя по логике, я. Недурственное развлечение нашел себе Андрей Иванович — диппочту читать, причем незаметно. Каким образом он снова письма запечатывал, лично для меня было загадкой, но ровно до тех пор, пока я не увидел, как этот жук горячим воском оттиск с моей печати снимает, чтобы копию этой самой печати сделать, не иначе.

В столовой в это время наступила такая тишина, что пролетевшая рядом со мной муха слышалась, как вертолет, заходящий по посадку. У кого-то сдали нервы, послышался стук упавшей ложки и звон посуды, надеюсь, тарелка не треснула, иначе как бедолага будет есть на разбитом фарфоре? А вообще, это я удачно зашел. Репнин с Юдиным с самого порога блокировали дворецкого, который не успел доскакать до столовой вперед меня и предупредить гостей и хозяев, что император пожаловал, прячьте жратву с тарелок и делайте постные мины. Так что я свалился жующему бомонду, как снег за шиворот.

Слегка наклонив голову, я продолжал пристально осматривать каждого из сидящих за столом. Эти бараны продолжали сидеть не шевелясь. Я нахмурился. Первой сообразила, что нужно делать, Лизка, как особо важная персона, сидевшая на противоположном конце стола, прямо напротив хозяина этого шабаша. Подскочив так, что опрокинула стул, она присела передо мной в глубоком реверансе и произнесла глубоким голосом с легкой хрипотцой, от которого, должно быть, не у одного мужика… хм… душа зашевелилась.

— Государь мой, Петр Алексеевич.

— Встань, Лиза, ну что же ты вскочила, негоже женщине из-за стола выпрыгивать перед мужчиной, — сделав несколько шагов в ее сторону, я поднял тетку, приобняв за плечи. Все-таки Елизавета весьма соблазнительна. А еще она знает это и умеет пользоваться. Если выживу, обязательно ее замуж выдам. Подхватив стул, я поставил его на место и помог ей сесть. Лишь затем обернулся к покрасневшему непонятно от чего, от злости или смущения, Долгорукому. — Алексей Григорьевич, неужто не получал ты мое письмо, в коем я обещался приехать, навестить тебя?

— Я думал, что ты, государь Петр Алексеевич, как обычно, много пообещаешь, но обещания так и не сдержишь, — Долгорукий подскочил и принялся освобождать свое место за столом.

Ах ты… я почувствовал, как начинаю закипать от ярости, но, проглотив рвущееся наружу ругательство, я прищурился и скрестил руки на груди, наблюдая, как начали суетиться слуги, подготавливая для меня место во главе стола. За моей спиной в столовую проскользнул Шереметев и сел на свободное место рядом со своей сестрой. Вот его, получается, ожидали. Он повернулся к Наталии Борисовне и тут же принялся читать ей нотации прямо на ушко, для этого Петру пришлось немного наклониться. Ей это не слишком понравилось, потому что она сжала вилку и покраснела так, что кончики ушей заалели. Большинство присутствующих в комнате гостей были без париков, что меня изрядно повеселило. Но встречались и те, кто не принял эту новую моду. Снова наступила тишина. Но вот слуга поставил чистую посуду и наполнил бокал красным и тягучим вином, Долгорукий турнул этого… как его… графа Меллезимо и сел на его место. Тут же из-за стола вскочили две девушки и поменялись местами. В одной из них я узнал Екатерину Долгорукую, которая села напротив своего жениха (или их еще не обручили?) и улыбнулась ему. Графенок прямо засветился весь. Даже завидно немного стало, такая любовь возвышенная… тьфу!

— Государь, знаком ли ты с моей второй дочерью Анной? — Долгорукий был просто сама любезность, словно и не сказал мне гадость совсем недавно, и не повел себя по-свински, даже место для припозднившегося государя-императора не забронировав. Но все воспринимали происходящее как должное, и я решил пока следовать правилам этой игры, потому что очень сомневался, что такой опытный человек, как князь Алексей Долгорукий, не сделал то, что сделал, нарочно, просто чтобы посмотреть на мою реакцию и определиться с тем, как со мной вести себя в дальнейшем. Я перевел взгляд на севшую по правую руку от меня потупившуюся блондинку. Ага, так значит, меня точно не с Екатериной хотят окрутить. Неужели это были неверные сведения, или просто история уже немножко поменялась и вместо одной княжны Долгорукой мне подсовывают другую?

— Нет, Алексей Григорьевич, по какой-то нелепой причине я был лишен счастья быть представленным княжне Анне. — Моего ерничества никто не заметил, все сидели с вилками и ложками наготове, ожидая, когда я дам сигнал к началу трапезы. Я поднял бокал. — Ну что же, за то, чтобы все друг друга ждали, хотя бы некоторое время. — Мой взгляд встретился со взглядом Долгорукого. Я очень старательно жду, когда ты оступишься, князь. Я умею ждать, вот только у меня слишком мало времени. И да, у волчонка действительно начинают резаться клыки. Улыбнувшись краешками губ, я пригубил вино и поставил бокал на стол, взявшись за нож с вилкой. Тут же раздался облегченный коллективный вздох, и застучали по тарелкам столовые приборы. Мы с князем поняли друг друга, я очень на это надеюсь.

— Государь Петр Алексеевич, ты же примешь участие в сегодняшней охоте? — лишь на мгновение подняв взгляд, спросила Анна.

— А не поздновато для охоты? — я иронично приподнял бровь. — Алексей Григорьевич, мои поздравления твоему повару, этот тетерев просто волшебно приготовлен. — Вот чего-чего, а отравления я не опасался, меня действительно не ждали на этом празднике жизни. Может быть, все еще обойдется?

— В самый раз на вечорке птицу погонять, — ответил Долгорукий.

— Почему бы и нет? — я продолжил поглощать тетерева, который мне так понравился. Съев ее пару кусков, я отложил столовые принадлежности и поднялся из-за стола. Вот сейчас встали все мужчины. Лучше поздно, чем никогда, так что ли? — Раз намечается вечерняя охота, то мне необходимо приготовиться. Как минимум охотничий костюм надеть.

И я вышел из столовой, оставив и гостей, и хозяев в недоумении с поднесенными ко рту вилками. Что, мол, вообще приходит? Непонятно.

Ко мне тут же подскочил вырвавшийся на свободу дворецкий.

— Ах, государь, такое счастье лицезреть…

— Да-да, я просто уверен, что еще немного, и ты скончаешься от счастья. Но пока еще жив, проводи меня в мои покои. Мне же здесь какую-нибудь комнатенку выделили?

— Как можно сомневаться, государь. — И дворецкий побежал впереди меня, показывая дорогу. Судя по манере обращения, этот перец тоже в Варшаве много лет жил. Вместе с Иваном и Екатериной.

— Государь, подожди, — ко мне подбежал Иван Долгорукий, о котором я сейчас вспоминал. — Не сердись на отца, он просто уже не верил, что ты можешь на самом деле приехать.

— Ну что ты, Ваня, я не сержусь, — мне удалось выдавить из себя улыбку. — А по какому поводу здесь столько народа собралось?

— Так ведь твой день рождения аккурат через день.

— А, значит, праздновать собрались. Ну, это же здорово, — я шел за дворецким, рядом со мной шел Долгорукий, заложив руки за спину, чуть поодаль — Репнин с Юдиным. Иван только покосился на Юдина, но ничего не сказал. И правильно, нечего воздух зря сотрясать. Я же искоса посмотрел на Ваньку. Ну не похож он на прожженного интригана. Обычный раздолбай. Вот папаша его да дядька — вот это да, змеи те еще, а этот… обычный мажор.

— И все? Просто здорово? — Иван покосился в мою сторону.

— Ну а что еще? Просто здорово, — я приостановился, заставляя тем самым остановиться и его. — Ты пошто графиню Шереметеву обижаешь?

— Что? Кто тебе наговорил такого про меня? — Иван удивился, и это удивление было вполне искренним. — Она мне по сердцу: красивая, милая. Богатая невеста к тому же. Да и жениться мне пора. Отец уже всю плешь проел, что пора остепениться, глядишь, и ты, государь, на меня глядючи, решишь с беспутной жизнью покончить.

— А-а-а, — протянул я. — Значит, это так сейчас называется, ну-ну. И на ком он предлагает меня женить?

— Да ни на ком. Просто говорит, что иноземные девицы не доведут до добра. Что лучше будет, если ты русскую девушку выберешь. И в пример отца твоего приводит, Алексея Петровича.

— А что же он деда моего и бабку за пример не считает? — я только хмыкнул. — Ну, а ежели прав твой отец, что же ты поперек меня на одну из самых завидных невест глаз положил? А вдруг я захочу с Петром Шереметевым через Наташку породниться?

Упс, как говорится. Иван слегка подзавис, а так как выпил он достаточно, чтобы соображалка работала с трудом, то и ответить мне сразу не сумел. И тут я понял, что он знает, кого Алексей Долгорукий мне в жены прочит. Знает, но промолчит, не предупредит. Все-таки фальшивой была эта дружба, когда свои интересы он всегда впереди моих выставлял. Теперь я уже не сомневался, Иван мог не моргнув глазом подписать фальшивое завещание, если оно гарантировало ему дальнейшее положение важнейшей особы. Грустно, но не смертельно, хотя в глубине души я все же надеялся, что этот мальчик, в чьем теле я оказался, был нужен хотя бы еще одному человеку, а не только Петру Шереметеву, который был рядом в то время, когда никто не знал, что этот мальчик будущий император, как друг. Нет, не получилось, ну, бывает. Хоть Петьку вовремя вернул, и то хлеб. Оставив Ивана раздумывать над вариантами правильного ответа, я поспешил за дворецким, который терпеливо ждал, пока я наговорюсь с хозяйским сыном.

Насчет комнатенки это я, конечно, погорячился. Мне выделили довольно неплохие апартаменты, в составе пяти комнат, среди которых был и кабинет, и небольшая гостиная, и пара комнат, одну из которых занял Бидлоо, другую делили Репнин и Юдин. Трое охранников из вятских пехотинцев расположились в гостиной, еще двое встали возле входа в апартаменты. Неплохо, жить можно.

Пока я обследовал комнаты, а Митька раскладывал на кровати охотничий костюм, во дворе начали собираться охотники. То и дело раздавались собачий лай и конное ржание. Посмотрел в окно и отметил, что Елизавета, снова вырядившись в мужское платье, уже садится с помощью подскочившего к ней конюха в седло. Сколько же я здесь медитирую, если уже цесаревна успела переодеться?

Одевшись и прицепив к поясу уже знакомый кинжал в инкрустированных драгоценными камнями ножнах, я быстро вышел из спальни.

Репнин вопросительно посмотрел на меня, я кивнул. Судьба у тебя сейчас такая меня на охоте сопровождать.

Когда я вышел на крыльцо, солнце уже начало садиться, но было достаточно светло, чтобы увидеть дичь. Ко мне подвели Цезаря. Всунув ему взятку в виде куска сахара, я вскочил в седло и махнул рукой. Ко мне подскочил Селиванов и всунул в руки ружье, громоздкое и уже заряженное. Не пристрелить бы кого. Но тут затрубил горн, и Селиванов проорал:

— Пошли, родимые!

Борзятники отпустили собак, и всадники понеслись за сворами.

