Трехсотлетие дома Романовых, позади — труды по созданию Ростеха, Стрелкового союза, детских колоний и работоспособной Думы, впереди — гроза Первой Мировой войны и призрак революции.
Хватит ли запаса прочности у России Распутина, чтобы выстоять и выйти из потрясений сильной и свободной?
Финальный том серии.
Даже если все остальное, что я сделал, накроется медным тазом, за сызранский промышленный район памятник мне точно положен.
Впрочем, и сам город — в известном смысле памятник мне. Перестроенный наново после пожара 1906 года, не в последнюю очередь на мои, точнее, Ростеховские средства. Даже вот эта каланча, с которой я обозреваю город, округу, железную дорогу, заводы и Волгу воздвигнута на «пожарные» деньги — завод взрывателей, помимо содержания собственной команды огнеборцев, еще и доплачивал городу. А дума разумно решила пустить лишнюю копейку на здание пожарного обоза и оснащение его по последнему слову техники.
Слово, впрочем, тоже оказалось за мной и теперь сюда ездят брандмейстеры со всей России, посмотреть, как устроена самая современная пожарная часть. Два этажа, наверху кабинет брандмейстера, казарма дежурной смены, из нее вниз пробит круглый люк, посреди которого стоит классический стальной столб, тщательно смазанный маслом. Чуть тревога — вжик! и пожарные расчеты по нему съезжают в депо. А там пять огненно-красных автомобилей — две цистерны с насосами, две линейки для топорников и раздвижная лестница на случай, если рабочее общежитие загорится, оно у нас самое высокое в городе, целых пять этажей! Священство, кстати, сильно обижалось, что кое-какие церкви оказались ниже. Ну так надстройте, кто вам мешает?
Город начинается от реки, где еще до пожара встали склады Нобеля — привычные глазу цилиндрические резервуары инженера Шухова. Дальше по берегу возвышаются ректификационные колонны нефтеперегонного завода Ростеха, к нему сейчас от главного хода Московско-Казанской железной дороги ветку тянут, заодно и вокзал в самом городе построим. Тут же, впритык к сырью, заводик синтетического каучука, даже не заводик, а, скорее, лаборатория — завод мы в Самаре поставили. За дорогой на Батраки — склады, при них казарма военизированной охраны, хорошо видно что на небольшом плацу перед ней сейчас идут занятия Стрелкового союза. Ать, два, приклад к ноге…
После складов торчат антенны фабрики телефонов и беспроволочных телеграфов, пустеет пока площадка переехавшего в Гусь-Мальцовский оптического производства, а уже за ними, на отшибе, низенькие цеха, окруженные валами, там делают взрыватели.
Господи, да чего только теперь в Сызрани не делают! Многое, но по стране еще больше — город небольшой, тут только сердце Ростеха, остальные производства мы решили растаскивать в разные места, пусть наши опорные пункты в губерниях множатся. Опять же децентрализация и пример для подражания. И вообще, хочешь, чтобы твое дело поддержали? Дай заработать и другим.
Поначалу-то мы за все хватались, желаете велосипедные шины? Ща сделаем. Автомобильные? Минуточку, вот… Трубки-прокладки? Сильвупле. А потом сообразили, что нормального крупносерийного производства не получается и вынесли резиновый завод в Самару, там же и второй нефтеперегонный поставили. Губернатор нас даром что в задницу не целовал — ему и городской бомонд плешь проел насчет того, что уездная Сызрань губернский город обскакала, и сверху, от Думы и Столыпина постоянно прилетало за «недостаточное внимание к развитию на месте российской промышленности». И это мы еще легко отделались, там целая интрига была перетащить в Самару «Ростех-Мотор». Нафиг-нафиг, только наладились и пошли наши двигатели большой серией и тут вдруг переезжать?
Корейво молодец, и французские по лицензии Сегена доработал, и нелицензионную копию немецкого на поток поставил, да и свой двигатель запустил…
А Самаре в качестве пряника я предложил подумать насчет грузовиков. Госзаказ на шины они уже гонят вовсю, движками мы поделимся, остались трансмиссия да кузов сколотить, справятся небось. Тем более появляется шанс утереть нос московским — староверы из белокаменной, через Борю Алексеева, пробили с «Ростех-Мотором» почти эксклюзивный контракт и отгрохали в старой столице свой автозавод. Юрий Меллер, владелец «Дукса» тогда чуть с нами не рассорился, но мы ему подкинули идейку заняться мотоциклами да самолетами и конкуренты плавно разошлись бортами.
Кстати, об авиации. Надо бы в Самаре еще и авиазавод основать, у нас тут война на носу, крылья лишними не будут. И место присмотреть для аэродрома в Сызрани, а то чего это герой неба Распутин все на поезде да на поезде. Буду летать, тем более Игорь недавно выкатил вполне приличный самолет «Сикорский-12», до Москвы с двумя промежуточными посадками легко добивает. А следующая модель должна вообще с одной посадкой долетать. Хотя… нет, наверное, рано еще — нужно промежуточные аэродромы оборудовать, люди, оснастка, то-се… Причем поездом не особо дольше, чем аэропланом, пятнадцать часов против двенадцати, зато насколько комфортнее! В небе-то только кожанка понтовая, сиди себе, тяни штурвал и ни-ни отвлечься, автопилотов еще нет. А в вагоне тебе и диван, и чай, и еда горячая, и свежие газеты на станциях, не говоря уж о телеграфе.
Кстати, пора уже в моем поезде радиотелеграф поменять, а то стоит старенькая, трехлетней давности, а во-он те орлы, с фабрики телефонной, уже новую модель запустили, пятьсот километров при хорошей антенне берет. И портативную станцию, в смысле, влезающую всего в один вьюк, тоже сделали. И телефоны полевые, к которым те же Алексеевы сейчас сотнями километров провод гонят. Вообще-то наш полевой телефон от обычного отличается только корпусом, вся требуха одинаковая, Миша Шулейкин большой фанат унификации оказался и даже наш «конкурент» — Общество беспроволочных телеграфов — работает на нашей комплектухе. И Нижегородская телефонная фабрика тоже. Большое удобство будет в военное время, никакого разнобоя в деталях. Так что не знаю, как там с пушками-ружьями-пулеметами, а вот со связью в русской армии будет все гораздо лучше. Ну, если, конечно, козлы-генералы своей тупостью не угробят. Но на это надежды мало — и Палицын, и Редигер за связью следят пристально и тем, кто ей манкирует, немедленно люлей выписывают. Да и Николай наш августейший покровитель, большой ценитель радиосвязи оказался — подарили ему три года назад радиостанцию, пощелкал он в Царском тумблерами-кнопочками, так прямо как мальчишка загорелся. Теперь за ним даже на охоту вьючную радиостанцию возят. А что, удобно, не надо посыльных гонять, снял трубку, два слова сказал и вуаля, все уже мчатся исполнять всемилостивейше соизволенное повеление.
Военные нас вообще любят, еще и за взрыватели. Лена на Шулейкина нагляделась и своим навтыкала на предмет унификации, так что теперь у нас есть почти УЗРГ-м. Почти — потому как технологическая база отстает, да и с алюминием у нас еще не очень. Но вполне рабочая штука, никаких тебе «взвести ударник, передвинуть ограничительную заслонку на корпусе гранаты, другой рукой открыть место установки запала, установить запал. Далее необходимо повернуть специальное фиксирующие устройство и закрепить его при помощи крючка. Затем нужно взять гранату, придавив спусковой рычаг на рукоятке, при этом предохранительное кольцо должно находиться между безымянным и средним пальцем. Передвинуть ограничительную заслонку в исходное положение и метнуть гранату, оставив в руке кольцо, зажатое между пальцами». Это я не шучу, это так требовалось управляться с гранатой Рдутловского — той самой, что на всех плакатах и фильмах о революции обвешаны матросы. Сам Владимир Иосифович когда наш взрыватель увидел, прямо обомлел и свои конструкции в сторону отодвинул. Сейчас, кстати, работает представителем ГАУ на нашем заводе и очень Лене помогает по технической части.
Да что там Рдутловский, когда взрыватели и запалы у нас Англия и Франция закупают! Немного, да и не продлится это долго — сейчас посчитают и либо что-то свое выкатят, либо у нас лицензию купят и будут клепать на месте, чтобы не возить за семь верст. Немцы тоже очень интересовались, и я им даже авансы на этот счет делал, мол, я только за, но продукция военная, требуется разрешение правительства. Вот они второй год это разрешение и получают — наша бюрократия чего-чего, а волынить да футболить умеет великолепно, а уж если еще и по приказу сверху, от самого Столыпина… В общем, не видать немцам этой морковки, хотя она и прямо перед носом болтается.
О, а что это в Успенском переулке происходит? Я сощурил глаза и всмотрелся — ага, дворники снег чистят. Хорошо тут на высоте, все сидно, никто тебя не видит… Жаль только до Белого моря не дотянутся, там второй наш промрайон…
Сзади деликатно, в варежку, кашлянул дозорный.
— Что, брат, пора?
— Пора, Григорий Ефимович, сами знаете, запрещено посторонних пущать, мы уж вас из особого уважения…
Да, это он прав, надо вниз топать. Не положено мне на каланче торчать, здесь человек работает, а я ему мешаю, перспективу загораживаю. Хотя знал бы он, как эта перспектива могла тазом накрыться и чего нам стоило все удержать.
Спас нас тогда граф Толстой. Когда я лежал после покушения в коме, все сыпалось и разбегались люди, а Щекин, Елена и капитан лихорадочно пытались остановить расползание, то все посчитали, что Распутин кончился. А коли так — то с ним кончились и Ростех, и «Небесная Россия», и Стрелковый союз, обретший приставку «Императорский» и даже реформы в стране, обратно царь с дядьями будет всем рулить.
И тут Лев Николаевич вдруг ушел из семьи, добрался в Москву и обосновался в московской общине «небесников». Известие это тогда прозвучало как гром среди ясного неба — если уж такой авторитет, как Толстой, верит в гришкино дело, то рано распутинские проекты хоронить. А граф еще и несколько статей написал в поддержку, и с его подачи пошли «общественные молебны о здравии раба божьего Григория». И на них приходили сотни и тысячи простого народа, отчего российская власть малость вздрогнула, церковь затихарилась, а писаки засунули языки в задницу. В общем, Лев Николаевич дал нам жизненно необходимую передышку, соратники мои приободрились, консолидировались и даже выперли еще некоторое количество сомнительных личностей вслед тем, кто удрал сам. Такая вот чистка рядов получилась — не было бы счастья, да несчастье помогло, почти половину тогда из партии вытурили, зато остались самые верные.
И тут внезапно в Небесную Россию вступает Столыпин. Разговоры про это я с ним, надо сказать, вел. И даже морковку какую-то финансовую подвесил, но Петр Аркадьевич не торопился. А как меня «не стало», а партия выжила и даже прибавила — в самом начале 1909-го года объявил. И как красиво это сделал… На мостике крейсера Варяг, который месяцем ранее прибыл в Питер. Сколько я пробивал выкуп, обхаживал японцев… А плодами воспользовался премьер. Но я не в обиде — Петр Аркадьевич стал тем паровозом, что вытащил избирательную кампанию «Небесников» в 12-м году. Левые перли как танк, по всем прогнозам должны были забрать Думу и вместе с ней власть. Но нет. Толстой, Столыпин, даже вернувшийся на «новой волне» в партию Булгаков — вот кто принесли нам победу, я то слаб еще был выборной кампанией заниматься. Ну и административный ресурс помог, как без него. Да, это был выигрыш всего в 5 %, но ведь все равно выигрыш. И левые его признали! Хотя поначалу все шло к очередной всероссийской стачке, протестам… Но Ленин чертовки хорош как политик и отлично понимал, что если в Третьей Думе левые взяли пятьдесят мандатов, в Четвертой двести, то к бабке не ходи — Пятая дума будет социалистической. Процентов на девяносто запросто, надо лишь немного подождать.
А там и я оклемался, стараниями братьев Боткиных — Сергея Сергеевича и Евгения Сергеевича, второго ко мне приставил лично Николай. Поначалу я только лежал да глазами хлопал, потом подключились ученики Петра Францевича Лесгафта с лечебной физкультурой и через месяц-другой уже ходил, опираясь на палочку и на подросшего Димку. Ну а дальше легче, но палка пока так и осталась — пусть все считают, что без нее не могу. Но полтора-два года из жизни мне эти сукины дети террористы выбили, хорошо хоть жив остался. Не иначе потому, что у Гришки жизненной силы через край, вон, когда его убивали, то… тьфу, тьфу, тьфу, даже не думай об этом!
Нельзя сказать, что террористов не искали… Зубатов, Туркестанов, Корнилов землю рыли. Следы вели в Лондон, к Великим князьям и заклятым друзьям с Олимпа Туманного Альбиона, но ты поди докажи! Англичане, конечно, отмазались — вот лапки, ничего не знаем. За убитого Самохвалова надо было посчитаться, силовики это понимали. Но Столыпин не давал добро на ответку. Он как раз вошел в новый конфликт с Никсой — тот опять начал лоббировать возвращение дядской камарильи в Россию, чего премьеру даже рядом не нужно было. И в такой обстановке насильственную смерть любого из этих козлов непременно повесили бы на власть и лично Петра Аркадьевича.
Я тяжело вздохнул. Тяжела ты шапка Мономаха. Гнилые компромиссы, «вовремя предать — не предать, а предвидеть» и прочее и прочее.
Сразу как очнулся и пришел в себя, наладил Толстого в благодарность в Палестину. Разумеется, вместе с отличившимися «небесниками», чтобы за дедом присмотрели — восемьдесят лет как-никак. Он там обстоятельно обошел все святыни и монастыри, даже не скандалил, когда особо умные иереи его не пускали. И действительно, чего скандалить? Ну не пустили в храм Русской Православной церкви, так вот храм Константинопольского патриархата или Сербской церкви или даже Армянской — в одного бога веруем. За Толстым в Святой земле ходила толпа корреспондентов, несколько пацифистских интервью в европейских и американских газетах напечатали, только что с того, как сползали к войне, так и продолжали сползать.
Стоило мне сойти с лестницы на каланчу, как в кабинете брандмайора задребезжал телефон — по уровню телефонизации на душу населения Сызрань опережала не только Москву с Питером, но даже и Варшаву с Лодзью. Сперва наши заводы в сеть соединили, потом думу и городского голову подключили, потом пожарных, полицию, врачей, школы… Станцию специально купили американскую, автоматическую, чтобы женский пол не отвлекать от прецизионной сборки. Сейчас-то даже в десятке трактиров стоят аппараты, так что дозорный на вышке почти что анахронизм, проще и быстрее позвонить. Но не отменяют — символ, мы бдим и все такое.
— Слушаю! — рявкнул бодрый голос. — Так точно, Григорий Ефимович здесь. Сию минуту.
Из кабинета выглянул сильно усатый начальник местных властелинов огня и совсем было раскрыл рот, как я подался ему навстречу и опередил вопросом:
— Распутина не видели?
Брандмейстер выпал из реальности и только хлопал глазами. Ну в самом деле, его просили найти Распутина, так вот он Распутин, да еще спрашивает, где Распутин — есть от чего зависнуть. Отодвинув пожарного в сторону я прошел в кабинет и взял трубку:
— Распутин у аппарата.
— Григорий Ефимович, Гришенька, — всхлипнула трубка Лениным голосом, — Лев Николаич умер…
Ох, какое горе!
До станции я домчался минут за десять, как только обзвонил всех наших, кто в тот момент был в Сызрани и на вокзал мы ввалились почти одновременно — раздобревший инженер Корейво, Ленка, Гурвич, набравший солидности Миша Шулейкин и приехавший вместе со мной Щукин, ради такого дела свернувший встречу с местной бизнес-элитой. Таковая, кстати, полностью встала на нашу сторону, как только увидела, что с Ростехом можно зарабатывать вдвое, а то и втрое от прежнего. И куда только купеческая замшелость делась! Пропали смазные сапоги и поддевки, им на смену пришли лаковые туфли и сюртуки, а то и демократичные пиджаки.
Но главное не в одежде — уже двенадцать наследников местных деловаров учились кто в Императорском техническом училище в Москве, кто в Технологическом институте в Питере, кто в киевском Политехе. Так мало этого! Сами отцы семейств вознамерились постичь высоты современной науки и поначалу заставляли отпрысков рассказывать все, чему те научились в своих университетах. Ну в самом деле, коли ты торгуешь синтетическим каучуком или там радиостанциями, надо же понимать, что именно продаешь? А потом трое самых продвинутых, включая Чернухина, организовали нечто вроде «вечерней школы», куда зазывали на лекции специалистов с ростеховских заводов. Лена, умничка, под это дело раскрутила их на городское техническое училище. Нет, у нас техническое образование и колонисты получали, но, как бы это сказать… на уровне квалифицированного рабочего, ПТУ, во! Техническое же училище выпускало полноценных техников, то есть специалистов рангом повыше. Ничего, бог даст, раскрутимся и вообще институт организуем. Без отрыва от производства.
— Так, голуби мои, сворачиваем все дела и в Москву, надо организовать похороны Льву Николаевичу, чтобы вся Россия запомнила.
Возражений не последовало — пока все добрались на вокзала настроение «Какая Москва, тут у меня дел по горло!» сменилось осознанием нашего долга перед Львом Николаевичем. Дошло все из головы до сердца.
Щукин уже успел перекинуться телеграммами с белокаменной и выдал, что граф завещал похоронить себя в Ясной Поляне.
— Тогда так. Гроб из общины понесем на руках до Курского вокзала, по Садовому. Георгий Спиридонович, на тебе — московское генерал-губернаторство и все разрешения.
Щекин потеребил длинный нос и сосредоточенно кивнул.
— Там должен ждать траурный поезд. Елена Александровна, у тебя хорошие отношения с железнодорожниками, арендуй поезд — вагон для гроба, три-четыре вагона для сопровождающих, вагоны для венков.
— Украсить надо поезд. Крепом, еловыми ветвями, — подсказала Лена.
— Именно, займись. Дальше поезд идет в Тулу, остановки в Подольске и Серпухове, там прощание. Точно так же в Туле — туда свезти наших из соседних губерний, Калуги, Рязани, Орла, Воронежа, Тамбова…
— А прочие губернии?
— Кто успеет — в Москву. После прощания в Туле поезд идет… как ближайшая станция к Ясной Поляне называется?
Присутствовавший начальник Сызранского вокзала перелистнул справочник МПС:
— Козлова Засека-с, Григорий Ефимович.
— Спасибо. Так, поезд идет до Козловой Засеки, оттуда опять на руках до имения. Подготовка могилы — на тебе, Миша, ты самый быстрый.
— Я так думаю, мне надо будет и с тульским губернатором согласовать, — оторвался от своих записей Щекин.
Совещание наше прервал свист паровоза, подали мой поезд, куда мы загрузились всем штабом, с частью сызранских небесников, колонистов и приставших к нам местных. Всю дорогу в салоне составляли схемы — кого куда вызвать, где поселить, чем накормить, как соблюсти порядок… По первым, самым скромным прикидкам, у нас выходила процессия тысяч на пятьдесят человек, а сколько будет на самом деле пока и загадывать боялись.
Потом уже московский обер-полицмейстер сообщил, что по его подсчетам, набралось тысяч девяносто — людская река запрудила Садовое от Крымского до Земляного вала. Церковь отмолчалась, разве что мне сообщили, что не допустят, чтобы на могиле стоял православный крест, так Лев Николаевич небось и сам бы отказался, он в бога верил, а не в символы — поставим памятник из мрамора или гранита. Что-нибудь величественное, на века…
Проститься с Толстым приехали многие, от депутатов Думы до крестьян из самой глубинки, от рафинированных столичных интеллигентов до странников-христарадников. Даже московские фабрики прекратили работу ради того, чтобы люди могли отдать последний долг графу. А к дороге, по которой шел поезд, вышло, наверное, все население прилегающих уездов.
Вот так вот и похоронили мы совесть нации.
— Как власть делить будем, Гриша?
Я подошел к окну кабинета Таврического, глянул вниз на Шпалерную. Боже ж ты мой. Сколько автомобилей на улице! Тут тебе и легковые, и грузовые, мотоциклы. Такой плотный трафик — прям из будущего, все никак не могу привыкнуть. Вот раньше то — чинно, благородно, ландо с дамой проедет или конник при параде проскачет — событие! Собаки лают, мальчишки бегут, кричат… А теперь такое только в глубинке, куда автомобилизация еще не дошла, но обязательно дойдет.
Нет, опять глазам поверить не могу! Женщина. В шубке, вуалетке, вылезает из коляски… Подает руку для поцелуя мотоциклисту. Идет во дворец. Думская стража отдает честь. Ого, кто же это? В голове больно стрельнуло, я вздрогнул, вернулся за стол. Рановато ты, Григорий, на дамский пол начал заглядываться, вот тебе организм-то сигнал и подает.
— Что молчишь?
Столыпин чиркнул спичкой, прикурил сигарету.
— Думку думаю. Я Петр Аркадьевич, нынче как пятое колесо для телеги. Вы тут без меня сколько справлялись? Четыре годика?
— Даже поболее если с выздоровлением считать. Ох, Григорий, не юли! Похороны Льва Николаевича все по местам расставили. Тебе же на поклон все губернаторы бежали, даром что подштанники не теряли. Даже те, которые после покушения были назначены. А толпа как тебя слушала? Я-то видел эти глаза. Скажи ты им — идим православный крест на Святую Софию водружать, так пошли бы! А телеграмм сколько… — Столыпин кивнул на стол, заваленный корреспонденцией.
Да, с выздоровлением поздравляли многие. И соболезнований прислали на похороны Льва Николаевича море. И отечественные политики и зарубежные, и просто люди со всего мира…
— Гриша ты тут? — в кабинет словно вихрь ворвалась Лохтина. В белой шубке, в шляпке и вуалетке… Ах вот кто у нас на мотоцикле приехал. Да еще с персональным водителем-воздыхателем. Судя по тому, как долго он лобзал ручку.
Столыпин немедленно последовал примеру мотоциклиста.
— Ой, Петр Аркадьеви, здравствуйте! — Ольга засмущалась, отобрала руку, которую щекотал знаменитыми усами премьер. — А мне подруги телефонировали из Таврического что Гриша приехал. Первый день на работе. А у нас тут не прибрано…
Не прибрано — это еще мягко сказано. Когда я попал в свой кабинет — он выглядел как музей Холмса, в серии «20-й век начинается». Ну, когда приехали Шерлок с Ватсоном, а их никто не узнает, все в пыли, экспонатах…
— Ты Оленька, иди, позвони в буфет, пусть нам с Петром Аркадьевичем кофия сварят — я посмотрел на Столыпина, тот кивнул — У нас тут разговор важный.
Лохтина кивнула, упорхнула. Словно девочка бегает. А ведь ей сколько уже сорок шесть, сорок семь? Вот что делают с женщинами широкоплечие мотоциклисты… Вторая молодость.
Я прислушался к себе. Нет, ничего не екнуло. Все перегорело, пеплом покрылось. Да и были ли у меня тут хоть какие-то настоящие привязанности, кроме быстрых романов? Сначала с той же Лохтиной, потом с Еленой.
Третья была Танеева. Устроилась — лучше всех. Упорхнула, улетела к немецкому князю замуж. Первая в мире женщина-пилот. Как же… Небось графья, да принцы в очереди стояли, пока я колодой лежал, под себя ходил. О, женщины! Коварство ваше имя. Кто это сказал? Кажется Шекспир.
Я вздохнул. Нет, не коварство. А еще верность, преданность — выходили меня не только врачи. Парашка сутками не отходила от кровати. Сама переехала в Юсуповский дворец, взяла все домашние дела в свои руки. И вышло вполне неплохо. Хозяйство не рухнуло, дети обихожены, лежачий колодой муж тоже…
— Раньше, ты Гриша, порезвее на мыслишки был — Столыпин вздохнул — Оно тебе вообще надо в эту бочку с крокодилами опять нырком?
— Поди привык, Петр Аркадьевич, все сам, все своей волей?
— Привык. И получается славно. Но Ростех за тобой остался, в партии твои фотографии тоже в каждом отделении висят, стрелковый союз премию твоего имени каждый год вручает лучшим членам. А их так уже поболее миллиона по всей России. Не лучших, простых… Короче, хотел бы сам, а не могу. Все одно считаться придется. Так лучше договорится. Что называется на берегу.
— Ну хоть честно все выложил — я задумался.
— Вот я и спрашиваю, как власть делить будем?
— Лучшее суть враг хорошего, — я тяжело вздохнул. — Опять в эти сани впрягаться, возьму под себя обратно Думу.
— Значит, лидер партийного большинства? — задумался, премьер постучал пальцами по подлокотнику кресла. — А мандат?
— Думу по партийным спискам избирали, у небесников кто по семейным или каким еще обстоятельствам откажется — я место займу.
— Нету такого закона, чтобы передавать списочным мандаты.
— Так примите!
— Легко сказать — Столыпин нахмурился — Работа Думы парализована. Левые саботируют все наши инициативы.
— Ну тогда довыборы в опустевшем округе назначьте. Нешто я не изберусь, да еще с вашей помощью? — я прищурился на премьера, намекая на административный ресурс и вечные 146 %.
Главное ведь не кто голосует, а кто считает. Эх, что-то я совсем прожженым политиканом становлюсь.
— А с левыми порешаю, есть задумки.
Петр Аркадьевич покачал головой:
— Ну смотри… Социалисты нынче не те, что ранее. Обложены адвокатами, своими ходатаями, поверенными да стряпчими. Как что — сразу в суд.
— По доброму надо, вот и весь рецепт. Лаской!
Но револьвер все равно держать за пазухой.
Нам-то из сельских ячеек партии давно шли жалобы. Переходящие местами в надсадный вой — грабют! как есть грабют! Ссуды на селе, несмотря на наши усилия с банками, местный олигархат, в просторечии именуемый кулачеством, давал под двадцать процентов годовых. И это по минимуму — частенько драли четверть, а случалось и треть. Что при поганой российской урожайности и слабенькой агротехнике означало только одно — кабала все глубже и глубже засасывала крестьян. То есть все прямо по марксистским лекалам, стремительное разделение на «сельскую буржуазию» и «сельский пролетариат», причем первая в грядущей мировой войне останется властвовать на деревне, а второй через несколько лет вернется с фронтов обученный убивать. И жахнет самая настоящая классовая война, в Гражданскую все это полыхнуло и самовольными захватами земли, и беспределом комбедов, и кулацким террором, и массовым «зеленым» движением и вообще бардаком, который давили все власти, от красных до белых, не стесняясь применением артиллерии, бронепоездов и даже химических снарядов.
Так что пора соломки подстлать, вот Щекин и Варженевский со своими помощниками-юристами над проектами «небесников» работали давно, в том числе и об ограничении процента, так что после сигнала годный для представления в Думу вариант «Закона о лихве» выдали всего за неделю. Да еще кучу своих предложений накидали.
Кредит, естественно, никто отменять не собирался, основной идеей было ограничение взимаемого процента и размера залога. Предполагалось, что государство будет объявлять базовую кредитную ставку, за превышение до пяти процентов следовало лишь моральное порицание. Тут мы надеялись пристегнуть к делу церковь — раз они за высокую нравственность и осуждают неумеренное ростовщичество, то пусть покажут себя, поработают дополнительной контрольной инстанцией. И сразу будет видно, где батюшки реально о вере пекутся, а где готовы за презренный металл глаза закрыть.
Свыше пяти процентов превышения следовали уже финансовые кары, за совсем наглое лихоимство можно было и до уголовки докатиться. Понятное дело, что одними силовыми методами такой закон не воплотишь, никаких полицейских и попов не хватит, для чего предусматривалось создание кредитных товариществ из тех же самых зажиточных персонажей — кулаков, мельников, лавочников — под патронажем нашего и еще нескольких авторизованных банков. То есть индивидуальным кредиторам никто не запрещал давать деньги в долг, но если под процент — то изволь получить лицензию на «оказание финансовых услуг населению». А ее сделали недешевой, если Путилову, Ламанскому или Ротштейну получить таковую было раз плюнуть, то для сельского богатея это было крайне дорого. Но зато ее можно было получить на товарищество — одну на пять, десять и более членов. Плюс в товариществах вводилось страхование рисков, льготы и так далее, так что не так уж и много они теряли. Зато основной массе облегчение большое, нашим банкам расширение клиентуры, а «небесникам» более глубокий контроль происходящего на селе. Если еще и социалистов припашем стоять на страже кредитного процента, совсем хорошо будет.
Вот с этими бумагами я и «дебютировал» на заседании аграрной комиссии думы — начать решил с нее, там как раз засилье эсеров. Протолкнем там — возьмемся за финансовую комиссию, а с двумя комиссиями, всеми «небесниками» и хотя бы пятой частью левых шанс принять закон практически гарантирован.
Как только черновик закона разошелся по фракциям — левые сразу запросили встречу. Пока кулуарную, на квартире главы партии эсеров и лидера одноименной фракции Чернова.
Встретила меня горничная, провела в столовую… А неплохо у нас социалисты живут. Судя по всему, за столовой библиотека, за ней кабинет, детей в детскую отправили, спальни-умывальни — роскошная квартира, комнат восемь, а если прислуга прямо здесь живет, то и все десять. Мебель хорошая, дубовая, картины на стенах — пейзажи в стиле Левитана, а может и сам Левитан, обои шелковые. Нет, не завидую, у меня-то целый дворец, но ведь здорово же — кто же из таких хором на баррикады захочет? Превращение непримиримой оппозиции в системную через материальные стимулы, ага.
Понемногу собрались и остальные, Ленин, Пошехонов, Аладьин, курили в кабинете, переговаривались в библиотеке, а потом явился… Кропоткин. Петр Алексеевич собственной персоной.
Я так обалдел от седобородого а-ля Дед Мороз философа-анархиста, что даже сразу и не поинтересовался — в каком он собственно статусе тут. А как спросил, то мне сообщили о «смотринах».
— Уж больно любопытно было глянуть на тебя, Григорий Ефимович, — просто объяснил свое появление Кропоткин. — По ячейкам нашим шум пошел — «серый кардинал» вернулся, готовьтесь, нынче хвост то вам прижмут.
— Так уж и серый кардинал, — всплеснул руками я, изображая возмущение. — Тогда уж черный.
Намекая на сходство цвета с фоагом анархистов, я пригладил свой фирменный черный сюртук со стоячим воротником а-ля Немо из Матрицы. Господи, как же я похудел-то за время болезни… как на вешалке болтается, складки топорщатся.
— Как там у Дюма? — решил пошутить Ленин — «Его имя произносилось шепотом».
Левые начали переглядываться, улыбаться. Небо и земля, конечно, по сравнению с тем, что было во второй думе. Зажатые, озлобленные… А нынче то какие вальяжные, кофе попивают, в ус не дуют. Все кому спасибо? Мне спасибо. Во-первых, амнистия, национальное примирение. Во-вторых, реальная работа по трудовому законодательству, земельному вопросу… Левые увидели во мне не случайного врага-фаворита, а союзника. И сейчас мы этот статус напомним и закрепим.
Начали обсуждать закон о лихве, торговаться о поправках в предвыборное законодательство. О процедуре отказа и передачи мандатов договорились быстро, тут же набросали текст поправок. Но социалисты они такие… дай палец, руку откусят.
— Борьба с ростовщичеством на селе — дело архиважное — Чернов на правах хозяина закурил без спросу, подвинул к себе пепельницу. Смотрю нахватался он слов от Ленина… — Но еще важнее дожать помещика. Пять лет в Думе лежит закон о принудительном выкупе земель. Не пора ли нам его двинуть, наконец? Что думаешь, Григорий Ефимович?
Ни о чем таком я со Столыпиным — кстати, тоже крупнейшем землевладелцем — я не договаривался. Разговор явно повернул не в то русло, что мне нужно. Надо брать паузу.
— Виктор Михайлович — я помотал головой — Дай дыхание перевести… Я же только-только в дела вникаю, на поправку пошел, а вы все валите и валите. Ну сейчас загоните меня обратно в гроб — оно вам надо?
Левые опять попереглядывались с Кропоткиным. Зачем они все-таки притащили его на встречу? Может анархисты, пусть формально и не участвуя в делах Думы и государства, получили значительный вес на левом фланге? А я ведь ничего не знаю. Слеп как крот. Надо срочно восстанавливать свою собственную разведывательную сеть. Ну и встречаться с Зубатовым. Вот, кто поди держит руку на пульсе.
— Хорошо, отложим этот вопрос — Чернов затушил папиросу в пепельнице — Посмотрим, как пройдет закон о лихве. Предвижу сильное противодействие, банкиры на дыбы встанут, лоббистов напрягут, да и наше правое крыло почти все из таких вот зажиточных, неизвестно, как повернет.
Сразу после визита к Чернову, встал вопрос — ехать в МВД к Зубатову или в Царское. Никса был важнее, тем более при дворе появился «старый» новый фаворит — Николай Демчинский. Прославился он тем, что точно предсказывал погоду, чем покорил царское семейство. Демчинский объявил себя пророком, обещал императору величайшее правление, продержался при дворе полтора года. Набиваясь в советники к царю, тезка самодержца перешел дорогу всесильному тогда министру Федериксу и тот добился его отстранения. В свою очередь я успел «пустить под откос поезд» дворцового министра и вот, на теплое местечко обратно спикировал Демчинский. Уже с пророчествами не только по погоде, а по всей текущей повестке дня.
Хоть Царское и было важнее, но вечером ехать было не очень удобно, отправился к Зубатову в МВД. Сергей Васильевич был известным полуночником, работал до поздна, так что незванным я точно не буду.
Так и оказалось. В приемной толпился народ, секретарь заметив меня, мигом метнулся в кабинет. Спустя минуту оттуда вышла заплаканная женщина в черном, но со сложной укладкой волос. Каким-то «волнами».. Полноватая, с чувственными губами и точеным носиком, дама обожгла меня взглядом карих глаз, быстро прошла к выходу.
— Прошу-с, Григорий Ефимович — секретарь изобразил полупоклон — Вас ждут-с.
Я зашел в кабинет, обнялся с Зубатовым. Министр раздобрел, отрастил пушистую бороду. Стал похож на эдакого моржа.
— Похудел то как! — ахнул Сергей Васильевич ощупывая мои бока — Откармливать. Срочно. Закажу столик в Максиме. Ты слышал? У нас теперь есть парижские рестораны!
— Парижские-парижские или рязанское-парижские? — засмеялся я — Ничего я не слышал, совсем отстал от вашего поезда.
— Первое. Садись, сейчас угощу тебя, введу в курс наших дел — Зубатов подвел меня к переговорному столику, открыл в шкафу дверцу бара — Прямо из Царского. Новый рецепт лично от самодержца.
Сказано это было с иронией, но вежливо.
— Кто это у тебя был на приеме? Да еще так поздно? — поинтересовался я, разглядывая, как Зубатов ловко разливает по рюмкам шустовский коньяк, берет с тарелки уже порезанные дольки лимона, посыпает их из коробочек молотым кофе и сахаром.
— Это Ирина Тимофеевна Сахарова. Управляющая сыроварнями Бландова.
— Целая управляющая? — я принял рюмку, посмотрел на технологию употребления. Почти как текила. Сначала пьешь, потом закусываешь цитрусом. Ничего сложного.
— Очень известная дама, выбилась с низов, не побоялась поехать на Кавказ за какими-то кефирными грибами. Там ее, представляешь, чуть не похитил карачаевский князь Байчоров. Влюбился по уши.
— Не мудрено. Аппетитная дамочка.
Зубатов засмеялся, достал из бара бутылку коньяка, поставил на стол.
— Нет, нет — пошел в отказ я. Шустовский ударил по голове, я почувствовал жар, поднимающийся снизу вверх — Мне пока хватит. Так что Сахарова?
— Обворовали ее. Украли эти самые грибы из лаборатории. А околоточные волыну тянут, поди заслали им барашка. Расследование не идет, у конкурентов на молочных фермах появился похожий продукт. Вот и ходит, ищет правды.
— Нашла? — полюбопытствовал я.
— Дам указание разобраться — тяжело вздохнул Зубатов — Тяжело, Гриша, ой, как тяжело. Казнокрадству и мздоимству конца-края нет…
Я присмотрелся к министру. А он прилично так сдал. Сильно поседел, все лицо в морщинах.
— Кому нынче легко? Я вон колодой немой сколько пролежал…
— Заходил я к тебе с визитами. И жена тоже.
— Параша передавала. Спаси тебя Бог!
Зубатов, конечно, приоткрыл мне глаза на многое, что происходит в верхах. Чем дальше, тем больше я осознавал — стоит отвернуться и опять «неладно что-то в Датском королевстве», так и норовит загнить этот военно-феодальный пережиток.
Двор погряз в балах да развлечениях, благо бюджет из-за рекордных урожаев был профицитный, денег навалом. Большие урожаи парадоксальным образом затормозили земельную реформу Столыпина и переселенческую программу — чего полошиться-то? Вон сколько зерна вырастили и за границу отправили, все в шоколаде… Но уже случилось ленское восстание на приисках, общество и особенно крестьянство все больше бурлило, не так, как в 1905 году, но заметно больше, чем пару лет назад.
Но хуже всего, что Риддер по состоянию здоровья ушел в отставку, нового министра пока не назначили, за такое сладкое место шла нешуточная война группировок. А раз нет наверху заинтересованного и понимающего человека, то все замерли в ожидании новых веяний и попросту ничего не делали. Известный бюрократический принцип — за неделание оправдаться легче, чем за неправильно сделанное и тем паче за инициативу. Я прямо за голову схватился — строительство крепостей застыло, пополнение мобилизационных резервов остановилось, закупки нового снаряжения и вооружения волокитятся…
— Ну я им покажу — я погрозил потолку кулаком.
— И покажи, Гриша — покивал Зубатов — Мы тебе поможем!
Из здания МВД я выходил в самом гнусном расположении духа. И каково было мое удивление, когда из приоткрытого окна припаркованного автомобиля мне помахала ручкой Сахарова.
— Ирина Тимофеевна??
— Целый час вас жду! — с упреком произнесла управляющая — Мне очень надо с вами поговорить. Садитесь в машину, я подвезу.
В Максиме я все-таки поужинал. Но совсем в другой компании. Женской. Наконец, смог хоть немного расслабиться, почувствовать вкус жизни.
Для начала Сахарова оказалась очень обаятельной, живой. Поддерживала любую шутку, много смеялась, не чуралась алкоголя. В ресторане играл небольшой оркестр — и мы даже смогли немного потанцевать. Исполнили что-то вроде танго. Чем полность парализовали работу ресторана — главный зал, официанты, все пялились на нас.
После танцев, мы вернулись в свой «кабинет», закрытый шторочкой и смогли поговорить серьезно. Ира прямо сказал, что ей требуются защитники. Сыроварни Бадаева хочет поглотить некто Чичкин — владелец крупнейшего молочного промысла в России. Получив образование за границей, промышленник открыл не только первый завод в Москве, но и учредил специальную лабораторию. Молоко потекло в столицу и благодаря специальным вагонам-ледникам, придуманным инженерам Чичкина. Только за один день завод перерабатывал 60 т молока и производил сливки, сметану и творог… А теперь еще и кефир.
— Это он украл кефирные грибы — грустно произнесла Сахарова, проводя рукой по ножке бокала. Выглядело это очень эротично — Я точно знаю. Но МВД против него не пойдет. Чичкин большой меценат, ездит христоваться со всеми чинами, обедает у генерал-губернатора. Прямо денег не дает, это не такой человек, который сует взятки. Зато выделил стипендии для детей, погибших полицейских. На обучение и покупку жилья.
— Большой благотворитель — хмыкнул я — И не таких ломали.
— Григорий Ефимович, богом прошу, помоги! Я для тебя, что угодно — тут Сахарова осеклась, поняв, как двусмысленно это прозвучало.
— За город к цыганам? — подначил ее я.
Надо было видеть, как покраснела Ира. В этот момент я решил — помогу. Вызову из Тюмени Распопова, Аронова — восстановим всю сетку осведомителей, боевиков…
А потом вдруг понял. Тут можно тоньше.
— Ирина Тимофеевна, голубушка, скажи, а что ты слышала про пастеризацию?
Сахарова наморщила лобик.
— Это кажется, метод нагревания, когда убивают бактерии внутри продукта? Луи Пастер изобрел.
— Он то изобрел, а что же вы телитесь, не внедряете?
— Так дорого и не все бактерии умирают.
— А вы еще больше поднимите температуру. Но не доводя до кипения.
Управляющая задумалась. Это я ей еще про консервы идею не закину. Сгущеное молоко, варенье, всякое разное мясное… Тут не один завод можно построить, а потом большие заказы получить. Впереди война — войскам требуются хранящиеся долго продукты.
— Смотри как сделаем — я немножко надавил — Войдешь своими заводами в Ростех, я тебе кредитов дам на пастеризацию. А как освоишь — мы в Думе закон примем, что непастеризованное молоко нельзя продавать в товарных объемах. Тут то твоему Чичкину и конец — перестроится он не успеет, еще и через банки надавим, поди тоже весь в займах сидит. Потом выкупим его предприятия к себе по дешевке.
Рейдерство as it is. Кто к нам с мячом придет, тот по шайбе и получит. А что делать?
— А разве так можно?? — Сахарова приоткрыла напомаженный ротик.
— И погрубее бывает работали. Пустяшное дело — я махнул рукой, после чего все-таки решился — надо скрепить сделку постелью. Да и после болезни себя проверить.
— Говорят в гостинице «Европа» в десятирублевых нумерах огромные ванны поставили. Для несколких персон.
Тут я пристально посмотрел на Сахарову. Пойдет или нет?
— Очень авантажно — Ира опять сильно покраснела — Но я бы посмотрела.
Постельные забавы — это хорошо и даже в случае с Сахаровой замечательно, но нужно в Царское ехать. После болезни я там уже был, но все как-то наскоками, что-то забрать, что-то предать и все больше в нашем доме, а не во дворцах канцеляриях. Я даже в Гатчину чаще и на дольше ездил, в Авиашколу. Надо, надо в Царское ехать, посмотреть, жалом поводить, новые расклады почуять. Вообще, у всех, кто «приближен ко двору», императорскому ли, президентскому или какому еще, то есть у тех, кто вертится около верховной власти, вырабатывается своего рода верхнее чутье, прямо как у зверей. Многое ясно и напрямую, но есть вещи, которые тебе никто никогда не скажет, какие бы отношения вас не связывали, а вот уловить, что Первое Лицо изменило тон при разговорах с Имяреком или кого нынче зовут к обеду, а кого гулять в парке.
Водитель подал «Дукс-Борей», построенный для меня специально на базе грузовика — с бронированными стенками, толстыми стеклами, с обогревом, вот только радиостанцию еще не впихнули, нежные еще у нас лампы, плохо дорожную тряску переносят. Но, как говорят, «работы ведутся». А так получился настоящий лимузин — с перегородкой между салоном и водителем, плюшевыми диванчиками, столиком, баром, прямо хоть под свадьбы сдавай. Raspoutine Limousine Service Ltd, ага. Во всяком случае, сейчас каретная мастерская, что «Борей» сделала, завалена заказами года на два вперед — вся илитка наша кинулась свои автомобили если не бронировать, то в лимузины превращать. Чтобы ездить, как приличные люди, а не с обветренной рожей в очках-консервах.
В Царское въехали по Петербургскому шоссе, но не доезжая Египетских ворот, я попросил свернуть направо — хотел посмотреть на отстроенный после пожара павильон Императорской железнодорожной ветки и новые казармы конвоя, что строили в Фермском парке. Ничего так, обширно, в стиле а-ля рюсс, кирпич с имитацией резьбы по белому камню. И дорогу от вокзальчика к дворцу шоссировали.
Хоба! А это что за новости? Стоило проехать недавно освященный Федоровский собор, как в узости между Белой башней и прудом мы уперлись в натуральный блок-пост — домики кордегардии, шлагбаум, караульные с винтовками и штыками. Судя по погонам, дорогу стерег лейб-гвардии 2-й Стрелковый полк, но рулили всем офицеры и унтера Конвоя. Чтож, значит, кто-то разумно озаботился безопасностью Главковерха.
— Здравия желаем, предъявите документы, — к остановленной машине подошел урядник с роскошными усами, ну чисто Буденный.
— Депутат государственной Думы Григорий Распутин, граф Стадницкий, — протянул я свой думский мандат.
— Виноват, ваше сиятельство, — вернул документы казак, — но требуется литер на въезд.
— Позови старшего, — вылез я из машины размяться после часового сидения.
Следом вылез Петр Северцев, тоже размять ноги да и перекинутся словцом со своими — службой в Конвое он определенно гордился, хоть и служил теперь в охране Думы.
Молодой подъесаул вышел из кордегардии, откозырял, вник в проблему и предложил решение — отконвоировать меня до собственной Е.И.В. Канцелярии на предмет получения литера. В том, что мне его выдадут, он даже не усомнился, тем более под «поручительство» Северцева.
На подножки запрыгнули два казака, доехали с нами до Александровского дворца, один остался стеречь автомобиль, второй повел меня внутрь. Все под контролем — не иначе, спецслужбы опытом делятся, что очень хорошо ввиду надвигающихся потрясений.
В приемной я ощутил легкую досаду — предстояло общаться с главноуправляющим канцелярии Танеевым, отцом Анны, с коим у меня отношения после расстройства ее помолвки так и не наладились — но вовремя вспомнил, что Танеев «ушел на повышение» и ныне занимает место самого графа Фредерикса, то есть рулит целым министерством императорского двора.
С бюрократией у нас везде хорошо (без нее, правда, еще лучше), но к начальнику, отвечающему за выдачу литеров, допустили практически сразу, без волокиты. Ну, пять минут в приемной подождал, пока предыдущий посетитель выйдет.
И вот тебе сюрприз, Гриша Новых — самолично Демчинский! Служба моя на него папочку собирала, как и на всех прочих интересных людей, я, разумеется, перелистал ее, прежде чем в Царское ехать, но там ничего о принадлежности «прорицателя» к канцелярии не говорилось.
Вылез он на предсказаниях погоды, но тут каждый второй старик ее предсказывает по ломоте в костях вполне уверенно, потом начал сторонние предсказания делать, целую астрологическую систему разработал, лил в уши, что «научный метод» и так далее. Мало-помалу заинтересовал августейшее семейство, был приглашен, удачно вякнул, приближен, после чего среди прочего выдал несколько сбывшихся прогнозов, так сказать, светского свойства — где какой скандаль случится и тому подобное. Потом и на внешнюю политику посягнул, и на другие события. Научный медиум-астролог, у Аликс уши как раз под такую лапшу растопырены. Я тогда еще списочек «предсказаний» посмотрел и все никак не мог понять, что мне это напоминает, а потом попалась мне на глаза газетка общества коневодства и сообразил — жучок на скачках. Такой, знаете, верткий типчик, всегда знающий на какую лошадь поставить, имеющий связи на конюшне, а то и способный договориться с жокеем, чтобы тот придержал лошадь-фаворита. Не бесплатно, конечно.
Вот такая ассоциация в мозгу засела.
Внешне он на сложившийся образ не походил совсем — не скользкий прощелыга, а скорее даже молодой профессор. Ну, или приват-доцент — стильный пиджак, изящные запонки, модный без выпендрежа галстук с неброской, но дорогой заколкой, брюки в тонкую полосочку, лаковые туфли. Собой недурен, приятное лицо, аккуратные усы, английский пробор в светлых волосах, к этому одеколон да вежеталь. И повадки без купеческого ухарства или аристократической презрительности.
— Чем могу быть полезен, Григорий Ефимович?
— Литером, Николай Авдеевич, литером.
Демчинский исполнился сочувствия:
— Рад бы, да не могу, список исчерпывающий и утвержден дворцовым комендантом, начальником дворцовой полиции и министром двора.
— И как прикажете к государю являться?
— По вызову, исключительно по вызову. В таких случаях выписывается одноразовый литер.
— Ловко. Ну что же, пусть будет разовый, а там посмотрим.
— Не могу, Григорий Ефимович, никак не могу, — развел руками прорицатель.
И вот готов поклясться, что как ни держал он лицо, а проскочил в глазах злорадный огонек «Что, съел?», но он тут же уставился в бумаги и деловито их перекладывал.
— Придется управляющего канцелярии обеспокоить, — решил я пойти проверенным путем.
— Ваше право-с.
Вышел я в приемную, тихонько шепнул Северцеву через его прежних сослуживцев сыскать моего Митьку — он так и ошивался при Алексее, своего рода дядькой вместо Деревянко, учился вместе с царевичем, играл и гулял с ним неотлучно. После «похищения» наследник один оставался, наверное, только когда спал, да и то, вокруг караулы стояли.
И тут из глубин коридоров и недр кабинетов выпадает на меня «тезка» Аликс — Александр Федорович Редигер, и уже генерал от инфантерии!
— Григорий Ефимович! Какими судьбами!
— Да вот, пытаюсь литер получить, не дают, чернильные души.
— Почему? — удивился военный министр.
— Говорят, исчерпывающий список, где меня нет, либо по личному вызову.
— Что за чушь! — возмутился Редигер. — Это кто это вам такое сказал?
— Господин Демчинский.
— А, этот, — скривился генерал, — этот может.
— Может отказать?
— Соврать, Григорий Ефимович, — вполголоса ответил министр, — соврать.
— Ах вот оно что… Тогда ясно. Не буду вас задерживать, Александр Федорович, в Думе увидимся.
— Непременно!
Дождавшись ухода генерала, я ломанулся к Демчинскому, отшвырнув с пути попыпавшегося заступить мне путь клерка.
— Выписывай литер!
— Я статский советник! Извольте обращаться ко мне «Ваше высокородие»!
Нифига себе этот клоп раздулся… Уже генеральский чин выбил из Никсы и Аликс!
— А я граф! Извольте обращаться ко мне «Ваша светлость»! — рявкнул я.
Ничего, и не таких перешибал. Поскольку Николай Авдеевич не пошевелился, пришлось пойти в обход стола. Ясновидец взвизгнул и пустился наутек, так мы и прыгали вокруг здоровенного творения краснодеревщиков, пока не распахнулась дверь и на меня с воплем «Дядя Гриша приехал!» не напрыгнуло ихнее императорское высочество государь наследник цесаревич и даже великий князь Алексей Николаевич.
В дверях улыбался Митька. Здоровый лоб вымахал, гренадерских статей молодец, хоть сейчас в строй, тем более он в мундире — не в казачьем, как Алексей, а в полувоенном. Гимнастерка, шаровары, сапоги, ремень, но без погон, шифровок и прочих «выпушек, петличек».
Литер выписали за пять минут, пока императорское высочество притопывало ножкой. Девять лет мальчишке, а уже характер виден и вовсе не такой тихоня, как был в моей истории — не иначе, здоровье покрепче сыграло, да и Митька рядом. Ну что же, порадуемся за наследника престола — малохольный царь России совсем не нужен.
Отпустив казаков-конвойцев и отправив шоффера с машиной на специальную площадку перед дворцом, отправился в царские покои. Ну как отправился — Алексей тащил меня за рукав и рассказывал, рассказывал, рассказывал… Столько всего накопилось за то время, что мы не виделись…
— Дядя Гриша, а вы меня на аэроплане покатаете? — вспомнил он о моем статусе покорителя воздушного океана.
Эх, да только поздно вспомнил, мы уже пришли в Восточное крыло и навстречу нам из царицыных комнат показалась сама Аликс…
— Никаких аэропланов! — в ужасе распахнула она глаза. — Даже не думай! Григорий, я прошу вас не забивать Алексею голову!
Ну хоть «Григорий», а не «Григорий Ефимович», и то хорошо. Я поклонился, Алексей отпустил наконец мой рукав и тут грохнул сдвоенный выстрел, я аж подпрыгнул и подался вперед закрыть цесаревича. Но судя по тому, что все, кроме меня отреагировали совершенно спокойно, опасности никакой нет, что и подтвердила Аликс:
— Ники ворон стреляет, прямо из окна. Кричат поутру — сил никаких нет.
— Матушка, а проводи меня к государю.
