В течение последнего столетия в своих настойчивых попытках не отстать от глобальных лидеров новые индустриальные страны столкнулись с критически важным двойным императивом: проблемой, размеры и решение которой затуманены условным разделением социальных наук. С одной стороны, они столкнулись с требованиями экономического развития, осуществляемого посредством государственной власти [Gerschenkron 1962], с другой — чтобы обеспечить беспрепятственное проведение экономических преобразований под руководством государства — с проблемой поддержания порядка в меняющихся обществах [Huntington 1968].

С конца 1940-х годов эти двойственные внутригосударственные императивы позднего развития еще более осложнялись международным контекстом. Холодная война делала внутреннюю стабильность в развивающихся странах все более важной для таких сверхдержав, как США, и провоцировала соперничающие лагеря на борьбу за формирование местных политико-экономических конфигураций. Также начиная с 1970-х годов политика стабильного развития реализовывалась во взаимодействии с мировыми финансами, поскольку глобализация все теснее связывала отдельные экономики и увеличивала международную значимость внутренних событий в любой из стран. В свете турбулентности финансовых кризисов в Мексике (1994–1995) и в Азии (1997–1998) эти новые реалии стали еще более очевидными, см., напр., [Haggard et al. 2003; Pempel 1999; Stiglitz 2002]. Все чаще внутренние преобразования в развивающихся странах приобретают двухуровневый характер, взаимодействуя как с внутренней, так и с международной политикой, обладая в то же самое время политическим и экономическим аспектами.

Более двух десятилетий политико-экономические трансформации в развивающемся мире не подвергались ни достаточному эмпирическому изучению, ни адекватному теоретическому исследованию, что объясняется как сложным междисциплинарным характером ответных реакций на позднее развитие, так и случившимся после разрядки международной напряженности отступлением от консервативных исследований политического развития эпохи Вьетнамской войны. Ученые, разумеется, изучали, как формулируются стратегии развития и как потенциал государства влияет на реализацию этих стратегий, см., напр., [Johnson 1982; Evans 1995; Woo-Cumings 1999; Kohli 2004]; тем не менее вопросам нейтрализации конфликтов и поддержания политической стабильности в развивающихся обществах, по крайней мере за пределами Ближнего Востока, внимания уделялось мало. В той мере, в какой изучались социально-политические конфликты, приоритет отдавался толкованию этнических противостояний, и даже при этом акцент неизменно делался на их причинно-следственной обусловленности, а не на способах их разрешения [Ganguly, Macduff2003].

Особенно бросается в глаза отсутствие как эмпирических исследований, так и теоретических разработок, касающихся того, как конкретно связаны системные изменения в глобальной политико-экономической системе и внутренняя политика отдельных стран. Аналитики абстрактно говорят о двухуровневых играх [Putnam 1988]. При этом катастрофически недостает конкретных исследований того, как транснациональная торговля, а также финансовые и интеллектуальные потоки влияют на политико-экономическое поведение на национальном и субнациональном уровнях. Эта малочисленность двухуровневых исследований особенно бросается в глаза на фоне масштабных изменений, которые претерпевает глобальная политико-экономическая система с середины 1970-х годов (о масштабе этих изменений см. [Frieden 2006: 363–472]). Люди все быстрее передвигаются по миру, пересекать границы становится все легче, и, наконец, появление Интернета, значительные трансформации транспорта и коммуникаций привели к взрывному росту трансграничной торговли и финансовых транзакций.

Не менее парадоксальной явилась неспособность как представителей нынешней академической науки, так и политических аналитиков к исследованию непреходящей актуальности для развивающихся стран и для глобального порядка в целом японского опыта. Но ведь, в конце концов, именно в Японии впервые за пределами Запада началась индустриальная модернизация, именно поразительные экономические и военные успехи Японии вызывали общемировой интерес к ней и встревоженность ею на протяжении первых трех четвертей XX века. Опыт развития Японии привлекал Сунь Ятсена, Чжоу Эньлая, Субхаса Чандру Боса и других азиатских националистов, искавших парадигму для будущего своих стран вне Запада. В то же время японский опыт привлек заинтересованное внимание и таких политиков Запада, кто, подобно Джону Фостеру Даллесу, искал в годы холодной войны с ее напряженностью и ожесточением некоммунистическую альтернативу Китаю.

В то время американские ученые на конференциях Маунт Фудзи обстоятельно обсуждали японскую модель развития и ее значимость для развивающихся стран[1]. Но сегодня мало кто этим занят. В той мере, в какой японская модель вообще рассматривается, она оценивается почти исключительно с точки зрения ее соответствия заботам «большой семерки» (G7) промышленно развитых стран или Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Тем не менее секреты прошлого и настоящего Японии имеют несомненное значение для всего мира.

Нигде Япония не являет собой более захватывающую загадку, чем в своей реакции на социально-экономическую глобализацию, доминировавшую в мировой политике с середины 1970-х годов[2]. В сфере торговли, финансов и потоков технической информации она и другие страны оказываются все более взаимозависимыми. Тем не менее в Японии обнаруживаются резкие различия между входящими и исходящими потоками, а также заметный перекос в сторону углубленного взаимодействия с передовыми рынками. Япония также сохраняет своеобразные внутренние институты принятия решений и обработки информации, которые контринтуитивным образом искажают политико-экономические результаты, что нуждается в более глубоком осмыслении.

Динамика международной торговли и инвестиций Японии иллюстрирует парадоксальный характер глобализации экономики этой страны. В 2015 году Япония была четвертым крупнейшим экспортером и импортером в мире, что примерно соответствует ее положению третьей по номинальному валовому внутреннему продукту (ВВП) мировой экономики[3]. На долю домашнего азиатского региона приходилось 57 % японского экспорта, что более диверсифицированно, чем 61,0 % в Корее, но менее, чем китайские 43,0 %. И напротив, в глобально удаленные от Японии Африку и Южную Америку шли только 3,6 % японского экспорта, по сравнению с 5,7 % для Кореи и 8,4 % для Китая [Simoes, Hidalgo 2011]. Таким образом, в своей торговле Япония была лишь чуть менее глобальной, чем Корея или Китай.

Япония занимает четвертое место в мире среди крупнейших международных инвесторов; отток прямых иностранных инвестиций (ПИИ) из страны в 2014 году составил 113,6 млрд долларов США[4]. Это резкое увеличение на 102,0 % по сравнению с 2010 годом почти в четыре раза больше, чем в Корее, и чуть меньше, чем в Китае[5]. Тем не менее заграничные инвестиции Японии в неосвоенный африканский рынок составили менее 1,0 % от их общего объема, по сравнению с 4,0 % в Китае[6]. А приток ПИИ в Японию в 2014 году составил всего $2,1 млрд — менее четверти от притока в соседнюю Корею и менее одной шестидесятой от притока в Китай[7]. Доля Японии составила лишь четверть от пропорционального ВВП потока ПИИ в США[8]. Кроме того, общий объем входящих ПИИ в Японию сократился более чем на 80,0 % по сравнению с притоком ПИИ в 2009 году, который и так был минимальным[9].

Парадоксальный облик японская глобализация имеет не только в экономической, но и в социально-политической сфере. Например, Япония последовательно отдает дань уважения таким абстрактным символам глобализма, как Организация Объединенных Наций. В мире известны творческие личности Японии, в частности дирижер оркестра Сэйдзи Одзава, а такие японские архитекторы, как Кэндзо Танге, имеют исключительное глобальное признание. Япония также взрастила таких предпринимателей, как Хироси Микитани и Масаёси Сон, которые креативно и энергично взаимодействуют с внешним миром. В таких отраслях, как автомобилестроение и торговля широкого профиля, японские фирмы успешно реализуют чрезвычайно сложные подходы к глобальным рынкам.

Однако более распространенной моделью во многих секторах является узость интересов, оборонительное поведение и нерешительность при взаимодействии с глобальными рынками и идеями. Эта зашоренность тонко скрыта от японского общественного сознания лингвистической реальностью: глобализация не имеет общепринятого перевода в японском языке, за исключением расплывчатого «интернационализация»[10].

В первые тридцать лет недавней эпохи глобализации (примерно 1975–2005 гг.) провинциализм, лежащий в основе этой лингвистической двусмысленности, все усиливался, несмотря на ускорение темпов международных политико-экономических изменений, происходивших во всем мире.

Именно в тот момент, когда Япония нуждалась в том, чтобы быть более инновационной и инициативной, она стала более пассивной, шаблонной, несклонной к риску, замкнулась в кокон, причем внутри страны эти тенденции практически не вызывали возражений. Такая перемена оказала разрушительное воздействие на экономические и социально-политические отношения Японии с широким миром, но ее трудно объяснить с точки зрения традиционных категорий — в частности, государственной стратегии или национальной идентичности. Загадка нерешительной и неоднозначной внутренней реакции Японии на масштабные глобальные изменения, происходившие с 1970-х годов, заслуживает серьезного изучения, которое мы намерены провести в контексте более комплексного исследования структур стимулирования и организационного поведения.

В течение ста с лишним лет, с середины эпохи Мэйдзи в 1890-х годах до краха финансовых пирамид на японском рынке недвижимости чуть более века спустя, ее экономика служила образцом для всего мира, демонстрируя одни из самых высоких темпов роста на Земле. В те гордые десятилетия Япония стала первым незападным государством, которое провело успешную индустриализацию, и одной из немногих стран Азии и Африки, избежавших колониального порабощения Западом. После мрачной империалистической интермедии начала XX века с началом Корейской войны Япония возобновила свой стремительный экономический рост, причем еще более высокими темпами, чем раньше, присовокупив к нему поразительную справедливость в распределении доходов.

С 1990 года картина кардинально изменилась. Реальный рост экономики Японии составлял в среднем чуть менее одного процента в год по сравнению с 2,5 % в США и 1,7 % в Евросоюзе[11]. Он был также значительно медленнее, чем в недавнем прошлом самой Японии: 4,4 % в 1980-х годах[12] и около 9,7 % в период высоких темпов роста с 1955 по 1970 год[13]. Между тем неравенство в стране также резко усилилось, и по объему ВВП на душу населения она опустилась с первого на двадцать третье место в мире[14].

В частности, с 1980-х годов Япония часто задействовала масштабные бюджетные иньекции кейнсианского (тяготеющего к государственному регулированию экономики) типа, одобренные и утвержденные мировым сообществом. Эти химерические попытки привели к тому, что совокупный бюджетный дефицит Японии достиг 248 % ВВП — самого высокого на планете уровня[15]. За двадцать месяцев после соглашения Плаза 1985 года японское правительство под руководством министров финансов Нобору Такэсита и Киити Миядзава приняло экономические контрмеры на сумму в почти 13 трлн йен для оживления внутреннего спроса[16]. В рамках инициативы по преодолению структурных препятствий (Structural Impediments Initiative), проводимой в начале 1990-х годов совместно с США для борьбы с хроническим торговым дисбалансом, Япония обязалась выделить 430 трлн йен на дополнительное бюджетное финансирование в течение десятилетия после подписания в октябре 1990 года соответствующего соглашения [Komine, Okada 2011:419].В 1998–1999 годах правительство Кейдзо Обути выделило вдобавок к этой сумме еще около 42 трлн йен на борьбу с азиатским финансовым кризисом, причем большая часть этих денег была направлена на стимулирование инфраструктурных проектов[17].

Помимо этого, Япония на протяжении многих лет совершала значительные технологические прорывы. Ее автопроизводители дали начало гибридным автомобилям. Так, председатель совета директоров ведущего японского автопроизводителя Toyota Motor Corporation Такеши Утиямада считается отцом гибрида. Японские сталелитейные компании стали пионерами в производстве аморфных металлов, японские строительные компании разработали самую передовую и эффективную в мире технологию прокладки туннелей, а японская бытовая электроника возглавила движение к миниатюризации, впервые в мире разработав, например, самые миниатюрные в мире высокоемкие ОЗУ[18].

Нет оснований сомневаться, что Япония — ее руководство, ее первоклассные управленцы и великолепно организованные корпорации — по завершении периода высоких темпов роста посвятили свои помыслы и усилия борьбе за возрождение, что стоило им более двух десятилетий упорных усилий. Лидерами Японии были, по сути, те же люди и институты, которые вызвали столь чудесный рост экономики в предыдущие десятилетия.

Вновь и вновь в годы высоких темпов роста, назовем хотя бы 1958,1965,1974 и начало 1980-х, им удавалось возрождать национальную экономику и вести ее по сияющему столетнему пути исключительного динамизма. Однако на этот раз такому не суждено было случиться.

Почему же Япония, которая так бурно и стабильно развивалась на протяжении более чем ста лет, вдруг обнаружила, что ей трудно расти? Почему ее резко обогнали такие страны, как США, не говоря уже о ее динамичных азиатских соседях, которые так долго казались неспособными даже близко подойти к японским стандартам производительности? И почему столь выраженный относительный сдвиг в моделях роста — от образцовой к неубедительной, по сравнению как с внешне похожими странами, так и с собственным прошлым, — произошел именно тогда, когда произошел, и так внезапно? Каковы необходимые предпосылки, включая институциональные преобразования, для долгосрочного возрождения Японии? Насколько важны как ограничители необходимых перемен унаследованная политическая культура и укоренившиеся элиты?

Очевидно, что в таком внезапном и тревожном преображении Японии кроется парадокс, имеющий большое значение как в сфере практических дел, так и для теории социальных наук.

Средний индекс Nikkei 225 Токийской фондовой биржи в конце декабря 1989 года достиг почти 39 000[19]. Двадцать пять лет спустя, к концу 2016 года, несмотря на масштабные усилия по стимулированию экономики, множество планов структурных реформ и четыре крупные смены политической власти, он все еще составлял менее половины этого числа[20].

Признанные реформаторы, от Морихиро Хосокавы и Дзюньитиро Коидзуми до Юкио Хатоямы, Наото Кана и Ёсихико Нода, приходили и уходили, но, несмотря на изменения в избирательных и нормативных правилах, которые должны были бы существенно изменить стимулирующие политико-экономические структуры, никто из них не добился серьезных структурных изменений. В то время как Синдзо Абэ с его хваленой направленной на борьбу с дефляционным давлением программой «трех стрел» с помощью агрессивных монетарных и бюджетных послаблений смог на время оживить фондовый рынок, третья стрела структурной реформы не показала никаких признаков изменения политико-экономической системы Японии. Рост экономики продолжал идти по неопределенной траектории, как это показано на рис. 1.1. Торговый баланс страны по товарным позициям постоянно оставался дефицитным (особенно после аварии на АЭС Фукусима в 2011 году), даже в то время, когда соседи Японии, наряду с большинством развитых промышленных стран, сохраняли гораздо более высокие темпы роста. Например, во втором квартале 2015 года экономика Японии сжалась в объеме на 0,7 % в годовом исчислении, а дефицит торгового баланса по товарным позициям остался на уровне 406,6 млрд йен, поскольку экспорт, несмотря на ослабление иены, не увеличился [Ministry of Finance 2016].

Помимо парадоксов в контурах роста — в частности, его стабильной динамики в течение более чем столетия, за которой последовало резкое затухание — новейшая история Японии также демонстрирует аномалии в формировании политики. Они, вероятно, помогут понять загадочные закономерности роста и стагнации, описанные ранее. Одним из примеров в этом отношении является японское корпоративное управление и его медленная, неспешная трансформация. Во многих частях мира изменения происходили гораздо быстрее, чем в Японии.

Сформировавшийся в 1980-х годах мощный мировой рынок ценных бумаг сменил стимулы для государств всего мира и предложил политическим лидерам золотую сделку: шанс получить на внутренние рынки приток дешевого и обильного капитала в обмен на реформы корпоративного управления и соответствующие инновации в сфере регулирования[21]. Франция и Корея воспользовались предоставившимися возможностями и провели весьма перспективные реформы с целью сделать свои фирмы более привлекательными для иностранного капитала. Япония, однако, так не поступила.

Рис. 1.1. Экономическая борьба после краха

Источники: [Ministry of Finance 2016; Table 6s-a-l; Office 2016].

В широком спектре связанных с глобализацией сфер японская политика также разительно отличается от политики многих развитых индустриальных стран, с которыми Япония в остальном схожа. Среди таких отличающихся отраслей экономики — транспорт, недвижимость, сельское хозяйство и жилищное строительство. В большинстве этих сфер политика Японии имеет тенденцию быть жесткой, политизированной и узкоспециализированной, хотя, как мы увидим в главах 4–9, предсказуемой и выгодной для тех, кто ее давно осуществляет. Даже происходящие в ней изменения двигаются черепашьим шагом, особенно если учесть осуществившиеся на протяжении жизни предыдущего поколения существенные трансформации политико-экономических стимулов как на глобальном, так и на национальном уровнях.

В структуре формирования политики новейшей политико-экономической истории Японии наблюдаются три парадокса, которые могут дать дополнительные подсказки для разрешения главной загадки резкого снижения темпов развития страны.

Парадокс реакции на глобализацию[22]. На протяжении всего послевоенного периода символы глобализма пользовались в Японии популярностью как в политическом дискурсе элиты, так и в массовом общественном диалоге: мир, Организация Объединенных Наций, глобальная ответственность и т. п. Отличаясь относительно быстрой реакцией, Япония как государство оперативно проявляла свое отношение к целенаправленному внешнему давлению, или гаяцу, как в плане риторики, так и в отношении национальной политики, что сглаживало основные противоречия во внутренней японской политической экономике [Calder 1988b; Schoppa 1997; Schaede, Grimes 2003]. Однако на мощные ветры глобализации, которые за последние три десятилетия изменили большую часть мировой экономики, как практическая политика, так и поведение японских предприятий реагируют крайне неторопливо — несмотря на высокий уровень взаимозависимости Японии и всего мира в таких стратегических областях, как финансы. Японские порты и аэропорты остаются высокозатратными и ориентированными на внутренний рынок; японское сельское хозяйство также отличает протекционизм. Японская политика регулирования в сфере телекоммуникаций и финансов очень медленно приходит в соответствие революционным изменениям, охватывающим в этих секторах мир с 1980-х годов. Японское образование, как и профессиональная подготовка, остаются местечково-провинциальными, хотя их картина и начинает постепенно меняться.

Парадокс межотраслевого контраста. В государственной политике Японии, по крайней мере с 1950-х годов, наблюдаются резкие контрасты: сильная рыночная ориентация тех предприятий, что непосредственно производят внешнеторговую продукцию, и широко распространенный протекционизм и благосклонное отношение ко многим неэффективным субъектам хозяйствования в неторгуемых отраслях. Такой раздельный подход предполагал низкие тарифы на промышленные ресурсы и решительные усилия по стимулированию производства в торгуемых секторах с более высокой добавленной стоимостью. В то же время государственная политика в неторгуемой части экономики потворствовала крайне протекционистскому и экономически неэффективному отношению к таким отраслям, как транспорт, строительство, сельское хозяйство и сфера услуг.

Парадокс непоследовательности. В Японии, как и в большинстве развитых обществ, существуют тщательно разработанные правила управления. Как в международных, так и во внутренних политических операциях, состоявшиеся инсайдеры — те, кто систематически, в течение длительного времени, участвует в хрестоматийных сделках с другими легитимными субъектами политики, — обычно пользуются благоприятным к себе отношением. Японская политика, как и японская социальная практика в целом, склонна отдавать предпочтение инсайдерам перед аутсайдерами, будь то последние иностранцы или местные жители. Она также не склонна к быстрому внедрению абстрактных глобальных стандартов, несмотря на то что многие японцы лично уважают и идеализируют такие нормы.

Говорят, что японская политика меняется, становится менее ориентированной на уравновешивание, что в конечном итоге ведет к превращению Японии в неолиберальную страну, см., напр., [Rosenbluth, Thies 2010]. Со времени реформ 1994 года электоральная политика действительно стала более гибкой и плюралистичной. Тем не менее значимые неолиберальные структурные реформы продвигаются медленно, даже когда их настойчиво продвигают такие сильные лидеры, как Дзюньитиро Коидзуми и Синдзо Абэ.

Со времен Аристотеля в теории социальных наук принято считать, что самыми убедительными объяснениями являются те, что сравнивают явления внутри одной категории, и те, что могут одновременно объяснить как сходства, так и различия в поведении [Mill 1843]. Учитывая парадоксальные особенности развития Японии в последний период времени, можно говорить о перспективности теоретических исследований, поскольку это развитие характеризуют резкие, скачкообразные изменения ранее непрерывной переменной. Во многих отношениях сложный профиль развития Японии, как представляется, является следствием естественного эксперимента.

Для объяснения недавних показателей развития Японии необходимо провести одновременный анализ двух отдельных и, на первый взгляд, противоречивых сюжетов: (1) необычайно бурное развитие страны и его высокие темпы после Второй мировой войны (1951–1990 гг.); и (2) последующая стагнация Японии (1990 г. — настоящее время). Если мы нуждаемся в качественном и действительно надежном объяснении этих процессов, то оно должно предложить также потенциально проверяемые прогнозы, касающиеся третьей аналитической задачи: понимания предпосылок и перспектив возрождения Японии.

Анализу причин японского экономического роста уделялось достаточно серьезное внимание как в экономической, так и политико-экономической литературе. Однако авторы большей части публикаций не предвидели и не могли с достаточной легкостью объяснить возникшие впоследствии трудности. Второй и третий моменты, объясняющие недавнюю стагнацию Японии и перспективы ее возрождения, рассматриваются гораздо реже. Практически ни в одной из существующих публикаций не делается попытка объяснить возникшие трудности при помощи тех же переменных, которые учитывались при объяснении предыдущих успехов.

Наступивший в экономике Японии период стагнации совпал также с поистине историческими изменениями по всему миру. С конца 1970-х годов с невероятной силой развернулись информационная трансформация и интеграция мировой финансовой системы, закончилась холодная война, произошла интернет-революция, на глобальную экономическую сцену вышло огромное количество новых действующих лиц — прежде всего из Китая, Индии и бывшего советского блока. Поэтому важными и требующими тщательного рассмотрения вопросами нашего анализа станут также: (1) как глобализация влияет на японскую политико-экономическую систему; и (2) почему Япония не реагирует на глобальные изменения более динамично.

Как уже говорилось, модель развития Японии фиксирует прерывистость этого развития. Большая часть таких базовых макроэкономических и демографических параметров этой модели, как норма сбережений и возрастная структура, не претерпели резких изменений, что говорит о том, что приоритетное значение имеют более резко меняющиеся политико-экономические переменные. Для того чтобы выявить причинно-следственные связи внутри разгадываемых нами загадок, мы прежде всего обратимся к литературе по политико-экономическим вопросам.

Нашей отправной точкой должно стать рассмотрение микроэкономических структур стимулов и их взаимосвязи с социальными действиями. Классическая экономика, конечно, начинается с рационального актора как основной парадигмы, к которой теория игр добавляет важное понимание того, как взаимодействуют, формируя логику сотрудничества и конфликта, в которой имеют преемственность более широкие социальные отношения, стимулы отдельных акторов, см., напр., [Schelling 1974: 15–29]. Логика конфликта наглядно иллюстрируется базовым обоснованием игр с помощью таких примеров, как, например, дилемма заключенного. Однако идеи Роберта Аксельрода и Джорджа Цебелиса показывают нам, как с течением времени итерации данного социального взаимодействия, или игры, равно как и стабильные ожидания относительно такого взаимодействия, делают кооперацию более вероятной, тем самым помогая смягчить конфликт, притом что более широкие социальные отношения сохраняют свою непрерывность [Axelrod 1984: 145–191; Tsebelis 1990]. В этих работах показано, кроме того, что кросс-проблемные связи между социальными вопросами также могут способствовать сотрудничеству. Однако Манкур Олсон в своей оценке эффекта безбилетника показал, что побудительные мотивы к катализации коллективных действий для отдельных людей все же ограничены [Olson 1965].

В реальном мире, несмотря на логически убедительные доводы Олсона о том, что индивидуальные стимулы для коллективных действий ограничены, эмпирически понятно, что коллективные действия в некоторых ситуациях не просто распространены, но распространены широко и являются устойчивыми. Таким образом, случаи, когда подобные ситуации сотрудничества превалируют, и способы, которыми они стабилизируются, являются для теории организации парадоксом в свете показанных Олсоном стимулов для безбилетников, которые, логически рассуждая, должны доминировать.

В совокупности в последних работах по теории игр демонстрируется логика, лежащая в основе институтов сотрудничества, которые столь заметны в Японии на субнациональном уровне. Высказаны предположения относительно того, какую функциональную роль могут потенциально играть такие институты в снижении рисков, рутинизации конфликтов и препятствовании безбилетникам. Тем не менее сама теория игр не обладает достаточными возможностями для понимания более широких макро-социальных последствий любых конкретных межличностных отношений в рамках кругов компенсации, которые имеют место в реальности. Для достижения такого более глубокого и тонкого понимания требуются более детальные эмпирические исследования, основанные на теоретическом базисе.

Еще один набор идей зафиксирован в широком круге исследований, посвященных влиянию институтов на экономическое поведение, первыми авторами которых стали такие ученые, как Оливер Уильямсон, Дуглас Норт, Джордж Стиглер, Дарон Асемоглу, Джеймс Робинсон, Манкур Олсон и Элинор Остром [Williamson 1985, 1990; Stigler 1971; Ostrom 1990; Acemoglu, Robinson 2012]. В рамках одного направления институционалистской литературы было установлено, что такие частные структуры, как фирмы и промышленные группы, могут повысить эффективность и ускорить развитие за счет снижения транзакционных издержек и распределения рисков. Другое же направление, инициированное такими экономистами, как Джордж Стиглер, и усиленное такими политэкономистами, как Дарон Асемоглу и Джеймс Робинсон, продемонстрировало в дополнение к вышесказанному, что государственные органы способны замедлить рост и снизить эффективность посредством невольного регулирования, позволяющего фирмам и другим субнациональным субъектам собирать чрезмерную ренту. Третье направление, представленное такими учеными, как Манкур Олсон, подчеркивает порочное воздействие на скорость экономического роста промежуточных органов (распределительные коалиции), которые служат связующим звеном между государством и обществом[23].

Все три направления институционалистской литературы, объясняющие как положительное, так и отрицательное влияние на рост субнациональных институтов, помогают нам понять кажущуюся противоречивой динамику, имеющую место в современной японской политико-экономической системе.

В дополнение к институциональным экономистам такие социологи, как Джеффри Пфеффер, Джеральд Саланчик и Нил Флигштейн, показали, как внешнее давление формирует внутреннее поведение фирм, правительств и промежуточных коллективных объединений [Pfeffer, Salancik 1978; Fligstein 2001]. Исследуя различные виды такого давления на организации, они помогают нам понять, почему рынки имеют именно такую конфигурацию, а также почему различные организации так по-разному реагируют на стимулы извне. Подобная социологическая литература может быть востребована при оценке роли японских промежуточных организаций в формировании реакции Японии на глобализацию или в отсутствии такой реакции. И все же для построения эффективных прогнозов будущего поведения необходимо больше основанной на теории эмпирической работы, особенно конкретных исследований структур стимулов, преобладающих в конкретных организациях на стыке внутреннего и международного.

Вступив в игру позже некоторых европейских государств, включая Германию, Италию и Испанию, Япония также стала разрабатывать корпоративистские модели социально-политической организации, позволяющие одновременно добиться быстрого роста и политической стабильности [Pempel, Tsunekawa 1979: 231–270].

Поэтому теоретическая литература о корпоративизме способна поставить ряд важных вопросов для исследований в области политической экономии позднего развития [Wiarda 1997]. В частности, она предполагает изучение взаимодействия с правительством и друг с другом для обеспечения стабильности и роста таких субнациональных органов, как сельскохозяйственные кооперативы и федерации бизнеса.

Отслеживание и концептуализация таких неокорпоративистских взаимодействий является центральной задачей настоящего исследования. Эти взаимодействия заслуживают особого аналитического приоритета, поскольку они сыграли столь значимую роль в формировании траекторий роста многих координированных рыночных экономик (КРЭ)[24]. С учетом их способности распределять корпоративные риски и одновременно удовлетворять социальные потребности масс они помогают также объяснить успех многих стран в осуществлении быстрой капиталоемкой тяжелой индустриализации.

Помимо обзора абстрактной теоретической литературы, важно также рассмотреть концептуальные и эмпирические выводы, сделанные в работах, более узко фокусирующихся на японской политической экономике как таковой. Для детального рассмотрения парадокса резкого перехода Японии от роста к стагнации особенно полезно проанализировать соответствующую литературу, посвященную экономическому росту страны сразу после Второй мировой войны, с особым акцентом на структуры стимулов на микроуровне[25]. В конце концов, именно индивиды принимают решения, которые распределяют ресурсы и определяют политику, пусть и в рамках институциональных параметров.