Эта охота совсем не напоминала загонную. Собаки неслись вперед, поднимая уже готовившуюся ко сну птицу. То и дело раздавались выстрелы и радостные крики. Мне не очень везло, пока никто не хотел попасть под мой выстрел. Я притормозил Цезаря. Похоже, что сегодня не мой вечер. И тут прямо передо мной на тропу вышел огромный глухарь. Я медленно поднял ружье, но птица, словно что-то почувствовав, сорвалась в полет. Это только так кажется, что большой и кажущийся неповоротливым глухарь медленно летает. На самом деле эта хитрая птица летает очень быстро, еще и взлетает с разворотом. Два взмаха крыльев, и я почти потерял его из вида.

— Врешь, не уйдешь, — прошептал я и послал Цезаря за летящим уже далеко глухарем, все больше и больше наращивая скорость.

И все равно я отстал. Птицу не было видно, и я остановил коня, приподнявшись на стременах, осматривал округу. И тут я его увидел. Он сидел на ветках растущей неподалеку сосны, почти слившись со стволом. Очень аккуратно подняв ружье, я тщательно прицелился и выстрелил, едва не кувыркнувшись с седла назад, от ударившей в плечо отдачи.

— Твою мать, надо откатный ствол «придумать», — прошипел я, слезая с седла, приторачивая к нему ружье и поглаживая не на шутку разболевшееся плечо. Цезарь вел себя на редкость флегматично. Выстрелов он явно не боялся. Глухарь лежал под сосной. — Йо-хо! — не удержавшись, крикнул я, поднимая свою первую добычу. Сунув птицу в специальную седельную сумку, я снова вскочил в седло и огляделся по сторонам. — Так, и где мы?

Прислушавшись, я не услышал ни лая собак, ни других звуков, которые издавали охотники. Солнце садилось все ниже. Начинало холодать, и камзол ни черта не грел, к тому же становилось темно. Поискав взглядом тропинку, ее я тоже не нашел. Вот придурок! В пылу погони даже не заметил, что съехал с тропы. И куда мне теперь податься? Цезарь переступил с ноги на ногу, почему-то сильно занервничав. Он негромко заржал, и я услышал невдалеке злобное ворчание. Просто зашибись через колено. Мало того что я, похоже, безнадежно заблудился, так еще и на волков нарвался. Хорошо еще, что Цезарь быстрее любого волка, но гнать его в темноте это почти гарантированно переломать благородному коню ноги. Тем не менее я тронул поводья, и гнедой начал потихоньку отступать, словно чувствуя момент.

Ворчание немного отдалилось, и тут откуда-то сбоку раздался стук копыт, а затем вой волка, громкое ржание и отчаянный женский крик.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — прошипел я, направляя Цезаря в ту сторону, откуда раздавались крики.

Ехать до места, откуда раздавались крики и рычание, было недалеко — три сосенки, пять березок, и передо мной открылась небольшая полянка, на которой в последних лучах стремительно заходящего солнца я сумел разглядеть и потерянную тропу, по которой, чисто теоретически, я могу вернуться в поместье Долгоруких. Хотя это вполне могла быть и не потерянная тропа, а, например, звериная, ведущая прямиком к водопою, но наличие на той тропе всадницы все-таки настраивало на более позитивный лад, если она тоже не заблудилась, отстав от охоты.

Одновременно с моим появлением огромный матерый волк, перегородивший дорогу всаднице, лицо которой я никак не мог рассмотреть, да и не до этого мне было слегка, утробно рыча, бросился на приглянувшуюся ему добычу. Представить себе, что волк не заметил меня, я не мог, это было бы слишком фантастично.

Вообще-то интеллекта животному было не занимать — из двух возможных целей он выбрал ту, которую взять было гораздо проще. И лошадка поменьше и не такая агрессивная, как то чудовище, на котором я сейчас сидел, способное своими копытами проломить череп и не такой зверюге, если Цезарю придется защищать свою жизнь. Да и женщина имела гораздо меньше шансов защититься от него, чем мужчина, пусть даже вооруженный одним кинжалом. Нет, я не принижаю достоинства прекрасного пола, напротив, мне всегда импонировали сильные женщины, способные чего-то добиться в жизни, где, как ни крути, а мужики занимают главенствующую позицию, являющиеся верными помощницами своим мужчинам, а не просто красивыми сексуальными игрушками, вот только физиологию, заложенную в нас природой, или Господом Богом, да хоть инопланетянами, никто не отменял. Любая женщина, если это, конечно, женщина, а не обожравшийся гормонами трансвестит, будет всегда при любых равных условиях слабее, чем мужчина, — это просто физиологические особенности, ничего более. Поэтому волк выбрал себе отличную цель, вот только он не ожидал, что к его жертве кто-то придет на помощь, и не сумел перестроиться в сложившихся обстоятельствах.

Волк прыгнул на лошадь, пытаясь дотянуться до ее уязвимых мест и повалить на землю вместе со всадницей, чтобы, порвав их, уже не спеша попытаться разобраться с более серьезной добычей. Ему почти удалось совершить намеченный маневр, но в последний момент лошадь взвилась на дыбы и забила в воздухе передними копытами, отгоняя от себя зверя. Визг женщины слился в унисон с рычанием разочарованного в броске волка, но из очень уж неудачной позиции тот нападал, и истошным ржанием насмерть перепуганной кобылы. Не удержавшись в седле, женщина начала падать прямо под копыта своей обезумевшей от ужаса лошади и беснующегося рядом волка. Невероятным образом ей удалось сгруппироваться и отползти в сторону, пышные юбки спасли ее от травм во время падения, но, казалось, ничто не может спасти от клыков разъяренного зверя.

Ждать больше было нельзя. Вяло промелькнувшая в голове мысль про то, зачем мне это вообще надо, была сметена другой, о том, что да, надо, раз я пытаюсь строить параллели и называть себя мужчиной. Поморщившись, я, испытывая острое сожаление, что ружье разряжено и что мне не удалось бы его зарядить достаточно быстро, даже, если бы умел, а, к своему стыду, проведя здесь почти год, так и не научился, я соскочил с коня, выхватил кинжал и принялся приближаться к волку сзади, надеясь, что тот меня не услышит и не учует достаточно долго, чтобы потом было уже поздно. Вот же наивный юноша, мать твою.

Волк меня учуял, точнее, чуял-то он меня уже давно, но теперь к чутью присоединилось чувство опасности, и зверь сделал единственное, что мог сделать, кроме бегства — попытаться эту опасность ликвидировать. В невероятном прыжке развернувшись, он серой тенью бросился на меня. Кобыла, воспользовавшись тем, что хищник отвлекся, тут же сорвалась с места и понеслась по тропе, высоко задирая задние ноги. На белоснежном крупе я успел даже разглядеть кровь и следы от когтей, все-таки волк ее достал и ему не хватило совсем немного, чтобы завершить начатое.

Петра учили ходить на волка. Физически сильный и хорошо развитый, он был непростой мишенью для опьяненного кровью ускользнувшей добычи зверя. Вот только я волков видел исключительно на картинке да по телевизору, поэтому, буквально приказав себе отключить разум, позволил телу действовать самостоятельно. При этом отошедшее на второй план сознание словно со стороны наблюдало за разворачивавшимися действиями. Полминуты. Бой длился всего полминуты, которые очень четко доказали теорию относительности на практике, растянувшись для меня на долгие часы.

Сорвав с головы шляпу по примеру Шереметева, я бросил ее в сторону волка. Вот только этот волк не был дезориентирован окружившей его толпой охотников и бешено лающими собаками, поэтому сбить его с курса было не так уж просто. Но немного поменять траекторию броска мне все же удалось. Вдобавок ко всему я уже просто не успевал уклониться от удара, а смог лишь немного повернуться, подставив зверю вместо шеи, в которую он целил, левое предплечье. Морально приготовившись к боли, я был удивлен, что сначала ее даже не почувствовал, когда острые клыки вошли в мою плоть. Под весом рухнувшей на меня зверюги я начал падать, одновременно вонзая кинжал волку под левую лопатку, прямо туда, где билось сердце зверя. Еще пока мы падали, я, оставив кинжал в сердце зверя, ухватил его за верхнюю челюсть и с силой надавил на самую чувствительную точку в организме волка — кончик мокрого бархатистого носа. Волк рефлекторно раскрыл пасть, освобождая мою руку, и я сумел вывернуться так, чтобы он не упал на меня. Вой умирающего зверя ударил по ушам, заставляя выплеснуться в кровь очередную порцию адреналина. Перевернувшись, теперь я оказался сверху и, выхватив из раны кинжал, ударил еще раз, а потом еще. Когда конвульсии лежащего подо мной зверя прекратились, я, покачиваясь как пьяный, поднялся с земли, все еще продолжая держать в руке окровавленный кинжал.

И вот тут я почувствовал в полной мере все прелести отходняка от пережитого только что боя. Резко заболела отбитая прикладом после выстрела рука, и я с трудом удержал в ней кинжал, и тут же накатила боль в другой, в которую совсем недавно вошли клыки волка. А еще я почувствовал, что рана кровоточит и что если кровь не остановить, то я просто окочурюсь в этом проклятом лесу, потому что не смогу пережать рану уже практически ничего не чувствующей правой рукой, в которой я, похоже, пару связок точно потянул.

— Ну уж нет, мне еще не время умирать, до января далековато, так что я еще побарахтаюсь, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

Почему-то мне пришла в голову запоздалая мысль о том, что я так сильно рисковал только по одной причине — я знал, что мне сегодня умереть не суждено. Точнее, я подсознательно надеялся на это. И что, чуть не загрызенная женщина здесь ни при чем? Это всего лишь дополнительный стимул? Я вяло отмахнулся от совершенно неуместных сейчас мыслей и прокричал в ту сторону, куда, как мне показалось, отползла женщина:

— Эй, кого я там только что спас от жуткой участи и пасти зверя? Может быть, уже соизволишь подняться и поблагодарить своего спасителя? Ну, не хочешь благодарить спасителя, помоги своему императору, а то не слишком красиво получится, если тебя потом обвинят в его гибели.

Становилось все темнее, перед глазами плавали разноцветные круги, и я уже практически ничего не видел, когда почувствовал за спиной шумное дыхание. В шею уткнулся большой бархатистый нос, и я протянул руку, чтобы потрепать не бросившего меня Цезаря по шее. Тут же с другой стороны послышалась возня, и ко мне прижалось женское тело с весьма приятными округлостями, а в испуганном голосе я узнал голос Екатерины Долгорукой.

— Господи Боже мой, государь, ты ранен!

— Ранен, и все станет совсем печально, если ты не соберешься и не скажешь, куда меня занесли черти, или Провидение, и мы не найдем хоть какое-то укрытие, чтобы перевязать мое плечо и дождаться помощи. Ну, или хотя бы утра. Потому что, кроме всего прочего, я начинаю замерзать. И, пожалуйста, не говори мне, что ты полжизни прожила в Варшаве, потому совсем не знаешь местности, и заблудилась, и вообще почти не местная. Кто придумал эти идиотские камзолы? — я говорил для того, чтобы не потерять сознание, отмечая про себя, что Екатерина обхватила меня за талию и куда-то целенаправленно тащит, а сзади за нами бредет Цезарь, залезать на которого в такой темноте — это угробить и коня и себя до кучи.

— А зачем тебе знать, Петр Алексеевич, кто придумал камзолы? — Я все больше и больше наваливался на нее, и по голосу княжны было слышно, что тащить меня ей становится тяжеловато.

— Как это зачем, чтобы казнить самой лютой казнью мерзавца, — я постарался хоть немного снизить давление своего ослабевающего тела с невысокой девушки, чья макушка упиралась мне в подбородок, но только еще больше навалился на нее. — А куда мы идем? — догадался спросить я, потому что все мои силы уходили на то, чтобы переставлять ноги, не оглядываясь по сторонам, хотя стало немного светлее из-за взошедшей луны. Изо рта при каждом слове валил пар, и я стал чувствовать, как меня начинает потряхивать.