Облом. Дернула Александра Федоровна бровью, подозвала лакея да отправила с ним. И куда все «милый друг» девались, будто и не было истерик, лечений, да и откачивал я после ладоги совсем другого человека…
Николая мы нашли в западном крыле, на втором этаже. Сквозь распахнутые, несмотря на мороз, створки и голые деревья просматривался Детский пруд, на подоконнике рядком лежали ружья, рядом в готовности их перезарядить пребывали два егеря. Сам же император, благоразумно одетый в бекешу и барашковую шапку, жадно смолил папиросу и вполголоса беседовал с начальником императорской охоты, князем Голицыным. Помимо аромата крепкого турецкого табака в комнате витал кислый запах сгоревшего пороха и даже еще не развеялся сизенький дымок.
Казаки конвоя, стоявшие у входа, двинулись было ко мне, но Николай движением руки остановил их:
— Как здоровье, Григорий?
— Благодарю, государь, гораздо лучше.
— Мы весьма беспокоились, — добавил Голицын, хорошо знакомый по делам Императорского стрелкового общества.
Дмитрий Борисович, «Димка», как звали его в семье Николая, был большим фанатом правильной охоты и правильной подготовки к ней, оттого мы вполне пристойно взаимодействовали на стрельбищах и соревнованиях.
Николай тем временем сунул докуренную до половины папиросу в пепельницу и тут же задымил следующей.
— Сейчас передохнем, вороны вернутся и продолжим.
Голицын взял со столика толстую тетрадь, выглянул в окно и, удовлетворенно хмыкнув, поставил на страницу две галки:
— Две, государь, как вы и сказали. Сдохла.
— Это вы ворон считаете? — не сдержался я. — Ну ладно постреляли, чтоб не каркали, а считать-то зачем?
— Вся императорская охота подлежит строгому учету, Григорий Ефимович, — назидательно сообщил мне Голицын, искоса поглядывая на Николая, беззаботно дымившего папироской. — Вот, извольте ознакомится.
Я листнул тетрадь… мама дорогая! Это же сколько патронов и пороха тратится! Зверья десятками, если не сотнями… Вороны… Лоси… Кошки… Кошки???
Увидев мои вытаращенные глаза, Голицын поспешил пояснить:
— Бродячие, подлежащие отстрелу согласно «Правилам об охоте».
— Все равно божьи твари, надо бы поумерить…
Договорить мне не дал выстрел — Николай пальнул в окно, отбросил винтовку на руки егеря. Схватил заряженную, пальнул еще раз…
— Ушла! Вот умная тварь! Ну да ничего, теперь долго не появятся.
Мда. Похоже, мои эко-френдли проповеди в общем и зоозащита в частности тут не сыграют. Император еще что-то рассказывал о повадках ворон, потом выслушал мои приключения с литером и обнадежил, что непременно внесет в общий список. Если за валом бумаг не забудет — в преддверии празднования 300-летия дома Романовых ему приходилось перелопачивать просто кипы корреспонденции, а секретаря, как ни парадоксально, не давала завести вся окружающая придворная камарилья. Ну как же, появится лишний человек, способный напрямую влиять на Николая! Нет уж, пусть сам мучается. И Аликс, кстати, тоже не желала, чтобы на мужа влияла какая-то канцелярская крыса.
А тут подвернулся Демчинский — так сказать, личный прорицатель, имеющий, если в терминах моего времени, имеющий все допуски. И Николай обходными путями засунул его в канцелярию Демчинского — пусть заодно и бумажки перебирает. Ну и от щедрот навесил классный чин, причем сразу генеральский — чинов в стране много, не жалко. Сам же отдыхал или, скорее, прятался от потока документов на охоте и на радиостанции. Причем честь по чести сдал все положенные военному радиотелеграфисту экзамены, чем с гордостью похвастался. Ну слава богу, на одного радиста в армии больше. Но что же мне делать?
В дворцовой церкви ударил колокол. И меня тоже ударило, прямо как свыше.
— Николай Авдеевич, ваше высокородие! — я невежливо растолкал толпу в Свитской гостинной, схватил Демчинского за локоть — Вот прости невежу, давай, что называется с чистого листа. Ты человек образованный, а я дремучий, сибирский… Ты меня в тычки, я в молчки. Ты ко мне с лаской, и я к тебе с подсказкой.
Чиновничья братия смотрела на меня с удивлением. Давненько им никто представлений не устраивал. Отвыкли. У Демчинского все культурно, красиво. Давление, ветра, влажность…
— Граф, ваше сиятельство, я бы меньше всего хотел нажить такого врага, как вы! — новый фаворит умильно улыбнулся, но в глазах у него стоял лед. Ладно, мы знаем, как этот ледок сломать. Есть способ.
— Вот и славно, вот и отлично! — я не отпускал рукав — Пойдем в церковь, помолимся. Праздник то какой… Крещенье Господне! Вон и царское семейство уже собирается.
Последнее, коненчо, подействовало больше всего. Где император — там и фаворит. А где Крещение, там что? Правильно, окунание в прорубь. Помнится несколько лет назад, я не дал этому совершиться, спас Менделеева от смертельной пневмонии, что должна была последовать после купания. А сейчас у нас ровно обратная ситуация.
Всю Литургию я стоял рядом с Демчинским и царем, усердно клал поклоны. А как все причастились, опять попридержал фаворита.
— Не по обычаю поступаешь, Николай Евстратович! Окунутся бы надо. Смыть все грехи.
Царь заинтересовался, повернулся к Демчинскому:
— Григорий у нас большой знаток всех православных установлений, — выдал император с такой скрытой усмешечкой, типа «Слушай его!»
К моей искренней радости, казаки пробили в Александровском пруду прорубь, плотники поставили деревянную баньку, положили настилы.
Вот как чуял Демчинский, что что-то идет не так. Почти вырвал локоть. Но уже в предбаннике.
— Что вы себе позво… — к нам присоединился царь, принялся сам, без слуг быстро раздеваться.
— Давай Николай Евстратович, не тушуйся. Дам нет, только казаки, да попы.
Николай нырнул в парную, банщик поддал воды на каменку.
— Не боись, ваше превосходительство — подбодрил я фаворита — мы аккуратно, без мимозырьства. Окунемся и все.
Демчинский с недовольной миной начал стягивать одежду. Мы слегка напарились — царь уже успел без нас окунуться — пошли к проруби. Почти голый фаворит в подштанниках дрожал на зимнем ветру, еле смог войти в воду. Окунулся всего разочек и даже взвизгнул. Я же перед свитой показал себя во всей красе. Задержал дыхание, рывком ушел под воду целиком. Холод ударил по телу, но терпимо. Вынырнул, перекрестился. «Господи спаси!». И так еще два раза. Увидел одобрительные взгляды казаков. Эти знают толк в крещенских купаниях.
Когда вернулся в предбанник, то ожидаемо увидел стучащего зубами синюшного Демчинского.
— Ой, нехрошо выглядишь Николай Евстратович! Так и горячку грудную заработаешь. Умрешь, на какого царь опереться сможет?
Я прошелся по предбаннику, показывая на кого. Впечатлило.
— Что же делать?? Может какое растирание есть?
Демчинский то у нас мнительный. На этом и сыграем.
— Давай, пропарим тебя веничком как след. И сразу будешь как новенький. Да, нет?
— Да, да!
Зашли в парную, я банщика отпустил. Сам взял веник, поддал пару. Начал охаживать фаворита. Аккуратно, без экстремизма. Тот отмяк, расслабился.
— Как же хорошо! А я манкировал раньше парной, в ванной привык мыться.
Те из свиты, кто тоже хотел окунуться уже это сделали, банька и окрестности опустели. Мы еще несколько раз заходили в парную, наконец, я предложил снять жар, окунуться еще разок в прорубь напоследок. Ничего не подозревающий Демчинский согласился.
Мы бегом добежали до проруби, фаворит, уже без страха, нырнул первым. Я следом. Стоило только показаться голове Николая, как я схватил его за волосы и рывком затолкал под лед. Демчинский дергался, бил ногами, но все бестолку. Распутинскую силу за время болезни я не растерял. Досчитав до шестидесяти, я выдернул фаворита наружу.
Тот хватанул ртом воздух, попытался заорать. Я опять его убрал под лед. И так несколько раз.
— Усе понял, глиста помойная?? — я наконец, дал Демчинскому чуть больше времени. Сосуды в глазах у него лопнули и льда там теперь не было. Только дикий страх.
— Да, да, Григорий Ефимович. Прости дурака, я… — фаворит что-то лепетал, я не слушал.
Рванул его опять под лед. Не проникся он еще. Надо финальную порцию окунания организовать.
— С кем в Лондоне состоишь в корреспонденции??
Демчинский после нырка был само послушание.
— С великим князем Николай Николаевичем.
— Младшим?
— Так точно-с.
— Как поддерживаешь связь? Какой у вас шифр?
Пока Демчинский расползся как гнилой башмак — этим надо было пользоваться. И получить компромат. Письма лондонским сидельцам.
Фаворит рассказал все. О курьерах, тайниках, шифре…
Я выкинул тезку Никсы на берег, спокойно поднялся по ступеням.
— Ты понял, вша, кто ты есть и каково твое место при дворе? — финальный пинок в бок был необязателен, но приятен.
— Так точно-с, все понял, Григорий Ефимович. Литеру проставлю сегодня же, ваши комнаты во дворце будут подготовлены к завтрему.
— Вишь, какой понятливый стал. Святая вода она прочищает мозги!
Я довольно потянулся. Митьку сейчас же пошлю к тайнику забрать письма Демчинского и все, этот пескарик с моего крючка уже никогда не слезет. Пусть остается секретарем у Николая — лишние уши будут при дворе.
Двору я о себе напомнил. Пришла пора напомнить обществу. А заодно растормошить небесников. И надо сказать, что власть сама организовала к этому повод.
Да еще такой, что особо и напрягаться не надо — дело русского «Джека Потрошителя» Радкевича. Маньяк из Владимира резал проституток в столице на протяжении полугода. Три женщины были убиты, две спаслись чудом. А всего следователи насчитали больше тридцати покушений. Радкевич не насиловал и не грабил потерпевших, его единственной целью была расправа по причинам ненависти к падшим женщинам.
Первую зарезанную желтобилетницу нашли в Неве летом 9-го года. Последнюю — осенью.
Радкевича довольно быстро поймали и сделал это мой старый знакомец — начальник сыскной полиции Питера — Филиппов.
А вот дальше начался цирк с конями. Радкевича поместили в психиатрическую больницу святого Николая Чудотворца. Врачи принялись спорить. По мнению одних психиатров, маньяк был садистом, должен отвечать за свои поступки по суду. Другие считали, что Радкевич — дегенерат с врожденными дефектами, находящийся в плену ложных сверхидей об очищении мира от проституток.
В итоге победила первая точка зрения, начался суд. Там маньяк здорово так поиздевался над присяжными и прокурором. В итоге, Радкевича приговорили всего… к 8 годам каторги! Так как прокурор сумел доказать в суде одно единственное убийство женщины.
Но и эти 8 лет адвокаты успешно оспаривали в апелляции. В итоге, Радкевич на каторгу не ехал, сидел в тюрьме, раздавал интервью репортерам. Те, в свою очередь подогревали публику. Русский «Джек Потрошитель» скоро выйдет на свободу, продолжит резать женщин. И кого он там примет за падшую — поди разберись. Натуральный национальный позор.
Эту историю мне «принес на блюдечка» глава медиахолднинга Ростеха — Перцов. Туда входило помимо «Слова» еще три ежедневные газеты, Русское телеграфное агентство, литературный журнал.
— Григорий Ефимович — жаловался мне Павел Петрович — Это же позор судебного делопроизводства. Фемида смотрит и плачет.
— Она же слепая!
— Это я иносказательно.
— Ясно. Наши газеты о деле пишут?
— Через день.
— Что же ты от меня хочешь?
— Прессы мало — развел руками экс-редактор Слова — Судейские хотят отправить дело на пересмотр — мол нарушения были в расследовании. Пора поднимать народ, хорошо бы митинг какой устроить или хотя бы пикеты…
— За ради одного убивца? Это из пушки по воробьям, — возразил я, хотя и подумал, что взбодрить организацию какой общей акцией было бы весьма кстати. — А скажи мне, что еще из громких дел на слуху?
— Как же, Григорий Ефимович, дело Бейлиса в Киеве, мы по нему заявление общего собрания присяжных поверенных публиковали, первыми! — Перцов покопался в шкафах и передал мне газету.
«… Общее собрание присяжных поверенных округа считает профессиональным и гражданским долгом адвокатуры высказать протест против извращения основ правосудия, проявившегося в создании процесса Бейлиса, против возведения в судебном порядке на еврейский народ клеветы, отвергнутой всем культурным человечеством, и против возложения на суд не свойственной ему задачи пропаганды идей расовой и национальной вражды. Это надругательство над основами человеческого общежития унижает и позорит Россию перед лицом всего мира, и мы поднимаем свой голос в защиту чести и достоинства России.»
Вот не помню такого. Дело Бейлиса проходили, общее несовершенство судебной системы, давление властей, то-се, а вот этого нет, не помню.
— И что же, — спросил я у Перцова, — власти смолчали?
— Как же-с! — Павел Петрович выхватил следующую газету из подшивки. — Против участников собрания выдвинуто уголовное обвинение по статьям 279 и 280 Уложения о наказаниях за «содержащиеся в заявлении оскорбления в адрес представителей власти и Киевской судебной палаты». Двадцать пять человек под следствием! Отдельное заявление Сената!
Так, это что же получается? В законодательной власти не без моих усилий мало-мало порядок навели, в исполнительной трудами Петра Аркадьевича все тоже приемлемо, а судебная власть у нас вразнос пошла? Последнее прибежище недобитых? Ну да, мы с грехом пополам ввели Верховный суд, но при этом не ликвидировали Сенат, этот рудимент «три в одном» — орган одновременно законодательной, исполнительной и судебной власти, да еще и назначаемый. Часть сенаторов успешно перебралась в верхнюю палату Думы, в Государственный совет, а часть так и осталась. И получился такой не пришей кобыле хвост огрызок — вроде ничего не решеает, но дофига палок в колеса навтыкать может. Пожалуй, пора и Сенат того-этого.
— И вот еще, — шеф-редактор продолжал листать прошлые выпуски, — дело против колонии где, якобы хулиганство, но власти утверждают, что имело место оскорбление величества.
О господи, этого только не хватало. Хотя готов поспорить, там наверняка мальчишеская глупость типа дурацких стишков или надписи в туалете.
— Со Станислав Теофиловичем я говорил, — дополнил Перцов, — господин Шацких утверждает, что все обвинения надуманы и «дело» создано исключительно из-за желания властей построить на месте приюта паровозного депо.
— Мнда… Железнодорожники мощную лапу имеют в судейских. Так, Павел Петрович, у нас тогда есть три, нет, четыре дела, где судебная власть проявила себя, так скажем, не с лучше стороны…
— Точно так-с, — кивнул глава Ростех-медиа.
— Срочно, по всей нашей корреспондентской сети, но негласно, запросите о других подобных случаях. Что-то мне подсказывает, что четырьмя делами мы не обойдемся. А будет их десяток-другой — так мы всю «Небесную Россию» на митинги выведем, и всех колонистов, и прочих поднимем. Не с единичным случаем надо бороться, а всю систему исправлять.
За честный суд? Поди плохой лозунг? Да под таким подпишутся, что левые, что правые… Решено. Будем митинговать и скандалить.
Столыпин орал — мамадорогая! Я, конечно, понимаю, что у человека работа нервная, кругом сплошные идиоты, но ведь себя поберечь надо, так кровью наливаться — жахнет инсульт и все, нет премьера — никакого Богрова не понадобится.
— Какой конгресс?!
— Мирный, Петр Аркадьевич…
— Какой, к чертям собачьим, мирный!!! Ты что, не видишь, что происходит???
— Подготовка к торжествам по случаю трехсотлетия дома Романовых, — спокойно ответил я, изо всех сил стараясь не возбуждать и без того раздухарившегося Столыпина.
— Вот именно! — шваркнул об стол укладкой, из которой разлетелись листы, глава кабинета. — Сплошь мероприятия, банкеты и заседания! Верноподданические!!! И ты им под бок собираешься втиснуть вот эту свору???
— Петр Аркадьевич, голубчик, да успокойтесь вы, ничего я не собираюсь. Дума постановила обратиться с прошением, вот я и выполняю.
Это была очередная задумка левых, которым все не терпелось, чтобы корабль империи наконец черпнул воды, вот они и раскачивали его изо всех сил. И ведь как хорошо рассчитали, стервецы! Коли конгресс разрешат, в Питер приедут социалисты со всей Европы и конфликты неизбежны, вплоть до полицейских репрессий. Не разрешат — тоже неплохо, прогнившая власть запрещает мирный — мирный, господа! — конгресс. И тем самым выставляет себя в дурацком свете. Как ни поверни, в любом случае ославят, прямо по «хармсовскому» анекдоту: «Лев Толстой … побежал догонять Пушкина. Пушкин же, не зная толстовских намерений, бросился наутек. Пробегая мимо городового, сей страж порядка был возмущен неприличной быстротою бега в людном месте и бегом устремился вслед с целью остановить. Западная пресса потом писала, что в России литераторы подвергаются преследованиям со стороны властей».
— Дума! Мало нам было ваших митингов! — отдуваясь, плюхнулся в кресло премьер.
Да, мы сумели вывести по стране немало народу. Во-первых, тех, кого это непосредственно касалось — колонисты, женская фракция, юристы. Во-вторых, стоило только запустить информацию, как народ ломанулся — «любят» у нас судейских и, почитай, у каждого, кто сталкивался со «столпами законности», есть к ним счеты. Эх, вот бы нормальные кодексы ввести, вместо диковатого Свода законов, где есть акты середины XVII века! И дело не в том, что они старые, вон, в Англии до сих пор на семисотлетнюю Хартию вольностей опираются, а в том, что устаревшие! Но это колоссальная работа, тут целая свора юристов нужна и года три-четыре, а у нас война на носу.
И что хреново, в такой ситуации мы не сумели удержать контроля над митинговой стихией — толпа, все лезут, всем надо свои претензии высказать, а у нас тут практически демократия и свобода слова. Вот те же самые левые и воспользовались, встряли везде, где смогли и под одну дудку затянули, что «несовершенство судебной системы есть признак окончательной деградации государственного управления», как завернул один оратор из эсеров. Ну и выводы соответствующие — чтобы исправить судебную систему, нужно поменять все государство. Для чего Думу распустить, назначить новые выборы, и прочее вплоть до «долой царя». Местами все это высказывалось в столь резкой форме, что губернаторы и полицейские, непривычные к такому разгулу, митинги принялись разгонять, дошло и до арестов, нагаек…
Столыпина я тогда с трудом утихомирил, он все порывался распустить Думу и отказался от этой затеи только после того, как получил доказательства, что именно этого левые и добиваются. А меня сопровадил подальше от Питера, в Кострому, вроде как проверить подготовку к юбилею.
Там к юбилею построили электростанцию, больницу, музей, замостили центр и пустили вторую очередь водопровода, развернули «кустарную, промышленную и сельскохозяйственную» выставку, заложили монумент в честь трехсотлетия. В принципе, если так подходить к делу и раз в месяц выбирать для торжественных мероприятий такого масштаба один губернский или областной город, то лет за десять можно очень недурно обустроить Россию. Так сказать явочным порядком. Не обошлось и без вмешательства небесников — еще в Думе приняли проект и открыли финансирование на создание Романовского педагогического училища, в кое предполагалось принимать без оплаты, но под обязательство семь лет прослужить в народном образовании. Так вот ушлые ребята чуть было не пустили финансы училища на памятник, дабы сделать его высотой в пятьдесят метров и размером в пол-Костромы. Пришлось впрягаться и в эти разборки, но успешно — стройку начали год назад и сейчас училище уже подвели под крышу, так что к осени можно вполне ожидать открытия. Заодно расширили и колонию костромскую, а на открытие приехал Шацких, которого я уже давненько не мог поймать — хозяйство большое, в шестидесяти губерниях и ста сорока городах, поди успей везде, вот он и мотался по стране.
Станислав Теофилович солидности не набрал, все тот же огонь в глазах, педагог-подвижник, но колонии говорили сами за себя: ежегодно выпускали несколько тысяч ребят с хорошей профессией, их нарасхват брали все — и флот, и армия (да-да, мы радиотелеграфистов учили), и промышленники, но и Ростех в первую голову, ему доставались лучшие.
Под эту поездку я выбрался и в костромские села, где работали четыре частно-общинных предприятия, растившие, в основном, местных коров. Помещики передавали в пользование луга и выпасы, наш банк кредитовал закупку племенного скота и постройку коровников, крестьянам оставалось только трудится. Не все шло гладко, и форма сотрудничества необычная, и завистников у хорошего дела всегда много, но мало-помалу двигалось, невзирая на все препятствия. Особенно порадовало запущенное осенью производство сыров, которое пробил тот самый Дмитрий Голицын, помещик Костромской губернии.
Из этой благостыни меня выдернула злобная телеграмма Столыпина — левые-таки провели свою конференцию! Вернее, Чрезвычайный международный социалистический конгресс. Одно счастье, что не в Питере, а в Базеле, но там, не стесненные никакими рамками, они дали себе волю и по всей Европе разошелся «Манифест о войне», от которого взвыли практически все правительства. Всем партиям II Интернационала предписывалось любыми средствами бороться против развязывания войны, а буде остановить войну не выйдет, то воспользоваться неизбежным экономическим и политическим кризисом и совершить социальную революцию! Не «превратить войну империалистическую в войну гражданскую», но буквально полшага до этой формулировочки.
Положим, я знал, что большинство подписантов всех этих крайне антивоенных воззваний, стоит только заговорить пушкам, переобуются в прыжке и бодро проголосуют за военные бюджеты. Национальное оборончество — поддержать собственное правительство или, по крайней мере, временно отказаться от борьбы против него. Что там социальный враг, когда вот он, бош или казак или разжиревший англичанин или австрияк, посягнувший на нашу священную землю! Так что пусть социалисты пока резвятся, ничего страшного, вот то, что они грозятся сорвать принятие в Думе военного бюджета, следуя решениям этого самого Базельского конгресса, гораздо хуже, потому как нам сейчас нужно готовиться изо всех сил и любая даже не палка, а щепка в колесах очень и очень некстати. Нет, потом те же эсеры резво проголосуют за бюджет, стоит начаться войне, но вот только как это сейчас объяснить Столыпину?
Ох, мать моя женщина, как же они трезвонят! Во всех церквях и соборах, разом… Вылеченная было двумя таблетками новомодного аспирина голова затрещала с новой силой, не дай бог еще ружейный салют бабахнут — я вообще окачурюсь.
Литургию в Казанском соборе вел лично патриарх Антоний в сослужении почетного гостя — антиохийского патриарха Григория — и целой толпы иереев, съехавшихся на праздник. В набитом публикой соборе, в плавающем запахе ладана и теплом духе от тысяч свечей я выстоял с трудом, но деваться некуда, протокольное мероприятие, с которого никак не сбежать. Триста лет не каждый день празднуют, а считается, что именно 21 февраля Земский собор избрал на царство Мишу Романова, не за заслуги, а по возрасту: «Миша Романов молод, разумом ещё не дошёл и нам будет поваден». Собственно, так и случилось. Сначала Мишей рулила мама, а как папа вернулся из плена и был назначен патриархом, так микроскопическое влияние царя так и вовсе исчезло. Наводит на разные мысли эта история…
Хорошо хоть думская делегация должна была встречать императора на ступенях собора — вышел, продышался, полюбовался на шпалеры войск и курсантов, сплошняком стоявших вдоль Невского. За спинами серых шинелей — народ, ажиотаж, праздник. Царь ехал из Аничкова дворца (Зимний он не жаловал, как и его отец, особенно после того, как на Дворцовой площади прочно угнездилось ответственное правительство Столыпина). Впереди сотня конвойцев в новых косматых бурках, из-под которых бьют в глаза золотым шитьем и прибором алые черкески, следом государь с Алешкой, за ними в отдельной карете обе императрицы, Мария и Александра Федоровны, потом великие княжны и вторая сотня конвойных. Кто всякие военные штучки любит — красотища, мечта униформолога.
Патриархи тоже встречали у входа, наш двинул речь, потом протодиакон зачитал манифест о юбилее. Где они такого здорового откопали — не знаю, не встречал раньше в Питере, огромен мужик и бас такой, что колокола отзывались резонансом. Если я и приврал, то самую малость — стекла в ближайших домах точно дребезжали. Феномен, как есть феномен. Интересно, как там у мусульман, евреев и буддистов? У них по плану празднования сейчас тоже богослужения и все такое.
Потом все пошло поживее — молебен, многолетие все тем же феерическим басом и вот тут грянули во все колокола. Бедная моя голова… счастье, что не в Петропавловке действо — там еще и пушки стреляли. При первой же возможности выпил еще два порошка аспирина, в три часа у нас официальные поздравления, на этот раз все-таки в Зимнем — Аничков дворец для церемонии такого масштаба просто маловат. Еще бы: все придворные чины, все фрейлины, все правительство, включая министров и начальников департаментов, генералы сотнями, Дума в полном составе обеих палат, да еще все чины первых трех классов, не вошедшие в предыдущие категории.
Вот, наверное, не будь у Ники с Аликс пасхальной тренировки, когда они со всем конвоем христосоются, не выдержали бы. А так — стоят, милостиво улыбаются, порой даже слово сказать соизволят. И завтра стоять будут, всем за один день не успеть, это хорошо, что я сразу отстрелялся и могу хоть немножко дел поделать.
А 23-го в Зимнем же — прием императором двухсот человек «народа», волостных старшин, ну и дальше по плану — балы красавицы лакеи юнкера и вальсы Шуберта и хруст французской булки, и в Прощеное воскресенье грандиозный парадный обед тысячи на три гостей.
Все пьют, гуляют, поздравляют друг друга — радость-то какая, династия аж триста лет просидела (вот японцы с их заявкой на 1300 с чем-то лет, небось, удивляются), а у меня очередной головняк. И такой, что аспирином не поправишь. Этого головняк называется Николай Александрович Второв. Владелец заводов, газет, пароходов, а если коротко — недорезанный «русский Морган».
Документы насчет него мне выдал Щекин. Да еще таким грустным вздохом… Милейший господин Второв, тихонечко так, понемножку, шажочек за шажочком, прибрал долговые бумажки ростеховского оптического завода и честь по чести подал в суд. И обычно неторопливая российская Фемида в первом же заседании довольно быстро склонилась на сторону рейдера, не иначе, как имея на меня зуб за недавние митинги и сердечную склонность к господину Второву. Слава богу, Варженевский успел подсуетиться и сыпануть песочку в машину судопроизводства и все на некоторое время застыло в шатком равновесии.
Заменивший покойного Самохвалова на должности начальника службы безопасности, экс-полковник Ерандаков уже рыл землю, пытаясь отыскать причины такой фемидиной склонности, в Гусь-Мальцевский выехала целая делегация во главе с Леной на предмет внутреннего аудита.
И ведь как выбрал место и время, стервец! Сызранские-то заводы под неусыпным присмотром, а Гусь на отшибе, да еще эти торжества…
Хорошо, что во время поздравительных речуг делегаций, меня посадили не в первом ряду. А так я спокойно изучил все документы, поразмышлял. Временный вариант представлялся таким — втихаря перевести активы завода на другое юридическое лицо, пусть Второв потрошит пустышку. Постоянное решение — закон против монополий и олигополий. Под него «русский Морган» попадала на 100 % Да и левым будет еще одна кость, за которую можно выторговать что-нибудь. Поди Чернов и Ко будут счастливы прижать хвосты капиталистам. Думаю, долго этот закон не проработает — начнется война и дробить монополии станет не с руки. Тут будет другой закон — умри, но оборонзаказ выдай. Зато появится тема национализации, и вот тут Второву можно будет по второму кругу прижать хвост.
Я просмотрел список активов Николая Александровича. Золотодобывающее товарищество, военно-шорные и кожевенные заводы, мануфактуры, банки… О, электросталеплавильное производство строит! Да, тут есть чем поживиться и привезти Второву ответку. Мало им Полякова, короткая память оказалась у русских банкиров и промышленников. Ничего, напомним, кто такой Распутин.
— О чем задумался, Григорий Ефимович? — ко мне подсел председатель КГБ Туркестанов.
— Грехи отмаливаю, Василий Георгиевич — вздохнул я.
— Слышал, что удачно искупался в проруби — усмехнулся князь — Смыл грехи то!
Глазами Туркестанов мне показал, что в курсе истории с фаворитом. Ну это и понятно. У новой русской «охранки» глаза нынче везде. Туркестанова хвалят, он усидел в кресле после теракта на Забалканском проспекте, выборов в Думу. Реформа спецслужб пошла на пользу стране, левых боевиков крепко так подвывели, шпионов всяких за кадык взяли, порядка стало явно больше.
— Грязь с души полосканием жопы не смоешь — грубо ответил я, провоцируя князя — Человеком нужно всегда быть, а не по календарю.
— Золотые слова, Григорий Ефимович. Я решил подойти, чтобы еще раз заверить вас в глубоком уважении и преданности. Помню, чьими трудами вознесся на этот Олимп — глава КГБ окинул взглядом золотую лепнину тронного зала Зимнего — И после того случая на Забалканском — мы были готовы рассчитаться. С переплатой.
— Верю, верю — взмахнул руками я — Еще посчитаемся с «англичанками». И не только с ними…
— Я к вам вообще-то с предложением…
Ну еще бы. Как там, «все люди делятся на две категории — от первой нужно что-то мне, второй нужно что-то от меня».
— По просьбе военного министерства, — уточнил Туркестанов. — Решено негласно провести проверки нескольких корпусов и дивизий…
— Что, вот прямо сейчас?
— Именно, никто такого не ожидает. Празднования — все расслабились…
— Хорошая мысль, а я-то тут причем? Я ведь не по военному министерству и даже не в думском комитете по обороне…
— Для конспирации, — усмехнулся князь, — понимаете, Григорий Ефимович, в инспекции должен быть исключительно авторитетный человек, чье мнение командиры на местах не смогут оспаривать. А господа Редигер, Палицын и фигуры сравнимого калибра как раз и заняты на торжествах и назначать их равно преданию всего дела огласке. Конечно, можно назначить инспектора именным указов мператора, как Главнокомандующего, но это тоже мгновенно станет известно.
Да уж, секретность на высоте. Может, сформировать какой сводный генеральский и офицерский полк, например, в Туруханске и отправлять туда всех, кто допустил утечки или разболтал вверенное? Пусть там тренируются секретные документы составлять, передавать и хранить…
По четыре в ряд, красавцы. Рожи румяные, довольные, усы вразлет, кони сытые, ухоженные, крупы лоснятся, сбруя начищена, сабли о пряжки и стремена звякают. Все-таки гусары это нечто особенное, даже в полевой форме и серых шинельках, никакого тебе шику с браденбурами-доломанами-ментиками, разве что медные розетки на сапогах поблескивают — а как себя держат, стервецы! Куда там уланам или драгунам, разве что казакам пофиг, у них собственная гордость.
Тут, понимаете ли, в кавалерии существуют и те, и другие, и третьи — в каждой кавалерийской дивизии четыре полка. И нет бы однородных, чтобы хоть чуть-чуть, да попроще со снабжением, так обязательно всех четырех видов. И хорошо еще, что кирасиры только в гвардии, а конно-гренадеры давно отмерли, а то бы ух, размахнулись реформаторы.
Среди которых самый главный — Николай. Только реформы у него все больше внешние, столько в армейской форме начудил за последние годы, прямо беда. Ну вот к чему гусарам в грядущей войне кивер? В Берлин парадным строем заходить? Так до него еще добраться надо. А в окопном быту кивер неудобен — фуражку или тем более папаху сплющил да сунул в чемодан, а киверу специальный футляр нужен. И все эти выпушки-петлички… Военным (а особенно гусарам), конечно, нравится, их вообще хлебом не корми, а дай в красивой форме повыпендриваться, тем более, если она от конкурирующих полков отличается. А интенданты пусть мучаются. И ведь война, что характерно, весь этот выпендреж нивелирует, будут все как один ходить в зеленом и не отсвечивать золотом шифровок или алыми чикчирами. Лучше бы вместо украшательства лишний пулемет на повозке в полк. А то по одной тачанке на эскадрон маловато.
Главным в нашей поездке был инспектор кавалерии Брусилов, тот самый. Мне казалось, что он должен быть уже командующим армией, но нет, он пока на должности пониже. Наверное, это оттого, что я сдвинул НикНика и прищемил гвардию, отчего застопорилось производство у многих офицеров. Надо будет исправить, такими «брусиловыми» раскидываться никак нельзя.
— Хорошо идут! — порадовался Алексей Алексеевич, длинный и худой, как жердь.
Командир изюмцев, полковник Мирбах, довольно встопорщил усы.
— Да, это замечательно. Достойно восхищения, — поддержал и тут же обломал я. — Ежели, конечно, кроме парадного прохождения ещё и грузовики с аэропланами освоили, тогда вообще слов нет!
Полковник как-то разом поскучнел, но перед лицом высокой комиссии поспешил доложить:
— Аэропланы, господа, прекрасная новация. В сочетании с кавалерийской разведкой просто великолепно! Позволяют почти без задержки получать сведения о противнике. И вымпелами доставлять приказы передовым подразделениям!
Ну да, самолеты пока только в разведку летают. Еще итальянцы, когда год назад с турками дрались, гранаты вниз кидали и полгода назад болгары туркам же на голову самопальные бомбы бросали, но большого впечатления на военную мысль не произвели. Что естественно — авиация действовала, так сказать, в порядке импровизации и «поштучно». А у нас только для здешнего корпуса подготовлено двадцать самолетов. И сызранский завод втихую разработал взрыватель и авиабомбу, не говоря уж о такой фигне, как «чеснок» и свинцовые стрелки, которыми можно действовать против вражеской конницы.
— А что насчет автомобилей? — не дал соскочить с темы Брусилов.
— Автомобилями, при всех их достоинствах, — осторожно начал Мирбах, — я бы считал необходимым действовать отдельно от кавалерийских частей.
— Обоснуйте, — в голосе генерала прорезались командные нотки.
— Командиру кавалерийского подразделения, кроме всех прочих задач, предстоит снабжать автоотряд несвойственным для конницы довольствием — газолином, смазками и так далее. Если корм для конского состава можно добыть фуражировкой, то для автомобилей такой способ неприемлем.
— Хм, — недовольно отреагировал Брусилов. — В состав дивизии входит также и конно-артиллерийский дивизион, его тоже предстоит снабжать снарядами и прочим, несвойственным для конницы.
— На дивизионном уровне это вполне разумно, но авторота в составе кавалерийского полка создает излишние сложности, ваше превосходительство!
— Алексей Алексеевич, — влез я, — а может, действительно, перевести автомобили на уровень выше? Не авторота в полку, а батальон при дивизии?
— Это зависит от Главного штаба, Григорий Ефимович. У вас же неплохие отношения с Палицыным? Думаю, он не откажется вас выслушать.
Ну вот. Инициатива наказуема, влез с вопросом и тут же превратился в докладчика. Но перспектива избавиться от бензиновых чудовищ и сосредоточиться исключительно на экологически чистых лошадках явно обрадовала Мирбаха, он, уловив паузу, немедля пригласил нас отобедать в офицерском собрании полка. Святое дело — голодная инспекция злее сытой, но у нас были совсем другие планы. В здании штаба полка Брусилов махнул рукой адъютанту, принял от него вынутый из портфеля пакет и передал его командиру изюмцев.
По мере чтения радужное настроение покидало Мирбаха. Дочитав, он поднял встревоженные глаза и на всякий случай спросил:
— Шифром?
Я только пожал плечами — содержимое конверта до меня не довели, это их армейские штучки.
Генерал не менее равнодушно ответил:
— Все должно быть в приказе, Николай Николаевич.
Разворачивать вьючную радиостанцию и шифровать радиограмму собрался почти весь офицерский состав полка. Первую задачу с грехом пополам выполнили, призвав на помощь двух вольноопределяющихся. Один из них оказался студентом Киевского политеха, а второй так вообще Императорского технического училища, так что через какой-то час станция ожила, а через второй была готова к передаче. Это при том, что норматив подразумевал подготовку и работу «с колес» или, в данном случае, «с седла» через полчаса, а сызранские радиотелеграфисты вообще управлялись за пятнадцать минут.
Но торопились со станцией зря — процесс шифрования занял гораздо больше времени. Описать его лучше, нежели это сделал Гашек в бессмертном «Швейке» у меня вряд ли получится, но офицеры российской императорской армии отнюдь не превзошли офицеров армии императорской и королевской.
В половине третьего часа киевский вольнопер, запинаясь и чертыхаясь, отстучал радиограмму. Еще через полчаса пришел ответ — похоже, в Ровно офицеры оказались посмышленее. Тем не менее, прохождение приказа по инстанциям между гусарским полком в Луцке, штабом корпуса в Ровно и Селенгинским полком в Дубно заняло около шести часов. Все это время я сдерживал себя и только Брусилов искоса поглядывал, как я кусаю губы и наливаюсь дурной кровью.
— Посыльный бы за три часа доскакал, — в сердцах брякнул Мирбах, когда из Дубно кодом отстучали подтверждение того, что полк выдвигается маршем на соединение с гусарами.
И вот тут меня прорвало.
— Русские инженеры, — попер я буром на полковника, — ночей не спят, пластаются, чтобы у русской армии была лучшая в мире связь! А русские офицеры, даром что кругом паровозы и самолеты, все в наполеоновские войны играются и технику не признают! Я лично — лично!!! — доложу обо всем императору!
Но тут опять заверещала станция — пришел новый приказ, гусары должны разыскать селенгинцев на марше и развернуть их в Ровно. Мирбах скрылся с глаз долой, а я сердито дернул генерала:
— Едем в Ровно.
— На ночь глядя? — удивился Брусилов.
— Именно. Заснуть я уже не засну, так хоть проветримся.
Автомобиль мы реквизировали у Мирбаха — он был рад хоть так спихнуть нас подальше, в Ровно добрались к полуночи, задубевшие и покрытые коркой снега и грязи. Гостиница, ванна, кровать, спать.
В штаб корпуса к генералу Повальнюку мы отправились с утра и там нас ждала первая хорошая новость — гусары свое дело сделали, нашли и повернули пехоту на Ровно.
Пока солдатики топали, нам дали поиграться в любимые мужские игрушки — новые стрелядлы.
— Пулемет системы Мадсена легче примерно на два фунта, но гораздо сложнее ружья-пулемета Федорова-Дегтярева, — скрипел пожилой капитан-оружейник. — Тем более дисковый магазин пулемета Федорова работает без пружины, что гораздо надежнее.
Я наморщил лоб — это что же, наши сестрорецкие предвосхитили идею Льюиса?
— Причем магазин Дегтярева существует в двух вариантах — одно- и двухрядный.
Ну точно, я покрутил в руках плоские блины магазинов — поворотная система, здравствуй, товарищ Сухов! А сам пулемет очень похож на тот ДП, что я помню, только без раструба и кожух длиннее, почти на весь ствол.
— Большим преимуществом ружья Федорова, — продолжал капитан, — является использование трехлинейного винтовочного патрона, что весьма упрощает снабжение. Именно поэтому мы пока отказались от так называемой автоматической винтовки господина Федорова, для нее потребны патроны меньшего калибра.
Винтовка Федорова выглядела непривычно, чего-то Владимир Григорьевич наворотил… Ладно, легкий пулемет есть — уже большой плюс. Только вот что-то я его у гусар не видел…
— Скажите, а под пистолетный патрон новое оружие есть?
— Да, вот, — с некоторой брезгливостью капитан добыл из шкафа нечто, похожее на внебрачное дитя ППС и Стена. — Но ни для пехотного, ни для кавалерийского боя так называемый пистолет-пулемет Дегтярева непригоден.
Эх, дядя, это ты еще про окопную войну не знаешь. Пригоден, еще как пригоден. Ну да ладно, для начала надо разобраться с пулеметами.
— Когда корпус получил пулеметы Федорова? — обратился я к Повальнюку.
Тот переспросил у начальника штаба, что-то посчитал, шевеля губами…
— В начале октября, пять месяцев тому назад.
— Почему их нет в Изюмском полку?
— Все находятся на складах, поскольку зима не дает возможности полевого обучения. Как только войска выйдут в летние лагеря…
Твою мать! Тут каждый день дорог, а они лета ждут! И ведь тоже — генерал из дедушек, даром что с Японией повоевал, все делает так же неторопливо, как было при Наполеоне. Орать на генерала шестидесяти пяти лет от роду совсем неприлично, поэтому требование немедленно передать новое оружие в войска и начать его освоение я выдал сквозь зубы.
Первое подразделение Селенгинского полка появилось в Ровно через двое суток после приказа совершить марш-бросок. То есть путь в семьдесят километров они одолели со средней скоростью менее полутора километров в час. А последнее подразделение отстало еще на девять часов из-за проблем с обозом.
— Господа, у нас на дворе двадцатый век! — страшно шевеля пиками усов, выговаривал командованию корпуса Брусилов. — Сейчас, как вы и без меня знаете, быстрота действий войск приобретает решающее значение, а лучший полк корпуса показывает результат, который никак нельзя признать удовлетворительным. Предполагалось, что полк совершит ночной безостановочный марш и достигнет Ровно не более, чем за тридцать часов, опоздание составило от пятнадцати часов до суток!
Брусилов отложил бумаги, глянул в мою сторону и закончил:
— Также обращаю ваше внимание на неисполнение приказа о немедленной передаче нового вооружения в войска.
Все, инспекция окончена, остался неформальный завтрак с командованием корпуса и можно ехать обратно.
Черт, вот же привязалась песня! Я в сердцах отложил вилку — пели-то гусары отлично, вот еще бы так воевали. Ладно, хватит, сейчас доедим, и на поезд, своих дел выше крыши.
— Господин генерал! Господа! — дежурный офицер штаба корпуса явно был растерян и запыхался от бега.
— Что случилось, Матвей Матвеевич? — недовольно проворчал Повальнюк.
— Сербы атаковали австрийцев в Боснии!
Оппа, а это война…
В телеграфном отсеке моего поезда было, пожалуй, горячей, чем в паровозной будке у топки. Первым делом я отбил Стольникову коммерческую телеграмму «Грузите апельсины бочками», по ней зафрахтованные и купленные корабли с экипажами выходили в порты ожидания поближе к Кильскому каналу.
Дальше на телеграф сел Брусилов с отчетами об инспекции, а я начал разбирать бланки, вчитываясь в криво наклеенный текст. Движуха между Адриатическим, Эгейским и Черным морями, в особенности после начала войны балканской коалиции против Турции, шла нон-стоп — беженцы, албанская проблема, внутренние разборки, раскаленная Македония, австрийское «умиротворение» в Боснии… Вот с Боснии и занялось — австрийцы зачищали какую-то деревеньку, беженцы рванули через границу в соседнюю сербскую часть. Тамошний полковник не выдержал — похоже, среди пострадавших были его родственники — пошел в атаку, выбил австрийцев с хуторка под названием Тушак. Погибло восемь военных, включая лейтенанта. А он оказался непростым, тоже с родственниками, только в Вене. Те подняли бучу при дворе Франца-Иосифа, Австро-Венгрия выдвинула ультиматум Сербии — международное расследование, выдача преступников. Но «с Дона выдачи нет» — Белград гордо промолчал и на первый ультиматум, и на второй.
Вена начала мобилизацию. Сербский посол бросился к Николаю в ноги, тот дал слабину, стал рассылать телеграммы Францу-Иосифу, Вильгельму. Забряцала оружием Франция, возмутилась Англия. Последняя потребовала прекратить мобилизацию и срочно созвать международный конгресс. Во все эти бесконечные говорильни никто уже не верил — Германия объявила о полной поддержки Австро-Венгрии, начала переброску дивизий к соседям…
Кризис развивался медленно, но верно. Как только Брусилов освободил телеграф — пошли новые сообщения о взрывах в Эльзасе, еще одной пороховой бочке Европы. Поменьше, конечно, чем Балканы, но прямо по границе между Францией и Германией.
— И что тут у нас «Ухо Дженкинса»? — Брусилов читал телеграммы у меня из-за плеча.
— Казус белли?
— Вы знаете подобные термины?
— Пообтесался в столицах — покивал я, вспоминая про ухо. Кажется, какой-то испанский капитан в 18-м веке у берегов Флориды взял на абордаж британского судно контрабандиста Роберта Дженкинса. После чего отрезал ему в назидание ухо. И предложили показать его своему королю — мол, если британская корона продолжит поддерживать контрабандистов, ухо отрежут уже монарху. Что, разумеется, возмутило все английское общество от и до, Дженкинса даже пригласили в парламент показать то самое благоразумно заспиртованный орган, после чего Англия объявила войну Испании. Лимонники здорово так пощипали в Карибах испанцев, и даже отвоевали для себя целый штат Джорджия в Штатах.
— Война неизбежна — вздохнул Брусилов, закончив читать телеграммы — А мы опять не готовы.
— Ну это вы, Алексей Алексеевич перегибаете — возмутился я, который последние 5 лет не слезал с армии — А самолеты? А крепости? Скорострельные ружья Федорова? Броневики?
— Ростех на высоте — покивал генерал — Но мало же! Вон автоотряд на армию — всего один. Новые пулеметы в войска до сих пор не поступили — на складах лежат!
Склады! Вот что было главным моим достижением. Последний год судя по документам Палицына выработка снарядов и патронов резко увеличилась. Даже с увеличенными нормами расхода — мы закрывали все бодание с немцами на западной границе в 14-м году. А там, дай бог, экономика встанет на военные рельсы…
— Готовьтесь ехать в 3-ю армию, в Галицию — тихо произнес я — Там все решаться будет. Буду добиваться вашего назначения.
— К Рузскому? — сморщился Брусилова. Похоже с командующим он не особо ладил.
— Оружие это важно, но координация войск важнее. Нам надо сразу добиться какого-то военного успеха — вздохнул я — На победы в Польше — надежды мало.
— Немцы могут поставлять к фронту до 30 военных составов в сутки — генерал полистал документы — Мы даже половины не осилим. Все решит логистика. И вступление в войну Франции с Англией.
На последних я надеялся мало, махнул рукой:
— Дай Бог помогут выдержать первый удар. Именно поэтому Галиция.
Уже на подъезде к Москве пришла новая телеграмма. «Черная рука» угрохала губернатора Боснии Потиорека. Стрелял не Гаврила Принцип, а некий Неделько Чабринович. Впрочем, в облаве схватили и Принципа тоже. Австрийцы перешли границу, объявили войну Сербии. Король с говорящим именем Петр I, запросил официальной помощи у Российской империи и Антанты.
Франция с Англией объявили о частичной мобилизации. Тут же последовал резкий окрик из Берлина. Телеграммы мы дочитывали уже в комнате связи Киевского вокзала. Европа как по команде сошла с ума — многотысячные манифестации сотрясали Лондон, Берлин, Париж, Вену, даже тихая Бельгия объявила мобилизацию.
Манифестациями полнилась и Москва. Патриотические толпы с криками в стиле «Не потерпим! Не посрамим!» шарахались по бульварам от кабака к кабаку, где заставляли музыкантов играть «Боже, царя храни». Но как-то упорядоченно и не очень шумно — как оказалось, московское руководство небесников мгновенно просекло, во что это может вылится и организовало «дружины по охране общественного спокойствия», а к ним впридачу и «пункты добровольной мобилизации», как в прошлый раз. Оттого и орали тише (а ну как заметут в окопы?) и пьяных не заметно (их дружинники под белы руки выводили из толпы и отправляли по домам, а буйных сдавали полиции). Надо еще будет подсказать московским немцам поменять фамилии на вывесках на русские, а то дураков у нас лет на двести вперед припасено, найдется какой ультра-патриот «немцев громить» и пошло-поехало. И это при том, что у нас среди офицеров немцев если не каждый третий, то, похоже, каждый пятый. До фига, в общем. Да и в обществе «немцев», как настоящих, по крови, так и всяких бельгийцев-шотландцев-шведов, кто вообще не при делах, тоже навалом. Вогау всякие, Лесснеры да Нобели, несть им числа.
Российский ультиматум Австрии бабахнул в день нашего приезда, на что Франц-Иосиф ответил всеобщей мобилизацией, следом то же самое приказал Николай. Немцы, как ни странно, потребовали от России остановиться и наорали на Францию, чтобы та не рыпалась, что гордому галльскому духу перенести было никак невозможно и под «Марсельезу» распахнули свои двери призывные участки от Гавра до Марселя.
«Ах, так!» — раздалось из Берлина и Дойчланд, которая юбер аллес, объявила войну России и на всякий случай вперлась в Люксембург. Дальше все посыпалось костяшками домино, все, кроме англичан, торопились объявить войну, одинокое заявление Италии о нейтралитете потонуло в звуках бравурных маршей. Следом за Люксембургом немцы вперлись и в Бельгию, осуществляя план Шлиффена, благо в теплой Европе дороги уже просохли, и Англия, которая так и не смогла отвертеться от статуса гаранта бельгийской независимости, тоже влезла в общую бойню.
И вот тут жахнуло в Кильском канале. Я успел как раз добраться до Питера, где о подробностях операции рассказал сияющий, как золотой империал, Стольников.
— Два корабля, под португальским и голландским флагами, вышли из Амстердама, еще два из Копенгагена под шведским и датским, и последний под испанским из Мальме.
— А как добились того, чтобы все одновременно оказались на месте?
— Да очень просто, приказ им отправили — быть в такое-то время такого дня в канале и там вскрыть пакет. Ну а в пакете — туши свет, сливай воду! — захохотал капитан.
Никодим Николаевич имел полное право смеяться, он один сделал, пожалуй, больше, чем весь Балтийский флот в известном мне варианте истории, подложив Хохзеефлоту свинью такого размера, что с ее тушей им возиться как бы не год.
По сообщениям корреспондентов-нейтралов, в Кильском канале и одноименной бухте установлены «сотни мин», два корабля самозатопились непосредственно в канале, еще два — на фарватерах бухты. Немцам удалось перехватить только одно судно, но его капитан подорвал его вместе с пришвартовавшимся для досмотра миноносцем, так что там на дно вместо одного коробля легли два.
Судя по рожам немногих обедавших за соседними столиками морских офицеров, сия радостная весть дошла и до них тоже, а уж как, наверное, ликовали в Англии!
— Крути дырку в сюртуке — пошутил я — Добьюсь тебе Святого Владимира. Первую степень не обещаю, но вторую или третью вытребую, может, и с мечами.
— У кого требовать то? — развел руками Стольников — Военного министра как нет, так и нет. А без его визы…
Вот же черт! России в войну вступать, а у нас ключевого министра в правительстве нет. Сразу после обеда поехал к Столыпину.
— Все знаю — отмахнулся Петр Аркадьевич — Уже все плешь проели. И левые, и правые, из Царского каждый час телефонируют. Когда внесешь в думу, когда внесешь в думу?? А кого вносить?
— Так что с Редигером случилось? Я как очнулся — а он в отставке! Из Питера уехал… В ссылке что ли?
— Довыступался в Думе — мрачно ответил Столыпин — Скандал с ним большой был. Не хочу об том.
— Критиковал кого?
— И критиковал. И документы из его министерства утекли важные. О закупках, военных конкурсах… Там воровство вскрылось, туркестановские уже работали. Все бы решили кулуарно, между собой. Нет, надо было утечку сделать! Левые в Думе скандал подняли, а у нас предвыборная кампания на носу.
Я поставил себе галочку в уме — узнать, кому же это так сильно Редигер наступил на ногу. Великих князей мы большей частью выперли из страны, неужели сам Петр Аркадьевич руку в бюджет запустил? Вроде не водилось за ним такого раньше.
— И кого же вместо него?
— Владимира Александровича сватают из Царского.
— Сухомлинова??