Возможно, наиболее известной классической работой, посвященной японскому экономическому росту, является исследование Кадзуси Окавы и Генри Розовского, которые подчеркивали важность отраслевых сдвигов в распределении ресурсов, что позволило Японии повысить производительность и оптимально использовать капитал [Ohkawa, Rosovsky 1973]. В своей работе они отдают предпочтение макроэкономической переменной: накоплению капитала. Подчеркивая усиление тенденции в этом ключевом параметре, их работа изысканным образом анализирует модели экономического роста Японии в период нефтяных кризисов 1970-х годов. Однако в последние годы корреляция между этой независимой переменной и скоростью экономического роста начала снижаться, и авторский анализ, сфокусированный на макропеременных, с трудом объясняет резкий переход к стагнации в начале 1990-х годов. Очевидно, что необходимо добавить дополнительное измерение — уже на микроуровне.

Самой известной в области политической экономии работой, исследующей уникальную модель японского экономического роста, является книга Чалмерса Джонсона [Johnson 1982]. Джонсон считает, что истоки экономического успеха Японии в период высоких темпов ее развития лежат в самобытных моделях развивающего, планово-рационального управления экономикой, в которых стратегически используется межсекторальная синергия и долгосрочная логика международной конкуренции [Там же: 18–21]. Согласно его доводам, критическими переменными в анализе, который выходит в микрополитическую сферу, хотя и без систематического рассмотрения структур стимулов на микроуровне, являются институты развития, в первую очередь бюрократические, и их стратегия. Однако на примере подробной и тщательно изученной институциональной истории японского Министерства торговли он нашел возможность показать, как можно успешно реализовать стратегию развития для достижения высоких темпов роста. Ключевой проблемой анализа Джонсона, которую часто отмечали его современники, был существенный аналитический сбой, связанный с экстраполяцией стратегических решений Министерства международной торговли и промышленности (MITI) на показатели японской экономики в целом[26]. Эта проблема скрыта в самом названии его книги («М1Т1 и японское чудо»). Джонсон не установил системную взаимосвязь между двумя центральными переменными своего анализа. По мере того как на протяжении 1990-х годов показатели японской экономики менялись с положительных на отрицательные, его подход не позволит объяснить эти изменения, поскольку объясняющим фактором, которому он отдавал предпочтение, была образцовая и неизменная структура занимающейся промышленной политикой японской бюрократии. В течение многих лет после публикации своего нашумевшего труда Джонсон продолжал упорно утверждать, что Япония побеждает внешний мир, даже когда японские преимущества неуклонно и явно ослабевали.

В моей книге, как и в книге Джонсона, подчеркивается важность понимания роли политико-экономических институтов в экономической деятельности. В этой книге предпринята попытка преодолеть трудности, с которыми сталкивается Джонсон, сосредоточив внимание не на самих отдельных институтах, а на структурах стимулов, действующих внутри институтов и между ними. Эта книга не концентрируется исключительно на функционировании официальных государственных бюрократий или их роли на макроуровне в более широкой национальной политической экономике, а сосредоточена на микроуровне финансовых институтов и гибридных государственно-частных сетей — именно там фактически принимают решения или сдерживают их принятие.

Рассмотрению новых парадигм японской экономической деятельности, установившихся после краха начала 1990-х годов, как на макро: так и на микроуровне, до сих пор были посвящены немногие работы. Среди них можно назвать книгу Ульрике Шеде [Schaede 2008], отличающуюся явным вниманием к важности структур стимулирования на микроуровне. На основе детального анализа изменений промышленной архитектуры и корпоративной стратегии в течение первого десятилетия XXI века она заявляет о возникновении новой Японии. Шеде открывает для эмпирического исследования новые важные области, однако ее пристрастие к оптимистическому взгляду на вещи не позволяет ей принять во внимание те социально-политические силы и институциональные изменения, которые сдерживают структурные изменения и реакцию на глобализацию в Японии. Среди этих сдерживающих элементов — многие из рассматриваемых в моей книге сговоров, которые стимулировали в 1980–1990-х годах спекулятивное кредитование, а также такие институциональные изменения, как крах банков долгосрочного кредитования, по причине которого в последующие годы резко снизились долгосрочные инвестиции терпеливого капитала.

В то время как большей частью научная литература, посвященная периоду высоких темпов японского экономического роста, сосредоточена на непосредственном объяснении экономических успехов страны, представители другой ее части придерживаются более опосредованного подхода, фокусируясь на взаимосвязи между политической стабильностью, институтами регулирования и микроэкономическим поведением японских фирм. Цель подобного анализа заключается в том, чтобы увидеть важность политической стабильности и других политических процессов, например, распределения ресурсов. Подобный подход сохраняет свою актуальность и для понимания успеха капиталоемкого экономического развития в 1960–1970-х годах. Две моих книги конца 1980-х — начала 1990-х годов можно считать принадлежащими к этому жанру, а проведенный в них анализ стал основой того, что вдохновило меня на написание нынешней работы [Calder 1988а, 1993].

Исследования Дэниела Окимото, Ричарда Сэмюэлса и Т. Дж. Пемпела также посвящены взаимосвязи между экономическим ростом Японии и ее политической эволюцией, хотя и с менее явным вниманием к учету влияния политических структур на скорость экономического роста [Okimoto 1989; Samuels 1987; Pempel 1998]. В своей заслуживающей внимания работе Стивен Фогель пишет о том, что встроенные в японский капитализм институты осуществляют свою собственную трансформацию, и начинает подробно описывать стимулы и связи между этими институтами и перспективами реформ, особенно на уровне фирм [Vogel 2006:4]. Однако вопрос о том, как структуры стимулов, лежащие в основе политического, а не корпоративного поведения, в значительной степени препятствуют процессу реформ, не рассматривается у него подробно.

Даже будучи экономистом, Эдвард Линкольн уделяет должное внимание многим политическим структурам, препятствовавшим экономическому росту Японии в 1990-е годы, таким как сельскохозяйственные кооперативы, система распределения и пожизненная занятость [Lincoln 2001: 94–120]. Однако он объединяет их под названием «групповые интересы» и не намерен подробно обсуждать их часто контрастирующие стимулы или внутреннюю динамику. Поэтому его анализ не дает основы для объяснения часто позитивной технической роли неправительственных организаций, стимулов их членов или того парадокса, когда эти организации оказывали положительное влияние на развитие в одну эпоху и, наоборот, отрицательное — в другую.

Ричард Кац — один из тех немногих авторов, кто предпринял попытку объяснить как рост 1950–1960-х годов, так и последовавшую за ним непреодолимую стагнацию, и выпустил две яркие работы общего характера, наводящие при этом на многие размышления [Katz 1998, 2003]. Используя хронологический политико-экономический подход, Кац подчеркивает, как политический клиентелизм с течением времени все больше ставил под угрозу управление экономикой и делал это управление все более жестким и неэффективным. На общем эмпирическом уровне работа Каца действительно проливает свет на причины перехода от роста к стагнации. Тем не менее он не определяет в деталях конкретные действующие институциональные переменные или взаимосвязь между внутренними структурами стимулов и более широкими силами, действующими в глобальной политической экономике.

Ив Тибергьян, как и Кац, углубленно изучает политическую экономию недавнего экономического роста и стагнации в Японии [Tiberghien 2007: 104–155]. В отличие от Каца, он подробно рассматривает роль субнациональных факторов (особенно лидерства) в формировании загадочных и противоречивых профилей ригидности и реформ, доминирующих в Японии. Однако в своем проведенном на широком, охватывающем три страны материале исследовании Тибергьян не рассматривает конкретные институты и укорененные стимулы, которые усложняют процессы реформ и реакцию на глобализацию в самой Японии.

В своих творческих работах, изобилующих описанием перспектив устремленной в будущее долгосрочной траектории японской политической экономии, Фрэнсис Розенблат и Майкл Тиес, как и Маргарита Эстевес-Абе, подчеркивают существенный дуализм индивидуального выбора и институциональных параметров, которые его сдерживают. Они подчеркивают важность, в частности, в определении стимулов японских политиков электоральных регламентов [Rosenbluth, Thies 2010; Estevez-Abe 2008]. Эти авторы согласны в том, что избирательная реформа 1994 года, сменившая принцип выборов в японский парламент с многомандатной на одномандатную окружную систему, формирует для политиков более широкие стимулы, что в конечном итоге приведет к привлекательности политики, более ориентированной на рынок. Подобным доводам в отношении партийно-политического и электорального поведения свойственна абстрактная, долгосрочная логика, однако они недостаточно учитывают то, как такие промежуточные организации, как сельскохозяйственные кооперативы, религиозные группы или промышленные ассоциации, стоящие между партиями и широкой общественностью, будут активно формировать микрополитические структуры предпочтений.

Что ясно из анализа описанных ранее ресурсов — это то, что истолкование поразительного и глобально значимого перехода Японии за последние четверть века от экономического роста к стагнации является не менее сложным, многомерным аналитическим процессом, чем прогнозирование перспектив ее возрождения. Этот анализ, естественно, требует внимания к макроэкономическим изменениям, как подчеркивают Окава и Розовский. Однако он обязан также выходить за пределы национального уровня, а сосредоточение именно на нем является главной задачей практически всех упомянутых ранее авторов.

В отличие от них, Шеде [Schaede 2000] подробно рассматривает мезополитические кооперативные объединения Японии. Последние располагаются между государством и представленной шире общественностью, включающей в себя, например, новые ориентированные на рынок частные фирмы, возникающие в настоящее время в электронной и фармацевтической промышленности, а также в сфере услуг, которые Шеде также рассматривает в своем отдельном исследовании [Schaede 2008]. В соавторстве с Уильямом Граймсом Шеде [Schaede, Grimes 2003а] отмечает важность промежуточных институтов в прослеживании самобытных реакций Японии на глобальные изменения через процесс проницаемой изоляции. Она, однако, не занимается подробным рассмотрением конкретных институтов или структур стимулирования, которые опосредуют, а зачастую и сдерживают глобализацию. Как показывает лежащая перед вами книга, существуют убедительные доказательства того, что такие промежуточные органы в самых разных формах — от ассоциаций банкиров до сельскохозяйственных кооперативов — на самом деле глубоко трансформируют структуру предпочтений своих индивидуальных членов. Такая трансформация делает указанных индивидов сдержанными и нечувствительными к призывам ко всем заинтересованным сторонам, важность которых в последнее время так подчеркивают в своих анализах Розенблат, Тиес и Эстевес-Абе[27].

Обширные сдвиги в глобальном распределении капитала между странами, по-видимому, повлияли на путь развития Японии, особенно в условиях все более интегрированной мировой политико-экономической системы, которая начала формироваться в конце 1970-х годов и приобретала все большую международную значимость в начале XXI века[28]. Тем не менее эти сдвиги в распределении реагируют не только на макроэкономические соотношения спроса и предложения, но и на национальные модели финансового регулирования. Они также по-прежнему реагируют на политико-экономические стимулы, которые часто заложены в прочных субнациональных внутренних институтах на микроуровне. Только комплексный подход, учитывающий международные и внутренние соображения, макро- и микроэкономические, как в экономической, так и в политической сферах, может адекватно объяснить суть исторического перехода от экономического роста к стагнации, который произошел в Японии за последние четверть века, или сложные и детализированные перспективы обращения этого развития вспять.

В этой книге исследуется, как субнациональные институты влияют на стратегии экономического роста и реакцию страны на глобализацию, с особым акцентом на Японию после Второй мировой войны. Особое внимание уделяется промежуточным — большей частью корпоративным — организациям гражданского общества, которые структурируют индивидуальные, групповые и политические стимулы. Это не является следствием исключительно корыстных интересов, большая часть этих организаций выполняет важные технические и административные задачи. Координирующую и связующую роль во многих из них играют банки.

В книге утверждается, что указанные субнациональные институты интернализируют выгоды и экстернализируют издержки, ориентируя тем самым стимулы своих членов на микроуровне на распределение рисков и выгод, что может как стимулировать крупномасштабные проекты в интересах общества, так и поддерживать основанные на капиталовложениях экспансивные стратегии внутреннего роста. В то же время благодаря своей узкой внутригрупповой ориентации эти мезополитические институты изолируют отдельных принимающих решения индивидов от глобального влияния и, таким образом, косвенно препятствуют оперативной реакции на события во внешнем мире.

В качестве поддержки основной аргументации в книге демонстрируется, как специфические субнациональные институты, так называемые круги компенсации, создают совместные, часто эффективные, но в то же время узко ограниченные, парохиальные модели политико-экономического поведения, характерные для Японии и других кооперативных рыночно-капиталистических систем. Они противопоставляются как более и последовательно реакционным распределительным коалициям, которые, как постулировал Манкур Олсон [Olson 1982], препятствуют экономическому росту, так и корыстным интересам, влияние которых характеризуется другими авторами аналогичным образом, см., напр., [Lincoln 2001]. В этой книге исследуется преобладание и функциональная роль кругов компенсации в шести секторах японской политической экономики, выбранных с учетом их предполагаемой роли в формировании моделей развития и глобализации. В число этих секторов входят: (1) финансы; (2) земельная политика; (3) сельское хозяйство; (4) энергетика; (5) транспорт; (6) коммуникации. С целью контроля в книге также кратко рассматриваются модели корпоративного поведения в двух глобализированных отраслях — автомобилестроении и электронике, — где круги не так заметны, а также истории таких инновационных глобальных японских фирм, как SoftBank и Rakuten, которые не были активны в кругах компенсации.

Исследование показывает, что круги компенсации в финансовой и земельной политике, где банки являются важнейшими связующими звеньями, сыграли центральную роль в формировании контуров японского экономического роста. Эти круги функционировали двумя способами: распределяя риски крупных капиталовложений через разделение рисков и поощряя высокий леверидж через связь кредитования и залога недвижимости. Поддерживая разделение рисков и высокий леверидж, компенсационные круги способствовали быстрому росту таких мощных отраслей тяжелой промышленности, как сталелитейная, судостроительная и нефтехимическая, которые обеспечили быстрый рост экономики в 1950-х, 1960-х и начале 1970-х годов. Сельскохозяйственные круги также сыграли свою роль, помогая стабилизировать политические параметры, способствующие капиталоемкой индустриализации, и поддерживая высокие цены на землю, которые, в свою очередь, способствовали либерализации банковского кредитования. Энергетические круги в течение многих лет также способствовали ослаблению ресурсных и валютных ограничений роста благодаря массовому внедрению ядерной энергетики.

Несмотря на то что круги компенсации поддерживали быстрый рост экономики в течение многих лет, через механизмы диффузии риска, включая государственные гарантии, они также усиливали моральный риск. Этот риск был управляемым до тех пор, пока японская система была изолирована от мира посредством валютного контроля и имела такие адекватные механизмы кредитного мониторинга, как банки долгосрочного кредитования. Например, в 1970-е годы круги компенсации смогли эффективно справиться с избыточными мощностями в судостроении путем скоординированного сокращения этих мощностей[29]. В 1980-х годах по мере развития процесса финансовой глобализации таким классическим структурам мониторинга и распространения рисков, как банки долгосрочного кредитования и система сопровождения Министерства финансов (МФ), стало не под силу стабилизировать круги, что привело к финансовому кризису, кредитному кризису, падению цен на землю и резкому снижению темпов экономического роста. Моральный риск в энергетической системе, наряду с неадекватным мониторингом, после аварии на АЭС Фукусима также привел к кризису энергетических кругов.

Утверждается, что круги компенсации также помогли определить реакцию Японии на глобализацию, несмотря на то что они формировали внутренние модели роста, хотя в этих двух случаях главенствующие места занимали разные круги. Круги в сфере транспорта, сельского хозяйства и коммуникаций напрямую работали над изоляцией Японии от мира и, таким образом, непосредственно сдерживали и откладывали ее реакцию на глобализацию. Круги в финансовой сфере, включая систему сопровождения МФ, также замедлили, но более косвенно, реакцию японских банков, страховых и фондовых компаний. После того как в начале 1990-х годов лопнул финансовый пузырь, нежелание банков давать кредиты усилило рецессию и дефляцию. Несговорчивость и нерешительность, порожденные кругами, открыли возможности для иностранных инвесторов, воспользовавшихся управляемыми внутренними рынками, которые местные игроки пытались сохранить, и спровоцировавшими этим рыночную нестабильность.

В этой книге делается вывод, что круги компенсации настолько встроены в большинство рассмотренных секторов японской экономики структурно, что ликвидировать их в краткосрочной и среднесрочной перспективе нереально. Более продуктивным представляется пошаговый подход — расширение кругов с тем, чтобы они охватывали новые группы, включая иностранцев; возрождение банков, которые часто стоят в центре ключевых кругов; и прекращение гендерной дискриминации. Утверждается, что изучение лучших мировых практик, с особым упором на глобально ориентированные европейские и азиатские страны со схожими с японскими коммунитарными традициями, может вдохновить на дальнейшие продуктивные реформы в самой Японии.

С тех пор как в 1853 году черные корабли (黒船, курофунэ) коммодора Мэтью Перри впервые бросили якоря у японских берегов[30], политико-экономическая система Японии пережила необычайные перепады производительности и поразительные колебания даже после нефтяных кризисов 1970-х годов. Судьба этой страны переплелась со многими силами, определяющими и формирующими наш мир, включая войны, промышленное развитие и глобализацию. Во взаимодействии с этими историческими глобальными силами политико-экономические показатели Японии представляют собой бесчисленное множество эмпирических загадок. Эти загадки служат прекрасным сырьем для построения теории как в сравнительной, так и в международной политической экономии.

Несмотря на те возможности для построения общественно-научной теории, которые предоставляет японская государственная политика со всеми ее парадоксальными аспектами, японистами сделано удивительно мало для того, чтобы этими возможностями воспользоваться [Calder 1998: 336–353]. Самые заметные исключения — концепции «государства развития» Чалмерса Джонсона, «корпоративизм без труда» Т. Дж. Пемпела и «политический рынок» Рамзайера — Розенблат. Очевидно, что остается простор для более японоцентричного анализа, который, принимая во внимание углубляющиеся отношения, существующие между внутренней системой Японии на микроуровне и более широким внешним миром, внес бы более увесистый вклад в теорию общественных наук.

Разработанная в этой книге модель мезополитических кругов компенсации имеет уникальную эвристическую и прогностическую ценность, поскольку она признает как доминирующую институциональную структуру поздних развивающихся кооперативных рыночных экономик с их сильными корпоративистскими тенденциями, так и микроэкономическую структуру действующих в таких системах стимулов. Эклектический акцент на рациональном выборе при условии институциональных ограничений придает представленным ранее тройным парадоксам упрощенную форму, которая, разумеется, также может быть модифицирована, но до сих пор еще не была выразительно представлена.

Среди наиболее перспективных эмпирических загадок, которые ставит перед нами японский опыт, — колебания темпов экономического роста Японии в последние годы и ее неоднозначная реакция на глобализацию. Обе эти загадки относятся к сравнительному контексту и связаны с субнациональными моделями кооперации, заложенными глубоко в японской политико-экономической системе, к концептуализации которой мы сейчас обратимся более вдумчиво.

В течение последнего полувека сравнительная политическая экономия постепенно заявила о своей независимости от регионоведения и превратилась в предмет, ориентированный на теорию[31]. В авангарде таких теоретических сравнительных исследований стоят специалисты из Европы, Латинской Америки, Африки и даже Юго-Восточной Азии с их большим количеством национальных примеров, в то время как исследователи крупных стран от них отстают. Медленнее всего к активному построению теории приступили специалисты по крупным странам со сложными, не изучавшимися широко на Западе языками — таким как Китай, Индонезия, Корея и Япония.

В последнее время в экономике Японии — как по сравнению с ее собственным недавним прошлым, так и по сравнению с траекторией развития других развитых индустриальных стран — наблюдается поразительный парадокс. Этот парадокс имеет два главных и взаимосвязанных аспекта: недавняя неспособность Японии к экономическому росту и ее сегодняшняя неспособность к глобализации. Инновации и структурные изменения стали затруднены, а самоуспокоенность оказалась широко распространена. Парадокс японской государственной политики в этих двух измерениях — экономического роста и глобализации — имеет не только тревожный для всего мира политический эффект, но и теоретическое значение. Его интеллектуальная разгадка может помочь генерировать идеи, которые, несмотря на их порождение уникальным национальным опытом, будут иметь также важное эвристическое значение на международном уровне.

Многие концепции, включая классовый конфликт, корпоративизм и разделение сфер влияния, импортированы в исследования Японии из изучения других регионов мира. Тем не менее лишь немногие из исследователей совершили путешествие в обратном направлении[32]. Настало время для более активных усилий японоведов по обогащению своих дисциплин в целом[33].

В этой главе мы подробно остановимся на вкратце представленном в главе 1 понятии кругов компенсации, которое обещает помочь разгадать парадокс японской государственной политики и в то же время внести вклад в более широкую социальную теорию. Это особая структурная конфигурация в рамках политики компенсаций, которая представляет собой политику, направленную в первую очередь на рекламу и удовлетворение спроса на материальные блага в процессе взаимодействия праводателей и жертвователей, в отличие от политики, ориентированной на достижение нематериальных целей [Calder 1988b: 160]. Такие круги компенсации нами определяются более конкретно как сети с постоянными членами, между которыми происходит такое взаимодействие и которые имеют взаимные выгоды и обязательства[34]. В их состав могут входить как действующие, так и отставные правительственные чиновники, а также представители широкого круга частных лиц, часто включая финансистов, занимающих главенствующие посты, хотя в целом круги, как правило, по своей природе не склонны иметь иерархический характер.

Круги компенсации имеют пять определяющих характеристик, которые позволяют распознать их по обозначению. Во-первых, у них имеется четко определенный набор членов, который в значительной степени остается неизменным с течением времени. Во-вторых, этот набор может расширяться; в принципе, он может быть дополнен новыми членами, хотя на это обычно требуется согласие уже существующих. Такая способность к расширению — как правило, путем кооптации — дает кругу определенную гибкость реакций на внешнее давление, при условии, что он обладает достаточными ресурсами для поддержки своего расширенного состава. Членами круга могут быть представители как государственного, так и частного сектора. В-третьих, круги компенсации итерируются, то есть функционируют в течение длительного периода времени. Таким образом, они являются, говоря языком теории игр, институтами, а не простыми одноактными играми[35]. Стабильность этих кругов способствует их гибкости, так как их члены имеют общую возможность в течение определенного периода времени обмениваться предпочтениями с другими членами. Когда круги становятся институционализированными, межпроблемные компромиссы также усиливаются. В-четвертых, круги распределяют ценные ресурсы внутри себя, обычно через рути-низированный, бесконфликтный процесс, такой как равное распределение между всеми членами, или последовательное распределение, как в системе строительства данго[36]. Таким образом, круги включают в себя параметры, основанные как на отношениях, так и на правилах[37]. Действия правительства могут оказать решающее влияние на уровень выделяемых ресурсов — посредством прямых субсидий, налоговой политики или регулирования.

В-пятых, круги компенсации экстернализируют издержки на тех, кто находится за их пределами, тем самым сохраняя гармонию внутри своей группы, составляющей любой данный круг компенсации. Такие образования, естественно, более чувствительны к стимулам, исходящим от других членов группы, чем к тем, что исходят извне, что делает их замкнутыми, парохиальными.

Общая схема транзакций внутри круга компенсации, а также между таким кругом и его социально-экономической средой представлена на рис. 2.1.

Как показано ранее и как видно на рис. 2.1, круги компенсации обычно функционируют в тесных, как правило, симбиотических отношениях с государственными регулирующими органами. Действительно, во многих случаях правительственные чиновники или ушедшие в отставку служащие, занимающие корпоративные должности амакудари, лучше всего воспринимаются как члены самих кругов. Такие структуры могут предоставлять своим членам прямые материальные выгоды, например государственные займы или налоговые льготы. Они могут регулировать ценообразование, способствовать или препятствовать вхождению новых членов, предоставлять участникам особые льготы, а также при помощи различных стимулов влиять на микроэкономическое поведение членов при принятии таких судьбоносных решений, как капиталовложения. Государственные органы также могут мобилизовать членов круга для бюрократических целей, например, в случае с банками, для андеррайтинга государственных облигационных займов. Они также могут помочь сдержать уклоняющихся от оплаты потребителей общественного блага — а это проблема, эндемическая для коллективных действий, о чем писал Манкур Олсон. Круги компенсации предполагают гибкое распределение благ и издержек между членами группы в процессе ее функционирования, а правительство способно содействовать обеспечению предсказуемого, долгосрочного распределения, как формального, так и неформального.

Рис. 2.1. Круги компенсации — преобладающие модели распределения благ

Источник: рисунок автора

Круги компенсации, как правило, имеют склонность к диффузии риска и стабильности, что снижает стимулы их членов к радикальным инновациям. Круги компенсации заинтересованы в поддержании сплоченности, поэтому им необходима твердая иерархия. Этим установкам соответствуют постепенные инновации, сложное производство и высокий уровень контроля качества, но никогда — преходящие смены парадигм[38].

Круги компенсации обладают описанной ранее общей логической структурой. Они принимают самые разнообразные институциональные формы, отражающие общую логику, а также различные политико-экономические контексты. Круги поддерживаются также широким спектром механизмов распределения ресурсов. На следующих страницах мы рассмотрим и классифицируем примечательные вариации таких кругов, встречающиеся во всем мире, уделяя особое внимание тому, как они устроены в Японии, являющейся основным географическим объектом нашего исследования.

В качестве наиболее широко изученного и наиболее известного варианта круга компенсации выступает картель, который можно определить как соглашение о сотрудничестве между конкурирующими лицами или организациями. Как правило, картели вступают в экономический сговор с целью стабилизации или повышения цен, часто путем ограничения выпуска продукции. Они также могут использоваться для распределения обязанностей в процессе свертывания производства, как это происходит в так называемых картелях рецессии или рационализации[39]. В качестве альтернативы они могут использоваться для разделения технической ответственности в процессе научных инноваций, как это происходит в рамках исследовательских картелей[40]. Это понятие может быть распространено на политическую или социальную сферу для обозначения договоренностей о сотрудничестве между политическими конкурентами, таких как картель элит и картель тревожности, которые Ральф Дарендорф описал в исследовании о Веймарской республике [Dahrendorf 1967:267][41]. Во всех этих механизмах, как правило, происходит интернализация выгод и экстернализация затрат, что демонстрирует характерное для кругов компенсации поведение.

Промышленные объединения также часто проявляют, хотя и в институционализированной и многофункциональной форме, функциональные черты кругов компенсации[42]. В таких объединениях имеется группа членов, которые объединяются для достижения общей цели, такой как лоббирование или регулирование промышленного потенциала, интернализируя выгоды от своих действий. Как правило, они действуют в оборонительном ключе, чтобы экстернализировать затраты — например, повышая цены, чтобы компенсировать сокращение объемов производства. Функции промышленных объединений могут пересекаться с функциями картелей, хотя первые в целом функционально шире и более разнообразны в своей деятельности.

Для успешного функционирования кругу компенсации обязательно требуется поток ресурсов — предпочтительно такой, который предсказуемым образом поступает в круг для целей распределения и недоступен для посторонних. Когда такой предсказуемый поток существует, а распределение между отдельными получателями не определено соглашением о праве, очень высока вероятность того, что круг компенсации возникнет и сохранится.

Существует также широкий спектр специализированных, функционально ориентированных и принципиально продуктивных коллективов — очень широко распространенных в Японии и аналогичных странах с координированной рыночной экономикой (КРЭ), — которые в соответствии с вышеуказанными критериями квалифицируются как круги компенсации. Например, исследовательский картель японских электронных фирм, занимающийся крупномасштабной интеграцией (СБИС), эффективно работал над созданием чипа DRAM объемом 64К, а также соответствующего производственного оборудования [Hofheinz, Calderl982:154–157]. Японский Комитет по организации выпуска облигаций (Kisai Kai) назначал корпоративные ассигнования на покупку корпоративных и государственных облигаций, поддерживая стабильность процентных ставок в условиях массового выпуска облигаций в строго регулируемой среде 1960–1970-х годов [Calder 1993: 29–30,164–167, 214–218]. Совет по капитальным инвестициям в японской сталелитейной промышленности, состоящий из бывших заместителей министров международной торговли и промышленности (MITI), работавших в каждой из ведущих японских сталелитейных компаний, коллективно определял расширение мощностей сталелитейной промышленности в течение большинства лет высоких темпов роста после 1960 года [O’Brien 1992: 128–159].