— Здесь недалеко стоит охотничий домик, — пыхтя ответила Екатерина. — Там все специально приготовлено, чтобы принять важного гостя, если он вдруг захочет отдохнуть. Я знаю, что туда прямо перед началом охоты дворовые ездили, еды привезли и печь натопили.

— Вино и фрукты, ночь, романтика, фонаря с аптекой только не хватает, — я умудрился хмыкнуть. Екатерина не отвечала, видимо сочтя, что я брежу. — А скажи мне, Екатерина Алексеевна, с кем меня хотели в этот домик заманить? Явно же не с тобой?

— Да как…

— Ай, брось, я хоть и молод, но не вчера родился. Так кого я должен был скомпрометировать так, чтобы сделать предложение?

— Аньку, — тихо проговорила Екатерина. — Но Остерман продолжал настаивать на Елизавете.

— Идиот. В последнем случае я бы просто прекрасно провел время, потому что православная церковь категорически не приемлет родственных браков.

— Все равно ничего не получилось. Когда отец хотел предложить проехать в этот домик, то оказалось, что тебя, Петр Алексеевич, давно никто не видел. Тогда он протрубил возвращение, потому что подумал, что тебе надоело и ты домой вернулся. Такое уже случалось, поэтому никто не удивился.

У меня просто язык чесался, чтобы сказать, что я велю всех повесить, шутка ли, императора потеряли и даже искать не поехали, просто посчитав, что он уже дома, но промолчал. Зато не задать другой вопрос не сумел.

— А почему ты здесь в такой час оказалась? — В ответ мне было только негромкое сопение. Тогда я со смешком сам предложил вариант ответа. — Воспользовавшись оказией своей, графенку свиданку назначила?

— Да какое тебе дело, государь, до того, с кем и где я хочу увидеться? — даже через камзол я почувствовал, как она вспыхнула.

— Да нет мне до вас никакого дела, встречайтесь где вам угодно, но в следующий раз выбирай сеновал — недалеко, и в сено можно зарыться в случае чего, — успокоил я Екатерину, и тут мы вышли к тому самому охотничьему домику, о котором она говорила.

Опершись на коновязь, я подождал, пока княжна привяжет Цезаря и ослабит подпруги. Стащить тяжелое седло у нее просто не хватало сил. У коновязи стояла кормушка с овсом и вода, так что я перестал волноваться за коня, к которому испытывал в последнее время большую привязанность, и позволил увлечь себя в небольшой домик.

На обстановку мне было плевать, главное, что там было тепло. Но на одну деталь я все-таки обратил внимание: на столе лежала пурпурная роза на длинном стебле. А граф-то, оказывается, романтик. Розу вон где-то надыбал, только не дождался любимую, кретин. Нет чтобы встретить. А если бы я мимо не проезжал? Догрызал бы сейчас волчара то, что от Екатерины Долгорукой осталось.

Оставив мысли о возлюбленном княжны, я все же огляделся, хмыкнул, рассмотрев огромную кровать, с самой настоящей периной и белыми простынями. Прямо гнездышко для первой брачной ночи, а не охотничий домик.

В доме присутствовала вода, которой я смыл кровь с кинжала и с кистей рук. Предстояло самое главное.

— Катя, мне надо камзол снять и сорочку, чтобы рану перевязать. Вот только сорочка у меня шелковая, на бинт не сгодится.

— А я сейчас помогу, только тряпицу подходящую добуду, — она снова очень мило покраснела. Очень скоро я понял почему. Подходящей тряпицей оказалась нижняя юбка, хлопковая и действительно хорошо подходящая для бинтов.

Распустив юбку на длинные полосы, воспользовавшись моим кинжалом, Екатерина подошла ко мне, чтобы помочь стянуть камзол. Я уже расстегнул пуговицы, но стащить его мне не позволяли ни раненое предплечье, ни все еще болевшая правая рука. Княжна уже взялась за правый рукав, чтобы сдернуть его с руки, но я остановил ее.

— Стой, подожди. Ежели сейчас сдерем, кровь снова пойдет. Надо приготовиться сразу, чтобы рану затворить. Здесь имеется что-нибудь крепче вина?

— Не знаю, — Екатерина растерянно огляделась по сторонам. — Сейчас погляжу. Вот есть бренди.

— Пойдет, тащи сюда.

— Зачем? — Екатерина поднесла мне бутылку.

— Как это зачем? Сейчас я глотну для храбрости, чтобы сильно не орать, затем — чтобы уменьшить боль, ну а потом просто так, чтобы весело стало. Ты тоже глотнешь, не посмеешь же приказа государя не исполнить, ну а потом я начну приставать к тебе с неприличными целями.

— Чего? — княжна попятилась, глядя испуганно.

— Шутка, — я вздохнул. — Не буду я тебя поить, мне соображающие женщины по вкусу. — Видя, что она не успокаивается, я добавил: — Да не буду я к тебе лезть, успокойся. Мне этот бренди для другого нужен. К тому же у меня обе руки болят, так что ты без труда отобьешься, ежели сама не захочешь… Ай. — Екатерина поняла, что я ее подкалываю, и сердито сдернула рукав камзола с правой руки. — Вот какие же женщины все-таки бессердечные создания.

Когда дошло до левой руки, рана, которая уже слегка затянулась, закровила снова. К тому же и сорочка, да и камзол прилипли к ней, и их пришлось отдирать наживую. И если с камзолом все прошло довольно гладко, то вот сорочка, похоже, прилипла к ране намертво. Открыв пробку зубами, я плеснул на рану бренди, чтобы немного размочить прилипшую ткань, и чуть сознание не потерял от боли. Стиснув зубы так, что почувствовал во рту привкус мела, я стоически терпел, пока побледневшая при виде раны княжна стаскивала с меня сорочку. Перехватив предплечье чуть выше укуса, я прошептал:

— Ремень сними и в рот мне засунь, а то я без зубов останусь. — Находящаяся на грани обморока княжна весьма неумело стянула с меня ремень, постоянно касаясь холодными руками обнаженного живота, заставляя тем самым сокращаться мышцы. Екатерина держала в руках ремень и явно не знала, что с ним делать. — Да сверни ты его уже и засунь мне в рот.

Когда мои зубы сомкнулись на коже ремня, я без дальнейших колебаний плеснул на рану бренди и, застонав, откинулся на кровати на спину, мыча что-то малоразборчивое. Из глаз брызнули слезы, а стоящая рядом с кроватью Екатерина прикусила тыльную сторону ладони и смотрела на меня с нескрываемым ужасом. Почти минуту руку терзала страшная жгучая боль. Когда же она перешла в слабые мышечные подергивания, я сел и снова плеснул на рану бренди. На этот раз жгло не так сильно, вполне можно было терпеть. К счастью, кровь прекратила течь, и можно было бинтовать. Все равно большего я в этих условиях сделать не мог.

Екатерина забинтовала руку достаточно туго, намотав на нее почти всю свою юбку. После этого она встала и приложила руку к груди.

— Мне дурно, — сообщила она и побежала на улицу, где, судя по звукам, ее вырвало. Но девчонка молодец. Сначала все довела до конца, а потом уже блевать побежала.

Когда она вернулась в дом, я лежал на кровати, задумчиво разглядывая деревянный потолок.

— Как-то странно все это, — проговорил я. — И почему нас никто не ищет?

— Ищут, только в лесу. Опосля, когда на волка наткнутся, или на мою дурную кобылу, поймут, что сюда надо бы двигать.

— Ложись, — я похлопал рукой по перине рядом с собой. — Нам поспать надобно. Вдруг до волка искатели не доберутся, ночь все-таки на дворе. Тогда нам с утреца самим придется домой добираться.

Екатерина с сомнением посмотрела на кровать, потом на меня, и, вздохнув, все-таки легла на самый краешек. Руки в покое перестали донимать болью, и я даже не заметил, как заснул.

— Катька! Ты что натворила, курва! Сама императрицей стать вознамерилась? — пронзительный женский голос вырвал меня из крепкого сна. Не понимая, где я нахожусь и почему кто-то орет над моей постелью, я приподнял голову, сонно щурясь и пытаясь сообразить, что происходит. Почувствовав на плече какую-то постороннюю тяжесть, я скосил глаза в ту сторону. Екатерина Долгорукая во сне, видимо, замерзла и, ища тепла, подкатилась ко мне под бок, использовав мое плечо в качестве подушки. Подушка так себе была, твердая, к тому же она отлежала мне плечо, и его теперь словно иголками прокалывало. А Джейн Уорд все-таки была права: бесконечные охоты и другие физические упражнения сделали тело Петра развитым не по годам — пропорциональным, мускулистым и все еще по-мальчишески гибким. Я отмечал это, разглядывая свою грудь, с которой в это время поднималась блондинистая головка, обладательница которой тоже пока не соображала, в каком мире она находится.

— Ах ты девка гулящая, блудница вавилонская!

Я посмотрел на указывающий перст бледного Алексея Григорьевича Долгорукова, и тут на меня словно ушат воды вылили. Что? Долгорукие? Они нас нашли, а мы мирно в одной койке спим, да и еще… Я снова посмотрел на свою обнаженную грудь, живот и приспущенные, лишенные поддержки ремня штаны и едва не начал грязно материться. Сев на кровати, я уже было попробовал донести до отца, что это всего лишь досадное недоразумение. И он бы послушал, потому что для Алексея Долгорукова подобный финт также стал весьма неприятной неожиданностью, ведь что теперь с австрияками делать, одному из которых Катька обещана, если бы не одно маленькое «но». Я захлопнул уже открывшийся для оправданий рот, потому как с ужасом заметил, что белые простыни довольно обильно испачканы кровью. Прекрасно понимая, что это моя кровь, и что она натекла на кровать, когда я катался по ней, едва не теряя сознание от боли, я также понимал, что для столпившихся вокруг родичей девушки это оправданием никак не будет являться, пока Катерину не осмотрит медикус и не подтвердит ее девственность.

Да, такой подставы от судьбы я не ожидал. Первым моим порывом было послать всех Долгоруких куда подальше, вот только если я еще надеялся не сдохнуть в грядущем январе, то в этом случае я так искупаю в дерьме свое имя, что мне никогда его больше не отмыть. Да и девушка, которая здесь совершенно ни при чем, пострадает, ведь единственная дорога ей отсюда в том случае, если я ее пошлю, в ближайший монастырь.

Я расхохотался и упал на кровать, хохоча во все горло, чувствуя, что падаю в самую настоящую истерику. У меня был выбор, вот только выбирать приходилось между очень плохим и совсем хреновым. А это значит, что я сейчас встану и официально при свидетелях буду просить у Алексея Григорьевича Долгорукова руку его дочери Екатерины Алексеевны.

Я стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел, как внизу препираются Репнин и Михайлов, выясняя, кто виноват в том, что я оказался в ночном лесу один, и каким образом они меня вообще потеряли. Когда я задал им этот вопрос в лоб, то они клялись, что будто кто-то глаза им отвел: вроде бы вот он я, кого-то явно углядевший, а потом раз, и словно кто платок на голову набросил. И самое главное, ни одному из них даже в голову не пришло, что я могу элементарно заблудиться. То же самое, скорее всего, и с женишком произошло, покрутился он, покрутился в домике и ни с того ни с сего рванул домой, твердо уверенный, что Катька не придет. Ну тут пускай Ушаков следы умысла ищет, это его непосредственная работа, между прочим. Я же пока о Екатерине думать буду. Она ведь ключевая фигура в смерти Петра, как ни крути. Ведь именно с ней он поперся на какой-то праздник, то ли ярмарку, то ли еще какие народные гуляния, и в этом идиотском камзоле сильно простудится, а там оспа и привет.