Я выругался про себя. Не было печали — купила баба порося. Да на этом сатире Сухомлинове пробу ставить негде. Бездарный министр, противник технического прогресса в военном деле. В моей истории его в 15-м году за снарядный голод погнали к хренам, даже под суд отдали, а тут склады полны и он просидит до самого конца войны. Крови нам все попьет…
— Только не Сухомлинов! — ударил я кулаком по столу — Видал его в Думе. Черный человечишко, гнилой.
Столыпин поморщился, но кивнул — Хорошо, что мы понимаем друг друга. После Редигера снабжением армии занялся генерал Поливанов. Его хочу двинуть в Думу.
— Поддержим! — тут же согласился я. Гучков и Ко конечно, с этого много что поимеют — Поливанов это их человек. Но если я успею первым… а я успею! То тут возможно и Ростех пристроить и Гучкова в должниках поиметь.
После Зимнего метнулся кабанчиком в Царское, разведать ситуацию. Никса усиленно молился в домовой церкви — пришлось идти в семейное крыло, к Аликс. С ней у нас был холодок в отношениях, который впрочем «метеоролог» старательно по моему требованию «растапливал».
— Каковы настроения? — первым я все-таки решился поговорить с Демчинским. Фаворит был услужлив, гибок, его поклону мог позавидовать самый опытный придворный.
— Его Величество в молитвах. Все просит Всевышнего о совете и поддержки. В Великий пост вошел, шеф-повара вызывал, выговаривал ему за скоромное на столе. Ее Величество приблизило к себе графиню Воронцову-Дашкову. Софью Ивановну. Поговаривают, что…
— Мне то не интересно — отмахнулся я о новости о новой фаворитке Аликс. Меня сейчас другое волновало. — О войне что говорят?
— О войне… — задумался Демчинский. — Государь жалеет, что не успел с Вильгельмом договориться.
Ну да, как же. Я еще в школе, когда проходили Первую Мировую, думал «Вот же дураки, а еще кузены! Могли бы раз-два приказать и никто бы не воевал!» А потом, в универе, когда влез в документы и серьезные источники, в какой-то момент настигло озарение — все эти цари-короли-императоры такие же песчинки между колоссальных жерновов, как и последний солдат в окопах. Ну, может песчинки золотые, и оттого более заметные, вот и вся разница. Тут такие тектонические силы к войне тащили, так все это давно зрело, что ничем иным, кроме бойни и кончится не могло. А случись кто против — так грохнули бы, как Фердинанда. Даже помню, как поймал себя на мысли, что марксисты с их теорией кризиса империализма куда ближе к истине, чем верящие в возможность отменить войну приказом сверху.
— А государыня?
— Ее Величество с цесаревнами обсуждали, что они могут предпринять для помощи русскому воинству.
— И что надумали?
— Пока ничего-с, кроме лазарета в Царском селе и санитарного поезда.
— Одним лазаретом, боюсь, не обойдемся. И поездов надо больше, каждой цесаревне по одному для начала…
— Думаете, потерь много будет?
— Да уж немало, коли вся Европа задралась, — разлохматил я бороду. — Вот еще, скажи, что коли всех ранетых в Москву повезут, то большая беда будет. Пусть по разным городам развозят.
— Обязательно скажу-с!
Разговор с царской семьей оставил тягостное впечатление. В затяжную, кровавую войну никто не верил. Николай продолжал перестукиваться телеграммами с кузеном, призывал к примирению. Но Германия пребывала в шоке от истории с Кильским каналом — на послания из России уже никто не отвечал. Войска выдвигались к границе, начались перестрелки в Пруссии и Польше.
Судя по дайджестам прессы из посольства в Берлине, которая пришла в Царское — немцы грешили на англичан.
— Надо бы забирать наших дипломатов из Вены.
Дети были уложены, в палисандровой гостиной остались только мы с Никсой. Аликс сослалась на головную боль и в сопровождении новой фрейлины — миленькой Софьи Воронцовой — ушла к себе.
— Да из Берлина також — я тяжело вздохнул. Предстоял тяжелый разговор с царем, который похоже витал в эмпиреях.
— Да, да, телефонируй Григорий, Извольскому. Пусть начинают эвакуацию — Николай достал портсигар, я подвинул к нему пепельницу — Очень надеюсь на твою помощь. Сейчас нам как никогда надо быть сплоченными.
На столе у Никсы лежал черновик манифеста о мобилизации и план развертывания. Пока слуга давал прикурить царю, я скосил глаза, быстро просмотрел пункты. Ну в манифесте ничего интересного не было — патриотические призывы, «следуя своим историческим заветам, вопреки нашим надеждам…», заявления, что Россия не допустит оккупации Сербии и все такое прочее. А вот план развертывания был интереснее. В течение первых двух суток должны быть приведены в боевую готовность кавалерийские соединения и части, выдвинуты на западную границу для прикрытия мобилизационного развертывания. То есть это уже послезавтра. На 8-й день планируется закончить мобилизация кадровых пехотных дивизий. Сразу же открываются оперативные перевозки войск и их стратегическое сосредоточение. На 13-й день в действующей армии должно быть 96 пехотных и 37 кавалерийских дивизий — 2,7 миллиона человек в дополнение к миллиону резервистов и войск крепостей. На 15 — 18-й день мобилизацию планировалось завершить развертыванием еще 35-и пехотных дивизий второй очереди. Всего 45 суток на все про все.
Удивила мобилизация не всех скопом, а по годам рождения, волнами. Это здорово, не иначе Главный штаб додумался, а то в моем варианте истории в армии возникла дикая проблема — первыми загребли унтеров, для которых в частях даже не было должностей, их ставили простыми солдатами. Ну их и повыбило в первых сражениях, и во вновь формируемых полках пришлось делать наоборот — ставить солдат на унтерские должности. Поскольку все военные авторитеты в голос твердили, что сержанты (ну, то есть унтера) — костяк армии, можно представить, к чему такая бестолковая мобилизация привела. Я-то уверен, что косяков военная машина Российской империи и тут наплодит, но хоть одним меньше.
Я встал, придвинул с дальнего конца стола карту развертывания. Пока Николай пускал кольца вверх, прикинул, как будут развиваться военные действия в этой реальности. В маневренной схватке — мы немцам не конкуренты. От Восточно-Прусской операции удалось отползти еще года четыре назада, при Редигере. Все эти наступления вдоль мазурских болот и озер… Отрежут, окружат, к Пасхе мы останемся без 2-й армии. Но надо ехать к Палицыну — вдруг эту глупость все-таки реанимировали…
Значит, атакуют немцы, занимают, Ченстохов, Калиш и далее на восток. Спрямляют линию фронта с Австрией.
— Григорий, как думаешь — прервал мои размышления Николай — Надо ли высылать графа фон Пурталеса? Мы с Якобом играем на бильярде по субботам.
Семен Семеныч! Ну е мое… Тут война с Германией началась, народ громит лавки с немецкими названиями, а царь про бильярд фон Пурталесом думает…
— Мыслю, график сам уедет. Ноту о начале войны же он уже вручил?
— Вчера — царь пустил новое кольцо вверх. Большое — Плакал говорят потом.
Теперь требуется проконтролировать Туркестанова и Комитет. Чтобы сразу после отъезда фон Пурталеса — зачистили всю германскую шпионскую сеть. Иначе, это будет не война, а игра в поддавки.
— Ставку Главнокомандующего надо бы создать побыстрее. Начальника генерального штаба, генерал-квартирмейстера, всяких дежурных… Чтобы каждый день собиралась, решения принимала.
— Думаешь нужно? — Николай пожал плечами — А если война долго не продлится?
Я промолчал.
— Да… — царь затушил сигарету в пепельнице — Все это так некстати! Испортили 300-летие, летний отдых тоже насмарку… Кстати, Григорий, а что думаешь насчет роспуска Думы? На войне эта говорильня точно не нужна.
— Конституцию тоже? — я показал руками крест.
Тут Николай и задумался. Крепко так. Одно дело разогнать Думу. Другое — ломать основы государства. Пусть новые, не устоявшиеся еще.
— Нынче нам нужно быть сплоченными, в одной лодке все плывем — я встал, подошел к окну.
По аллее парка шел патруль казаков, фонарики подсвечивали подстриженные деревья. Царская семья продолжала жить в Парадизе, который мог быть разрушен любой бомбой. Кстати, о них. Надо срочно делать части ПВО. Пройдет год, другой, появятся тяжелые, дальние дирижабли с неплохой такой бомбовой нагрузкой. Требуется защитить как будут говорить в будущем «центры принятия решений». Царское, Питер…
— С левыми дружбы не будет — Николай наконец, отмер — Эсеры, большевики — там предатели через одного. Спят и видят как война поможет разрушить монархию.
— Ими я займусь. Депутатство не освобождает от призыва в армию.
В этом месте Николай засмеялся. Да так, что в двери заглянули слуги.
Хотели как лучше, а получилось как всегда. Англичане, конечно, от закупоренного Кильского канала в полном восторге — еще бы, немецкие дредноуты заперты на Балтике! Да только вот Балтфлот нерадостен, видал я тут адмирала Эссена, от него пар шел покруче, чем от адмиральского катера. Мины валить он приказал, когда еще ни черта толком не ясно было и только благодаря этому поспел подготовить встречу германцам. Первый набег на Либаву стоил им легкого крейсера и парочки миноносцев, а вот когда последует русская ответка, бог весть — первый линкор, «Севастополь», дай бог только осенью введут в строй. Правда, в достройке еще три на Балтике и три на Черном море и теперь Дума без колебаний проголосует за дополнительное финансирование «Измаилов», но готовы они будут года через полтора, не раньше.
В рассуждении, чем помочь флоту я сидел в Юсуповском, когда ко мне пробился Ханжонков. Как обычно, он желал получить государственных денег в наше совместное СП. Работал киностудия в Крыму, в Москве — все это приносило приличные такие прибыли. Правда, и проект в этот раз был поинтереснее, полноценная экранизация «Войны и Мира».
— Мы переживаем вторую Отечественную войну! — воодушевленно окучивал меня кинематографист. — Публике, как вы выражаетесь, зайдет! Опять же, основой сочинения графа Толстого, немало для вас сделавшего!
— Все вы верно говорите, Александр Алексеевич, только фильма такая провалится, сейчас другие нужны.
— Почему же? — опешил режиссер.
— Ну смотрите сами, вы желаете снять аж восемь частей по роману, который представляет интерес для образованной публики. А сейчас нам с вами нужно охватить и необразованную. За те же деньги можно снять дюжину фильм про русского солдата, который побеждает турок, немцев австрияков — где силой, где стойкостью, где смекалкой, и на такие фильмы пойдут все!
— М-м-м… Суворов? Румянцев? — ухватил идею Ханжонков.
— Именно! «Русские в Берлине» — чем не название?
— «Русские прусских всегда бивали!», «Солдат и немецкий чорт», — застрочил в записную книжечку Александр.
— Во-от, казаки там, гренадеры, чудо-богатыри, навалом же тем! И вот еще что, нельзя забывать про сегодняшних героев, — ткнул я пальцем за окно, где как раз проходила очередная рота мобилизованных.
— А сюжеты где брать?
— Искать! — отрезал я. — Пошлите десяток-другой операторов с кинокамерами на фронты, снимайте в штабах, в окопах, на батареях, на кораблях! Сделайте, так сказать, синематографический журнал, пусть люди увидят своих родных и земляков! А если с операторами и репортеров послать, то они вам и сюжетов накопают. Но помните, наши всегда — орлы и молодцы, а враги — сволочи и трусы!
Ханжонков поднял удивленные глаза:
— Но как же… ведь там не все…
— Верно. Но нам нужно определенный настрой создавать. Так что завтра же жду от вас расписание поездок на фронт, сколько и каких картин вы снимете в этом году, вот тогда о деньгах и поговорим предметно.
Режиссер впал в прострацию, видимо, высчитывая в уме расходы и доходы.
— Да, вот еще что, — вырвал я его из финансовой нирваны. — Вместе с операторами или даже отдельно, надо запустить передвижные установки, показывать фильмы прямо в войсках.
— Но там залы есть только в городах.
— Да и хрен с ними, с вашими залами! У солдата в окопе радостей немного, так что если вечером на стену избы повесить простыню, да показать фильму, да под граммофон…
Ханжонков снова застрочил в блокнотике и почти сразу откланялся. А мне притащили ворох сводок и сообщений — деловых, военных, политических. Ох, голова моя головушка!
Никаких кораблей Германия Турции передать не успела, более того, турки не успели перекупить у англичан строящиеся для латиноамериканцев дредноуты и, как только Османская империя вступила в коалицию Центральных держав, тут Черноморскому флоту карта и поперла. Даже со старыми броненосцами он существенно превосходил противника, отчего турки предпочли запереться в Босфоре и не высовываться.
Воспользовавшись этим, адмирал Эбергард двинул линейные силы во главе с «Евстафием» на Зонгулдак и малость попортил единственный канал вывоза угля для турецкого флота. При таких задействованных силах город и порт можно было вообще сравнять с землей, но опыта пока не хватало и отряд, отбабахав указанное число залпов, лег на обратный курс в Севастополь. Но что особо порадовало, так это активное использование гидропланов, проводивших разведку Зонгулдака и оценку результатов артналета.
В Польше войска медленно пятились к линии крепостей, между которыми ударными темпами создавали полевые укрепления, в Пруссии 1-я армия Рененкампфа без фанатизма продвигалась на запад, южнее 2-я армия Самсонова изо всех сил делала вид «Ща ка-ак прыгну!» и сковывала противостоящие немецкие силы. А вот в Галиции наши австрийцам, похоже, вломят.
— … создать Центральный военно-промышленный комитет, подчинив ему военно-промышленные комитеты на местах, в губерниях и уездах. Передать в ведение комитетов выполнение казенные военных заказов и их распределение.
В зале, особенно на скамейках немногочисленных правых, поднялся шепоток.
— Создать при комитетах согласительные трехсторонние комиссии для разбора противоречий между рабочими и владельцами предприятий с включением представителей от государственной власти.
— Ага, а на казенных заводах власть сама себя уговаривать будет! — выпалил совсем молодой депутат из левых под гул своей фракции.
Я приостановился, выцепил взглядом юнца и насмешливо спросил:
— А вас, молодой человек, в вашей партии не учили, что перебивать старших невежливо? Так это еще и глупо, потому что вы не дослушали. Так вот, в случае казенных заводов третьей стороной выступают местные земства или же назначенные представители Государственной Думы.
Говоруну с задних скамеек отвесили шутливый подзательник, а гул слева из недовольного стал радостным — социалистам при их нынешней численности в «представители» попасть как два пальца об асфальт.
— В полное управление военно-промышленным комитетам передаются казенные военные заводы, частные заводы с долей военных заказов свыше двух третей, при доле от половины до двух третей назначается уполномоченный от комитета.
Правые заропотали — при таких условиях многие заводы «уйдут» из рук владельцев, но, с другой стороны, очевидно, что в комитетах будут работать они же. Грубо говоря, государство отнимает прибыли, но берет на зарплату.
— Господин Распутин, — воздвигся Родзянко, — а что будет с вашими собственными заводами?
Подколоть решил, но на это у меня был заготовлен ответ:
— Третьего дня подписано соглашение о передаче «Ростеха» в казну до окончания войны. Вот документы за подписью премьера, кто хочет — ознакомьтесь.
Я бухнул папку на трибуну, зал загомонил, кое-где плеснули аплодисменты.
— Председателем Центрального военно-промышленного комитета предлагаю назначить известного вам Александра Ивановича Гучкова, — я показал рукой на присутствовавшего на трибунах члена Госссовета. — Человек решительный, не боящийся трудностей, в промышленности понимает поболе многих. Полагаю, разногласий по нему не будет.
Ну конечно, они были. Чтобы думцам не переругаться, да по нескольку раз? Быть такого не может. Пришлось несколько раз ставить Гучкова на голосование. Наконец, протащили.
Оставшийся день в Таврическом прошел как в вихре — депутаты и лидеры фракций ломились согласовать позиции и выбить под себя теплые местечки в комитетах. Главное, что никто не встал на дыбы, не пошел на принцип — левым дали возможность проявить себя в трудовых конфликтах, правым — в работе над военными заказами, все при деле, один я без заводов остался. Ан нет, еще беломорские, хлор да бертолетова соль.
Стоило отбиться от коллег-депутатов, поперли лоббисты и как с цепи сорвались предприниматели — чуют, кого к ноге брать будут. Первым с вопросами прибежал Ясукович из синдиката «Гвоздь», телеграфировал из Харькова угольный магнат Авдаков, звонил оказавшийся в питере директор Николаевского судостроительного завода Дмитриев, вагонный король Данилевский прислал ходатая, и каждому приходилось на пальцах объяснять, что никто ничего не отбирает. Просто создается государственная плановая структура, кто план выполнит — будет как сыр в масле, кто просадит — не обессудьте, у нас тут война. Причем первая мировая — так и лепил в лоб. Шутки в сторону.
На фоне некоторой растерянности и нытья сразу и целиком вписался в программу синдикат «Продаруд», ну, их-то можно понять, их очень сильно подвинул «Продамет», и теперь рудные пытаются хоть на время войны укрыться от натиска конкурента под государственным зонтиком.
Из Таврического выгребся только в двенадцатом часу, точнее, попытался — уже на улице перехватил меня Гучков и потащил к себе в кабинет, пообещав довезти потом до дому. Я отпустил охранника с машиной в Юсуповский, наказав, чтобы скоро не ждали.
— А вы уверены, Григорий Ефимович, что мы справимся? — вроде как озабоченно, но с затаенной радостью спросил Гучков.
Еще бы, такие финансовые потоки в руки попали — глаза разбегаются.
— Не вижу, почему нет. Только, Саша, я по старой дружбе напрямую скажу, не обижайся, — я пристукнул ладонью по столу.
— Весь внимание.
— Знаю, что себя не забудете, — Гучков вскинул руки, как бы говоря «Да ни в жизнь!», но я заткнул готовые вырваться заверения взмахом руки. — Знаю, знаю. И ты знаешь, оба в России живем, тут иначе не бывает.
Гучков сделал рожу оскорбленной невинности, но не протестовал.
— Не зарывайся, Саша. Сейчас главное — снаряды и оружие, не будет их — погонят нас немцы. А левым только того и надо, раздуют до небес и власть перехватят. Потому вот тебе мое слово: коли зарвешься, я сам, вот этой рукой, пристрелю. И ты знаешь, что рука у меня не дрогнет.
— Григорий Ефимович, ну что вы как с мальчишкой! Я понимаю все и работать буду…
— Поначалу. А деньги гигантские, ослепят, золото многим глаза застило. Так что береги себя.
— Буду — Гучков внимательно на меня посмотрел, подвинул по столу пару документов. Ого! Проект первых распоряжений ВПК. О национализации фабрик Второва. В связи с военным положением и государственной необходимостью… Я перелистнул. Е-мое… Да когда Гучков все это успел? К распоряжению прикладывалась оценка. Она была занижена раз в пять. Все, Второв банкрот. Просто даже если проект этого постановления в газеты утечет — банки порвут «русского Моргана» на британский флаг. Потребует срочного возврата займов, а перекредитоваться негде.
Я обалдело поднял глаза на Александра Ивановича.
— Григорий Ефимович, это только аванс! Я понимаю, кому обязан нынешним положением.
— Второв будет судиться.
— Пусть — махнул рукой Гучков — Сначала суд первой инстанции, потом апелляция, а там через годик до Верховного дойдет дело.
Я засмеялся. Нет, каков прохиндей! Верховных судей тоже мы назначили — там почти все из небесников, да бывших октябристов. И никто из партии не выходил — нет нынче такой нормы, чтобы судебная власть была вне политики.
Мне оставалось только качать головой в недоумении. Вот оно будущее российского парламентаризма. Сидит передо мной, в усы улыбается. Эти люди будут рулить государственной машиной. Эффективно, с выдумкой… Нет, о себе они не забудут, тут иллюзий питать не стоит. Но и ровно на заднице сидеть, ворон стрелять, позевывая пока страна катиться в ад — тоже не будут. Как себя Николай в переписи назвал? Хозяин земли Русской? Нет, вот они настоящие хозяева. За Лопахиными, а не Раневскими будущее. Все верно доктор Чехов понял.
Проект распоряжения ВПК по Второву я решил занести к себе в кабинет и положить в сейф. С утра, по свежей голове — перечитаю, может еще что предложу в плане доработать.
Александр Иванович пообещал ждать меня у машины и умчался вниз. Неугомонный. Уже двенадцатый час, а носится как мальчик.
Я дошел до кабинета и удивленно застыл у двери. Она была приоткрыта. Внутри кто-то был — я видел тусклые отблески «воровского» фонаря. Нет, героизма нам не нужно — я потянул дверь на себя, собираясь ее запереть снаружи и позвать охрану, скрипнули петли. Сука! Сколько раз просил смазать!
Тут же раздалось два выстрела. В грудь «лягнула лошадь», я упал на пол, выдирая из под полы «Бульдог». На, на! Отстрелял также через дверь весь барабан. На нервяке, даже не подумав, что у револьвера долгая перезарядка. Грудь болела — мама не горюй. Я одной рукой пытался найти патроны в кармане, другой щупал себя в районе сердца. Крови не было. Спас таки меня мой самодельный «бронежилет». Пуля ослабленная дверью, не пробила защиту.
Слыша топот охраны, я наконец, перезарядился, отполз, за угол.
— Что случилось, вашбродь!?! Кто стрелял??
Думская стража была представлена аж тремя казаками с винтовками. Тут ребятам вам не здесь! Сейчас пойдет настоящая потеха. Я только ткнул пальцем в сторону кабинета и прохрипел:
— Там!
— Ранены, Григорий Ефимович? — один из казаков занялся мной, начал снимать сюртук. Два других аккуратно пошли к продырявленной двери.
— Может в больницу?
— Отвел Господь, не ранен я. Осторожнее черт! — я чуть не взвыл от боли, когда с меня начали стаскивать бронник. Похоже, ребро мне сломали таки.
Казаки скрылись в кабинете, спустя минуту вышли, качая головами — Преставился злодей, Григорий Ефимович, прямо в голову ему всадили.
Я с трудом встал, побрел внутрь. Какой-то мужик, весь в черном, с изманным сажей лицом валялся возле сейфа, уже и кровищи натекло. Рядом лежала связка отмычек. Уж не немчики ли почтили меня своим вниманием? Секретных документов захотелось…
В Таврическом поднялась суета, забегали люди. Казаки вызвали сыскную полицию, за ней примчался Туркестанов со своими следователями. Потом объявился Зубатов — такой же полуночник, как и я — вместе с личным доктором. Тот меня осмотрел, установил сильный ушиб, по его требованию принесли лед из столовой Думы.
Меня быстро опросили, у трупа сняли отпечатки пальцев, составили протокол. Стрелял злодей из точно такого же Бульдога, как был у меня.
— Похоже на немцев — покивал Зубатов, покрутив отмытую голову взломщика — Будем устанавливать, что за ухарь решился на такое.
— Завтра же ускорим высылку тех, кого интернировали, — мрачно произнес глава КГБ — Остальных будем арестовывать. В картотеке — больше тысячи подозрительных персон, и заведомые шпионы, и вероятные агенты, и связники… А вам, Григорий Ефимович, домашний режим! Ни шагу из Юсуповского! Я прикажу усилить охрану дворца и Думы.
Детям и жене я ничего не сказал. Первые уже спали, вторая тоже зевала и как увидела меня — сразу ушла в спальню. А я пошел в комнату отдыха при кабинете — там у меня была еще одна постель. Прижав к себе сверток со льдом, устроился так, чтобы не было больно и тут же заснул.
На утро все болело, но терпимо. Еще раз пришел врач, осмотрел меня. Поцокал языком на синяк в половину груди. Прописал мази, опять лед и отбыл.
А у меня уже тянулась рука к газетам. Инцидент в Таврическом удалось сохранить в тайне — пресса молчала про взломщика. Зато все писали про войну.
Маховик раскручивался все сильнее. Англичане, пользуясь полным контролем в Северном море, высаживали войска прямо в Антверпене, за спиной у бьющихся бельгийцев, французы даже успели вломиться в Эльзас и Лотарингию, но, похоже, все пойдет точно так же, как я знал раньше: немцы проломят фронт в Бельгии и рванут на запад, в обход Парижа.
И точно так же все идет в Галиции, сообщения откуда пестрят восхищенными корреспонденциями о победах русской авиации — применение самолетов, вооруженных пулеметами, оказалось неожиданностью для австрийцев. А мы готовили отсекатели давно и тихо-тихо, так что небо от австро-немецких самолетов очистилось буквально за неделю — хрен им, а не авиаразведка. Ну и Юго-Западный фронт ломанулся вперед, как только малость подсохли дороги. Несмотря на все косяки, соединение кавалерии с автомобилями, да еще с броневиками, в условиях нестабильной линии соприкосновения оказалось вполне успешным — австрийцев били, и чем дальше, тем больше.
Труднее всего пришлось Балтфлоту, отбивавшему атаки немцев на минно-артиллерийские позиции, Морвед начал срочно размещать заказы на мины и сызранский завод взрывателей перешел на работу в три смены. Адмиралы страшно ругались на армейских, пару лет назад вывезших стволы большого калибра на Урал «для модернизации», но на вопросы, а что они, собственно, собирались вот прямо сейчас делать с этими пушками, ответить не могли. А на уральских заводах уже ставили стволы резерва на тяжелые лафеты и железнодорожные платформы и вся эта силища с заблаговременно подкопленным запасом снарядов должна была двинутся под Перемышль, как только передовые части выйдут к первому обводу этой австрийской крепости. Немцы вон, стянули под Льеж тяжелую артиллерию и вуаля — неделя на взятие крепости первого класса.
В полдень приехал министр иностранных дел — тихо, без помпы. Я хоть и работал, но лежа, меня устроили на большом кожаном диване в кабинете, обложили подушками, приставили столик с телефоном.
— Как самочувствие, Григорий Ефимович? — Александр Петрович заглянул в глаза.
Волнуется. Ведь у меня целая папочка компромата на него и министр это знает.
— Не дождетесь — грубо ответил я, вынимая из каретки пишущей машинки отпечатанный документ — Что у вас там?
— Вот, Григорий Ефимович, срочная депеша от нашего посла из Болгарии. Попытка переворота и следом другой переворот.
Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд…
— Это как — попытка и переворот?
— Царь Фердинанд тяготеет к Австрии, как вы знаете, и пытался выйти из войны с Турцией, чтобы примкнуть к Центральным державам.
— Б-р-р, — я потряс головой, — и как он себе это представляет? Вот болгарские войска бьются с турками, вот приказ царя — и они уже союзники?
— Примерно так, но в Болгарии достаточно патриотов, кто воспротивился этому, тем более, что войска Балканской коалиции заняли почти все османские владения в Европе и стоят в Адрианополе, без малого в виду турецкой столицы.
Ну да, последний натиск и вековечный враг падет, а тут какой-то бородатый австрийский дяденька в орденах и короне говорит, что дым в трубу, дрова в исходное, поворачиваем штыки. Я бы тоже взбеленился.
— Фердинанд попытался сместить премьера Данева и министра обороны генерала Фичева и назначить вместо них известных германофилов Радославова и генерала Жекова, но этому воспротивились военные, в первую очередь генералы Дмитриев, Кутинчев и…
У меня от всех этих радковых-жижковых голова пошла кругом, я замахал руками и попросил дальше обрисовать обстановку без подробностей.
— Если кратко, то Фердинанда принудили отречься в пользу девятнадцатилетнего великого князя Бориса, при коем создается Военный совет.
Похоже, надо заняться укреплением нашего южного фланга. Там постоянно творился эпичный балканский бардак — то скопом били турок, то потом перегрызлись и скопом били Болгарию, то румыны вдруг решали вступить в Антанту и к чертовой матери проваливали фронт, отчего русской армии лихорадочно приходилось искать лишний миллион бойцов, чтобы заткнуть дыру… Нет, Болгарию из союза выпускать нельзя. А для этого надо форсировать избиение турок. Вот, черт, еще работы привалило!
И надо бы эту работу свалить на кого другого. А у нас даже военного министра нет! Пока там будут выбирать подходящую кандидатуру, да чтобы устроила все группировки, Думу, императора и ты ды — бог весть чего на фронте произойти может. Вот я и поехал с этими мыслями к Столыпину.
Хорошо быть королем, как говорили в одном смешном фильме. Во всяком случае, к премьеру меня допустили почти сразу, без лишних проволочек. Петр Аркадьевич выглядел всклокоченным, похоже, за последние недели он сбросил килограмм пять. Неудивительно при такой плотности событий и нервотрепке.
— Только быстро, Григорий, — сразу отсек он, — времени совсем нет.
— Больше задач надо на подчиненных перекладывать.
— Так провалят же, на кого перекладывать?
— А если не перекладывать, то и они не научатся, и себя заездите. Я вот Ольге Борисовне нажалуюсь, как вы тут себя в гроб вгоняете.
Столыпин скривился, как лимон съел и отмахнул рукой, прервав лекцию о научной организации труда:
— С чем пришел, говори.
— Военный министр нужен.
— А то я без тебя не знаю! — чуть не засмеялся премьер. — Да только все в разные стороны тащут, кто Сухомлинова, кто Редигера вспоминает, кто Вернандера…
— Палицына.
— Да ты с ума сошел, все на дыбы встанут, «креатура Распутина!»
— Кре чего?
Я сделал наивные глаза.
— Ставленник значит.
— А, это пусть крякают. Янжула тоже моим ставленником считают, да и про вас поговаривают. Так что грехом больше, грехом меньше — отмолю. Но сейчас только Федор Федорович может сразу войти в дела, без раскачки. А там как фронты устоятся, уже и спокойно выбрать можно будет.
Задребезжал телефон, Столыпин рыкнул в трубку «Занят, позже» и задумчиво подвигал по столу бумаги, открыл и закрыл крышку чернильницы, потребил перья в стаканчике…
— Сам такое предложение не внесу, но против не буду.
Ну и то хлеб. Устал Петр Аркадьевич от интриг, да закулисной возни — вот и сдался быстро.
Я задумался. Что же, коли такого предложения нельзя внести ни премьеру, ни мне, у нас есть главнокомандующий, значит, остается челночная дипломатия и дорога мне опять в Царское Село.
Несмотря на то, что гвардейские части в почти полном составе отбыли на фронты, город куда больше был похож на военный лагерь, чем прежде. Усиленные блок-посты со шлагбаумами на въезде, достраивается забор вокруг Фермского парка, автомобили с генералами и офицерами так и шныряют туда-сюда… Даже конные патрули организовали. Вся движуха концентрировалась в недавно законченном Федоровском городке, точнее, вокруг Ратной палаты, где вместо музея русских войск развернули Ставку. А что, Главкому удобно — пять минут пешком и на рабочем месте. Я же, пока туда добрался, прошел три проверки, но все быстро, видно, что рутина отработана.
На остроконечной башне Ставки возились солдатики — не иначе, ставили антенну радиостанции, в ворота мою машину не пропустили, велели оставить снаружи. Николай оторвался от высокой стратегии (если честно, то за него всю работу Ставки тянул генерал Алексеев) и снизошел до разговора, во время которого выкурил четыре или пять папирос, невзирая на присутствие Алексея, хорошо хоть дымил в форточку. Алешка очень любил все военные дела и носил чекмень с погонами, газыри и даже кавказский кинжал — по полному праву, как верховный атаман всех казачьих войск. Насчет кинжала, я правда, сомневался — Аликс ни за что бы не разрешила сыну таскать острый предмет, так что или декоративный, или накрепко припаянный к рукоятке.
Николай меня выслушал, но не проникся, и тоже, как у Столыпина, главный аргумент был «ставленник Распутина».
— Государь, так у меня хорошие отношения со многими людьми, что же, они все мои ставленники? — развел я руками. — Рабочие отношения, ничего больше. А коли каждое лыко в строку, то и Туркестанов, и Гучков, и Янжул — мои ставленники.
— И Корнилов, и Милюков, и Зубатов… — добавил император — Нет, даже не проси!
Ладно, не получилось в лоб, значит что? Правильно, «нормальные герои — всегда идут в обход». Я поймал Демчинского — велел идти к Аликс, капать на мозги царице.
— Потом — пущай кого хотят, а сейчас нужон Палицын! — втолковывал я фавориту — Того и гляди фронт развалится!
Это я уже пугал. Демчинский — к бабке не ходи — растреплет все по дворцу, а мне только того и надо.
— Это у вас такое видение было, Григорий Ефимович? — Николай угодливо заглянул мне в глаза.
— Не твово ума дело — оборвал я фаворита — Иди к царице!
Потом велел слуге найти младшего Распутина. Пропихнуть Палицына в министры можно было только совместными усилиями. Пока Дмитрия искали, успел пообедать и даже сходить в домовую церковь — поставить свечку за успех мероприятия.
— Чего звали, батюшка? — Дмитрий был обряжен в военную гимнастерку, сапоги. Только сейчас я заметил, как сильно вытянулся, возмужал. Растут дети-то…
— Ты с Алексеем приятельствуюшь, учишься вместе — я взял Дмитрия за затылок, приблизил к себе — Иди сейчас же час к царевичу, жалуйся — мол, тятенка розг дал, зол был сильно.
— За что же мне розг?! — удивился Распутин-младший.
— И царевич спросит. Ты скажи, что зло срывал. Алексей спросит, за что зло. А ты скажи — мол, в Думе никак военного министра не утвердят — все от страха в штаны наложили, мол войну проиграть можем.
— А мы можем? — Дмитрий аж рот открыл.
— Очень даже. Так что дуй к Алексию, обхаживай его. Говори, что у тяти есть хороший человечек на примете, но нужно шепнуть Его величеству. Справишься?
— Само собой!
У сына аж глаза загорелись. Я потер руки. Сеть расставлена, а я словно паук засел в засаде.
Ловушка сработала на следующее утро. Уже на завтраке, куда меня специально пригласил личный камердинер Николая — Терентий Чемодуров — почти сразу зашла речь о военном министре.
— Очень Сухомлинова рекомендуют — вздыхал царь, попивая свежевыжатый на английский манер апельсиновый сок.
— Не будет дела. Пока приедет, да вникнет… — осторожно оппонировал я — На переправе коней не меняют.
— Никки! — Аликс внимательно посмотрела на супруга, Алексей громче обычного заелозил вилкой по тарелке.
— Давай, что у тебя там… — Николай поморщился, вздохнул. Как ему все-таки тяжело даются решения. Особенно, когда давят со всех сторон, нет времени обдумать все, взвесить.
— Вот представление на Палицына в военные министры — я протянул заранее подготовленный документ — С Петром Алексеевичем согласовано.
— Да знаю, я знаю… Как сговорились все!
Царю подали бювар, он подмахнул представление, слуги присыпали подпись песочком.
«Продолжение прений по назначению военного министра открылось речью депутата Чхеидзе. Сделав сегодня неудачный выпад в сторону г. Пуришкевича и обвинив его в абсолютном пренебрежении интересами вовлеченных в войну „трудящихся“, г. Чхеидзе выразил проблематическую уверенность, что назначение кого-либо из наших заслуженных генералов приведет лишь к новым потерям.
Возмущенный выпадом г. Пуришкевич, ходивший в продолжении речи между рядами, подскочил к трибуне и попытался стащить с нее г. Чхеидзе…»
Я закрыл газету и потрогал разбитую бровь — возле трибуны тогда вскипала свалка…
— Депутат Пуришкевич, сядьте! — надрывался председатель.
Со скамей правых к трибуне стремительно шел Шульгин, от левых рванулись трое во главе с Ульяновым. Левые успели раньше и принялись оттаскивать уже Пуришкевича, тут же засветившего в глаз одному из доброхотов.
— Немедленно прекратите! — возгласил депутат Ульянов, но вместо прекращения был вынужден отбиваться уже сам.
— А-а-а, — радостно завизжал Пуришкевич, — тебя-то мне и надо!
Видно правду писали про то, что Ильич постоянно тренировался на турнике, да и многокилометровые прогулки в Альпах сделали свое дело — он отбил удар и, в свою очередь, вмазал Пуришкевичу. Тут уж повскакивали почти все депутаты и дело запахло массовой дракой, отчего осторожный Чхеидзе предпочел незаметно исчезнуть с трибуны, а мне пришлось разнимать драчунов. Эх, раззудись плечо, размахнись, рука! Кто в суматохе мне заехал по брови, я так и не понял, но рассечение заработал.
Так и в газеты попал — в кровище, стоя у трибуны и держа в каждой руке по депутату за шкирку. «Сибирское крестьянство против столкновений в Думе ценой собственной крови» — гласила ерническая подпись.
Пока меня обихаживал думский врач, в кабинете поочередно побывали главы всех фракций — кто с поддержкой, кто с соболезнованиями, а кто и с извинениями. Дольше всех пришлось разговаривать с Черновым — он пришел во главе целой депутации, с Чхеидзе и Лениным.
— Да бог с ней, с дракой, — пресек я лишнее словоизвержение. — Это вам, господа гимназисты, такое странно, а в деревнях на кулачки сойтись милое дело! Вы лучше вот что скажите, что насчет военного министра думаете?
У левых горело пропихнуть своего кандидата, явно непроходного Николая Авксентьева. У депутата не было ни военного образования, ни соответствующего опыта, но когда это кого волновало в России? «В борьбе обретёшь ты право своё!», прям по лозунгу эсеров.
Сколь я ни смотрел на Чернова с выражением «Ты что, дурак?», он так и не проникся.
— Вот странно, господа хорошие, что простому мужику вас учить приходится. Сказано же, политика есть искусство возможного! Ну, предположим, поставим мы вашего Авксентьева, лично против него ничего не имею, просто не знаком близко. Но в министерстве и армии это вызовет эту самую, как ее, обосруцию…
Делегация задавила смешки, Ленин с презрительной гримасой так вообще к окну отошел.
— Обструкцию, Григорий Ефимович, обструкцию.
— Во-во. Царь Думу распустит, а ежели не распустит, Столыпин все одно не станет работать с вашим Авксентьевым. В министерстве сплошь военные, как они гражданского над собой примут? Да никак. И станет еще хуже, чем было, вам этого надо? Палицын же себя зарекомендовал, мобилизацию провел — пальчики оближете. Без суеты и нервов.
Челночная, не челночная, но дипломатия и компромиссы свое сделали — Дума проголосовала за Палицына и я поехал поздравлять, пока еще в здание Главного штаба. Генерал, однако, встретил меня волком:
— А вы меня, Григорий Ефимович, спросили?
— Бог терпел и нам велел, Федор Федорович. У вас вот армия и министерство, у меня Дума и еще десятка два дел, — ухватил я его за руку и все-таки пожал ее. — Сейчас время такое, все должны в полную силу работать.
— Ах, бросьте, меня убеждать не надо. Просто здесь, в штабе, я все досконально знаю, а там…
— Больше некого, Федор Федорович! И мы так уговорились — как только фронты встанут, будем искать вам замену.
— А они встанут?
— Непременно.
— Видение было?
— Да какие уж тут видения, все к тому идет, что войска в землю зароются. Чаем не напоите? — попробовал я сменить тему.
Палицын тяжело вздохнул и надавил кнопку звонка, но вместо вестового в кабинет просочился адъютант, бросил на меня тревожный взгляд, потом вопросительный на Палицына и показал издалека бланк срочной телеграммы.
— Давайте, при Григории Ефимовиче можно, — протянул руку генерал.
Он прочел текат, брови поползли наверх, перечитал, в раздражении передал бумагу мне:
— Черт-те что делается! Греки и болгары остановили наступление на Стамбул и запрашивают нашего мнения!
— Как остановили??? — я прямо подпрыгнул в кресле и схватил бланк.
Твою же мать! «Следуя просьбе российского министерства иностранных дел…» Это как? С каких пор Извольский командует наступлениями? Черт, турки же эту передышку непременно используют и все, профукан шанс одним махом взять османскую столицу, получить проход через проливы и обезопасить южный фланг!
— Велите копию снять, Федор Федорович. Поеду разбираться, только в Думу телефонирую, чтобы Извольского вызвали.
Ладно, теперь уж этому хитровану я все припомню. Терпелка закончилась — никакой Столыпин не спасет.
Вот с копией в руках я и прибыл на экстренное заседание военного комитета Думы, так и мотаюсь по Питеру туда-сюда. Новость о телеграмме Извольского уже дошла до комитета по иностранным делам, от них распространилась дальше, так что на министра накинулись почти сразу — многие понимали, чем чревата потеря темпа.
Извольский буквально блеял про «опасность вовлечения России в войну на юге» и поминутно утирал пот платочком.
— Какая, к черту, опасность??? — возопил я. — Вы что, не понимаете, что турки будут непременными союзниками Центральных держав?
— Именно этого я и пытался избежать, — возразил придавленный общим натиском министр.
— Избежать этого можно было взятием Стамбула и проливов, чему вы воспрепятствовали! — припечатал Чернов.
Извольского порвали на клочки и постановили вызвать в думу Столыпина. Пока отдувались да согласовывали позиции, приехал страшно недовольный Петр Аркадьевич, на которого накинулись с новой силой — у нас как, есть общая государственная политика или каждый министр волен поступать по своему усмотрению? Премьер поначалу отбивался, но, судя по всему, новость про остановку наступления узнал только сейчас и тоже рассвирепел.
Министр иностранных дел прямо в кулуарах написал прошение об отставке, встал сразу вопрос кого на его место. Я как представил новые батали, а может даже драку у трибуны, как сразу бровь заболела. Думская стража совсем расслабилась, надо ее заранее на заседание позвать и в проходах расставить. Может специально резиновые дубинки придумать для казаков? Охлаждать самых рьяных…
И снова рубка с левыми, и снова кандидатура Авксентьева. Вынь да положь министерский портфель!
— Надеюсь теперь, — Ильич прямо сочился ехидством, — гражданские служащие министерства примут гражданского министра?
— Мы вам уступили военного министра, уступите нам иностранные дела, — гудел в поддержку Чернов.
Ну да, Циммервальд, штыки в землю, вот это вот все. Союзники на дыбы от такого министра встанут — к бабке не ходи. А нам с ними еще пять лет воевать. Хотя есть надежда, что уложимся побыстрее.
— В ином случае все левые фракции проголосуют против, кворума не будет, — поставил точку Чхеидзе и я как взбесился.
— Значит, будем трижды вносить, а вы трижды отклонять, а потом, по наказу думскому что положено? Правильно, перевыборы.
Левые несколько оторопели — так далеко идти они были не готовы, тем более все люди умные, отлично понимали, что назначь сейчас досрочные выборы в Думу, пролетят они со свистом, половину мест как минимум потеряют. В стране же патриотический подъем, и небесники его оседлают наверняка. А еще больше с этого получат правые со всеми этими Пуришкевичами…
Короче, разошлись краями — никаких досрочных, в министры компромиссная фигура Милюкова из бывших кадетов. А вот в качестве пряника я придержал господина Ульянова за локоток:
— Владимир Ильич, а не хотите покамест замом к Гучкову в Военно-промышленный комитет? Я слышал вы хорошо умеете работу налаживать, опять же, там с трудящимися договариваться надо, а вы вроде как в рабочем вопросе дока?
Короче, договорились. Напоследок я подкинул Чернову идею военно-аграрного комитета — страну кормить надо и желательно без продразверстки. Вот и создать структуру, по аналогии с ВПК, чтобы не дать просесть по сельскому хозяйству. Пусть думают, у эсеров голова большая, кому как не им с деревней работать?
К Палицыну на новое место работы я попал только через три дня — для начала предпринял демарш Бьюкенен, что неудивительно. Англичане всегда неровно дышали насчет Проливов, а Милюков известен как ярый сторонник «водружения православного креста над Святой Софией». Отбояривались мы тем, что никаких русских войск сейчас с Турцией не воюет, а если и будут воевать — то на Кавказе, вдали от Стамбула. И что декларации господина Милюкова и наша реальная политика — разные вещи. Посол успокоился, но не до конца и, похоже, англичане со своей Галлиполийской операцией выступят в ближайшее время. Теперь главное, чтобы Милюков кому телеграмму наподобие Извольского не отбил, но ему Дума в лице своего комитета выписала своего рода наказ — что делать, а чего не делать. Любой чих согласовывать на комитете по международным делам. Это кстати, окончательно, утихомироило левых и работа пошла. Без драк и блокирования трибун.
Следом оба главных ныне комитета, иностранный и военный, прошли через беседы с сотрудниками Туркестанова — безопасники начали рыть на предмет, не было ли у Извольского корыстного умысла. Зряшная потеря времени, как по мне — ну что могут думские на этот счет знать? Впрочем, в ведении следствия я вообще ничего не понимаю, может, так и надо.
Три дня в статусе военного министра добавили Федору Федоровичу мешков под глазами. Мне даже показалось, что кончики его усов печально обвисли и контрастировали с помпезным кабинетом. Тяжелая резная мебель красного дерева, портрет государя-императора в солидной золоченой раме, бюст Суворова…
— Ну что, рады, Григорий Ефимович? Второй день дома не ночую.
— Война, Федор Федорович, всем тяжело. Но таков наш долг.
Палицкий недобро посмотрел на меня исподлобья и, похоже, что-то задумал.
— Что на фронтах?
Генерал тяжело поднялся из кресла и раздернул шторки на стенной карте, утыканной булавками с цветными флажками. Наверное, самой секретной в стране, ну или второй, после Главного штаба. Карта была велика и обильна, но порядка пока не наступила — мобильная фаза Первой Мировой только-только завершилась. Менторским голосом, будто на лекции в военной академии, Федор Федорович принялся докладывать:
— На Западном фронте линия соприкосновения войск Антанты и Германии достигла моря, крупное немецкое наступление в стык 5-й и 6-й французским армиям остановлено на Эне. Должен отметить, что не в последнюю очередь благодаря быстрой переброске резервов из Парижа, для чего был мобилизован весь столичный автотранспорт. Судя по всему, ваши усилия в деле обеспечения армии автомобилями придется усилить.
Это да. У нас нынче хоть небольшая, да своя автопромышленность — двигателя да кузова. И не надо будет экстренно в шестнадцатом году строить будущий ЗиЛ, и платить союзникам золотом за грузовики, а потом еще и дожидаться, когда они прибудут. Кстати, хорошо бы золотой запас из столиц вывезти. Ну вот на всякий случай, в Казань какую. Поговорю с Янжулом.
— Последовало встречное сражение и контрнаступление союзников — Палицын размахивал указкой, будто в универе на кафедре стоит — в настоящее время фронт почти совпадает с границей Бельгии. Кстати, французы срочно переодевают армию, так как их привычные синие мундиры и красные шаровары слишком заметны в поле. Большие потери во время перестрелок.
Логично. Все кругом в хаки, одни только галльские петухи в ярком. И ведь это про русских говорят «Гром не грянет, мужик не перекрестится». Интересно, как эта поговорка звучит у французов?
— Англичане наращивают темп перевозок в Нормандию и Фландрию, пользуясь тем, что немцы еще не расчистили окончательно Кильский канал и не выловили все блуждающие мины.
Молодец Стольников, что тут скажешь. Я заглянул в портфель. Представление на ордена на месте, сейчас у нового министра и подпишем заодно.
— Наступление Балканского союза остановлено на подступах к Стамбулу, турки успели усилить Чаталджинские позиции, к тому же, в болгарской армии разгорается эпидемия холеры. Греки предпринимают все возможные усилия для того, чтобы болезнь не перекинулась на их армию, что ослабляет стык между союзниками. Наши советники сейчас пытаются предпринять некие действия с тем, чтобы не допустить контрудара турок. Полагаю, в ближайшие дни можно ожидать заявление Порты о вступлении в союз с Центральными державами.
Если не дадим Болгарии вывалится из войны — туркам это будет как мертвому припарки.
— А у нас-то что, Федор Федорович?
— У нас тоже затык. Отдельные столкновения в Пруссии и Польше, но в основном потому, что там у немцев ландверные части, их лучшие корпуса воюют на западе. Тем не менее, очень высокие потери.
— Почему?
— Все, как вы говорили — господа офицеры водят полки в атаки в полный рост, особенно в гвардии. Я написал докладную государю с просьбой прямо запретить такое, но неизвестно, когда в Ставке подпишут приказ.
— Так сами подпишите!
Нет, ну что за чушь. Военный министр боится руководить военными действиями. Не поспешил ли я с Палицыным?
— Это было бы нарушением субординации — замялся Федор Федорович — Впрочем, подумаю. Продолжаю. Если немцы перебросят корпуса с запада — а об этом есть уже сведения от раздведки, так нам вообще небо с овчинку покажется.
— Так в землю закапываться, как решили. И не одну линию рыть, а несколько.
— Делаем, делаем. Только все не быстро.
— Галиция?
Генерал несколько воодушевился — по сути, решительное наступление в Галиции было первым крупным успехом Антанты, на всех остальных участках союзники либо встали, либо отбивались. Стремительный бросок против многонациональной армии лоскутной империи дал нам тысячи пленных (славяне, в особенности чехи, не желали умирать за Франца-Иосифа) и выход к Перемышлю, крупнейшей и современнейшей крепости.
— Прекрасно показала себя комбинация автобронеотрядов и кавалерии, особенно пулеметные броневики. Буду ходатайствовать о вашем награждении, Григорий Ефимович!
О как Палицын заулыбался. Даже усы торчком стали.
— Я-то чем заслужил?
— И стратегия ваша, и Ростех с броневиками!
Мнда… Страна должна знать своих героев. Тут вопросов нет.
— Ладно, обсудим это позже. Что там в Галиции?
— Сейчас передовые части закрепляются на захваченных рубежах и подтягивается отставшая пехота. Но есть большая проблема, — генерал бросил тревожный взгляд на меня, — мы никак не можем доставить под Перемышль тяжелые орудия, вывезенные ранее из флотского резерва на Урал.
— Не готовы??
— Да готовы, готовы, — с досадой ответил Палицкий, — но вы представляете, что сейчас творится в перевозках? Мобилизованные, раненые, грузы, эвакуация… Заторы на дорогах, будь они неладны!
— Да, черт ногу сломит…
Военный министр вернулся к столу и принялся перебирать бумажки, а я тем временем рассматривал письменный прибор «К 300-летию дома Романовых» — массивыная подставка из полированного малахита с чернильницами горного хрусталя, увенчанная золоченой скульптурой «Минин и Пожарский», пресс-папье в виде Царь-пушки, подставка для ручек и пепельница «сани Ивана Сусанина». Вот же затейники какие…
Палицын тем временем вынул из стопки и протянул мне бумагу с печатью:
— Вы назначаетесь комиссаром по военным сообщениям. С чрезвычайными полномочиями, вплоть до расстрела саботажников.
— Я???
Выходит я зря Палицына в тряпки так скоро записал. Вон оно как все обернулось… Я повертел в руках мандат.
— А то кто же? Черти — это как раз по вашей части. Опять же, вы сами говорили, что таков наш долг. Так что лично прошу — отправляйтесь на Урал, добейтесь, чтобы орудия экстренно доставили под Перемышль.
Личный поезд очень помогает следовать принципу «нищему одеться — только подпоясаться». Поскольку я как бы не половину времени провожу в разъездах, в поезде у меня фактически второе место жительство со всем необходимым: запасным гардеробом, походным кабинетом, мини-библиотекой, кухней и даже гаражом. Ну а как — приеду я, скажем, в Новониколаевск и что, на извозчике кататься? Шалишь! Вот и вожу два авто, основной и запасной. Ну и связь, конечно — телеграф, радио и даже телефон. В дороге им не воспользуешься, но на длительных стоянках удобно, кинул воздушку, к линии подключился и вуаля.
Но как бы там не было, к такой поездке надо подготовится, как минимум завершить срочные дела, вот я и метался по городу, остро сожалея, что по статусу никак не могу гонять на мотоцикле, как раньше — не поймут-с. А так бы хотелось! Весна, неожиданное тепло, я еду на байке, а ветер мне в харю… Пока же отправил скорым трех своих безопасников, сам вытребовал себе пару инженеров с Обуховского завода и принялся за дела.