Одним из таких институциональных механизмов создания предсказуемых, защищенных потоков ресурсов является бюджетный специальный счет, на котором доходы собираются с помощью какого-либо четко определенного транзакционного механизма и четко отделяются от общих доходов для узко и четко определенной альтернативной цели. Другим механизмом является государственное финансовое учреждение с конкретно и точно определенными кредитными мандатами. В области налоговых расходов аналогичную функцию выполняют узконаправленные специальные графики амортизации. Все эти механизмы распределительной поддержки широко используются в стремящихся к развитию кооперативных рыночно-капиталистических странах, в том числе и в Японии[43].

Круги компенсации — не уникальный японский феномен. В форме картелей они занимали видное место в промышленной организации континентальной Европы с начала индустриальной революции во второй половине XIX века. В менее структурированной форме ассоциаций производителей они и по сей день координируют деятельность швейцарской часовой промышленности [Katzenstein 1984: 198–238]. Органы содействия развитию молокоперерабатывающей и животноводческой промышленности Дании и Голландии имеют схожие функции и характеристики, хотя они могут быть менее склонны к внутригрупповой дискриминации, чем их японские коллеги, поведение которых рассматривается в главе 6. Как в Европе, так и в других странах, круги компенсации часто выделяются в отраслях тяжелой промышленности, для которых характерны единовременные крупномасштабные капиталовложения, высокие постоянные затраты и резко снижающиеся предельные издержки. Это такие отрасли, как сталелитейная, нефтехимическая и судостроительная. Как отмечает Джон Саттон, структура затрат в промышленности, особенно невозвратные затраты, может быть важным фактором, определяющим выбор организационной структуры [Sutton 1991,1998].

В Азии круги компенсации также часто играют свою важную роль. Президент Пак Чон Хи в начале 1970-х годов сознательно подражал японским сельскохозяйственным кооперативам в своей политике саемаул, «движение новой деревни». Ким Дэ Чжун возродил модель консорциума, инициировав институционализированное сотрудничество между работниками и руководством во время азиатского финансового кризиса 1997–1998 годов [Kim Т. 2008: 78–94]. При Дэн Сяопине и Махатхире Мохамаде и Китай, и Малайзия также подражали японским моделям промышленного объединения и организации[44]. Аналогичным образом поступали Турция и Индия. Во всех этих случаях главными целями стали распыление рисков и техническое сотрудничество для содействия быстрой капиталоемкой индустриализации.

Средиземноморский мир также воспринял корпоративистские варианты, которые представляют собой перестановки в парадигме кругов компенсации, как бы противоречивы они ни были [Schmit-ter, Lehmbruch 1979]. Италия Бенито Муссолини, Испания Франсиско Франко, Португалия Антониу Салазара — все они управлялись через консорциум, в рамках которого основные группы сговора были представлены на высшем национальном уровне и объединяли интересы элит во взаимном сотрудничестве без массовой политической мобилизации. В течение многих лет, до появления массовой демократии, эта модель также была типичной для таких латиноамериканских технократий, как Бразилия Эрнесто Гейзеля и Жуана Фигейредо (1974–1985) [Power, Doctor 2004: 218–241]. На самом деле, круги компенсации являются излюбленным средством распределения политико-экономических ресурсов в целом ряде стран с переходной экономикой, где рыночные механизмы еще недостаточно развиты и где их стремительное появление могло бы привести к социальной дестабилизации.

Если круги компенсации так распространены во всем мире, особенно в странах с переходной экономикой, почему же мы сосредоточились на их проявлении в Японии? Главных причин тому три. Во-первых, на протяжении полутора веков Япония была как примером экономического успеха, так и основным практиком указанной модели социально-политической организации; поэтому ее усилия по максимизации стабильности и экономического роста с помощью этих механизмов были массово воспроизведены в других странах[45]. Корея при Пак Чон Хи и Китай при Дэн Сяопине — это именно те случаи, когда к японской социально-экономической модели в широком смысле этого слова обращались со всей серьезностью[46].

Японские круги компенсации также необычайно хорошо развиты в институциональном плане, что делает их уникальным доступным объектом для изучения. В Японии существует множество официальных отраслевых ассоциаций, таких как Японская ассоциация банкиров и Национальная федерация сельскохозяйственных кооперативных ассоциаций (Zen-Noh), которые рассматриваются, соответственно, в главах 4 и 6. В стране также существует сложная и формализованная система специальных бюджетных счетов (токубецу кайкей), которые легко идентифицируются, легко анализируются и являются существенными по своему смыслу для политики и распределения ресурсов.

Несмотря на то что компенсационные круги, похоже, повсеместно распространены в Японии, их зачастую воспринимают превратно. Существует (о чем говорилось в главе 1) обширная литература о социально-экономической организации в этой стране, изобилующая такими широко обсуждаемыми понятиями, как Япония, Инкорпорейтед, правящий триумвират, дзайкай, кейрецу и дзоку, см., напр., [Yanaga 1980; Magaziner, Hout 1980; In-oguchi, Iwai 1987]. Однако в этих публикациях, как правило, не рассматривается важнейший вопрос о структуре стимулов на микроуровне. Внимание к стимулам, о которых речь пойдет, в частности, во втором разделе этой главы, очень важно для понимания закономерностей стабильности и перемен в Японии.

Японские круги компенсации — интересная тема, на которой стоит сосредоточиться, наконец, и потому, что они имеют необычайно важные глобальные последствия для мира XXI века. С 1/12 частью мирового ВВП Япония является крупнейшей экономикой свободного рынком в мире, не считая Соединенных Штатов. Как таковая она достаточно велика для того, чтобы многие национальные институты могли спокойно сосредоточиться исключительно на внутреннем рынке. Многие могут уделять международной торговле лишь умеренное внимание — менее 18 % ВВП, по сравнению с вдвое большей долей в соседней Корее[47].

Неудивительно поэтому, что, учитывая изолированность и часто клиентелистское регулирование, круги компенсации стали пользоваться в японской политической экономике огромным влиянием, формируя как ее внутренние склонности, так и международную ориентацию. Как мы увидим, в течение полувека после Второй мировой войны и последующего взрыва финансового пузыря такие круги сыграли определяющую роль в обеспечении быстрого экономического роста Японии, ориентированного на банки. В первые годы после Второй мировой войны связь между банковской и земельной политикой, созданная и поддерживаемая этими кругами, судьбоносно определила глобально значимый профиль роста и стагнации Японии.

Круги также оказывают постоянное воздействие на способность Японии реагировать на глобальные рыночные силы, как посредством их порочного влияния на распределение в целом, так и особенно в традиционно регулируемых секторах услуг, таких как телекоммуникации. В указанных сферах их диффузионный характер сдерживает революционные технологические инновации и политико-экономические изменения. Именно эти ригидные факторы задерживают на микроуровне решение в Японии долговых проблем, препятствуют внутреннему поглощению капитала и, следовательно, способствуют тому, что экспансионистская внутренняя фискальная политика Японии становится необычайно стимулирующей за ее пределами, в условиях все более взаимозависимой глобальной финансовой системы.

Недавняя внутренняя борьба Японии с глобализацией и вызванный ею значительный отток капитала имеют критическое значение для самой этой страны. Они также важны для Соединенных Штатов, с которыми Япония глубоко взаимозависима как в экономическом плане, так и в плане безопасности. Через эту американо-японскую связь напряженные отношения Японии с глобализацией важны для всего мира [Gilpin 1987].

Ярко выраженная значимость компенсационных кругов в Японии имеет глубокие корни в истории этой страны как представителя позднего на международном уровне развития, оказавшегося при этом авангардистом в азиатской региональной перспективе. В период Мэйдзи такие круги, вероятно, играли главную роль в экономическом росте Японии, ее политической стабильности, а иногда и в ее автономии в международных делах. Япония возникла в мировой политической экономии в конце XIX века — в самый разгар империализма. Перед ней стоял суровый набор альтернатив: быстрая индустриализация с сильным военно-промышленным уклоном или подпадание под западное колониальное господство. Лидеры Мэйдзи выбрали первое.

Таблица 2.1. Три функциональных варианта кругов компенсации

Источник: составлено автором

Выбранный Японией курс предполагал терпеливое воплощение трех институциональных императивов, с которыми столкнулись сами лидеры Мэйдзи: (1) защита торговли для зачаточной промышленности Японии; (2) политическая стабильность, чтобы способствовать национальному единству и уверенности в активном курсе страны; и (3) распыление рисков, призванное побудить банки и промышленников кредитовать и инвестировать огромные суммы, необходимые для строительства оптимальных по масштабу сталелитейных заводов, верфей и арсеналов. Каждая из этих задач указывает в качестве решения на ориентированные на сотрудничество коллективные действия — круги компенсации, — несмотря на явные долгосрочные препятствия для эффективности таких действий, что подчеркивали Олсон и другие [Olson 1982]. Эти три вызова эпохи Мэйдзи породили три функционально дифференцированных варианта парадигмы кругов компенсации, которые можно идентифицировать и сегодня. Они представлены в табл. 2.1.

В сфере международной экономики Япония, как и другие индустриальные страны позднего периода, предпочла ответить на проблему торговой конкуренции защитой торговли посредством тарифов и квот. Однако до 1911 года этот курс сдерживался неравноправными договорами, заключенными с западными державами. Как следствие, Япония пыталась защититься от глобальной конкуренции более опосредованно, через внутреннюю кооперацию — отраслевые кооперативные ассоциации (гёкай), которые по мере необходимости сотрудничали для ограничения импорта и установления цен[48]. Эти ассоциации стали основной парадигмой кругов компенсации, которая прослеживается во всех представленных здесь отраслевых случаях.

В Японии императивы ограничения конкуренции в международной сфере с целью позволить отечественным корпорациям выжить и процветать имели свои прямые аналоги внутри страны. Частные фирмы, часто при поддержке государственных регулирующих органов, сотрудничали для нейтрализации конкуренции и других форм неопределенности в своей деловой среде. Предпочтительным средством такого сотрудничества зачастую были торговые ассоциации[49]. В политической сфере лидеры Мэйдзи решали задачу поддержания стабильности в условиях быстрой индустриализации и социальных изменений с помощью корпоративистских гражданских и сельскохозяйственных ассоциаций, возникших после 1890 года[50]. Номинально эти новые организации были частными структурами с государственными функциями, которые мобилизовали политическую поддержку государства на низовом уровне и получали взамен субсидии, государственные займы, а зачастую и руководящие функции. В их число входили местные торговые палаты, почтовые отделения и сельскохозяйственные кооперативы, чьи местные влиятельные лица по мере развития демократии становились ядром ассоциаций поддержки {ко-ёнкай) политиков.

Третьим функциональным прототипом кругов компенсации, необходимость в котором оказалась вызвана проблемами индустриализации тяжелой промышленности, стал вариант распылений рисков. Эта разновидность приобрела множество институциональных форм и существует на различных уровнях экономической организации. К ним относятся:

Межсекторальные круги, такие как группа главных банков (кейрецу) после Второй мировой войны; или финансовая клика (дзайбацу), ее довоенный вариант[51];

Внутрисекторальные круги, такие как синдикаты по андеррайтингу облигаций или финансовые консорциумы для крупномасштабных проектов промышленного развития [Calder 1993:29–30, 164–167,214–218]. В финансовой сфере такие круги мобилизовали широкий круг субъектов распыления рисков, включая страховые компании и трастовые банки, а также долгосрочные и коммерческие банки;

Соглашения о сотрудничестве между правительством и бизнесом, такие как давно существующая в японских финансах система сопровождения.

До Второй мировой войны холдинговые компании (хоньша) обеспечивали большинству кругов компенсации координационный механизм, направленный на снижение рисков. Обвиненные в пособничестве военным действиям, эти структуры собственности были официально распущены в сентябре 1946 года оккупационными войсками союзников [Hosoya 1983]. В последующее десятилетие в основной механизм координации превратились банки, о чем подробно говорится в главе 3. На протяжении последнего полувека и более банки продолжали оставаться в центре японского финансирования и самых основных механизмов снижения финансовых рисков в стране, от промышленных групп до синдикатов страховщиков.

Круги компенсации были характерным японским подходом к распределению ресурсов и корпоративному управлению, по крайней мере с эпохи Мэйдзи. Они долгое время играли мощную стратегическую роль в процессе экономического развития Японии благодаря своей способности содействовать быстрому экономическому росту с высоким уровнем заемных средств, разряжать внутригрупповые конфликты и стабилизировать политико-экономические отношения, одновременно снижая и экстернализируя риски для своих членов. Однако в условиях все более глобализованного и нестабильного мира круги компенсации сами генерируют для них малозаметные, но существенные риски.

В глобальном мире и компаниям, и правительствам необходимо гибко, быстро и творчески реагировать на внешние вызовы. Однако круги компенсации часто ослабляют стимулы к этому своих членов, особенно когда оптимальными являются предпринимательские, индивидуалистические действия. Почему же, с учетом этих недостатков, круги компенсации продолжают играть столь заметную роль в сегодняшней Японии?

Круги компенсации остаются значимыми, прежде всего потому, что исторически они глубоко укоренились в качестве продукта решительных усилий правительства использовать их в качестве основного инструмента для достижения как высокоскоростного экономического развития, так и сопутствующей ему политической стабильности. В эпоху Мэйдзи правительство использовало круги, по крайней мере с начала XX века, как корпоративистский инструмент социального контроля в таких областях, как сельское хозяйство [Noguchi 1995]. В 1930-е годы в качестве инструментов военной мобилизации Японии и связанного с ней развития тяжелой промышленности они усилились в таких секторах, как тяжелая промышленность и финансы; при этом все большую роль в политической экономии стали играть банки [Calder 1993: 151–161; Schmitter, Lehmbruch 1979: 231–270].

В послевоенный период высоких темпов роста, с середины 1950-х годов до нефтяного кризиса 1973 года, круги, ориентированные на банки, были значительно усилены и получили дополнительные рычаги влияния благодаря земельной политике. В 1950–1990-х годах круги также распространились на ряд таких неторговых секторов, как транспорт и связь. Там они служили средством усиления политического влияния и сбора политической ренты от имени все более влиятельных заинтересованных местных групп.

В Японии круги компенсации остаются влиятельными, даже несмотря на окончание эпохи высоких темпов экономического роста. Многие из них в конечном счете выполняют всеобъемлющие и фундаментальные субправительственные функции в сферах, имеющих непреходящее национальное значение, — администрировании, агрегировании интересов и технических услугах. В целом их основные функции — распределение благ внутри страны и экстернализация затрат — обеспечивают им мощную базовую привлекательность с точки зрения их членов.

Таким образом, компенсационные круги — это нечто гораздо большее, нежели обычные лоббистские организации[52].

Справедливо и то, что круги часто защищают могущественные корыстные интересы посредством обширного и порой невольного регулирования, а также вездесущности специальных счетов. Например, сельскохозяйственные круги защищают благосостояние фермеров, гарантируя высокие цены на рис. Аналогичным образом транспортные круги защищают высокие цены на авиабилеты и препятствуют конкуренции, которая привела бы к большим потерям для укоренившихся заинтересованных групп. Однако круги компенсации служат и более широким целям.

Круги компенсации сохраняются в Японии, прежде всего потому, что они выполняют значительные и позитивные технические функции. Некоторые из них работают на поступательное развитие передовых технологий, как это произошло с проектом СБИС. Другие стабилизируют рынки государственных облигаций. Третьи координируют инвестиции в тяжелую промышленность или совместно работают над постепенным выводом из эксплуатации устаревших отраслей [Uriu 1996].

Во-вторых, круги компенсации сохраняются в Японии еще и потому, что они предоставляют своим членам эффективный способ снижения политико-экономических транзакционных издержек. Формальные политические процессы в стране структурно сложны и содержат множество точек принятия решений, что делает крайне легким наложение вето на любые реформаторские меры [Calder 2005].

Японский парламент состоит из двух палат (в отличие, например, от однопалатного законодательного органа Кореи), при этом большая часть законов должна пройти через обе палаты, а также через комитеты в каждой из них, подвергаясь в то же время проверке со стороны широкого круга политиков и бюрократов. Законодательный процесс разделен в среднем на три ежегодные сессии, причем в конце каждой сессии рассмотрение законопроектов прекращается — в отличие, например, от американских законодательных процессов, где законопроекты продолжают находиться на рассмотрении до двух полных лет. Законопроект можно остановить или отклонить в любой момент, что делает право вето необычайно значимым [Tsebelis 2002]. В это смысле японские компенсационные круги с их широкими социальными сетями и комплексными функциями хорошо оснащены для выполнения стратегической защитной роли.

В-третьих, относительное отсутствие социально-политического плюрализма делает демонтаж или изменение кругов компенсации в Японии структурно сложным. Эту страну отличает высокая однородность в этническом и социальном отношении, в ней практически нет групп меньшинств. В отличие от Кореи, Германии, США или даже Японии эпохи Мэйдзи, сегодня в этой стране отсутствуют сколько-нибудь заметные регионалистские тенденции. В отличие от Скандинавии, Германии, Великобритании или США, здесь также практически нет политически влиятельных профсоюзов или неправительственных организаций. Гражданское общество Японии гораздо более зарегулировано и подвержено влиянию государства, чем в любой другой промышленно развитой демократии[53].

Четвертая причина сохранения в Японии компенсационных кругов, несмотря на их негативные последствия для глобализации, а иногда и для экономического роста, заключается в том, что в стране отсутствует стабильно сильное исполнительное руководство, необходимое для противодействия или преобразования институтов, действующих в рамках сговора. Отчасти проблема носит структурный характер: Япония — парламентская демократия, в которой должность премьер-министра как главы исполнительной власти структурно слаба. В условиях трансформации партийно-политической системы премьер-министр обычно также слаб политически: с 2006 по 2012 год таких премьер-министров сменилось семь. Синдзо Абэ, занимающего этот пост с декабря 2012 года, можно считать исключением, но с преобразованием кругов, тем не менее, даже ему оказалось справиться нелегко; трудной была эта задача и для таких амбициозных и ярких сторонников структурных реформ, как Ясухиро Накасонэ и Дзюньитиро Коидзуми.

Поскольку круги компенсации глубоко укоренены и привлекательны как для их непосредственных членов, так и для других социальных групп, для их упразднения или изменения потребовались бы энергичные усилия. Проблема трансформации усугубляется структурной сложностью японского процесса принятия решений, отсутствием в японском гражданском обществе плюрализма и слабостью — как структурной, так зачастую и политической — современного японского руководства. Таким образом, в отсутствие огромных потрясений извне или трансформационного кризиса изнутри, несмотря на негативные последствия для нации в ее отношениях с остальным миром, Япония, вероятно, обречена в течение еще некоторого времени жить с кругами компенсации, чья политико-экономическая значимость может уменьшаться лишь постепенно. Тем не менее важность таких кругов варьируется по секторам и меняется с течением времени, что делает углубленное изучение каждого сектора основополагающим для нашего анализа. Только исследуя круги вблизи, мы сможем понять их нынешнее и будущее значение как для Японии, так и для мировой политики в целом.

Какие примеры больше всего подходят для наилучшего понимания значения концепции кругов компенсации в японском контексте и точной оценки влияния таких кругов на японскую и мировую политическую экономику? Здесь мы сосредоточимся на институтах консоционального согласования интересов в шести секторах экономики: (1) финансы; (2) земельные отношения и жилищное строительство; (3) снабжение продовольствием; (4) энергетика; (5) транспорт; (6) коммуникации. Они выбраны по причине их ключевого значения для роста и глобализации. Характерный для Японии подход к экономическому развитию по принципу «инвестируй, а затем экономь», обеспечивающий высокие темпы роста за счет высокого, управляемого банками промышленного левериджа, потребовал наличия сложно организованных банков, предоставляющих промышленные кредиты, кредитной политики, основанной на росте цен на землю, и стабильной политической базы.

Плодотворные результаты исследования того, как политика высоких темпов роста поддерживалась на микроуровне, должно дать детальное изучение финансовой политики, сосредоточенной на банковском деле, земельной политики, сосредоточенной на залоге, и сельскохозяйственной политики, сосредоточенной на обеспечении политической поддержки. Финансы, земельные ресурсы и сельское хозяйство, в конце концов, являются теми секторами экономики, которые одновременно жестко регулируются и традиционно не подвержены глобальному конкурентному давлению. Эволюция этих трех областей японской политической экономики также дает полезное представление о способности Японии в целом реагировать на глобализацию, поскольку они являются ключевыми опосредованными опорами конкурентоспособности обрабатывающего сектора и в то же время воротами, через которые внутренняя Япония взаимодействует с остальным миром. Рассмотрение этих частных случаев, являющихся главными полями сражений в управляемой глобализации Японии[54], должно дать возможность разработать тонкий и перспективно точный прогноз относительно долгосрочного ответа Японии мощным силам глобализации, которые трансформируют сейчас мировой порядок.

Энергетика, транспорт и связь также являются важнейшими воротами. Энергетическое взаимодействие с миром имеет решающее значение, поскольку Япония более чем на 80 % зависит от импорта первичной энергии, а ядерная энергетика является одним из немногих способов снижения этой зависимости. Причины, по которым связь и транспорт оказывают глубокое влияние на способность страны взаимодействовать с остальным миром, очевидны. Цена телекоммуникаций определяет склонность страны, а также ее экономические возможности, к установлению контактов с другими странами. Стоимость и доступность авиаперелетов и морских перевозок, равно как и образование и культурные обмены, накладывают аналогичные ограничения.

Центральной задачей настоящего исследования в контексте более абстрактного и генерализованного изучения коллективных действий во всем мире, разумеется, является определение того влияния, которое круги компенсации оказывают на японскую политическую экономику и ее способность взаимодействовать с остальным миром. Таким образом, часть анализа должна включать в себя непосредственное рассмотрение конкретных кругов и их функционирования в соответствии с вышеизложенными принципами в тех областях, где эти институты являются влиятельными, с особым вниманием к тому, как они распыляют риски или же, напротив, препятствуют инновациям и расширению контактов с внешним миром. Для полного понимания влияния кругов компенсации также важно рассмотреть контрфактические примеры, когда они слабы или вообще отсутствуют.

Два таких примера — автомобильная промышленность и производство бытовой электроники. В обоих секторах нормативные барьеры для входа относительно слабы, а в формировании параметров рынка государство не играет значительной роли — ни в установлении цен, ни в обеспечении рынка, ни в защите отечественных компаний от зарубежной конкуренции. Отраслевые ассоциации в обоих случаях исторически слабы. Примечательно, что обе сферы проявили инициативу и успех в глобализации. Например, Toyota Motor Corporation и Panasonic Corporation в условиях жесткой конкуренции сумели стать мировыми лидерами в своих отраслях.

Альтернативные примеры автомобилестроения и производства бытовой электроники дают гипотезу, которая может быть продуктивно исследована в последующих примерах: круги компенсации являются функцией международной изоляции и высокого уровня регулирования. Из этого следует, что по мере снижения воздействия этих переменных круги компенсации сами будут снижать свою значимость, улучшая перспективы глобализации. Проверим это предположение на примерах таких японских фирм, работающих в глобализированных секторах за пределами Японии, как SoftBank, Daikin, Unicharm и Rakuten[55].

Последующие главы изобилуют конкретными приложениями концепции кругов компенсации, а также подробной оценкой существенных политических последствий, которые необычная значимость этого социально-политического явления в Японии имеет как для профилей японского роста, так и для связей Японии с остальным миром. Достаточно сказать, что круги компенсации встречаются практически во всех сферах жизни Японии, начиная с сельского хозяйства и заканчивая транспортом, финансами и производством. Связь между финансовыми отношениями и земельной политикой, которую поддерживает Япония, позволила стране в годы высоких темпов экономического роста реализовать амбициозную, но рискованную стратегию «инвестируй, а затем экономь». Концепция кругов компенсации имеет дополнительную эвристическую ценность для объяснения неторговой стороны японской политической экономии, где глобальные рыночные силы, естественно, менее значимы, чем при непосредственном участии Японии в международной торговле.

Круги компенсации повышают стабильность человеческих отношений и одновременно усиливают парохиализм. В краткосрочной перспективе они могут препятствовать экономической эффективности, так как распыляют риск неспособности одного из своих членов ответить на внешний вызов. Однако в долгосрочной перспективе круги также делают более осуществимыми мегапроекты — гигантские предприятия, от огромных сталелитейных заводов до атомных электростанций и высокоскоростного транспорта. Многие из этих мегапроектов в противном случае не смогли бы быть легко реализованы, хотя они, вероятно, способствуют социальному прогрессу в целом.

Круги компенсации по своей сути привлекательны для своих членов, не в последнюю очередь с экономической точки зрения, поскольку они интернализируют выгоды от сотрудничества и снижают транзакционные издержки. За счет социального сотрудничества между членами круги повышают цены на производство и распределение выше уровней, которые преобладали бы в случае более широкой рыночной конкуренции, и снижают необходимость обращаться к посторонним за информацией и другими ценными ресурсами. И наоборот, круги экстернализируют издержки своего существования, создавая более высокие цены или больший дефицит для других. Таким образом, именно не входящие в круги аутсайдеры — как иностранные, так и отечественные, — которые не имеют к кругам прямого отношения, в конечном итоге покрывают большую часть краткосрочных издержек, связанных с исключительными привилегиями. Однако долгосрочные издержки неадекватной конкуренции и потока информации, такие как низкий уровень инноваций в ответ на изменения окружающей среды, могут в конечном итоге оказаться губительными и для инсайдеров.

Японская политическая экономия демонстрирует парадоксальное поведение в своих моделях экономического роста и реакции на глобализацию. Она быстро развивалась в 1950-х, 1960-х и начале 1970-х годов, но с начала 1990-х по многим параметрам находится в состоянии стагнации. Концепция кругов компенсации представляет собой потенциально важный инструмент для оценки и объяснения этих парадоксальных, на первый взгляд, противоречивых результатов. При этом она помогает нам понять и объяснить некоторые из наиболее характерных и значимых аспектов японского поведения, используя концепцию, имеющую потенциальное применение и в других странах мира. Казуальные наблюдения имеют особую эвристическую ценность для понимания опыта развития позднеиндустриальных КРЭ в континентальной Европе, Южном конусе Южной Америки, Турции, Индии и Корее, а также Японии.

Круги компенсации имеют пять определяющих признаков. Они имеют четко определенный набор членов, который можно расширять. Взаимодействие между членами круга носит итерационный характер. Круг распределяет ресурсы внутри себя, экстернализируя затраты, которые должны быть поглощены теми, кто членами круга не являются. Таким образом, круги по своей сути являются замкнутыми и консервативными в своем реагировании на внешние силы.

Круги компенсации действительно способствуют стабильности и преемственности. Однако они также порождают сопротивление реформам и могут препятствовать структурным изменениям — даже там, где адаптация крайне необходима в качестве ответа на угрожающие внешние события. Как конкретно круги компенсации формируют ответ Японии на возникающие политические вызовы и, следовательно, более широкую жизнеспособность и роль Японии в мировых делах — вот вопросы, к которым мы сейчас обратимся.

В следующем обзоре и шести главах, посвященных отдельным секторам, представлены конкретные способы регулирования и внутренней организации ключевых социально-экономических секторов Японии, а также влияние такой организации на функционирование этих областей политической экономии. Мы последовательно рассматриваем, как устроены финансовый, земельный и жилищный, сельскохозяйственный, энергетический, транспортный и коммуникационный секторы, уделяя особое внимание тому, как изменения в финансовой сфере трансформируют всю систему в целом[56]. Эти примеры выбраны потому, что они являются ключевыми неиндустриальными каналами, через которые японская экономика взаимодействует с миром, и определяют тем самым ее реакцию на глобализацию. Особое предпочтение отдается вопросам финансовой и земельной политики, поскольку их синергетическая взаимосвязь позволила проводить экспансионистскую политику «инвестируй, затем экономь» в годы высоких темпов экономического роста[57]; кроме того, они были главными вкладчиками экономики Японии «потерянного десятилетия» 1990-х годов и далее. Действительно, в конечном итоге дисфункциональные сети, связывающие банки, политику и недвижимость, подорвали инновационный стратегический капитализм в годы высоких темпов экономического роста и препятствовали глобализации Японии в последующие десятилетия.

Прежде чем приступить к микроанализу конкретных секторов, важно понять на более общем уровне, почему такая субнациональная взаимосвязанность имеет значение. Нам также необходимо уяснить, какую функциональную роль играет эта взаимосвязанность как для секторов, которые мы рассматриваем конкретно, так и для японской политической экономии вообще. В целом значимость кругов компенсации в важных областях, которые мы рассматриваем, имела и продолжает иметь судьбоносные последствия как для японской глобализации, так и для ее долгосрочного национального экономического роста.