Что же мне все-таки с ней делать? Предложение я так в охотничьем домике и не сделал, сказал, что разберемся. Перечить мне не стали, все равно во всем ее в итоге обвинят. Как бы это ни было несправедливо, но в это время в подобных ситуациях виноватой всегда считалась девушка, без исключений. Даже если ее взяли силой. Таковы правила игры, и только от порядочности мужчины зависит, что с ней в дальнейшем станет. Да, осадок остался, как бы Долгорукие пакостить раньше времени не стали. Знать бы еще точное время, когда эти прожжённые твари свои «Кондиции» для курляндской герцогини напишут. Но я не помню, до смерти Петра это было или уже после, а и помнил бы, ничего это не решало — все равно изменения от написанного проглядываются в каждом моем шаге. Точно знаю лишь дату смерти, я ее высчитал, прикинув дни после возможного обручения — в ночь на девятнадцатое января.

Сейчас княжну осматривал Бидлоо, который перед этим долго сокрушался над моей раной, но нашел ее достаточно чистой. Еще бы она не была чистой, когда на нее пол-литра бренди вылили.

— Государ, как бы деликатно это сказат.

Я продолжал смотреть в окно.

— Она беременна? — голос звучал достаточно равнодушно, мне действительно было наплевать и на Катьку, и на ее еще не родившегося ребенка.

— Откуда вам… о-о-о… — Бидлоо замолчал, словно давая понять, что прекрасно понял, что к чему.

— Ничего ты не понял, Николай Ламбертович, ничего ты не понял, — я повернулся к нему лицом. — О состоянии княжны молчи, иначе перед Ушаковым Андреем Ивановичем за слишком длинный язык отвечать придется.

— Государ, как можно… — хорошо возмущается, мне даже понравилось.

— Полно тебе, Николай Ламбертович, я не хотел тебя как-то недоверием обидеть, да, как говорится, доверяй, но проверяй. Можешь отдыхать, Николай Ламбертович, надеюсь, тебе никого сегодня пользовать больше не придется.

— Завтра не забуд перевязку, государ.

— Не забуду, а забуду, так ведь напомнишь, — я снова повернулся к окну. В голове стоял вакуум. Что делать? Жениться или нет? Или все же поговорить с Катериной, как планировал перед тем, как приехал сюда? Наверное, нужно все же поговорить. Она меня избегает, но ничего, вечером в комнату к ней проберусь. Нашей репутации уже ничто не повредит.

— Государь Петр Алексеевич, к тебе де Лириа просится, — Репнин зашел, как обычно, забыв постучаться. Почему-то именно сейчас эта его дурная привычка вызвала во мне глухое раздражение. Развернувшись, я, нахмурившись, решил его отчитать.

— Да доколь уже… Ого, — я прервался, рассматривая просто великолепный бланш, который красовался на его правом глазу, начавшем уже отекать. А ведь еще буквально полчаса назад ничего подобного на лице моего адъютанта не было. — Решил экономию казне на свечах сделать? Похвально, а нужно ли? — Молчит, набычился только. — Кто хоть прав оказался, выяснили?

— Ежели про Михайлова спрашиваешь, то у него на двух глазах фонари, в темноте сейчас точно не заблудится и охраняемую персону не потеряет, — мрачно ответил Репнин.

— Вот что, надо бы и взаправду что-то навроде личной охраны императора сотворить. Полагаю, что по числу батальона будет как раз достаточно. Пусть называются… хм, — я постарался вспомнить, какого гвардейского полка еще не существует. — Вот, Императорским лейб-гвардейским полком, состоящим неотлучно при императоре и семье его. Переводом оформи обе ваши роты, командиром пока тебя назначаю, в звании полковника, но тебе времени заниматься полком не будет, так что сразу ищи заместителя толкового. Вон хоть Михайлова. Да звание до поручика ему поднять надобно. Людей вы знаете, подберете таких, в чьей верности никаких сомнений быть не может. Да и отправь Михайлова к Ушакову. Охрана императорской семьи особых навыков требует.

— Это небыстрый процесс, дай бог к февралю уложиться, — Репнин уже что-то писал, вытащив лист из сумки, наподобие курьерских, которую в последнее время таскал с собой почти постоянно. — Ты полностью доверяешь Ушакову, Петр Алексеевич?

— Разумеется, нет, — я даже фыркнул от такого предположения. — Как я могу доверять тому, кто отца моего со света божьего сжил? Только вот его ненависть к Верховному тайному совету гораздо превышает возможную неприязнь ко мне. Тем более что я-то ничего плохого Андрею Ивановичу не делал, наоборот, обласкал со всех сторон.

— Тогда к чему такая спешка в создании полка? — Репнин посыпал бумагу песком, чтобы быстрее высохла, и скатал в трубочку, которую засунул в свою сумку в отдельный карман.

— Надоело постоянно подпрыгивать, думая, кого из преображенцев, к примеру, вон Елизавета в свою опочивальню зазвала, и не станет ли этот преображенец генератором очередного бунта. Единая будет охрана. С единым патроном — самим императором, и с докладами ежедневными, и сменами постоянными, чтобы не терлись при одной персоне одни и те же лица. Мне о государстве думать надобно, а не о том думу думать, что там опять Верховный совет замыслил. А ты с чем пришел? — я опомнился, вспомнив, что Репнин пришел с каким-то докладом.

— Так де Лириа к тебе просится. Пустить али в шею гнать?

— Гнать в шею послов, которые так щедры к нашим нуждам — дурной тон. Так что зови, послушаем, чего он наговорить хочет.

Де Лириа был как всегда безупречен. Я смотрел на его танцы с бубном весьма положительно. Когда все формальности были соблюдены, этот испанец французского происхождения вытащил из отворота на рукаве небольшой кусок ткани весьма невнятного цвета, в которой я узнал деним.

— Что это? — я указал рукой на ткань, а затем пристально посмотрел на посла.

— Это образец ткани, сотканной весьма странным способом, — охотно ответил де Лириа. — И я точно знаю, что в моей стране этот образец сочли бы браком и наказали ткача, весьма неприятным методом, за порчу дорогого материала. Но ваше императорское величество сочло сочетание плетения в этой ткани приемлемым для некоторых элементов одежды.

— Откуда вы все это узнали? — резко прервал я посла. Вообще-то мой эксперимент не являлся тайной, но интерес иностранцев к моим мануфактурам стал довольно неприятной неожиданностью.

— А разве это большой секрет? — де Лириа очень натурально удивился.

— Нет, не секрет, так что вы хотите, господин де Лириа? — я уже привычно наклонил голову, пристально глядя на него.

— Вы очень прямой, ваше императорское величество, — в голосе посла послышался легкий упрек.

— Это плохо?

— Это необычно, — посол вздохнул. — Я хотел бы узнать, вы будете продавать эту ткань?

— Почему вас это интересует? Это же всего лишь брак, который я не хотел пускать в утиль. Вы сами сказали, что за такое наказывают ткачей. А моя казна не настолько богата, чтобы терпеть подобные убытки, у меня же нет колоний в Америках, богатых золотом и серебром, — я позволил себе слегка улыбнуться. — Да и от наказания ткача я ничего, кроме определенного удовлетворения, не получил бы, а вы знаете, сколько стоит выучить ему замену? — Де Лириа поморщился. Я уже его до печенок достал, жалуясь постоянно на свою вопиющую бедность и неспособность чем-то помочь добрым соседям. Вот… хотел бы, прямо до икоты, но не могу, сам с хлеба на соль перебиваюсь.

— Я видел изделие из этой ткани. Ваши моряки, которые участвуют в пошиве, выбрали весьма необычный фасон, но довольно практичный.

Я кивнул. Морячки первыми определились с выбором. Сейчас я одену один корабль в новые штаны и, если нареканий не будет, пущу на госзаказ. Получилось действительно оригинально и весьма необычно, потому что штаны удлинились, ушли с ног идиотские чулки с подвязками, зато сами штаны снизу могли подтягиваться и фиксироваться к щиколоткам. А вообще модель напомнила мне чем-то брюки-карго, тем более что грубая ткань для них подходила.

— Один из них имеет приятеля на корабле «Санта-Мария», зашедшего сегодня в порт.

Понятно. Приятель похвастался штанами, продемонстрировал карманы, а испанский морячок, пощупав ткань, задал вопрос, а почему это мы в более жаркой стране ходим в парусине, а эти варвары в чем-то менее плотном и жестком, но довольно прочном и удобном? Да еще и дешевом. Новая ткань обходилась из-за особенностей плетения на треть дешевле той же парусины.

— Так что вы ответите мне насчет продаж, ваше императорское величество?

— А почему вы спрашиваете об этом у меня?

— Потому что у государства монополия на данные товары, разве нет? Бритты очень недовольны сложившимся положением дел, но вы в своем праве, ваше императорское величество, — и он отвесил глубокий поклон, как бы извиняясь за то, что отвлекает такими пустяками от действительно важных дел, очередной охоты например.

— Я пока не могу обсуждать эти вопросы. Я еще не получал никаких отчетов о прохождении эксперимента. Но как только мы примем окончательное решение о судьбе этой ткани и бедного ткача, то сразу же сообщим вам, господин де Лириа, самому первому.

Если мое, сказанное совершенно намеренно королевское «мы» и резануло слух посла, то вида он не подал, зато сразу же понял, что аудиенция окончена. Нет, нашим придворным до подобной гибкости еще далековато. Иных если прямо не пошлешь, сами не додумаются уйти.

Когда дверь за де Лириа закрылась, я сел в кресло и задумался. Все то время, пока шла аудиенция, мы с послом стояли, при этом я продолжал стоять возле окна, используя подоконник как опору для поясницы, де Лириа же стоял посреди кабинета. Но эта тактика всегда играла положительную роль, потому что посетители обычно не задерживались, если не могли ни на минутку присесть. Мне-то пока без разницы, мне на днях четырнадцать исполняется, а вот людям в возрасте далеко не все равно.

То, что я сказал де Лириа, было правдой, я, пока не закончится испытательный период, ни за что не отдам команду на массовое внедрение. Но тут все понятно, я ученый, привык доверять только проверенным данным, причем неоднократно и желательно перепроверенных лично. То, что ткань кого-то заинтересовала, мне, если честно, понравилось. Интересно, патентное право уже работает или я бегу впереди паровоза? Да даже если не работает, что мешает мне стать первопроходцем? Ничто не мешает. Так что можно пока на штангенциркуле, который «мой дед» изобрел, опробовать. А потом на телеграфе, когда он заработает. Я слишком прижимистый, чтобы кому-нибудь что-нибудь дарить просто так на халяву. Вон, де Лириа уже это понял. А у меня в Лефортовском дворце даже заведена специальная полка в кабинете, для драгоценных табакерок, такой вот непрозрачный намек себе любимому о бренности нашего существования. Французы пока тормозят, но там, как я уже понял, посол подкачал. Вот пришлют Шетарди, и можно будет поработать. Тот еще тип, зато умен и зело сообразителен. С ним нужно ухо востро держать будет, но и весьма интересные прожекты составить можно. Австрийцы в своем репертуаре, пока пыжатся, наверное, считают, что ради матери я им чем-то обязан. Ага, хрен им по всей морде. Я не должен никому и ничего. Где они раньше были, когда всеми брошенный ребенок так нуждался в обычной компании? А теперь пускай попрыгают, я вон Ушакова приблизил, потому что считаю это выгодным. Да я на Катьке без проблем женюсь, если посчитаю, что этот шаг будет оправдан и принесет множество дивидендов. А все потому, что я привык работать на результат. Мне простое участие не интересно. Правда, руки у меня пока связаны практически морским узлом, но ничего, девятнадцатого января все так или иначе решится. Пока же с иностранцами было все более-менее ровно. Даже шведы не бухтели, хорошо от деда отхватили, пока еще в себя не пришли, родимые.