День да ночь — сутки прочь. Вопросы, зависшие после передачи Ростеха в казенное управление — сделано. Дать по шапке господину Дурасову, обивавшему пороги Думы с крайне своевременным новым «Дуэльным кодексом» — сделано. Семья — сделано. Последние инструкции во фракции — сделано. Заехать проверить как там дела у Чернова и Ленина — сделано. Даже с Черновым успел переговорить, насчет образования «Всероспродкома», продовольственного комитета. Уже утром, когда все более-менее привел в норму, в витрине магазина с товарами для господ спортсмэнов увидел кожаный шоферский костюм. Такой же, как и многие другие — куртка, кепка, краги, кожаные галифе — да не такой. Красной кожи.
Я аж взвыл от восторга и немедленно выкупил все, что было на складе и в магазине, два десятка комплектов. Пока их там искали и стаскивали в кучу, пробежался по соседним и добыл к ним в комплект медные бляхи с гербом и вообще всяких висюлек. Ну и приволок все в поезд, пока ехали — переодел охрану. Только представьте, является Распутин в своем сюртуке и чорррных очках, предъявляет мандат чрезвычайного комиссара, а за спиной у него мрачные типы из охраны в красной коже, с надраенными гербами и при оружии. Чисто товарищ Троцкий и расстрел каждого десятого сразу после двух подряд митингов. Гадом буду, если их какими-нибудь «красными дьяволами» не прозовут, а меня их «Чорным Властелином».
Выехал, наконец. И не на Урал, а в Царское. Вернее, в Колпино, откуда на машине в Царское.
Там все было подготовлено — Демчинский «разогрел публику», секретариат напечатал нужные бумаги. В этот раз Николай был вял, депрессивен и, похоже, мучился похмельем. Так что даже прибегать к помощи августейшей супруги не пришлось. Подписал высочайший приказ о запрете атаковать в полный рост, распорядился убрать шашки офицеров в обоз — я красноречиво растолковал, что у немцев появляется на фронте все больше метких стрелков-снайперов. А значит, заметных командиров будут выбивать первыми. Также протолкнул бумагу о разжалование за 30 и более процентов потерь нижних чинов в течении дня. Это тоже, чтобы в дурацкие психические атаки под музыку полковых оркестров не гоняли солдат. Тут же фельдкурьером документы Палицыну — он их ждет и сразу запустит в войска.
На выходе меня поймал цесаревич. Какой-то бледный, глаза воспалены. Не обострилась ли у него опять часом гемофилия?
— Григорий Ефимович, я… я тоже хочу служить Отечеству. Отец не отпускает на фронт, даже в санитарном поезде мамы.
— И правильно делает — покачал головой я — А ну как немецкий аэроплан кинет бомбу?
— Разве так можно??
— Это военная тайна — понизил я голос — В летной школе в Гатчине уже пробовали метать с аэропланов. Попали в круг диаметром двадцать метров с высоты в полверсты. Разброс большой, но в поезд попасть можно.
— Я все равно хочу на фронт!
— Успеешь еще — я поправил ворот матроски царевича — Впереди много войн.
Алексей повесил голову, тяжело вздохнул.
Разбудил меня начальник личной охраны. Уже по круглым глазам, зрачкам в полкопейки я понял — что-то случилось. Прислушался. Поезд ехал, колеса стучали по стыкам рельс. За окном разгоралась заря, мимо летели клубы паровозного дыма.
— Полковник?
Ерандаков открыл рот, закрыл.
— Ну?!
— Умоляю! Пойдемте скорее во второе купе… там…
Начальник охраны хватал ртом воздух. Красный весь, как бы удар не хватил. Я встал, надел штаны, всунул ноги в сапоги. Как был в нательной рубахе пошел вслед за Ерандаковым. А там…
В купе на постели сидели два чумазых пацана. Я присмотрелся и ахнул!
— Ваше высочество?!?
Алексей поднял на меня грустные глаза, вздохнул. Вытер со лба угольную сажу.
— В тендере прятались — полковник достал свой белоснежный платок, подал цесаревичу — Скандал то какой!
Я взял за ухо второго паренька, за угольной маской которого скрывалась лицо моего сына:
— Вы что натворили?!?
— Тятенка, мы с тобой на фронт хотели! Защищать отечество.
— Дурак, я не на фронт, я в Пермь еду!
Надо было видеть лица пацанов.
— Василий Андреевич, кто нашел их?
— Кочегары — тяжело вздохнул экс-полковник — Никто даже не понял, кто это.
— Велите нести рогзи. Будем воспитывать.
— Пороть императорскую особу?!? — Ерандаков чуть в обморок не упал.
Понятно, тут мне помощи не будет. Я вытащил ремень из брюк, отпустил ухо сына.
— Снимай портки.
Дмитрий послушно показал задницу, получил по ней ней несколько сильных ударов. Даже не пикнул — привычный.
Царевич на все это глядел открыв рот. И что делать? Порку наследника мне никто и никогда не простит. Даже если Дима и Ерандоков сохранят тайну, сам Алексей проболтается рано или поздно. Да и не даст полковник мне лупить высочайшую задницу — вон как напрягся то, даже руку на портупею с пистолетом положил.
— На — я протянул ремень царевичу — Пори дружка.
— Я?!
— Алексей Николаевич — я обратился к наследнику на «вы» — Ежели хотите стать хорошим царем, надобно уметь наказывать. Себя и подчиненных.
— Не буду!
— Порите! И запомните это на всю жизнь.
Со слезами Алексей взял ремень, пару раз вдарил Дмитрию. Тот даже не шелохнулся.
— Василий Андреевич, распорядитесь остановить поезд на ближайшем полустанке.
Телеграмму в Царское, мы, разумеется, послали. А вот дожидаться ответной не стали — я приказал гнать в Пермь, не останавливаясь. Ничего, потерпят царские особы — возвращаться с пушками нам все одно придется через Москву, там царевича с дружком и передадим в надежные руки. А то я знаю Романовых — сейчас посыпятся приказы, поезд отгонят на запасной путь, будем ждать еще один литерный. Нет, время дорого, у нас война идет. Тут каждый час — это жизни солдат.
В Пермь мы приехали без уведомления — мало ли куда депутату и главе «небесников» потребовалось… Так сказать, «чиновник с предписанием осмотреть всю губернию и особенно наш уезд может приехать во всякий час, если только уже не приехал и не живет где-нибудь инкогнито». Выехавшие ранее безопасники за сутки нарыли и негласно представили мне несколько человек из числа служащих и рабочих завода, железной дороги и мастерских при ней. С их слов выходило, что местное начальство особо не напрягается и уже готовые орудия зависли в ожидании транспортеров и крана для установки на платформы. Приглашенный инженер заверил, что работы можно закончить в течении трех суток, все ресурсы есть, задержка за деньгами и не собрана команда.
Слышал где-то, что любую задачу можно решить при наличии времени, денег и полномочий, причем ни один из этих ресурсов не должен быть равен нулю, и недостаток одного компенсируется двумя другими. Что же, полномочий у меня хоть отбавляй, денег на такое дело не пожалею, значит, надо уложиться в три дня.
Начальство завода, мастерских и Пермской железной дороги я вызвал одновременно в свой поезд, куда они, пыхтя и сопя, забрались по ступенькам — большие люди, солидные, обремененные должностями и лишним весом, привыкли исключительно с перронов в вагоны садиться. Бурчали еще недовольно — дескать, от важных дел отрываю. Правда, когда я дал им ознакомиться со своими полномочиями, а у дверей встали мои охранники в красных кожаных костюмах, сложив руки на кобурах, тон сильно изменился.
В самый разгар препирательств, верхом на коне примчался вице-губернатор Лыщинский-Троекуров. В окружении казаков и с ворохом телеграмм в левой руке.
— Где?!
— Кто где?! — я сделал морду кирпичом — Извольте представиться!
— Лыщинский-Троекуров! Лев Владимирович. Вице-губернатор. Где цесаревич??
— Вон, среди кранов лазает — я кивнул в сторону погрузочной платформы, где Алексей с Дмитрием оседлали ствол пушки. Ерандаков их фотографировал с треноги. Не зря я взял с собой немецкую Лейку — ведь исторические снимки будут! Эх, жаль, не догодался в купе щелкнуть. Порвал бы все мировые выставки «Цесаревич Алексей с дружком пойман в литерном поезде Распутина».
Вице-губернатора чуть кондратий не хватил. Прямо как несколько часов назад Ерандакова. Началась суета, платформу зачем-то оцепили, появились сотрудники Комитета из бывших жандармских чинов. Сначала опросили меня, потом начальника охраны и кочегаров с машинистами. Нет ли заговора или умышления на священную особу наследника… Алексея тоже крепко расспросили, и все это чуть ли не с ежеминутным отчетом по телеграфу. Похоже, Николай лично сидел за аппаратом в комнате связи в Царском. И вот бьюсь об заклад, за плечом у него стояла Аликс.
Долго ли, коротко ли, с маленькими мальчиками разобрались, пришел черед больших пушек.
Эх, будь сейчас наполеоновские времена, с моими силами можно завоевать если не всю Европу, то пару-тройку приличных стран вроде Бельгии и Голландии — бронепоезд и составы с дюжиной тяжелых орудий, а также Сводная команда, ради которой ободрали охранные подразделения Пермской местной бригады. Таких бригад, аналога Внутренних войск, по России числилось двадцать с лишним штук и среди прочего на них лежала обязанность конвоировать «казенные транспорты».
Когда закончилась суматоха с Алексеем, местное начальство выдохнуло, но ненадолго — на господ надворных и коллежских советников насел я. Попытка воспротивится привела к тому, что я тупо арестовал начальника железной дороги, а на его вопли «Я буду жаловаться!» обещал довезти его прямо до Петербурга. После чего крепко замотивированные остальные принялись за работу и действительно, в трое суток подготовили эшелон к отправке, присовокупив и бронепоезд типа «Хунхуз», недавно законченный постройкой.
А вот дальше сильно выручил Лыщинский, когда до меня вдруг дошла проблема с охраной такого ценного груза на маршруте. Команда бронепоезда состояла только из артиллеристов, десант и пулеметчиков они должны были получить уже на фронте, в самой Перми строевых частей не имелось и я уже подумывал своей властью мобилизовать полицейских, как Лев Владимирович напомнил про эти самые местные команды. Вот пока эшелон готовили к отправке, местные команды бригады прислали по пять человек, что позволило сформировать полноценную сотню охраны. Для них к моему поезду прицепили еще два вагона и мы, наконец, тронулись.
Через полтора дня мы пересекли новенький Николаевский мост в Ярославле, открытый как раз к 300-летию, прогрохотав над Волгой под его ажурными арками.
Довольный Алексей всю дорогу таращился в окно и постоянно спрашивал меня или того из взрослых, кто был рядом. Он, конечно, обещал мне никуда не убегать, но я все равно не хотел рисковать — если наследник пропадет еще раз, из моих рук, меня сожрут с говном и будут правы.
— Как Нева, такая же широкая! — поделился Алексей впечатлением от Волги.
— Ну что ты, Алеша, это Нева как Волга. Вон, чуть ниже, в Кинешме, Волга в два раза шире. А в низовьях так и в четыре и более.
Цесаревич возвел глаза к потолку купе и принялся считать, шевеля губами и пальцами.
— Дядя Гриша, это что же, две версты? — изумленно выдал он через несколько секунд.
— Вроде того, — согласился я. — И Днепр немаленький, а уж у нас, в Сибири реки вообще агромадные!
— Енисей?
— И Енисей, и Лена, и Обь с Иртышом. Тебе, Алеша, большая держава достанется, всего в ней много.
— Людей в ней мало, — вдруг возразил наследник. — Мы два дня едем и часами только поля и леса за окном.
А молодец парень, наблюдательный.
— А вот когда к бабушкиной родне ездили, в Копенгаген, — продолжил Алексей, — так там деревня на деревне и город на городе.
— Все правильно. И потому русских людей беречь надо, чтобы легче такую страну обустраивать. Вон, Ломоносов еще сказал — могущество России прирастать будет Сибирью и Северным океаном, а у нас за Уралом от силы миллионов десять живет.
Романов-младший задумчиво кивнул.
В Москве нас даже на вокзал не пустили, загнали на Брестскую-Сортировочную, ко второй стороне платформы подали питерский литерный, из которого вышел Великий князь Петр Николаевич — странно, я ожидал увидеть Аликс или уж самого императора. Но и так неплохо, родственник все-таки, глава гвардии.
Следом высыпали казаки конвоя, встречать своего атамана — Алексей, так сказать, по праву рождения, являлся верховным атаманом всех казачьих войск. Вышел он крайне серьезный, обошел строй, держа руку у своей фуражечки, и вдруг как дал звонким-тонким голосом:
— Здорово, станичники!
Казаки уже набрали воздуха, чтобы рявкнуть во всю мочь, но Петр Николаевич успел показать им «тише!» и они ответили уставным «Здра-жла-ваш-импе-раторск-соч-ство!» вполголоса, так, чтобы никто посторонний не услышал.
Пока наследник по моему совету обошел небольшой строй нашего эшелона и вручил «наградные» серебряные рубли, пожав руки и персоналу, и командиру караульной команды, я успел перебросится парой слов с великим князем.
— Гвардия уж очень недовольна приказом оставить шашки, — попенял мне Петр Николаевич.
— А потери как?
— Потери среди офицеров снизились, спорить не буду. В линейных частях на этом не останавливаются, а переодевают офицеров в солдатское. Но честь!
— Ну так и вам бы так же, а то ради пустого гонора гибнуть!
— Вы не понимаете, пропадает сам смысл военной службы!
— Ничего, немца побьем, все вернется, так и объясняйте — мол, кто желает на параде победы в Берлине пройти, пусть сейчас делает как приказано, России жизни офицеров нужны!
Командующий гвардией хмыкнул, но тут Алексей закончил обход, подошел к нам и протянул мне руку:
— Григорий Ефимович, — по всей форме начал он, — примите мою благодарность за возможность посмотреть мою страну вблизи.
— Рад служить, Ваше императорское высочество!
И снова дым паровоза, искры из трубы и гудок, с которым мы пролетали станцию за станцией — три наших состава шли как «литерные эшелоны серии К», зеленой улицей, сквозь открытые светофоры, останавливаясь только для того, чтобы заправиться или сменить паровоз. Надо будет путейцам выписать благодарность — как я сделал это в Перми, раздав более пяти тысяч рублей премиальных. Ну и Лещинскому орденок выпросить, за идею.
Передать орудия фронту и сразу вернуться в Питер не вышло — пришлось еще пометаться, пробивая эшелоны со снарядами. И все пробивая военную бюрократию лбом и мандатом военного министра.
Но, наконец, орудия встали на позиции, боезапас подвезли и недавно назначенный командовать 3-й армией Брусилов приказал начинать обстрел.
Неделю земля тряслась от грохота разрывов, Ставка требовала от генерала немедленно начинать штурм, но он упорно увиливал, ссылаясь на приказ о недопущении потерь. Всю тяжелую артиллерию он сосредоточил вдоль железных дорог на Львов и Ярослав, что позволило довольно быстро «проломить» первый обвод обороны — пали форты Борек и Хурко. Ну а дальше уже дело техники, понемногу подтягивая войска и пушки, Брусилов еще за неделю вскрыл всю оборону, как консервную банку и 21-го июня Перемышль пал.
Радость от взятия отравило только известие о начале боев на Кавказском фронте, впрочем, там активность пока невысокая — основные силы турок на европейском берегу Босфора и потому на востоке у них плотность невелика. Может, и без резни армян обойдется.
Удрать сразу из взятой крепости не срослось — для начала в меня вцепились репортеры, уж больно эпичную картину я представлял. Нет, к очкам и шелковому сюртуку публика за последние годы попривыкла, но вот в сочетании с красной кожей «личного господина Распутина конвоя», хе-хе… Так что пофотографировали меня на обломках разбитых артиллерией постов, а потом я осознал, что милейший Алексей Алексеевич Брусилов ловко и ненавязчиво впряг меня в разруливание локального транспортного коллапса. Ну типа чрезвычайный транспортный комиссар, вот вам задачка по профилю.
Две недели я сновал между Перемышлем, Львовом, Волочиском и Ровно, расталкивая и проталкивая эшелоны. Главной проблемой стало даже не сто пятьдесят тысяч пленных, их-то на крайний случай можно гнать в тыл и пешим порядком, а неготовность родного МПС к массовым перевозкам через линию перемены колеи. В мирное время с пассажирскими поездами вообще не заморачивались подавали к платформе сразу два поезда, с широкой и узкой колеей, публика попросту пересаживалась, носильщики перекидывали багаж и все, никакой смены тележек. А тут… снаряды, патроны, продовольствие, военное снабжение, раненые, трофеи, пленные, лошади, бензин для автоотрядов. И все срочно и в первую голову.
Выдрал из МПС рабочих-железнодорожников, сформировал временные бригады по смене тележек, поставил над ними старшими обуховских инженеров, так и ехавших со мной, одного в Бродах, другого в Волочиске, в общем, с молотком и чьей-то матерью узкое место немножечко расшили.
Я было выдохнул, но меня настигла шифротелеграмма от Палицына — служба военных перевозок умудрилась устроить затык вокруг Ивангородской крепости. И что же мне, всю жизнь по этой чугунке мотаться? Прям как красноармейцу Сухову. Того, правда больше по пустыням мотыляло.
Помчал в объезд, через Здолбунов, одно счастье, что в Ивангороде колея русская. И на бронепоезде — Брусилов заверил меня, что бепо тут делать уже нечего, не крепость же обратно в пригодное для обороны состояние приводить? Жаль, нельзя пленных использовать, слишком близко к фронту и оттого опасно, а так бы месяца за два нарыли вокруг солидный укрепрайон, да с привезенной мной тяжелой артиллерией, хрен сковырнешь.
Едва успели переставить тележки, как пришла новая телеграмма — срочно, еще срочнее, срочно, насколько возможно! Немцы, естественно, вынуждены были отреагировать на такой провал австрийцев и уже с начала июня, когда наступление уперлось в Перемышль, разведка сообщала о концентрации резервных частей в районе Ченстоховы, а теперь подтвердилось, что там Гинденбург срочно формирует 9-ю армию. И никакой другой задачи у такого крупного объединения не просматривалось, кроме как ударить на Сандомир, во фланг 4-й армии барона Зальца и тем самым деблокировать Перемышль. А там «фланг» — одно название, пустое место без войск, только кое-где на живую нитку опорные пункты. Так что счет пошел на часы — кто успеет, немцы ли закончить сосредоточение и ударить, или мы создать резервы с опорой на Ивангород.
Вот там и бурлило — войска, снабжение и… эскадра тяжелых бомбардировщиков Сикорского. Аэродром в Ивангороде построили года три тому назад, как только появились первые самолеты-разведчики, сейчас его расширили и усилили охрану.
Первый тяжелый бомбер, созданный год тому назад, из подхалимажа назвали «Александр III». Николай, разумеется, такому вниманию к памяти родителя обрадовался, взял авиазавод под высочайшее покровительство, что в свою очередь обеспечило бесперебойное снабжение и первые заказы. Как раз в тот момент, когда случалась чехарда с военным министром, так что с подхалимажем мы все сделали правильно.
Более того, покровительство свое он распространил и на первую эскадрилью, названную тоже в память о его отце. А самолеты наименовали в честь русских богатырей — «Илья Муромец», «Добрыня Никитич», «Алеша Попович», «Святогор», «Микула Селянинович», «Вольга»…
И вот я стою у здоровенного крыла АЛ-3 — не «Боинг», конечно, но по нынешним временам самолет огромный. Это уже четвертая модель с начала разработки, пятьсот кило бомб берет легко. Четыре движка по сто пятьдесят лошадей, экипаж пять человек. Скорость сто тридцать пять километров в час — это больше, чем у австрийских «Таубе» и даже новейшего Fokker M5! Немцы и те перегнать не могут, песня, а не самолет!
— … по вашему совету от пушки отказались, наверх вынесли два пулемета, передний и задний, — рядом нервничает Сикорский, размахивает руками, показывая свою гордость. — Еще два смотрят вниз, в хвосте и в носу.
Я знакомлюсь с летчиками, пытаюсь запомнить череду имен и фамилий — Алехнович, Спирин, Машкеев, Башко… Пилотов много — на аэродром пригнали аж 10 бомбардировщиков. Их которых, правда, полностью готовы только шесть. Но и это огромная сила. Которую надо очень по-умному использовать.
— … не хватает 14-ти пудовых бомб — сподвижник Сикорского, генерал-майор Шидловский, начальник бомбардировочной эскадры, тоже пользуется случаем и вываливает на меня проблемы — Почти только одни 5-ти пудовые.
— Нам пока не укрепления бомбить, а колонны на марше, — вовремя останавливает его поползновения прибывший одновременно со мной адъютант барона Зальца. — Побольше легких бомб, стрелок и так далее. А там и тяжелые подвезем.
Командование решило выдвинуть первые резервы на Радом — немцы нам во фланг, мы им и так далее. Стратегия-с. И тут же припахали меня, поскольку никаких больше радиостанций под рукой не имелось, кроме той, что на бронепоезде. А пользу от мгновенной передачи сообщений генералы уже распробовали, тем более в условиях маневренной войны, когда обстановка меняется ежеминутно. Вот мы и двинулись вдоль железной дороги — бепо, кавалерийская дивизия, три полка пехоты.
А сукин сын Гинденбург свои погоны не зря носил, предвидел такой поворот и выслал как раз в сторону Радома заслон, в который мы и вписались. И принял я боевое крещение под узловой станцией Скаржиско…
Ну как крещение — забился в угол, чтобы не мешать, пока экипаж бронепоезда воевал, да так, что вентиляторы не справлялись. Дым от пушек, пороховая гарь, пулеметы трещат, пару болванок и по нам прилетело, к счастью, по касательной. Паровоз туда-сюда поезд таскает, а я не знаю, куда приткнуться, вот такой вот героический воин. Но командир бепо нашел мне дело — в минуту затишья до нас добрались казаки-разведчики, вернувшиеся из поиска и принесли данные о противнике, вот меня и засадили помогать радисту. И как оказалось, не зря, Шидловский что-то заартачился, пришлось голосом и прямым текстом требовать налета на немецкие колонны, шедшие на восток.
Через час, когда бронепоезд оттянулся по сандомирской ветке в лесок, в открытый люк донесся тяжелый гул. Все, кто мог высыпали на открытые площадки и насыпь вокруг поезда посмотреть на это эпическое зрелище — от Радома шла семерка бомбардировщиков. Семерка, поскольку успели поставить «на крыло» еще один самолет. Довелось увидеть даже воздушный бой — сбоку налетела парочка аэропланов с крестами, но огнем трех машин одного под радостные крики зрителей сбили и он воткнулся в землю на окраине Скаржиско, а другой удрал.
Жаль, не довелось посмотреть, что бомберы сделали с маршевыми колоннами, но по докладам разведки, летчиков и казаков, Гиннденбургово воинство солидно притормозили. А там уж и резервы подоспели — автоотряд, еще пехота и мы опять вылезли на свет божий, сбить немецкий заслон.
Тут-то мне и прилетело. Вернее, прилетело по броневагону и мне сильно повезло, что только контузило — трое убитых, пятеро раненых и два обожженных, пока пожар тушили. Так что дальнейшие действия бомберов, включая эпичный налет на Ченстохову и уничтожение моста через Варту (пригодились 14-пудовые!) прошли без меня.
Пока мое бренное тело везли обратно в Петербург, Ерандаков не отходил ни на шаг и все пытался сначала пристроить по дороге к врачам — отказался. Голова крепкая, отлежусь. Потом пошла в ход попытка занять меня чтением вслух сводок и газет. По сообщениям, Италия все раздумывала, влезать ли ей в войну, но вот зуб даю, там сейчас шла бешеная торговля за Фиуме, Албанию, греческие острова и Ливию, на которые желали наложить лапу потомки римлян. А уж как южане умеют торговаться, мы все знаем. Посему англо-французский, вернее, франко-английский флот в Средиземном море стерег проливы — Отранто и Дарданеллы. Австро-венгры же, несмотря на наличие двух линкоров, только-только вошедших в строй, в бой не рвались и предпочитали обстреливать берега Черногории. Вот там-то их и подловил Августин де Лапейер со своими силами. Линкоры побросались снарядами издалека, утопив по одному устаревшему крейсеру, после чего австрияки сдернули в Котор, под защиту береговых батарей.
Стоило добраться до Петербурга — на меня насел Морской генеральный штаб, названный так в отличие от Главного морского штаба. Им бы еще какой-нибудь Верховный штаб морских сил создать, чтобы у противника окончательно голова кругом пошла, а свои вообще свихнулись.
— Григорий Ефимович, личная просьба адмирала Ливена, — давил порученец в чине подполковника по Адмиралтейству, — срочно и в больших количества требуются взрыватели для морских мин. У немцев против нас действует линейная эскадра из двух дивизий, они медленно, но врено проламывают наши позиции! Без мин мы не устоим!
— Я прекрасно понимаю ваши требования, но сейчас я не распоряжаюсь в «Ростехе», концерн передан в казну и управляется государством.
Порученец скривился.
— Это известно, но у вас наверняка сохранились связи и возможности влияния. Поверьте, дело идет о защите столицы!
Да, похоже флотских действительно приперло — послать белую кость с просьбой к шпаку, да что там к шпаку — к недавнему мужику!
— Я попытаюсь помочь, но не уверен, что меня в нынешних условиях допустят до производства. Кстати, а торпед у вас достаточно?
— При чем тут торпеды???
— При том, что подводные лодки должны ходить в море и тревожить неприятеля.
Не знаю, вследствие ли этого разговора или независимо, но немцы на море умылись — в Кильской бухте налетел на блуждающую мину и встал в ремонт «Остфрисланд», а у Пиллау выбросился на мель «Вестфален», получивший в борт две торпеды от русской подводной лодки. Как она сумела проскочить миноносную завесу — бог весть, но я подозреваю, что без шноркеля не обошлось. Так что пусть косвенно, но помочь я помог.
Воспряли и англичане, минус два линейных корабля у немцев — и у союзников хотя бы на время развязаны руки. И вот гадом буду, британцы теперь полезут в Дарданеллы.
Сколько не секретил свою контузию — в прессе все узнали. Кто-то из поезда разболтал, репортеры тайком сняли следы осколков на вагонах и пошло-поехало полоскать в газетах «мой подвиг». Чуть ли не сам, в одиночку взял штурмом Перемышль, срочно чествовать героя! Даже целая толпа собралась перед Таврическим. Пришлось выходить, толкать речь. Мол в единстве сила, все для фронта, все для победы. Движение на Шпалерной остановилось — народ запрудил соседние улицы. В Питере очень удачно оказался Шаляпин, которого Лохтина тут же дернула в Думу. Как раз к тому моменту, когда кончил выступать Милюков, Федор Иванович успел объявиться у нашей импровизированной трибуны из бронеавтомобиля. Две ростеховские шайтан-машины теперь стояли перед передним и задним входом — на случай, если немцы решатся повторить вылазку.
— Но я не в голосе — попытался отмазаться Шаляпин от выступления.
— Очень надо, Федор Иванович — я взял певца за лацкан пиджака — Что-нибудь великодержавное.
— Течет река Волга? — предложил мою прогрессорскую песню артист.
— Нет, нет. Лирично очень.
— Как король шел на войну?
— Балладу? — я задумался — Нет, затянуто. Покороче что-то есть?
— Могу гимн спеть.
— Боже царя храни? То что надо!
Пока Шаляпин раскланивался перед кричащей публикой, меня вызвали к телефонному аппарату. Звонили из Царского. Там тоже решили как будут говорить в будущем, «хайпануть», объявили о торжественной церемонии вручения Георгиевского креста 4 степени.
— Это я шепнул-с кому надо — Демчинский перед церемонией отозвал меня в сторону, протянул белое полотнище.
— Зачем сие? — удивился я.
— Обвязать голову. Вам и нашивочки полагаются!
— Не надо! Я против показухи этой…
— Как вы изволили выразиться? Показухи? Смешно-с. Но увы. Патриотический подъем в обществе — развел руками фаворит — Положено-с. И обязательно сбор средств — я распоряжусь арендовать Мариинский театр днем. Есть и списочек лиц, которых стоит пригласить.
Демчнинский подал мне целую таблицу персонаж с указанием сумм. Я обалдело уставился на проходимца. Вот это подход! Глянул на имена — пополам высшая аристократия, купечество, промышленники. Были и ростеховцы — Щекин, Варженевский, Елена Александровна… С каждого по десять тысяч. Еще по пятерке со всех видных «небесников» — с Вернадского, Стольникова, Шацких…
— Вы же понимаете, Григорией Ефимович, что будут разные накладные расходы… — Демчинский скорчил грустную рожу.
— Сколько?
— Очень умеренно. Десять процентов общей суммы.
Откаты с патриотических сборов?!? Я скрипнул зубами. Шепнуть бы Туркестанову и взять этого проходимца за цуцунгер во время передачи процентов. Но нельзя. Нужен. Царскую семью он мне закрывает на 100 %, а сидеть, вытирать слезки Аликс платочком во время истерик и отговаривать ее от перестановок генералитета — у меня сейчас времени нет.
— Хорошо, пусть будет 10 процентов. Но вот этих — я достал карандаш, пометил галочкой — Вычеркни. Они и так на Отечество работают, ночей не спят.
— Понимаю-с! Есть запасные кандидатуры. Сейчас поправлю документ.
Как гром среди ясного неба на меня свалилась новость, что Николай в Царском дал аудиенцию главам левых партий и даже высочайше одобрил идею сухого закон. Об этом мне поведал, хитро улыбаясь в усы, Чернов.
— Виктор Михайлович — я только развел руками в недоумении — Но как же бюджет??
Меня конечно, больше волновал вопрос, как левые сумели просочиться в Царское, где их на дух не выносили.
— Нельзя торговать народным здоровьем — поучительно произнес глава эсеров — Извольте собрать бюджетный комитет — будем изыскивать средства.
После ухода Чернова, я начал наводить справки. Аудиенцию в Царском левым устроил князь Мещерский. Большой радетель за народное здоровье и председатель всероссийского общества трезвости. Он иногда играл с Николаем в большой теннис — вот и шепнул, что народ от водки дуреет, последние попытки погромов были на фоне раздербана винных лавок, да и мздоимства вокруг акцизных марок стало неимоверно много. Что кстати, говоря было чистой правдой.
А у левых как раз был проект сухого закона, да и повод отличный — война. Зачем спаивать еще и солдат, у которых стараниями Федорова появились в руках не только ружья, но еще и автоматы?
На бюджетном комитете отбояриться не получилось, пришлось устраивать отдельное заседание Думы. На него приехал не только Столыпин, но и министр финансов — Янжул. Последний с большой выкладкой цифр, которые он и озвучил с трибуны.
Государственный бюджет сверстан на доходах от казенной продажи спиртного, запланированных в размере 936 миллионов рублей, при сумме всех доходов — три с половиной миллиарда. То есть левые таким законом элегантно вымывали из бюджета четверть.
— Какие статьи будем резать? Народное образование? Медицину? Военные статьи то и помыслить нельзя сокращать — их увеличивать надо — этими вопросами Янжул просто «убил» Думу. Началась свара, на левых накинулись не только правые и центристы, но даже отдельные депутаты из их собственных партий. Кстати, за отсутствие предложений по борьбе с суррогатами. Один эсер так и спросил:
— Как будем бороться с самогоном? А хоронить погибшие от древесного спирта деревни кто будет?
Невнятное мычание было ему ответом.
Чернов с Ульяновым стоически отбивались, заседание затянулось до ночи. А уже за полночь мы собрались узким кругом — решать, что делать. Левые были мрачные, огрызались. Первый закон, одобренный даже ненавистным царем, рушат на глазах свои же коллеги-депутаты. Пришлось искать компромисс. Чтобы и бюджет не убить, и лицо всем сохранить.
Договорились поднять акциз до тринадцати рублей за ведро водки, запретить продажу спиртного после семи вечера и везде, где введено военное положение или состояние чрезвычайной охраны, особенно в прифронтовых областях. Также договорились установить запретную зону вокруг школ и университетов в сто саженей. Там продажа алкоголя тоже была запрещена. Решение о винной порции в армии — отдали на откуп военному министерству. Пусть у Палицына голова болит.
И когда вроде бы все придумали, тихо сидевший в уголке Ерандаков вдруг заметил:
— В обход пойдут.
— Кто, Василий Андреевич?
— Торговцы. Ну ничто же не мешает переименовать «водку» в «одеколон», например. Капнул красителя для цвета и эссенции для запаха — и продавай, сколько влезет. Я уж не говорю про всякие хитрованские штучки, там пьют все, что может литься.
— И что вы предлагаете?
Жандарм в штатском сцепил и расцепил пальцы, а потом выдал:
— Надо в законе вместо «водки» и «алкоголя» написать «продукция, содержащая спирт». И тогда никто «парфюмерией» не сможет торговать по ночам.
— А контролировать как? — сварливо вопросил Ленин.
— Через общества трезвости, небесников, ваши ячейки. Люди есть, они ходят, все видят, как найдут такое место — устраивать облавы. Изымать кассу у торговцев — треть ее… — Ерандаков замялся, я за него закончил:
— Доносчику.
— Это что же, нам с полицией и комитетскими сотрудничать? — взвился Чернов.
— Ну так это вы о народном здравии заботились — пожал плечами жандарм — чего ж сейчас в кусты?
Ох зыркнул на меня Чернов, ох и зыркнул… Чую, припомнит он мне при случае.
На патриотическое мероприятие в Мариинке собрались все наши, кто был в Питере. По нынешним временам в столицу приходилось мотаться часто — не директорам, так заместителям, выбивать из казны положенное, а то многие чиновники что в военном, что в морском, что в гражданском ведомстве решили, коли Ростех «передан в казну», то нужно, чтобы такая корова давала молока побольше, а жрала поменьше. А для этого ее нужно больше доить и меньше кормить. Вот и толклись ростеховцы в приемных, выбивая кто нефть, кто медную проволоку, а кто и вагоны под продукцию, которую затребовали срочно и непременно, но вывозить почему-то не торопятся. Бардак-с.
Мы всем кагалом устроились в двенадцатой ложе бельэтажа, прямо сбоку от царской. И пока со сцены толкали речи, пели непременные Шаляпин и Плевицкая и даже танцевала Карсавина — сперва «Бельгию» в патриотической пантомиме, а потом и свою знаменитую Жар-Птицу — тихо обсуждали состояние концерна.
Вопреки моим опасениям, все было не так уж и плохо. Ну да, задерживали оплату, но при наличии собственного банка Ростех худо-бедно с этим справлялся, в чем отчитался сильно заматеревший за последние год-два Варженевский.
Лена не смогла приехать, заводы в Сызрани работали аж в три смены, взрыватели, производимые просто в бешеных количествах, уходили как в песок. Как, впрочем, и толуол — его всасывало ненасытное военное ведомство, и потому Гуревич тоже дневал и ночевал на производстве.
Миша Шулейкин отчитался о увеличенном в три раза выпуске полевых телефонных аппаратов и в пять раз — радиостанций. И все равно мало, надо больше.
В партере и ложах бенуара скороспелые богачи швыряли нажитые на поставках пачки ассигнаций в ящики для пожертвований. Кое-кто сам догадался, кое-кому пришлось в тихом месте у теплой стенки объяснить политику партии небесников. Мол, гребешь деньги? Поделись с фронтом.
Гершун порадовал — вышли на запланированные числа производства биноклей. Все, не надо больше военному агенту Игнатьеву закупать цейссовские через Швейцарию, у России больше золота останется, а у Германии его будет хоть немного, но поменьше. Йод у нас, что выделяют в Беломорском кластере, идет на ура — медики не нахвалятся. Корейво двигатели клепает и для грузовиков, и для броневиков, и для самолетов.
Кстати, насчет самолетов — почти под конец первого отделения примчался сияющий как начищенный медный самовар Сикорский. Причина такого настроения определилась довольно быстро — Игорь все время косил глаза и поправлял ленточку ордена Владимира в петличке, обломилась ему награда прямо сегодня, из рук августейшего шефа Военно-Воздушного флота великого князя Александра Михайловича. Плюс личная благодарность Сандро за унификацию — все самолеты Сикорского, что бомберы, что истребители, делаются на одинаковых движках и с большим числом одинаковых деталей, отчего техники не нарадуются.
В общем, проблема только одна — как после войны забирать все заводы обратно. Ведь понравится чинушам, к бабке не ходи, захотят себе отжать, выпишут компенсацию в десятую часть цены и гуляй, Вася. То есть, Гриша — а коли буду возмущаться, то начнут давить на патриотизм. Ладно, надо с юристами нашими обкашлять и подготовиться. Ну и власть крепить. Что в Зимнем дворце, что Царском селе — в Таврическом то я и так всех держу в кулаке.
В антракте к нам в ложу почти незаметно проник Корнилов и попросил о разговоре тет-а-тет. Я выставил всех в фойе, попросив молодежь постеречь дверь и мы отошли посекретничать в уголок.
— Григорий Ефимович, мы закончили следствие по случаю проникновения в ваш кабинет в Таврическом, — как обычно, сухо и безэмоционально заговорил генерал-майор.
— Что-то неожиданное?
— Отнюдь, все как и предполагали, германские агенты. Некоторых мы уже арестовали, часть держим, как вы говорите, под колпаком, — Лавр Георгиевич позволил себе бесцветную усмешку. — Но вот что любопытно, мы по своим каналам и люди генерала Моркевица…
Николая Августовича я знал шапочно, но то, что он руководит военной разведкой, мне было известно.
— … так вот, наши люди, действуя с двух сторон, достоверно установили, что санкция, вернее, одобрение этих действий, поступило с самого верха.
— Что, неужто от Вильгельма? — выпучил я глаза.
Хрена себе, как поднялся, уже лично император поручает рыться в моем сейфе.
— Тише, Григорий Ефимович, тише! — оборвал меня контрразведчик. — Вильгельм, по нашим данным, был извещен о готовящейся акции, но решение принимали в его ближайшем окружении. Доклад готовил небезызвестный Вальтер Николаи, а вот санкцию дал скорее всего начальник Генерального штаба.
— Мольтке? — покачал головой я.
— Нет, его отставили ввиду неуспеха во Франции. Ныне должность исполняет генерал Фалькенхайм.
— Так, и что же?
— Мы намерены провести, так сказать, ответную акцию, — Корнилов бросил взгляд на снова наполнявшийся зал театра. — У нас есть спящие агенты в Королевском дворце, мы решили подбросить Вильгельму некий предмет…
— Уж не бомбу ли? — выпучил глаза я еще раз.
— Господь с вами, Григорий Ефимович! — замахал руками генерал. — И как вам такое в голову приходит, мы что, эсеры какие, что ли? Нет, конечно. Какой-нибудь «привет из России», дать понять, что мы можем ответить.
— Ну тогда нужен такой предмет, чтобы Вильгельм совершенно точно связал его с Россией!
— Именно. Потому-то я и здесь — нам нужен один из многочисленных подарков Вильгельма Николаю. Недавний, небольшой, полагаю, при ваших добрых отношениях с императором добыть таковой труда не составит.
Добрых, как же. Но деваться некуда — пообещал генералу достать подарок. Подключу Демчинского — пусть обрабатывает августейшее семейство. По рукам дать немцам надо обязательно.
— Гриша! Ты мой ангел спаситель!
В кабинет впорхнула Ирина Тимофеевна Сахарова. Моя «молочная» королева, с которой у «нас было». И не один раз. Впрочем, как началась война и мои разъезды, роман не то, чтобы сошел на нет, но был поставлен «на паузу». Впрочем свое обещания я выполнил, под шумок алкогольных прений, протолкнул закон о пастеризации. С 1 июня непастеризованное молоко в России нельзя продавать в товарных объемах. Что сразу убило весь бизнес конкурента Сахаровой — Чичкина. Точнее убивает, т. к. коровки на ферме каждый день кушать хотят и не будут ждать, пока ты обновишь производство под технологию пастеризации.
А в сыроварнях Бландова, куда Ростех вошел в долю — все было готово и на мази. Котлы закуплены, весь тех. процесс отлажен.
Чичкин заметался, бросился в банки за ссудами, но увы, когда имеешь такую кредитную нагрузку… короче ему везде отказали. А кое-где потребовали досрочно вернуть займы. Что сразу повалило всю его пирамиду. Точнее повалило бы, если…
— Купчая??
В руках у Сахаровой была кипа документов.
— Да! Чичкин все подписал. Продает со всеми приусадебными хозяйствами за полмиллиона.
Ничего так. Бизнес стоит три минимум. Ростеховские оценщики посчитали все точно.
— Я тебе очень обязана — Ира обворожительно улыбнулась, поправила оборку на блузке — Прими скромный подарок.
Сахарова приоткрыла дверь кабинета, махнула рукой. Пара служителей в халатах занесли картину в багете. На ней молодая девушка держала цветочную корзину.
— Это же…
— Пикассо! Я знаю, как ты трепетно относишься к этому художнику. Заказала маклеру выкупить одну из его картин.
Как мило! Розовый период, насыщенные цвета, никакой депрессии из голубых сезонов.
— Изумительно! — я встал, подошел ближе рассмотреть холст. Масло, необычный формат… Картина станет украшением коллекции, которую я планировал рано или поздно преобразовать в настоящий музей. Чем я хуже Третьякова? Не взятка, а инвестиция в мировую культуру. Понимать надо!
Отмечать поехали в привычный Максим. Там уже для меня держали специальный кабинет, знали вкусы, да и охране спокойнее.
За закуской болтали о том о сем, когда принесли горячее — Сахарова отчиталась о строительстве консервного завода в орловской губернии. Дело шло со скрипом, запуск специальный сыроварни под сгущенное молоко тоже постоянно откладывался.
— Страна войну ведет — поучал я Иру — И главный фронт у нас проходит не в Польше и не в Галиции. А тут, в столице!
— Это ты к чему? — Сахарова наморщила лобик.
— К тому, что в Питере под два миллиона человек живет. И подвоз продовольствия — на живую нитку организован. Не дай бог какие перебои — толпа сметет любую власть. Голод — он знаешь ли не тетка. Прибавь сюда запасных, дезертиров, флотские того и гляди от безделья, за минными заграждениями сидючи, разлагаться начнут!
— А я читала, что наш флот себя очень доблестно показал против немцев! — возмутилась Ира — Два линейных корабля потопил.
— Не потопил, а повредил, но таких кораблей у Вильгельма полтора десятка. И строят они их — словно пирожки пекут. Поверь, на море нам войну не выиграть. Да и на суше есть сомнения.
Я махнул рюмку с водкой, закусил балыком. Вот взяли Перемышль. Казалось бы победа, колокола звонят, торжественный молебен. Но немцы мигом перекинули дивизии в Галицию, стабилизировали фронт.
— Так где же мое поле боя?
— Продовольствие! Сразу закладывай вторую очередь консервной фабрики. Заказы от армии я обеспечу, кредиты на развитие тоже найдем. Но нужен результат. Срочно, вчера!
Я посмотрел на озабоченную Сахарову. Кажется, прониклась.
Во время любовных игр с Ириной из носа вдруг пошла кровь. В голове зашумело, перед глазами все поплыло, даже пришлось прерваться. Сахарова испугалась, сбегала в ванную номера за полотенцем, намочила его, приложила к носу. Я сел в кровати, запрокинул голову.
— Перетруждаешь ты себя, Гриша! — попеняла мне любовница — У тебя же контузия, лечиться надо! А ты все под юбку мне лезешь…
— Не придумали еще лекарств для головы — отмахнулся я — Главное не кончится, как французский президент Фор. У нас не поймут.
Сахарова не знала этой истории, пришлось рассказывать, как в конце прошлого века, Феликс Фор дал дубу от инсульта на своей любовнице — Маргарит Стенель. Прямо во дворце на Елисейских полях. После чего благодарные соотечественники поставили президенту надгробный памятник, где политик лежал в обнимку с французским флагом. Тонкая галльская ирония.
— Ну ты и пошляк! — Сахарова больно ущипнула меня и принялась одеваться.
— Был бы пошляк — засмеялся я — Разложил бы тебя на рабочем столе в кабинете Таврического.
— Как тебя только терпит твоя жена?! — Ира натянула чулки, внимательно на меня посмотрела. Тему моих супружеских отношений мы никогда не затрагивали.
— Она у меня дремучая, сибирская. Я ее берегу. Предложи наши игрища втроем, не поймет.
Тут мне прилетело уже серьезно. Правда, не по голове. И на этом спасибо.
Кровь текла не только у меня из носа — война уверенно перешла в позиционную фазу, стороны увлеченно гвоздили друг друга артиллерией и зарывались в землю. И если раньше нас тиранил Морвед с требованием взрывателей, то теперь на Ростех насел и Военвед — дайте толуол! Привыкли, вишь, что мы практически палочка-выручалочка, чего не попросишь — ррраз! и достаем из кармана.
Одно счастье, что высшее военное руководство со мной малость знакомо и «челночная дипломатия», когда я метался от одного высокого кабинета к другому, принесла свои плоды — удалось-таки убедить генералов не ставить нереальных планов. И без того все наши производства работают в полную силу, местами на износ.
Обещал, что приложим все усилия (ну не смешно? Концерн в казну передан, а Гриша давай, гони продукцию и побольше, побольше!), зато взамен выбил право на военнопленных — многие попавшие к нам в результате наступления в Галиции были не прочь улучшить свое положение и поработать. Принуждать-то их конвенции запрещают, но коли ты сидишь на так себе пайке, а за забором есть возможность подзаработать, то почему бы и нет? Конечно, на военные производства их пускать нельзя, но чернорабочими, на Бел-Балт, в сельские наши предприятия очень даже запросто, мужтиков-то отовсюду призывали, хоть часть прорех закроем.
Нам пришлось увеличивать даже производство бертолетовой соли, чего я никак не ожидал — мало того, что спрос на шведские спички вырос, так еще и доставка сырья из других мест сильно затруднилась. Ну грех же таким оборотом не воспользоваться! Вот и гнали по воде через финские озера и каналы, а дальше на шведских пароходах. И по всему выходило, что надо бы эту новую ситуацию в отношениях со шведами закрепить новым же контрактом.
Тем временем Демчинский отныкал у государя императора дареный кайзером портсигар, с портретом Вильгельма. Корнилов, наконец, вещицу одобрил — первые две не годились, одна слишком старая, даритель наверняка про нее забыл, вторая неприметная, хрен вспомнишь. А портсигар был получен, что называется, из рук в руки при совместном катании на яхте в финских шхерах всего два года назад.
А поскольку я все равно собирался в Швецию, на меня навесили почетную обязанность поработать на российскую разведку и контрразведку — доставить портсигар нашему военному агенту в Стокгольме. А уж он наладит его дальше.
Мотаться по осенней Балтике с риском загреметь под набег германских миноносцев мне военные отсоветовали напрочь и я решил лететь. А что, Ла-Манш я перелетал, из Германии в Данию путешествовал, а тут от Вазы до Умео всего-то километров сто, а за последние годы у нас и движки куда надежнее стали и самолеты куда лучше, спасибо Игорю.
Добрался до Вазы на поезде, сгрузил самолет и со вторым пилотом чинно-благородно перелетели в Швецию, даже никакого превозмогания не случилось. Погода отличная, видимость тысяча на тысячу, даже ветерка нету — штиль. Ну дальше явился в полицию, доложился — а то черт их знает, война же кругом, вдруг начнут ловить неизвестного авиатора — и опять же на поезде поехал в Стокгольм.
Первом делом явился в посольство явился, военный агент меня уже ждал и чуть ли не выхватил портсигар из рук. И сразу же умчался, даже парой слов не перекинулись. Вечером, правда, явился с извинениями — срочная оказия, еле успел, портсигар уже утром будет в Германии.
Шведы же, наоборот, никуда не торопились, и потому переговоры со спичечным картелем или как его там шли не то чтобы трудно, но уж очень неспешно. Вяло обсудили один вопрос — пообедали — вяло обсудили другой — поужинали — опера или театр — увидимся утром, хер Распутин. Обзываются еще, викинги недорезанные.
На третий день, когда я понял, что обратно в питерский график я уже не попадаю и расслабился, почуял некое изменение. А потом сообразил, что шведы намеренно тянули, надеясь поставить меня в цейтнот и в режиме пожара выбить нужные им преференции. А вот хрен вам, варяги незваные! Демонстративно отбил телеграмму в Питер, что задержусь надолго и принялся мотать нервы принимающей стороне. Вяло обсудили од… — а не прогуляться ли нам по Стокгольму? — пообедаем — вот тут у нас остался вопр… — прошу извинить, господа, у меня встреча с дамой. Еще через два дня переговоры завершились, как говорится, в динамичной и деловой обстановке. Кое-где уступил я, кое-что уступили шведы, все довольны, стратегический союз спичечных и бертолетовых монополистов будет жить, а я хоть немного отдохнул от бешеной круговерти дел. В конце концов, если без начальника дело стоит, то он хреновый начальник — справятся в России и без меня.
И, судя по телеграфным отчетам, справлялись, панических вопросов не присылали, срочно назад не требовали и я решил зависнуть еще на пару деньков. Вот захотелось съездить на рыбалку. Взял в аренду катерок и по фьордам. Красота — неописуемая. Поудил рыбку, поймал большую морскую форель. Которую при мне тут же разделали и зажарили в небольшом навесном мангале.
За совсем небольшие деньги капитан довез меня до «языка Тролля», я не поленился забраться наверх, посидеть на выступающей скале. До чего ж хорошо! Так бы и остался тут жить. Просыпаешься, а перед тобой — концентрация природной красоты. И море и горы… Интересно, а получится ли выкупить Ласточкино гнездо в Крыму? Мои мысли перескочили на отечественную достопримечательность.
У Перцова в «Слове» я читал, что московский миллионер Сергей Рахманов, который собственно и заказал замок, совсем недавно умер. Наследовала ему дочь — ей то и досталось «Гнездо». Она уже объявила, что планирует устроить что-то вроде центра живописи, приглашать известных художников, устраивать вернисажи… Попросить уступить? После того, как на Ростех повалились государственные заказы — денег стало больше, чем нужно для жизни и содержания Юсуповского дворца. Я их складировал в центрально-русский банк, покупал облигации правительственного займа, золото в слитках. Но это все не приносило удовлетворения. Деньги — тлен. А вот сидеть вот так, над целым миром, парить над океаном — вот чем нужно заниматься в старости.
Блииин! А ведь в Крыму будет землетрясение. В котором замок чуть не отправится в море — сорвет шпили, через скалу пройдет большая трещина. И когда это будет? Тут я впал в ступор. Дат в голове у меня не отложилось. Но в любом случае — раз дальше замок спасли, в щели залили бетон, то все не так критично. Можно и заранее укрепить все что только можно, забить сваи или еще что-то — строители подскажут. Решено, буду двигаться в сторону Гнезда. Крым наш, няш-мяш.
За день до назначенной даты отъезда, отоспавшись и приведя себя в порядок, спустился в ресторан на завтрак, развернул доставленные по моему заказу русские газеты…
— Гутен таг, либер Грегор.
Я закаменел, потом медленно повернул голову — так и есть, Макс цу Фюрстенберг и Анечка Чернышова. Прямо как натуральная семейная парочка, с зонтами, тростями, под ручку.
— Позвольте к вам присоединится? — вежливо склонил безупречный пробор аристократ.
— Прошу, буду рад. Какими судьбами?
— Газеты написали, что вы прилетели в Швецию. Я подумал, что мы слишком давно не виделись.
Я сделал вид, что поверил — ну не настолько мы друзья, чтобы вот так, во время войны срываться с места и фигачить сквозь неспокойную Балтику, по которой шныряют сильно вооруженные лоханки и мотаются сорванные с минрепов рогатые шары, набитые взрывчаткой.
— Вы неплохо выглядите для таких сложных времен, либер Грегор.
— Вы тоже, Макс, а вы, Анна, просто само совершенство, — отвесил я дежурный комплимент.