Многие аналитики подчеркивают ярко выраженную внутреннюю взаимосвязанность — целостный, холистический характер — японского общества, см., напр., [Abegglen 1958; Aoki 1988; Calder 1988а, 1993; Dore 1986; Okimoto 1989; Samuels 1987; Schaede 2000]. Для описания этого связующего качества на макроуровне были разработаны и используются такие понятия, как Япония, Инкорпорейтед и кооперативный капитализм, а на микроуровне — J-фирма. Аналитики также неоднократно подчеркивали, что для понимания того, как в действительности функционируют социальные сети внутри Японии и в отношениях Японии с остальным миром, очень важно понять, как в реальности работает политическая экономия.

Меньше внимания аналитики уделяют тому, почему взаимосвязанность имеет значение в Японии, где это значение — наибольшее, как социальные, политические и экономические связи между ключевыми секторами развивались с течением времени и какое влияние межсекторальные связи оказывают на более широкую политическую экономику. Как мы увидим в главе 4, в Японии традиционно существовали самобытные финансовые институты, а также великолепно сконфигурированная структура поддержки промышленного кредитования, которые стимулировали быстрый экономический рост, основанный на инвестициях. Для эффективной работы эти высоко закредитованные институты нуждались в стабильности и широко внедренных в политическую экономию разнообразных механизмах распыления рисков. Такие механизмы распыления рисков социализировали значительный риск, подразумеваемый при принятии решений о крупных долгосрочных капиталовложениях, препятствуя в то же время рискованному поведению на микроуровне, необходимому для оперативной реакции на изменчивые, динамичные внешние стимулы, такие как зарубежная конкуренция или внезапное появление на внешнем рынке новых возможностей.

Несмотря на их реальную важность, конкретные конфигурации лидерских сетей — как в рамках отдельных секторов, так и между секторами — рассматриваются слишком редко. Есть некоторые исключения: например, внимание привлекает амаку-дари («спуск с небес», термин, обозначающий переход вышедших в отставку высокопоставленных правительственных чиновников на ключевые посты в транснациональные корпорации, банки, частные компании) [Johnson 1974; Calder 1989; Schaede 1995]. Однако остаются относительно неизученными человеческий профиль японского сетевого общества, а также функциональное значение конкретных социально-политических конфигураций внутри него и их влияние на экономический рост и глобализацию.

Перед тем как эмпирическим путем обратиться к конкретному профилю кругов компенсации, важно вспомнить, почему социальная взаимосвязь в японской политической экономике имеет аналитическое значение, а также стратегию исследования, которая неизбежно подразумевает ее изучение. Современная Япония, в отличие от большинства других современных индустриальных обществ, представляет собой отчетливо целостную политическую экономию, составные части которой — правительство, бизнес и различные субнациональные институты — туго переплетены. Как и в случае с любым высокоэффективным средством, неполадки в любом отдельном фрагменте — начиная с земельной и финансовой политики в случае современной Японии — могут иметь масштабные макропоследствия, которые трудно осознать без сочетания секторального и макроанализа. Однако в японском случае эти синергетические межсекторальные последствия необычайно значимы по целому ряду исторически сложившихся причин.

Япония — островное государство, весьма однородное в этническом отношении. Ее замкнутость и коллективное чувство связанности были значительно усилены более чем двухвековой изоляцией в эпоху Эдо (1603–1868). Более поздние политико-экономические события еще больше усилили традиционный холистический характер страны. Вслед за внезапным столкновением с империалистическим Западом, войной и высокими темпами экономического роста японская элита все сильнее ощущала потребность во внутренней стабильности и механизмах снижения рисков, которые в то же время поддерживали бы упомянутый быстрый экономический рост.

В течение почти столетия после первого прибытия черных кораблей коммодора Мэтью Перри в 1853 году Япония противостояла дерзкому экзистенциальному вызову в политико-экономической конкуренции с Западом, которая, начавшись в период расцвета империализма в конце XIX века, способствовала объединению нации. Япония ответила на этот вызов высокоэффективными промышленными стратегиями и поддерживающими их институтами, что, в свою очередь, еще больше повысило политико-экономическую значимость единства и стабильности. Полуавторитарное правительство страны использовало корпоративистскую тактику для политического объединения нации и экономического управления ею. Эта практика привела к появлению целого ряда отраслевых организаций, обладающих способностью распределять риски и ресурсы и нацеленных на поддержание стабильности в стране. К ним относились сельскохозяйственные и промышленные кооперативы, которые мы подробно рассмотрим в главе 6. Эти стабилизирующие механизмы, за некоторыми исключениями, были сосредоточены в неторговых секторах политической экономики.

Японские круги компенсации возникали тремя волнами примерно с 1900 по 1950-е годы. Сначала на рубеже веков произошла мобилизация Мэйдзи, в центре которой оказались сельское хозяйство и малый бизнес. Затем появились банковские и промышленные круги, сформировавшиеся по мере мобилизации страны на войну в 1930-х — начале 1940-х годов. Затем возникли политизированные круги, как, например, в строительстве, которые появились по мере развития демократии и роста японской экономики в первое послевоенное десятилетие (1945–1955 гг.). В большинстве других стран с поздним развитием, таких как, например, Корея и Сингапур, круги не были столь заметны потому что эти страны не сталкивались в такой степени, как Япония, с историческими катализаторами, стимулирующими развитие институтов.

При изучении кругов компенсации, которые так сильно влияют на функционирование внутренней политической экономики Японии и ее реакцию на окружающий мир, нас особенно интересует понимание влияния таких кругов на структуру стимулов японских фирм. Как отмечали Дуглас Норт, Оливер Уильямсон и ряд других выдающихся институциональных экономистов, в конечном итоге именно стимулы определяют поведение корпораций и отдельных людей [North 1985]. А институты, как указывает Норт, определяют структуру стимулов в обществе [Там же].

Такие итеративные отношения, как совместное распределение риска и выгоды, изменяют структуру стимулов фундаментальным образом. Поэтому для понимания текущего поведения или прогнозирования будущего крайне важно понять природу институтов, которые определяют структуру стимулов на микроуровне.

Маленькие отряды японского общества, перефразируя Эдмунда Берка[58], имеют функциональное значение для более широкой системы. Прежде всего они играют важную роль, делая возможными экспансионистские стратегии экономического развития, основанные на человеческих связях между банкирами, промышленными компаниями, бюрократами и политиками, которые вдохновляют на высокий леверидж и залог земли; эти сети преобладали на протяжении большей части новейшей экономической истории Японии. Эта экспансионистская политика требовала социально-политической стабильности, позволяющей Японии проводить капиталоемкую индустриализацию, необходимую для глобальной конкуренции.

В микрополитико-экономическом плане компенсационные круги представляют важность, поскольку они распыляют риски, позволяя корпорациям и отдельным лицам действовать в более широких социальных отношениях более решительно. Круги часто выступают в качестве агрегаторов интересов, распределяя ценные ресурсы и обязанности внутри страны в качестве неформальных суррогатов правительства. Кроме того, такие круги обычно генерируют для своих членов экономическую ренту, обеспечивая им повышенную финансовую безопасность и прибыль, которую можно использовать для различных стратегических целей. Круги также часто выполняют ценные технические функции, включая исследования и разработки. Благодаря этим разнообразным административным и социально-политическим функциям круги компенсации представляют собой нечто большее, чем обеспечение простых корыстных интересов.

На протяжении большей части прошедшего с начала 1880-х годов столетия вплоть до взрыва финансового пузыря в период Хэйсэй в начале 1990-х годов, это сочетание функций снижения риска и создания ренты обеспечивало кругам компенсации жизненно важную роль в поддержке быстрой капиталоемкой индустриализации Японии. Поэтому они были с энтузиазмом восприняты государственными плановиками, банкирами и широким кругом промышленных лидеров.

Круги компенсации также обычно — хотя и не повсеместно — замедляют и часто искажают реакцию Японии на давление глобализации по причине ярко выраженного внутригруппового уклона, который они создают, перенаправляя внимание страны с международного на частно-внутреннее. Такое внутригрупповое предубеждение особенно выражено на пересечении сельского хозяйства, земли и финансов, и соответствующие круги создаются особенно активно именно там по причине политико-экономической значимости этого пересечения в годы высоких темпов экономического роста, когда преобладало ориентированное на банки финансирование и однопартийное доминирование. Тогда через амакудари, финансирование кампаний и социально-политические связи были созданы тесные политико-экономические сети, которые и по сей день отбрасывают тень на японскую политико-экономическую систему.

Снижение риска и экономическая рента, которую круги генерируют для инсайдеров, создают естественное предубеждение к сделкам с другими инсайдерами — совершенно независимо от культурного парохиализма, который может еще больше усилить такое предубеждение. Там, где доминируют круги компенсации, они замедляют реакцию членов внутренней группы на внешние стимулы, включая новые перспективы зарубежного рынка или возникающую зарубежную конкуренцию. Такая близорукость может быть особенно пагубной по мере ускорения темпов глобализации и региональной конкуренции с Азией, как это происходит с 1990-х годов.

Главная задача настоящей книги заключается в изучении взаимосвязанных парадоксов японского роста и глобализации, изложенных в главе 1, которые привели к беспрецедентной и продолжительной стагнации в одной из ведущих стран мира с высокими темпами роста экономики. Конкретные сектора для рассмотрения в этом разделе книги выбраны с учетом того света, который они проливают на эти основные загадки. В следующих главах подробно рассматриваются круги компенсации, преобладающие в Японии в шести секторах: финансы, земельная и жилищная политика, сельское хозяйство, энергетика, транспорт и связь. Развитие этих секторов сформировало как профиль экономического роста Японии с 1990-х годов, так и ее самобытный ответ на вызовы глобализации. Диалектическая связь между преемственностью и реформами в этих секторах, расположенных на стыке между внутренней Японией и остальным миром, очевидно, определит способность Японии развиваться и расти, играть более значительную роль в глобальных делах в ближайшие годы.

Отраслевой анализ мы начинаем с финансов. Финансовые институты и стимулы оказывают мощное влияние на индивидуальные действия в любой социальной системе. Их функционирование играет особенно важную роль в Японии благодаря ее специфической стратегии высокоскоростной капиталоемкой индустриализации. Этот подход часто предполагал чрезвычайно высокий леверидж, созданный в рамках экспансионистского подхода «инвестируй, затем экономь», который требовал свободного предоставления банковских кредитов, обеспеченных быстро дорожающими земельными активами. Снижение притока средств в недвижимость Японии, в значительной степени обусловленное расширением инвестиционных возможностей за рубежом, значительно снизило внутренние цены на землю, поставило под угрозу банки, сдерживало капиталовложения и, таким образом, негативно изменило траекторию экономического роста страны. Порочные преобразования в самой финансовой структуре, включая крах банков долгосрочного кредитования и недостаток прозрачных механизмов оценки кредитов, еще больше осложнили процесс восстановления.

Вслед за финансами мы рассмотрим земельную политику, поскольку ее глубокое влияние на японские корпоративные стимулы обусловлено: (1) характерной, малозаметной, но критически важной связью этого сектора с финансами; и (2) ее глубоким влиянием на японские корпоративные стимулы, обусловленным типичной для страны системой залога земли (то-чи хоньсёй). На протяжении более чем тысячи лет земля была в Японии самым главным хранилищем богатства, а в наши дни она стала определяющим фактором возможности получения займов. То, как развивалась эта система залога, как формировался парадоксальный набор стимулов, которые она привнесла в японскую политико-экономическую систему, и почему политика экономического роста Японии, ориентированная на банки и высокий уровень заемных средств, делает ее столь важной для политической экономии, составляет фундаментальные темы для нашего отраслевого анализа. Хотя за пределами Японии земельная политика и связанные с ней меры, влияющие на цены на землю, такие как льготные налоги на основные средства и привязанные к стоимости земельных участков требования к залогу, плохо изучены, они имеют судьбоносные последствия для способности Японии расти и процветать во все более глобализированном мире.

После финансовой и земельной политики мы обратимся к глубоко связанной с ними теме, имеющей столь же парохиальные последствия: сельскому хозяйству. Сельскохозяйственная политика Японии тесно связана с политикой, регулирующей землепользование, и глубоко переплетена с классическим отношением к нохоншуги — представлением о том, что сельское хозяйство является корнем нации. Как и в случае с земельной политикой, коллективистские институты, регулирующие сельское хозяйство, привносят в японскую политику пристрастность, ориентированную на внутренний мир, даже несмотря на то, что они традиционно поддерживают стратегии высокоскоростного роста, основанные на высоком леверидже и однопартийном доминировании. Кооперативно-рыночные экономические институты Японии также серьезно осложняют космополитическую реакцию на глобальный мир, несмотря на то что глобализация быстро выходит за пределы беззаботных и благодушных берегов Японии.

После сельского хозяйства мы рассмотрим энергетику. Учитывая отсутствие в Японии углеводородных ресурсов, углубление ее энергетической зависимости от других стран мира по мере роста ее экономики было в определенной степени неизбежным. Однако с конца 1960-х годов ядерная энергетика позволила смягчить эту зависимость и ее макроэкономические последствия. В главе 7 мы исследуем, как институты коллективных действий сделали атомную энергетику более приятной на вкус по мере роста энергетических потребностей Японии и как эти институты справляются с трагедией на Фукусиме в марте 2011 года. Как и в других секторах, неспособность к рискованным инновациям и структурным изменениям в энергетической сфере по причине сдерживающего эффекта существующих кругов компенсации снижает способность Японии к развитию и глобализации.

Завершающими двумя секторами для рассмотрения являются транспорт и связь. Оба эти сектора являются высокоорганизованными, усиленно регулируемыми, традиционно застойными и, в частности, парохиальными сферами политики, которые оказывают решающее влияние на способность Японии к глобализации. Наш анализ рассматривает как результаты политики, исходящей из этих секторов, в частности, функционирование японских международных аэропортов, так и то, как круги компенсации внутри Японии формируют эти результаты, тем самым препятствуя способности Японии конкурировать на глобальной мировой арене.

Наша центральная операционная гипотеза, рассмотренная применительно к шести секторам, заключается в следующем: круги компенсации систематически интернализируют выгоду и экстернализируют риск, привнося парохиальный уклон как в политику, так и в корпоративное поведение, что усиливает внутригрупповую солидарность и снижает стимулы креализации внешних инициатив, тем самым препятствуя как индивидуальному, так и корпоративному ответу на глобализацию. В открытой мировой экономике парохиальные предубеждения также препятствуют инновациям, замедляя адаптацию к стимулам, выходящим за пределы круга общения. В японском случае парохиализм также способствует сохранению привязанности кредитов к стоимости земельных участков, что стало причиной гибели японских банков, когда после либерализации внешних потоков капитала в 1990-х годах цены на землю стремительно обрушились. Этот парохиализм продолжает препятствовать экономическому возрождению в качественно иной политико-экономической среде XXI века.

Для повышения строгости гипотетического теста мы исследуем не только те отрасли японской экономики, в которых круги компенсации преобладают, но и те, в которых они отсутствуют. Мы также исследуем профили политики в сопоставимых странах других регионов, где круги компенсации также отсутствуют. Хотя сектора без кругов являются относительно необычными в случае Японии, которая в целом демонстрирует более сильную корпоративистскую и коллективистскую направленность, чем другие страны, аномальные случаи углубляют — через контраст — наше понимание того, как круги компенсации на самом деле формируют социально-политическое поведение как в Японии, так и в других странах мира.

Финансы, наряду с землей, лежат в основе японской политико-экономической системы и находятся с ней в судьбоносных отношениях. Благополучие этого сектора, как и сектора недвижимости, играет центральную роль в росте и политико-экономической стабильности Японии в целом на протяжении всей ее современной истории. Действительно, внутренние финансы, основанные на бережливом и накопительном поведении японского народа на протяжении более шести поколений, в 1890–1990-х годах, опираясь на систему залога недвижимости, генерировали основную часть капиталообразования, лежащего в основе экономического роста Японии.

Для обеспечения высоких темпов развития без чрезмерной зависимости от внешнего мира Япония создала институты, которые блестяще снизили риск использования больших заемных средств, отодвинув иностранные займы и методы управления рисками на второй план. Собственные самобытные структуры Японии, созданные в более раннюю, более конфронтационную эпоху, в значительной степени сохранились, несмотря на то что более широкий глобальный контекст японских финансов с 1970-х годов заметно изменился. В значительной степени японская политико-экономическая система по-прежнему остается атавистическим «королевством банкиров», которое в значительной степени сформировано встроенной финансово-ориентированной сетью политико-экономических коммуникаций, в центре которой находится экономически устаревшая, но политически влиятельная связь финансов и земли.

Глобализация, включая снижение давних барьеров для вывоза капитала за пределы Японии, с 1980 года вызвала мощное давление рынка на структурную трансформацию японских финансов. Банки долгосрочного кредитования исчезли, а коммерческие и почтовые банки подверглись глубокой реконфигурации, хотя стойкое сопротивление рыночным методам англо-американского образца по-прежнему сохраняется. После взрыва финансового пузыря периода Хэйсэй Япония страдает от ярко выраженной негибкости портфелей внутреннего кредитования, что во многом связано с неспособностью либо признать и списать безнадежные долги, либо разорвать традиционные связи между практикой кредитования и стоимостью земли. Эти жесткие условия препятствуют восстановлению экономики, увековечивают стагнацию и затрудняют поддержку банками внутренних преобразований в экономике Японии, которых требует глобализация.

Более коллективистский, чем типичный для англосаксонского мира подход к финансам — круги компенсации — занимал центральное место в эволюции японских финансов с эпохи Мэйдзи. Кооперативный капитализм как социализировал риск, чтобы стимулировать капиталовложения (1890–1990), так и сдерживал впоследствии усилия по структурным изменениям (с 1990-х годов) и монументально сформировал сложный, противоречивый профиль японского экономического роста. Хотя традиция сотрудничества принципиально не изменилась, межотраслевые круги компенсации в финансовой сфере, традиционно способствовавшие развитию, в последние годы, наоборот, превратились в стагнирующую силу, препятствуя структурным изменениям и иностранным инвестициям, которые в ином случае могли бы помочь преобразовать Японию.

Как и в других секторах японской политической экономики, в круги компенсации в сфере финансов вовлечены самые разные группы, многие из которых имеют, на первый взгляд, противоположные интересы, но при этом их объединяет общая функциональная заинтересованность в диалоге и сотрудничестве. Финансовые круги заметно различаются по масштабам и административному уровню своей деятельности. Как и в других секторах, их объединяет общая заинтересованность в обмене информацией, объединении рисков и снижении операционных издержек. Таким образом, эти круги решают гораздо более широкие функциональные задачи, чем лоббирование, которым занимаются классические заинтересованные группы¹, хотя эти круги действительно представляют коллективные интересы и в японском политическом процессе.

Наиболее важный макроуровневый пример финансового круга компенсации — упомянутое ранее «королевство банкиров» — представлен на рис. 4.1. Оно доминирует в формировании финансовой политики в Японии с конца 1930-х годов и объединяет как представителей частного сектора, так и государственные учреждения, в комплекс предоставляющих широкие возможности сотрудничества и снижения рисков горизонтальных отношений, часто характеризующихся кэптивным регулированием, когда деятельность в первую очередь направлена на удовлетворение потребностей кого-либо другого. Некоторые подданные этого «королевства» недавно сменились: банки долгосрочного кредитования исчезли на заре XXI века на фоне крупных слияний коммерческих банков. Их исчезновение подорвало общие возможности японской финансовой системы по мониторингу и финансированию крупных долгосрочных проектов капиталовложений. Тем не менее общая структура финансового круга, основанная на сотрудничестве, и его центральное место в общей японской политико-экономической системе в значительной степени сохранились, увековечив связи между землей и финансами и капиталовложениями с использованием заемного капитала, о которых говорилось в главе 3 и которые были основой японской политико-экономической структуры с начала послевоенного периода. [59]

Рис. 4.1. Круги компенсации в «королевстве банкиров» LTCB — Японский банк долгосрочного кредитования

Источник: рисунок автора

Японская ассоциация банкиров, дзенгинкё, была ключевым компонентом частного сектора в финансовом круге Японии в период высоких темпов роста (примерно 1951–1989 гг.). Финансы в те годы были сильно зарегулированы, поэтому МФ и Банк Японии (БЯ) играли важную формальную роль в качестве ответственных регуляторов. Они проводили проверки финансовой устойчивости и официально определяли процентные ставки. Периодически они также пытались контролировать компенсационные балансы, которые требовали банки и к которым призывали политики, но их усилия в этом теневом мире тайных корпоративных сделок часто оказывались безуспешными [Calder 1993:235–237].

Как бы несовершенно ни было их господство, финансовые регуляторы выполняли еще одну важную функцию: они узаконивали роль банков в масштабах более широкой политико-экономической системы и облегчали их положение в качестве связующего звена и апологетов преобладающего порядка вещей. Многие чиновники МФ, например, пошли в политику — трое стали премьер-министрами, а остальные на протяжении практически всего послевоенного периода занимали четверть всех мест в структурах правящей партии [Там же]. Для получения поддержки эти бывшие чиновники полагались на свои связи в банках, а взамен продвигали банковские интересы и сети.

Таким образом, доминирующий финансовый режим периода высоких темпов роста — его круг компенсации — представлял собой совместную форму согласованного олигополистического регулирования, выгодную для капиталоемких отраслей промышленности, таких как сталелитейная, судостроительная и химическая, поскольку она подавляла ставки долгосрочного кредитования. Это также давало преимущества городским банкам[60], которые поставляли капитал в промышленных объемах, одновременно помогая региональным банкам, которые предоставляли капитал городским банкам через краткосрочный онкольный рынок. Как показано на рис. 4.2, структура сотрудничества, включающая в себя нормативные барьеры для входа на рынок сторонних групп, а иногда и административное ценообразование, в условиях высоких темпов роста экономики в 1950–1970-х годах обеспечивала банкам привлекательные прибыли.

Аналогичными бенефициарами стали МФ и БЯ, которые поддерживали комфортную нормативную базу для частных фирм, входящих в круг. Круг компенсации упростил финансовое регулирование, превратив его в процесс сотрудничества, и гарантировал государственным чиновникам занятость после выхода на пенсию (амакудари). Благодаря систематическому мониторингу со стороны как банков долгосрочного кредитования, так и основных банков кейрецу, он также обеспечил надежный процесс рассмотрения кредитов на микроуровне[61]. Как видно из рис. 4.1, а также из статистики рентабельности, представленной на рис. 4.2, этот круг, однако, ставил в невыгодное положение малый бизнес, индивидуальных потребителей и тех, кто не имел земельного залога, то есть кому было затруднительно получить банковские кредиты. Он также имел тенденцию сдерживать инновации и развитие молодой промышленности, за исключением банков долгосрочного кредитования, которые в конце 1990-х годов на фоне растущей волатильности на внутренних финансовых рынках потерпели крах.

Размывание таких традиционных механизмов оценки рисков, как инструменты, предоставляемые банками долгосрочного кредитования, в сочетании с падением доверия к системе сопровождения в условиях резких и дефляционных изменений в денежно-кредитной политике, привело к возникновению масштабных трудностей с проблемной задолженностью и росту токсичности японских банков [Horiuchi 1999; Shimizu 2000]. Эта токсичность в конечном итоге подорвала как их прибыль, так и способность выступать в качестве конструктивных финансовых посредников. Тем не менее то впечатляющее и влиятельное сооружение, которым стало «королевство банкиров» с его мощными политико-экономическими сетями, сохранялось в политической и институциональной сферах в течение удивительно долгого периода.

Рис. 4.2. Банковская и промышленная прибыль в «королевстве банкиров»

Источники: репринт из [Calder 1993]. Составлено на основе [Horiuchi 1984: 23]. Источники данных: (1) Федерация банковских ассоциаций Японии, Анализ финансовых отчетов всех банков; (2) БЯ, Финансовые отчеты основных промышленных корпораций (исключая финансовые и страховые фирмы); и (3) Японский банк развития, Справочник финансовых данных отраслей промышленности.

Примечание: норма прибыли — текущая прибыль после уплаты налогов на душу населения.

В отличие от англосаксонского мира, японская финансовая политика и финансовые институты традиционно были направлены на минимизацию конкуренции и распыление рисков. Это делалось для того, чтобы накапливать большие объемы капитала, а затем направлять его с помощью организованного убеждения на решение приоритетных задач национального развития. Распыление рисков в классических японских финансах было отнюдь не дирижистским процессом, и ключевую роль в нем играл организованный частный сектор, сконфигурированный кругами компенсации [Calder 1993: 134–210].

Снижение рисков в Японии исторически принимало форму скорее горизонтальных кооперативных соглашений, чем иерархических структур. В этих соглашениях участвовали коммерческие банки, банки долгосрочного кредитования и страховые компании, а также государственные органы, такие как МФ и БЯ, выполняющие регулирующие и легитимирующие функции. Требования к залоговому обеспечению на основе недвижимости задействовали политико-экономические интересы бизнесменов и политиков, еще более распыляя предполагаемый риск и уменьшая тяжесть его бремени на каждого конкретного индивида. Синдикаты по выпуску облигаций, особенно государственных, стали примером того, как распыление риска посредством коллективных действий работает на практике[62].

Значение, которое компенсационные круги занимают в японской политико-экономической системе, а банки — в японской финансовой системе, глубоко укоренилось в истории экономического развития Японии. Чтобы полностью понять их сохраняющуюся политико-экономическую роль, важно проследить, как они возникли. Кооперативная модель распыления рисков в японских финансах и ключевая роль таких частных организаций, как Ассоциация банкиров, в ее поддержке — обе эти модели корнями уходят в типичную модель японской экономической эволюции, присущую странам с поздним развитием[63]. Со времен ранней индустриализации Японии в конце XIX века, почти за полвека до появления бюрократии промышленной политики, государственные и частные финансы были одновременно и решающим фактором национального роста, и предметом серьезных споров. Как для сёгуната Токугава в период его упадка, так и для зарождающегося правления Мэйдзи в период его подъема после 1868 года, повышение налогов для покрытия тяжелых двойных расходов на экономическое развитие и национальную оборону было одновременно стратегическим и политически деликатным действием, равно как и его альтернатива: заимствования из внутренних и внешних источников [Smith 1955; Lockwood 1965].

Иными словами, в амбициозной и быстро развивающейся, но все еще относительно бедной японской экономике финансы были одновременно ценным и конфликтным ресурсом. Спрос на капитал значительно превышал предложение внутри страны, но, опасаясь империалистических замыслов Запада, Япония не хотела брать кредиты за рубежом. Таким образом, совместные институциональные механизмы распределения капитала в Японии стали средством, с помощью которого как государственные, так и частные банки могли использовать рычаги влияния на заемщиков, даже если при работе с этими заемщиками они получили возможность сговариваться между собой.

Частная банковская система Японии играла главную роль в распределении кредитов с первых дней эпохи Мэйдзи и до настоящего времени, причем эта роль была написана еще до появления промышленной политики. По сравнению с большинством промышленно развитых стран, за исключением США, в Японии было относительно большое количество частных банков. Она также имела значительный и быстро растущий рынок финансовых услуг, поскольку на протяжении большей части прошлого века инвестиционное и торговое финансирование быстро росло. В связи с тем что на протяжении большей части прошлого века в Японии быстро росли инвестиционный и торгово-финансовый спрос, рынок финансовых услуг здесь также был обширным и быстро развивался.

В англосаксонском мире исторически преобладало прямое финансирование — через рынки капитала, где основными посредниками являются фирмы, специализирующиеся на ценных бумагах. Однако в таких промышленно развитых странах более позднего периода, как Германия, Франция и Япония, гораздо более распространено косвенное финансирование через посредников — промышленные и коммерческие банки. Поскольку в посредничестве при перенаправлении финансовых потоков участвовало лишь небольшое число субъектов (в основном банки), стимулы и возможность сговора были очень велики. И наоборот, стимулы для финансовых инноваций в ответ на усиливающееся давление со стороны остального мира были, как правило, слабыми.

Как отмечают Ютака Косаи и Йоситаро Огино, экономическое давление на конкуренцию в японской банковской системе исторически было значительным. Это оказалось особенно актуально в период высоких темпов роста, когда банки жестко конкурировали за предоставление капитала быстрорастущим компаниям тяжелой промышленности [Kosai, Ogino 1984: 93–105]. В отсутствие государственного или частного вмешательства для сдерживания конкуренции такое конкурентное напряжение всегда сдерживало прибыльность и даже платежеспособность банков. Поскольку саморегулирование, безусловно, более благоприятно, чем внешнее регулирование, частные банки Японии имели сильные стимулы принимать свои ценовые решения коллективно, в рамках отраслевой ассоциации, а не индивидуально. Техническая необходимость сотрудничества в клиринговых операциях также естественным образом вывела на более широкий политико-экономический путь, ведущий в сторону коллективных действий.