Англичане что-то молчат, и вот это конкретно напрягает. Мутят они воду, как пить дать.

— Государь, Ушаков донесение прислал.

Я даже не посмотрел на Репнина, а просто взял нож для бумаги и быстро вскрыл письмо.

Так, и что нам пишет Андрей Иванович? Ага, всех виновных в погроме немецкой слободы наконец-то отловили, теперь идет дознание. Долго же они, надо попенять Андрею Ивановичу. Так, чем оправдывается? Половина из гренадеров Ивана Долгорукого — это что, оправдание? Я схватил лист и принялся писать, делая акцент на том, что перед законом все равны и никого нет, кто был бы равнее. А четкое соблюдение законов мне ой как пригодится именно в стремительно наступающем январе. Происшествие, по поводу которого я сейчас журил Ушакова, случилось в мае. Немецкая слобода заполыхала, огонь быстро распространялся. Я принял решение организовать посильную помощь, потому что сами жители слободы не справлялись. Помощь пришла вовремя, в этом я молодец. И Репнин молодец, и Юдин, который быстро метнулся и в кратчайшие сроки собрал спасательную команду. За что был пожалован премией. Звания я не дал, потому что парень всего лишь свою работу выполнял. Вот премию за оперативность заслужил, это да. Вообще те, кто попал вольно или невольно в мое индивидуальное рабство, быстро поняли, что для того, чтобы получить хоть что-то существенное, нужно работать, чтобы жилы от натуги трещали, так что они не в претензии. В общем, пожар погасили быстро, но мне пошли жалобы на то, что многие так называемые спасатели, пользуясь плачевным положением жителей, занимались откровенным грабежом. Я в такой ярости уже давно не был. Ушаков взял это явно полицейское дело под контроль, потому что оно явно на каком-то этапе застопорилось. Да, с созданием полиции надо что-то быстро решать, иначе Андрей Иванович у меня от натуги сдохнет. И вот теперь дело почти завершено. Осталось провести дознание и устроить публичные казни. Я поморщился. Вообще я в душе отношу себя к пацифистам, но тут по-другому никак нельзя, такие вещи нужно пресекать в зародыше.

Так, что дальше? О-па, бунт ткачей в Голландии, причем всех? Потрясающе. Вот где поле непаханое. И этот бунт вполне подойдет, чтобы Ушаков и его выкормыши слегка потренировались за рубежом нашей необъятной работать. Ну а что, им можно постоянно нашу оппозицию во все времена поддерживать, а мы чем хуже? Вот и начнем понемногу, с голландских ткачей. Пускай наши агенты разузнают потихоньку, чего товарищам не хватает и можем ли мы им посильную помощь в их нелегкой борьбе с нечеловеческими условиями существования оказать. Я даже руки потер от предвкушения и тут же принялся набрасывать указания Андрею Ивановичу. Бунт ткачей страны, поставляющей Англии ту же продукцию, что и мы, должен заставить бритов пошевелиться в принятии решений, которые весьма для нас важны.

Так, а вот это не слишком хорошо. Англия хочет замириться с Испанией, закончить их вялотекущую войну, и Георг Второй уже послал послов для обсуждения с испанцами этого вопроса. Дьявол, вот на этот уровень нам пока замахиваться рановато. Ладно, пока на ткачах потренируемся.

Больше ничего интересного в донесении не было. Запечатав письмо, я крикнул Репнина и отдал ему, с наказом передать Ушакову лично в руки.

Когда адъютант ушел, я глянул в окно. Ого, уже смеркается. Я, кажется, ужин пропустил. Но есть не хочется, а хочется поговорить с Катериной.

Выйдя в коридор, я столкнулся с Михайловым. Вид его фонарей впечатлял, как и решительный взгляд. Вообще, лично я в том, что меня плохо охраняли и потеряли на охоте, ничего криминального не видел. Насколько я помню, еще дед где-то болтался без надзора, вообще по заграницам, да улепетывал на лошади, пугая девок своим исподним, во время стрелецкого бунта, так что это всего лишь общепринятая практика в Российском государстве, с которой я и хочу покончить, создав особый полк.

— Государь, — по его знаку ко мне выдвинулись двое будущих гвардейцев. Но вот прямо сейчас мне его опека была не слишком нужна.

— Оставь, Кузьма Алексеевич. Я всего лишь пройтись решил, ноги размять.

— Так они не помешают тебе, государь, — упрямо проговорил Михайлов. — Им тоже прогуляться не помешает, ноги размять.

Тьфу, вот заставь дурака Богу молиться, как говорится.

— Ой, похоже, мне в уборную нужно, что-то живот прихватило. Отменяется прогулка, — и я юркнул в свою спальню. Гвардейцы, я их буду так называть, чтобы не ошибаться, ото шли на свои места, а Михайлов снова устроился на диванчике в гостиной, объединяющей мои апартаменты. — Митька, — позвал я шепотом своего личного слугу.

— Чего изволишь, государь.

Я наклонил голову, задумчиво глядя на Митьку, который отложил в сторону какую-то книгу и подошел ко мне.

— Что читаешь? — мне было не просто любопытно. Меня практически разрывало от любопытства.

— «Рассуждения о методе», — ответил Митька, а я с трудом подобрал брякнувшуюся на пол челюсть.

— И все понимаешь, что пытается месье Декарт донести до наших скорбных умишек?

— Ну да, там все понятно и дюже интересно, — кивнул Митька.

Я решил пока абстрагироваться от этой картины и, подойдя к нему ближе, прошептал:

— Мне надо незаметно выйти, а потом вернуться. Помоги через окно спуститься.

Митька поджал губы, и я по его глазам прочитал, что он думает об этой авантюре, но мне было жизненно важно встретиться с Катериной Долгорукой именно тайно, чтобы никто не узнал об этой встрече. Я насупился, и Митька, еще больше поджав губы, пошел делать веревку из простыней.

Спуск был довольно простым. На внешней стене дворца было множество выступов, за которые легко можно было ухватиться руками и встать ногами. Небольшое неудобство доставляла лишь раненая рука, если бы не она, то мне бы даже веревка не понадобилась.

Довольно быстро достигнув земли, я начал пробираться к той половине дворца, которую занимали сами Долгорукие. Оставалось вычислить окно комнаты Катерины. Я приготовился ждать столько, сколько потребуется, чтобы получить хоть какой-то знак. Но тут в который раз за этот день получил потрясение, когда одно из окошек открылось и из него вылетела точно такая же веревка из связанных вместе простыней, по какой я буквально только что спускался. Вниз на землю полетел плотно связанный узел с вещами, а вслед за ним из окошка вылезла женская фигурка и принялась куда осторожнее, а главное, медленнее меня спускаться вниз. Похоже, кто-то собрался драпать. Дождавшись, когда ей до земли останется совсем немного, я вышел из своего убежища в кустах и подхватил спрыгнувшую на землю девушку. Она начала отчаянно сопротивляться и вырываться, но я закрыл ей рот ладонью и прошептал в ухо:

— Можно узнать, куда это собралась будущая императорская невеста?

Катерина обмякла в моих руках и смотрела испуганным зайцем, задрав голову, потому что была намного ниже меня. Пожалуй, это идеальный момент, чтобы наконец поговорить по-взрослому.

— Алексей Григорьевич, собирай совет, хочу слово там свое императорское сказывать, — выдав этот спич, я сразу же развернулся и вышел из комнаты, оставив Долгорукова переваривать новость. Он примерно знал, о чем я хочу сообщить совету, но полностью уверен не был и заметно нервничал.

Я же прошел в свои апартаменты и начал раскладывать по полочкам разговор с Катериной Долгорукой, произошедший этой ночью.

Разговаривали мы… на сеновале. И это было бы смешно, если бы не обстоятельства. Нам нужно было многое обсудить, а там хотя бы было тепло, да и ушей свободных не должно было быть слишком уж много.

— Почему ты всегда один, государь? — Катерина сидела на сене, обхватив колени руками и притянув ноги к груди. — Сколько я тебя видела, ты приходил на ассамблеи один, уходил один. Из стана охотничьего столько раз срывался. Разве ж так можно?

— Так нет у меня денщика, чтобы везде сопровождал. Камергеров Ванька еще два годка назад менять начал, едва ли ни каждую неделю, я даже запомнить их не мог, пока вовсе не прогнал, а рынд верных еще дед мой отменил. — А ведь действительно, личной охраной каждый царь, до Екатерины Второй, чьим портретиком я недавно послушно восхищался, занимался самостоятельно. Кто-то рынд даже из спальни не отпускал, групповухи они там устраивали, что ли, кто-то денщиками обзаводился, ну а кто-то, как я, без личной охраны до последних месяцев как-то обходился. Внешнюю гвардейцы осуществляли, и на этом считалось, что все в порядке, периметр безопасен от всех, ну, кроме самих гвардейцев. — Где тебя твой граф ждать должен был?

— У кромки леса, — Катерина покосилась на меня.

— И что дальше? — Я наклонил голову и посмотрел на нее. — Ты что, не понимаешь, что отец схватил бы тебя и вернул домой, а то и в монастырь прямым ходом. А графенка твоего убили бы, все мороки меньше.

— Вот так просто убили бы секретаря австрийского посольства? — Катерина глядела недоверчиво.

— Пф, мы где живем? В лес бы тело закинули, а волк или медведь все спишут. Еще бы искать помогали.

— Ты говоришь страшные вещи, государь.

— А ты словно всю жизнь в келье прожила. Очнись, здесь и сейчас даже моя жизнь не стоит цены камзола, что на мне надет, а твоя жизнь и подавно. Кому ты нужна, брюхатая, кроме своего графенка. Мы живы, пока играем по их правилам, и это, к сожалению, факт.

— Моего графенка зовут Леон, — в голосе Катерины прозвучала злость. Ну что же, значит, не дура, с остальным согласна.

— Ребенок-то хоть Леона? — Я услышал, как у нее заскрипели зубы, еще чуть-чуть и кинется, еще глаза выцарапает, кошка драная. — Так, теперь по существу. Он женится на тебе?

— А зачем, по-твоему, я сбежать сегодня хотела?

Мы отбросили условности. Два заговорщика, стремящихся вырвать свои жизни из чужих рук.

— Не знаю, — я пожал плечами, хотя в темноте она все равно бы этого не увидела. — Может быть, с любимым и в грехе жизнь мила?

— Как у тебя язык еще не отсох такие гадости все время говорить?

— Он у меня натренирован. Так что с браком? Как разницу в вероисповедании преодолевать собирались?

— Никак, — она шевельнулась. Присмотревшись, я увидел, что она закрыла лицо руками. От этого ее голос звучал глуше, но от ее слов у меня волосы на затылке зашевелились. — Когда я жила в Варшаве, то вместе с тетей тайно приняла католичество.

Если она говорит правду… Каким образом ее замуж за меня отдавать хотели? Ну сейчас понятно, почему, столько лет живя в монастыре, Екатерина Долгорукая так и не приняла постриг. Охренеть не встать.