Хотя, разумеется, приврал. Я-то так выгляжу просто из-за выпавшей недели отдыха, но война действует на всех. Вон, у Макса и голова уже почти вся с сединой, и подбородок потяжелел да и веселье из глаз ушло. Только пробор все так же безупречен. И Анна тоже изменилась, хотя какое дело женщине до войны? Нет прежней легкости во взгляде, ушел румянец и даже морщинки в уголках глаз заметны, а прошло всего ничего, пару лет…
Мы мило пощебетали о «прекрасных прежних днях», о прогулках в Тиргартене и Хайлигендамме. Даже боснийский кризис вспомнили с грустью — как все тогда было мирно и просто, раз и договорились, два и все довольны…
— Как все это далеко теперь, — печально заметила Анна. — Трудно поверить, что всего два или три года назад мы общались как друзья…
Да-да. Только от этих друзей пришлось на самолете через море удирать, а так все верно. Но в любом случае сколь угодно жесткие переговоры лучше, чем нынешняя кровавая бойня.
Завтрак закончился, а мы все еще ходили вокруг да около. Эдак у меня вторая шведская волынка нарастет и я предпочел разрубить узел:
— Дорогой Макс, давайте начистоту. Вряд ли вы примчались в Стокгольм только для того, чтобы предаться сентиментальным воспоминаниям.
Бывший кавалергард дернул усом, но предложенные условия принял:
— Дело крайне конфиденциальное…
— Можете быть совершенно благонадежны, я сам крайне не люблю, когда посторонние суют нос в мои дела.
— Вилли… то есть Его Величество, попросту взбешен.
Макс сделал было паузу, но заметил мою вопросительно поднятую бровь и объяснил:
— Буквально позавчера он обнаружил у себя на рабочем столе портсигар, подаренный вашему императору.
Я продолжал старательно недоумевать.
— Это означает, что портсигар передали из Петербурга и подложили кайзеру.
— Это не может быть ошибкой? Например, похожий портсигар?
— В первый момент Вил… Его Величество так и подумал, но под крышкой выгравирована дарственная надпись кузену Ники. Это безусловно один из подарков кайзера Николаю, никакой ошибки быть не может.
— И Вильгельм считает, что это дело рук русских?
— Да. А я считаю, что это дело ваших рук, — несколько более напряженно, чем следовало бы, заявил Макс, неотрывно глядя мне в глаза.
— Помилуйте, да как же?
— Я не делился с императором своими мыслями, но я знаю, что не столь давно у вас был… ммм… инцидент в Таврическом дворце. Вы общаетесь в Николаем, имеете возможность получить какой-либо подарок, вы приехали в Стокгольм и почти сразу портсигар появился в Берлине! — выдал всю цепочку Фюрстенберг.
— Это совпадение.
— Не уверен. Сейчас перетряхивают всю систему охраны и допуска, при расследовании выяснилось, что слуга нашел портсигар оставленным в курительной и перенес его на обычное место на столе кайзера. А через курительную прошло около тридцати человек, не считая прислуги. Это вносит ненужную нервозность и возбуждает взаимные подозрения.
— Ситуация не из приятных, согласен. Чего же вы хотите от меня?
— Мне кажется, что мы можем договориться избегать в будущем подобных демаршей.
Ну для этого все и затевалось, и я обещал Максу приложить все усилия и повлиять на русское командование и разведку в нужном ключе. Макс немножко отмяк и даже рассказал мне, какой переполох начался в Королевском дворце после обнаружения портсигара. На том и договорились — никаких акций против высших эшелонов власти.
Поколебавшись, я предложил Анечке прогуляться, припудрить носик. И когда она обменявшись взглядами с Фюрстенберг, вышла из-за стола, произнес по-английски:
— Дорогой Максимилиан. Я хочу неофициально заверить вас, что возможность переговоров не закрыта, мы готовы договариваться с Германией об условиях мира.
— Условия диктует победитель — поколебавшись ответил визави на языке Туманного Альбиона — Генералы еще не сказали своего слова.
— Вы проигрываете — пожал плечами я — Германия в стратегическом тупике. Блицкриг на Востоке и Западе не случился, пошла война на истощение. Плюс Австро-Венгрия. Ваше самое слабое звено.
Тут Макс поморщился, тяжело вздохнул.
— Во Франции вы гоните людей на линию Мажино — продолжил я дожимать немца — В Польше уперлись в крепости.
— Да, их модернизация стала для нас неприятным сюрпризом.
— А еще наши воздушные победы и виктории на море.
Тут лицо цу Фюрстенберга стало совсем кислым.
— Год, два такой войны на истощение и у вас закончатся мобилизационные ресурсы. Блокада ударит по экономике. Австрия — слабый союзник, Турция еще слабей и ненадежна, Италия колеблется и может переметнуться. Знаю, что вы сейчас прикладываете максимум усилий, чтобы Северо-Американские Штаты не вступили в эту бойню, но поверьте, английское лобби в Белом доме намного сильнее.
Макс задумался, я терпеливо ждал. И наконец, дождался.
— Что же вы предлагаете?
— У нас в Антанте нет первой скрипки, но договориться о перемирии вполне можно. Дальше бал будут править дипломаты. Думаю, вполне можно оставить Германию в границах 14-го года, разумеется, без Эльзаса и Лотарингии. Австро-Венгрию придется раздробить. Какие-то небольшие репарации и ограничения армии, флота. Инспекции.
— Это неприемлемо! — отчеканил цу Фюрстенберг — Это мы наступаем в Польше. Это мы атакуем во Франции!
Я тяжело вздохнул. Сейчас все бесполезно, милитаристский угар. Прямо как у нас. Но ничего, пара тяжелых поражений и германские элиты задумаются. Надеюсь, мои зерна разумной политики упали в унавоженную землю.
— Не говорите нет. Посоветуйтесь, передайте мои предложения. Двери Таврического всегда открыты для посредников. Особенно, если это будет прелестная Анюта — я встал, поклонился подошедшей женщине. После чего пожал руку задумчивому Максу и пошел на вокзал. Пора было домой.
В Петербург я вернулся утренним поездом и первым делом помчался в Юсуповский, где меня уже ждал ворох корреспонденции и свежие выпуски газет.
Поперек первой полосы верхней, нашего «Слова», шел заголовок «Подвиг Антипа Стрельцова» и я, не обращая внимание на прочее, схватил пахнущий типографской краской лист.
Так… карпатские перевалы… скрытно перебросили немецкую дивизию вместо австрийской… внезапная атака… роту сбили с позиций… защищать отход… меткий огонь… каждый выстрел — смерть противника… остался один… дострелял все патроны, собирал с убитых… подоспела помощь… немцы отброшены… девяносто семь убитых, включая четырех унтер-офицеров и гауптмана…
Ну нифига себе! Как у него винтовка не разорвалась? Я выдохнул и отложил газету — только для того, чтобы увидеть следующую с заголовком «Распутин и немцы. Переговоры в Стокгольме».
Выстрелила по мне газета правых — Русское знамя. Но без конкретики. Никаких имен со стороны немцев, фотографий тоже не было — больше всяких домыслов и фантазий. Сепаратные переговоры, нож в спину всем славянам — вот это все. Все это было похоже на слив из аппарата Думы. Кто мог знать, что я еду «предупреждать» немцев насчет терактов? Ну Николай, который собственно и дал портсигар, само собой Столыпин. Несколько думских фигур. Поди выйсни, где протекло. Может пора сделать детектор лжи? Там же не сложно, все необходимые технологии уже существуют…
Пока суть да дело, с информационной бомбой надо было что-то делать. А что? Как положено черный пиар нейтрализовывать? Я поразмыслили и решил ни в коем случае не оправдываться (народ решит, что «нет дыма без огня»), а перебивать своей повесткой. Думал я, думал и созрел отправить сына вольноопределяющимся. В конце концов, князья и дети князей воюют, от фронта не бегают, так сибирский граф не хуже. Митя за последние годы в высших кругах поднатаскался, учителей ему и сестрам я нанимал, экзамен за гимназию сдал, годков ему девятнадцать — годен!
Но стоило объявить о решении, как немедля возникли два препятствия. И ладно бы только Парашка рыдала «Не отпущу!», «Убьют!» — обычное дело. В тысячах крестьянских семей так сейчас женщины рыдают. Как ни цинично — поплачет и отпустит.
А вот наследник цесаревич не то чтобы против был, наоборот, очень даже за, но только в казачьи части. Ибо Алексей, как верховный атаман всех казачьих войск, желал, чтобы дружок служил под его началом. И вокруг Дмитрия взвился нежданный бюрократический хоровод — с одной стороны августейшее пожелание, с другой — ну не казаки мы ни разу, приказом сверху его в строй поставить можно, но как станичники такое воспримут? Насунули графа-молокососа, ничего не умеющего, вот и все. И будет вместо пропагандистского эффекта нечто обратное.
Решение нашел Северцев. По службе он частенько бывал со мной рядом, всю эту катавасию видел и слышал, затем переговорил со своими и «Санкт-Петербургская походная станица» приняла меня в почетные казаки. Александр Розенбаум, издание первое, дореволюционное. Осталось подстричься налысо и спеть что-нибудь про молодого есаула.
Но несмотря на всю абсурдность, все препоны это сняло молниеносно — сын казака суть казак, а что шашкой махать не умеет и пикой колоть не обучен, так определим его в казачью артиллерийскую батарею.
Вместе с Митей добровольцами записались приехавшие из Тюмени Аронов и Распопов, следом, глядя на них, еще с полсотни питерских небесников. И мы забубенили такие проводы, что Питер вздрогнул. Алексей явился провожать со свитой «мечта фалериста», столько орденов на них было понавешано. Пришли колонисты, ребята из стрелкового союза, небесники…
Песни, гармошка, танцы и ангажированная пресса. «Сын и ближайшие сотрудники Распутина уходят добровольцами на войну». Под это дело я объявил об открытии за свой счет школы медсестер и снаряжении санитарного поезда.
Удивил глава столичных небесников — Мефодий. Под самый конец торжеств он притащил целый чумедан, набитый купюрами.
— Триста тысяч! — похвастался экс-боцман — Считай, Григорий Ефимович, давай расписку.
— Откуда столько?? — подивился я.
— Пожертвования от небесников, иоанитов, да и простой народ насыпал много. Нежели мы хуже этих, из Мариинского театру?
Был на проводах и Палицын — заскочил буквально на пятнадцать минут, посмотрел, покрутил усы, пожаловавшись мне, что мало таких событий, а надо бы в окопах дух поднимать.
На первый взгляд с пиаром и пропагандой в России все нормально, но только на первый. Военное командование сильно ограничило доступ прессы в окопы, но не позаботилось толком, чем образовавшуюся пустоту заполнить. Газеты военведа, исправно поступавшие на фронт, сообщали чрезвычайно важные сведения о перестановках в военном министерстве, печатали приказы, которые и так доводили о солдат и прочую унылую муру. Неудивительно, что газеты эти мгновенно расходились… на самокрутки. Ничего интересного для рабочих и крестьян в серых шинелях, тем более написанного не шершавым бюрократическим слогом, а простым и понятным языком, там не было.
И по траншеям поползли слухи. И всякого рода запрещенные книжки и газеты, в основном, левого толка. Осознав глубину проблемы, я прямо за голову схватился и сразу после проводов, кинулся к Палицину. С идеей создать при военведе нечто вроде информационного агентства с блекджеком, виноват, со своей газетой и кинофабрикой.
— Федор Федорович, не отмахивайтесь! — убеждал я генерала. — нам нужно выиграть не только у противника, но и завоевать умы солдат!
— Зачем еще? — фыркнул Палицын.
Вот хороший мужик, но весь во власти старых представлений. Каждый раз нужно как тараном прошибать.
— Затем, что через год-два, когда закончится война, в города и села вернутся несколько миллионов человек, привычных убивать и умеющих обращаться с оружием. И если они будут иметь взгляды на устройство жизни, не совпадающие с государственными…
— Простите. Григорий Ефимович, сейчас просто нет времени. Давайте так, через неделю вы представите развернутый план, вот тогда и поговорим.
А ведь макнул меня генерал, макнул. Нехрен с пустыми руками приходить.
И я взялся всерьез. Первым делом отбил телеграмму лучшему специалисту по пиару, которого я знал — Кристиану Фергюсону. За последние годы он, выступая агентом «Ростеха» и Беломор-балтийского кластера, сделал неплохое состояние. Не как при грабеже Агры, но достаточное, чтобы вести полностью независимую жизнь джентльмена из общества.
Кристиан немедля вывалил на меня соображения своего одноклубника Артура Понса, собравшего в кучу принципы военной пропаганды. Я прочитал — ну да, никто же не обещал, что мы будем говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды? Пропаганда дело такое…
Вторым шагом я собрал наших журналюг во главе с Перцовым, позвал Ханжонкова, кое-кого из небесников, раскручивавших наши акции, и Дрюню, оставшегося вроде как не у дел. Жаль, Эренбург в Париже застрял, вот кого бы — пропагандист ведь из первейших! Хотя черт его знает, может он таким стал только после войны и революции? Ладно, будем работать с тем, что есть.
— Господа, я собрал вас для того, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие. У нас полностью провалена агитация на фронте и нам предстоит создавать ее заново. Слушаю ваши предложения.
— Газету! — немедля высказался Перцов.
— Лубок! — раздалось из угла.
— Киножурнал! — ну, это, разумеется, Ханжонков.
— И писать просто, чтобы станичники понимали, — добавил затесавшийся среди акул пера и кинокамеры Северцев. — А то как разведут про высшие государственные интересы…
— Все пойдет в дело, — обнадежил я. — Но все должно делать согласованно, на единых основаниях.
— Каких же?
— Во первых, Россия не хотела и не хочет этой войны, вся ответственность лежит на угнетателе славянства Австрии, хищной Германии и нашем вековечном враге Турции.
— Но это же очевидно!
— Тем не мене, и самим об этом нужно помнить все время, и не забывать напоминать остальным. Далее, у России в этой войне главная цель — освобождение славянства.
— А Проливы?
— И Проливы, но это слишком материальная цель, не стоит о ней часто поминать. А вот о том, что свободная торговля хлебом через них улучшит положение каждого — нужно и можно.
Народ покряхтел, принялся записывать. А я подкинул еще уголька.
— Враг — сущий дьявол. Иноверцы, злодеи, преступники. Короче отбросы европейского общества.
— Но… — поднял удивленный взгляд Ханжонков, — это не совсем так!
— Не совсем. Но мы должны работать исходя из того, что возвышенное и благородное русское воинство борется против исчадий ада, — хитрозадый англичанин Понс вычленил все эти предельно циничные, но работающие принципы, ободрав все маскирующие обертки. — И не забывайте напоминать, что враг использует запрещенные цивилизованным человечеством методы войны!
Это было сущей правдой. Из министерства Янжула пришла информация — немцы начали печатать фальшивые рубли. Уже несколько партий отловили в Польше, министр финансов внес в Думу закон о запрете размена бумажных денег на золото и серебро. Это было больно, это было обидно, но бегство тузов «в металл» надо было прекращать. Рублей мы еще напечатаем, а вот как напечатать золотые червонцы? Количество золота в хранилищах было ограничено, добычу тоже быстро не нарастишь. И распихивать его по карманам промышленников и купцов государство больше не собиралось. Так что извини, золотой стандарт, но не во время войны…
— Надо будет привлечь писателей — Куприна, Гиляровского, Скитальца… — подсказал Перцов, отвлекая меня от финансовых размышлений.
— Безусловно! Лучшие представители образованного класса должны быть с нами! Но ни в коем случае не скатываться в заумь и прочее, прости господи, декадентство! Не забывать, что крестьянину в шинели понятнее и ближе.
— Иными словами, — влез знакомый с классовой теорий Дрюня, — упирать не на высшие мотивы, а на то, что противник разоряет крестьянские хозяйства, угоняет скот…
— Именно! Больше внимания потерям врага и меньше — нашим. Всегда поддерживайте официальные сведения, хотя, межу нами, им бы иногда лучше и промолчать.
Собравшиеся понимающе улыбнулись.
Появление статей в газетах о сепаратных переговорах с немцами вызвало панику у союзников, но тут у них самих случился большой облом. В Дарданельский пролив они сунулись еще месяц назад, пытаясь под прикрытием огня линкоров протралить фарватер. Однако форты и береговые батареи турок вполне успешно отбивались, повредив парочку броненосцев, и еще пара налетела на так и болтавшиеся в воде мины. Англо-французы, со своей стороны, раздолбили несколько береговых батарей, но в целом тайм остался за турками, и союзники по наущению Черчилля решили высадить десант на полуостров Галиполи, что и сделали неделю назад.
Ситуация, что называется, зависла в равновесии — британцы и френчи за берег зацепились за берег, но турки нанесли им такие серьезные потери, что ни о каком продвижении и речи быть не могло. А османская армия опыта наступательных операций не имела и скинуть остатки десантов в воду не могла. Не исключено, что сыграло свою роль отсутствие прямой связи по суше с Германией, а, следовательно проблемы и с вооружением, и со снабжением, и, что особенно важно, с командованием, решить было некому.
В Питер срочно, через Швецию прибыл мой старый знакомец — Уинстон Черчилль. Занимал он должность лорда-канцлера в английском правительстве, отвечал в том числе за дела Антанты.
Разумеется, сначала политик отдал все необходимые визиты в Царское, побывал в Зимнем у Столыпина. Но реальные переговоры начались в Таврическом — глаз на глаз, с целью втюхать нам тот чемодан без ручки, в который превратилась Дарданельская операция. Англичане еще пару раз попытались взять запиравшую продвижение деревушку, своего рода сторожку лесника — весь фронт от берега до берега составлял километров пять, еще раз умылись кровью, потеряв почти дивизию.
Причем облом следовал за обломом почти мистическим образом — не помогал ни огонь тяжелых орудий линкоров и броненосцев, ни новейшее вооружение, ничего. Вплоть до того, что в одной из атак батальон Норфолкского полка попал в полосу дыма от подожженного артиллерией леса и… больше его никто не видел. Скорее всего, они напоролись на турецкие пулеметы, но турки официально заявили, что ничего не знают, а Красный Крест норфолкцев среди пленных не обнаружил.
И тут еще этот Распутин беседует с немцами! Шеф, все пропало, гипс снимают, клиент уезжает…
Уинстон держался неплохо, даже наоборот, делал вид, что это не они в жопе, а мы ужасно облажались и теперь должны вымаливать прощение. Вечерком я после Таврического заехал к Палицыну, он пригласил Бонч-Бруевича и Корнилова и мне пришлось делать своего рода доклад.
Англичане в лице Уинни требовали от нас и болгар отвлекающей операции.
— То есть они прямо требуют, чтобы мы произвели демонстрацию во Фракии? — уточнил Палицын.
— Именно так.
— Тогда почему бы не высадить десант с целью захвата Босфора?
— Вот прямо с ходу, без подготовки? У нас перед глазами уже есть печальный пример чем все это кончилось.
— Надо наступать на Ван, — бесцветным голосом высказался Корнилов. — Турки там слабы, к тому же, среди населения велика доля армян.
— Союзникам требуется удар в районе Стамбула, чтобы отвлечь силы от Галлиполи. Наступление Кавказского фронта эту задачу выполнить не сможет.
Сидели долго, судили, рядили… Решили перекинуть во Фракию броневики, нанести удар по штабам бомбардировщиками. Последние произвели фурор в военном деле, ведущие государства срочно озаботились разработкой, один только Черчилль заказал полсотни самолетов, согласившись заплатить золотом. Зная проблемы с перевозками слитков — а у ну как потопят кораблик с желтым металлом или сам в шторм потонет — потребовал «сначала деньги». И только потом «стулья».
Лорд-канцлер покривившись согласился, о совместном ударе по Турции тоже легко договорились, согласовав сроки и задействованные части.
Провожали Черчилля на вокзале вместе с Гучковым. Погода испортилась, ветер пригнал неприятные тучки.
— Кажется, дождик собирается — Александр Иванович слово в слово повторил фразу Винни-Пуха, открыл зонтик. Подвинулся ко мне, закрывая от дождя. Все положенные официальные фразы уже были сказаны, мы ждали отбытия литерного поезда Черчилля.
— Вот мне кажется, Григорий Ефимович — паровоз дал длинный гудок, трибуну заволокло паром — Не последний раз приезжает к нам лорд Черчилль.
— Это точно — покивал я, понизил голос — Немцы концентрируют войска возле Метца, явно будут прорывать защитные порядки французов на западном фронте.
— Откуда такие сведения?
— С Корниловым и Палицыным вчера встречался. Давеча французы заинтересовались нашими бомбардировщиками, так организовали перелет «Александра III» над Германией. Да еще фотоаппараты поставили, летели в ясную погоду, вот и отсняли, что смогли.
Гучков оживился:
— Ростех сделал новые авиамоторы? Одним махом до Франции?
— И машину полностью облегчили, летали даже без стрелков и пулеметов.
— А как же Фоккеры? — обеспокоился Александр Иванович.
— Риск есть, — согласился я — Но у «Александра» потолок в пять тыщ метров, немецкие самолеты пока не дотягивают.
— Так может, лучше не во Францию летать, а Берлин бомбить?
— Не получится. Даже на такое расстояние больше горючего нужно, бомб мало влезет. Опять же, с такой высоты куда попадешь? Не дай бог, в школу или больницу какую, сраму не оберемся.
— Нда, непросто все. Но пилоты герои!
— Так они еще и обратно прилетели, три дня во Франции отдохнули, винца попили и вернулись. Ну и каждому прямо после посадки по Георгию на грудь. Как ваш зам говорит, сведения принесли архиважные. Да и французы возбудились, после такой свиньи немцам возжелали купить самолеты, жди, должны на закупку людей прислать.
Гучков помахал рукой выглянувшему в окно поезда Уинни и снова повернулся ко мне:
— Если немцы прорвут французские порядки, союзники потребуют от нас не только атак не только на Стамбульском фронте, но и в Польше.
— Вот им! — я дождался пока Черчилль исчезнет из окна и показал кукиш. — Гнать наших солдатиков на немецкие пулеметы не дам. Ни за какие плюшки.
— Генералы недовольны отступление до линии крепостей — еще больше понизил голос Александр Иванович — Гурко и Рузский зачастили в Царское село, Алексеев их поддерживает. Слышал, что требуют наступления в Польше. Хотят повторить успех Брусилова в Австро-Венгрии.
— Тоже слышал — буркнул я.
Вот не сидится генералам на жопе ровно. Все Суворовами хотят стать, орденов им подавай. Сейчас наберут власти, раздуются и как бы они мне тут после войны не устроили «революцию Меэйдзи» отечественного разлива. «Всю власть обратно императору». И ведь наверняка будут у них лояльные войска, которые можно двинуть на столицу. Черт, черт… Я аж поежился под холодным питерским дождиком. И что же делать? Под стук колес отъезжающего поезда я крепко задумался. Первое. Постоянно тасовать генералитет от фронта к фронту. Чтобы не засиживались, не обрастали верными частями. Второе. Накрутить Туркестанова усилить контрразведывательную работу. Прослушивать телефонные переговоры уже научились, пусть мне приносят расшифровки. Кто с кем любит общаться, на какие темы… И наконец, третья. Надо по этим расшфировочкам выбрать «козла отпущения» и устроить показательную порку. Либо скандал в прессе, либо просто отдать под суд за подготовку переворота.
— Александр Иванович, а помнишь, как мы на Сенатской причесали гвардию из пулеметов?
— Как такое забыть? — Гучков тяжело вздохнул — Мне до сих пор некоторые из военных руки не подают.
— Ты же уже наладил работу в военно-промышленном комитете?
— Все как часы тикает.
— Есть для тебя еще одна работенка. Поехали в Таврический, расскажу.
Что-то кабинет мой в Думе бумагами слишком быстро зарастает. Лохтина нынче дама занятая, но все-таки нельзя до такой степени запускать. Наверное, надо кого из моих секретарей дворцами поменять: из Юсуповского в Таврический.
Я разогнал персонал, поставил у дверей казака из охраны, закрыл на всякий случай окна и даже завел патефон. Гучков с недоумением следил за всеми манипуляциями и сел только после того, как я сгреб со стола бумаги в кучу и перенес их на бюро в уголке.
Вопреки ожиданиям Александра Ивановича, я устроился не за столом, а бок о бок с ним.
— Вот скажи мне, друг ситный, — начал я вполголоса, — ты тоже считаешь что надо все менять?
Гучков поднял подбородок, поправил воротничок полувоенного френча, будто тот его душил, снял и протер пенсне…
— С чего такие разговоры, Гриша?
— С того, что брожений много. Всяк на себя одеяло тянет, думает, что он-то уж ух! Враз все порешает и на белом коне в Берлин въедет.
— Ну, менять многое надо, — неопределенно ответил Александр.
— Так я и не спорю, сам видишь, менял и меняю понемногу.
— Мало и медленно, во главе все равно остаются люди, которые мыслят в категориях прошлого века, а у нас другая обстановка.
— Согласен. Их тоже поменяем, когда срок придет.
— Не понимаю, в чем сейчас дело? У тебя есть программа, есть большинство в Думе, генералы поддержат, я тоже, самый подходящий момент!
— Вот как раз момент твой, — я зыркнул исподлобья, — совсем неподходящий. Нельзя на переправе коней менять.
— Так сколько ждать-то можно!
— До конца войны. Вот сам скажи, если завтра тебя и прочих заместителей твоих от комитета отставить, что, не запорют оставшиеся работу?
— Ну-у, — протянул Гучков, — поначалу, конечно, бардак будет. Полагаю, за полгодика справятся.
— Во-от! — я воздел вверх палец. — А в целом государстве и года мало будет. Ты только подумай, какой бардак начнется и на железных дорогах, и в промышленности! Думаешь, Чернов, Ульянов твой со своими присными не воспользуется, чтобы власти урвать?
— Ну, он такой же мой, как и твой! — сварливо заметил Александр Иванович.
— Само собой, мой тоже. Но вот мне страшно оттого, сколько из-за такого бардака русских людей на фронтах погибнет, да и в тылу от голода, не дай бог, а ты почему-то об этом не думаешь.
Гучков насупился.
— Давай так, Саша. Возьми нашу программу, пометь, что считаешь нужным изменить, потом обсудим и решим, как будем все это менять после войны. Обещаю, что по всему договоренному поддержу. Да хоть в премьеры двину, Столыпин-то сдает, возраст и навалили на него сверх меры.
Бровь собеседника дернулась и поползла вверх.
— И вот еще что. Вы там в комитете подумайте, куда после войны солдат девать. Вернутся они на фабрики, а места их заняты, опять же, военное производство свертывать будем, коли мир, кого-то увольнять. Большая беда может быть, если не подготовимся.
Гучков вздохнул еще раз снял пенсне, но на это раз потер переносицу и наконец водрузил стекляшки на нос.
— Договорились, — и вдруг резко переменил тему, — на сухопутный броневагон посмотреть не желаешь?
Гроб на колесиках.
Не знаю, как еще можно назвать это адово угробище, доставленное аж из Маньчжурии на подмосковный полигон под Дмитровым. Нет, я слышал про рациональные углы бронирования, но в эту продолговатую штуку нужно как-то заманивать экипаж и вот готов биться об заклад, что добровольцев хрен найдешь — кому охота живым в катафалк лезть?
Пока катили с Гучковым в Москву, он мне выдал все документы на эту громадную железяку. Началось все еще три года тому назад, когда Амурская железная дорога возжелала иметь вундервафлю для охраны от хунхузов. Заказ выполнили немцы, выдав гибрид бронеавтомобиля с дрезиной, то есть эта штука могла ездить и по обычным, и по железным дорогам, стоило только поменять колеса.
Использовали вполне удачно и, когда началась большая война, руководство дороги в патриотическом порыве решило, что немцы враг покрупнее китайских бандитов и потому на них и броневагон нужен покрупнее.
Вот и зафигачили увеличенную втрое копию, с экипажем в 12 человек, не считая кочегаров. Шучу, до кочегаров дело не дошло — на творение сумрачного амурского гения поставили целых четыре ростеховских мотора. Вооружили аж 120-миллиметровой пушкой Кане, но из-за размеров и общей компоновки углы наводки у нее были очень маленькие. То есть, в железнодорожном варианте это чудо могло стрелять практически только вперед. Остальное вооружение сводилось к пулемету в подъемной башне.
Очень странное изделие. Вроде многие вещи хорошо продуманы, типа того же наклона бронеплит или внутреннего монорельса для подачи снарядов, а в целом такое получилось, что плюнуть и отойти…
Колобок в полувоенном френче, прижимая к себе обширный портфель коричневой кожи, попытался щелкнуть каблуками желтых ботинок со шнурованными крагами, но чуть было не споткнулся сам о себя и просто представился:
— Захаров, Флегонт Патрикеевич, надворный советник по министерству путей сообщения.
Та-ак… Мы с Гучковым быстро переглянулись: в МПС носят свою форму и чиновник ведомства, вырядившийся вот таким образом, уже наводил на подозрения. Нет, не в самозванстве, а в пижонстве за гранью фола. Тем более, что от него на полверсты разило одеколоном.
— Серебров, Михаил Иванович, инженер, — представил он своего спутника.
Инженер в путейской форме, похоже, не знал куда деваться и предпочел бы оказаться где подальше от полигона.
— Прошу к ангару, — сделал приглашающий жест чиновник и как муравей гусеницу, потащил за собой инженера.
Пока мы шагали к громадному сараю, солдаты отворили ворота, а внутри заработали двигатели и через несколько минут нам явилась тупая скошенная морда монстра с торчащим чуть стволом пушки.
— Вот, изволите видеть, совершенная боевая машина, — начал колобок, брызжа энергией и энтузиазмом, — обладает сильным бронированием и способна преодолевать любые препятствия, а именно рвы и траншеи. Создана на собственные средства…
Однако. Это что же, колобок эшелонами ворует? Что-то я не припомню среди российских миллионеров никого по фамилии Захаров.
— …и на средства амурского купечества, но требуется полное финансирование для завершения работ и устранения некоторых недостатков. В движение приводится четырьмя моторами и посредством восьми пар колес. Ежели угодно, можем начинать.
Нам было угодно.
Аппарат взревел и со скоростью пешехода потащил свою тушу на поле. Мы шли рядом, слушая амурского гостя, вынужденного перекрикивать движки аппарата.
— Подъемная вращающаяся башня! Возможна установка еще одной! Пушка крупного калибра! Предназначена для борьбы с укреплениями!
Договорить у него не получилось — саженях в пятидесяти от ангара бронеход встретил первую канаву и взревел так, что в соседнем лесу с криками поднялись все птицы. Я уж думал, что его сейчас разорвет от натуги, но нет — раскачиваясь, как линкор в шторм, чудовище преодолело канаву, что вызвало взрыв восторга у колобка и тяжелый вздох у инженера.
Закончилось все еще через пятьдесят саженей, где был отрыт ров, имитирующий пехотную позицию. Там броневагон встал насмерть, а при попытке сдернуть его с места уткнулся дулом в землю.
Надворный советник метался вокруг, покрикивая на экипаж и набежавших с лопатами солдат и уговаривая нас подождать еще немножко, но все тщетно — колеса перетирали землю и вязли все глубже.
Сзади послышался хохот — ржали два офицера-артиллериста. Один от полноты чувств снял фуражку и хлопал себя по лысой макушке, мотая головой и пытаясь избавится от охватившего его веселья. Второй, с серьезным и суровым лицом, трясся, не меняя выражения, разве что внутри у него что-то екало.
Мы поспешили увести амурцев подальше, не дожидаясь глумления над телом.
— Михаил Иванович, какова высота машины?
— Четыре с половиной метра, — назвал цифру инженер, но спохватился, что не в русских мерах, — виноват, в саженях это…
— Не надо, я знаю. Флегонт Патрикеевич!
— Слушаю-с!
— Машину вашу ввиду слабой проходимости рекомендовать не могу. Тем более при такой высоте ее будет видно задолго до подхода к позициям. Расстреляют из пушек.
Ну вот я и нажил себе еще одного врага. Гадом буду, пойдет господин Захаров по инстанциям жалобы писать, дескать, «Ростех» душит конкурента, не дает развернутся свободному патриотическому порыву и взять Берлин через два дня на третий. А учитывая, что колобок еще и лелеет надежду присесть на государственные бабки, то это будет долгая, искренняя и незамутненная ненависть.
Но и двигать это угробище я никак не могу, потому что знаю о его полной бесполезности.
Тем не менее, что-то получить с историии с недо-танком можно было. Сразу после полигона, я метнулся в Питер к Туркестанову. Всю немецкую агентуру Комитет хорошо так подвычистил, но кое-кого на прикормку пока оставил. Почему бы не воспользоваться?
— Дезинформация? — Василий Георгиевич покрутил в руках фотокарточки танка, которым меня заботливо снабдил Захаров — Но в чем смысл такой операции?
— Бронированные машины пока очень плохи для линии фронта — туманно произнес я. Но председатель КГБ не продержался бы столько на своем месте, если бы не был профи. Вцепился в меня как клещ. Пришлось раскрывать все карты.
— Во-первых, малый запас хода. Во-вторых — ничего не видно. Точно стрелять из машины невозможно. Едет медленно, часто ломается. Будет отличной целью для артиллерии. Пущай немцы потратят много времени и денег на тупиковый путь развития техники.
— Какой же перспективный? — заинтересовался Туркестанов.
— Я поспрашивал специалистов из Ростеха… Небольшая бронированная машина, на гусеницах, с одним мотором. На четыре — пять человек экипажа. Таковой…хм… бак.
— Бак??
— Для конспирации так назовем проект. Маскировать на железнодорожных платформах под цистерны легко. Так вот, таковой «бак» и будем разрабатывать. А немцы пусть строят сухопутные дредноуты. Сможешь помочь, Василий Георгиевич?
— Тут потребуется операция прикрытия — председатель Комитета задумался — Недурно было бы царя задействовать. Вывезти на полигон, да с репортерами. И медальку какую дать этому Захарову…
Черт! Сам себе вешаю проблемы на шею. Этот Захаров потом будет шляться по Зимнему и Царскому, рассказывать, что орденоносца гнобят, не дают ходу чудо-оружию.
— Ладно — я тяжело вздохнул — Поговорю с помазанником. Будет вам царь.
Уже когда мы закончили и я почти откланялся — в кабинет Туркестанова заглянул секретарь с ошалевшими глазами.
— Ваше благородие! В столице бунт!!
Мы переглянулись. Этого еще не хватало…
Быстрым шагом прошли в комнату связи, где телеграф уже выплевывал ленту. Около трехсот студентов Санкт-Петербургского университета вышли на площадь к Казанскому собору с лозунгами и транспарантами. Требовали отмену смертной казни.
Месяц назад в Москве были пойманы семеро дезертиров. При первой попытке ареста они активно отстреливались, убили двух городовых. Комитет подогнал пулеметную команду, покрошил избу, где прятались военные. Трое погибли, а четверо схоронились в подполе, где их и взяли живыми и невредимыми.
Военный суд не мешкая и не особо разбираясь, кто виноват, приговорил всех к повешению, что сегодня и осуществилось. Но как только об этом узнали студенты, сразу начались волнения. Учащиеся объявили забастовку, самые активные — вышли на улицу. Масло подлила присоединившаяся к студентам профессура — этих хлебом не корми, только дай поругать власть. И если раньше дело улаживал сам Толстой, ездил в Зимний, всех уговаривал, то теперь, после его смерти — заступиться было некому. Тут же оживился министр просвещения Кассо. Тот еще партизан… Управлял своим ведомством тихо, скандалов с ним не было. И тут вдруг почуял силу, выступил в газетах с заявлениями — дескать у нас по-прежнему в университетах действует устав 84-го года, забастовок не потерпит, для успокоения ни перед чем не постоит. Будем отчислять, а самых активных забривать на фронт.
Я матерно выругался, напугав телеграфистов и шифровальщика.
— Если полыхнет еще и в Москве — дальше пал пойдет по всей Росиии. Надо ехать к Казанскому.
— Ни в коем случае — запротестовал Туркестанов — Могут быть провокаторы от левых. Мне докладывали, что опять агитаторы зачистили к студентам. А если стрельнут в тебя, Григорий Ефимович, из толпы? Позвоню в округ, пусть дадут казаков. Не впервой.
— Еще хуже — покачал головой я — От казацкой ногайки студент дуреет. Есть другая идея, ждите меня у Казанского собора.
Распугивая весь дорожный трафик я помчался в ближайшую пожарную часть. Прошлый год Лауниц, скрепя сердце и сильно страдая, выделил средства из столичного бюджета на переоснащение огнеборцев. Для них закупили мощные лафетные брандспо́йты на основе ростеховских автомобилей, а то получается, что в заштатной Сызрани у пожарных техника лучше, чем в столице!
Вот такой поезд с насосом и бочкой на втором авто я и реквизировал.
На Казанской площади уже стояло оцепление из городовых, человек триста студентов толпилось на ступенях собора, выкрикивая лозунги и пугая редких прихожан. Ко мне подскочил усатый пристав, пуча глаза начал невнятно докладывать. Из его бормотания, я понял, что полицию уже забрасывали камнями, собственно, вон десяток человек ломают мостовую — готовят «продолжение банкета». А самое поганое, что со стороны Невского двигается еще толпа школяров.
— Разварачивай машину, ставь ближе к толпе — приказал я начальнику пожарной части, что увязался за нами — По моей команде начинай поливать.
— Насосы то мощные — пожарный испугался — Как бы не сбить с ног студентиков.
— Сбивай. Вся вина на мне.
Машина выехала на площадь, направила ствол на толпу. Протестующие притихли, кое-кто даже попятился. И не зря.
Я услышал вопль «Сатрапы», как сильный поток воды повалил первый ряд митингующих.
— Вот это да… — выдохнул рядом стоящий пристав.
Пожарным даже не пришлось поливать второй ряд — студенты, побросав транспаранты, начали шустро разбегаться. Городовые засвистели им вслед, заулюлюкала собравшаяся возле оцепления толпа горожан. Ну как же… Целое развлечение, водная феерия, цирк на гастролях.
— Теперь на Невский давай — я махнул рукой пожарным, залезая в машину — Есть еще желающие искупаться.
До Таврического доехали с шиком — на красном пожарном авто, с колоколом, разве что без мигалок. Надо, кстати, озаботится, а то махающий красным флажком топорник не слишком заметен. И сирену приспособить, хотя бы и паровую.
На приезд наш тут же сбежалась местная корпорация газетчиков-разносчиков — пацаны и даже несколько девчонок самого субтильного возраста. Еще бы, авто да экипажи тут каждый день, а вот пожарные в блестючих касках…
— Григорий Ефимович, а вот газетку за монетку! — кинулся с пачкой газет ко мне самый сообразительный.
Местные держались крепко сплоченной корпорацией, чужих сюда не допускали, а коли пытались влезть — то лупили всем коллективом, зато каждый мальчишка знал поименно всех депутатов, многих секретарей или технических работников Таврического, имел среди них «постоянных клиентов». Более того, они уже, изучив вкусы думцев, делали персональные подборки для того или иного народного избраннника и продавали такую пачечку газет на алтын, а то и пятачок дороже, чем по отдельности. Сервис, понимать надо!
Я потрепал мальца по вихрам и купил у него «Ведомости», хотя знал, что мой аппарат наверняка уже прикупил утреннюю подборку и наверняка прикупит вечернюю.
Ого! А наш-то отдел пропаганды как развернулся! На последней странице стояла здоровенная реклама «Боевого синематографического сборника», посвященного событиям на Кавказе. Вести оттуда доходили позитивные, фронт гнал турок, вот и Ханжонков со товарищи сделали тематический выпуск — командующий фронтом генерал Юденич со своим штабом, храбрые казаки, взаимное остервенение турок и армян, тысячи пленных, взятие Вана, армянские добровольческие дружины, водружение крестов на церквях, превращенных турками в мечети. Все, как надо.
Я позвонил Александру Алексеевичу с благодарностями и напутствием так держать, на что он, несколько смущаясь, сообщил, что отснято много материала, связанного с резней армян, но уж больно страшные кадры, он не рискнул ставить их в сборник…
У турок все получилось ровно как у лорда Китченера с бурами, прямо по максиме «хотели как лучше, вышло как всегда». Отселение христианского населения, не слишком лояльного к османам, а то и ожидающего прихода русских, прямо-таки напрашивлось. И занимались такими акциями все воюющие стороны — австрийцы выселяли русинов, мы — евреев и немцев и так далее, только вот у турок, известных мастеров массовых акций и гениев организованности, все сразу пошло не так. Многовековое нелюбие, помноженное на возможности поживиться имуществом выселяемых, полыхнуло взаимным ожесточением и вылилось в резню.
Самое лучшее, что Россия могла сейчас сделать — это продолжать наступление и попросту выгонять аскеров и пашей из районов, населенных армянами. Но что делать с отснятым материалом?
— Саша, — обратился я к Ханжонкову, — вы пока снимайте, документируйте и храните. А потом я придумаю, что дальше делать.
Хотя что думать? Придет время мирный договор подписывать — мы все предъявим.
«Здравствуйте дорогие и возлюбленные Мои родители! Шлю я вам низкий поклон и с любовию целую я вас несколько раз. Посылаю я вам также свою низкую благодарность за посылку, посланную вами до Преображения Христова. Я очень рад этой посылке, но еще прошу я вас — не оставьте, пожалуйста, меня на Царской военной службе, пошлите мне рублей 5 денег. Средства потребны для подарков товарищам по службе, командирам…».
Я отложил письмо сына, почесал в затылке. Это что же… В части у Дмитрия поборы командиров? Или и правда на подарки? Надо выяснить. Продолжил чтение:
«…Выдали нам всю принадлежность военную — палатку, вещевой мешок, баклагу в мешочке, патронташь, котелок, 3 мешочка для сахара, хлеба и мелких вещей. Особенно порадовал добрый шлем для защиты головы. Праздник Преображения встретили весело. Утром гоняли нас к обедне в город. Пришли в одну церкву, нас из нее выгнали. Ушли в монастырь, там стояли обедню… В город никогда не отпускают окромя бани. В бане моемся часто, мыла дают много. То в казенной, то в торговой в городе. А название города писать не могу — цензура вымарает.
Ученье дается мне, слава Богу, легко. Здоровье у меня, слава Богу, есть. Утром встаем в 6 часов, чаю напьемся и на занятия, постреляем, пообедаем — 2 часа отдыхать, вечером ложимся спать в 9 часов. Все идет слава Богу. 2 недели как ждем выгонки на позиции или на бой. Как придет требованье или телеграмма, то нас чичас угонят отсюдова. Про конец войны вовсе и не думаем и незнай совсем когда будет мир… Может тятя сможет отписать весточку? Все в части меня спрашивают, мол ты Распутинский, узнай, когда мир и отпустят по домам. Уж больно солдаты устали от войны, а ведь нас даже не гоняли еще на передовую…».
В этом месте я конкретно так выругался. Да так, что обеспокоенная Лохтина заглянула в кабинет.
— Что случилось, Гришенька?
— Еще не случилось, но может.
Война шла уже больше полугода и общество понемногу уставало от войны. Затухали патриотические сборы средств, митинги за победу. Поток похоронок ширился, по самым скромным подсчетам мы потеряли в войне уже больше пятидесяти тысяч человек. Это убитыми. Ранеными еще стольник, а то и полтора-два — все чаще на улицах стали встречаться увечные. Левые с их идеей «мир любой ценой» собирали огромные собрания, а от них до волнений — пара шагов.
Через полуоткрытую Лохтиной дверь я услышал, как в коридорах думы нарастают шум и крики. Вот еще не хватало, что там, левые мутят? В парламенте должно быть тихо и благообразно! Но гул все рос, уже различимы отдельные крики и… аплодисменты?
Я вышел в коридор с намерением расточить, прекратить, держать и не пущать, и уже раскрыл рот для распоряжения «Чтобы через полчаса было светло, сухо и медведь!», как понял, что навстречу мне на руках несут молодого солдата.
Шагов за пять до меня он вывернулся из рук чевствователей, звякнув при этом двумя или тремя крестами на груди и врубил строевым шагом:
— Господин Распутин! Представляюсь по случаю награждения Георгиевским крестом второй степени, старший унтер-офицер Стрельцов!
— Приехал?! — я сграбастал своего протеже, обнял.
— На побывку отпустили. Как Георгиевского кавалера!
— Ну дай полюбуюсь — я развернул унтера к свету, посмотрел на грудь. Все чин чинарем.
Побывка оказалась весьма своеобразная — в недрах военного ведомства в некую голову стукнула идея, что надо организовать агитационную поездку. Военный заем, реанимировать патриотические митинги, встречи с общественностью…
Зная, как умеют наши чиновники, в особенности военные, просрать любое дело даже при самых лучших намерениях, я пристегнул к Антипу Дрюню и строго-настрого наказал прежде чем вылезать на публику отработать каноническую версию. А то, помнится, у казака Крючкова счет рос с каждой следующей публикацией и оттого никто не знает, сколько там было противников, десять или тридцать, и сколько поубивал Козьма — ни одного или тринадцать? И ведь прибавляли ему исключительно из благих побуждений, а получилась буффонада, и вместо казака-героя со страниц глядел казак-враль.
Поселил я его, естественно, в Юсуповской и вечерами он рассказывал о житье на фронте.
— Очень много бестолковщины творится, Григорий Ефимович. Ладно там интенданты, это вечная беда, но ведь и строевые офицеры тоже дурь множат! — печаловался Антип за ужином. — Вот случился у нас бой, ротный командир ловко его провел, удачно всех расставил, получил опыт, так почему бы не рассказать остальным офицерам в полку? Завтра другой отличится, послезавтра третий, а опыта у всех прибудет… Нет, никому не интересно. Вот в карты перекинутся или вина выпить — это сколько угодно. Или дорожки вокруг квартиры песочком посыпать.
— Ты вот что скажи, чем помочь можно, — постарался я перевести разговор в практическую плоскость. — А то наши дамы-благотворительницы порой конфетки да шоколадки собирают, их можно на что-нибудь более полезное направить.
— Теплые вещи.
— Что, настолько плохо?
— Угу. От интендантов не допросишься, а даже если получишь положенное, то все равно холодно. Шинелька на гимнастерку и все. Робята из дома кто жилет меховой выписывает, кто фуфайку шерстяную, кто варежки…
— Да, удивил… Я-то думал, что солдат одет-обут, накормлен-напоен…
— С едой слава богу, каша с салом, щи с мясом, паек наваристый. Да еще можно самим артельщику на приварок скинуться, да чего на полях сыщется, так что на питание грех жаловаться. А вот с теплыми вещами беда, причем дело не только в нехватке, еще и командиры запрещают.
— Как это? — выпучил я глаза.
Ну в самом деле, неужели господа офицеры не понимают, что солдат должен быть обогрет?
— Да вот так. Есть кто сквозь пальцы смотрит, а есть такие, что им Устав важнее. Не положено и точка, и сиди в сторожевом окопе в шинелке. — Антип тяжело вздохнул. — Болеют многие, а если и не болен, на холоде не отдохнешь, не сон, а забытье выходит. А потом руки трясутся и прицел сбивается.
Так, это надо через Палицына решать. Чисто гвардейская дурь — армия для парадов, все должно быть строго по уставу.
Дернул я пиар-команду на следующее утро и запустили мы всероссийскую акцию «Тепло для фронта». Начали с того, что распубликовали нормы снабжения и опросили солдат в запасных частях, госпиталях и приехавших на побывку — как им в таком обмундировании воюется? Ну и поскольку все в один голос подтвердили что холодновато, призвали слать на фронт теплые вещи, от носков и рукавиц до теплого белья и валенок.
А к Палицыну я приехал с рисуночком балаклавы — кое-где в войска начали поступать каски по французскому образцу, а носить ее поверх фуражки или папахи никак невозможно. Балаклаву он оценил, а вот насчет разрешения неуставных вещей долго топорщился — военная косточка, как это, гражданские шмотки носить? Но убедил, что лучше так, чем терять да морозить солдат.
— Как с турками дела, Федор Федорович? — спросил я после дискуссии о подштанниках. — Меня знакомцы французские да английские очень настойчиво теребят, плохо им на Гали-поле приходится.
— На Фракийском фронте все встало. Турки врылись в землю так, что даже фески не торчат, никак их болгары с греками не выковыряют.
— Погодите, а броневики? А самолеты?
— Так горючее кончилось, оттого и нет толку.
Я в недоумении откинулся на спинку кресла:
— Ну так морем привезти, какой там у болгар порт поближе? Варна?
— Пробовали, турецкие крейсера да миноносцы мешают.
— А Черноморский флот что же?
— Да вот как-то мышей не ловит. То на перехват не успеют, то пальнут пару раз и обратно, минные постановки дважды штормом сносило…
Смех и грех. Неуловимый турецкий флот, ну не анекдот ли? Это при том, что никакие «Бреслау» с «Гебеном» к туркам не прорвались просто потому, что их не успели перебросить в Средиземное море. А у броневиков нет горючего. Горючего…
— Федор Федорович, а не подскажете, откуда паши уголь для кораблей получают?
— С копей в Зонгулдаке, — ради такого дела Палицын даже встал и подошел к карте, а потом ткнул в точку на побережье.
— И перевозят морем? Железной дороги там нет?
— Да, морем.
— Ну так туда и надо бить, а не ловить миноносцы! Не будет у турок угля — корабли встанут, как броневики без горючего!
— А вы, Григорий Ефимович, стратег! — не без иронии заметил министр. — Но мысль дельная, передам морякам.
— Только Христа ради не говорите, чья это мыль.
— Почему же? — вскинул брови Палицын.
— Гордые оне очень, от спеси назло сделают, лишь бы никто не ткнул, что им сибирский мужик насоветовал.
— Да, — усмехнулся Федор Федорович, — есть у моряков такое. Я тогда, пожалуй, тоже не буду напрямую советовать, а через старых знакомцев, кто на флоте служил, вашу идейку подкину.
— Ну слава Богу, с Фракией разобрались. А на Кавказе что?
— Там все хорошо, Юденич теснит турок. Жаль там железных дорог нет, все снабжение тоже морем возим, медленно получается.
Финалом кампании с Антипом стало собрание в Стрелковом обществе, где помимо самого героя, предъявили ворох благодарственных писем от офицеров, у кого служили «выпускники» общества. Ну и патриотическая песня «Стрелок Стрельцов», которую размножили на тысячах грампластинок и пустили по всей стране.
А пиар-отдел выдал в наших газетах выжимки из писем и соображения об улучшении допризывной подготовки, тем более, что Стрелковое общество уже накопило изрядный опыт. И поехал наш Антип обратно с тюками теплой одежды, приказом Палицына, методичкой о стрелковой подготовке в условиях фронта и кучей подарков для себя и сослуживцев.
А государь император поехал под Дмитров, смотреть вундервафлю. Такое серьезное дело Флегонту Патрикеевичу не доверили, специально и сильно заранее посланные офицеры из числа подчиненных Корнилова и Туркестанова объяснили задачу инженеру Сереброву и он не подвел.
На глазах августейшего главнокомандующего и сопровождавших его лиц (в число которых попущением контрразведчиков включили заведомых германофилов — если не прямых агентов, то интересантов уж точно) бронированное чудище с намалеванным на борту горделивым названием «На Берлин!» выползло из сарая, аккуратненько преодолело две канавы и пальнуло вперед по ходу, вдребезги раздолбав мишенный щит.
Не исключаю, что его просто подорвали одновременно с выстрелом, во всяком случае, края траншей в тех местах, где переползал бронеход, усилили и подкрепили. Да и вообще всю трассу укатали и утрамбовали. Нам же надо мощь, страх и ужас продемонстрировать, а не то, как бестолковое угробище в первой же луже вязнет.
Так что показ удался на славу, под занавес специально подобранный пулеметчик на стене сарая выбил императорский вензель и Николай убыл, преисполненный радужных надежд.
Захарову с Серебровым обломилось по ордену, навешенному прямо не отходя от кассы, точнее, от сейфа на колесиках, рукой обожаемого монарха, ну и туманные обещания когда-нибудь создать бронированные армады и двинуть их куда требовало название.