Как уже отмечалось, частная банковская система Японии значительно старше правительственной регулирующей структуры, осуществляющей надзор за ней[64], создавая встроенные институциональные ограничения для государственного сектора и параллельные традиции для частной решительности. Эти инкорпорированные структурные ограничения помогают ограничить любую государственную способность реализации стратегии, независимой от частного сектора. Ввиду указанной давней институциональной силы частного сектора, в сочетании с противодействием МФ вмешательству извне в установленную сферу его политики, специалисты METI по промышленному планированию лишь в редких случаях могли приказывать банкам. Эта реальность резко ограничивает иерархические схемы распределения средств под руководством правительства, которые вскользь постулировал Чалмерс Джонсон, но которые так и не были проверены эмпирически [Johnson 1982: 236–237].

Ассоциации частных банкиров также существовали до появления современной центральной банковской системы в Японии. Такое сочетание исторического прецедента и укоренившейся институциональной силы надолго обеспечило банкирам рычаги влияния как на финансовых регуляторов, так и на промышленных стратегов [Calder 1993: 23–44], размывая любые перспективные иерархические модели в отношениях между правительством и бизнесом. Действительно, первая в Японии ассоциация частных банкиров Такудзен Кай была создана великим промышленником эпохи Мэйдзи Сибусавой Эйити в 1878 году, за пять лет до основания БЯ[65]. Учреждение Такудзен Кай также на три года опередило создание Банковского бюро МФ, которое немедленно после своего основания стало часто подвергаться сложным реорганизациям и объединениям с другими бюро. Как целостная, независимая структура в составе МФ Банковское бюро окончательно оформилось только в 1946 году[66]. Неудивительно, что ему было трудно ограничить уже укоренившееся влияние мощных существовавших до него частных финансовых институтов.

Проявление инициативы через частные коллективные действия, поддерживаемые благоприятным государственным регулированием, является в японских финансах почтеннейшей традицией. Учитывая огромную потенциальную прибыль, которую можно получить благодаря координации, эта модель также стала устойчивым обычаем. Действительно, первые ассоциации частных банкиров работали над ограничением создания новых, предположительно несостоятельных банков, устанавливали потолки процентных ставок по депозитам, регулировали онкольные рынки и общие ставки кредитования еще задолго до того, как государственные финансовые органы начали активно контролировать финансовую систему. Некоторые подразделения японского правительства (хотя и не обязательно финансовые власти) в итоге стали узаконивать и поддерживать эти частные инициативы. В течение почти сорока лет структура процентных ставок в Японии продолжала определяться посредством коллективных частных действий, хотя и с молчаливого согласия правительства [Miyazaki 1967].

В июле 1937 года между Японией и Китаем началась полномасштабная война. Чтобы более эффективно настроить на конфликт японскую экономику, весной 1938 года был принят Закон о национальной мобилизации (Кокка Со-До ин-Хо). Это обширное законоположение обеспечило правовую основу для широкомасштабного административного руководства банками со стороны МФ и БЯ в форме постановлений, санкционированных Законом о мобилизации. Оно также заложило основу для тесного сотрудничества между как государственными, так и частными финансовыми учреждениями, заложив тем самым прочный фундамент для «королевства банкиров»[67].

В последующие годы военного конфликта отраслевые ассоциации частного (но с высокой степенью регулирования) сектора в сталелитейной промышленности, судостроении и электроэнергетике, если назвать только самые заметные, быстро росли в размерах и влиянии, укрепляя согласованность кругов компенсации в этих секторах. Ассоциации, которые лежали в основе возникающих кругов, расширяли свое влияние по отношению к отдельным фирмам, банковскому сообществу, а нередко и к самому государству. Действительно, в условиях военного времени при негласном позволении государства они часто выступали в качестве первичных координаторов экономики на микроуровне [Rice 1979].

Начало военных действий в Тихом океане означало дальнейшее усиление государственного контроля как в финансовой, так и в промышленной сфере. В феврале 1942 года БЯ был значительно усилен в соответствии с законодательством, основанным на немецком Reischsbankgesetz (Законе о Рейхсбанке). В августе 1942 года, приняв постановления на основе Закона о мобилизации, правительство учредило девять контрольных ассоциаций для шести отраслей промышленности[68]. Отдельным, но связанным с ними постановлением новая Национальная ассоциация финансового контроля (Дзенкоку киню то сэй кай), в которую были объединены все ранее существовавшие частные финансовые ассоциации, частные банки и государственные учреждения, координировала выдачу разрешений на кредитование и концентрацию сбережений для военных нужд. Ее решающая роль в эффективном направлении средств в стратегически важные отрасли тяжелой и химической промышленности была особым образом согласована и легитимизирована с санкции правительства¹¹.

Поскольку спрос на капитал по сравнению с предложением был значительным, банки как группа пользовались значительным влиянием даже в условиях военного времени; создание кооперативных банковских учреждений, таких как Национальная ассоциация финансового контроля, еще больше усилило их позиции. Во время Второй мировой войны банки все еще сталкивались с политической и экономической конкуренцией со стороны холдинговых компаний дзайбацу (хонься) и Финансовой корпорации военного времени[69]^[70]. Однако капитуляция Японии, за которой в 1946–1947 гг. последовал роспуск дзайбацу, сняла эту проблему. Верховный главнокомандующий союзных держав (ВГК ОВС) ликвидировал холдинговые компании, но оставил банки нетронутыми, считая их полезными экономическими стабилизаторами в условиях неопределенности переходного периода.

Как отмечает Йосикадзу Миядзаки, к городским банкам Японии союзники относились гораздо более благосклонно, чем к их аналогам в Западной Германии [Miyazaki 1967: 329–350]. При оценке корпоративных активов для целей налогообложения в первые послевоенные годы банкам в Японии, например, был предоставлен более благоприятный режим, чем производителям [Там же: 332–333], системная преференция, которой оказались лишены их немецкие коллеги. В процедурах прекращения субсидирования военной промышленности в Японии выражалась такая же благожелательность к частным банкам, что резко контрастировало с далеко не благосклонным отношением к производителям в Германии. Особые убытки японских оружейных фирм, возникшие в результате прекращения субсидирования военного времени, не были отнесены на счета их бывших кредиторов-банков. Вместо этого они обычно начислялись акционерам фирм — во многих случаях гигантам холдинговой компании Дзайбацу, распущенной оккупационными властями.

Японские банки, оказавшиеся как должники своих вкладчиков в ходе валютной реформы в выгодном положении, также получили преференции как кредиторы оружейных фирм. Кроме того, основные банки бывших дзайбацу не были выделены в ходе реформ 1946–1948 гг. — ни в качестве холдинговых компаний, ни в качестве предприятий, подлежащих разукрупнению. Вместо этого они вышли из состава дзайбацу практически нетронутыми [Там же: 333]. В Германии, напротив, финансовая децентрализация зашла значительно дальше, породив так называемый Landes-bank («Земельный банк»), хотя в 1950–1960-х годах крупнейшие немецкие банки смогли восстановить значительную степень своей сплоченности и большую часть своего доминирования над промышленностью.

Можно задаться вопросом: почему в ранней послевоенной Японии банки пользовались столь явным фавором как со стороны оккупационных войск союзников, так и со стороны японского МФ? Эта систематическая благосклонность к банкам в Японии частично объясняется их способностью накапливать национальные сбережения в то время, когда только увеличение этих сбережений могло сдержать инфляцию и повысить национальную производительность. Однако сбережения могли накапливаться и через другие виды финансового посредничества, поэтому важно учитывать политический аспект. Генерал Дуглас Макартур, верховный главнокомандующий союзными войсками в Тихом океане, как говорят, был неравнодушен к банкам и скептически относился к специализирующимся на ценных бумагах фирмам по ценным бумагам как финансовым посредникам, поскольку семья его жены в результате краха на Уолл-стрит в 1929 году понесла значительные потери[71]. Банковские ассоциации, как благодаря своей способности оказывать давление на политиков, так и благодаря своему умению реализовывать цели правительства, также были ключевыми игроками, пользовавшимися влиянием как в ВГК ОВС, так и в японском правительстве.

Ассоциации банкиров работали над тем, чтобы (1) банки, а не специализирующиеся на ценных бумагах фирмы или другие организации стали главной координирующей силой в послевоенной экономической жизни Японии, и (2) им была оставлена общая свобода действий по распределению кредитов на собственных условиях, а сами они выступали в роли бдительных контролеров промышленных фирм. Таким образом, банки, имея значительные кредитные риски, которые они постоянно пытались снизить путем коллективных действий, в сотрудничестве с правительством и при поддержке государственного регулирования сыграли ключевую роль в институционализации четких кругов компенсации в японских финансах. Посредством политической активности, при негласной поддержке консервативного однопартийного руководства, банки сдерживали изменения в ранней послевоенной системе косвенного финансирования, укрепляя свою роль в качестве доминирующих поставщиков капиталовложений, в то время как экономический рост Японии начал ускоряться.

Таким образом, после войны постепенно сформировалось мощное «королевство банкиров», которое помогло Японии снизить риск, связанный с высоким уровнем левериджа, и активно развивать тяжелую промышленность, в которой доминировали частные финансовые институты. Японские банки оказались лучше способны к сотрудничеству, чем их более конкурентные немецкие коллеги, благодаря лучше сохранившейся преемственности и политическому влиянию федераций банкиров довоенных и военных лет. Политико-экономический режим «королевства банкиров» в Японии был усилен системой залога недвижимости, которая связывала финансы с неумолимо растущей ценой на землю, а также политическими интересами, способствовавшими такому росту, и динамичной, ориентированной на банки системой капиталовложений с использованием заемных средств по принципу «инвестируй, потом экономь».

Таким образом, земельная и сельскохозяйственная политика, рассматриваемая в главах 5 и 6, стала фундаментальной основой новой японской политико-экономической системы, ориентированной на банки и поддерживаемой консервативным однопартийным политическим руководством. Между тем институциональные конкуренты банков, в том числе холдинговые компании дзайбацу, общие торговые фирмы и вооруженные силы, были в значительной степени ликвидированы ВГК ОВС, что еще больше усилило влияние банков. В период высоких темпов роста, с конца 1950-х годов до нефтяных кризисов 1970-х годов, это «королевство банкиров», поддерживаемое заемными инвестициями, подпитываемыми растущими ценами на землю, благоприятно влияло как на развитие Японии, так и на политико-экономическую стабильность.

Государственная фискальная и кредитная политика аналогичным образом поддерживала широко распространяющиеся и весьма различные круги компенсации. В 2015 финансовом году МФ вело четырнадцать специальных счетов (токубетцу кайкей), доходы от которых были недвусмысленно предназначены для узко и четко определенных альтернативных целей. Например, специальный счет энергетических мер (1974 г.) облагает налогом потребление электроэнергии для обеспечения будущего развития энергетических объектов, традиционно ядерных. Так называемые счета социального капитала облагают налогом использование дорог, портов и аэропортов для обеспечения будущего строительства [Matsuura 2008: 65]. Такие целевые расходы, сконфигурированные по кругам компенсации, огромны — они в четыре раза превышают размер общего национального счета[72].

Государственные программы кредитования также традиционно сильно сегментированы и глубоко интегрированы в круги компенсации. В 1992 году, например, существовало одиннадцать государственных банков, цели которых были настолько четко определены, что каждый из них работал с разными клиентами. Например, Тохоку/Хоккайдо и Окинава имели по одному государственному банку, предназначенному непосредственно для финансирования их проектов. Эта сложная финансовая структура была упрощена при администрации Коидзуми (2001–2006 гг.), и к концу пребывания Коидзуми у власти число государственных кредитных учреждений сократилось до восьми[73]. Однако эта структура все еще остается более дифференцированной и более тесно связанной с коллективными корпоративными интересами, чем в большинстве западных стран.

Между 1945 и 1950 годами частные ассоциации банкиров с опаской наблюдали за усилиями правительства по восстановлению страны, включавшими в себя политику приоритетных производств при распределении кредитов (кейша сэйсан хо-ши-ки). Они сосредоточились на сохранении своего положения в качестве ведущих частных финансовых посредников и не оспаривали главенство правительства в процессе распределения кредитов. Однако после начала Корейской войны, когда инвестиционный спрос вырос, эти ассоциации, особенно Японская ассоциация банкиров (Дзэнгинкё), стали играть в распределении кредитов все более охранительную роль. Поскольку после отставки из БЯ в 1954 году губернатора Хисато Итимады собственные желания и способность государственных финансовых властей выделять кредиты ослабли, роль частных банковских ассоциаций в процессе распределения этих кредитов стала еще заметнее.

После 1958 года генеральный секретарь Комитета по корректировке капитала Дзэнгинкё работал также в Подкомитете по промышленному капиталу (Сангё Шикин Букай) Совета по рационализации промышленной структуры при MITI, преобразованного после 1964 года в Совет по обсуждению промышленной структуры (Сангё Кодзо Сингикай). На протяжении всего периода высоких темпов роста экономики этот объединенный орган оставался наиболее авторитетным в вопросах распределения отраслевых кредитов в Японии.

Благодаря своему членству в Подкомитете по промышленному капиталу Дзэнгинкёустановила формальные, постоянные отношения с MITI, но без того, чтобы стать доминирующей там организацией. Действительно, в 1962–1964 годах Дзэнгинкё сыграла решающую и успешную роль в победе над усилиями MITI по концентрации государственного контроля над распределением кредитов в собственных руках [Calder 1993:64–65]. Таким образом, Японская ассоциация банкиров способствовала тому, что в круге компенсации в финансовой сфере доминировали финансисты, а не промышленные бюрократы, и что этот круг был более тесно связан с уменьшением рисков банкиров, чем с промышленной стратегией, вопреки утверждениям Чалмерса Джонсона и его интеллектуальных единомышленников [Johnson 1983; Katzenstein 1978].

Ожесточенная и бескомпромиссная конкуренция между промышленными группами, а также такие благоприятные международные политико-экономические условия, как комфортный доступ к рынкам США и Юго-Восточной Азии, способствовали стабильному и высокоскоростному экономическому росту, которого так желали японские бюрократы, консервативные политики и широкие слои населения. Этот политико-экономический режим с доминированием банков, поддерживаемый государственным регулированием, но обладающий собственными независимыми возможностями, стал в последующие годы для японской экономики роковым; его само собой разумеющееся влияние на МФ, БЯ, дзайкай и политический мир поглотило ту скромную оппозицию, с которой он сталкивался. «Королевство банкиров» помогло японской политэкономии, в частности, снизить риски и агрессивно проводить в 1950–1960-х годах тяжелую индустриализацию, притом что позже, начиная с 1990-х годов и далее, те же самые институты препятствовали требуемым глобализацией структурным изменениям и увековечили экономическую стагнацию, задержав процесс реструктуризации долга более чем на десятилетие.

Рекомендации Дзэнгинкё в годы быстрого развития являющимся ее членами банкам иллюстрируют типичные практические предубеждения кругов компенсации финансового мира [Tsutsui 1988]. Классические представители этих кругов продолжали или расширяли кредитование существующих потребителей и ограничивали средства для новых претендентов, независимо от того, каким долгосрочным потенциалом роста эти новые претенденты могли обладать. Такой консервативный расчет снижал риски участников и экстернализировал издержки, но вряд ли позволял предвидеть будущее стратегически, как это предполагает обычная житейская мудрость. Например, в 1950-е гг. Дзэнгинкё были в значительной степени проигнорированы такие перспективные отрасли, как электроника и телекоммуникации. В резолюциях по кредитованию Японской ассоциации банкиров мало признаков стратегического подхода к преобразованию промышленности, который обычно проповедовал MITI. Аналогичным образом в ориентированной на регулирование и избегающей рисков политике МФ также было немного стратегических намерений в отношении промышленности [Там же: 331–366]. Позиция Дзэнгинкё в определенной степени была продиктована политическими соображениями: давлением со стороны парламента, особенно в отношении условий финансирования малого бизнеса.

На протяжении двадцати лет бурного роста и после него Дзэнгинкё выполняла административные функции и несла такие технические обязанности, как оформление чеков, предоставление личной кредитной информации и обучение банковских служащих[74], что превратило «королевство банкиров» в нечто большее, чем простая конфигурация корыстных интересов. В ответ на просьбы парламента, переданные МФ, она согласилась контролировать собственные высокопроцентные потребительские кредиты (саракин) (1981 г.) и инвестиции в недвижимость (июль 1987 г.). В середине 1990-х годов Дзэнгинкё также участвовала в решении проблемы жилищного кредитования дзюсэн. В каждом случае Ассоциация банкиров стремилась посредством коллективных действий снизить институциональный риск, с которым сталкиваются банки, и одновременно послужить более широким общественным целям.

Дзэнгинкё, однако, также долгое время была влиятельной группой давления — в первую очередь в защите прерогатив частных банков и в снижении институционального риска, с которым сталкиваются эти фирмы. В начале 1960-х годов она пресекла попытки MITI узурпировать контроль над промышленным кредитованием, эффективно проведя лоббирование против Закона о специальных мерах по развитию определенных отраслей промышленности (Токусинхё). В течение более чем двух десятилетий (1953–1974 гг.) Дзэнгинкё также успешно противостояла выдвинутым Японской социалистической партией при более широкой политической поддержке предложениям по ограничению крупномасштабного кредитования индивидуальных заемщиков; многие банкиры того периода считали это вето самым важным достижением Дзэнгинкё.

В 1980-х — начале 1990-х годов Дзэнгинкё добилась дополнительных успехов в политике, многим из которых она оказалась обязана своему специальному офису (Бусицу). Этот небольшой, но могущественный орган неформально участвовал в формировании политики, предоставляя «удобные» данные и давая политические рекомендации бюрократам в МФ[75]. Он сыграл ключевую роль в борьбе с введением системы «зеленых карточек» для консолидации учета потребительских депозитов в конце 1980-х годов, а также в решении проблемы жилищных кредитов (ю-сен) в середине 1990-х годов.

Будучи вместе со сталелитейной и электроэнергетической федерациями одним из трех крупнейших финансовых спонсоров правящей Либерально-демократической партии (ЛДП) — членом влиятельной группы Госанкё (буквально «почетное трио») — в годы бурного роста экономики, Дзэнгинкё имела влияние на формирование политики в целом, которое не позволяло большинству других отраслей и даже чиновникам оспаривать его прерогативы. За тридцать пять лет своего господства, с начала 1950-х до середины 1980-х годов, федерация добилась лишь двух менее чем полных успехов: ей частично не удалось сдержать расширение почтовых сбережений и остановить смещение корпоративных клиентов по мере роста ликвидности в расширенной финансовой системе в сторону индустрии ценных бумаг. Программа почтовых сбережений и индустрия ценных бумаг совместно подорвали главенствующее положение банков в японских корпоративных финансах и рамках более широкой политико-экономической системы. Однако в конечном итоге именно рыночное и политическое давление, а не односторонние бюрократические распоряжения позволили этим претендентам на банковское превосходство добиться определенного первоначального успеха. Влияние индустрии ценных бумаг, однако, было сильно подорвано экономическим крахом и серией скандалов 1990-х годов.

После 2001 года Дзюньитиро Коидзуми решительно склонил чашу весов в сторону банковского дела, снова укрепив позиции Дзэнгинкё[76]. Решительная атака Коидзуми на систему почтовых сбережений — необычная конфронтация с политически устоявшимися интересами — была с энтузиазмом поддержана банками, и они приобрели благодаря этому дополнительный авторитет. Однако в течение «потерянного десятилетия» 1990-х годов прибыльность банков значительно снизилась, что ускорило превращение Дзэнгинкё в техническую организацию с заметно сократившимися лоббистскими функциями[77]. Три года правления демократической партии Японии (2009–2012 гг.) еще больше уменьшили ее влияние и ускорили превращение Дзэнгинкё в преимущественно техническую организацию.

Дзэнгинкё с несомненным успехом удалось сохранить актуальность своей политики в начале XXI века, разработав новую программу действий, ориентированную на потребителя. Она вносила предложения по пересмотру Закона о несостоятельности, заявлений о раскрытии рисков и договоров потребительского кредитования, а также предложила новые стандарты бухгалтерского учета, совместимые с международными правилами, и варианты решения проблем отмывания денег. В процессе разработки этих программ она продолжала играть важную координирующую роль в финансовом мире. Таким образом, Дзэнгинкё сохранила за собой функции своеобразного агрегирования интересов, даже когда ее общая роль поддержки заинтересованных групп в японской экономике постепенно снижалась.

Главным приоритетом классических участников японского «королевства банкиров», включая банки, страховые компании и отраслевые ассоциации, а также финансовые регуляторы в МФ и БЯ, была стабильность. Инновации и даже экономический рост по отношению к этому императиву стабильности были вторичны. Коммерческие банкиры были в основном выходцами из юридической среды — в основном выпускниками юридического факультета Токийского университета, не слишком знакомыми с деталями промышленной организации и технологий.

Япония XX века, однако, была благосклонна к одному отличительному типу финансовых институтов, которые замечательным образом преодолели зияющий разрыв между банковскими возможностями и промышленным развитием. Банки долгосрочного кредитования мобилизовали в огромных количествах капитал, внимательно следили за корпоративными показателями и давали практические стратегические советы самым разным субъектам, от начальника цеха до председателя совета директоров. Они были способны выполнять эти важнейшие гибридные функции благодаря как уникальным институциональным характеристикам, так и особым программам обучения и корпоративной культуре[78].

Первым банком долгосрочного кредитования, возглавлявшим в стране промышленные инновации на протяжении целого столетия, был Промышленный банк Японии (ПБЯ), основанный в 1902 году[79]. До Второй мировой войны ПБЯ был специальным государственно-частным банком под контролем правительства, при этом казначейство от имени государства владело в нем значительным миноритарным пакетом акций[80]. Во время войны ПБЯ играл центральную роль в финансировании военной экспансии в Китае, а потом и в других частях Тихого океана. После войны он был умеренно дисциплинирован оккупационной администрацией, которая сократила его филиальную сеть, ограничила выпуск долговых обязательств и в соответствии с Законом 1952 года о банке долгосрочного кредитования сделала его однозначно частным с юридической точки зрения учреждением, см. [Calder 1993: 159].

В том же 1952 году в соответствии с тем же законом, который официально приватизировал ПБЯ, был создан Японский банк долгосрочного кредитования (LTCB). Как и ПБЯ, LTCB первоначально тоже финансировал крупномасштабные проекты капиталовложений, особенно в судостроение, электронику, автомобили и нефтехимию, а также оказался пионером долгосрочного финансирования проектов мелиорации и жилищного строительства [Mirabile 1990]. Пять лет спустя, в апреле 1957 года, был основан третий банк долгосрочного кредитования — Nippon Fudosan Bank, основанный на оставшихся в Японии активах банка Тёсэн, реликта колониальной эпохи, и специализирующийся на финансировании крупных сделок с недвижимостью [Fukuda, Koibuchi 2006].

Банки долгосрочного кредитования функционально дополняли коммерческие банки, а не конкурировали с ними, инициируя изменения в структуре промышленности и развитие новых отраслей, даже когда коммерческие банки старались сохранить статус-кво. Их активистская роль в стратегическом капитализме Японии периода высоких темпов экономического роста вытекала из семи ключевых реалий, наиболее ярко проявившихся в крупнейшем банковском учреждении, ПБЯ [Calder 1993: 160–161]:

В отличие от японских коммерческих банков, таких как Mitsubishi, Mitsui и Sumitomo, но подобно немецким универсальным банкам, японским банкам долгосрочного кредитования было разрешено выпускать облигации и долговые обязательства.

Их доступ к депозитам физических и юридических лиц был сильно ограничен, а на расширение филиалов наложены жесткие ограничения. Соответственно, банки долгосрочного кредитования сильно зависели от государственных и корпоративных вкладов и, следовательно, были более, чем коммерческие банки, уязвимы перед внешним влиянием и вмешательством.

Их способность ссужать деньги зависела от сотрудничества с другими крупными финансовыми центрами — МФ, коммерческими банками и компаниями по ценным бумагам.

Банки долгосрочного кредитования — в частности ПБЯ — воспринимались в острой борьбе между крупными промышленными группами, в которую были вовлечены основные коммерческие банки, как нейтральные.

Эти банки, и ПБЯ в частности, обладали непревзойденным техническим опытом, особенно в области оценки кредитов, макроэкономического анализа и организации крупномасштабных проектов, в то время, когда государственные организации, такие как Японский банк развития, только лишь появились, а крупные частные банки все еще находились в состоянии послевоенной дезорганизации и переходного периода.

ПБЯ, в частности, имел для принятия решений о кредитовании промышленности сложные внутренние механизмы, включая пользующееся большим авторитетом управление планирования, находящееся непосредственно в офисе председателя, изощренный кредитный отдел для оценки долгосрочных рисков и самый большой департамент промышленных исследований среди крупнейших финансовых институтов Японии[81].

Банки долгосрочного кредитования, в частности ПБЯ, были необычайно активны в политическом плане. Например, ПБЯ был последовательным союзником ориентированного на экономический рост премьер-министра Хаято Икеда, а председатель банка Сохэй Накаяма был одним из активных сторонников приверженца экономической экспансии Какуэя Танака в его борьбе за пост премьер-министра в 1972 году.

В годы высоких темпов роста, начиная с Корейской войны и заканчивая двумя нефтяными кризисами 1970-х годов, банковский мир Японии создал и укрепил, в сотрудничестве с МФ, БЯ и другими финансистами, например страховщиками, мощный и прибыльный круг компенсации в японских финансах. Этот круг доминировал в предоставлении промышленных кредитов, создавая и поддерживая сильный структурный уклон в сторону косвенного финансирования через корпоративный долг, заложенный под быстро дорожающую землю в рамках японской финансовой системы в целом. Таким образом, финансовый круг сыграл ключевую роль в поддержке тяжелой индустриализации с высоким уровнем заемных средств и поддержании политико-экономического господства «королевства банкиров» в Японии, в то время как глобальная финансовая система начала претерпевать более радикальные изменения.

В политическом мире конца XX века значение банковского дела было неоспоримым благодаря мощному положению в японской политико-экономической системе Дзэнгинкё наряду со сталелитейными и электроэнергетическими ассоциациями [Curtis 1988: 183–184]. Они обеспечивали критически важное прямое финансирование правящей Либерально-демократической партии, в то же время активно поддерживая политику заемного развития, от которой выигрывали ее влиятельные представители, занимавшиеся строительством и недвижимостью. Однако в 1970-х годах, когда японские финансовые рынки начали углубляться и расширяться благодаря растущей ликвидности, которую обеспечивали замедлившийся экономический рост и растущее внутреннее благосостояние, в финансовом мире появился новый центр власти в виде индустрии ценных бумаг.

Такие фирмы, как Nomura, Daiwa и Nikko, делали деньги на торговле и андеррайтинге акций и облигаций, как отечественных, так и зарубежных[82]. Изначально интересы крупнейших эмитентов ценных бумаг переплетались с интересами банков, особенно ПБЯ, через узконаправленные мини круги компенсации, такие как Комитет по организации выпуска облигаций (Кисай Кай), возглавляемый ПБЯ, а позднее — синдикатами по выпуску государственных облигаций [Calder 1993:29–30,164–167,214–218]. Однако индустрия ценных бумаг имела склонность к развитию и инновациям, которую не всегда разделяли банки, ориентированные на стабильность и избегающие риска. В 1980-е годы эти разногласия выливались в периодические конфликты, что в тех секторах японской политико-экономической системы, где доминировали круги компенсации, было редкостью [Rosenbluth 1989: 167–230]. И наоборот, система ценных бумаг, за исключением ПБЯ, не могла обеспечить такой основанный на личных и стабильных человеческих связях детальный финансовый мониторинг, какой обеспечивало классическое «королевство банкиров».

В конце 1970-х годов ориентированные на риск дилерские фирмы сыграли роковую роль в самом важном в политико-экономическом смысле изменении курса в послевоенной истории японской экономики — пересмотре в декабре 1979 года Закона о контроле за иностранной валютой и внешней торговлей[83]. Это событие, происшедшее всего за несколько месяцев до избрания Рональда Рейгана президентом США, открыло японским страховым компаниям и фирмам, специализирующимся на ценных бумагах, огромный новый рынок американских казначейских облигаций. Однако это также вызвало огромный отток японского капитала из того, что ранее было герметически закрытой, изысканно сегментированной и фундаментально стабильной внутренней финансовой системой. Эти потоки в итоге подорвали саму опору послевоенных финансов: систему земельных стандартов (точи хоньсэй), более подробно рассматриваемую в главе 5.