— Ты хоть понимаешь, что если бы звезды по-другому сложились и нас принудили бы жениться, то этот брак считался бы недействительным, а родись у нас дети, они были бы байстрюками?! — У меня просто руки чесались схватить ее за плечи и встряхнуть несколько раз. И я ее умной считал? Идиотка. Так, стоп. — Ты что, серьезно думаешь, что Алексей Григорьевич совсем блаженный и не замечал, что его дочка в церковь не ходит, на иконы поклоны не бьет, не причащается, не исповедуется… — Я все-таки схватил ее за плечи и тряхнул, но не так, чтобы зубы клацнули, а чтобы слегка голова мотанулась. — Как он хотел разницу верования разрешить? С обручением понятно, еще дед мой Петр Алексеевич отменил это таинство, приравняв к венчанию, но само венчание? — Я отпустил Катьку и схватился за голову, сжав ее руками. — У меня сейчас голова лопнет, — пожаловался я вслух. — Или он действительно не знал? Намеки видел, но не думал, что дело так далеко зайдет? А зять — католик?

— Он все время пытался уговорить Леона в православную веру креститься.

Я повернулся к Катерине, с трудом различая, что она сидит, склонив голову.

— А он начал торговаться? Или ты ему шепнула, чтобы не суетился, все будет в лучшем виде?

Она кивнула, но я так и не понял, к чему это относится.

— Что же нам делать? — Так, спокойно, если ты ее сейчас убьешь, это ничего не изменит, у Долгоруких Анька на замену есть, и стоит ей понести — все, отбегался Петрушка.

— На что ты готова пойти, что со своим Леоном обвенчаться и мне помочь? — я пристально смотрел туда, где в темноте белело ее лицо и растрепанные белокурые волосы.

— На всё. Я на всё пойду, — с жаром выдохнула Катерина.

— И отца с дядькой предать сможешь? — я нагнулся к ней так, чтобы никакие чужие уши случайно не услышали нас.

На этот раз она молчала долго. Я уже думал, что она не ответит, но услышал вздох, и Катерина прошептала куда-то мне в шею:

— Только отца и дядьку? Иван, Анна, все остальные, не пострадают?

— Нет, только отца и дядьку, — твердо уверил я ее. Без этих двоих остальные в общем-то никто и звать их просто Долгорукие. Но раз торгуется, значит, еще не совсем совесть потеряла.

— Только если слово дашь, что не будешь в смерти их повинен.

— Не могу. Если их к ссылке приговорят и они по соседству с Александром Данилычем откинутся, то я все же буду виновен в их смертях, — я покачал головой.

— Нет, я не об этом. Пообещай, что не приговоришь их к казни.

Я задумался. Вообще-то мыслишка о том, чтобы раз и навсегда выжечь эту заразу, не раз и не два посещала меня, но нужно было что-то решать, а без ее помощи мне все же не обойтись.

— Обещаю. Какой бы приговор им ни вынесли, казнить я их не буду, клянусь, — торжественно произнеся эти сакральные слова, я снова наклонил голову, чтобы услышать ответ Катерины.

— Хорошо, я тебе верю. Что я должна делать?..

— Ну вот, Яков Вилимович, первый шаг сделан, осталось пройти еще тыщ… много, — я интенсивно похлопал руками, чтобы сбить с них пыль, ну и согреться заодно. — Что думаешь о помещении?

— Сойдет, — Брюс махнул рукой, достал уже исписанный лист, немецкий грифель и принялся что-то быстро писать.

Я прикусил губу, чтобы не расхохотаться. Слово «Сойдет», ставшее любимым в лексиконе Брюса, он подхватил у меня, когда в один из вечеров, во время которого мы корпели над уставом училища, которое я, чтобы не заморачиваться, назвал «реальным», и, потерев затекшую спину, сказал: «Ну хватит, и так сойдет».

Якову Вилимовичу очень понравилась емкость фразы, коей можно выразить очень много эмоций, и он принялся использовать ее направо-налево, пока абсолютно все не решили, что она принадлежит ему.

Еще раз осмотревшись, я направился к выходу из этого вполне современного дворца, который у кого-то конфисковали еще при деде. Находился дворец на самой окраине Москвы. Брюс убедил меня, что так будет лучше контролировать наше совместное детище, потому что сначала мы все проверим, а уж потом… В этом мы с ним здорово были похожи, я тоже никогда не любил неопробованные как следует вещи пускать в массы. Мне вообще нравилось проводить с ним время. Он был чрезвычайно увлекающейся личностью, а также обладал весьма впечатляющей харизмой, которая притягивала к его орбите всех, кто пролетал мимо, и не давала куда-то соскочить. И я был ему очень благодарен за то, что старый ученый и мыслитель вырвал меня из лап затягивающей, как непроходимое болото, меланхолии, не позволяющей мне свободно мыслить, лишь отдавать все на откуп поселившегося в моей голове с осени фатализма.

Он показал мне, что нельзя сдаваться и, если жизнь надавала по мусалам, нужно встать, отряхнуться и с улыбкой пригласить ее на танец. Господи, я ведь даже не подозревал, что меня, кандидата физических наук, продвинутого ученого, с некоторым снисхождением поглядывающего на окружающих меня людей, может чему-то научить старый пьяница, проводивший свои дни в одиночестве и сожалениях об упущенных возможностях. Брюс открыл мне глаза, сдернул шоры, показал, наконец, что это за эпоха, в которую я так неожиданно попал. Что это эпоха великих открытий, великих людей, способных, не зная основных принципов, основываясь частенько лишь на интуиции, создавать удивительные вещи, многие из которых использовал и я в том числе, всего лишь слегка доработанные. Людей, способных, как Витус Беринг, возвращения которого я ждал с таким нетерпением, на каком-то паршивом пакетботе преодолевать суровые северные моря и открывать новые земли; как Левенгук, сделавший вообще непонятно из чего микроскоп и показавший человечеству, сколько тварей, невидимых взглядом, нас на самом деле окружает; как Харрисон, с помощью часов создавший хронометр, способный определять долготу; как Ньютон, Уатт, де Лавуазье, Ломоносов, Лейбниц, Кулибин, Магницкий, Ползунов, сам Брюс… Этот список можно продолжать до бесконечности. А ведь многие из него еще живы, или недавно родились, или вот-вот родятся. И что мешает мне дать им тот первый пинок, который только подстегнет, ускорит развитие их гения, а соответственно прогресса и процветания? Да почти ничего, стоит только захотеть.

Когда похмельный и оттого опухший Брюс явился ко мне в Лефортовский дворец, я, если честно, не ожидал от этой встречи ничего хорошего. Сухо изложил свою мысль, показал письмо Феофана, в котором тот пишет, что благодаря Господу, не иначе, дело, порученное мною, сдвинулось наконец-то с мертвой точки. Правда, в качестве учителя пришлось выступать самому архиепископу. Так что работы еще предстоит много, но, засучив рукава, кто как не божье воинство сможет с такой, оказавшейся весьма непростой задачей справиться. Практически такое же письмо пришло и от Феофилакта, и что меня особо порадовало, так это весть о том, что на почве практически невозможной борьбы с дремучим крестьянством эти два непримиримых врага нашли-таки общий язык и теперь вовсю обмениваются опытом и консультируют друг друга по различным вопросам.

Прочитав письма и выслушав мои наметки, Брюс сел в кресло, и ему было вообще наплевать, что при императоре вроде бы сидеть не принято, если он не давал на то разрешения, и глубоко задумался. Через какое-то время, когда я уже подумал, что он спит, Брюс встряхнулся и проговорил:

— Тяжело, очень тяжело, но годно, а оттого вполне выполнимо. Давай начинать работать, государь.

Я что, правда думал, что смогу сбросить проект на него, а сам потом просто работу принимать пойду? А вот дулю с маком не хотел, Петр Алексеевич? Брюс сразу же в лоб мне зарядил требование — всю подготовительную работу провести вместе, дабы потом не переделывать и не подстраиваться под безумные прожекты начальствующих идиотов.

Ну что же, разумное требование, я согласно кивнул, и понеслось.

Всего школьных начальных уровней предполагалось три: начальный — это то, с чем священники сейчас никак совладать не могли, средний — это чуть побольше, чем начальный, но ненамного, просто определиться, кто из ребят сможет дальше пойти. А вот дальше перед университетом или непосредственно службой — реальное училище. Вот они будут разные, но назначение у всех будет одно — овладение необходимыми навыками для того, чтобы работать с наивысшим КПД и иметь возможность участвовать в оптимизации производства. Это касалось не только рабочих специальностей, но и армейских, тех же артиллеристов, как мечтал Репнин. Ну и получение необходимых знаний тем, кто решит продолжить обучение, не без этого.

Не знаю, как пойдет на практике, но на бумаге все выглядело красиво. Для начала Брюс предложил училище, при котором будут развернуты классы средней школы. В нем будут готовить ткачей, мелких клерков, способных заменить подьячих и дьяков, которые до сих пор вели кое-где делопроизводство, и… артиллеристов. Выбор был странным, но спорить с мэтром я не стал.

И вот настал тот день, когда я со спокойной душой отдавал все остальные заботы в руки Брюса, потому что начальные приготовления были закончены.

— Ну что же, государь Петр Алексеевич, могу тебе сообщить, что более не буду беспокоить тебя так часто, отвлекая от дел государственных и от прекрасной невесты.

— Яков Вилимович, брось глупости говорить, они не красят такого ученого мужа. Как возникнет какая нужда, сразу же приходи, Михайлов с Репниным предупреждены, будут пускать без малейшего ожидания.

— Да уж, через твоих псов пройти — можно поседеть раньше времени, — проворчал Брюс, но видно было, доволен старик такой далеко не всем оказанной честью.

— И это далеко не моя заслуга. Это они с Андреем Ивановичем Ушаковым выучились, эксперименты на мне ставя бесчеловечные, — и мы негромко рассмеялись.

Моя охрана действительно заметно эволюционировала в том плане, что, кроме постоянного конвоя, я понятия не имел, кто окружает и сопровождает меня тайно.

— Да уж, этот твой Ушаков совсем стыд и совесть потерял. Но Андрейка всегда любил в чужом белье порыться, — Брюс спрятал грифель и вытер испачканные руки платком. — А ведь у тебя есть еще что-то мне сообщить?

— Да, — я протер внезапно вспотевшие руки о штаны. — Дело в том, что, разбираясь в дедовой мастерской, нашел я забавную вещицу, коя передает разные сигналы на отдаление и записывает их пером, прямо как писчий какой. Там и тетрадь с расшифровкой лежала…

— Да что ты, — глаза Брюса загорелись. — Да, Петр Алексеевич был горазд на всякие придумки. Буду рад посмотреть и на эту.

Я кивнул и направился к ожидающему меня Цезарю. Дворец я Брюсу показал, все бумаги отписал, ремонт он не собственными руками делать будет, так что есть возможность и ему покопаться в моем телеграфе, который я наконец-то довел до ума. Осталась калибровка и определение предельного расстояния, но у меня не было времени этим заниматься, а у Брюса это время есть, вот и пускай отлаживает. Уверен, что ему не составит большого труда разобраться в готовой вещице.

С Екатериной я все это время практически не виделся. Лишь на Новый год мы встретились и перекинулись парой фраз. Ее графеныша михайловские гвардейцы все же решили сильно не спаивать, но вот то, что от скуки выиграли у него уже почти целое состояние в кости — это нужно было как-то пресечь, вот только он сам настаивал, все пытался отыграться.