Царя разведка и контрразведка играли, что называется, в темную, чтобы он не попортил разводку угасшим энтузиазмом. И уже через две недели из Германии пришли сведения о создании технической комиссии по разработке изделия «Гросскампфваген». Судя по тому, что в нее кроме военных (как германских, так и австрийских) входили представители «Опеля», «Бенца» и еще полудесятка серьезных фирм, немцы взялись за дело всерьез. Ну и флаг им в руки.
Проведя успешную операцию прикрытия с царем, Комитет опять отличился. Да так, что у меня челюсть в пол упала. Это падение случилось на закрытом кинопоказе, на котором присутствовали всего трое — я, Туркестанов и молчаливый офицер-киномеханик. Последний приехал ко мне в Таврический без предупреждения, занял комнату, повесил на стену белую простыню, развернул кинопроектор и отзвонил начальству. Начальство прибыло через полчаса, выставило из «кинозала» всех, включая Лохтину, и тщательно заперло все двери. Потом главный комитетчик вытащил из запирающегося на ключ портфеля пленку.
— Такого Григорий Ефимович, вы еще не видели — Василий Георгиевич щелкнул выключателем света, офицер «завел шарманку». И правда. Такого я еще не видел. Туркестанов поставил мне натуральный порнофильм. Правда с сюжетом. Дамочку преследует на работе какой-то чиновник, харрасит ее так и сяк, лапает, наконец, добивается своего прямо на столе. Тоже по-всякому. Субтитры шли на испанском, я пригляделся к главному герою… Да нет, не может быть.
— Так и есть — Туркестанов включил свет, достал фотокарточку… короля Испании Альфонсо 13-го. Усатый хлыщ на фото был один в один тем самым главным героем из фильма.
— Серьезно?!
— Проверили дважды. Послал в испанскую резидентуру специально агента, тот сумел достать еще один фильм.
— И там Альфонсо тоже?!
— Да. Протекло в барселонской кинокомпании Royal Films. Снято все в мадридском отеле «Монако» — там вроде такого борделя для богатых. Операция встала в копеечку, но такой компрометаж на царскую особу бывает раз в жизни.
Вот оно! Эффект от реформы спецслужб, что я начал в 7-м году. Появились при посольствах нормальные резидентуры, школа разведчиков выдала несколько выпусков хороших специалистов. И вот, пожалуйста, результат. Да еще какой…
— Это нужно обязательно использовать. Сделать копию фильма и показать доверенным лицам этого Альфонса.
Туркестанов заулыбался в усы на мою немудреную шутку.
— В Испании крайне сильна католическая церковь — я задумался вслух — Скандал с порнографией, буде такой случится, вызовет огромный отклик среди священнослужителей. Можем и Римом пригрозить королю. Поди Папа Римский будет не рад такой кинокарьере Альфонсо.
— Какова же цель такого шантажа? Вступление Испании в войну на стороне Антанты?
Надо сказать, королевство не спешило включатся в европейскую бойню. Альфонсо проводил очень взвешенную политику из разряда и «нашим и вашим». Во многом это было связано с тем, что сама испанская армия так и не оправилась после поражения от американцев, была слабой, технически отсталой, у нее практически не осталось серьезного военно-морского флота — пара древних броненосцев и десяток бронированных крейсеров не в счет. Немаловажным фактором нейтралитета являлась «Марокканская проблема», основные силы были задействованы в Африке. Кнут у нас теперь был. Нужен и пряник. Хм… Гибралтар, Танжер или экономические преференции в Португалии? Ну, контроль за проливом не отдадут англичане. С Танжером тоже вилами по воде писано. Впрочем, от обещал — никто не обнищал, правильно? Посулим все сразу за вступление в войну, а потом… ну как получится. Удастся Альфонсо выторговать что-то на мирной конференции — молодец. А если нет, так это не к нам все претензии.
— Именно! Тольку от них будет ноль, но сильно задумается Италия. Это во-первых. Во-вторых, даже если испанцы дадут на французский фронт хотя бы пару дивизий, это уже сильно поможет лягушатникам.
— Альфонсо захочет гарантий от нас. Возможно ли поговорить в Царском селе насчет…
— Нет, нет!
Тут я реально испугался. Не дай бог наши аристократы узнают о порно-шантаже Альфонсо. Из принципа порушат операцию. Раскричаться про «честь цареву» и прочее. Нет, такой хоккей нам не нужен.
— Никаких гарантий. Либо объявляет о вступлении в войну и можно пообещать территориальные приобретения в случае победы — тезисы я набросаю.
— Либо?
— Либо мы устроим кинопоказ в Риме. Кстати, как фильм то называется?
Я впервые увидел, как Туркестанов краснеет:
— Аун мас профундо — Еще глубже.
Со всеми этими треволнениями и текучкой совсем забросил партию и социальные проекты, оттого при первой же возможности выбрался посмотреть, что творится в жизненной гуще. Выбрал для этого знакомый район от Иваново-Вознесенского до Шуи, будет с чем сравнивать. Опять же, недавно в Иваново волнения были, о которых МВД отчиталось невнятно — то ли мутят левые, то ли фабриканты страх потеряли, надо бы глянуть самому.
Небесников тамошних напряг телеграммой — собрать рабочих, кто в партии состоит, вопросы подготовить, статистику и так далее. Набилось в народный дом человек двести, с разных фабрик, причем не только небесники, мне говорили, что и эсеры, и эсдеки есть.
— Цены, Григорий Ефимович, сильно выросли, почитай, не треть меньше, чем год назад, на заработок купить можно, — степенно рассказывал выбранный глашатаем пожилой ткач.
— И условия хуже! — выкрикнули из глубины зала.
— Хуже, — подтвердил пожилой. — Хозяева талдычут, что все должны лишения нести и терпеть, поскольку война, но сами…
Зал поддержал его возмущенным гулом.
— Баб притесняют! — раздался звонкий женский голос, на который обернулась половина собравшихся.
— Сиди, Мотря… — шикнули соседки.
— А чой-та мне сидеть? Мне терять нечего, я все скажу!
— Говорите, говорите! — поддержал я ткачиху.
— Мужиков наших на фронт забрали, кого к станкам ставить? Вот нас и набрали, да только платят вполовину меньше!
— Так вы не умеете пока ничего!
— Ой, ладно! Сколько уже баб не меньше мужиков за смену ткут! И с каждым днем все больше! Ладно новенькие — но как начинают полный урок выполнять, почему заработок не поднимают?
— А что остальные женки думают? — спросил я женский угол.
Оттуда настороженно промолчали.
— Баба ить она существо пужливое, — ухмыльнулся в усы пожилой, — чуть что в слезы, но говорят верно, платят им как детишкам.
Ага, кажется, я знаю, куда натравить женскую секцию.
— Понял эту беду, постараюсь помочь.
Проговорили часа три, кое-что придумали на месте, начиная от яслей и колперативов, чтоб цены на продукты хоть немного уменьшить, но все равно, без хозяев все проблемы не решить. Вот им я и зада уже вечером главный вопрос:
— Что делать думаете, когда город взбунтуется?
— Губернатор войска пришлет! — вякнул молодой, из Куваевых, но остальные его оптимизм, похоже, не разделяли.
— Пришлет, вестимо пришлет, обязан прислать, — согласился я. — Только какие у него войска?
— Учебные батальоны, — ответил Прохоров, владелец одной из самых крупных мануфактур.
— Именно. А кто в них служит?
И вот тут до самых сообразительных из господ капиталистов дошло — там ведь призванные как раз с фабрик да из соседних деревень, у которых, почитай, у каждого, родня в ткачах.
— Как думаете, будут они в своих стрелять или, паче чаяния, вас на штыки подымут? — я еще раз обвел взглядом притихшее собрание. — Не бесите людей, не доводите до греха. Денег у вас, слава богу, благодаря военным заказам, хватает, вот и поделитесь. А кто пожадничает — ей-ей, все влияние употреблю, чтобы заказов этих лишить.
Дальше пришлось разбираться с ценами. И тут всплыло, что дело даже не в жадности торговцев, а в реально слабом урожае. Понятное дело, что после мобилизации выход продукции должен упасть, но не настолько же! Значит, надо озадачить Чернова и Пошехонова, это чисто для Военно-аграрного комитета дело.
Из Иваново, под зарядившими осенними дождями, съездил старыми путями в Кинешму и Вичугу — что характерно, у «патриархальных» вичугских фабрикантов обстановка была получше. Или это в Иваново концентрация пролетариата сказывается?
Из Кинешмы во Владимир, там просили проверить госпиталя — ну чисто «чиновник с секретным предписанием, инкогнито из Петербурга». Ну да ладно, не обломаюсь.
— По турецким сведениям, бомбардировка русского флота уничтожила все сооружения для добывания угля в Зунгулдаке, разрушила подъездные пути, пристань и два грузившихся углем парохода и серьезно повредила шоссейную дорогу, сооруженную турками для перевозки угля, — радостным голосом читал газету мальчишка-гимназист.
Собравшиеся вокруг пациенты госпиталя особо его радость не разделяли, хотя, по мнению господина Милюкова русский человек ни о чем так не мечтает, как втащить туркам и водрузить православный крест над Святой Софией.
— Бомбардировка 25-го мая причинила туркам столь ощутительные повреждения, что вызвала в правящих кругах большое смущение и уныние, — заливался чтец. — Все предыдущие бомбардировки признаны незначительными в сравнении с последней. Положение вследствие отсутствия угля признается критическим.
Скрипнула дверь, в щелку которой я наблюдал за палатой. Раненые обернулись, пришлось заходить внутрь, прижимая палец к губам и знаками показывать, чтоб продолжали.
— Флот это хорошо, а что еще пишут?
— Сейчас… — мальчишка перелистнул газету. — Вот! Делегаты русского и германского правительств посетят лагери военнопленных в Германии и России.
— Делегаты, ишь. А госпиталя они посетить не собираются?
Гимназист смутился:
— Нет, про госпиталя ничего не сказано…
— А зачем вам делегаты, служивые? Вот он я, щитай главный думский чин. Коли желаете что сказать — слушаю!
Я уселся на стул, уступленный мне пареньком. Народ подорвался, кто из раненых поздоровее подорвался на ноги. И потекло…
С кормежкой понятно, хуже, чем на фронте. Белья не хватает. Курева тоже. Многих привезли в драной или порезанной врачами форме, а другой нету. Выздоравливающие ничем не заняты, от безделья на стену лезут. Не хватает простейших бытовых вещей — зубного порошка, бритв, мыла, корыт для мытья, бумаги и карандашей для писем, чаю и сахару…
Ну тут, по крайней мере, ясно, что делать — повторить акцию «Тыл для фронта», но только системно. У нас же партийные организации по всем губерниям, вот пусть и возьмут шефство над каждым госпиталем и каждым полком. И быстрее, чем через всероссийский комитет собирать, и надежнее — чем меньше передаточных звеньев, тем лучше.
Пришедшие врачи тоже жаловались. Но больше на скудное денежное содержание. С лекарствами, перевязочными материалами все было слава Богу.
— По деньгам в столице все порешают — нынче же — пообещал я, тяжело вздыхая. Бюджет трещал по швам, Янжул на бюджетном комитете регулярно жаловался. И тут нам плохой урожай подсуропил.
Чтобы доказать свою полезность и ободрить народ, прямо из госпиталя позвонил во Владимирское отделение небесников и уже к вечеру приехала первая повозка с мыльно-рыльными, которые выделило местное купечество. Раненые сразу повеселели, врачи тоже начали улыбаться.
Газетку, что читал гимназист, я прихватил — не все подробности налета на Зонгулдак он успел огласить. Турецкий флот опасается русских подводных лодок и потому прячется в Золотом Роге. При последней бомбардировке Босфора снаряд долетел до Бейкоза, вызвав в городе изрядную панику (во всяком случае, так утверждала газета). А вот то, что наши миноносцы остановили, досмотрели и конфисковали полтора десятка румынских парусников с грузом бензина и керосина, это совсем хорошо. И нейтральной Румынии звоночек, и броневикам на Фракийском фронте подарочек.
— Так, господа хорошие, — Чернова и Пошехонова я пригласил для разговора в свой кабинет в Таврическом. — Вот, ознакомьтесь.
Они зарылись в стопку листов, привезенных мной из Иваново, Кинешмы и Владимира и с каждой страницей мрачнели все больше и больше. Хлеб дорожает, снабжение в госпиталях хромает, а что это, как не их зона ответственности?
— Видите ли, господин Распутин, в этом году невысокий урожай…
— Спасибо, я знаю. Но мне кажется, что задача комитета в том и состоит, чтобы в таких тяжелых условиях наладить поставки продовольствия.
— Людей много призвали, — буркнул Пошехонов, не отрываясь от листов.
— Есть военнопленные, почему бы их не привлечь к работам на селе?
— Мы привлекаем, но сталкиваемся с сопротивлением военных властей, они опасаются побегов…
О господи… Ну ладно русский офицер, говорящий по-немецки, может удрать из лагеря в Германии. Ладно русского солдата могут укрыть чехи или словаки, но куда бежать из Тюмени? Да из того же Владимира?
— Здесь помогу. Пишите отношение, представлю его военному министру. Но вообще странно — цены выросли гораздо больше, чем можно предположить, глядя на урожай…
— Мне кажется, — задумчиво заметил Чернов, — надо запретить вывоз зерна и продовольствия, кроме правительственных контрактов с союзниками…
— А что, таковой еще есть??? — изумился я.
Я-то думал, что с закрытием Босфора закрылся и хлебный экспорт…
— Так пошел же вывоз через Романов-на Мурмане.
Это была новость. Как такое событие прошло мимо меня?? Пришлось зарыться в документы, а потом ехать в Зимний. Прошелся по министерствам, поговорил с чиновниками. Все лебезили, старались угодить. Столыпин простудился и хворал дома, правительством — гражданской его частью — считай управлял один Янжул.
— Первые десять тысяч пудов в прошлом месяце вывезли северным путем — министр финансов пригласил меня к себе, достал папку с документами. Показал цифры по экспортным пошлинам. Я скрипнул зубами. Казнить нельзя помиловать. Что страшнее — голодные бунты или рухнувший бюджет? Дефицит достигал уже четверти всех доходов — война словно громадный пылесос вытягивал из страны финансы.
— Кто основные плательщики? — я взял бумаги, посмотрел названия товариществ.
Башкировы и сыновья, нижегородские Буровы… Самые известные хлебопромышленники России. Их поди подвинь — у них все везде подмазано. Можно, конечно, сверху, сломать «данной мне властью», но чиновничий аппарат будет сопротивляться, да и новых врагов себе наживу. Ага, еще и зарубежные компании. Англичане, французы… Этим тоже палец в рот не клади.
— Знаю зачем ты приехал — Янжул тяжело вздохнул — Я буду против.
— Займами никак не перекрутиться?
Ироничный взгляд мне был ответом. И так закредитованы по самое немогу.
— Иван Иванович — я попытался воззвать к совести министра — Это же хлебная мафия! Набивают карманы пока страна кровью истекает. Я поездил по губерниям. Голода еще нет, но вот-вот начнется. А дальше что? Нас же с тобой первым делом на вилы и поднимут!
— Мафия? — Янжул удивился незнакомому слову.
— У итальянцев криминальное сообщество, тайное и сплоченое.
— Вот сюда посмотри — министр подвинул мне целую кипу бумаг. Это была опись инвестиций, которые сделали хлебопромышленники на севере. Кредиты товариществу железной дороги, которая шла до Романова, семь элеваторов, пирсы и причалы, зерновозы… Просто городское строительство — дороги, дома, склады. Мощно так развернулись. В другое время награждать за такое надо, а не гнобить.
— Все, что могу — немного поднять пошлину. И так в Думе вой поднимется. Твои же небесники и поднимут. Особенно те, что из приволжских губерний.
— Иностранцев пнуть можем?
— Это как?
— Ой, не делай круглые глаза, Иван Иванович! Внезапный аудит, недоимки по податям и пошлинам, опечатали склады. Мне ли учить твоих ревизоров?
— Ага, ага… — Янжул задумался, начал теребить окладистую бороду. Я прямо видел как у него в голове крутятся шестеренки — Пока суды, то да, се…
— Треть вывоза встанет — закончил я за министром — А там реквизируем в счет штрафов зерно и в бедовые губернии срочно. Только следить в оба глаза, чтобы «Башкировы» не перекупили и не вывезли.
— Союзники возмутятся и скандал поднимут! Им это зерно ой как нужно.
— Нам нужнее. Пусть скандалят, мыслю, что не до нас им скоро будет.
Как в воду глядел.
Немцы всей силой ударили на Верден, стремясь если не взять город и переправиться за Меузу, то хотя бы ликвидировать французский плацдарм. Наступать на одну из самых сильных крепостей с двумя десятками фортов и укрепленных батарей идея так себе, но у немцев был козырь в рукаве.
Еще до рассвета на французские позиции потянуло ветерком с востока, и вместе с этим ветерком приплыл желто-зеленоватый туман с резким запахом, на который поначалу и внимания не обратили. Туман стекал в траншеи, заползал в блиндажи, скапливался в низинах…
Первым забил тревогу французский лейтенант, химик по образованию — хлор! Он успел вывести непораженную часть своей роты на обратный скат возвышенности, скрывший их от немцев, и передать сведения в штаб.
Началась суматоха, усугубленная тем, что никаких отработанных мер против газовых атак еще не имелось, разные начальники давали противоречивые указания, низовые командиры пытались спасти тех, кто спал в отрытых укрытиях, посылали за ними условно здоровых солдат, чем только увеличивали количество пораженных.
Немцам сильно повезло с ветром — хлор накрыл первую и вторую линии траншей, форты Во и Дуомон, несколько батарей и в образовавшуюся брешь вошли несколько полков, которые успели снабдить противогазами.
Но еще страшнее, что впереди атакующих немецких частей шли огнеметчики и выжигали тех, кого не задушил хлор. К полудню оборона французов посыпалась, они спешно отводили части в третью линию, опиравшуюся на форты Сувиль, Таванн и Бельрю. Здесь везение немцев закончилось — и ветер стих, и по ним начали работать форты с западного берега Меузы. Да и французы, надо отдать им должное, преодолели растерянность первых часов и огрызались все более успешно. Хотя чего это им стоило… Потом посчитали, что однодневные потери зашкалили за сорок тысяч человек, из которых добрая половина отравленных. Вот так раз — и нету целого корпуса. Немцам, конечно, предъявляли за использование химического оружия, но все эти хваленые конвенции запрещали только снаряды с отравляющей начинкой, а вот про выпуск газа из баллонов словно позабыли. А коли не запрещено, значит, разрешено — примерно так отбояривались в Берлине.
К вечеру выяснилось, что планировалась еще одна атаку, у Ипра и Верна, где оборонялись англичане и бельгийцы. Случись все, как под Верденом — немцы имели отличный шанс на прорыв фронта, пусть и локальный, и на выход к Дюнкерку, а при некоторой удаче и до Кале могли добраться. Потеря даже одного порта сильно осложняла снабжение северного фланга союзников, а уж двух… понятно, что все не рухнуло бы, оставались и Булонь, и Гавр, но заметно вырастало плечо доставки и англичанам пришлось бы подтянуть пояса. Да хотя бы выйти к Изеру и построить оборону по нему и по каналам, что высвободило бы несколько дивизий.
Не состоялась же атака по стечению обстоятельств: немцы ждали ветра, а их противники решили опробовать только что полученную от русских эскадрилью бомбардировщиков. Тем более, что разведка докладывала о подозрительном шебуршении в немцких тылах. Вот первые пять самолетов и вывалили свои бомбы ровно туда, где разворачивались германские газовые батареи. Взрывы накрыли не всех, но мало никому не показалось — хлор из разбитых баллонов повис облаком на месте, отравив несколько сотен человек. Потери немцев оказались столь невелики потому, что под удар попали именно те части, которые и готовили газовую атаку, то есть имевшие некоторые представления о том, что делать в случае прорыва хлора.
Обрадованные англичане, увидев результат первого налета, немедля организовали второй, на следующий подозрительный район, туда кинулись немецкие истребители, но пять бомберов с десятком пулеметов это вам не хухры-мухры, отбились и даже успели покидать вниз бомбы.
Заработала и артиллерия, в паре мест удачно накрыли огнеметчиков. Короче, все заделы немцев на правом фланге пошли прахом.
Как только я узнал о произошедшем, кинулся к Менделееву и Палицыну — срочно составлять методички для солдат! Что и как делать, когда туман странного вида и запаха, как спасаться. Срочно закупать противогазы — немцы ведь, если на западе не выгорело, непременно попробуют на востоке! И, как оказалось, уже пробовали, но в малых масштабах.
— А французы-то, Григорий Ефимович, ваших тяжелых самолетов срочно требуют! — усмехнулся в усы Палицын.
— Да мы бы с радостью, только у нас дорога на Мурман их зерном забита, не протолкнуть, — ничего, пусть своих хлеботорговцев тоже в меридиан приводят.
Но и материальное подтверждение успехов русского оружия мы тоже получили. Вернее, не мы, а Игорь Сикорский, коему от британской короны обломился «Наиболее выдающийся орден Святых Михаила и Георгия», за бомбардировщики.
На противоположном краю Европы все шло своим чередом — отжатое у румын горючее весьма поспособствовало успехам во Фракии. После массированного налета бомбардировщиков на позиции под Эдирне болгары ударили в лоб и ценой немалых потерь прорвали турецкие позиции, угробив при этом почти все броневики. И еще неизвестно, как бы обернулось дело, не высади Черноморский флот у городка Мидия, носящего непроизносимое турецкое название, полк нашей пехоты. Как только до оборонявших Лозенград османов докатилась весть, что русские уже в тылу, как началось бегство. Ну и дальше по принципу домино — пал Адрианополь, следом ударили греки и переправились-таки через Марицу, пал Аркадиополь, пал Рускей, турецкий фронт покатился к Стамбулу…
Но тут кончилось горючее, да и союзники понесли запредельно высокие потери. Энвер-паша остановил свои войска на заранее подготовленных позициях по линии Родосто-Чорлу-Черкезкей. Причем позиции там готовились обстоятельно, от Чорлу до преместий Стамбула таковых было нарыто аж пять штук, каждая в минимум в три траншеи, да еще усиленных снятой с кораблей тяжелой артиллерией. На фронте всего в сто километров в землю зарылась почти стотысячная армия, что сделало дальнейшее продвижение невозможным.
Но одну из главных задач наступление выполнило — греки пробились на Галиполийский полуостров к зажатым там англофранцузам, так что можно считать, что выход из Дарданелл в Средиземное море заблокирован и, следовательно, в ближайшее время посыпятся турецкие фронты на Ближнем Востоке.
Значит, пришло время нам возобновить наступление на Кавказе. И готовить десант на восточный берег Босфора.
— Алексей Максимович, дорогой мой, ну как же так можно?
Сибирская моя доха упала на руки прислуге, туда же мохнатая шапка — я по-прежнему старался эпатировать публику внешним видом и, вопреки моде на бобровые шубы и солидные пальто, порой одевался истинным сибирским мужиком. В столице ударили февральские морозы, лед на каналах, похоже, метра полтора набрал… Надо бы выбраться, посверкать коньками, пока Масленица.
— Что же вы, Григорий Ефимович, даже «здрасьте» не скажете? — встретил меня пролетарский писатель.
Познакомил нас Шаляпин, практически на третий день после возвращения Горького в Россию, к которому я тоже приложил руку — и МВД уговаривал снять опалу с писателя, и ему самому гарантии давал. Вот он и променял солнечный Капри на депрессивный, зимний Питер, переселившись с гражданской женой Марией Андреевой в одиннадцать комнат на шестом этаже дома Барсовой на Кронверкском. Северный модерн, лифты-водопроводы, высший класс — натуральная барская квартира. Мог себе позволить Алексей Максимович, при его-то доходах, правда, жили они там не вдвоем — помимо прислуги, вокруг Горького постоянно вились родственники, друзья и просто прилипалы.
— Здравствуйте, здравствуйте, — раскланялся я на все стороны вышедшим вслед за хозяином домочадцам. — Пойдемте, разговор серьезный есть.
Сели мы в рабочем кабинете, где в последнее время проходили заседания редакции «Всемирной литературы».
— Вот скажите, зачем вы это написали? — я развернул газету «День» на полосе, где напечатана горьковская статья и прочитал вслух. — «Беспристрастие обязывает грамотного человека знать, что на войне все солдаты — немцы, французы и другие — с одинаковым усердием жгут и уничтожают всё, что можно уничтожить и сжечь. Война — безумие, это кара людям за их жадность. Жадничает, как известно, не народ, войну затевают не нации. Немецкие мужики точно так же, как и русские, колониальной политикой не занимаются и не думают о том, как выгоднее разделить Африку».
Горький решительно отстранил мою руку с газетой:
— Война есть явление позорное и глупое, не говоря ее преступности!
— Все так, Алексей Максимович, все так, но зачем сейчас-то? Вы же сами назвали статью «Несвоевременное»?
Тоже мне Толстой выискался! Как же не вовремя весь этот показушный пацифизм левой тусовочки…
— Вы что же, Григорий Ефимович, войну оправдываете? Всю эту огромную жуть, эти тяжкие ощущения, на которые я не могу найти слов, чтобы выразить хотя бы сотую часть? Это же мировая катастрофа, крах европейской культуры!
— Отнюдь. Войне нет оправдания, но чего вы хотите добиться, публикуя это? — я потыкал пальцем в текст. — Мира? Нет, мир возможен только при обоюдном согласии сторон. Значит, ваша статья работает на внутренний разлад.
Горький сердито вставил сигарету в мундштук и закурил. Я поморщился, но хозяин тут он.
— Ведь всего полгода назад вы написали «Письмо к Шаляпину» совсем с другими мыслями!
— Это фальшивка, я не писал его, — резко ответил писатель.
— Вот как… не знал, — сбавил я тон. — За такое надо наказывать и я займусь этим. Но все равно, к вашей нынешней статье. Вот ваши друзья социал-демократы прямо пишут, война есть неизбежное свойство капитализма. Неизбежное!
— И что же, не бороться против нее? — пыхнул дымом Горький, насупив кустистые брови.
— Бороться. Только к чему приведет борьба сегодня? К развалу фронта, к превращению, как мечтают некоторые радикалы, войны внешней в войну внутреннюю?
Я тяжело вздохнул. Ну как, как объяснить этим прекраснодушным людям, что они даже не представляют себе ужасов грядущей Гражданской с ее массовым террором, голодом и эпидемиями? Что благие порывы ведут к смерти миллионов людей, к разрухе и деградации всей жизни? Их же самих в этот кровавый конвейер и затянет, кого насмерть, кого выкинет пожеваным-поломаным. Горький тоже будет протестовать против ужасов гражданской, да все равно уедет, даже невзирая на давнюю дружбу с Лениным…
— Вы наверняка знаете, Алексей Максимович, что американцы прошли сквозь гражданскую войну всего пятьдесят лет тому назад. И потеряли они при этом полмиллиона человек из населения в тридцать миллионов. В масштабах России это два с половиной-три миллиона человек. Но эту цифру нужно увеличить вдвое или втрое, потому что сейчас война пойдет с пулеметами, бронепоездами, самолетами и удушливыми газами, которых не было у американцев.
Не знаю, проняло Горького или нет, но колючий взгляд смягчился — не исключено, что из-за того, что к нам присоединилась Мария Андреева, она встала за креслом писателя и положила ему руки на плечи.
— Война, к моему сожалению, неизбежна. И нет у нас другого выхода, кроме как победить, иначе мы свалимся в такую кровавую кашу, что нынешние потери покажутся сладким сном.
Долгонько мы проговорили, так или иначе свою позицию донес, и отправился восвояси. Пока провожали меня к выходу, прошли через несколько комнат, и в каждой сидело по четыре-пять человек — в одной благопристойно играли в лото, во второй азартно резались в карты, в третьей обсуждали революционную статейку в революционном же журнальчике. А вот в последней спорили о маркизе де Саде, причем с такими цитатами, что сидевшая в углу молоденькая девушка цветом лица мало отличалась от красной плюшевой портьеры.
— Охальники, — выдал я и зыркнул фирменным распутинским взором на заливавшегося соловьем оратора.
Тот икнул и замолчал, пуча глаза.
— Прокляну! — решил слегка поднять градус и уставил указательный палец прямо в лицо чтеца.
Вот он весь левацкий напускной материализм. Мигом слетает, как только сердечко екает. Товарищ побледнел, начал хватать губами воздух.
Полностью удовлетворенный эффектом — я пошел к выходу.
И сразу же по вовзращению в Таврический, до меня снизошли мореманы. Все носы вертели, не комильфо белой кости с графом Стадницким-Сиволапым дела делать, пока не припрет. А приперло — просвещенные мореплаватели взвыли, очень им русские подводные лодки понадобились, тветонов в Северном море сдерживать. Поначалу-то умы военно-морские решили прорываться сквозь Балтику, да подсчитали — прослезились. И мин там понатыкано, и дальности хода без дозаправки ну никак, а судно снабжения отправлять сродни самоубийству. А Роял Нэйви белугой орет и от такого воя придумали перекинуть лодки в Белое море, а уж оттуда, из Романова-на-Мурмане, нахоженной тропой в Скапа-Флоу.
С этим и кинулись в администрацию Беломоро-Балтийского канала, да там руководство от неожиданности село на жопу и заявило, что само на такое решиться не может. Потому как одно дело баржи гонять, а тут подводная лодка, понимать надо. А ну как застрянет? Кто отвечать будет? Желающих нет.
Короче, скинули вопрос на меня. Я потылицу почесал и пригласил побеседовать известных мне моряков, способных производить вычисления — Бубнова и Крылова.
— Вопрос в том, можно ли безопасно провести из Балтики в Белое море подводные лодки, их размерения, — щегольнул я флотским словцом, — вы и сами знаете.
— Вы, Григорий Ефимович, воля ваша, что‑то нескладное придумали! — в своей ехидной манере начал Алексей Николаевич. — Оно, может, и хитро, но больно рисково, как бы в лужу не сесть.
— Так для того я вас и позвал, господа инженеры, чтобы все рассчитать. Да и придумка эта не моя, а Морведа.
Будущие академики крякнули и полезли в разложенные на столе чертежи с габаритами канала.
— Скажите, Григорий Ефимович, вы можете выдать предписание администрации канала содействовать мне в поездке?
— Зачем же ехать, если все цифры у вас на руках?
— Настоящий инженер должен верить своему глазу больше, чем любой формуле, — назидательно заметил Крылов, а Иван Григорьевич подтвердил это наклоном головы.
— Ну, как пожелаете… Но коли речь о моих придумках зашла, вот такой вопрос имею.
Кораблестроители оторвались от бумаг и с некоторой снисходительностью на меня посмотрели.
— Вот труба, что самодвижущихся минами стреляет…
— Торпедный аппарат, — уточнил Бубнов.
— Пусть аппарат, не в нем дело. Чтобы от него толк был, его надо к противнику поближе доставить.
— Для того миноносцы существуют.
— И у противника тоже, отчего все сводится к перестрелке из пушек и при удаче пуску мины.
— В целом верно, но что вы предлагаете?
— Как вы знаете, в Лондоне я олимпийскую медаль получил за гонки на скоростных катерах. Вот я и подумал, а что если на такой катер поставить две трубы, пулемет да двигатель помощнее?
— Хм…
— Налететь четырьмя-пятью катерами, пальнуть десятком мин и умчаться обратно. Скорость-то сумасшедшая будет, комендоры немецкие даже прицелится не успеют.
Инженеры переглянулись и перекинулись между собой:
— Сильное облегчение, малоразмерная цель, скорость свыше тридцати узлов…
— Мысль любопытная, — резюмировал Крылов. — Только где такие движки взять?
— Так в Ростехе. Инженер Коревйо недавно новый образец разработал.
Ладно, всех озадачил, сам от поездки на Бел-Балт отбоярился — холодновато пока там, я лучше в Ялте погреюсь, Ханжонков давно звал.
Сразу уехать не получилось. Сначала задержала сделка по Ласточкиному гнезду — дочка Рахманова приехала в Питер «созревшая», согласилась продать замок. Даже не торговалась.
Внешне Мария Семеновна мне понравилась. Улыбчивая такая, глазками стреляет. Пришла на сделку с мужем, сразу отослала его за кофе — в Питере начался странный бум кофеен. Оказалось, что через Романов-на-Мурмане выгоднее всего вводить мешки с кофе, из Африки и Бразилии. А наливать можно в бумажные стаканчики, которые начали делать бывшие иоанниты, общины небесников и наши детские колонии. Всего то поставить станки для картона…
Ради интереса спросил, для чего средства? Все-таки триста тысяч — большие деньги.
— Уеду жить в Барселону. Там спокойно, тепло, художники… Вы слышали про архитектора Гауди?
Угу. И «тыквенное латте», мужа не призовут… Ничего в стране не меняется, «креативный класс» мотает туда-сюда. Хорошо там, где нас нет.
— Когда немцы начнут бомбардировать Мадрид…
— Не может такого быть!!! Испания нейтральна!
— Так вот, когда они начнут…
— Чушь! — художница ударила меня по руке закрытым веером — Европа — это цивилизация!
— Про отравляющие газы немцев слышали?
— Тевтоны — это потомки варваров. А испанцы…
— Это потомки римских патрициев — догадался я.
Рахманова уверенно покивала.
— Когда немцы начнут бомбардировать Барселону — усилил я — Вспоминайте про Крым. Там спокойно, есть денежные заказчики.
— Это кто же?
— Д ахотя бы кинофабрика Ханжонкова. Замолвлю словечко — им всегда нужны художественные оформители.
— Рисовать задники? Фу…
Я пожал плечами, оно и понятно — сразу триста тысяч наличными, да еще наследство! Но при таком подходе деньги быстро разойдутся, Рахманова задумается. Сильно задумается о жизни, а жизнь — жестокая любовница, всех оттрахает. А этих любителей «кофе на вынос» — первыми. Известный, правда уже почивший, папа и наследство — это еще не все, надо и самой лапками грести.
Ушла, соблазнительно покачивая бедрами.
Сразу после «дочки» принесли проект небоскреба. Я прямо ахнул, куда там Нирнзее с его девятью этажами! Консорциум питерских толстосумов явно решил забить баки Москве и размахнулся на пятьдесят, но немедленно налетел на общественное «фи, как можно-с!» Причем это те же самые люди, что с придыханием говорят об Эйфелевой башне, начисто забывая, как против нее выступал весь цвет французской культуры.
Вот питерскому небоскребу и потребовался влиятельный лоббист, в качестве которого меня и сватали. Что ж, небоскребы все равно будут строить, почему бы не отметится в одном из первых в России, даже в самом первом настоящем? В проекте все по-американски — стальной каркас, каскады насосов, лифты… Даже вертящиеся двери не забыли, потому как обычные из-за подпора воздуха и открывать трудно, и пришибить норовят.
Пообещал пролоббировать вопрос, от денег отказался — толстосумы готовы были отдать в мое личное пользование целый этаж. С трудом, но выбил из них последний. Если жить — так с шиком!
Со всеми делами выбрался в Крым только к концу марта, одно счастье, мой поезд до сих пор имеет статус литерного — как навесили на меня статус чрезвычайного транспортного комиссара, так, похоже, и забыли. И я буду последним, кто об этом напомнит.
Из зимы в раннюю весну докатили за два дня — литерный-то литерный, но дороги перегружены, порой часами приходилось ждать. А в Севастополе меня городовые и жандармы чуть не затолкали обратно в вагон, поскольку «пущать не велено». До большого скандала не дошло, не со служивыми же собачиться, потребовал к себе начальника вокзала, он-то мне ситуацию и прояснил — город мало того, что на военном положении, как морская крепость, так в нем еще и усиленный режим введен. И потому поезд литерный приняли, а вот пассажирам, не включенным в особые списки, тут не рады.
Мандат комиссарский помог, прибыл капитан первого ранга из штаба флота, осмотрел бумажку, чуть не обнюхал ее и, скривя лицо, выдал мне разрешение. Сгрузили мои орлы авто и помчались мы в Ялту. Пока ехали через Севастополь, я все башкой крутил — движуха! Даже в Питере, тоже морской крепости, где под боком куда более сильный и опасный противник, такого шевеления нет. Корабли на рейде снуют, солдаты и матросы повзводно и поротно маршируют, все при оружии, все серьезные такие, тревожные, сосредоточенные…
Передалось это настроение и мне, и даже теплый ветерок с моря на Приморском шоссе не смог его разогнать. В воздухе висела пыль, поднятая изредка пролетавшими навстречу авто, так что к Ласточкиному гнезду мы прибыли, покрытые серо-охристым налетом.
Прошелся по территории — красота! Если жить в старости, то только тут. Море, горы, целебный воздух…
К моему удивлению, в доме жили. Несмотря на малые размеры «замка», в нем я насчитал шестерых обитателей — четырех мужчин и двух женщин. В прихожей, находившейся в башне, беспорядочно были свалены шляпы, трости, зонтики, плащи, в гостинной на диване храпело тело, из кабинета доносилось треньканье гитары и волны табачного дыма.
— Вам чего угодно? — обратился ко мне вышедший из спальни человек, одетый в блузу художника, с бархатным бантом на шее.
— Мне угодно, чтобы вы освободили мое владение, — сухо ответил я. — Госпожа Рахманова должна была уведомить вас телеграммой на прошлой неделе.
Телеграмма нашлась через полчаса — ее засунули между книг и забыли. Тем временем проснулось тело на диване, мутным глазом оглядело обстановку, вычислило, что все напряжены и причиной этого является чужой, то есть я, и полезло в драку. Мужик был здоров, выше меня на полголовы и силен, но крепко пьян, потому я относительно просто с ним справился, разбив только одну пепельницу и своротив столик. Документов у него не оказалось, объяснить, что этот бугай делает тут, а не в армии, никто не смог и я, не влезая в дальнейшие разговоры, просто приказал освободить здание в течении суток, а дебошира забрал с собой с целью сдать в военное присутствие. Я бы взял и троих остальных, но они предъявили «белые билеты» и потому пока остались на месте. Но надо бы проверить — что-то они на чахоточных не похожи, рожи румяные, сами в теле, руки-ноги на месте. Если не в окопы, то в санитары точно годятся.
Скверное и тревожное настроение дополнилось недоумением в Ялте — по набережным фланировали курортники, дышали морским воздухом (для купаний еще рано), сияли огни ресторанов, наяривали оркестрики… Меня поразило избытчоное количество пожилых генералов — наверное, после отставки они все переселялись в Ялту.
Военное присутствие раздербанило меня еще больше — у конторы, или как она там называется, рыдали бабы, провожая мобилизованных. И, судя по возрасту мужиков, не все в порядке у нас на фронте, лет кое-кому было под сорок, а то и больше.
Своего пленника я сдал дежурному офицеру, тот, не заморачиваясь, кликнул городовых и отправил детину в холодную, проспаться.
— Смотрим на карточку, — бухтел в рупор чернявый толстячок в бриджах и берете, — Так, хорошо, молодец. Теперь повернулась, так… Входит князь… так, входит… Ваня, пошел! Хорошо, вздохнул! Прекрасно! И обнимай, обнимай! Пугайся! Молодцы, молодцы! Хорошо, хорошо… Изогнись еще больше! В обморок!
— Мне неудобно! — пискнула лежащая на руках Вани девица.
— Терпи!
— Мне неудобно!
— Дыши чаще! Стоп! — толстячок опустил рупор и повернулся к оператору. — Как у вас? Сняли?
Оператор в кепке козырьком назад оторвался от окуляра, проверил киноаппарат и показал режиссеру большой палец. Актеры отправились в гримерки, персонал не торопясь принялся готовить павильон к съемкам следующей сцены.
Наблюдавший вместе со мной за съемками Ханжонков лучился гордостью и довольством.
— Александр Алексеевич, мы о чем договаривались? — мрачно надвинулся я на киномагната.
— Не понимаю, Григорий Ефимович… — растерялся глава кинофабрики.
— Мы договаривались о том, что вы будете снимать патриотические и агитационные фильмы, а вы снимаете мелодрамы!
— Мелодрамы, господин Распутин, — обиженно начал Ханжонков, — хорошо принимает публика. И сценарии для них вполне патриотические! Миша, дай сценарий!
Толстячок обернулся, кивнул и передал ассистенту пачку листов, через несколько секунд она перешла в мои руки.
— Смотрите сами. Русский офицер, князь, его играет Ваня, воююет на фронте, пропадает без вести, невеста страдает, он бежит из плена, совершает подвиги и, наконец, является к невесте, когда его уже посчитали погибшим.
Я пролистал записи. Да, зря я собак спустил, из-за одной сцены… Операторы, осветители и все прочие тем временем совсем покинули павильон и отправились в близлежащий ресторанчик обедать. Мы же, несмотря на явное желание Александра Алексеевича сделать то же самое, засели у него в кабинете, где я зарылся в финансовые и организационные документы. Кинофабрика израсходовала даже меньше, чем я предполагал, и это несмотря на довольно большой штат.
— Хорошо. Сколько картин снято за последнее время?
— Одна завершена, одна в работе, будет готова через месяц.
— Сколько??? — взвыл я так, что Ханжонков аж подпрыгнул в кресле. — Вы тут вообще работаете или прохлаждаетесь?
Я глянул на наручный «лонжин» — с начала обеда прошло уже часа два, а творческая интеллигенция и не думала возвращаться к работе.
— Обычно обед длится часа три, — уловил мой немой вопрос Ханжонков.
Не знаю, как пар у меня из ушей не пошел, но сдержался я с трудом.
— Сейчас они пообедают, выпьют кофейку, — начал я свистящим змеиным тоном, — потом вальяжно прогуляются от ресторана сюда, тем временем свет уйдет и работа на сегодня закончена, так? Записывайте.
— Первое. Фабрика должна выпускать минимум — минимум! — две картины в месяц.
— Но…
— Никаких но! Отмените обеды, пока свет есть — все работают. Ушел свет — снимайте то, что можно в помещениях. В конце концов, снимайте паралельно, поставьте две, три камеры, постройте еще павильоны, снимайте на природе, где угодно! Но две фильмы чтоб были!
— У нас нет хороших сценариев…
— «Войну и Мир» снимайте!!! — рявкнул я. — В ста тридцати сериях! Полно повестей о подвигах русских солдат и офицеров! Шипку ту же снимите, штурм Плевны, взятие Варшавы, Ушаков, Суворов, Румянцев, Паскевич — полно тем! В конце концов, берите корреспонденции с фронта, рассказы — снимайте!
Я бросил бумаги и выдохнул.
— Летучки на фронт ездят?
— Да, четыре группы.
— Мало. Доведите до десяти. В дополнение к двум фильмам — еженедельный синема-журнал о боевых действиях, минут на 15–20.
— Но…
— Деньги будут. Александр Алексеевич, у нас страна воюет, если вы не заметили. И такое расслабленное отношение я терпеть не буду, тем более что вы бойцы, — я запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, — пропагандистского фронта!
Фабрику покинул в раздрае, успев перед отъездом застроить режиссеров и прочий кинолюд. Не знаю, прониклись или нет, но я обещал изменить всю систему оплаты по принципу «кто не работает, тот не ест». В конце концов, питерские и московские художники и поэты сумели наладить оперативный выпуск плакатов, нечто вроде «Окон РОСТА», на фронт ушли десятки и сотни гексографов, печатают боевые листки, а эти… Может, на них климат так действует?
Заночевал я в «Ореанде», решив, что не стоит ехать в Севастополь в темноте, но так вышло, что застрял я в Ялте еще на день. Часов в девять утра ко мне явился офицер из военного присутствия и доложил, что детина, оказавшийся мещанином города Ярославля, вполне годен для призыва, у двух «художников» реально белые билеты, у третьего же сомнительный, но с ним будет разбираться суд. А шустро он все вызнал, молодец — я записал его фамилию и пригласил позавтракать, на что он с удовольствием согласился.
Сели прямо в гостиничном ресторане, заказав «завтрак на две персоны» и благосклонно глядя на мелькание официантов, шустро уставивших стол корзиночками и тарелочками с маслом, ветчиной, беконом, яйцами, кофейниками и чайниками. Я решил ограничится овсянкой, а мой визави — сосисками в остром томатном соусе.
При этом поручик Михульский косил взглядом на стойку со спиртным. И то, такую закуску грешно есть помимо водки.
— Что, Алексей Петрович, с утра выпил — весь день свободен? — не удержался я от подначки, чем еще больше засмущал офицера. — Думаю, по стопочке не повредит.
Официант немедля подал два запотевших лафитничка, мы чинно-благородно выпили и принялись за еду. Водка сняла напряжение и поручик все более живо отвечал на мои вопросы.
После успеха первоначальной мобилизации, когда в присутствия явилось приписного состава на шестую часть больше, началась рутина и связанные с ней проблемы. В первую очередь потому, что нормального учета военнообязанных в империи не существовало. И этим немедленно начали пользоваться всякие хитрованы.
— Белобилетники, Григорий Ефимович, с каждым днем все больше, — рассказывал Михульский, аппетитно уминая ветчину и закуски. — Такое впечатление, что половина империи больна! А поглядишь на них, вот вроде ваших, из «Ласточкиного гнезда» — здоровые бугаи, воду возить можно-с!
— Врачебные комиссии действуют?
— Действуют, но они загружены обычным призывом, да и полномочий проверять белобилетников у нас нет.
— Будут, непременно будут. Обязательно этим в Думе займусь.
— Тогда еще, просьба, если позволите, — поручик дождался моего согласия и продолжил. — Полномочия проверять сотрудников оборонных предприятий.
— Зачем же? Там люди делом заняты, призывать их — лишать армию оружия и снаряжения!
— Все верно, Григорий Ефимович, но есть лица, кто устраивается на такие предприятия фиктивно, получают липовые бумажки и числятся непризывными. А копнешь — или на работе вообще не показываются, или штаны просиживают.
Я потащил из кармана записную книжку, а ободренный моим вниманием офицер, расскзал еще и об отказниках. Про толстовцев я знал и сам, а вот о духоборах он мне напомнил.
— Негуманно это и неправильно, когда за мирные убеждения человека в каторгу гонят.
— Да, вы правы, Алексей Петрович, тоже займусь этим. Наверное, их можно призывать в санитары или тыловые строительные отряды, — об альтернативной службе тут еще и не слыхали, вот и будем впереди планеты всей.
Побеседовали мы и об ужесточении наказаний за умышленные саморанения, число коих росло столь же быстро, сколь и число белобилетников. Рассказал мне поручик и о главной беде при переовзках мобилизованных — хреновой логистике. Застрянет поезд где на сутки-другие, а у властей ни горячей еды не подготовлено, ни даже кипятка, не говоря уж о нормальном ночлеге или хоть каких занятиях с развлечениями. Ну и куды крестьянину податься? Только винные лавки разбивать да водкой упиваться.
Записал я за Михульским все (там на приличный закон набралось, только надо проверить в других присутствиях), пожал руку и отправился готовиться к отъезду. Но опять застрял — пошли потоком телеграммы из Питера.
Недорезанные черносотенцы нашли себе нишу — ультрапатриотизм. Если левые критиковали власть с позиций «нехрен было вообще в эту войну лезть», то Пуришкевич и компания вопили, что кругом шпионы и России не дают выиграть, поэтому немедля всех расстрелять, объявить еще одну поголовную мобилизацию, назначить решительных командиров и одним махом вынести немцев.
Поминали «немца» Редигера, именуя его не много ни мало «пособником германских шпионов», досталось и Палицыну, на которого катили бочку за якобы нерешительность и мягкость. Пуришкевич собрал в Питере митинг и сказал буквально следующее:
— Дезорганизация, охватившая Россию, составляет несомненную систему. Эта система создана Вильгельмом и изумительно проводится при помощи немецкого правительства, работающего в тылу у нас!
Сорвал шквал аплодисментов, между прочим. Неудивительно — публика ведь ждала, что наши чудо-богатыри немцев за полмесяца шапками закидают, а тут тяжелая позиционная война, потери, проседание мирной экономики, проблемы с продовольствием, инфляция… Последняя опасней всего — рост цен бил по самым бедным. Какой выводе делал народ? Самый простой. Не иначе все оттого, что кругом измена, трусость и обман, вокруг царя и в командовании сплошь шпионы, а всем рулят немцы, евреи, масоны и прочая Закулиса.
Нельзя сказать, что они были совсем уж неправы, качество генералитета у нас оставляло желать лучшего, да и вообще элита стонала о том, что никак невозможно выехать летом на Лазурный берег и приходится довольствоваться Кисловодском. Но видеть в каждом носителе немецких фамилий врага — это явный перебор. Вон, фон-Визины в России триста лет живут, какие они немцы? И таких — пруд пруди.
Хуже, что черную сотню в наезде на власть поддержали левые. Кажется, Чхеидзе в кулуарах брякнул, что «за нынешние митинги Пуришкевичу можно простить очень многое, даже его прежнюю погромную деятельность».
Сидел в телеграфной, переписывался с руководством небесников, фракции, Ростеха — что можно противопоставить? В принципе, наш пиар-отдел неплохо ведет партию, но тут нужно усилить. Может, устроить Пуришкевичу полноценный такой черный пиар? Всякие желтые газетенки с удовольствием подхватят новость, что владимир Митрофанович встречался с немецкими банкирами. В конце концов, у меня полно фотографий с колбасниками, надо только вклеить голову Пуришкевича да отретушировать, при нынешней растровой печати хрен кто поймет. Можно и левых заодно, но пока придержать, не пускать фотки в печать, с социалистами-то еще проще, все в эмиграциях по Берлинам-Цюрихам мотались. Правда, после войны они мне попомнят — что ж, придется лечь на амбразуру, если не придумаем другого выхода.
В Ялту выехал в мрачнейшем расположении духа. И шатания в обществе, и войне конца-края не видно, да еще уж больно меня эта курортная расслабуха разозлила. Мы воююем или где? Сам тоже молодец. Замки покупаю, небоскребы лоббирую… Даже думал Сахарову с собой в Крым взять. Остановило только то, что слухи пойдут, что любовниц в литерном поезде катаю.
С таким подходцем понятно, почему у нас везде проблемы — и на транспорте, и в производстве, и не фронте. А что, зачем напрягаться? Вот и топчемся. И что хуже всего, когда мы въехали в Севастополь, никакой движухи, так поразившей меня в первый приезд, и там не было, город будто погрузился в дрему — не снуют корабли в бухтах, не ревут гудки, войска по улицам туда-сюда не ходят такое впечатление, что только полиция в городе и осталась.
В поезде меня ждали записки от градоначальника и, внезапно, от великого князя Петра Николаевича — его поезд встал по соседству с моим, но сам командующий гвардией уже с утра убыл по делам. Потому первый визит я нанес в градоначальнику в чине контр-адмирала. Он сильно извинялся за недоразумения, когда меня пытались не пустить в город и объяснил причину и его, и движухи, и нынешнего затишья — райком закрыт, все ушли на фронт. То есть весь Черноморский флот принял на борт все войска и сейчас высаживает их на азиатском берегу Турции. Именно этим и объяснялся усиленный режим.
В градоначальстве меня застал телефонный звонок «Инженера» — Петр Николаевич прознал, что я в городе и пригласил с собой в штаб флота.
— Радио с «Евстафия»! — доложил адмиралу Эбергардту румяный мичман юных лет, сжимая в руках распечатку текста.
— Читайте, — благосклонно повелел командующий флотом.
— В 6:30 четыре десантные баржи «болиндер» затемно подошли к берегу у рыбацкой деревни Шиле, — начал мичман, — В 5:45 начата высадка пехоты. Сопротивления нет.
— Прекрасно, — огладил бороду Эбергадт, — от Батумского отряда известия есть?
— Никак нет, ваше высокопревосходительство! — отчеканил мичман.
— Ступайте, голубчик.
Когда за мичманом закрылась дверь, адмирал раздернул занавески у карты Черного моря и ввел нас в курс происходящего. Флот высаживает главный десант у Стамбула — в Шиле и Кандыре, а также вспомогательный у Ризе и Трапезунда. Если все пройдет по плану — Стамбул окажется в окружении, а северный фланг противостоящих Кавказскому фронту османских сил будет прорван.