Результатом этого поистине исторического перенаправления средств стали появившиеся у банков огромные проблемы, включая неопределенность в их системах кредитного мониторинга и оценки, поскольку, сдувая перегретую стоимость местной недвижимости, на которой традиционно основывались кредитные решения банкиров, капитал перетек из отечественных активов в иностранные ценные бумаги. Однако банки, наряду со многими политиками и богатыми землей инвесторами, не смогли эффективно отреагировать на новые и динамичные изменения в инвестиционных стимулах, которые подразумевало это дерегулирование. По иронии судьбы их процессы оценки оказались в конце концов закостенелыми, затуманенными устаревшими критериями, а их уверенность в будущем опасно ослаблена доселе благополучными кругами компенсации в финансовой сфере.

В классический круг компенсации в японских финансах входили различные японские частные банки (городские, региональные и промышленные), страховые компании, государственные регулирующие органы (МФ и БЯ), капиталоемкие промышленные фирмы и значительная часть консервативного политического мира. Косвенными бенефициарами были и землевладельцы, поскольку традиционно для банковских кредитов требовался земельный залог. Этот круг существовал в течение более двух десятилетий благодаря сочетанию благоприятного внутреннего регулирования, высокого спроса на кредиты и международного финансового контроля, который поощрял высокий корпоративный леверидж, ограничивая при этом инвестиционные горизонты все более состоятельных отечественных потребителей отечественными активами — прежде всего недвижимостью.

Вслед за ослаблением государственного контроля над оттоком капитала в начале 1980-х годов японские вкладчики столкнулись с гораздо более широким спектром альтернативных инвестиций, чем тот, которым они пользовались ранее, — как это показано на рис. 4.3. В дополнение к земле, акциям и облигациям самой Японии теперь они получили возможность инвестировать в иностранные активы, чем и стали активно пользоваться[84]. Иностранные фондовые рынки выросли, а относительно менее привлекательные цены на землю в Японии упали, что быстро сделало связанные с землей кредитные портфели японских банков все более токсичными и подорвало их способность поддерживать инновации и рост. При этом вопрос проблемных долгов усугублялся неспособностью классической японской системы оценки кредитов, основанной на мониторинге главного банка, точно оценивать риск во все более изменчивой и нестабильной финансовой среде, созданной меняющимися внутренними рынками, упадком кейрецу и углублением глобальной финансовой интеграции.

Рис. 4.3. Финансовая либерализация: проблема внутренней политической экономики Японии

Источник: рисунок автора

В условиях системы земельных стандартов, требующей, чтобы залог вносился в форме недвижимости, отвлечение японских сбережений от земли к другим инвестициям создало японской политико-экономической системе далеко идущие структурные проблемы, которые вызвали менее благоприятную реакцию, чем могли бы предсказать чистые модели свободного рынка. Цены на землю начали падать, а институциональная власть японских банков, олицетворением которой была Дзэнгинкё, не позволила правительству спровоцировать обращение взыскания на растущие портфели токсичных, обеспеченных недвижимостью внутренних кредитов. На протяжении более чем одного поколения неспособность списать безнадежные кредиты продолжала препятствовать восстановлению Японии после взрыва пузыря недвижимости 1980-х годов. Проблемы японских банков также затрудняли массированную адаптацию Японии к глобальному экономическому давлению, потому что их ранее уместные функции разделения рисков препятствовали принятию риска отдельными корпорациями. Исчезновение предпринимательских банков долгосрочного кредитования во время и после азиатского финансового кризиса усугубило проблему структурной перестройки.

Японские банки долгосрочного кредитования были главным локомотивом инноваций и развития, а также чувствительным механизмом оценки кредитов на протяжении всего периода высоких темпов экономического роста после Второй мировой войны, начиная с Корейской войны и до начала 1970-х годов [Calder 1993: 134–173]. Тяжелый удар по ним нанес нефтяной кризис 1973 года, когда многие из их самых крупных промышленных клиентов неожиданно столкнулись с резким ослаблением рынков и даже банкротством, что привело к резкому общему сокращению японских капиталовложений. Еще один тяжелый удар был нанесен ПБЯ в 1979 году, когда строительство финансируемого им на 80 % завершенного нефтехимического комплекса в Иране стоимостью 3,2 млрд долларов было остановлено в результате иранской революции [Mirabile 1990: 300–301]. Тем не менее банки долгосрочного кредитования продолжали демонстрировать свой неординарный опыт реструктуризации в условиях нефтяного кризиса: в 1970–1980-х годах ПБЯ успешно реструктурировал несколько проблемных компаний, таких как Тоуо Soda Manufacturing, Nippon Soda, Keisei Electric Railway и химическая компания Chisso[85].

Несмотря на свой очевидный опыт, огромные межличностные связи, обширные информационные потоки, банки долгосрочного кредитования все же столкнулись с новой обременительной внешней средой, поскольку жестко регулируемая финансовая система Японии начала либерализироваться. Традиционно эти банки предоставляли средства для огромных сталелитейных заводов, нефтехимических предприятий и судостроительных верфей, сроки возврата средств которыми исчислялись десятилетиями, даже когда они привлекали деньги путем продажи одно: двух: трех- и пятилетних долговых обязательств [Packer 1994]. Пока процентные ставки оставались стабильными, такое несоответствие в сроках погашения было управляемым. Однако растущая ликвидность и волатильность как во внутренних, так и в международных финансах не позволяли рассчитывать на сохранение таких постоянных параметров. Подобно динозаврам, оказавшимся перед наступающим ледниковым периодом, банки долгосрочного кредитования, несмотря на их удивительную прозорливость и ловкость, сталкивались со все более серьезным давлением окружающей среды, включающим в себя растущую волатильность процентных ставок по депозитам на фоне усиливающейся конкуренции с долговыми обязательствами. Это новое давление угрожало самому их существованию[86].

Последней каплей стал азиатский финансовый кризис 1997–1998 годов. В ноябре внезапно обанкротился банк Hokkaido Takushoku, один из 20 крупнейших банков, который МФ когда-то объявило слишком большим, чтобы обанкротиться, а за ним последовал Yamaichi Securities, один из четырех крупнейших японских банков. Этот кризис привел в марте 1998 года к принудительному вливанию государственного капитала в различные японские банки, за которым в конце того же года последовала эффективная национализация LTCB и Nippon Credit Bank (NCB) [Sapsford 1998][87]. Теоретически национализация должна была продлиться как можно меньше времени, однако ее оказалось трудно остановить[88].

В 2000 году оба этих учреждения были проданы частному сектору обратно: LTCB — Ripplewood Group, конгломерату иностранных инвесторов [Tett 2003], a NCB — сначала японскому консорциуму (SoftBank и Orix Corporation, вместе с Tokio Marine и Fire Insurance), который, в свою очередь, продал его в 2003 году иностранным инвесторам Cerberus Group, которая, в свою очередь, в 2013 году перепродала его Barclays[89]. В 2002 году ПБЯ, поддавшись тому же влиянию, которое ранее погубило LTCB и NCB, попытался спастись путем слияния под давлением с банками Dai-Ichi Kangyo и Sanwa, образовав банк Mizuho, который был действительно слишком велик, чтобы обанкротиться[90].

Исчезновение банков долгосрочного кредитования оставило в японской финансовой системе зияющую дыру, ощущения от которой сохранятся в Японии в течение десятилетия или более. Был уничтожен важный механизм оценки кредитоспособности и важнейший двигатель инноваций, благодаря дальновидности которого в послевоенные годы удавалось развивать новые отрасли промышленности. С гибелью ПБЯ исчез один из самых важных нейтральных координаторов коллективных действий в японской политико-экономической системе. В результате Япония осталась лицом к лицу с более жестким и бюрократизированным измерением своей банковской системы, лишившись при этом финансовых институтов с наиболее глубоким пониманием динамики низового уровня промышленности и грядущих изменений.

Некоторые из лучших предпринимателей и финансовых аналитиков из банков долгосрочного кредитования ушли в новую поросль венчурных предприятий, которые начали появляться по всей Японии, что привело к короткому замыканию в работе устоявшихся коммерческих банков, переполненных токсичными кредитами[91]. Некоторые из этих предприятий, такие как Rakuten, основанная бывшим руководителем ПБЯ Хироси Микитани, были очень успешными, и их истории подробно рассматриваются в главе 10[92]. Другие, как Livedoor, основанная Такафуми Хорие, прозванным в народе Хориемон, поддались соблазнам нового, более свободного финансового мира и потерпели неудачу. Таким образом, сеть и опыт тех, кто был погружен в долгосрочный опыт кредитных банков, продолжали жить. Однако гибель этих институтов привела к критическим издержкам для японской финансовой системы в целом, в конечном итоге укрепив продолжающееся господство классического «королевства банкиров» и его статичных кругов компенсации — конфигурации, структурно нечувствительной к микроэкономическим рискам и, следовательно, не склонной к инновациям.

К началу XXI века Япония осталась с жесткой, но хрупкой внутренней финансовой системой, в которой доминировал круг компенсации, избегающий принятия риска, способствующего необходимым структурным преобразованиям. Важнейший двигатель инноваций в классической системе — банки долгосрочного кредитования — исчез, хотя механизмы кредитного мониторинга, заложенные в системе главных банков, разрушались. Развивающаяся система подвергла страну новому мощному международному финансовому давлению в связи с отменой валютного контроля, который традиционно изолировал отечественных инвесторов от сложной проблемы выбора глобально ориентированных активов. Новая изменчивая среда перечеркнула многие старые ориентиры и институты, но не дала оставшимся отечественным финансовым субъектам адекватных стимулов для адаптации к новым вызовам и сделала нежизнеспособными таких традиционных новаторов, как банки долгосрочного кредитования.

Японские финансовые круги компенсации продолжали направлять значительные внутренние сбережения Японии в недвижимость и капиталовложения, обеспеченные землей внутри страны, как они делали это на протяжении полувека, даже когда цены на эту землю после 1990 года начали обваливаться. Что еще хуже, либерализация ограничений на внешние финансовые инвестиции в 1980-х годах не смогла предоставить внутренним японским банкам и специализирующимся на ценных бумагах фирмам четких параметров для адаптации к новым глобальным давлениям и возникающим внутренним проблемам. Интернационализация 1980-х годов по иронии судьбы помогла подготовить почву для провинциальной, ориентированной вовнутрь стагнации на протяжении двух последующих десятилетий, причем проблема усугублялась внутренними кругами компенсации, которые рассеивали краткосрочный риск сохранения все более неблагоприятного и опасного статус-кво.

На протяжении более чем столетия финансовые события играли центральную роль в определении всего курса японской политической экономии. Начиная с дефляции Мацуката 1880-х годов и до взрыва финансового пузыря Хэйсэй в начале 1990-х годов, частные банки в сотрудничестве с правительством поставляли капитал и снижали корпоративные риски, что позволило таким капиталоемким отраслям, как сталелитейная, судостроительная и нефтехимическая промышленность, быстро развиваться, используя высокий леверидж. Система земельных стандартов, при которой компании брали кредиты под залог недвижимости, стоимость которой постоянно росла, помогла сделать этот мощный финансовый рычаг рациональным и снизить связанные с ним экономические риски.

Таким образом, был сформирован неявный круг компенсации между банкирами, промышленниками, инвесторами в недвижимость и консервативными политиками, которые поддерживали и стимулировали процесс быстрого экономического роста Японии. Японская ассоциация банкиров, Дзэнгинкё, находясь в центре этого круга, помогала координировать процентные ставки с БЯ и МФ, и ее центральная роль оправдывала название круга — «королевство банкиров». Сеть также помогала направлять кредитные потоки. Банки долгосрочного кредитования, стоящие на нейтральной полосе между промышленными планировщиками из MITI и «королевством банкиров», обеспечивали небольшую долю инновационного импульса.

Дзэнгинкё также действовала более узко, как меньший, но более институционализированный круг компенсации, играя важную роль в андеррайтинге и покупке государственного долга, а также выступая посредником в решении ряда вопросов регулирования между правительственными бюрократами и своими собственными членами. Пока японская финансовая система оставалась закрытой от мира, этот механизм работал как часы. Учитывая наличие валютного контроля и нормативных ограничений на иностранные инвестиции, все более состоятельные отечественные инвесторы были лишены привлекательных зарубежных альтернатив внутренним инвестициям в землю, которые занимали центральное место в преобладающей и очень замкнутой финансовой системе, основанной на земельных ресурсах.

В 1980–1990-е годы финансовая либерализация в Японии, а также углубляющаяся глобализация международных финансов в целом привели стабильную динамику основного японского круга компенсации и соответствующие системы кредитного мониторинга его банковских участников в болезненное замешательство. Японские инвесторы, поощряемые занимающимися ценными бумагами компаниями, начали вкладывать средства по всему миру, обнаружив, что отечественные активы недвижимости, раздутые финансовым пузырем Хэйсэй 1980-х годов, становятся все более непривлекательными. Цены на землю в Японии рухнули. Однако совместная система регулирования «королевства банкиров», в которой доминировала статичная система сопровождения МФ, препятствовала переоценке и реструктуризации существующего внутреннего порядка, который в достаточной степени реагировал на глобальное экономическое влияние.

Такая внутренняя ригидность — усиленная по иронии судьбы неформальным корпоративным распределением рисков, ограниченной прозрачностью и моральным риском правительственных указаний — препятствовала взысканию безнадежных долгов и сделала доминирующую финансовую систему опасно токсичной, что в конечном итоге поставило под угрозу жизнеспособность множества банков. Начали появляться новые формы прямого финансирования, однако после краха банков долгосрочного кредитования они оказались под угрозой по причине неразвитости механизмов оценки кредитов в Японии. Таким образом, вызванная кругами компенсации ригидность финансовой системы помогла спровоцировать затяжную стагнацию, от которой японская экономика страдает уже несколько десятилетий.

На протяжении многих лет круги компенсации играли в финансовой сфере роль двуликого Януса: как положительную, так и отрицательную. Так, в годы высоких темпов экономического роста они снижали риски, способствуя бурным капиталовложениям и успешной тяжелой индустриализации в рамках Плана удвоения доходов. Однако, как ни странно, эти же круги затушевывали риск и усугубляли жесткость, что было обусловлено их парадоксальным вето на перемены, когда в последующие «потерянные десятилетия» возникла необходимость в структурных реформах. Самый инновационный элемент классической финансовой системы — банки долгосрочного кредитования — пал жертвой финансовой либерализации. Японские банки и их регуляторы, благодаря порочной динамике сотрудничества и неадекватному механизму оценки рисков, таким образом, препятствовали динамичному национальному ответу Японии на глобализацию, которая стала столь необходимой в начале XXI века. Благодаря этому процессу финансы помогли ускорить нисходящее движение по спирали от успеха к стагнации, от которой Япония страдает уже несколько десятилетий.

Земля, как и энергия и продовольствие, является одной из чувствительных сфер дефицита и уязвимости Японии — более того, возможно, самой фундаментальной из всех. Экономическая роль земли на протяжении всей современной истории тесно связана с финансами, причем в этой экономической роли она часто служит мощным инструментом для формирования кредитов. Вся Япония, в конце концов, размером не больше Калифорнии, однако ее население в три раза больше, и на нее приходится двенадцатая часть мирового ВВП, в основном за счет обрабатывающей промышленности. Структура и функционирование японской политико-экономической системы в значительной степени обусловлены давлением большого населения, усиленным быстрым экономическим ростом, который продолжался более века и подпитывался финансами, на болезненно ограниченных участках земли. Парохиализм и ригидность современной японской политики перед лицом давления глобализации уходят своими корнями в земельную политику, которая связывает национальные структуры стимулов и финансовое благосостояние больше с такими местническими целями, как повышение стоимости недвижимости и местное строительство, чем с инновациями или международной торговлей.

Мощное давление населения на территорию Японии здраво воспринимается японцами, которые инстинктивно характеризуют свою страну, несмотря на ее материальное благополучие, как семай кюни (узкую нацию), лишенную ресурсов. Действительно, есть несколько крупных стран, более перенаселенных, чем Япония: Бангладеш, Южная Корея, Нидерланды, Бельгия и несколько таких, как Сингапур, городов-государств, но Япония, тем не менее, по-прежнему занимает десятое место среди самых густонаселенных крупных государств планеты: 348 человек на квадратный километр[93].

Нехватка земли в Японии усугубляется тем, что это страна гористая, что осложняет как сельскохозяйственную, так и промышленную деятельность, не говоря уже об обычной жизни. Действительно, топографически пригодны для жилья только около 21 % территории Японии, по сравнению с 49 % в США, 62 % во Франции и 64 % в Великобритании и Германии [94]. Единственная другая крупная и густонаселенная страна, столь же гористая, как Япония, — это соседняя Южная Корея.

Ни высокая общая плотность населения, ни горный рельеф Японии не могут полностью объяснить характерные особенности землепользования и земельной политики. Тем не менее эти физические характеристики помогают создать характерный и предсказуемый экономический тренд: они делают пригодную для жизни и пахотную землю дефицитным ресурсом, который влиятельные группы японского общества, естественно, стремятся контролировать и распределять, не обращая внимания на более широкие и общемировые проблемы.

Физическая нехватка земли лежит в основе старинного и важного принципа точи хонсэй (система земельных стандартов). Этот принцип, в свою очередь, с VIII века является основой японского политико-экономического мышления и одним из приоритетов как государственных, так и частных лиц, принимающих решения по всей стране[95]. Однако с 1950-х годов эта система стала активно использоваться в интересах экономического развития и, наконец, для спекуляций, подталкиваемых политически заданными финансовыми стимулами, о которых говорилось ранее. Земельная политика в значительной степени способствовала тому, что в 1950–1970-х годах японские промышленные компании избегали высокой зависимости от иностранных займов и в то же время инвестировали и быстро развивались. Напротив, земельная политика также стимулировала взрывное кредитование, которое создало экономический пузырь 1980-х годов, привело к его краху и последовавшему за ним «потерянному десятилетию».

Драматическая история недавнего прошлого имеет давние корни. Начиная с периода Нара, когда зарождалась собственность на недвижимость, значительные земельные участки принадлежали могущественным буддийским храмам и синтоистским святыням. В остальном вплоть до конца эпохи Эдо в 1868 году недвижимостью в основном владело само государство, включая различных участников процесса владения. Использование земли в качестве залога для получения кредитов началось в эпоху Эдо (1603–1868), но получило широкое распространение в эпоху Мэйдзи (1868–1912), когда индустриализация Японии стала набирать обороты [Saito 2009].

Промышленники в эпоху Мэйдзи стали владеть землей как надежным запасом ценности, а не просто товаром для обмена. Они занимали деньги и вкладывали прибыль от своих предприятий в недвижимость, чтобы обеспечить будущему развитию финансовый леверидж, тем самым сводя к минимуму необходимость в иностранных займах, которая была характерна для большинства других развивающихся стран. Таким образом, земельный стандарт был системно интегрирован в основы современного японского экономического роста, одновременно придавая узконациональный уклон японским подходам к развитию за пределами Японии. Эта предвзятость усугублялась валютным контролем, который препятствовал перетеканию изначально дефицитного капитала в более выгодные сферы применения за рубежом.

Одной из основных причин того, что земля играет в современной Японии столь важную роль в качестве средства накопления экономической стоимости, является то, что банки традиционно рассматривают ее в качестве основной формы обеспечения кредитов, что отражает связь между землей и финансами, которая приобретала все большее значение после начала индустриализации в конце XIX века. Закон о банках долгосрочного кредитования 1952 года прямо требовал предоставления земли в качестве залога по всем кредитам, выдаваемым на срок более шести месяцев. Политики и бюрократы усиливают это предвзятое отношение, отказываясь санкционировать альтернативные процедуры финансирования. Зависимость фирм от банковского финансирования, в отличие от выпуска ценных бумаг, также косвенно усиливает ориентацию на стандарт стоимости земли, который был классическим еще до индустриальной эпохи.

Политико-экономические последствия системы земельных стандартов очевидны, и это сформировало мощные группы сторонников ее сохранения. Самое важное, что эта система дала крупным компаниям со значительными земельными активами подушку безопасности, которая побуждала их агрессивно осуществлять капиталовложения, которые в противном случае могли бы считаться безрассудными. Например, в начале 1990-х годов компания NTT имела земельные активы, рыночная стоимость которых превышала балансовую стоимость почти на 145 млрд долларов; у Tokyo Electric Power аналогичная подушка составляла около 61 млрд долларов, у Toyota — 46 млрд долларов, у Kansai Electric Power — 39 млрд долларов [Noguchi 1990].

Государственная политика Японии в 1950–1990-е годы была направлена на поддержку системы земельных стандартов двумя синергетическими способами: повышением спроса на землю и ограничением предложения. Следствием этого в контексте быстрого экономического роста Японии в послевоенные годы стал взрывной рост цен на землю, выраженный в нескольких простых данных статистики:

(1) В то время как товар, который в 1956 году стоил 1 доллар оптом, в 1990 году стоил 2 доллара, единица городской земли, стоившая 1 доллар в 1956 году, в 1990 году стоила 145 долларов [Tsuru 1993: 160];

(2) За один год (1987) прирост корпоративного капитала, полученный в результате роста цен на землю, составил 416 трлн иен для Японии в целом, что примерно на 20 % больше, чем весь ВВП Японии в том же году [Там же];

(3) В момент своего максимума стоимость земли внутри Императорского дворца в Токио превышала стоимость всего штата Калифорния [Werner 2003: 89].

Что касается спроса, то экспансионистская денежно-кредитная политика, равно как и высокая концентрация в фискальной сфере расходов на общественные работы в государственном бюджете Японии, естественным образом повысила спрос на активы недвижимости[96]. Поддержка цен на сельскохозяйственную продукцию также косвенно увеличила скрытую стоимость сельскохозяйственных угодий[97]. Повышали ее и юридически четко сформулированные требования к земельному залогу, например, предусмотренные Законом о банке долгосрочного кредитования 1952 года[98]. Рост цен на землю, в свою очередь, обеспечил залог для расширенных банковских кредитов для поддержки капиталовложений, способствуя характерному для Японии политико-экономическому поведению «инвестируй, затем экономь», что мощно ускорило экономический рост без значительных иностранных заимствований.

Роль японского правительства в ограничении предложения земли, доступной для застройки, и, следовательно, ускорении роста цен на землю сводилась большей частью к бездействию. Оно проводило первоначальную политику, стимулирующую концепцию земли как актива, а затем до начала 1990-х годов не вмешивалось, руководствуясь логикой, что оно не может ничего сделать, не нарушив конституционные положения, гарантирующие право на владение собственностью как неприкосновенное [Tsuru 1993: 164]. Центральную ответственность за ограничение предложения земли, доступной для застройки, несли три направления политики: (1) Закон об аренде земли и домов; (2) система налогов на наследство; и (3) система налогов на недвижимость, особенно налог на фиксированные активы.

Закон об аренде земли и домов косвенно повысил цену на землю благодаря установленным им значительным правам арендаторов. Возможности землевладельца по выселению арендаторов были сильно ограничены, что затрудняло быструю и оперативную продажу земли в случае быстрого роста цен. Налог на наследство, хотя, в принципе, и вынуждает продавать землю из-за высоких ставок при передаче от поколения к поколению, в действительности был изменен практикой оценки земли для целей налогообложения лишь на 70–80 % от государственной базовой цены, которая сама по себе составляла лишь около 70 % от рыночной цены [Noguchi 1994: 24–25].

Современная японская система налогообложения недвижимости, ставки которой оставались на удивительно низком уровне на протяжении большей части периода после Второй мировой войны, является третьей опорой старинного порядка точи хонсэй, который так глубоко определил политико-экономическое развитие Японии. Цены на недвижимость в Японии традиционно были очень высокими, но доходы от налогов на нее, тем не менее, были намного ниже, чем в США или Великобритании[99]. Эффективная ставка налога на недвижимость снизилась до 0,05 % от рыночной стоимости земли, по сравнению со ставкой, близкой к 1,00 %, в других развитых странах [Tsuru 1993:161]. Высоко децентрализованная система налогообложения недвижимости, в которой основная ответственность за определение уровня налогов возлагается на местные органы власти, которые, как правило, особенно благосклонны к интересам, связанным с недвижимостью, была создана в 1950 году в рамках налоговых реформ, рекомендованных Миссией Шоупа времен оккупации [Inamoto et al. 2009: 65].

Позиционирование земли как привилегированного актива было также усилено рядом политических шагов по введению благоприятного налогового режима для сельскохозяйственных угодий, что увеличило спрос, сократило предложение и взвинтило общие цены на землю. Эти меры поддержки начались в 1964 году [Kabeya, Itaba 2009: 80], включали в себя Закон об экологизации производства (Сейсан Рёкути Хо) 1974 года [Там же: 82] и Постановление о снижении цен (Йорей Генгаку Сейдо) 1976 года [Там же].

По этим законам городское развитие ограничивалось на некоторых территориях на 30 лет, что искусственно ограничивало предложение земли для городского развития и оказывало повышающее давление на превалирующие цены на землю [Там же: 85]. Снижение налога при передаче земли в наследство также в течение многих лет способствовало поддержанию высоких цен на землю.

В конце 1980-х годов, когда рост цен на землю ускорился, стало усиливаться общественное давление с требованием сдержать его. В 1989 году был принят Основной закон о земле (Тоти Кихонхо), призванный ограничить спекуляцию землей и повысить налоги на нее до уровня, отражающего динамику цен на землю в реальном секторе экономики. В 1992 году вступил в силу налог на стоимость земли, а в 1994 году были сокращены налоговые льготы на сельскохозяйственные земли в городских районах [Morinobu 2006; Ministry of Finance 2010].

Эти меры помогли затормозить и в конечном итоге обратить вспять неумолимый рост цен на землю, продолжавшийся со времен Корейской войны. Тем не менее с точки зрения политики эти шаги были незначительными. Они практически не изменили основную позицию, в которой предпочтение отдавалось земельным активам и их развитию, а более глобальным стимулам отдавался меньший приоритет.

Как указывалось ранее, система земельных стандартов, укорененная в географической конфигурации Японии с ее неизбежным давлением народонаселения и необходимости достижения финансового благополучия на ограниченном пространстве, неоднократно проявляла себя на протяжении всей истории Японии. Эта давняя тенденция была усилена широким спектром законодательных актов и административных указаний со стороны бюрократии, начиная с первых послевоенных лет. Например, политика общественных работ и поддержки цен на сельскохозяйственную продукцию увеличила спрос на недвижимость. В то же время налоговые ограничения на развитие сократили предложение.

Система земельных стандартов также оказалась мощным инструментом для развития кредитов. Разрушенная в войну держава с возродившимися после войны экономическими амбициями, Япония отчаянно стремилась к быстрому прогрессу, но без излишней зависимости от остального мира. Система земельных стандартов оказалась мощным инструментом для стимулирования этих усилий, поддерживая и узаконивая уникальный подход к капиталовложениям и экономическому росту по принципу «инвестируй, потом экономь» [Metzler 2013: 220][100].

После сокращения расходов по «плану Доджа» и последовавшего экономического бума времен Корейской войны Япония поддерживала относительно высокий базовый уровень внутренних сбережений. Одной из ключевых задач развития стала мобилизация этих сбережений, а затем их использование для быстрого строительства заводов и инфраструктуры. В отличие от общепринятого мнения, это не было просто вопросом фиаско MITI в области развития [Johnson 1982]. Земельный стандарт стал важнейшим связующим звеном, обеспечив залоговую базу, стоимость которой постоянно росла, что также оправдывало банковское кредитование, основанное на расширенных активах. Стимулирующее воздействие роста цен на землю на японские капиталовложения в течение десятилетий высоких темпов роста с 1955 по 1990 год хорошо видно на рис. 5.1. Также очевидно и дефляционное давление, оказываемое падением цен на землю с начала 1990-х годов.

Рис. 5.1. Капитальные инвестиции, цены на землю и соотношение заемных и собственных средств в послевоенной Японии, 1955–2010 гг.

Источники: Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 22–20 Urban Land Price Index — All Urban Land, 6 Major Cities and excluding 6 Large Cities (1955–2005), Historical Statistics of Japan [for 1955–2005]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 17–12 Urban Land Price Index, Japan Statistical Yearbook 2015 [for 2006–2010]; Ministry of Finance Policy Research Institute, Assets, All Industries (except Finance and Insurance), Liabilities, All Industries (except Finance and Insurance), Investment in plant and equipment and inventories, Financial Statements Statistics of Corporations by Industry, Quarterly.

Примечания: 1) Капитальные инвестиции здесь определяются как инвестиции в основные средства, исключая программное обеспечение, за 1955–2000 гг. и инвестиции в основные средства, включая программное обеспечение, за 2001–2010 гг.; 2) Соотношение заемных и собственных средств определяется как (ликвидные обязательства + постоянные обязательства) ÷ (общие активы — общие обязательства), рассчитано автором на основе данных МФ; 3) Данные за IV квартал используются здесь для представления финансового положения на конец года.