Передав телеграф Брюсу, который прижал его к груди, как не каждая мать ребенка прижимает, и умчался, совершенно счастливый и окрыленный, словно пару десятков лет сбросивший на моих глазах, я уже хотел было пойти разбирать почту, приготовленную мне Репниным, как столкнулся с этим самым Репниным, который схватил меня за рукав и потащил по коридору в спальню.

— Что горит и куда мы так мчимся? — успел спросить я, прежде чем меня запихали в просторную комнату, по которой уже метался Митька, заламывающий руки.

— Водосвящение! Ну как ты мог забыть, государь? Ведь у тебя невеста есть, а значит, вам возглавлять крестный ход надобно! — орал дюжий Митька, попросту вытряхивая меня из пропыленной повседневной одежды. Здоров медведь, меня-то маленьким назвать сложно, а этот отожрался на казенных харчах и здоровее меня стал раза в полтора. Что?

— Что? — повторил я, недоуменно переводя взгляд с одного на другого. — Какое Водосвящение? Вы вообще в своем уме?

— Да ты что, государь, с чернокнижником перезанимался? День крещения Христа в Иордани позабыл? Ты сегодня должен невесту свою людям показать да воинство возглавить, и мы уже опаздываем на все на свете, — пропыхтел Митька, пытающийся напялить на меня парадный камзол.

— Да не пойду я никуда, ты знаешь, как там холодно? — я с таким же упрямством пытался уже надетый камзол стянуть.

— Шубу на тебя набросим, — Митька остановился. — Нельзя не пойти, грех-то великий.

Как-то нехорошо сжалось сердце, словно от предчувствия страшного. Но делать было нечего, пришлось собираться.

Даже в шубе и меховой шапке было страшно холодно. Пока мы доехали до Головинского дворца, я просто околел. Но дальше было больше. Оказывается, я должен был представлять невесту, которая будет ехать в санях, стоя сзади нее на полозьях. Кто придумал этот идиотский обычай?!

Доехав до Москвы-реки, на которой уж выстроились войска, словно на параде, чтобы приветствовать меня и свою будущую государыню. Народу на берегу столпилось столько, что становилось понятно, здесь не только москвичи. Здесь все, кто сумел приехать, чтобы посмотреть на царя, на цареву невесту и крестный ход, который пойдет по льду этой, прости господи, Иордани.

Я благополучно прос… пропустил службу в Кремлевском соборе, чем заслужил весьма красноречивые взгляды со стороны духовенства, но, так как мы успели к самому выходу, по шеям кадилами я не получил и крестный ход, как и положено, возглавил. Наши сани ехали в пышном окружении священнослужителей, непрерывно совершающих молитвы, свиты и части конвоя, в котором мой конвой присоединился к конвою Екатерины. И в то же самое время складывалось впечатление, что мы ехали по этому людскому коридору в гордом одиночестве.

Когда наш ход подошел к Москва-реке, я уже не чувствовал ни рук, ни ног. Неудобная поза, невозможность как следует размяться, чтобы согреться, сделали свое дело, я начал замерзать еще быстрее, и на меня навалилась сонливость. Лишь невероятным усилием воли я заставлял себя не спать. Наверное, со стороны зрелище казалось невероятным, вот только оценить его я не мог. Чтобы не заснуть, начал потихоньку переговариваться с Катериной.

— Ну что, держишься?

— Держусь, только я все еще не могу понять, что же мы должны делать, — Екатерина сидела и выглядела печальной и строгой, как и положено будущей императрице.

— Я скажу, когда придет время. Почему ты злишься?

— Потому что ты практически меня не навещаешь, люди уже болтать начали всякое. И для каких таких целей я целыми днями изгаляюсь? — она не смотрела на меня, но даже ее затылок выражал негодование. — Ты даже не пришел на день рождения царевны Елизаветы.

М-да, косяк. Я так увлекся делами, что забыл спросить, а, собственно, когда у царевны Елизаветы день рождения.

— Я был занят, извинюсь и исправлюсь, — криво усмехнулся я немеющими губами. И тут мы выехали на лед, и стало совсем не до разговоров, потому что на реке холод только усилился.

Четыре часа. Четыре проклятых часа продолжалось это действо. К счастью, назад можно было ехать как угодно, и я, бесцеремонно подвинув Катьку, уселся к ней в сани, укутавшись в наваленные на княжну меха. Пока мы ехали в Головинский дворец, где нас ждала толпа придворных и иноземных гостей, приглашенных на обед в честь вот этого всего, я немного согрелся, но теперь в сон клонило уже непрерывно, а также жутко разболелась голова.

На приеме я отыскал Бидлоо, оттащил того в первый попавшийся кабинет и велел себя осмотреть. Бидлоо заглянул мне в горло, пощупал лоб, оттянул нижние веки, что-то долго разглядывая в глазах, и заявил, что я ему не нравлюсь.

— Ну, допустим, я от тебя тоже не в восторге, но ответь прямо, что со мной?

— Восмошно, полное охлашдение органисма, государ. Вам нушно леч, и как мошно скорее.

— А вот это ценный совет, которым я воспользуюсь. Только перед тем, как я отсюда уеду, осмотри меня внимательно, нет ли где на мне оспин, а то я слишком волшебно себя ощущаю.

— Расдевайся, государ, — кивнул медикус и принялся внимательно изучать мое тело. — Нет, ничего не могу найти похошего.

— Это хорошо, наверное, — я выдохнул, испытав невероятное облегчение, — просто простуда, холод-то какой на улице, жуть просто. Ладно, я в Лефортово. Извинись за меня перед гостями.

В свой дворец, расположенный не так уж и далеко, я вернулся в санях, в которых даже успел задремать.

— Государь, — меня разбудил взволнованный голос Репнина. — Приехали, давай вылезти помогу.

Впервые в жизни я был рад тому, что есть кто-то, кто просто подаст руку, позволяя на нее опереться. Слабость накатывала со скоростью света, и это было ненормально, потому что простуда проявлялась не так, а чем-то более серьезным, даже если бы я и заболел, то это не развивалось бы так стремительно.

Дойдя до спальни, я позволил Митьке меня раздеть и уложить в постель. Голова болела уже не переставая, а свет, даже неяркий от свечи, резал глаза.

Я попытался уснуть, и мне это, несмотря на головную боль, удалось. Проснулся я оттого, что у меня страшно чесались шея и стопа. На стопу я не обратил внимания, она уже несколько дней зудела, Брюс даже со смехом говорил, что это к путешествию. А еще я почувствовал, что мне необходимо облегчиться.

После того как справил нужду, я поплелся обратно к постели, но затормозил возле зеркала, разглядывая себя. Да, выгляжу неважно: тени под глазами, да и лицо серое какое-то, сейчас никто не смог бы сказать, что я вульгарно загорелый, скорее интересно бледненький. Хмыкнув, я снова почувствовал зуд на ступне.

— Да что же ты зудишь? — когда я смотрел утром, там ничего не было, поэтому причина этого ненормального зуда оставалась для меня загадкой.

Задрав ногу, нелепо торчащую из ночной сорочки, я попытался заглянуть на подошву, и так и замер с поднятой ногой, потому что посреди подошвы расцвела бурным светом оспина, очень похожая на ту, что я снимал у теленка с морды, только размером поменьше.

По телу пробежал озноб. Глаза горели, словно в них песка сыпанули. Я опустил ногу на пол и потрогал лоб. Он просто огнем горел. Черт, черт, черт, черт! Как же так?! Как же это произошло? Да очень просто, я уже болел, где-то заразился, а сегодняшний мороз усилил начавшую довольно вяло развиваться болезнь.

Дверь приоткрылась, и показался Митька.

— Вон! — я заорал, вкладывая в этот крик все оставшиеся силы. — У меня оспа. Пусть придет кто-нибудь, кто уже болел.

Дверь захлопнулась, а я понял, что не дойду до кровати. Ноги подкосились, и я рухнул на пол. Некоторое время перед глазами еще мелькали отблески свечи, стоящей на прикроватном столике, а затем она погасла, и меня окружила темнота.

Почему-то очень часто люди думают, что можно махнуть шашкой, чтобы избавиться от существующей проблемы, и на этом все, начинай считай что с чистого листа. Твори, реформируй, твой народ все схавает и переварит, ведь ты — император! Как бы не так. Любая реформа, абсолютно любая, будь то даже изменение названия кошки на, например, кошку домашнюю, вызовет протест, отрицание и появление кучи недовольных этим решением. Почему именно кошку? А почему именно на домашнюю? Лучше на императорскую! Да о чем ты говоришь? Бедная кошечка, как же она сейчас жить-то будет, став «кошкой домашней»? Вообще не нужно было никак называть! Это я сейчас утрирую, конечно, но в большинстве случаев так оно и есть. Реформы же, которые я собираюсь проводить в дальнейшем, гораздо глобальнее и вызовут куда больше негатива попервости. Проводить их, постоянно отражая нападки тех, кто остался бы верен Верховному тайному совету, полагая, что я наплевал на сами основы законности, плюнув в первую очередь на завещание покойной императрицы, да, это было бы то еще удовольствие, если бы я поступил как-то иначе, чем сейчас.

— Государь, де Лириа приперся, гнать его в шею али поговоришь? — Репнин в последние сутки часто улыбается, хотя в предыдущие две недели всем откровенно было не до смеха.

— Пусть зайдет, — я стоял у окна и смотрел в темноту ночи.

В стекле отражался только я сам и свеча, горящая на столе. Но вот дверь приоткрылась, и вошел де Лириа. Вошел решительно, бледный, сжавший губы, уже одетый в дорожный плащ. На этот раз обошелся без реверансов.

— Как вы узнали, ваше императорское величество? — с порога спросил он, нервно оглядываясь на стоящих у него по бокам суровых гвардейцев, которые не оставят нас наедине во избежание.

Что ты хочешь услышать? Что я вспомнил о твоей роли, услышав имя аббата Жюбе, с которым ты притащился в Царское Село? Или что приказал Ушакову точно узнать, кто еще из Долгоруких принял католичество, таскаясь по заграницам? А узнав, едва не дал заднюю, потому что испугался, что придется противостоять самому Ватикану, но потом сказал себе, да какого черта? Это моя страна, и никогда Яков Долгорукий, ставший не кем иным, как иезуитом, не станет здесь насаждать свои порядки. Что никогда та католическая шобла, которую приютил в своем доме Василий Лукич Долгорукий, не начнет нового раскола церкви, которую они позиционировали как слияние и создание принципиально новой конфессии. Про княгиню Долгорукую, в девичестве Голицыну, принявшую вашу религию и переманившую в нее с помощью своего духовника, незабвенного аббата Жюбе, половину своих родичей, включая, кстати, и Екатерину, об этом ты хочешь услышать? Ничего не ответив, я пожал плечами и улыбнулся, продолжая разглядывать бледного посланника в темном зеркале окна.

— Вы совершили самый большой грех из всех, который можно совершить, играя в дипломатию, господин де Лириа, вы совершили ошибку, а за все ошибки приходится платить. — Мой голос звучал ровно, и я не мог собой не гордиться в этот момент.

— Я недооценил вас, ваше императорское величество.

— Верно, недооценили. И в этом заключалась ваша ошибка. Вы мне глубоко симпатичны, поэтому я позволю вам самому найти оправдания перед Филиппом, почему вы покинули мою варварскую страну. Ведь это была ваша личная инициатива, начать кровавую бойню, возглавив образовавшуюся в итоге пародию на церковь, и к нашим делам с нашим царственным собратом она не имеет никакого отношения. — Он сжал кулаки, но ничего не ответил. — И еще, никогда не пытайтесь усидеть на нескольких стульях одновременно, это чревато множеством неприятностей.