Я с чувством перекрестился — похоже, вся моя депрессуха была просто самой нижней точкой и теперь все пойдет вверх. Так что великий князь и я с воодушевлением приняли предложение адмирала пообедать. Правда, и во время обеда к нему постоянно прибегали посыльные с радиостанции и из штаба. События разворачивались стремительно — десанты зацепились за побережье, турки среагировали только через час, а под Ризе даже через два после высадки. За это время, под прикрытием огня корабельной артиллерии, началась выгрузка тяжелого вооружения. Огонь корабельной артиллерии не давал туркам организовать серьезное сопротивление.
— «Ростислав» радирует, что успех высадки полный. Передовые дозоры уже на окраине Трапезунда, турки панически бегут, — Эбергардт кивнул вестовым и они подали десерт.
Вечером начальник станции со всей вежливостью, но крайне настойчиво потребовал, чтобы мой поезд перегнали в Балаклаву. Судя по тому, что туда же перегоняли и поезд Петра Николаевича, в порт прибывал очень серьезный груз.
Так и вышло, только приехал не груз, а самолично Николай. В городе снова началась движуха, только на этот раз патрули были все больше из числа конвойцев — город фактически был закрыт и такое отношение к безопасности меня только порадовало.
— А, Григорий, и ты тут… — не слишком обрадовался мне император. — На победные вести примчался, без тебя вода не освятится?
Ишь ты, никак к славе ревнует?
— Я, государь, тут без малого неделю торчу, приехал кинофабрику инспектировать, да застрял. То, се, вот сейчас дорога забита, выехать не дают.
— Я распоряжусь, — прикурил очередную папиросу Николай. — А кино у тебя хорошее, при случае передай господину Ханжонкову мою благодарность. Или вот что, будет в Петербурге — представь, сам награжу.
Дальше помазанник начал заувалированно жаловаться на августейшую супругу. У Аликс участились мигрени, отнимались ноги. Царь лично возил ее по Царскому в инвалидном кресле. В итоге — многочисленные истерики. На днях Николаю пришлось «отбивать» Палицына, которого императрица решила поменять на любезного Сухомлинова.
— Военного министра утверждает Дума — буркнул я, вспоминая Никсе про Конститутцию.
Тот только морщился, курил одну сигарету за другой.
— Воротник Александра Федоровна носит?
— Весь двор носит — хмыкнул Николай.
Похоже, что воротник уже не помогал, возможно тут нечто гормональное, все-таки уже не девочка — 43 года. Эх… Прямо претаскивание воды в решете. Тут заткнул, здесь пролилось. Я предложил отправиться всем царским семейством на воды — авось удастся выиграть время.
Николай обещал подумать, я поклонился и отправился на станцию, а оттуда, с императорского разрешения, на север. Жалел я только что не попал еще на один обед у Эбергардта, уж больно хорош у него десерт — великолепные взбитые сливки.
Но куда слаще стала капитуляция Турции через неделю.
Сначала под стремительными ударами Кавказского фронта и десантов рухнула оборона 3-й османской армии. Русские войска заняли Эрзинджан, Трапезунд, Эрзерум, а передовые казачьи разъезды достигли берегов Тигра. Почти одновременно англо-французский флот, несмотря на потери, подавил форты и батареи на азиатском берегу и прорвался в Мраморное море. Черноморцы волнами высаживали подкрепления под Стамбул. Уже на второй день наши части заняли Кандыру, а на пятый, после ожесточенного боя — Измит и замкнули окружение вокруг Стамбула.
Пришло время торговаться за столицу и за всю Турцию целиком. К бабке не ходи — сейчас примчатся союзники. А значит, я очень вовремя выехал в Питер.
Пасху встретил в Харькове. Поезду требовалась бункеровка — пока заливали воду и грузили уголь, в штабной вагон заявился генерал-губернатор со всей свитой.
Митрофан Кириллович Катеринич обладал огромными «буденовскими» усами и роскошным иподъяконовским басом. Любого другого такое сочетание внешних признаков на раз подавило, но не меня. Голос и у меня самого был дай боже, а вместо усов в наличии были бородища и гипнотизирующий взгляд.
— Григорий Ефимович, дорогой вы наш! — Катеринич быстро сдался в войне взглядов, запросил перемирие — Хотя бы на литургию, а?
— Митрофан Кириллович! Так ведь союзники уже мчат в Питер — поделился я с генерал-губернатором секретом Полишинеля — Тороплюсь я.
— Все понимаю-с, искренне рад за победы Отечества. Плоды надо пожать, тут конечно, вам и карты в руки. Но у нас к примеру Слобожанская ярмарка открылась, а при ней ваши небесники выставку устроили. Неужель не захотите взглянуть?
Вот же змей искуситель! Знает чем меня заинтересовать.
— Ладно, только один день! Какая у вас тут лучшая гостиница?
— Обижаете, Григорий Ефимович. Пожалуйте ко мне домой — разместим лучшим образом.
Из генерал-губернаторского особняка отправились сразу на ярмарку. Город праздновал победу русского оружия в Турции, повсюду висели государственные флаги, вензели и штандарты царского дома. На улицах было много нетрезвых, но городовые бдили.
— Разговляется то народ.
— А как же без чарки — мигом поддержал беседу Катеринич. И тут же перевел разговор на питерские расклады. Чиновник есть чиновник. Все ему вынь, да все ему положь на золотом блюде.
На ярмарке было шумно, людно и тут нетрезвых уже разворачивали сразу от ворот. Вокруг павильонов сутолока, гам. Со всех сторон, куда ни глянешь, — желтое золото бесчисленных вывесок и реклам. На русском, но есть и на мове. Торгуют всем подряд — бакалеей, галантереей, мануфактурой, кожами, мехами, и даже парфюмерией! Но культурно, по рядам. Мы вошли в один, железный да скобяной. Я пощупал топоры, косы, серпы Посмотрел клейма. Все отечественное, уральское.
Оглянулся. И ведь не скажешь, что страна войну ведет. Харьков оказался мирным, торговым городом. Меня то здесь, то там узнавали, подходили за благославлением. Приходилось объяснять, что не священник и отказывать. Народ не расстраивался, лез христосоваться.
Рядом с большим, нарядным, павильоном играл духовой оркестр. Люди стояли парочками и семьями, дети держали в руках расписные игрушки.
Я толкнул дверь, зашел внутрь. Губер со свитой потянулся следом.
— Бог ты мой! — ахнул я, беря в руки деревянную фигурку себя любимого. Павильон оказался лавкой детских игрушек и кого тут на стеллажах только не было. Распутин с черной окладистой бородой, царь в шапке Мономаха, цесаревич Алексей в черкесске…
— Было специальное указание из столицы — забеспокоился Катеринич — Не препятствовать. Мол, агитация в пользу властей!
— И правильное указание — засмеялся я. Инструкция была спущена в губернии из Таврического, а готовили ее у меня в аппарате.
— Ну что, покупают? — грозно спросил я потряхивая своей фигуркой перед носом вертлявого приказчика семитской внешности.
Тот посмотрел на игрушку, потом на меня. И натурально побледнел, после чего покачнулся и упал в обморок. Пришлось ждать владельца лавки. А уж тот, пуча глаза, нам все расписал. Обороты огромные, отлично идут и лубки — крестьянские «комиксы» — как Антип немцев стреляет, а Гриша турок бьет. Посмотрел литографические картинки. Да, Распутин с дрыном — это сила! Зато всем все понятно и разъяснять не надо.
После лавки с игрушками, пошли к лотошникам и коробейникам. Губер все меня пытался увлечь к павильону Ростеха и небесников, а я отбрыкивался, с головой погружался в народный хоровод.
Протиснулся к большим дымящимся железным барабанам — жаровням для орехов. Продавцы мешали продукт деревянными лопатками, громким голосом выкрикивали частушки:
Деваться было некуда, взял кулек. И еще второй, пустой, чтобы не сплевывать шелуху на землю. Ибо не комильфо — мы, наконец, добрели до царства хрома и полироли.
И тут я прибалдел. Ростеховцы умудрились затащить в павильон не просто легковой и грузовой автомобиль — это было привычно, а кусок центроплана Александра III Он же в девичестве Илья Муромец.
Оглянулся. Губер хитро улыбался в усы. Мол, а ты не хотел к нам на ярмарку.
Нас выбежали встречать — ростеховский представитель в Харькове, аж трое небесников. Один партиец, второй глава общины, и третий директор колонии.
— Аэрофлот? — я подошел ближе к куску самолета, погладил обишвку. Заглянул внутрь: шесть кресел вдольодного брта, проход вдоль другого. Перед новым годом был разговор с Варженевским и Щекиным — мол война когда-нибудь закончится, а большая авиация навсегда! Переделать бомбер в почтово-пассажирский самолет — плевое дело. Давайте, откроем авиакомпанию и будем возить людей по Европе и дальше. С прицелом на весь мир. Мои топы покивали, записали себе в кондуиты. И я думал забыли. Сейчас у Ростеха о совсем другом голова болит. Дай патроны, дай снаряд, дай мины… Но нет, не забыли. И даже красочные буклеты сделали. Я взял один со стойки. Товарищество Аэрофлот, покупайте наши «паи»… Правильно. Пусть авиакомпания будет «народной» с самого начала. Ибо вложения предстоят огромные. Одни только гражданские аэродромы с топливными цистернами и прочей аэронавигационной «бижутерией» обойдутся в миллионы.
Ходил по павильону долго, вертел в руках телефоны, бинокли… Небесники наперебой рассказывали о своих планах по продажам того или иного гаджета, попутно жаловались на недопоставки, какие-то терки со столичным начальством. Все как всегда.
— Ох, обрадовали вы меня, братья — я последовательно обнял каждого из небесников, не забыл и про губера. А тот и рад выделится на общем фоне.
Я достал из кармана зеленую записную книжку. Демонстративно записал туда фамилию Катеринича. Уже вся Россия знала, что у Распутина — две книжечки. Одна красная, другая зеленая. Если записал в красную — все, тушите свет, погонят человека с должности. А если зеленая… Открывались самые роскошные перспективы. Госаппарат продолжал расти, я старался перетаскивать в столицу людей деловых, компетентных. А заодно устраивал себе лишний пиар. Про записные книжки даже газеты печатали.
После Ростеха, с тяжелым вздохом, пошли в главный павильон, где сидели тузы-зернопромышленники. До этого, вперед послал Ерандакова узнать тайком цены на зерно. Мою бесконечную головную боль.
— Полтора рубля за пуд — шепнул мне начальник охраны.
Это было дорого. Цены опять скакнули, сейчас посмотрим, как отреагирует губернатор.
— А еще кожа опять сильно подорожала.
Я выругался про себя. Кожа — это была еще одна моя заноза. Не такая больная, как зерно, но постоянно ноющая.
При мобилизации каждому солдату Российской империи выдавалось по две пары сапог. Разумеется, бывшие крестьяне вторую пару тут же продавали. Выслать семье денег. Если бессемейные — просто пропивали. Расчитывая на то, что на следующий год вторую пару выдадут еще. Но через год после начала войны в стране ощущался острый дефицит обуви. Любой. Хоть сапог, хоть ботинок. Армия, как огромный монстр, пожирала все поставки, кожи не хватало, прямо хватайся за голову. С дефицитом сталкивались и немецкие солдаты, но у нас был просто пожар. Военвед выкручивался, размещал заказы в Северо-Американских Соединённых Штатах, снижали высоту голенища сапог, в армии разрешили носить ботинки с обмотками. Я заикнулся насчет лаптей в тыловых и учебных частях — получил волну недовольства от военного министерства, комитета Гучкова… Как же! Подрыв морального духа русских богатырей. В атаку на немца в лаптях…
Срочно начали разворачивать производство кирзы, но начались проблемы с пропиткой. Экспериментировали с разными маслами, парафином, канифолью… Тут то и пригодились производства Ростеха с искусственным каучуком. Но, увы, миллионы пар обуви нужны были вчера. Промышленность не успевала за потребностями армии, а некоторые фабриканты, так и вовсе тормозили дело, опасаясь спада продаж кожаных сапог. Саботаж как он есть.
Я себе еще раз клятвенно пообещал устроить показательную порку какого-нибудь отечественного дельца от обуви, но сейчас на повестке дня стояло зерно.
— За крест над Святой Софией! — пылко возгласил молодой голос за дверью.
— За Проливы, господа, за свободные Проливы! — дополнил его голос постарше.
Я вошел в кабинет, или, скорее, в небольшой зал, где собралась «фракция» зерноторговцев в самый подходящий момент, когда все уже чокнулись и пили тост. Явление мое не осталось незамеченным — пухлячок во главе стола поперхнулся, шампанское пошло носом…
Пока ему хлопали по спине, да вытирали салфетками, я прошел внутрь, по хозяйски уселся, вынул из ведерка бутылку и осмотрел — ну ясное дело, «Вдова Клико».
— Чему радуемся, господа хорошие?
— Григорий Ефимович! — ненатурально улыбаясь, ко мне подкатился обтертый. — Обретению Проливов радуемся!
— Слышал, слышал, недоедим, но вывезем, — я воткнул бутылку обратно на место, вытер холодные капли на руке. — Скажите-ка мне, как у вас складываются отношения с частно-общинными партнерствами?
Здесь, на юге, помимо поместий-латифундий товарное производство зерна развивалось в немецких колониях и основанных нами протоколхозах.
— Цены сбивают, — пробухтели из заднего ряда. — Большие убытки несем.
— И намного?
— Пять копеек на пуд.
— Всего? А кто два года назад выбросил на рынок разом миллионы пудов и обрушил цену вдвое?
— Ну так уж и вдвое… — обиженно возразил тот же голос.
— Ну почти вдвое, куда там пяти копейкам. Да и что вам те цены, вон, смотрю, шампанское уже в горло не лезет, — поддел я пухлячка под смешки остальных. — Ладно, другой вопрос, как страну кормить будем?
— Так урожай хороший, про недоедание можно забыть-с.
— Да? А мне в военно-аграрном комитете другое говорили. Что урожай так себе, собирать некому, хлеб дорожает, рабочие волнуются. И кому верить?
Возражений практически не последовало, если не считать «а вот у нас в губернии». Ну да, в южных, теплых, хлебородных губерниях с продовольствием всяко получше, чем в Питере и Москве. Пришлось малость обломать гуляния по случаю Проливов, выложил господам экспортерам вводимые изменения и Новую продовольственную политику. Военно-аграрный комитет после статистических исследований и консультаций со специалистами выкатил закон о пайковом минимуме — фунт хлеба на человека в день должен продаваться по твердой цене, в крупных городах — по карточкам. Программа подкреплялась кнутом и пряником — кто обеспечивал ее продажами зерна и муки по установленным ценам, получал право на вывоз. Причем квоты вывоза рассчитывались исходя из разницы между урожаем и внутренним потреблением. А кто не выполнял хлебный госзаказ, получал повышение налогов и пристальное внимание ведомства Зубатова, вплоть до судебных процессов и конфискаций. В МВД, кстати, готовили поправки в законы с ужесточением ответственности за спекуляцию продовольствием. Ибо нехрен, солдат, рабочий, а также их семьи должны быть сыты.
Я обвел взглядом собравшихся — сытые, довольные, несмотря на падение экспорта за последние два года. Хлеботорговцы малость пришли в себя после моего неожиданного появления, осмыслили нововведения и наперебой кинулись убеждать меня, какие колоссальные выгоды несет открытие проливов и возобновление хлебного экспорта.
— Ну, для начала, Проливы-то открылись, а вот хлебный экспорт нет, у Австрии сильный флот на Средиземноморье, поди еще, довези хлебушек до Франции и Британии.
— До Египта можно, — пробухтели из задних рядов, — а там англичане пусть сами…
— Англичане? Вы шутите? Английский рынок уже лет десять как потерян, туда американское зерно идет.
— Так у них зерно стандартное и элеваторов сотни! — усмехнулся относительно молодой господин наиболее европейского вида.
— А вам кто мешает, господин, простите, не имею чести?
— Первушин.
— Так что вам мешает, господин Первушин?
— Жадность, господин Распутин, жадность. Я давно говорил, что необходимо строить элеваторы и вводить стандарт.
Причем жадность была глупая — хоть на копейку больше, но сейчас, сегодня, и плевать, что завтра можно получить больше на рубль! Хороший урожай? Продаем все сразу, толкаясь локтями и сбивая цену! Ну и наживались на этом в первую очередь европейские импортеры. Естественно, все это знали и понимали, но каждый тянул одеяло на себя, вот и сейчас разговор начал перерастать в склоку, с припоминанием старых обид и долгов.
Но мало-помалу разговор удалось направить в деловое русло и по мере обсуждения сияющие перспективы вывоза через Проливы померкли. Во-первых, куда везти? Французский рынок, отрезанный войной от России, активно подгребали под себя американцы, а ответить им в нынешнем состоянии практически нечем, кроме демпинга. Во-вторых, что везти? Россия пока что могла предложить только несортовое зерно плавающего качества, из всего хлебного экспорта на муку приходилось не более трех процентов! То есть возили самое дешевое, необработанное сырье! В-третьих, сколько и почем? Неорганизованность экспортеров лишала их изрядной доли доходов просто на ровном месте.
Первушин ратовал за элеваторы и стандартизацию, и если строительство требовало времени и вложений, то введение сортов можно было сделать гораздо быстрее и проще. До внешнеторгового пула с единой ценой господа экспортеры додумались сами, равно как и до агентов этого пула на зерновых биржах Европы. А я им подсказал еще направление — после победы над Центральными державами и в Германии, и в Австрии будет падение сельхозпроизводства и нужно успеть ухватить свой кусок. Не говоря уж о возвращении финского рынка, а то позорище полное — империя крупнейший экспортер зерна, но Финляндия закупала рожь в Германии!
До Питера я так и не добрался — от Катеринича прибыл посыльный, меня затребовали к прямому проводу. И там огорошили назначением представителем Думы на грядущих переговорах в Константинополе о статусе Проливов и вообще Турции — ну, типа я ближе всех, так вот чтобы лишний раз не ездить… Два часа собачился со Столыпиным и думскими, но в итоге пришла просьба от Николая и пришлось подчиниться.
В Царьград меня доставили с шиком, на броненосце — там уже половина Черноморского флота собралась, собственно, на этом все плюсы кончились. Начался турецко-российско-балканский бардак, сперва с размещением делегаций, потом с изложением позиций. В целом в городе поддерживала порядок международная комендатура во главе с генерал-лейтенантом Пржевальским, коему подчинили все русские, английские, французские, болгарские и греческие войска в округе. Болгары и греки превосходили нас по численности, но доверять им такой серьезный пост не рискнули.
Тем более, что всплыл презабавный казус — Болгария, не входя в Антанту, не воевала с Австро-Венгрией, а против Турции выступала как участник Балканского союза. Оттого высокое собрание было несколько обескуражено требованием венской дипломатии допустить их, хотя бы в статусе наблюдателей на конгресс, но довольно быстро послало офигевших австрийцев лесом. Сдавайтесь, выходите из войны — будет вам участие, а пока сидите у себя.
Но это даже не проблема, а проблемка. Настоящая проблемища вылезала в отношениях к Турции со стороны их бывших вилайетов, желавших разорвать Малую Азию на клочки. Мы-то не против были, но поддерживали позиции англичан и французов — отделить арабов, армян, населенные греками территории и оставить собственно турецкое ядро без Константинополя и Проливов, где учредить международную зону.
Под давлением трех тяжеловесов остальные понемногу пришли в меридиан, но все равно обсуждения постоянно скатывались в разборки между делегациями балканских союзников, в которые подливали масла еще и армянские представители. Претензий у всех к Турции выше крыши, но ведь надо и о будущем думать!
Грызню между греками и болгарами насчет принадлежности Фракии прекратил Черчилль, которому я по старому знакомству растолковал, что идея вернуть грекам Фракию означает постоянное давление на международную зону, Царьград-то эллины считают своим городом. И его придется рано или поздно отдавать, что приведет к образованию вместо Османской империи какой-нибудь Греческой, а с идеями об Энозисе, то есть возвращении в единое государство всех сколько-нибудь греческих территорий, это тоже будет не сахар.
Черчилль мгновенно вспомнил о Кипре, нужном англичанам как опорный пункт в Восточном Средиземноморье и Фракия ушла болгарам. Грекам в компенсацию отдали Албанию, а пороховую бочку по имени Македония постановили поделить между Грецией, Болгарией и Сербией по национальному признаку на местных референдумах — пусть сами выбирают, в каком государстве хотят жить и потом не жалуются. Вот так и закончилась история Османской империи.
Ох, зря меня понесло смотреть на Большой базар, ох зря… Валяясь с мешком на голове под кулями в повозке я имел достаточно времени, чтобы сообразить — в тот закоулочек меня с охранниками загнали специально. То поперек дороги начнет разгружаться шайтан-арба, то на перекрестке между сотнями лавчонок вдруг вспыхнет потасовка, то вообще впереди бухнут выстрелы… Каждый раз приходилось искать обходной путь и сворачивать и каждый раз впереди появлялось новое препятствие, до тех пор, пока мы не оказались в тупичке у Хаджи Мемиш.
Торговцы, уже переставшие прятаться после первых недель международной оккупации, вели себя традиционно напористо, хватая проходящих за полы, вот только нас окружили не торговцы. Набросившись на пятерых русских, насовывая и расхваливая товар, они ловко сбили внимание и уже через несколько секунд вырубили всех.
Ерандаков успел достать пистолет, но и ему кастетом приложились по голове. Убили, не убили?!? Я ел себя поедом. Вот она цена расслабленности, чувства, пусть и небольшой, но победы. Как же… Получили всю Западную Армению, Месхетию, Тао-Кларджети и Лазистан! Я проклинал свое любопытство, боялся и злился ровно до той минуты, когда понял, что эмоциями делу не поможешь. Надо думать — кто и зачем?
Повозка тряслась по булыжной мостовой, а я соображал, кому могло понадобиться мое тело? В котле, который официально именовался «Международная оккупационная зона Проливов», схлестывались интересы как великих держав, так и всякой мелочи, стремившейся наловить рыбки в мутной воде.
А вода была мутна даже чрезмерно — каждый день патрули расстреливали мародеров, мало-помалу устанавливая хоть какое-то подобие порядка. Очень мешала еще и еженедельная передача комендантской власти от одного союзника к другому, вот и вчера греки передали патрулирование французам. Греков, правда, в свободное плавание не отпускали, опасаясь их пламенной любви к туркам, уже вылившейся в несколько погромов, и потому они действовали как бы под русским надзором.
Значит, отвечать за мое исчезновение будут французы. Могли, например, англичане подложить им такую свинью? Легко. Но зачем? Есть и другие методы, куда проще. Опять же, я на сто процентов уверен, что захватившие меня люди — местные, и было их много, вряд ли у англичан есть столько агентов из числа чернявых константинопольцев. Они, конечно, могли отдать акцию на аутсорс, но это неконтролируемо, а я, тешу себя надеждой, фигура такого калибра, что заказчик должен быть уверен в абсолютной надежности похитителей.
Так что местные, и тут два варианта — греки или турки. Есть еще армяне, но я им гораздо полезнее на свободе. Ну еще бешенные из Македонской революционной организации, или как они там сейчас называются? Да-да, это те самые отморозки, в честь которых названы и стрельба по-македонски, и бомбы-македонки. То есть организация известная, но в первую очередь благодаря боевке. Вот пристрелить на месте, закидать гранатами, устроить вооруженный налет — это их почерк, а тщательно загнать жертву и незаметно вывезти — нет, при их темпераменте такое почти невозможно. Слишком сложно.
Греки? А зачем? Урвать еще больше от Османской империи? Урвать Константинополь? Мне кажется, они уже поняли, что союзники город не отдадут, да и Болгария за Фракию упрется. Смирна и острова? Они и так достанутся грекам, принцип разделения по национальности населения уже провозглашен.
Значит, турки. А неплохо придумано — русские встанут на дыбы, непосредственно виноваты французы, а если еще раскидать ложные следы, то можно втравить в свару и остальных союзников. Англичан так точно.
Под крики невидимых грузчиков и чаек меня перекинули в катер или лодку, еще около часа мы болтались по воде, а потом снова ехали на повозке. Хорошо хоть не укачало, а то бы так и путешествовал с блевотой в мешке.
Молча сдернули на землю, я попытался встать, но ноги затекли, сделал попытку повалиться. Так же молча подхватили под руки и завели по ступенькам в здание — я слышал, как скрипели и хлопали двери по дороге. И нет, не в подвал, а во вполне приличную гостинную на первом этаже. Правда, с решетками на окнах — красивыми, коваными, узорчатыми, но решетками.
И ковры, и дианы с полосатыми шелковыми подушками я разглядел, как только с меня сняли мешок и усадили на мягкий стул.
— Сидите спокойно, — сказал из-за спины голос с кавказским акцентом, — сейчас с вами будут говорить.
Ну говорить всяко лучше, чем бить по башке — шишка чесалась отчаянно.
— Бонжур, — двери раскрылись и в гостинной появился худощавый человек среднего роста в отлично сидящем европейском костюме.
Непременные на Востоке усы, каштановые волосы, карие глаза… Турок? И эти скулы я определенно где-то видел…
— Господин Распутин, приношу извинения за такой способ, но иного выхода у нас не было.
— У нас? Кто вы?
— Я дивизионный генерал Мустафа Кемаль.
Точно! Когда меня еще в прежней жизни родители дитем возили из холодного Питера погреться в Анталию, там на каждом шагу были скульптуры и портреты этого человека, будущего Ататюрка, Отца Турок. Только здесь он куда моложе и не факт, что станет Ататюрком.
И как-то от этого знания сразу полегчало — как говорится, дай мне спокойствие принять то, что я не могу изменить, дай мне сил изменить то, что я могу, и дай мудрости спрятать все трупы так, чтобы их не нашла полиция. Мой, во всяком случае, найдут вряд ли — Босфор большой, всех примет.
В конце концов, я так сделал очень много, можно и закругляться:
— Если вы убили моих людей, никакого разговора не будет. Кончайте и меня тоже.
— Нет, нет — Кемаль нахмурился, сел рядом — Они живы, но не могу сказать, что здоровы. Ваш начальник охраны в госпитале, сейчас ему зашивают голову.
Врет или… Я присмотрелся к Мустафе. Нет, не врет. Для него это слишком мелко, он ведь реально вытащил Турцию из огромной задницы, куда ее затолкали и собственные османы, и младотурки, и союзники. Шутка ли — греки дошли почти до Анкары! Впрочем, ему еще и Советская власть сильно помогла.
— Хорошо, я вам верю. Чего вы хотите?
Мустафа с восточным многоречием принялся излагать свою программу. Что-то от младотурок, что-то европейское, что-то коренное османское — судя по всему, у него еще окончательно не устаканилось видение будущего.
— Мы хотим революции, но не такой, как устроили младотурки, с диктатурой оторванного от народа триумвирата, а реальной, с обновлением всей жизни.
— Я лично готов поддержать ваши усилия по созданию новой, национальной Турции.
— Мы имеем в виду всю Османскую империю…
— Боюсь, этот поезд уже ушел. Арабы отделились и англичане не горят желанием их возвращать, с греками вы на грани войны и резни, армяне не простят геноцида, устроенного Энвер-пашой… Нет, жизнеспособной будет только национальная Турция.
— Но в мире верховодят империи!
— Ненадолго. Я готов поставить свою голову, что после войны развалится Австро-Венгрия, а еще лет через тридцать — и Британская империя.
— А Россия? — в его глазах впервые мелькнуло нечто похожее на усмешку.
— В России две трети русских и три четверти славян, поэтому она проживет дольше.
Мустафа нахмурился, а я довесил:
— А в Османской империи турки составляли меньшинство, процентов сорок, если не путаю? Причем из остального населения близкими можно было считать только единоверцев-арабов, но как показала война, это не так.
— Горные турки!
— Курды? Они сами почему-то не горят желанием называться турками и даже готовы драться за право быть курдами.
В горле пересохло до сухой корки, я попробовал прокашляться…
— Воды?
— Да, чего-нибудь попить.
— Вино устроит?
— Вино? Вы же мусульманин?
— Ну, это мои проблемы.
Вино, принесенное служителем в кувшине, оказалось на диво хорошо — легкое, ароматное, самое то, что надо.
— России нужна мирная и дружественная Турция.
— И Проливы.
— Нет, России достаточно знать, что она может свободно торговать через Проливы и что через них в Черное море не войдет чужой флот. А кто при этом владеет Босфором и Дарданеллами, не так уж и важно. Мы не хотим захватывать проливы, мы лишь обеспечиваем безопасность христианского населения.
Кемаль криво усмехнулся.
— А вот англичане стремятся оторвать населенные вашими единоверцами арабские территории. Так что враг у нас общий.
— Англичане же ваши союзники? — похоже, я сумел удивить генерала.
— Временные, только временные. Весь прошлый век мы боролись за Среднюю Азию и в новом веке ничего не изменилось. Англии совсем не нужны ни сильная Россия, ни сильная Турция.
Мы договорились к окончанию второго кувшина. Халифат устарел, нужно создавать полностью светское государство, иначе никакого прогресса стране не видать. Опираться на коренные турецкие земли, на Ангору, куда и перенести столицу. А всех, кто не пожелает остаться, придется отпустить.
Черт его знает, выгорит или нет, какие силы сейчас стоят за Кемаль-пашой, но вроде он человек разумный.
Возвращение на Родину не было триумфальным. Ерандаков всю дорогу чувствовал себя плохо, дулся на меня. А я-то в чем виноват? Ну поперся на базар… Не согласовал маршрут. А быстро доставать пистолеты кто должен? Присобачил себе обратно Бульдог на резинку под широкий рукав. Вернул обратно в гардероб шелковый бронежилет. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.
По приезду выяснилось, что Никса все также сидит сиднем в Ялте и возвращаться в столицу не горит желанием — начался купальный сезон в море. Весь двор укатил с ним. Столыпин опять болеет, здоровье премьера последний год сильно сдало — мучали постоянные плевриты, бронхиты. В целом жизнь в Питере не располагала к крепкому здоровью, даже летом у нас часто бывает холодная, мерзкая погода с северным ветром и дождем. Вот казалось бы — морской воздух, йод должны укреплять легкие. Но с Балтикой почему-то выходило все ровно наоборот. Получить в столице воспаление легких или грипп? Плевое дело.
На входе в Таврический ко мне из толпы бросилась плохо одетая женщина. Охрана сработала на все 100, мигом положили крестьянку лицом на мостовую, меня поволокли внутрь.
— Батюшка, заступник наш, дай слово молвить — женщина под телами охраны заверещала, заплакала.
Я остановился. Народ смотрел с напряжением, взгляды были злые. Дела на фронте идут ни шатко, ни валко, все больше раненых и увечных. Вон стоят, опираясь на костыли, замотанные в старые бинты.
— Проверьте ее и пустите ко мне — выслушаю жалобу.
В кабинете весь стол был завален срочной корреспонденцией. Прямо хоть ныряй в эти письма и телеграммы.
Обругал Лохтину за то, что забыла отсортировать все по срочности, послал лично за кофеем в думский буфет. Там напиток был сильно лучше, чем делала секретарша. В самых дверях остановил ее, повернул обиженное лицо к себе:
— Да ты, мать, непраздна что ли?
Что-то Лохтина здорово так располнела.
— Так и есть, Гриша. Забеременела.
— От этого барона фон чего-то там?!?
Лохтина вспыхнула маковым цветом, отвернулась. А ведь не молодая уже. Выносит ли??
— Ну ты и дура! Думаешь, он женится на тебе?
— Он летчик! Герой войны.
— Сейчас каждый третий летчик! — заорал опять я. Нервы ни к черту, сильно хлопнул дверью приемной. Ревновал? Да, пожалуй, нет. Давно все перегорело. Но теперь Лохтина уйдет чтобы сидеть с младенцем, а мне придется снова искать толковую секретаршу на ее место. Молчаливую и преданную. Плюнул, начал разбирать корреспонденцию сам.
Куча думских дрязг, интриг — было даже две анонимки на воровство среди депутатов — много переписки с правительством, двором. Большинство писем было из разряда «дай денег» и «срочно дай денег». Статьи бюджета постоянно дополнялись, менялись в связи с войной — лоббисты буквально «прописались» в Таврическом. Ну это ладно, привычное дело и неизбежное зло. Хуже, когда носят взятки чемоданами в Зимний.
Порадовала срочная телеграмма Русского телеграфного агентства. Испания вступила в войну на стороне Антанты. Я потер руки. Сработала операция Туркестанова, иберийский «порнокороль» сломался и лег под союзников. Теперь ему там лежать долго — КГБ с такого агента не слезет.
На радостях подумал, поменять кофе на шампанское или даже, а чего уж там, мадеру. Сначала Турция вышла из войны, теперь Испания в Антанте. Немцы забегают, засуетятся, даже два-три лишних союзных корабля в Средиземноморье — геморрой для австрийского флота. Даже если больше от Испании толку не будет — а от нее точно не будет — Центральным державам все одно кисло.
Не успел я разобрать письма — привели утреннюю женщину. Это оказалась крестьянка, уроженка Екатеринославля по имени Богдана Макуха. Жена Алексея Макухи, солдата юго-западного фронта. Из сбивчивой, пересыпанной суржиком, речи Богданы я понял, что служил ее супруг телеграфистом в Каспийском полку. После осады Перемышля полковник решил отличиться, выдвинулся слишком вперед от линии фронта. Австрийцы обстреляли из тяжелых орудий передовые порядки, контуженный Алексей попал в плен. При этом он до последнего оборонял редут, расстрелял весь боекомплект своего взвода.
У контуженного Макухи был найдена телеграфная книжка. Разумеется, австрийцы захотели узнать последние приказы полковника, Алексея подвергли пыткам. Рядовой молчал, тогда ему популярно объяснили, что молчунам не нужен язык.
Спустя некоторое время, ошибки полковника были исправлены, наши войска пошли в контрнаступление и утерянные позиции были отбиты у австрийцев обратно. В одном из редутов был обнаружен лежащий на земле Макуха, у которого был по кускам вырезана большая часть языка.
Несколько австрийцев попали в плен, где подтвердили, что Алексей не сказал ни слова.
— Батюшка, милостивец ты наш, заступник! — женщина попыталась опять повалиться в ноги. Зашедшая Лохтина ей не дала, усадила обратно на стул.
— Захисти ти нас, Григорий Ефимович! Алексею не дают пенсию, говорят, раз можешь шептать, не инвалид ты! Иди дальше служи.
Я матерно выругался. Все у нас как всегда.
— Откуда все знаешь? Про австрийцев и прочее?
— Так однополчанин Лешкин писал мне — женщина подала мне письмо от взводного Макухи.
Я быстро прочитал все, позвонил в военное министерство. Там мне подтвердили все по Каспийскому полку. Кстати, командир сейчас находился под судом за слишком большие потери по новому приказу о «небрежении уставом». Ну хоть что-то делается. Велел срочно дать в госпиталь совместную с Думой телеграмму. Даже продиктовал ее содержания, дабы не перепутали. Ну и Богдану, которая прислушивалась к разговору, успокоить:
«Первое. Телефонисту Алексею Макухе за его верность присяге, сознанию долга перед Родиной и невыдаче военной тайны противнику, объявить благодарность от имени Государственной Думы.
Второе. Государственная Дума требует производства Алексея Макухи в младшие унтер-офицеры.
Третье. Государственная Дума ходатайствует, ввиду исключительности подвига, о награждении Алексея Макухи Георгиевским крестом 1-й степени, а также крестами всех трех низших степеней.
Четвертое. Выдать Георгиевскому кавалеру младшему офицеру Макухе денежное пособие из думских фондов в размере 500 рублей. И тысячу рублей лично от графа Распутина-Стадницкого.
Пятое. Испросить обратной телеграммой Государя Императора на пожалование Алексею Макухе двойной пенсии.
Шестое. Комиссовать Макуху по состоянию здоровья».
— На такие приказы, нужны личные распоряжения военного министра — забеспокоился мой визави.
— Ну так сходи и получи! — рявкнул я в трубку — Буду держать дело на личном контроле. Внял ли?
— Так точно! — по-уставному ответили мне.
— Довольна ли, Богдана Тимофевна? — поинтересовался я у женщины — Деньги сейчас для мужа и выдам.
Я открыл сейф, покапался в нем.
— Пиши расписку — я протянул онемевшей Макухе пачки денег — Езжай, забирай своего героя из госпиталя.
Написать расписку женщина не смогла. Руки тряслись и слезы лились. Пока мы прорывались через кляксы, в кабинет заглянул встревоженный Гучков.
— Уже слышал? — отозвал он меня к окну.
— Что?
— Немцы прорвались в Галиции, под Тарновом и Горлице.
Вот и создавай разведку, контрразведку и прочие службы. Как можно было прошляпить переброску с Западного фронта не одной, не двух дивизий, не корпуса даже, а целой армии Макензена — десять пехотных и две кавалерийские дивизии, как!?
Что самое печальное, сведения о перевозках германских войск в Галицию поступали аж с начала апреля! Но почему-то никто не догадался сопоставить разрозненные сведения и оценить масштаб.
Туркестанов с замами носились по Таврическому, как ошпаренные и заглядывали в глаза то виновато, то просительно, а меня только ленивый не пнул за моих «протеже». Тем временем пришлось остановить операции на карпатском и прусском направлениях и перебрасывать силы в Галицию. И ведь как точно выбрали место удара, прямо по учебнику — южнее и севернее плотные порядки, а вот 3-я армия растянута…
Ну и покатилось, разве что успели зацепиться за Сан, но в Карпатах пришлось возвращаться на старые позиции, а ведь казалось, что еще немного и перевалы наши, а за ними — венгерские равнины, по которым вот-вот с гиком помчатся казачьи лавы, гремя огнем поедут бронеавтомобили! Мда, хочешь рассмешить Бога…
И хорошо, что 9-ю армию не успели остановить, генерал Лечицкий планомерно давил австрийцев на Днестре, не давая им снять с фронта части для усиления прорыва под Горлицей. Мало того, он еще и пленных в изрядном числе взял, и отбросил противника за Прут! Остальные командармы только усы от зависти жуют — еще бы, не гвардеец, не «академик», лупит противника, когда им приходится отступать!
Ну и начались поиски виноватого, а кто лучше подходит на эту роль, чем штафирка Распутин? Это же он Палицына в министры продавил, это же с его подачи создавали разведку, куда он натолкал своих ставленников, вот они и обосрались!
В Думе начались вопросы-запросы, в попритихших газетках появились статейки паскудного содержания, да еще, почуяв, откуда ветер дует, зашевелилась и придворная камарилья, снова вытащив Сухомлинова.
Пришлось отбиваться. Сначала типа пустил слух, что «сознаю свою вину, меру, степень, глубину» и готов начать в комитетах обсуждать кандидатуру Сухомлинова, а заодно сдать позиции в разведке. Соратники напряглись, но я не подтверждал и не опровергал, с удовлетворением отметив, как засуетились придворные. Тут же появились новые кандидатуры (поди с них и денег скупили за включением в «шорт-лист»), рейтинги… Сухомлинов пер как танк. Заявился ко мне в Таврический, весь в медалях, аксельбантах. Мол, я уже готов, чего тяните? Правда, выставил себя полным хамлом и невеждой, ухитрившись разом настроить против себя глав всех фракций, от левых до правых. А времена нынче другие, умение лизать задницу при дворе — этого теперь мало.
Я тем временем готовил ответный удар. Вызвал Перцова из Слова, поинтересовался, что у нас есть на Владимира Александровича. Точнее не у нас, а у одного из наших желтых листков, который занимался разными светскими сплетнями. И там было! Папарацци не раз ловили Сухомлинова входящим и выходящим из различных любопытных заведений под простым названием бордель, уж очень любвеобилен был генерал.
Ну, раз такое дело, решил пойти проверенным путем — снарядил Дрюню, придал ему проверенного парня из подчиненных Адира (выросшего до главного фотографа медиа-холдинга небесников), отправил снять квартирку через стенку от борделя. Хозяйку замотивировали несколькими красненькими позвонить Сухомлинову и сообщить, что получен «свежий товар»… Ну а дальше — дело техники.
Фотографии, интервью с проститутками о постельных предпочтениях Владимира Александровича, осада репортерами супруги генерала на входе и выходе со всех светских мероприятий — сработали на все сто процентов! Скандал поднялся неимоверный, затмил собой поражения на фронтах. Как же так? Нас будет защищать вот этот? Сухомлинову вспомнили опять все — скандал с бракоразводным процессом второй жены, несостоявшуюся дуэль с мужем-рогоносцем…
Тем временем сведения с полей сражений не радовали — в маневренной войне, когда нет линии фронта, мы немцам уступаем. Да и кавалерии на этом участке у нас маловато… Но что утешает — снарядов достаточно и артиллерия рубится в полный рост, от Вислока до Перемышля. Крепостные орудия тоже работают, когда достают и причесывают наступающие колонны — противник давит к северу и югу от Перемышля, не иначе, затевая взять его в осаду.
И снова, как год назад, над австрийскими и германскими колоннами поднялись бомбардировщики. «Святогоров», как назвали вторую модификацию самолета Сикорского, наделали за прошедшее время аж сотню, и почти всю ее бросили в бой в надежде затормозить немцев.
И потеряли почти три десятка.
Немцы же не дураки, они с первого раза сообразили, что без противовоздушной обороны колонны уязвимы. А поставить на повозку спаренный пулемет или пушчонку на грузовик — дело для германской промышленности нехитрое. Да и прикрыть «фоккерами» и «альбатросами» наступающих.
А у нас все по-прежнему — если вышло в прошлый раз, выйдет и в этот. Ну и кинули бомберы почти без прикрытия.
«Воздушная Цусима» — так назвали репортеры потери после налета. Куча известных фамилий авиаторов, фотографии в черных рамках. Скандал в Таврическом шел за скандалом, на каждом заседании депутатов приходилось вызывать думскую стражу разнимать драчунов. В Царское мне тоже путь был заказан — там просчитали, кто подложил мину под Сухомлинова и обозлились.
В Австро-Венгрии дело уже дошло до Перемышля, но как он теперь удержится, непонятно — мы же когда штурмовали форты, изрядно их повредили, часть артиллерии уничтожили, а новую не завезли, плохо у нас с крупными калибрами. По фортам садят аж из 16-дюймовок, причем как раз по фортам № 10 и 11, которые австрийцы взорвали перед сдачей, а наши резервы кукуют в теплушках на узловых станциях.
— В сложившейся ситуации считаю необходимым направить чрезвычайных транспортных комиссаров с полномочиями от Думы и военного командования, с правами вплоть до ареста гражданских и расстрела военных, — выдал с трибуны Гучков.
И его, что характерно, поддержал Палицын. Они что там, спелись у меня за спиной? Но потом я остыл, подумал — да гори оно все огнем! Что еще я могу сделать, если не это? Тем более, меня наладили на самый ответственный участок, железную дорогу по восточному берегу Черного моря.
Там и флот вовсю старался, вывозя освободившиеся войска через порты Трапезунда, Ризе и Батуми, но еще ведь надо и запасы Кавказского фронта эвакуировать. Часть, конечно, оставили для гарнизонов и армянских дружин, а вот остальное вывалили на недавно достроенную железку до Батуми, от коей вдоль берега еще на сто с лишним километров шла уже полнейшая времянка до Ризе.
Вот по этому единственному пути, собранному буквально на соплях, с мостами из бревен, как в американских вестернах, и тащились составы с так нужным фронту имуществом. Одно счастье, что командовал там талантливый генерал Юденич и мы спелись. Саперные части вместо отправки морем остались на месте, строить разъезды, что буквально за пару недель вдвое подняло пропускную способность дороги, а к исходу месяца позволило растащить пробку и наладить регулярное движение. И обошлись малой кровью — всего-то двух саботажников расстреляли, причем не я, а фронтовое командование.
Наш же медиа-холдинг вовсю пользовал методику перебивки внимания с военными министром и провалом разведки — раздул выезд императора на фронт в событие куда крупнее по масштабам, чем отступление в Галиции.
4 мая в 10 часов 30 минут вечера Его Величество Государь Император изволил отбыть из Царского Села в действующую армию.
Для проводов Его Величества в Царский павильон в Царском Селе собрались: обер-гофмаршал Высочайшего Двора генерал-адъютант гр. Бенкендорф, обер-шталмейстер генерал-адъютант фон-Гринвальд, командир Собственного Его Величества Сводного пехотного полка свиты Его Величества г.-м. Ресин, флигель-адъютант Нарышкин, дежурный флигель-адъютант герцог Лейхтенбергский, лейб-медик Боткин, петроградский губернатор шталм. гр. Адлерберг, царскосельский комендант ген. Осипов, начальник царскосельского дворцового управления ген. — майор кн. Путятин.
По пути следования на павильон Их Величества Государь Император, Государыня Императрица Александра Феодоровна с августейшими дочерьми, великими княжнами Ольгою Николаевной, Татианой Николаевной, Мариею Николаевной, заезжали в Феодоровский Государев собор, где было отслужено краткое напутственное молебствие.
Ну и так далее, с фотографиями и митингами на каждом полустанке. Короче, публика малость успокоилась — царь едет на фронт, военные вот-вот заткнут прорыв, апокалипсис отменяется. Всепропальщики немного притихли.
А тем временем нам подкинули подарок англичане с немцами, сцепившиеся в морском сражении недалеко от Ютланда.
Как там Пушкин говорил? «Публика имеет чутье, что же до вкуса…» Вот и у нас только что оравшие «В отставку его!» (то есть меня) интеллигенты теперь деятельно обсуждали тоннаж и калибр орудий британских и германских линкоров, делая на сопоставлении далеко идущие выводы, вплоть до объявления Одессы вольным городом.
— Катера ваши, Григорий Ефимович, превыше всех ожиданий себя показали! — радостно улыбаясь, рассказывал о результатах рейда «москитного флота» генерал-майор корпуса корабельных инженеров Бубнов по моему возвращению в столицу.
— Да какие же мои, Иван Григорьевич! Вы построили, вы испытали, вы доставили, это ваша заслуга!
— Нет уж, не прибедняйтесь, идея ваша, двигатели ваши.
— Ладно, славою сочтемся позже, как там все произошло?
— Обычное дело, сошлись два флота, покидались снарядами, разошлись. Потом началось выяснение потерь — немецкий Морской штаб признал, что англичане утопили «Висбаден», «Поммерн» и «Фрауенлоб» и несколько миноносцев. Следом Адмиралтейство заявило, что затонули Queen Mary, Indefatigable, Invincible и крейсеры Defense и Black Prince.
Я внутренне хмыкнул — вот же англофильское гнездо этот флот! Немецкие названия на русский манер произносит, а британские — с чисто портсмутским прононсом!
— То есть, потери англичан больше, чем у немцев?
— До вступления в дело торпедных катеров, до вступления в дело! — торжествующе воздел указательный палец вверх Бубнов. — С корабля-матки спустили десять катеров, они догнали отходящие немецкие силы и торпедировали три дредноута, «Зейдлиц» и «Гроссер Курфюрст» затонули!
Вот это подарок так подарок! Минус два линкора у немцев за цену одного эсминца!
— Иван Григорьевич, а катера вернулись в базу?
— Восемь, — несколько умерил радость кораблестроитель. — Один потоплен огнем немецкой эскадры, один сбился с курса и сдался норвежским властям.
— Как сдался? С торпедными аппаратами???
— Нет-нет, команда действовала строго по инструкции, аппараты отсоединили от покреплений палубы и сбросили за борт, в порт пришли как «рассыльный катер».
Ну слава богу, глядишь, до конца войны побудут торпедники в секрете.
Тем временем в Галиции состоялось кавалерийское сражение — наверное, крупнейшее в этой войне, две немецких и три наших дивизии. Немцы пытались вводом конницы в прорыв загнуть фланги — вот такой недоблицкриг, но разведка и командование фронтом не оплошало, уж что-то, а лихую рубку в императорской армии уважали.
Понемногу, через большие потери и кровь, залившую равнины от Перемышля до Сана и Вислы, немцев остановили — валом пошли резервы, артиллерия не жалела снарядов. Авиаторы малость реабилитировались и действовали строго с истребительным прикрытием, а лейтенант Лавров, изначально флотский офицер, придумал бомбовый прицел из подручных средств. И теперь «муромцы» да «святогоры» бомбили с высоты, недосягаемой для ПВО.
Увы, начальника авиации западного фронта — генерала Ефимова— пришлось отдать под суд. После того, как я отбил Палицына, Корнилова, отмазать «воздушного Рождественского» уже не хватило сил — слишком много ярких аристократов погибло. Причем да, Михаил Никифорович нарушил устав — отправил бомберы почти без воздушного сопровождения. Но все почему? Да потому, что на него жала Ставка — умри, но прорыв отбомби. Но главное, ростеховцы вовремя не поставили моторы сломанным истребителям, которые пылились на стоянках. Я начал разбираться в собственной корпорации. И там не придраться. По тайному соглашению с союзниками — в первую очередь с французами — моторы первым делом шли на экспорт. Куда ни кинь — везде клин. Хочешь свободный проход через проливы военными кораблями и нафиг конвенцию Монтре? Изволь кинуть кость англичанам и французам. А в итоге — за все заплатили русской кровью.
Михаила Никифоровича я пообещал вытащить из тюрьмы максимально быстро. По моим оценкам немцы спели свою лебединую песню — больше у них возможности устроить второе наступление такого масштаба уже не будет. Просто по мобилизационному потенциалу. А значит, войне вот-вот конец. За ней будет амнистия — генерала я выпущу первым на свободу. А его сына и дочь уже сейчас устрою на хорошие должности в Ростехе. Хоть так загладить свою вину.
Перемышль держался, немцы и австрийцы до собственно фортов так и не пробились, долбили тяжелой артой издали. Тройная линия окопов, полевые укрепления, наконец, до фронта доехали нажимные мины. Пока только пехотные. Совместное производство Ростеха и минных мастерских в Севастополе. Благо у черноморского флота случилась пауза в военных действиях — получилось быстро переориентировать производство на нужды сухопутных войск.
Еле-еле успели подготовить линию обороны в Галиции — немцы и австрийцы погнали дивизии вперед. Артподготовка — штурм, еще артподготовка — перекатом вперед. Мы получили свой собственный Верден — две недели бесконечной бойни, когда все решает мужество, упорство войск. Ну и логистика с производством. Кто подвезет больше снарядов, патронов и пополнений. Весь мир в напряжении смотрел на юго-восточный фронт — окружат немцы с союзниками Перемышль или нет. В чью сторону качнутся весы? Угробив по пятьдесят тысяч с каждой стороны… нет, не окружили. Царь с Палицыным сидели во Львове, солдаты по всему фронту знали — отступать некуда, позади августейшее семейство. Вот прям все — от царевен до Алексея включительно, наследник с государем, дочери в санитарных поездах и госпиталях.
Уперлись. Пехота в траншеях, артиллеристы палили, что называется, «на расплав стволов», даже авиация выступила как надо — Ростех им подкинул портативных радиостанций, а я кое-кому объяснил про «передовых авиационных наводчиков». Их прямо в передовые траншеи и сажали, а принимали сведения либо на ближних аэродромах, либо прямо в воздухе — станции воткнули и на машины командиров бомбардировочных эскадрилий.
А Гучков и я упирались в военно-промышленном комитете, спали по несколько часов в сутки прямо в Таврическом, на диванах, так сказать не отходя от станка. Он на телеграфе, я на телефоне. В ручном режиме примерно все — поставки, отгрузки, перевозки, склады… Гучков работал за доброго следователя — уговаривал, обещал, умолял. Я за злого — мат-перемат, «пиши прошение об отставке, если к завтру…». Сработало.