Динамика взаимодействия цен на землю и капитальных инвестиций также имела серьезные последствия для японского развития. Когда цены на землю росли, их синергетическое взаимодействие с капитальными инвестициями создавало большие всплески корпоративных инвестиций, большая часть которых была обеспечена за счет значительных заимствований внутренних банков. Например, в начале 1960-х годов, после объявления о Плане удвоения доходов, капитальные инвестиции превысили 4 % ВВП, а рост цен на коммерческую землю достигал 21 % в год[101]. Эти стимулированные недвижимостью всплески капиталовложений стали, как показано на рис. 5.2, одним из важнейших факторов экономического роста Японии, экономика которой гораздо меньше зависит от экспорта, чем у ее соседей по Северо-Восточной Азии[102].

Рис. 5.2. Доля капитальных инвестиций в ВВП и коммерческие цены на землю, 1955–2010 гг.

Источники: Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 22–20 Urban Land Price Index — All Urban Land, 6 Major Cities and excluding 6 Large Cities (1955–2005), Historical Statistics of Japan [for 1955–2005]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 17–12 Urban Land Price Index, Japan Statistical Yearbook 2015 [for 2006–2010]; Ministry of Finance Policy Research Institute, Investment in plant and equipment and inventories, Financial Statements Statistics of Corporations by Industry, Quarterly; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 3–1 Gross Domestic Expenditure (At Current Prices, At Constant Prices, Deflators) — 68SNA, Benchmark year — 1990 (C. Y. 1955–1998, F.Y 1955–1998), Historical Statistics of Japan [for 1955–1998]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 3–1 Gross Domestic Product (Expenditure Approach) At Current Prices, Japan Statistical Yearbook 2016 [for 1999–2010].

Примечания: номинальные показатели ВВП используются здесь по двум причинам: 1) правительство Японии представляло данные по реальному ВВП до 1998 года в рыночных ценах 1990 г., а после 1998 г. — в рыночных ценах 2005 г.; 2) объемы капиталовложений были представлены в номинальном выражении.

На протяжении более ста лет быстрого экономического роста Японии, начиная с дефляции Мацуката в 1880-х годах и заканчивая взрывом огромного пузыря на рынке недвижимости в начале 1990-х годов, цены на недвижимость непрерывно росли быстрыми темпами, намного быстрее, чем доходы потенциальных покупателей жилья, и тесно коррелировали с банковским кредитованием, как показано на рис. 5.3. Эта модель, с точки зрения потребителей, как ни парадоксально, практически не встречала возражений со стороны основных политических сил. В то же время она пользовалась активной поддержкой правящей ЛДП, несмотря на ее неэгалитарные последствия для японского демократического общества. Японская недвижимость, в конце концов, служила для своих владельцев двум целям: (1) как надежное средство накопления; и (2) как удобный залог для банковских кредитов. На протяжении всего периода высоких темпов роста земля приносила более предсказуемое вознаграждение, чем более гибкие или космополитичные варианты активов, как в стране, так и за рубежом.

Эта глубокая и синергетическая политико-экономическая взаимосвязь между экономическим ростом, финансовым рычагом, ценами на землю и стабильным консервативным политическим господством сохранялась до тех пор, пока контроль над движением капитала отгораживал японскую финансовую систему от остального мира. Однако конец изоляции принес с собой роковые перемены. Как показано на рис. 5.3, 1991 год — всего через десять лет после отмены валютного контроля — стал ключевым и переломным как в отношении цен на землю, так и в отношении роста ВВП на душу населения. Начиная с 1991 года, когда капитал все больше направлялся из Японии, а не в отечественные активы, цены на землю начали стремительно падать, и эта тенденция сохранялась на протяжении более чем двух десятилетий. Хотя ВВП на душу населения заметно не уменьшился, темпы его роста резко упали.

Рис. 5.3. Цены на землю, банковское кредитование и ВВП на душу населения в сравнительной перспективе, 1955–2013 гг.

Источники: Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 22–20 Urban Land Price Index — All Urban Land, 6 Major Cities and excluding 6 Large Cities (1955–2005), Historical Statistics of Japan [for 1955–2005]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 17–12 Urban Land Price Index, Japan Statistical Yearbook 2015 [for 2006–2010]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 3–1 Gross Domestic Expenditure (At Current Prices, At Constant Prices, Deflators) — 68SNA, Benchmark year -1990 (C. Y. 1955–1998, F. Y. 1955–1998), Historical Statistics of Japan [for 1955–1998]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 3–1 Gross Domestic Product (Expenditure Approach) At Current Prices, Japan Statistical Yearbook 2016 [for 1999–2013]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 2–1 Total Population В 1920–2013, Japan Statistical Yearbook 2015; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 14–3-a Assets and Liabilities of Domestically Licensed Banks — Banking Accounts (1975–2005), Historical Statistics of Japan [for 1975–2005]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 14–2 Assets and Liabilities of Domestically Licensed Banks A Banking Accounts, Japan Statistical Yearbook 2011 [for 2006–2009]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau 14–2 Assets and Liabilities of Domestically Licensed Banks A Banking Accounts, Japan Statistical Yearbook 2014 [for 2010–2013].

Нам уже приходилось видеть, к каким разрушительным последствиям для банков Японии и для обычных инвесторов привела преобладавшая в период высоких темпов роста экономики тесная связь между землей и финансами в последние годы этого роста. До взрыва пузыря недвижимости в 1990-х годах, однако, как предприятия, так и состоятельные люди, желающие взять деньги взаймы, постоянно ставили в приоритет обладание землей. Поскольку в период высоких темпов роста экономики земля была в дефиците и являлась ценным корпоративным активом, инвесторы заставляли расти цены на недвижимость все выше и выше, в результате чего она становилась все более недоступной для многих граждан, даже для приобретения в качестве жилья. Как видно из рис. 5.3, с середины 1950-х годов до 1990 года рост цен на землю постоянно опережал рост ВВП на душу населения. Так, система земельных стандартов усугубила начавшийся крен в сторону владения землей для спекулятивного и промышленного использования крупными корпорациями в ущерб приобретению индивидуального жилья. Крупные промышленные и торговые компании все больше вытесняли покупателей такого жилья и мелких инвесторов.

Традиционная модель неуклонного роста цен на землю, постоянно превышающая рост доходов населения, сошла на нет после взрыва в 1990 году японского макроэкономического пузыря. К 2010 году цены на землю коснулись долгосрочной линии тренда роста ВВП на душу населения, поскольку инвесторы устремились к альтернативным активам, включая казначейские векселя США и другие иностранные ценные бумаги. Либерализация валютного контроля в конце концов позволила японским резидентам расширить свои инвестиционные горизонты до пределов всего мира.

Таким образом, сверхприбыли от системы земельных стандартов, обусловленные ростом спроса и ограничением инвестиционных возможностей, в основном сошли на нет. Тем не менее сам стандарт в значительной степени остался на месте по причине институциональной негибкости и политико-экономических издержек, связанных с деформацией устоявшегося круга компенсаций. Таким образом, земельные круги продолжали оказывать глубокое влияние на общее функционирование японской политико-экономической системы, хотя и с прямо противоположными последствиями для ее развития по сравнению с предыдущей моделью. Реальный экономический рост составлял в среднем 4,4 % в течение десятилетия 1980-х годов, но снизился до 1,5 % в 1990-х годах после взрыва пузыря и до всего 0,6 % в 2000-х годах[103]. Снижение цен на недвижимость, несмотря на решительные усилия по поддержке со стороны банков, застройщиков и правительства, стало как основной причиной, так и следствием двадцати лет стагнации.

Конечно, в довоенной Японии временами преобладали высокие темпы экономического роста и быстрое повышение цен на землю, особенно во время и сразу после Первой мировой войны. Однако эта модель активного и систематического инвестирования в землю — вместе с парохиальной структурой стимулов для бизнеса и бюрократии, которая сопровождала институционализированный земельный стандарт, — получила гораздо большее, чем когда-либо ранее, развитие в Японии периода высоких темпов экономического роста после Второй мировой войны благодаря тому, что она способствовала расширению финансовых левереджей. Предложение и спрос на недвижимость стали гораздо более систематически формироваться политикой, чем когда-либо ранее.

Эта историческая модель, сложившаяся после Второй мировой войны, в значительной степени была обусловлена дополнительным каталитическим фактором в политико-экономическом уравнении земельного стандарта: появлением партийных политиков, ориентированных на недвижимость. Эту модель олицетворял Какуэй Танака, который играл ключевую роль в определении земельной политики на протяжении почти четырех десятилетий[104]. В частности, в 1960–1970-х годах такие фигуры поддерживали как стимулирующую макроэкономическую политику, так и ряд отраслевых мер, поддерживающих цены на землю путем ограничения предложения городских земель под застройку.

Конечно, раньше тоже появлялись ориентированные на недвижимость политики — такие, как Такаси Хара во времена демократии Тайсё до Второй мировой войны[105]. Однако в первое десятилетие после этой войны они приобрели гораздо большее влияние, чем прежде. На это подействовало три фактора:

(1) роспуск Министерства внутренних дел в конце 1947 года;

(2) появление вскоре после этого нового и плохо институционализированного Министерства строительства, на которое политики могли легко оказывать влияние; и (3) внезапное ускорение в 1951 году государственных доходов и экономического роста, подпитываемого бумом Корейской войны.

В совокупности эти три фактора создали для политического предпринимательства на стыке строительства и управления земельной политикой огромные новые возможности. В условиях обострения фракционной и партийно-политической конкуренции у ее участников появились сильные стимулы использовать предприятия в сфере недвижимости как инструмент привлечения необходимых для политической поддержки средств, а также для личного обогащения. Земельный стандарт, ранее принятый крупным бизнесом, также получил мощное государственно-правовое содействие, несмотря на его негативные последствия для новых фигурантов рынка жилья и сделок с этим жильем на вторичном рынке.

В условиях экономического роста, продолжавшегося четыре десятилетия с середины 1950-х до 1990-х годов, экономические стимулы были предельно ясны: крупные частные компании должны инвестировать в недвижимость, а затем использовать быстро дорожающие активы в качестве залога под кредиты, финансирующие амбициозные капиталовложения в промышленность. Чтобы сделать эти капиталовложения более эффективными, необходима вспомогательная инфраструктура, создаваемая в основном за счет строительства новых объектов. Содействие этому строительству было коллективной обязанностью бюрократов и политиков, которые утверждали и формировали соответствующие государственные бюджеты.

Политики сыграли решающую роль в реализации крупных государственных инфраструктурных проектов — строительства портов, аэропортов и автомагистралей. Это, в свою очередь, сделало экономически оправданными в годы высоких темпов развития массовые частные инвестиции в сталелитейную, нефтехимическую и судостроительную промышленность. У членов парламента также имелись сильные личные стимулы стать инициаторами подобных действий. В конце концов, инвестиции в государственные стройки, связанные с промышленностью, оказывали мощное стимулирующее воздействие на местные цены на землю, что приносило выгоду бизнесменам, поддерживающим политиков, а также помогало сторонникам строительных компаний и местным сообществам.

Примером тому стали огромный производственный комплекс Nippon Steel в Кимицу (префектура Тиба), а также массивные нефтехимические комплексы на побережье Внутреннего моря, включающие в себя порты, шоссе и железнодорожные линии, а также предприятия тяжелой промышленности. В таких случаях политические стимулы были в значительной степени связаны с императивами высокоскоростного экономического роста, несмотря на такие негативные социальные последствия, как загрязнение воздуха и воды. Многие политики и бизнесмены, очарованные привлекательностью внутренних инвестиций в недвижимость, устанавливали между собой все более тесные связи и часто становились недальновидными в отношении международных проблем, даже когда в мире за пределами Японии начинала понемногу разворачиваться глобализация [Ferguson et al. 2010].

Связанные с землей политико-экономические связи углублялись начиная с 1960-х годов — как раз в тот период, когда экономические отношения на Западе становились все более многонациональными. Однако истоки японского земельного стандарта (точи хоньсэи), на котором базируются сегодняшние связанные с недвижимостью круги компенсации, тянутся в прошлое более чем на 1200 лет. В свете устойчивого на протяжении более ста лет Новейшего времени экономического развития, которое началось в конце дефляции Мацуката (1882–1885), ускорилось после Второй мировой войны вплоть до взрыва пузыря Сёва и Хэйсэй (1987–1990) и вызвало рост цен на землю, японская элита делала все более высокие ставки. Как показано на рис. 5.4, группы с необычайно широким диапазоном интересов — почти полностью внутренних — объединила общая заинтересованность в стабильных и растущих ценах на землю в стране, вне зависимости от больших социальных издержек и упущенных возможностей для усиления глобальной интеграции. Интересы глубоко сплелись в годы высоких темпов экономического роста, когда стабильные цены на землю, защищенные регулированием и фискальной экспансией, являлись общим мотивом для сотрудничества.

Естественными ранними бенефициарами японской земельной политики, особенно в ее варианте, реализованном после Второй мировой войны, когда вокруг крупных японских городов начали появляться пригороды, оказались застройщики [Woodall 1996: 25–50]. Многие из этих предпринимателей — Йосиаки Цуцуми, президент компании Seibu Railway [Downer 1994:386–391], Кейта Гото из Tokyu Group [Sakanishi 2001] и Кенджи Осано, президент автотранспортного конгломерата Kokusai Kogyo [Saki 1986] — были заняты в транспортном секторе, а также в гостиничном бизнесе. Из роста цен на землю они извлекли выгоду, занявшись такими направлениями предпринимательства, как железнодорожный и автомобильный транспорт, предполагающие как значительные закупки недвижимости, так и синергетическое стимулирование роста цен на отечественную землю. Налоговое, зональное и сопутствующее регулирование, а также распределительные льготы, предоставляемые за счет бюджета общественных работ, обусловили тесные общие интересы этих застройщиков с политиками, бюрократами и другими бизнесменами более традиционного толка.

Рис. 5.4. Круги компенсации в земельной политике

Источник: рисунок автора

Примечание: НТК — неспециализированная торговая компания

В тесном сотрудничестве с застройщиками работали крупные и мелкие строительные компании Японии, которые значительно преуспели в годы высоких темпов экономического роста. В конце концов именно они реализовывали реальные строительные проекты. Такие компании-лидеры, как Kajima Corporation, Kumagai Gumi и Nishimatsu Construction, стали одними из ведущих предприятий Японии. Более мелкие фирмы, тем не менее, нередко играли в местном масштабе важную роль, особенно для членов местных парламентов, и часто были центральными участниками проектов строительства общественных сооружений, которые ценились такими политиками и их избирателями.

В области земельной политики правительство сыграло мощную роль в поддержании и укреплении кругов компенсации, как путем регулирования развития собственности, так и путем предоставления распределительных льгот, особенно посредством разрешения общественных работ. Консервативные политические союзники застройщиков и строительных компаний, возглавляемые Какуэем Танака, имели параллельные и синергетические интересы с этими фирмами в обоих измерениях. Поскольку технически они были правительственными чиновниками, политики могли помогать формировать контуры регулирования, особенно в таких ведомствах, как Министерство строительства. Там они воздействовали на бюрократические регуляторы, как через влияние на кадровые назначения, так и путем подготовки «посадочных мест» для бывших чиновников после выхода тех в отставку.

Политики также обладали властью определять масштабы общественных работ и распределять их бюджеты. Это влияние, в свою очередь, определяло цены на землю, особенно в районах, получивших благодаря новым автомобильным и железным дорогам и мостам более широкий доступ к внешнему миру. С точки зрения бизнеса не менее важно было то, что политики могли определять сроки реализации новых инфраструктурных проектов, что оказывало существенное влияние на цены на землю в отдельных районах.

Крупные промышленники также оказались видными участниками кругов компенсации в земельной политике, хотя их экономические интересы, как правило, не были так тесно связаны с политикой, как интересы застройщиков. В своей основной деятельности крупный бизнес выходил далеко за рамки интереса к недвижимости, которая, за исключением таких спекулятивных эпизодов, как конец 1980-х годов, не играла слишком большой роли в их коммерческих операциях. Однако производители нуждались в недвижимости как в физической базе для своих заводов, а растущие цены на эту недвижимость были полезны в качестве залога для увеличения кредитов, которые они настойчиво запрашивали у финансовых учреждений на протяжении всего периода высоких темпов роста экономики.

В начале 1990-х годов, когда цены на недвижимость стали снижаться, некоторые новые члены круга компенсации в земельной политике стали более заметными. Наиболее динамичными были такие застройщики городской недвижимости, как Mitsui Fudosan, Mitsubishi Estate и Mori Building. Воспользовавшись стабильными ценами на землю, низкими процентными ставками и высокой покупательской способностью посткризисной эпохи, эти застройщики построили в Токио такие новые стильные многопрофильные развлекательные и офисные комплексы, как городской центр Сиодоме (Shiodome City Center; Mitsui, 2000), Роппонги-Хиллз (Roppongi Hills; Mori, 2003), Токийский Мидтаун (Tokyo Midtown; Mitsui, 2007) и комплекс Тораномон-Хиллз (Toranomon Hills; Mori, 2014)[106]. Эти застройщики также воспользовались новой экономической средой, сложившейся по завершении эпохи высоких темпов развития, а также благоприятной налоговой политикой, чтобы заняться строительством небольших кондоминиумов по всей Японии.

Неспециализированные торговые компании (согу сёся) все чаще проявляли в отношении цены на землю, особенно в контексте соответствующих промышленных групп, интересы, схожие с интересами застройщиков и производителей. Иногда, особенно с конца 1980-х годов, когда цены на недвижимость достигли пика, НТК напрямую и активно участвовали в развитии ее рынка, как это делали Itochu и Marubeni через свои специализировавшиеся именно на этом дочерние компании[107]. Кроме того, согу сёся продавали застройщикам и строительным фирмам строительные материалы, выступая таким образом в различных формах в качестве важных членов кругов компенсации в земельной политике.

Также традиционно центральными членами этого круга компенсации были банки, которые предоставляли кредиты для финансирования проектов развивающегося рынка недвижимости. В годы высоких темпов роста в 1950-х, 1960-х и начале 1970-х годов их основным направлением было финансирование капиталовложений в обрабатывающую промышленность, а финансирование недвижимости оставалось второстепенным. Однако в 1980-х годах, когда альтернативные возможности в сфере производства и международной торговли стали менее привлекательными, а экономический рост Японии постепенно замедлялся, банки, особенно небольшие региональные банки, у которых было больше свободных средств для кредитования, сместили акцент в сторону сделок с недвижимостью, часто спекулятивного характера. Во время ажиотажного спроса на рынке недвижимости в конце 1980-х годов банки стали центральными участниками компенсационного круга земельной политики, и многие из них сильно пострадали, когда через несколько лет экономический пузырь на рынке недвижимости лопнул.

Свою роль в этих кругах компенсации играли и фермеры, хотя в целом пассивную и периферийную. В конце концов, они были одними из главных владельцев земли, особенно в отдаленных районах, которые по мере развития японской экономики в 1960–1970-х годах все чаще становились объектами застройки. Фермеры были особенно заинтересованы в сохранении низких налогов на землю в пригородных районах, чтобы можно было поддерживать высокие цены на перепродажу и при этом свободно распоряжаться своей собственностью, получая прибыль от роста цен.

Резкий рост цен на землю был выгоден не всем. В реальности эти цены были губительны для новых, индивидуальных потенциальных владельцев земли, не имеющих значительных средств, в том числе молодежи. Стремительный рост цен на землю был также в целом неблагоприятен для жилищного строительства и, конечно, для создания общественных зеленых зон, поскольку высокие цены препятствовали подобному коллективному использованию земли. Навязчивая ориентация Японии на внутреннюю недвижимость сужала национальные горизонты, препятствуя решению более широких глобальных проблем и замедляя реакцию на глобализацию.

Таким образом, в японских кругах компенсации, связанных с землей, сложился сильный перекос в сторону ее внутреннего коммерческого и промышленного использования, часто спекулятивного и связанного со строительством. Такая ориентация затрудняла продвижение подходов, ориентированных на потребителя, с приоритетом на предложение жилья, а не на строительство ради самого строительства. А правительство, в отличие от Сингапура или таких густонаселенных западных стран, как Нидерланды, не спешило вмешиваться в дела потребителей во многих областях и не продвигало программы государственного жилья, не стимулировало доступность жилья на вторичном рынке, градостроительные программы и т. д. и т. п.[108]

Даже либерально-демократическая политическая оппозиция не смогла сделать плачевные жилищные условия Японии центральным пунктом в своем осуждении консерваторов. Более того, Демократическая партия Японии (ДПЯ) не смогла провести системное городское планирование даже во время своего пребывания у власти в 2009–2012 годах. Из-за политических разногласий в своих рядах и принципиального неприятия инвестиций в социальную инфраструктуру ДПЯ отдавала предпочтение прямым субсидиям частным лицам, таким как детские пособия и субсидии на доходы фермерских домохозяйств, а не новшествам в налоговой политике, например вычетам по ипотечным кредитам или прямой поддержке строительства достойного, доступного жилья[109].

Описанные ранее институциональные конфигурации, которые стали доминировать в земельной политике Японии к 1970-м годам, в 1945 году еще не существовали, в отличие от более древних кругов компенсации, преобладающих в финансах, промышленности и сельском хозяйстве. В период до Второй мировой войны бюрократы, особенно из Министерства внутренних дел, обычно монополизировали процесс формирования политики землепользования, а также контролировали распределение бюджетов на общественные работы [Sugai 1975:128; Calder 1988а]. Они достигли значительных успехов в управлении последовательным, организованным восстановлением после Великого землетрясения Канто 1923 года, примером чего стало строительство

среди руин широкого, прямого и величественного четырехполосного проспекта Сёва Доири от станции Токио до Уэно[110]. Аналогичным образом с конца 1945 года бюрократы Министерства внутренних дел начали координировать землепользование в процессе восстановления после Второй мировой войны, примером чего является расчистка площадей перед станциями Синдзюку, Сибуя и Готанда в Токио[111]. В этой работе бюрократам помогли новые законы — Национальная земельная политика реконструкции (Фукко Кокудо Кейкаку) и Специальный закон о городском планировании (оба приняты в 1946 году)[112]. Хотя чиновники Министерства внутренних дел так и не смогли реализовать грандиозные планы военного времени, которые они вынашивали относительно будущего Токио [Calder 1988а: 389–390], им удалось добиться значительных, хотя и скромных, успехов до того, как в конце 1947 года министерство было упразднено.

Возникновению японского круга компенсаций в земельной политике в его нынешнем виде способствовали три главных события. Первым событием стало появление после выборов 10 апреля 1946 года целиком демократической партийной политики. Эти и последующие выборы сформировали партийно-политический класс, который, особенно в рядах консерваторов, был внутренне конкурентным и для своего выживания отчаянно нуждался в политическом финансировании. Расширение расходов на общественные работы, которые как обогащали крупный бизнес, так и отвечали интересам строительных компаний, естественно, оказалось привлекательным для этих конкурентоспособных, но пока не уверенных в себе политиков.

Вторым событием, ускорившим передачу контроля над земельной политикой из полностью бюрократических рук в руки менее иерархического и гораздо более политизированного круга компенсации, стало упразднение Министерства внутренних дел в декабре 1947 года. Это событие, произошедшее по приказу оккупационных сил в рамках усилий Верховного главнокомандующего союзных держав по ликвидации авторитарных структур военного времени, создало в местных сообществах по всей Японии зияющий институциональный вакуум. В этом контексте такие наделенные новыми полномочиями демократические политики, как Какуэй Танака, борясь за выживание на изменчивом и хаотичном поле послевоенной политической борьбы в префектуре Ниигата, добились нового, беспрецедентного политического влияния. Одним из первых важных проявлений их симпатий к застройщикам стало то, что политикам удалось добиться повышения статуса Бюро общественных работ (Добоку Коку) Министерства внутренних дел до министерского, создав новое, политизированное и все более влиятельное Министерство строительства [Hayasaka 1986: 381–382].

Указанные институциональные изменения способствовали тому, что в японской жилищной политике с 1950-х годов сформировался сильный уклон в сторону строительства. Вместо того чтобы отдавать приоритет государственному жилью, как это сделали Сингапур и многие европейские страны, послевоенная Япония агрессивно субсидировала его строительство частными подрядчиками. Эта ориентация берет свое начало в Законе о государственном жилье (Коэй Дзютаку Хо) от 1951 года. Этот знаменитый законопроект, предложенный и проведенный самим Танакой, упредил параллельное ориентированное на решение социальных проблем законодательство, разработанное бюрократами Министерства здравоохранения и социального обеспечения, возложив ответственность за жилищную политику на новое Министерство строительства [Ношпа 1988].

Строительный уклон, заложенный в законодательстве 1951 года, синергетически перекликался с ориентированной на землю японской государственной политикой в целом и был углублен в серии соответствующих политических шагов в течение последующих тридцати лет. В 1966 году был принят Закон о планировании жилищного строительства, который определил программы этого строительства с использованием кредитов Корпорации жилищного кредитования (Дзютаку Кинью Коико) в качестве политической цели, установив ежегодные показатели, которых необходимо достигнуть[113]. Такое развитие законодательства привело к тому, что к 1970-м годам ключевым инструментом макроэкономического стимулирования на фоне сокращения капиталовложений в промышленность стало «домовладение через строительство нового жилья» (моти э сэйсаку) [Hirayama 2009:26].

Другим судьбоносным событием, продемонстрировавшим растущую политизацию земельной политики, стало то, что зарождающееся строительное лобби в парламенте добилось выделения 22 специальных зон для развития гидроэлектроэнергетики по типу TVA в рамках комплексной национальной программы развития земельных ресурсов 1953–1958 годов, тогда как изначально бюрократы предполагали получить лишь десятую часть от этого числа [Calder 1988а: 399–400].

В следующие годы высоких темпов роста экономики разрабатывались все более амбициозные национальные планы развития землепользования. Их кульминацией стал масштабный план Танаки по перестройке Японского архипелага (Нихон Ретто Кайдзо Рон) 1972 года, разработанный для распространения заводов и инфраструктуры в самые отдаленные уголки страны [Tanaka 1973; Calder 1988а: 400–402]. Как и Закон о государственном жилье 1951 года, этот акт предпринимал попытки связать общественное благосостояние и экономический рост с частным строительством и ростом стоимости земли, а не с более прямыми мерами по обеспечению жильем и поддержкой потребителей, распространенными на Западе.

Третьим событием, которое способствовало слиянию интересов в сфере недвижимости, финансов, политики, сельского хозяйства и бюрократии, которое привело к появлению современного круга компенсации в земельной политике, стало стремительное повышение темпов экономического роста после начала Корейской войны в июне 1950 года. Начало войны привело к огромным оффшорным закупкам в Японии, самой близкой к зоне конфликта стране, и к внезапному ускорению японского экономического роста[114]. За характеризующим его вялым числом 2,2 % в 1949 году последовало вызванное спросом военного времени 11 %-ное увеличение ВВП в 1950 году. За средним ростом в 10,8 % 1950-х годов последовал средний рост в 10,5 % в 1960-е годы[115].

Устойчивый гиперрост 1950–1960-х и начала 1970-х годов побудил производителей ускорить капитальные вложения в промышленность намного сильнее, чем предполагалось изначально, что делало их все более зависимыми от растущей цены на землю как источника левериджа и средства накопления[116]. Корейская война и в некоторой степени война во Вьетнаме также подтолкнули политиков к сотрудничеству со строительными кругами для организации расширенных проектов общественных сооружений, особенно дорог, портов и аэропортов для обслуживания американских и японских вооруженных сил, — процесс, который сам по себе еще больше ускорил экономическое развитие. Политика жилищных инвестиций, которая делала упор на новое частное строительство, субсидируемое государством, и дискриминировала альтернативные инвестиции во вторичный жилой фонд или государственное строительство, также была ключевой частью этого ориентированного на землю стимула, особенно после нефтяного кризиса 1970-х годов[117]. Словом, экономическая экспансия стала финальным катализатором как навязчивого стремления к земельным стандартам, так и возникновения парохиальных кругов компенсации в сфере землепользования, объединив банкиров, промышленников, фермеров и политиков с заинтересованными лицами в недвижимости и строительстве. Вместе они могли получить обильные дивиденды от развития, снять сопутствующий риск растущего левериджа и предотвратить альтернативные способы повышения общественного благосостояния, включая взаимозависимость с остальным миром.