Де Лириа смотрел на меня еще некоторое время, затем развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Я снова улыбнулся. Изолировать от вашей шайки-лейки Феофана и Феофилакта, которого непонятно каким образом вы умудрились привлечь на свою сторону, было прекрасной идеей. Ну и что, что со стороны этот выпад выглядел как блажь подростка, сработало ведь. И самое главное, я сумел изолировать и от вас, и от них Дашкова, которому уже никогда не стать главным инквизитором священного Синода и не погубить сотни прекрасных ученых, выросших в тиши монастырей. И только ради этого я еще раз согласился бы выглядеть малолетним придурком. Да хоть еще десяток раз, мне не жалко, а четырнадцать лет императора все спишут.

Вместе с де Лириа Россию покидали посол Франции, я так и не запомнил, как зовут эту тряпку, и половина Долгоруких, принявших в свое время католичество. Как я и обещал Екатерине, казней не было. В данном случае была полная конфискация имущества и пинок под их благородный зад. Пускай в Европе рассказывают, какой тварью оказался-то на самом деле ветреный и кажущийся таким безопасным Петрушка.

Дверь снова открылась, и в кабинет вбежал возбуждённый Ушаков, потрясая какой-то бумагой.

— Вот, перехватили курьера, как ты и говорил, государь.

В его взгляде я прочитал восхищение своей гениальностью и прозорливостью. Эх, не буду я тебя разочаровывать, говоря, что я просто знал про этот документ и догадывался про то, когда именно его составят.

— Каким числом датировано? — Какой интересный вид на самом деле. Я смотрю в окно, а вижу свое отражение и отражение Ушакова. Никогда не интересовался оптикой, надо бы восполнить пробелы в своих знаниях.

— От пятнадцатого января, государь.

— Все подписались? — Вот сейчас я волновался. Это была самая ненадежная часть моего плана, основанная всего лишь на догадках.

— Все пятеро! — Ушаков потряс зажатой в кулаке бумагой. — Вот же курвы, мать их ети.

— Производи аресты, — я прикрыл на мгновение глаза.

Сработало. На сто процентов сработало! Я так и думал, что свои «Кондиции», призывающие на царствование Анну Иоанновну, они составят раньше, чем объявлено будет о смерти императора. Я всего лишь предположил это, слишком уж быстро Аннушка прискакала, еще тело Петра не успело остыть, как она начала похоронами распоряжаться. Теперь же эта дата — пятнадцатое января — стала значимой в обвинении в измене, заговоре с целью убийства молодого императора, чтобы не терять из рук ускользающую постепенно власть. Долгорукие же замарались дважды, вперед «Кондиций» составив поддельное завещание, которое у них таинственным образом пропало, и они были вынуждены пойти на план Голицына, в итоге стоивший им головы в той истории и мало чем хорошим светивший в этой. Правда, в той истории их план с завещанием зарубил сам Голицын, но какая разница, что было там и что произошло здесь.

Да, еще сидя в Царском Селе, изучая и готовясь, я долго думал о том, как поступить. Ответ был очевиден: хочешь жить и править — избавься от Верховного тайного совета.

Вот только просто избавиться было мало. Нужно было сделать так, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что совет можно каким-то образом реанимировать. К тому же я не собирался оставлять на воле Остермана, Голицына и Головкина, как произошло в известной мне истории, когда эти граждане умудрились вывернуться и даже еще больше возвыситься.

Мне нужно было убрать весь совет, в полном составе и таким образом, чтобы ни в одной горячей гвардейской голове, кроме искреннего возмущения этими товарищами, никакой другой мысли даже не зародилось. Мог ли я просто отдать приказ их убить? Да легко. А дальше что? Радостно погрузиться в бунты, в постоянные интриги еще на протяжении как минимум двух лет, пока мне не исполнится шестнадцать, когда все знатные роды вознамерятся попробовать себя в роли временщиков? А оно мне надо? И о каких в этом случае реформах может вообще идти речь?

А может быть, устроить кровавый террор? И уничтожить весь цвет нации, тех же: Ушакова, Трубецкого, Радищева, Миниха, которые при других обстоятельствах очень даже рьяно бросились поддерживать Аннушку и хрен пойми что, устроенное Бироном? Ну, я, конечно, мог и так поступить, вот только зачем, если нужно было всего лишь немного подождать и подыграть временщикам, временами изображая из себя безвольную тряпку. От меня-то не убудет, сейчас-то всем уже понятно, что волчонок в волка начал превращаться.

Еще в Царском Селе я принял план использовать свою болезнь, чтобы захапать неопровержимые доказательства гнусной натуры временщиков. Теперь оба документа в руках у радостно потирающего руки Ушакова, и ни одна падла не усомнится, что за злодеяние задумали члены совета. И самое главное, ни у кого они не вызовут сочувствия, потому что одно дело, когда ты страдающая оппозиция, которую кровавый тиран тиранит себе на потеху, и совсем другое — когда ты пытаешься совершить немыслимое: убийство больного ребенка, которым по сути является император. О да, это совсем другое дело, и об этом деле сейчас строчит памфлет возмущенный до глубины своих романтичных внутренностей Юдин. Как он был возмущен, красавец просто. Завтра эти бумажки на каждом столбе будут висеть, обличая негодяев, покусившихся на святое, на жизнь государя, а некоторые из них и на целостность православной церкви. Надо бы караулы усилить, да в люди выехать, продемонстрировать своим видом, что гнусный план не удался, а то народ у нас жалостливый да горячий, а мне имущество арестованных еще пригодится в качестве компенсации казнокрадства.

— Сбитня будешь, государь? — в комнату неслышно проскользнул Митька. Он был бледен, слишком уж переживал и, несмотря на прямой приказ, ухаживал за мной сам, никого не подпуская к кровати, кроме изредка медикуса.

— Буду, Митя, тащи, — я кивнул и увидел счастливую улыбку на его осунувшейся морде.

Если честно, то струхнул я здорово, когда думал, что мне так и не удалось прививку сделать. Что или болячку перепутал, или вообще не то что-то сделал. Очнулся я уже в постели. Рядом сидел, прямо на кровати, обхвативший себя за плечи Митька, а из кресла неподалеку внимательно смотрел на меня Репнин.

— Да вы что, с ума сошли, вы же заразиться можете, — просипел я, потому что воспаленное горло просто саднило, не давая даже слова нормально сказать.

— Значит, судьба у нас такая, — прервал меня Репнин. — Ты лежи, государь, не вставай, нельзя сейчас тебе вставать.

Болел я почти неделю. Тяжело, с высоченной температурой, которая куда-то делась, как только появилась сыпь. Долго разглядывая усыпанное пузо, я хлопнул себя по голове и рассмеялся. Да, это оспа, только немного другая, ветряная, или попросту — ветрянка. Стараясь не чесать оспины, чтобы не остались следы, я провалялся в постели еще несколько дней. Самая что ни на есть детская болезнь протекала после того, как спал жар, вполне удовлетворительно, но тут настала пора реализовывать мой план, заключающийся в том, чтобы сообщить всем, что здоровье у императора не очень и он вообще-то умирает.

Ко мне все еще никого не пускали, о заразности оспы в это время уже знали, и дураков навестить больного не нашлось. Точнее, заподозривший что-то Остерман, вот же змей, пытался прорваться, но был послан. А вот Ванька даже приходил через день, все время пропадая у невесты. Да, вот это истинная дружба, как она есть. Петр Шереметев тоже рвался, но его ко мне не пустили. Никто не знал о моем истинном состоянии, кроме неотлучно находящихся со мной Митьки, Репнина и Бидлоо. Который только поджимал губы, повторяя, что он был прав насчет меня, а он-то в таких вещах не ошибается. Я кивал головой и запрещал выходить в люди.

О том, что я, скорее всего, не выкарабкаюсь, распустил слух Репнин, причем сделал он это аккурат тринадцатого числа. А уже четырнадцатого ко мне пришла бледная Екатерина.

— Они хотят, чтобы мы поженились прямо здесь на твоем смертном одре.

Она плакала, я же старательно делал вид, что умираю. На моем лице все еще оставались оспины, которые несведущий человек никогда не сможет отличить от оспин натуральной оспы. Поэтому я старательно прикрывал лицо рукой и говорил очень слабым, хриплым голосом, чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений.

— Не бывать этому. Вот прямо сейчас сюда твоего графеныша доставят, и вы уедете, пока родные не спохватились, только пришла пора сделать для меня то, о чем договаривались.

— Все, что угодно, государь.

— Забери у Ваньки бумагу, которую он будет стараться пронести сюда, чтобы заставить меня, немощного, подписать.

— А ты откуда про бумагу какую-то знаешь? — она удивленно посмотрела на меня.

— Так он уже пытался прорваться, я тогда без сознания был, — выкрутился я. Иван действительно приходил, вот только его не пустили. — Скажи, что уговоришь меня подпись поставить, придумай что-нибудь.

Она кивнула и поднялась на ноги. Надо же, и не побоялась болезнь подхватить, и даже про ребенка не подумала. Да, есть все-таки женщины в русских селеньях…

В тот же день завещание было у меня в руках, а обвенчанная весьма нетрезвым падре Екатерина уезжала со счастливым Леоном, чтобы никогда больше не вернуться в Россию. Все просто, я не разрешу ей вернуться. Ничего личного, всего лишь политическая необходимость. Да и безопаснее будет ей в Европах.

Весь этот фарс с помолвкой был разыгран только для одного — для получения этого фальшивого клочка бумаги, на котором почерком Ваньки, который похож на мой, но моим все-таки не является, было написано, что я отдаю престол своей невесте Екатерине Долгорукой. Не было бы невесты, кому бы я корону отдал? Хорошей знакомой? Подруге детства? Это даже кумушки на базаре не приняли бы. Так что… И самое главное, на фоне случившихся событий никого не удивит, что невесты у меня больше нет.

А ведь все дело было в цифрах. Слух о моей возможной смерти пустили тринадцатого. Завещание было составлено четырнадцатого, а когда его не нашли, а Ванька или где-то загулял, или по какой-то другой причине не признался, что отдал завещание, то пятнадцатого весь совет подписал «Кондиции». Шестнадцатого с письмом в Курляндию был послан курьер, а семнадцатого на весь белый свет объявили, что свершилось чудо — император победил-таки проклятую болезнь. Ну а восемнадцатого начались первые аресты. Начал Ушаков с замысливших крамолу против веры, получив от меня отмашку, включающую в себя и высылку дипломатов. Но тут дела делались по возможности тихо, чтобы не привлекать ненужное народное внимание. А вот сегодня был перехвачен наконец-то курьер, и дело сразу стало громким. Таким громким, что еще не скоро забудется и еще долго аукаться будет.

Митька притащил сбитень и поставил дымящуюся чашку на стол. Я же покосился на часы. Три-две-одна секунда, полночь. Наступило двадцатое января, и я все еще жив. Мне это удалось, я сумел повернуть неподатливое колесо истории в другую сторону, практически не меняя произошедших событий, сделав на самом деле только одно — я правильно привился тогда в Царском Селе, потому что оспа у Петра выявилась спустя почти две недели после того, как он с жаром слег, значит, его тогда кто-то заразил. И не могу не думать, что это было сделано не намеренно. Теперь же только от меня зависит, куда меня и мою страну это может привести. Вот сейчас можно начинать впрягаться в работу и менять историю уже кардинально. С чистого листа, потому что больше никто, даже я сам, не сможет сказать, чем эта история в итоге может закончиться.