А еще сработали два решения. Перевод Ростеха на круглосуточную работу в три смены. Все для фронта, все для победы. И залив проблем деньгами. Я чуял, что совсем скоро нам это аукнется огромной инфляцией, но другого способа мотивировать промышленников — не было. Отгрузил, сразу получил живые деньги. По уму надо бы все в кредит, с отстрочкой, но не сейчас. Кое-кому из ключевых, да самых хитрых так вообще пришлось заслать желтым металлом. Это при том, что с началом войны золотой стандарт — размен бумажных купюр на монеты и слитки — был прекращен. Да, появился сразу черный рынок и я чуял, что после того, как мы разделили промышленников на «золотых» и не очень — курс «бумаги» еще больше упадет, но опять же — сейчас и финансы и экономика были в подчинении у войны. Спекулянтов могут погонять люди Туркестанова, разжиревших промышленников мы после прижмем налогами и регулированием, золотой запас страны накопим заново — благо желтого металла на Урале, Чукотке и прочих Магаданах — полным полно. А вот солдатам патроны и портянки нужны прямо сейчас. Счет шел не на золото, а на жизни.
Справились. Вытянули. Сдюжили. Восемнадцать дней кровавой мясорубки и противник выдохся, австрийцы запросили временное перемирие — убрать разлагающиеся трупы и обменять пленных. Перемирие подтвердили немцы.
Я вернулся в Юсуповский, рухнул в кресло за столом, прочитал последние телеграммы и там же, не выпуская их из рук, заснул мертвым сном.
— Мистер Грахам говорит, что задержка поставок стальных конструкций ставит все строительство под угрозу срыва, — размеренно переводил приставленный к инженеру Марк Даннегер.
Контраст парочка представляла разительный: флегматичный и даже меланхоличный финский швед и пышущий негодованием американец, топорщивший свои моржовые усы.
Впрочем, его можно было понять — едва начавшееся строительство уже испытывало кучу проблем. Понятное дело, что у нас война, что со снабжением и логистикой есть определенные трудности, но все началось с воя на болотах, поднятого питерской «образованной публикой», когда были обнародованы первые планы. Ну никак, совсем никак невозможно строить это «архитектурное уродство» прямо напротив Смольного института! Некоторые писаки ухитрились даже утверждать, что ежедневного лицезрение «монстра» будет негативно влиять на психику смолянок. Ну чисто парижане и Эйфелева башня!
Власти долго морщили лоб, но потом все-таки, с оговорками и экивоками, запретили строительство «в черте города». И пришлось с криками и матюками искать новую площадку, переделывать проект, ругаться с инвесторами… Спасибо Николаю — он глянул на представленные ему чертежи и рисунки фасадов и высочайше отмолвил «Необычно. В Европе точно такого ни у кого нет». Вот это и сыграло — извечное русское желание утереть нос просвещенному Западу и плевать, что строить будут те же самые западные инженеры, ибо у нас такого опыта еще нет.
— Мистер Грахам говорит, что он отказывается продолжать работу в таких условиях и будет требовать расторжения контракта.
Казалось, упади рядом с Даннегером бомба — он даже и бровью не пошевелит. Хотя развороченный под строительств котлован как раз и напоминал громадную воронку от бомбы, в которой копошились сотни землекопов.
— В чем причины недовольства мистера Грахама?
— В основном, в задержках поставок стальных конструкций. Уже сейчас они опаздывают более, чем на месяц.
Американец разразился пространной тирадой, время от времени тыкая в разложенные на козлах чертежи и графики и не давая шведу вставить и слово, но в конце концов выдохся. Я вопросительно посмотрел на невозмутимого Марка.
— Мистер Грахам говорит, что это нарушает весь рассчитанный цикл и что даже один потерянный день на начальном этапе выльется в перенос сроков сдачи минимум на неделю. Не говоря уж о том, во сколько это обойдется.
— И все? — перевод был явно раза в три-четыре короче высказываний инженера.
— Остальное детали и подробности, не влияющие на суть.
— Передайте мистеру Грахаму, что я займусь вопросом лично.
Вот так вот. Где имение, а где наводнение — Турция повержена, Босфор под контролем, строить «черноморские линкоры» больше не требуется, но Морвед изо всех сил пробивает достройку «Императора Николая I». Причем корабль на Черном море уже не нужен, а на Балтику он сможет попасть только после окончания войны и будет бесполезен. Но броневую сталь — вынь да положь! А что из-за этого стопорится строительство у сухопута Распутина — пофиг, зато заказы, откаты и все прочие прелести кораблестроительной программы. Приехать, что ли, к адмиралам с пулеметом…
— И что я ожидаю от него пересчитанных графиков с учетом задержек.
Американец опять вздыбил усы, но я опередил:
— А также его пожелания, насколько должна быть скорректирована оплата по контракту.
Отпускать инженера я не согласен, да он и сам не горит желанием — еще бы, только приехал через полмира, и тут же обратно! Тем более он плыл через Тихий океан, а потом тащился две недели по Транссибу, не рискнув отправиться атлантическим маршрутом. Хотя зря — после Ютланда активность немецкого флота резко снизилась и оттого повысилась безопасность морских коммуникаций, особенно для кораблей под нейтральным флагом.
После кошмарной битвы в Галиции, после грандиозного железнодорожного бардака, после переполненных госпиталей фронт с грехом пополам стабилизировался по линии Ковно-Брест-Перемышль. Крепости бодро отбивались крупными калибрами, снарядную логистику наконец привели в порядок (ценой шести судебных процессов с сотней отставок, десятками разжалований, тюрьмы, каторги и даже двух повешений), да и немцы тоже умылись кровью и сбавили напор.
Военная текучка немного отпустила, появилось время заняться и другими вопросами. Например, здоровьем нации, а конкретно курением. Тут же в этом смысле край непуганых идиотов — «табачный дым полезен при болезнях легких» и тому подобные дикие верования. Свободная реклама повсюду, курить попросту модно, причем за последние два года к папиросам активно привыкают и дамы. Слава богу, эта привычка пока у женщин только из образованных слоев, у рабочих и крестьян курят исключительно мужчины, но зато как! Махорка-вырвиглаз, от одного запаха которой попадают в обморок все вейперы и электронщики будущего.
Начал издалека — дескать, бюджет пополнять надо, протолкнул на финансовом комитете увеличение акцизов на папиросы и табак. С постепенным повышением в течении пяти лет еще в два раза. А заодно скинул в аппарат Столыпина бумагу о том, что надо бы запретить продажу несовершеннолетним, ибо чревато. По моему заказу в военно-медицинской академии сделали в моргах фотографии легких курильщиков, написали обоснование. Мол да, совсем не полезно. Но пока без особой конкретики, ибо добыть ее — нужны длительные исследования.
Табачники, разумеется, взбудоражились. Ко мне напросился седой, сморщенный Илья Давидович Пигит, купец 2-й гильдии, владелец знаменитой фабрики «Дукат» и сети табачных магазинов по всей России. Вместе с ним в Таврический заявился и основатель «Явы» — караимский купец Самуил Садукович Габай. Судя по справке, что подготовила Лохтина именно Габай придумал папиросы «Герцеговина Флор», которые будет курить Сталин. Или уже курит? Тут я сделал себе пометку узнать судьбу усатого. Некоторое время он крутился рядом с Лениным и Черновым, но потом куда-то запропал. Неужели на войну пошел? Вполне могли забрить — по возрасту подходит.
Табачники начали разговор с наезда. Показали документы, сколько уже они платят в бюджет и как рухнет производство, если с них будут брать больше. Гнусно намекали на возможные «табачные бунты» на фронте, в частях. Что называется, взбесили сходу. Пришлось напомнить про закон о национализации ключевых предприятий. Дескать, мне поправками в Думе включить туда табачные фабрики — пару дней дебатов. Хотите, устроим? И как вы намерены влиять на солдат, если абсолютное большинство в полпинка перейдет на самосад?
Пободались, померялись взглядами. И пошла торговля. На меньший акциз все-таки меня уломали. Взамен пообещали в добровольном порядке, еще до появления закона о табакокурении, не продавать папиросы детям и подросткам.
Еще одна медленная и незаметная беда у нас была со государственной статистикой. Представьте, что едете за рулем по темной дороге. Стекло машины грязное, ничего не видно, фары не работают, куда крутить баранку — совершенно не ясно. Легко влететь в кювет либо высокой инфляции, либо в яму дефляции. Безработицу в стране считать не умеют, индекса Валового внутреннего продукта просто нет — его еще не придумали. Есть кое-какая таможенная статистика, индекс «доменных печей», да доли рынка с ценами на хлеб, железо. Ни добычи нефти, золота, леса, ни-че-го. Самое время в преддверии мира создавать при правительстве Госстат и внедрять… да вот хотя бы индекс ВВП. Чтобы минимально понять — растет производство и сфера услуг или скатывается в кризис. Врубать печатный станок или наоборот, повышать учетную ставку.
Оформил служебную записку на эту тему Столыпину, с пометкой «срочно». Как обычно, все нужно уже вчера, а лучше бы лет на двадцать раньше…
Заодно, чтобы два раза не вставать подкинул левым идею индекса Джини. Хотите всеобщего равенства, братства и так далее по списку? Ну вот начните с того, чтобы правильно посчитать богатых и бедных в стране. Их соотношение и динамика даст вам те самые фары, которые позволят осветить вопросы той же налоговой политики. Кому подати поднимать, для кого снижать… Чтобы добиться минимального «братства» зачастую не надо революции — можно начать со статистики и налогов. Швеция, Норвегия не дадут соврать.
Еще одним показателем здоровья общества — большей частью ментального — стали два летних скандала, которые перебили всю военную повестку. В первых числах июня почти вышли новые мемуары бывшего премьера Витте. Долго он послом в Пекине не продержался — вернулся в столицу. Никак не мог себя найти, его интриги в военное время уже никого не интересовали, на «фронте» патриотизма и сбора средств он себя тоже не нашел. Вот и решил напрыгнуть на царскую семью. Обида точила — как же, от кормушки отодвинули и позабыли. Только на Николая гавкать у него оказалась кишка тонка, все-таки Главковерх во Львове сидя набрал много очков у общественности. А вот по его папаше — Александру Третьему — проехался знатно. Дескать, бессмысленный алкоголик, управлять страной не умел и не хотел, а байку про богатырскую силу, смелость и крышу вагона придумал сам Сергей Юльевич. Дескать, очень хотел попасть в управленческую обойму монарха. Лизнул, так лизнул. И ведь попал! Царь оценил байку про спасение из поезда, позвал в столицу. А тут воровство, бардак, ну и далее по списку грехов монаршей семьи. Не забыты балеринки, князья-дядья… Плюнул во всех, меня тоже не пропустил. И так всех смачно приложил, что скандал вышел громче фронтовых пушек. Мемуары срочно изъяли из печати, цензоры ходили по газетам. Самому Витте опять настоятельно предложили побыстрее свалить из Питера, дабы не доводить дело до ареста.
Второй скандал, в который я тоже решил не вмешиваться, случился с «Черным квадратом» Малевича. Каземир, наконец, дорисовал свой шедевр, и решил бахнуть. Повесил картину в «красный угол» на выставке «Художественного бюро Надежды Добычиной». У православных случилась истерика. Это что же… какой-то поляк шатает скрепы и подрывает основы? Да еще во время войны? На что это он намекает? На то, что бог — умер и вместо икон — черное ничто пора вешать? На самом деле ничего такого Малевич, коненчо, не имел в виду — он работал в жанрах кубизма, футуризма, много экспериментировал. Но как сказал классик: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Та же история и с живописью. Нарисовал? А дальше уже публика решит, что именно ты нарисовал. И можешь даже не оправдываться — не услышат. Скандал набирал обороты — высказался патриарх, потом кто-то из царской семьи. Квадрат убрали с выставки. И тут же Малевича пригласили с ним на «зарубежные гастроли» — Англия, Штаты…. Вот зуб даю, оттуда он обратно приедет к нам под фанфары и его будут носить на руках. Теперь уж точно гений — на Западе так сказали. Все как всегда, нет пророка в своем отечестве.
Война же шла своим ходом, каток Антанты медленно, но верно плющил Центральные державы и к уже явно видимым победителям, вслед за Испанией, решила присоединится Италия. У нее давние счеты к Австрии и большое желание прибрать Триест, он же Риека, он же Фиуме, кое-какие острова и кусочки Далмации с Албанией. И вполне приличный военно-морской флот, позволяющий подкрепить свои хотелки внушительными калибрами.
Австро-Венгерский флот, только что прятавшийся от соединенных англо-французских сил, теперь вообще забился в базы и носу наружу не показывал, несмотря на раздражение Берлина. Ну в самом деле — англичане вломили немцам при соотношении примерно один к одному, а тут на одного аж трое! Не-е, решили выдающиеся австрийские и венгерские флотоводцы, мы лучше дома посидим.
И по Средиземке валом пошли транспорты с войсками — английскими из Палестины в Италию и на Балканы, французскими из Сирии на Западный фронт и тут уже поскучнели сухопутные немцы.
Ну и глядя на все это великолепие, в войну влезла Румыния. Это при том, что газеты открыто писали «австрийцы укрепляют буковинскую границу. Численность войск переведенных в последнее время Австрийцами с сербской границы на румынскую, определяется в 80000 человек».
Все военные, кому сообщали о румынских намерениях, начинали свирепо материться — из румын вояки как из говна пуля, даже ослабленные австрияки не затруднятся двумя корпусами вынести мамалыжников на пинках. А это значит, что русской армии придется брать на себя и новообразованный фронт на юге.
У нашей же армии тем временем нарисовалась еще одна проблема, как раз в виду якобы близкой победы — запасные не желали покидать части и отправляться на фронт. Ну в самом деле, чего корячиться, подставлять голову пулям, когда и без нас все сделают?
Выручил, как ни странно, Чернов.
— Вот, Григорий Ефимович, ознакомьтесь, — Виктор Михайлович пододвинул ко мне роскошную пухлую папку с думскими вензелями. — Полагаю, вы не откажете выступить за наш законопроект.
Я с самыми нехорошими предчувствиями (ну чего еще можно ждать от левых, как не новой каверзы?) полез в бумаги и был приятно разочарован.
— Пятнадцать десятин? Да где ж вы столько земли найдете?
— На Дальнем Востоке, Григорий Ефимович. Вы же сами говорили, что там крайне редкое население, что создает опасность для державы.
— Хм… А как их всех туда перевезти, вы подумали? Это же несколько миллионов солдат! Знаете, сколько захотят получить бесплатно землю?
— Ну, господин Столыпин, — при именовании нелюбимого премьера Чернов аж скривился, как от зубной боли, — как-то управился с переселенцами. Опять же, не все захотят воспользоваться, да и сажать на землю нужно не всех сразу, а постепенно, лет за пять-десять.
— Толково… Разве что я бы пересмотрел условия, по которым наделяют землей.
— Например? — принял боевую стойку главный эсер, готовясь вступить в спор.
— Например, георгиевским кавалерам давать больше или с дополнительной судой. Кстати, землю давать можно не только на Дальнем Востоке, но и на Ближнем — у нас большое приращение территории за Кавказом.
Вот в этот проект мы и вписали, что землицу дадут только тем, кто реально участвовал в боевых действиях, хотя бы поваром. Совместными усилиями левых и небесников закон проскочил Думу, как по маслу, государь тоже оценил идею первыми наделять награжденных и отличившихся, Столыпину она вообще как родная с его аграрной реформой — приняли и распубликовали. И прямо как по мановению волшебной палочки запасные стали проситься на фронт. Бог даст, сядет на Дальнем Востоке миллиона два мужиков, это же как наш тихоокеанский фланг окрепнет!
Чем отличается умный человек от неумного? Умный видит проблему раньше, а дураков в высшем руководстве обычно не держат (исключая барона Фредерикса). Вот немцы и прикинули хрен к носу и вышла у них уж больно неприглядная картинка — если первым ударом не удалось выбить из войны Францию, то перенос усилий на восток тоже ничего не дал. Концепция «обедать в Париже, ужинать в Петербурге» накрылась медным тазом и перед Германией замаячила перспектива даже не поражения, а разгрома — войну на два фронта экономика выдержать не может.
Так что получив скромную телеграмку из Стокгольма, я не удивился — со мной возжелал побеседовать Макс цу Фюрстенберг.
Стокгольм сильно похож на Гельсингфорс. То есть наоборот, это Гельсингфорс, сколько есть сил, старается походить на Стокгольм, даже несмотря на заметное русское влияние. Ну как же-с, брать пример с цивилизованных европейцев или с диких русских? Ну разумеется, со шведов — даже не обращая внимания на то, что эти самые шведы ныне считают финнов если не дикарями, то полудикарями уж точно.
Совсем как остзейские немцы относились ко всякого рода латам, эстам и куршам. Мы, дескать, в эти края принесли цивилизацию. И надо сказать, некоторые основания для такого мнения у шведов есть: какого финна не вспомнишь — с большой вероятностью он окажется шведом. Великий Сибелиус — швед, создательница муми-тролей Туве Марика Янсон — шведка, потрясающий архитектор Алвар Аалто — наполовину швед, национальный поэт Рунеберг — швед, маршал Маннергейм — швед, первый президент Свинхувуд — швед, даже отец финского национализма Адольф Арвидсон и тот швед!
А сейчас, в начале XX века, это еще заметнее. Финны нынче — молочники, прислуга в Питере, задворки империи, в общем. И шведы это очень хорошо помнили, вплоть до моего времени. Отец рассказывал, он хоккейный болельщик, так на чемпионатах, когда играли финны, шведские болельщики орали жутко обидную дразнилку, что-то типа «Финны — рабы русских».
Но тянутся, копируют «северный стиль», правда, он в Стокгольме выраженней. Вообще странный город: местами ну прямо Берлин или Лондон, местами наособицу, а вот размаха, как в Питере, нету. Зато рабочие предместья и не отличить — мужчины в пиджаках и картузах, бабы в юбках до полу и платочках. И взгляды такие тяжелые, пролетарские, не то что у господ и дамочек в центре. Одно общее — мальчишки почти поголовно в матросках, только на окраинах ткань подешевле, и обувка так себе. Школьная форма у них такая, что ли?
Нагляделся я на Финляндию и Швецию пока из Санкт-Петербурга добирался — путь проверенный, до Вазы на поезде, дальше самолетом. Почитай, регулярный рейс теперь. Разве что по сравнению с прошлым разом на самолет поставили поплавки — вдруг придется аварийно на воду садиться? На «Муромце», конечно, поспокойнее, да только это сразу расписаться в важности визита — все газеты растрезвонят. Мне прошлого раза хватило. Да и пользы от бомбера на фронте куда больше, чем сколь угодно важную тушку возить.
В Стокгольме встретил меня военный агент при посольстве — целый барон. По фамилии Корф. И тут же наладил за город, в небольшой уединенный пансион. В кои веки посольские сработали на сто процентов — исполнили все инструкции из Питера от и до. Теперь пришла моя очередь исполнять инструкции — что Столыпин, что Милюков больше чем немцев, боялись моей самодеятельности. Да что делать, если немцы желают разговаривать именно со мной?
Ничего, позицию определили, шаг вправо, шаг влево я еще могу, а на капитальные изменения и сам не отважусь.
Уже на следующий день в соседний номер заселился Макс. Увы, в этот раз цу Фюрстенберг был без своей прелестной спутницы.
— Анну Леопольдовну задержали берлинские дела — туманно объяснил мне немецкий посланец на утренней прогулке.
Вокруг была летняя пастораль, вдоль дороги в высокой траве паслись коровки, звенели колокольчики на их шеях. Макс начал прощупывать мою позицию. Как насчет временного перемирия? Обмен пленными? Как после окончания войны? Есть же понятие гуманизма. Ну да, про немецкую газовую атаку слышал. А как насчет бомбежек с Муромцев мирного населения? Вот так перекидывая «мячик» туда-сюда, мы гуляли и гуляли.
— Макс, давайте начистоту — не выдержал первым я — Ваша карта бита, еще полгода и вас уже не будут воспринимать, как равную сторону для переговоров. Средиземноморье у Антанты, Северное море вы потеряли. Вас окружают — судьба Австро-Венгрии предрешена, одной Германии против союзников не выстоять, вопрос времени. Какой смысл нам подписывать сепаратный мир?
В этот раз цу Фюрстенберг вскидываться не стал. Просто произнес ожидаемое:
— Какие ваши условия?
— Полная демилитаризация Германии, — выдал я вдолбленное мне в Петербурге. — Выплата репараций.
— Что с границами и династией?
Ага, самое важное сразу спросил.
— Кайзер отрекается в пользу сына, Вильгельма Прусского. Границы до начала войны, но Эльзас и Лотарингию придется вернуть. Северный Шлезвиг тоже отдать Дании.
— А Данциг?
Этот вольный город уже какой век был костью в горле почти всех политиков Германии, Польши и далее по списку.
— Решим позже. Думаю, и по Эйпену с Мальмеди придется как-то договариваться с Бельгией. Советую начать уже сейчас. Обещаю, что постараюсь устроить, чтобы суд по военным преступникам…
— Будет и суд?!
— А как же без него. Общественности стран Антанты тоже надо кинуть кость. Так вот, постараюсь, чтобы суд был быстрым и судили только вашу верхушку. Мольке, Гинденбурга, еще десяток-другой генералов.
Цу Фюрстенберг погрустнел. Небось, представил и себя в их числе.
— Вам, Макс, опасаться нечего. Это я гарантирую. Но и от вас тоже требуются гарантии.
— Какие?
— Весь золотой запас Германии хранится в государственном банке Российской империи. Инспекции. В том числе воздушные, без предупреждения.
— А что с Австро-Венгрией?
— Увы, эта империя свое существование закончила. Ее ждет расчленение на несколько государств — Чехия, Словакия, Венгрия и так далее. Полное отречение Франца-Иосифа. Думаю, Австрии придется стать республикой.
Это мое заявление произвело сильное впечатление. Макс резко осознал, что Германии предлагают весьма выгодные условия. А я решил слегка подсластить пилюлю:
— Но мы не будем возражать против объединения немецкого народа.
Похоже, это я угадал, еще Вильгельм I и Бисмарк носились с идеей такого объединения. В конце концов, что там той Австрии останется, будет еще одна «федеральная земля».
— Постарайтесь не тянуть время, — предупредил я визави — С каждым месяцем ваше положение будет ухудшаться, а условия мира ужесточаться.
— Мне надо ехать в посольство и составлять шифровку — Цу Фюрстенберг тяжело вздохнул
Завтрак, сервированный на террасе с открытыми окнами, начался как обычно, с газет. Прислуга и кухарки шебуршились на кухне, а мы шуршали пахнущими типографской краской листами.
— А что это там за катера такие с торпедами? — спрсил Макс, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе. Под глазами у немца были темные круги — похоже он почти не спал.
— Знать не знаю, ведать не ведаю, — ответил я и придвинул к себе питерскую прессу.
— Хм… В британском парламенте скандал: обвиняют первого лорда адмиралтейства герра Черчилля в растрате бюджетных средств на, как тут пишут, «никому не нужные дредноуты, которые может утопить любая скоростная лоханка».
— Макс, вы же знаете прессу, они все преувеличивают. Кому-то понадобилось подкопаться под старину Винни, вот писаки и отрабатывают заказ.
Фюрстенберг метнул на меня недоверчивый взгляд над краем газеты и продолжил:
— Бюджетный комитет рассмаривает возможность срочного заказа двигателей у компании Ростех, принадлежащей известному авиатору и спортсмену мистеру Распутину.
— Ну вот видите, врут как обычно, компания забрана в казну с первого дня войны, — наконец-то нам принесли сморреброды на ломтиках поджаренного хлеба и я отдал должное семге и тонко нарезанному мясу.
Во всяком случае, говорить с набитым ртом не позволяет этикет, а значит, у меня есть пауза для обдумывания ответов. Нет, но каковы британцы! Взяли и слили важнейшую информацию за нефиг делать! Ну сковырнут они Черчилля, так зато такой козырь впустую ушел! Тьфу!
На мое расстройство наложились и сообщения с новообразованного Трансильванского фронта — как и ожидалось, австрийцы, несмотря на все трудности, колошматили румын в хвост и в гриву. И румыны, естественно, кинулись к России — спаситя-памагитя! А вот нехрен было не вовремя влезать. Как бы мне все это не испортило переговоры…
— Похоже, ваших румынских союзников выбьют из войны двумя-тремя корпусами за месяц! — Макс тоже дошел до балканских новостей и явно порадовался.
— Выбьют, — покладисто согласился я. — Только этих корпусов может не хватить где-нибудь под Изонцо или в Карпатах.
А у нас почти завершена передислокация «турецких» частей, там остался только небольшой контингент вокруг Константинополя и гарнизоны на Армянском нагорье. Без малого миллион штыков, да, заметную часть поглотила Галиция, но резервы еще есть и немалые.
Под шведскую овсянку с яблочным пюре мы продолжили чтение газет, хоть медики и говорят, что это вредно. «Военные обозреватели», еще вчера бывшие докторами, студентами или даже поэтами, заумно обсуждали прогремевшую статью «Господство в воздухе» итальянского генерала Джулио Дуэ. Видать, идея об армадах бомбардировщиков пронзила всех до самых пяток и теперь все наперебой предсказывают «воздушные наступления» и прочие неисчислимые ужасы. Восторг военных в основном связан с тем, что русская авиация наконец-то сообразила бомбить не наступающие колонны, а тыловые железнодорожные станции, отчего у немецких войск начались систематические затыки со снабжением. А еще, чего эти военные обозреватели не знают, русская авиация наконец разобралась с управлением по радио и то, что называется «оперативной гибкостью» возросло многократно.
Закончили мы блинчиками под кофе (традиционное для шведского завтрака кислое молоко мне как-то не зашло) и под сообщения о локальных успехах союзников на Западном фронте, где адский каток войны выжигал полосу вдоль качающегося туда-сюда фронта.
Смысла торчать под Стокгольмом уже не было — мы с Максом наладили прямую линию с шифровальным кодом. Переговоры вошли в активную стадию, пора было подключать Столыпина и военных. Я засобирался в Питер.
Увы, все сразу пошло наперекосяк, на обратном пути один за другим отказали два из четырех моторов «Муромца», причем на одном крыле, одно счастье, что не над морем и в самом конце маршрута, за Выборгом. Самолет, вопреки стараниям пилотов тащило влево, в сторону Ладоги и командир решил идти на вынужденную. Увидел впереди подходящее поле, облетел его по левой руке и пошел на посадку. А поле — это вам не Гатчинский аэродром, думал все, кранты — либо об деревья убьемся, либо в озеро съедем и потонем. Но нет, пилот дотянул и самолет заскакал козлом, разгоняя пасшихся коров. Бежали они во все стороны, позвякивая все теми же почти шведскими колокольчиками. Только босоногий подпасок, вытирающий рукавом сопли, как бы намекал — мы дома.
— Звать как? — рявкнул я, выбираясь из покосившегося самолета. Перенервничал.
— Ристо! Христофор то есть! — ответил паренек, отчаянно труся — А вы аеронафты? Прямо как в газетах пишут?
— Грамотный?
— Отец грамотный. Читал нам.
— Зови отца, пусть дасть лошадей до города добраться.
— Так забрили его в армию. И лошадей тоже изъяли — Тимоха вздохнул — Для нужд.
— Вот так взяли и забрали?? — я помог выбраться из кабины пилотам. Им досталось — ноги не держали, руки тряслись. Тянули из последних сил.
— Неа, расписку дали. Мать хранит. Авось вернут. А можа деньгой…
— Ну веди к матери.
Мы оставив одного из пилотов охранять «борт № 2» (первый был у Николая) — пошли в село под названием Васколово. Поразила пустота — дворы заброшены, заборы покосились. В огородах — одни бабы и дети. Таскают воду из колодцев, ломаются.
В доме Ристо нас встретила худощавая женщина лет тридцати. Представилась Окку, по русски Акулиной — в деревне-то живут сплошь ижоры, небольшой народ сродни карелам да финнам. Окку налила молока, подала на стол свежеиспеченного хлеба. Вкуснотища! Ни одни питерские «Кюба» да «Палкины» не сравнятся вот с таким ломтем ржаного, да еще под парное молочко…
— Как живете? — поинтересовался я, после того, как пилоты отправились за старостой.
— Все слава богу — Окку хлопотала по хозяйству — Лишь бы хлеб успеть убрать, пока сплошные дожди не зарядили.
— Выращиваете? Тут?
— Пара десятин. Займ взяли. А тут Худула становой цап и на сборный пункт. Кому жать?
— Пишет муженек?
— Пишет. Письмо раз в неделю приходит. Служит в обозе, на передовой бывает редко. Повезло.
Женщина начала рассказывать о бедах села. Мужиков забрили, откупились только лавочник да кулак, да совсем никчемные остались — два калеки и дурачок сельский… Работать некому, огороды зарастают. Не успеют хлеб убрать — как займы отдавать?
Тут я задумался. Может объявить какую кредитную амнистию? Процент мы грабительский еще по весне ограничили. Залогов тоже не велели брать лишних. А вот со страхованием селян от погодных передряг дело никак с мертвой точки не двигалось. Война. Не до этого — все отмахивались.
— На вот мать, подкрепи семью — я выложил на стол несколько золотых червонцев, что всегда с собой возил — И благодарствую за угощение.
Свежий хлеб на столе, молоко, коровки упитанные. Не все так плохо было на селе.
— Храни тебя бог, Григорий Ефимович!
— Узнала??
— А как же! В газетах печатают портрет. Заступник наш небесный! Худул-то в партии твоей состоит, взнос платил по весне!
— Ну тогда вот еще, держи — я выложил оставшиеся червонцы — Считай, партия тебе помогла. Об урожае не беспокойся — тут до конца года хватит.
Женщина бросилась целовать руки. Эту сцену прервали пилоты, которые привели бричку аж с двумя конями. Не все, значит, изъяли, что-то и осталось. Попрощавшись, мы поехали в Белоостров, к железной дороге.
На станции я прошел к телеграфисту, потребовал связи с Таврическим. Поднялась легкая паника — и в Белоострове, и в Думе. Хотели за мной личный поезд послать, но поделился своим начальник дороги. За те полчаса, пока его салон-вагон мчался с Финляндского, в Питере к аппарату пробился Гучков и и началось общение «по прямому проводу» с кучей последних новостей.
Во-первых, немцы прекратили атаки под Ипром, где стороны просто тупо закапывали в землю тысячи людей, соревнуясь, кто первым достигнет истощения. И это, судя по всему, означает, что наступательный порыв кайзеровцев сдувается.
Во-вторых, в американском Конгрессе начались дебаты на тему «А не вступить ли нам в войну, тем более, когда исход уже очевиден, и не снять ли сливки?» И потому остается надеятся, что цу Фюрстенберг сумеет быстро убедить кузена Вилли, ибо если американцы влезут, то нашу победу однозначно обкорнают. И выйдет, как всегда — Россия положила тысячи и тысячи, если не миллионы, жизней, а получила шиш да кумыш. Надо срочно взбодрить разведку, чтобы негласно поддержала тамошних изоляционистов, противников участия в европейских делах, пусть затягивают дебаты. В принципе, этим должен заниматься новый министр иностранных дел, но Милюков — идеалист на грани придурковатости. «Все цивилизованные народы мира против германского варварства», ага. Нафиг-нафиг, не пускать его в это дело, пусть с союзниками взасос целуется, у него хорошо получается.
В-третьих, австрийцам таки вломили под Изонцо — сами-то итальянцы немцам не противники, но если их подпереть англичанами… Английскому солдату, как известно, для непреодолимой обороны достаточно забора или канавы, вот они и уперлись в горах, а итальянцам отступать помешала южная спесь — как же так, англичане не бегут, а мы что, хуже? И перемололи пятнадцать дивизий, благо орудий и снарядов хватало, умыли немчуру кровью.
Ну и самое печальное — Мустафа Кемаль собрал какое-никакое войско и ничего лучшего не придумал, как атаковать Смирну. Или, скорее, его вынудили, он же не единовластный там лидер. Короче, в городе резня, греки снимают части с фронта для переброски в Малую Азию. Мировой бардак продолжается. Но и луч света в этом темном царстве уже виден.
— Японский городовой!
Я выругался самым модным нынче ругательством, отбросил министерские документы прочь.
— Аккуратнее, Григорий Ефимович! Донесут.
Ко мне с улыбкой обернулся Чернов, куривший у форточки. Вот повадился Виктор Михайлович заглядывать ко мне с утреца пропустить чашку кофе и выкурить сигаретку. Второе я не одобрял, но и не препятствовал. Много полезных разговоров таким образом велось перед началом пленарных заседаний. А с левыми мне дружить надо — за ними будущая дума.
— Кто и кому?
— Так его императорскому величеству. Шутка то пошла от японского самурая-городового, что рубанул Николая Александровича во время его вояжа на островах.
— Даже так?
Я удивился, но не сильно. Меня больше заботила докладная из Зимнего. Сотрудники Янжула изучили закупочные цены на мясо, сельхозинвентарь…. И там был ужас-ужас. Только-только разгребли ситуацию с зерном, и вот вам пожалуйста, новые беды.
Производство сельскохозяйственных машин и орудий в стране стремительно падало, и к весне грозило упасть до уровня в пятьдесят раз меньше довоенного. Частники тут же взвинтили цены и продавали со складов с тройной накруткой!!! Сбои в поступлении, диспропорции цен, спекуляции посредников и без того слабо оснащенную деревню загоняли вообще в пропасть. Дефицит метала, мобилизация ремесленников приводили к спаду и кустарного производства — короче, «гаражная экономика» нас как раньше не вытащит.
А еще до войны две трети даже простых сельхозинструментов (серпы, косы, вилы, лопаты и прочее) мы импортировали, причем по большей части из Австрии и Германии!!! С началом войны этот поток, разумеется, прекратился и деревня медленно, но верно двинулась в сторону средневековья.
Добавляем реквизиции скота на нужды фронта — больше всего пострадали западные губернии, Польша и Прибалтика, где выращивали без малого 70 % лошадей-тяжеловозов. Тех самых, что изымали поголовно, таскать артиллерию и обозы. Сколько из них поубивалось на фронте? Да почти все. У военных же как? Страна большая, всего много, чего жалеть-то? Что бабы, что кобылы новых нарожают.
Когда этих лошадей не стало, господа генералы потянули жадные руки к крестьянским коникам. Но там, где пушку тянули 2 тяжеловоза, приходилось впрягать восемь малорослых и слабосильных крестьянских лошадок. И такими темпами в русском нечерноземье тягловой скотины через полгода попросту не останется!
Уже сейчас дикие проблемы с севом озимых. А что будет весной, и подумать страшно — ладно пахать, будет ли на чем просто развезти посевное зерно?
Обезлошадевшие деревни уже перешли со ржи и пшеницы на картофель. Это было логично. Для прокорма крестьянской семьи зерном (не говоря уже о поставках на рынок) нужно вспахать две-три десятины, хоть бы и деревянной сохой. А чтобы вырастить картошку для прокорма той же семьи, земли нужно в десять раз меньше! И большая крестьянская семья вполне может полдесятины вскопать лопатами.
Я еще раз заглянул в служебную записку. Шла она за подписью самого Столыпина — значит, все серьезней некуда! Реквизиции коров для фронта также привели к потере животноводства в деревне. Фронтовые закупщики в среднем давали за корову меньше половины ее стоимости на рынке. Но продажу живых коров по свободным ценам запретили, и крестьяне, чтобы не отдавать фронту за гроши, скотину резали и везли на рынки мясо или запасали солонину. Еще полгода — и на Смоленщине, Брянщине, Орловщине будет потеряно больше половины молочного стада.
Это катастрофа. И что с ней делать — я не представлял совсем. Даже с учетом того, что удалось дать по рукам зернопромышленникам — все одно вставала черная тень голода. И чем голоднее будет, тем больше шансов на революцию… Все, ради чего я тут упирался столько лет — рухнет и похоронит и страну, и меня заодно.
И как назло немцы затягивали переговоры. Эльзас и Лотарингия? Идите нафиг. Северный Шлезвиг? Не отдадим. И никакого отречения Вильгельма. Все опять подвисло на тонкой нитке.
Второй документ из Зимнего оказался даже покруче первого про сельхозинвентарь и коров. По губерниям, как поветрие, массово покатилась реквизиция земли у российских немцев. Разумеется, без каких-либо компенсаций. Этим втихую занимались почти все губернаторы и как оказалось — вполне по закону. Точнее по указу аж 1881 года «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Согласно этому документу, любая местность могла объявляться на чрезвычайном положении, в этом случае власти имели право закрывать органы печати и учебные заведения, прекращать деятельность местного самоуправления, предавать жителей военному суду или ссылать их на пять лет без суда. Ну и заниматься реквизициями, чем наша бюрократия с удовольствием и занялись. Немцы же! Даже термин «враг народа» появился раньше времени.
— Виктор Михайлович, — я подал докурившему Чернову служебку из Зимнего — Этим надо заняться срочно, вот прямо вноси от военно-аграрного комитета в повестку дня сегодняшнего пленарного заседания. Надо срочно отменять положение 1881-го года, я бы еще поправку в уголовный кодекс добавил. О злоупотреблении служебными полномочиями. Могут думские юристы быстро набросать текст?
Чернов тяжело вздохнул, глядя на документ, покивал:
— Займусь. Есть толковые цивилисты из молодых.
Денег у меня просили многие, но вот чтобы пришли вымогать сразу два генерала, да еще каких… Туркестанов и Моркевиц заглядывали мне в глаза, излагая неслабые резоны, почему я должен им дать денег. И, похоже, денег я им дам — уж больно интересные перспективы вырисовываются.
Все дело в Венгрии, там уже несколько лет после самоубийства полковника Редля разворачивали новую сеть. С опорой на венгерских патриотов, желавших отделения от Австрии в самостоятельное государство. И вот когда выпал шанс выйти напрямую на лидера «сепаратистов» Михая Каройи, у русской разведки кончились деньги. У нас же ответственное правительство, сколько Дума выделила бюджетных средств, столько и расходуй. А кругом война, деньги улетают как в прорву, и не только бюджетные, но и секретные, и экстраординарные, и чрезвычайные и бог весть еще какие фонды — и все так сложилось, что в ключевой момент в Вене не хватает каких-то пятидесяти тысяч фунтов стерлингов. Да-да, фунтов — австрияки уже почуяли, что империи кирдык и потому ни кроны, ни даже марки не котировались. Рубли им тоже не нужны, доллар еще не скакнул, франк… ну, такое. Короче фунты и все тут.
Но заманчиво же! Жалких полмиллиона рублей — и так уже покосившаяся двуединая монархия вылетает из войны! Черт с ней, с моей долей у шведов по спичкам и бертолетовой соли, наработаем еще! Но все оказалось даже лучше — шведы легко согласились перевести деньги в обмен на пролонгацию контракта. Короче, win-win, все довольны.
Судя по всему, у наших генералов от разведки все действительно было на мази — в нейтральной прессе с каждым днем появлялось все больше сообщений о волнениях в Венгрии. То проблемы с призывом, то гонведский полк отказывается ехать с румынского фронта на итальянский, то еще что…
Процесс, что называется, пошел. Но пока он там все раскрутится, австрияки, пользуясь последними теплыми денечками осени, вломили румынам. Двадцать с лишним румынских дивизий поначалу весьма бодро откусили треть Трансильвании, но немедля увязли, в основном, из-за проблем со снабжением — с железными дорогами там полных швах, автомобили только у больших начальников, а на телегах-каруцах снабжать четырехсоттысячную армию та еще задачка. Тем более, что у тамошнего офицерства не было не только опыта, но и желания его получить. А еще жившие в Трансильвании венгры не были счастливы увидеть оккупантов, тащивших все, что не приколочено (а приколоченное отрывавших и тащивщих). Так что даже несмотря на то, что Болгария на этот раз не была в союзе с Центральными державами, армия Фалькенхайма Бухарест все равно взяла.
И у нас началась «вторая транспортная тревога» — срочная переброска войск и формирование Румынского фронта. Буквально из ничего — штаб пришлось делать на основе Одесского военного округа, армии собирать с миру по нитке, артиллерию снимать даже из действующих частей.
Австрияков остановили на подходе к границам империи, но на волне наступательного порыва они заодно вздрючили и Сербию, добравшись аж до Македонии. И вот там они узнали, что такое «война всех против всех» — македонские подпольщики-революционеры-партизане-террористы, бог весть, как их называть, обожали всякую власть, а уж оккупантов особенно. Воевать с дезорганизованным тылом у австрийцев даже при немецкой помощи выходило не очень и фланговый удар англо-греческих войск при поддержке черногорцев опрокинул фронт Центральных держав на Балканах.
Ко всем военным головнякам у нас состоялось своего рода пополнение рядов. Булгаков долго и настойчиво добивался аудиенции, при этом таинственно умалчивал о причинах. Пришлось выкроить время.
Философ пришел не один, а в составе целой депутации, среди которой я знал Максима Горького и волосатого, в бархатной блузе Николая Бердяева. Последнего я помогал вытаскивать из вологодской ссылки, куда его упекли за несколько резких статей, от которых выло все церковное начальство. Третий, круглолицый и светлоглазый оказался Александром Богдановым, некогда лечащим врачом Бердяева и членом ЦК эсдеков, четвертый, с козлиной бородкой и в пенсне, предпочел молча сесть в уголке.
Разговор взял в свои руки Богданов, напористо обрисовав мне идеологию «богостроительства», особенно упирая на то, что она во многом совпадает с практикой «небесников».
— И потому я полагаю взаимовыгодным шагом вступление в вашу, Григорий Ефимович, партию, нашей группы «богостроителей», — резюмировал Богданов под одобрительное хмыканье Горького и благосклонные взгляды Булгакова и Бердяева.
Я аж икнул — нас и так честят левыми и радикалами, а тут еще самые натуральные эсдеки желают войти в партию! Правые в Думе с ума сойдут от таких раскладов, но, с другой стороны, повышаются возможности для политического маневра в будущей думе, да и неготовые к сотрудничеству социалисты лишаются части своих возможностей. И это не говоря о пере Горького!
— А как же ваше партийное руководство, Александр Александрович? — все-таки уточнил я. — Вот ей-богу, ни мне, ни «Небесной России» не нужны свары с эсдеками.
— Наше партийное руководство, — ответил Богданов саркстически, — в лице господина Ульянова крайне увлечено деятельностью в Военно-промышленном комитете.
— Ну, Владимир Ильич же не один руководитель.
Богданов только рукой махнул:
— Ну вот я член ЦК, например. Зиновьев — смотрит в рот Ульянову, Красин и Кржижановский с головой ушли в свои инженерные дела, Чхеидзе увлечен масонством, Малиновский вообще оказался агентом охран…, ах простите, комитета государственной безопасности!.
— И все, больше никого нет?
— Остальные — своего рода непримиримые, с ними каши не сваришь, одна подпольная борьба на уме.
Интересно девки пляшут… Неужели разброд и шатания у протобольшевиков это результат моей деятельности? Эдак и загордиться можно…
— Именно так, — протирая пенсне поддержал Богданова козлобородый. — Голощекин, Свердлов и еще несколько членов ЦК и слышать не хотят о работе в Думе.
Я вопросительно уставился на него.
— Прошу прощения, я не представился — Луначарский, Анатолий Васильевич.
Оппаньки, да ведь он сам был как раз против работы в Думе! Ну, если я правильно курс истории партии помню. Нет, точно в зоопарке что-то большое сдохло…
Переход богостроителей, вопреки ожиданиям, прошел тихо — Богданов весьма верно оценил обстановку, а эсеры так вообще порадовались ослаблению своих извечных конкурентов в социалистическом движении. Теперь у нас было в Думе техническое большинство и возможность куда глубже влиять на дела в государстве. Впрочем, это означало и более глубокие контры с Царским Селом.
Но пока все, затаив дыхание, следили за событиями на фронтах. Масовая переброска австро-венгерских войск на юг ослабила карпатский фронт и Главный штаб дал отмашку Брусилову. Алексей Алексеевич не подвел и нанес несколько ударов в Галиции (я, кстати, до сих пор сомневаюсь, что там был гениальный замысел — просто били везде и сразу, в одном месте и лопнуло), и прорвал ослабленные австрийские позиции сразу в трех местах. Уже наученные прошлым опытом командиры немедленно ввели в прорывы кавалерию и броневики при поддержке самолетов, уже битые австрийцы дрогнули и покатились назад, оставив своих союзников-немцев разбираться самим.
Через неделю русские войска вышли на карпатские перевалы и казачьи лавы хлынули на венгерские равнины. Почуяв, что страна может уйти из рук, венгры во главе с Михаем Карои объявили о создании «правительства национального спасения» и затребовали переговоров, для чего в Софию срочно отправились Милюков, сэр Эдвард Грей и новый итальянский министр иностранных дел Антонио Соландра.
Быстро нараставшие брожения в Венгрии (а кому охота оставаться среди уже очевидно проигравших?) автоматически привели к брожениям и в венгерских частях, вплоть до того, что некоторые, по призыву правительства Карои снимались с фронта и сдеовали в Будапешт. Боевой устойчивости двуединой монархии это никак не способствовало, ее фронтовые районы охватил хаос — следом за венграми потянулись словаки, хорваты, чехи, русины и прочая, прочая, прочая… Не имея возможности уйти всем полком, они попросту дезертировали тысячами и вскоре затрещавшая по всем швам империя с грохотом обвалилась.
Немцы успели только оккупировать Богемию с ее заводами и эта новость вызвала резкий скачок желающих записаться в Чехословацкие легионы среди находящихся у нас в плену чехов и словаков. Русские войска, занявшие Мишкольц и Кошице, где их встречали цветами, развернулись на Краков, немцы спешно снимали войска с Западного фронта, чем тут же воспользовались союзники.
Французы начали наступление в Бельгии, английский флот совершил набег на базу в Киле, протащив торпедные катера на коммерческих кораблях под нейтральным флагом. Пофиг, что из двух десятков катеров немцы утопили больше половины, зато веера торпед нанесли Кайзерлихмарине невосстановимый в ближайшие год-два ущерб, а значит, немецким морякам пришлось запереться в базах, как недавно австрийским.
А еще англичане и французы наконец-то скопировали «Святогоры» и принялись методично долбить фронтовую логистику бошей…
Так что телеграмме Макса цу Фюрстенберга, в которой он «выкинул белый флаг» и попросил мирные переговоры — я даже не удивился.
Каждый рассвет уникален. Мало что может сравниться по красоте с тем мгновением, когда первый солнечный луч появляется из-за горизонта, а затем весь город, улица за улицей, наполняется тёплым светом.
Вот белеют куполами Смольный институт, где уже не будет «штаба восстания», и Смольный собор, от парадного входа которого идет прямая Шпалерная улица.
Вот она проходит мимо Таврического дворца, где уже не устанет караул и куда через несколько часов предстоит ехать и мне — работу в Думе никто не отменял.
Справа, за изгибом Невы дымят паровозы на путях Финлядского вокзала, перед которым не будет выступать с броневика статский советник Ульянов, товарищ председателя Военно-промышленного комитета. Еще правее встают трубы заводов Выборгской стороны, где уже кипит работа и через несколько часов откроются школы.
А Шпалерная, прямая, как стрела, идет дальше, мимо зданий Кавалергардского полка, первым из гвардейских вернувшегося в Питер. Да, заслужили и вернулись, правда, немалой ценой — почти полностью выбиты те аристократы-кавалергарды, кто служил в самом блестящем полку гвардии до войны. Жили они, может, и негодно, но умирали на фронте честно, согласно долгу и присяге, в тылах не прятались.
Дальше… дальше тюрьма на Шпалерной, которая так и останется просто тюрьмой и не обретет мрачную славу «Дома предварительного заключения», не будут в ее стенах сидеть академики, маршалы, поэты и философы…
Венчает перспективу золотой шпиль Петропавловки, с которой не будет выстрела-сигнала к штурму Зимнего, да и самого временного правительства не будет, у нас конституционная монархия, парламент и все положенные плюшки.
Сзади раздалось деликатное покашливание.
— Еще минуток десять, а? — попросил я у десятника в похожей на шахтерскую шапке.
— Пора, Григорий Ефимович, сами же порядок установили, наказывать за посторонних, я уж вас из особого уважения…
Да, это он прав, надо вниз топать. Не положено мне на крыше торчать, сейчас придут рабочие снимать последний высотный кран и готовить первый российский небоскреб-небочес к сдаче и к мирному конгрессу.
Собственно, почти все уже решено, когда подписывали перемирие.
Главное — американцы опоздали, просто потому, что успели немцы.
Успели пойти на переговоры, пока их еще воспринимали как равную сторону в договоре, а не подписантов капитуляции. Условия, конечно, вышли жестче, чем предложенные мной — гарантии независимости Австрии, крупные репарации, на которых настояла Франция, своего рода «запрет на профессию» сотне лиц из высшего руководства. Макс пенял мне, да кто им доктор? Нечего было тянуть, можно подумать русские с «авосем» не мы, а они.
Австрию раздербанили на тысячу маленьких медвежат — Чехию, Словакию, Венгрию, Словению, Хорватию… Да-да, никакого «Королевства сербов, хорватов и словенцев» — при неистовой взаимной любви балканских народов ничем хорошим запихивание их в единое государство не кончится. Уж кто-кто, но я это знаю отлично — что королевство, что социалистическая Югославия закончили кровавым разводом.
Оторвали от бывшей империи куски сербы и румыны, Италия получила протекторат над Албанией, давно чаемое Фиуме и несколько островов в Адриатике и Эгейском море. Но все — строго на основе референдумов. И с возможностью обмена населением.
— Еще минутку, молитву прочитаю и спущусь.
Аргумент подействовал, десятник вздохнул, но повернулся и отошел, встав у павильончика лифта. Потом, после конгресса, мы достроим здесь зимний сад с рестораном, чтобы публика могла полюбоваться видами столицы.
Даже если небочес отойдет Лиге Объединенных Наций, ресторан ему не помешает. Идею лиги англичанам и французам закинул я — хватит разребать проблемы международных отношений на поле боя, давайте на деле заниматься разоружением, предотвращением войн и урегулирование споров между странами через дипломатию.
Идея произвела фурор в западном обществе. Все устали от мировой бойни, сорок две страны подтвердили прибытие на мирный конгресс, который должен был закончится подписанием устава ЛОН. Над ним сейчас работали почти все юристы Думы, которых я смог припахать без ущерба текущей работы, и добрых полсотни зарубежных специалистов.
Эх, красота… Последние теплые деньки, бабье лето… Река, на горизонте темнеет Невская губа… Будут делегаты сидеть у первых в Европе панорамных окон и наслаждатся, может, и в сердце у них зародится что-то доброе, светлое.
Утренний свет напитывал меня, давай новые силы. Силы к борьбе за лучшее будущее страны, за справедливое устройство общества… Война закончилась, союзники победили. В России не случилась революция, отступил голод. Да, погибли сотни тысяч, но миллионы спасены.
Сын вернулся с фронта с двумя медалями и первым делом поехал в наше тобольское село. Там местные небесники в кооперации с эсерами создавали образцовую артель и при ней мастерские сельхозинвентаря — по домам возвращались демобилизованные, их нужно было пристраивать к делу, не все же сразу кинутся получать наделы на Дальнем Востоке. Всех надо довезти, по дороге накормить, на месте принять, обустроить, и сделать это без помощи «Небесной России» ой как непросто. Оттого я неожиданно оказался во главе комитета Думы по демобилизации, будто других забот мне мало и больше некому.
Так что последние полгода каждое утро я вставал с мыслью — хватит. Устал, пора на покой. Сделал, что мог. Уеду в Ласточкино гнездо, буду вставать, любоваться вот такими восходами, пить кофе на закате. Напишу мемуары. «Как спасти Россию — пособие для начинающего прогрессора». Почти уже подготовил прошение об отставке. Милюков с Гучковым справится с переговорами, Никса поработает лицом на разных официальных встречах, Столыпин продавит авторитетом узкие места мирного договора, по которым не получится договорится. «Команда» справится и без меня.
А вчера вечером сообщили — Петр Аркадьевич умер. Во сне. Инфаркт. Оторвался тромб и все, не проснулся. Так что давай, Гриша, впрягайся — кому, как не тебе, возглавлять похоронную комиссию.
Вот всю ночь и занимались срочными делами, а под утро я сбежал на крышу небочеса. От плачущей вдовы, от суеты помощников, от телеграмм соболезнования. И сбежал не зря — солнце дарило энергию, солнце шептало. Еще не все ты для России сделал, Гриша. Надо еще потрудиться!