Благодаря роковому совпадению демократических политических реформ (1945–1948 гг.), роспуска Министерства внутренних дел (1947 г.) и начала быстрого экономического роста (с 1951 г.), в сфере земельной политики возникли парохиальные, политически доминирующие круги компенсации, озабоченные внутренними инвестициями в недвижимость. Будучи продуктом политико-экономических событий после Второй мировой войны, а не мобилизации на войну как таковую (в отличие от финансов и сельского хозяйства), эти круги в сфере земельной политики были менее формальными в институциональном смысле, чем их аналоги в финансах и сельском хозяйстве. Тем не менее они были не менее интегрированными в реальный мир политики и экономики. Впрочем, круги компенсации в земельной сфере были основаны скорее на неформальных личных связях, объединяющих политиков, строительные компании, банковский сектор, бюрократов строительной отрасли и бизнес, нежели на четко определенных бизнес-ассоциациях с ясными юридическими полномочиями. Они возникли относительно недавно, в годы высоких темпов экономического роста (1950–1970-е гг.), в отличие от своих аналогов в большей части других сфер, которые были старше на поколение или более.

Несмотря на свое недавнее происхождение, круг в земельной сфере неуклонно набирал влияние в японской внутренней политико-экономической системе, начиная с 1950-х годов и вплоть до взрыва пузыря недвижимости в начале 1990-х годов. Это влияние проявилось в росте фракции Танаки в правящей ЛДП. По ходу политической карьеры Танаки от министра почт и телекоммуникаций (1957–1958 гг.) до министра финансов (1962–1965 гг.), генерального секретаря ЛДП (1965–1966 гг.), министра MITI (1971–1972 гг.) и, наконец, премьер-министра (1972–1974 гг.), этот круг приобретал все большую политико-экономическую значимость[118]. Несколько последовательно сменявших друг друга министров строительства из фракции Танаки в 1970–1976 годах помогли политически консолидировать круг компенсации и наделить его членов решающим влиянием на политику.

Действенность круга в земельной политике выходила далеко за рамки согласования деталей строительных контрактов. В ядро фракции Танаки входили также высокопоставленные выпускники МФ, MITI и других экономических министерств. Таким образом, она смогла вдохновить политику макроэкономического стимулирования и регионального развития, которая задействовала ее способность продвигать в том числе и строительные проекты[119]. Таким образом, влияние круга заключалось в его системных возможностях, в уникальной способности реализовывать проекты в условиях раздробленной и разрозненной японской политико-экономической системы. Он стал субправительством с функциональной, включая фактическое управление, ролью, которая значительно выходила за рамки обычного понимания корыстного интереса. Всего лишь влияние круга земельной политики на внутренние дела одновременно сделало японскую систему нечувствительной к международным проблемам, резко исказило и задержало ее реакцию на глобализацию. Например, небольшие японские банки медленно развивали сложный анализ кредитных рисков из-за того, что они продолжали упорствовать в кредитовании под залог земли.

Рост влияния круга компенсации в земельной политике лучше всего виден на примере контраста земельной политики до его появления, когда бюрократы явно доминировали в распределении земли и последовавших за этим событий. До расформирования Министерства внутренних дел в конце 1947 года планирование землепользования было систематическим, с небольшими и очевидными искажениями по причине политических влияний. Ярким примером этого был Национальный указ о планировании земельных ресурсов (Кокудо Кейкаку Сеттэй Ёко) от сентября 1940 года [Calder 1988а: 388–389]. Ранняя послевоенная реконструкция в Токио (1946–1947 гг.), например расчистка больших общественных площадей перед станциями Синдзюку, Сибуя и Готанда, также несла в себе этот технократический оттенок [Calder 1988а: 395; Напауаша 1983: 29–31].

Однако после того как в конце 1947 года было расформировано Министерство внутренних дел, земельная политика Японии стала разительно отличаться как от тех основных моделей, в соответствии с которыми она функционировала в прошлом, так и от моделей других густонаселенных стран промышленно развитого мира, что отчасти объясняется резким снижением независимости бюрократии от политического давления. Эффективность зонирования или распределения экологических участков значительно снизилась, а разработанные планы выхолащивались под давлением групп интересов или трансформировались в широко инклюзивные схемы развития промышленности[120]. Принудить частный сектор к обязательному выделению земли для общественных нужд, например устройства парков, как это было в довоенный период, государству оказалось сложно. Политика также серьезно ограничила полномочия по выдаче земельных участков и побудила землевладельцев требовать высокую компенсацию в обмен на передачу их собственности для общественных нужд.

Японская налоговая политика, укрепляя стандарт стоимости земли, до недавнего времени способствовала ускорению темпов роста цен на нее, а также стимулировала развитие промышленности и сельского хозяйства за счет увеличения инвестиций в жилищный фонд. В частности, как отмечалось выше, в городских районах продолжает действовать льготное налогообложение сельскохозяйственных земель. Эта практика произвольно снижает налоги на землю, на которой посажено даже минимальное количество овощей, независимо от ее местоположения, — это поощряет как скупку земли, так и неэффективное землепользование с малой загруженностью[121]. Например, земля, отведенная под выращивание риса в одном из крупных городских районов Японии, облагается налогом по ставке менее половины от сопоставимой с ней городской земли, предназначенной под жилье, а земля, на которой выращиваются овощи, облагается налогом по ставке менее одной пятой от ставки для земли под жилье[122].

Высокие налоги на продажу земли — своеобразный ответ Японии на огромный рост цен на нее в начале 1970-х годов, — наоборот, часто стимулировали такой рост в краткосрочной перспективе, искусственно ограничивая предложение доступных участков. Вопреки политическим намерениям, эти налоги также поощряли спекулянтов, даже когда существовал значительный базовый спрос [Calder 1993: 401–402; Pigeoon 2000]. Контроль за арендной платой и другие ограничения на использование арендодателями арендованной недвижимости, так же как и государственная кредитная политика до начала 1970-х годов, создали сильные стимулы для строительства высококачественного арендного жилья[123]. В отличие от США и большинства других промышленно развитых стран, в Японии расходы на выплату процентов по основному месту жительства по-прежнему не подлежат налоговому вычету, хотя различные стимулы поощряют покупку новых домов, построенных подрядчиками, а также поддерживают инвестиции в жилье для сотрудников корпораций (сятаку)[124]. Эта порочная налоговая политика отталкивает японцев от инвестирования в улучшение жилья и от покупки «подержанных домов»[125].

Эпоха взрывного внутреннего роста Японии, которая привела к резкому росту промышленных займов и цен на недвижимость, а также к объединению промышленных, политических и финансовых интересов в поддержку стандарта стоимости земли, закончилась. Однако институты и социальные сети, сформированные в ту эпоху, остались, и их естественной целью является самосохранение. Круг компенсации в земельной политике остается главной причиной того, что инстинктивный рецепт японской политэкономии для национального возрождения, как в случае с абэномикой, заключается в последовательной фискальной и монетарной экспансии, в значительной степени лишенной структурных реформ.

Япония — страна с высокой плотностью населения и ограниченными пахотными и пригодными для проживания земельными ресурсами, хотя в этом она далеко не так уникальна, как принято считать. Есть и другие многонаселенные страны, включая Нидерланды, Южную Корею и Сингапур, в которых процессы планирования землепользования носят систематический и технократический характер. В отличие от них японская политика в области землепользования и жилищной политики с конца 1940-х годов в значительной степени формировалась под влиянием политики в целом и особенно консервативных кругов компенсации.

На английском языке или даже в японоязычной научной литературе о земельной и жилищной политике Японии написано мало. Те публикации, которые существуют, в основном носят технический характер и уделяют мало внимания политико-экономическим вопросам. Однако, несмотря на отсутствие широкого научного внимания, существенные последствия земельной и жилищной политики для реального функционирования японской экономики очень велики. Они являются одной из основных причин парохиализма, забвения глобальных проблем и экспансионистского макроэкономического уклона, которые нередко присущи японской политике.

Система земельных стандартов была основой практики кредитования, а также оценки личной и корпоративной стоимости на протяжении всей современной истории Японии. Она поддерживалась государственной политикой в широком спектре областей, включая финансы и сельское хозяйство, и, в свою очередь, формировалась под ее влиянием. Земельный стандарт в течение многих лет имел самоподдерживающийся эффект, синергетический с японским экономическим ростом, когда этот рост и денежная экспансия стимулировали все более высокие цены на землю. Это, в свою очередь, позволило увеличить леверидж корпораций и способствовало капиталоемкой индустриализации.

В главенствующий круг компенсации в сфере землепользования входят застройщики, строительные компании, производители, неспециализированные торговые компании, банки, фермеры и консервативные политики. Все они традиционно экономически заинтересованы в быстром росте цен на землю, а также в приоритетном использовании земли для коммерческих и промышленных целей и жилищной политике, ориентированной на новое строительство.

Как правило, они не выступают напрямую против жилищной политики, ориентированной на потребителя. Однако перекос в сторону агрессивной, ориентированной на строительство недвижимости делает альтернативные, ориентированные на сообщества виды использования пространства экономически непривлекательными, а торговлю старыми зданиями — менее активной. Эта тенденция к строительству также порождает налоговую политику, благоприятствующую застройке и создающую дефицит земли для непосредственного освоения. Этот дефицит, в свою очередь, создает долгосрочный импульс для устойчивого роста цен на землю.

Как и в других областях политики, существование кругов компенсации в земельной политике интернализирует выгоды круга — в данном случае за счет роста цен на недвижимость, от которого выигрывают все члены этого круга. С начала 1990-х годов круги в земельной политике выполняют еще и оборонительную функцию, минимизируя краткосрочное снижение цен на землю. Как и в других секторах, круги также экстернализируют издержки, устанавливая, например, высокие цены на землю, которые систематически ставят в невыгодное положение первых покупателей жилья и потенциальных общественных пользователей таких экологических пространств, как парки, а также представителей сферы услуг и предпринимателей, не имеющих значительных земельных активов.

Существование круга компенсаций в земельной политике усиливает также консервативный и парохиальный уклон японской политики, в результате чего предприниматели еще более неохотно идут на риск экономического участия в проектах за рубежом — за исключением производства и недвижимости. Таким образом, земельный стандарт имеет тенденцию препятствовать глобализации и сдерживать перераспределение внутренних активов в пользу повышения международной конкурентоспособности и благосостояния потребителей, особенно после взрыва пузыря Хэйсэй в начале 1990-х годов.

С момента краха этого пузыря цен на землю пороки компенсационного круга земельной политики, как во внутреннем, так и в международном измерении, проявились со всей очевидностью. Тем не менее они вызвали лишь вялую реакцию даже со стороны якобы прогрессивных элементов политического спектра, и это несмотря на приход этих элементов в 2009–2012 годах к политической власти. Глубоко встроенный в структуру японской политико-экономической системы, завязанный на землю круг компенсации оказывает сильное влияние на национальную политику. Как раз к смежному сектору сельского хозяйства мы сейчас и обратимся.

Продовольствие, конечно, является фундаментальной потребностью человека, которая, в принципе, может быть обеспечена рыночными механизмами. Однако в переполненной, бедной ресурсами Японии рыночное снабжение неизбежно предполагает высокий уровень импорта, а соображения продовольственной безопасности потенциально противоречат транснациональной взаимозависимости. Политические процессы преобразуют производство и распределение особым образом. Они создают и помогают поддерживать круги компенсации, аналогичные тем, которые преобладают во многих других секторах экономики, с роковыми последствиями как для японских потребителей, так и для большей приспособленности их страны к глобализации. Учитывая небольшую и уменьшающуюся долю, которую фермеры и сельское хозяйство составляют в японской рабочей силе и ВВП, в японской внутренней политико-экономической системе эти круги остаются удивительно мощными[126].

В Японии, например, одни из самых высоких цен на рис в мире. Тем не менее она не импортирует его в значительных объемах. Высокий уровень поддержки и ограниченная рыночная ориентация, как охарактеризовала это ОЭСР, характерны и для многих других областей японского сельского хозяйства[127]. В этой главе рассматривается роль кругов компенсации как в производстве, так и в распределении продовольствия в Японии, то, как возникли эти своеобразные модели, а также их более глубокие политико-экономические последствия для японской политической экономики, препятствующие истинной глобализации в мире, который в остальном становится все более безграничным.

Как и в отношении энергии и земли, общие национальные условия Японии неизбежно сделали продовольствие дефицитным, ценным ресурсом, который побуждает влиятельные политические и деловые круги вмешиваться в его производство и распределение. С населением более 120 млн человек, проживающих на территории размером с Калифорнию, Япония практически не в состоянии производить полный ассортимент основных продуктов питания, чтобы прокормить свой народ. Она неизбежно сталкивается с постоянной проблемой обеспечения продовольственной безопасности.

С самых ранних времен из-за постоянного давления большого количества населения на скудные земли понятие «нохонсюги», или «сельское хозяйство как корень нации», было неотъемлемой частью народного сознания и политики — не только в Японии, но и во всей Восточной Азии[128]. Идея заключается в том, что сельское хозяйство служит краеугольным камнем процветания, да и вообще человеческого существования, делая изобилие на земле и достаток в других секторах неразделимыми. Эта концепция взаимозависимости сельского хозяйства и промышленности лежала в основе ранней агломерации сельского хозяйства, промышленности и распределения в японском бюрократическом управлении. Действительно, как отмечает Чалмерс Джонсон, раздельные министерства промышленности и сельского хозяйства в Японии были созданы только в 1925 году [Johnson 1982: 86–99][129].

Первостепенный императив обеспечения продовольственной безопасности послужил естественным социальным обоснованием для создания в Японии раннего периода широких межсекторальных кругов компенсации, охватывающих производство, распределение и даже изготовление такой предназначенной для сельского хозяйства продукции, как удобрения и оборудование. Как и в других областях политики, эти круги интернализировали выгоды от поставок и распределения среди своих членов, одновременно экстернализируя соответствующие издержки. Таким образом, они внедряли в свою деятельность узкоспециализированный подход, который одновременно как стабилизировал сельскохозяйственную жизнь, так и делал ее менее восприимчивой к более широким национальным и международным воздействиям, которые могли дестабилизировать цены, предложение или сельские средства к существованию в целом. Одним словом, политико-экономическая неопределенность на земле угрожала спровоцировать значительную неопределенность в сфере недвижимости, финансов, политики и в конечном итоге самого экономического роста, поскольку все эти измерения японской политической экономии были неразделимо связаны друг с другом.

Правительство Мэйдзи быстро усвоило солипсистскую логику промышленно-аграрной синергии, создав в 1890–1900-х годах целый ряд корпоративистских организаций с тем, чтобы одновременно помогать сельской местности и купировать в ней политико-экономическое недовольство, а также способствовать промышленному развитию[130]. В число этих новых организаций входили но-киё, или сельскохозяйственные добровольные ассоциации, и «промышленные ассоциации» (сангё-кумияи), созданные в соответствии с законодательством, принятым парламентом в 1900 году. Последние, несмотря на свое японское название, были созданы по образцу немецких сельскохозяйственных кооперативов, предназначенных для повышения производительности сельскохозяйственных арендаторов, и отличались от отраслевых кооперативных ассоциаций (гёкай), которые возникли поколением позже в японской промышленности и финансах.

Эти два типа корпоративных сельских производственно-распределительных обществ развивались параллельно, причем сангё-кумяй вскоре занялись распределением удобрений, а с 1906 года — предоставлением фермерам кредитных услуг. Но-киё, участие в которых в 1905 году для фермеров стало обязательным, тем временем сосредоточилось на сельскохозяйственном образовании и распространении знаний. В 1931 году сангё-кумияй получили также монополию на закупку риса у фермеров, а еще и эксклюзивные права на регулирование продажи риса фермерами как правительству, так и частным розничным торговцам.

В то время как но-киё и сангё-кумияй развивались в бурном начале XX века под эгидой правительства, на низовом уровне формировалось еще одно объединение общественного благосостояния с сельскохозяйственными интересами. В 1922 году в ответ на стремительный рост цен на продовольствие в годы Первой мировой войны, который привел к массовым беспорядкам 1918 года, была создана Кооперативная ассоциация средств к существованию (^сэйкацу кёдо-кумияй, сокращенно сэйкё). Под руководством Тоёхико Кагавы, общественного деятеля, получившего образование в Принстонской теологической семинарии, и при поддержке зарождающихся профсоюзов, сэйкё распределяла по разумным ценам продукты питания и другие предметы первой необходимости среди рабочих и других городских жителей[131].

Кагава также участвовал в полуофициальном сельскохозяйственном движении, организованном, по-видимому, для улучшения моральной и духовной жизни сельского населения, что иллюстрирует тесную взаимосвязь в период до Второй мировой войны между городскими потребительскими сэйкё и их сельскохозяйственными собратьями [Garon 1997: 166].

В 1942 году под усиливающимся прессингом войны на Тихом океане, которая требовала увеличения поставок сельскохозяйственной продукции при сокращении трудозатрат, два вида кооперативов, имеющих непосредственное отношение к сельскохозяйственному производству, объединились под уверенным государственным контролем. В том же году недавно принятый Закон о контроле пищевых продуктов разрешил Министерству сельского и лесного хозяйства (МСЛХ) платить фермерам за их продукцию напрямую, минуя помещиков и фактически вытесняя эти паразитические силы из сельскохозяйственной экономики. Таким образом, были заложены основы послевоенных кругов компенсации в сельском хозяйстве, в которых доминировало государство. В 1947 году, когда МАФ сделал но-киё эксклюзивными дистрибьюторами зерна в Японии, эти связи были укреплены. В том же году кабинет социалиста Тэцу Катаяма предложил сэйкё формальную юридическую роль, включив его в состав Министерства здравоохранения и благосостояния (МЗБ).

Бюрократические связи с сельским хозяйством — и основополагающая роль МСЛХ в формирующемся круге компенсации в продовольственном секторе — сложились во время и сразу после Второй мировой войны. Непосредственные и неразрывные связи между продовольственной экономикой и политическим миром зарождались медленнее. Конечно, политики сэйюкай начали развивать мощные патронажные политические взаимоотношения с сельской местностью во времена демократии Тайсё (1912–1926)[132]. Однако такие отношения между фермерами и политическими партиями начали приобретать систематическую, институционализированную форму только через двадцать с лишним лет после этого.

Главным катализатором этого стали серьезные экономические трудности, с которыми столкнулись но-киё после дефляционного «плана Доджа» 1949 года. К 1951 году обанкротились 2600 местных отделений но-киё, процветавших во время нехватки продовольствия в первые послевоенные годы. Остальные отчаянно искали новые коммерческие возможности, которые позволили бы им выжить.

На протяжении всей политической истории в Японии, как и в Германии и в некоторых других странах поздней индустриализации [Moore 1966], периодически повторяется паттерн «коалиция стали и риса». Как говорилось ранее, такой альянс элитных сельскохозяйственных и промышленных интересов преобладал на протяжении большей части периода индустриализации Японии до Второй мировой войны, с момента реставрации Мэйдзи до 1945 года. В его послевоенном воплощении промышленность обеспечивала финансирование избирательных кампаний, а сельское хозяйство приводило голосовать большое количество избирателей[133].

В начале 1949 года, в то время как в Китае разворачивалась коммунистическая революция, к власти в Японии пришло консервативное правительство Либеральной партии во главе с Сигэру Ёсида, что выглядело довольно странно на фоне мощного всплеска радикальных левых настроений и активизма в самой Японии[134]. У новой правящей партии в ситуации шаткого доминирования возникло искушение использовать в политических целях такое экономически важное и политически легитимное образование, как но-киё, представляющее интересы сельского хозяйства. Либералы сделали это, введя амбициозную новую политику поддержки неспокойной сельской местности — необычного, но крайне важного для них в то время электората, в попытках создать стабильную коалицию, поддерживающую экономический рост, стимулируемый тяжелой промышленностью. По мере ускорения экономического роста в 1950-е годы, вызванного бурными инвестициями в сталелитейную, судостроительную, нефтехимическую и другие капиталоемкие отрасли, отношение задолженности к собственному капиталу резко возросло, а политико-экономические связи между финансами, залогом недвижимости и сельским хозяйством становились все более тесными; таким образом, поддержка правящей партии со стороны сельского хозяйства становилась все более важной.

К тому же правящие либералы и их окружение оказывали сельскохозяйственным кооперативам значительную помощь. С 1951 по 1955 год японское правительство выделило более 3 млрд йен на поддержку местных но-киё, причем эти субсидии составили более половины всего бюджета МСЛХ [Bullock 1997]. В 1954 году МСЛХ также разрешило создание общенациональной организации но-киё, Центральной ассоциации сельскохозяйственных кооперативов (Но-киё Тю-киёкаи), которая в дальнейшем будет служить центральным пунктом взаимодействия с правительством.

После бурного и неопределенного демократическо-социалистического периода в начале оккупации союзников, японские правительства начали организовывать свою сельскую местность, превращая но-киё в корпоративный инструмент для того, чтобы связать фермеров с политической судьбой новой доминирующей правящей партии, крайне консервативной, несмотря на ее либеральное название[135]. При помощи трех серьезных изменений Закона о сельскохозяйственных кооперативных ассоциациях, первоначальный вариант которого был принят в 1947 году при социалистической администрации Катаямы, в период 1949–1951 годов либералы значительно усилили посредническую роль но-киё в корпоративном секторе. Новые меры включали (1) разрешение кооперативам совмещать функции покупки и продажи (май 1949 г.); (2) разрешение кооперативам заниматься продажей удобрений фермерам (май 1950 г.); и (3) разрешение фермерам реинвестировать не облагаемые налогом дивиденды от их собственных коммерческих операций в местное отделение но-киё [Calder 1988а: 260].

Цели потребительских кооперативов (сэйкё) были в целом параллельны целям их сельскохозяйственных аналогов (но-киё) в классическом понимании — стабильное производство и снабжение средствами к существованию. Тем не менее архитекторы послевоенного политического порядка Японии реагировали на городские сэйкё совсем иначе, чем на сельские но-киё, по четырем основным причинам. Во-первых, в первые послевоенные годы сэйкё оставались относительно небольшими и слабыми организационно, не имея прочных корней в сельской местности, ставшей богатой по причине нехватки продовольствия в первые послевоенные годы. Во-вторых, сэйкё, как и большинство преимущественно городских групп, с трудом объединяли противоречивые, пересекающиеся заинтересованные стороны, которые по своей природе было трудно организовать, в отличие от более простой ситуации в сельской местности; следовательно, они были менее сплоченными политическими партнерами [Там же: 250–273].

В-третьих, у либералов (на самом деле неверно именуемых консерваторами) имелся серьезный конфликт интересов. Они поддерживали тесные связи с мелкими городскими торговцами, которые считали, что сэйкё экономически покушаются на их средства к существованию. И наконец, члены сэйкё, со своей стороны, либо не замечали, либо не были против того, что их используют в качестве политической силы. Эта ситуация усугублялась тем, что большинство членов сэйкё были женщинами, и это в стране, где женщины получили право голоса только в 1946 году.

Общее политическое предубеждение, которое разделяли и но-киё, и сэйкё, а также японские потребители в целом, было в конечном счете коренящимся в элементарной экономической неуверенности упованием на протекционизм, чувством, что в нестабильном, непредсказуемом мире национальное процветание, здоровье и защита окружающей среды требуют опоры на близких, живущих рядом соседей, с которыми потребители могли бы установить общий контакт, даже если продукция этих соседей была относительно дороже, чем продукция успешных иностранцев, живущих далеко. Как отметил Стивен Фогель, «японские потребители и группы потребителей не придерживаются ожидаемых предпочтений в отношении либерализации. Для них социальная стабильность, безопасность продукции и/или защита окружающей среды ценнее экономической эффективности, и они симпатизируют таким группам производителей, как фермеры и розничные торговцы» [Vogel 2006: 53]. Поэтому сложилось так, что обе стороны уравнения спроса и предложения в японском сельскохозяйственном секторе традиционно относятся к глобальной взаимозависимости в сфере продовольствия с некоторым беспокойством. Эта позиция усиливалась средствами массовой информации Японии, большая часть которых традиционно имеет популистскую направленность и политически конформистскую ориентацию [Krauss 2000]. Конкретные шаги по либерализации также ограничиваются сложностью парламентских процедур [Calder 2005]. Они дают возможность наложить вето игрокам с интенсивными предпочтениями, включая членов сельскохозяйственного круга компенсации.

Парохиальная ориентация Японии в вопросах сельского хозяйства уже давно придала японской продовольственной экономике и ее системе распределения протекционистский ценностный уклон, который на протяжении многих лет постоянно препятствует реальной глобализации страны. Сельскохозяйственные производители и дистрибьюторы проявляют неизменную склонность отдавать предпочтение находящимся по соседству внутренним производителям, а не международному рынку. Это предубеждение было существенно усилено структурой отечественной продовольственной экономики, в которой круги компенсации, сосредоточенные на но-киё и сэйкё, доминируют и в производстве, и в распределении.

С древних времен в Японии традиционно существовала интегрированная и последовательно парохиальная концепция интересов отечественного сельского хозяйства — производитель, дистрибьютор и потребитель выступают в этой концепции как единое целое. Действительно, имеющая многовековые корни и широко поддерживаемая концепция нохонсюги в рамках сообщества с общими заботами о благосостоянии подразумевает, что потребители должны отступить перед интересами производителей. В самой сельскохозяйственной экономике сильная структурная взаимозависимость интересов фермеров и бюрократии возникла на заре XX века, когда были основаны но-кай и сангё кумияй.

Эта взаимозависимость значительно усилилась под давлением мобилизации Второй мировой войны, в результате которой был принят Закон о контроле пищевых продуктов 1942 года, призванный более эффективно снабжать этим продовольствием войска. После войны в ответ на сельскохозяйственный кризис конца 1940-х годов консервативные политики стали открытыми членами круга компенсации сельского хозяйства. Они воспользовались возможностью спасти почти обанкротившиеся но-киё во время вызванной «планом Доджа» депрессии 1949 года, когда Либеральная партия Ёсиды пыталась укрепить свое шаткое положение [Calder 1988а].

В рамках этой давней традиции широкой поддержки сельского хозяйства в Японии сразу после Второй мировой войны возникло два политически контрастных, но экономически взаимодополняющих потока компенсаций в производстве и распределении продовольствия: (1) консервативный вариант, основанный на но-киё; и (2) лево-ориентированная версия, основанная на сэйкё. Первый вариант имел большее политическое влияние, поскольку консерваторы (т. е. либеральная партия) находились после 1949 года у власти и получали большую часть государственных ресурсов. Тем не менее оба варианта одновременно были настроены против иностранной торговли, что усилило общий протекционистский оттенок японской сельскохозяйственной политики и закрепило протекционистскую политику, которая впоследствии стала очень устойчивой к изменениям. Схожие предубеждения левых и правых также ставили в привилегированное положение интересы производителей. Эти общие черты делают правомерным говорить об общем сельскохозяйственном круге компенсации, выходящем за рамки идеологии и партийной политики, как это представлено на рис. 6.1.

В круге компенсации в области производства и распределения продовольствия существенное место занимают сельскохозяйственные кооперативы. К середине 1990-х годов они обрабатывали 95 % всего риса, продаваемого в Японии, и перенаправляли 80 % японских сельскохозяйственных субсидий [Bullock 1997]. 99 % японских фермерских хозяйств (как с полной, так и с частичной занятостью) были членами круга, который также включал в себя около трех миллионов ассоциированных членов, которых привлекали такие преимущества членства, не относящиеся непосредственно к сельскому хозяйству, как выгодные кредитные возможности и легкий доступ к льготным авиабилетам. К 1990 году Центральный союз сельскохозяйственных кооперативов (JA-Zenchu, зонтичная федерация но-киё) насчитывал 8,5 млн членов и 375 000 сотрудников, что делало его третьим по величине неправительственным работодателем в Японии.

Рис. 6.1. Круги компенсации в области поставок продовольствия Источник: рисунок автора

Японские сельскохозяйственные кооперативы (также известные как JA или но-киё), как отмечалось ранее, традиционно предоставляют широкий спектр услуг фермерам, продолжающим получать значительные субсидии и иную поддержку от правительства[136]. JA предоставляла членам организации все: от удобрений и страховки до скидок на отели в Вайкики и похоронные услуги [Tachibana 1980]. Эти разнообразные услуги делают членство и политическое сотрудничество с но-киё привлекательным даже для тех, кто работает неполный рабочий день, которые все еще составляют более 70 % фермеров Японии. Они также делают организацию более влиятельной в обществе[137]. Из-за разнообразия функциональных ролей JA следует рассматривать как двойственную структуру: и как многогранного поставщика услуг, и как политически влиятельную группу заинтересованных субъектов. На местном уровне фермеры участвуют в одном или обоих из двух видов кооперативов: это около 700 крупных, многофункциональных организаций, предоставляющих услуги (со го кумияи), и более мелкие, специализирующиеся на конкретных товарах (сенмон кумияй).

На национальном уровне JA сгруппирована в четыре основные федерации, которые специализируются на финансах, страховании, дистрибуции и политических действиях. Пожалуй, наиболее экономически заметным является банк Norinchukin с общими активами почти в 100 трлн йен и более чем 3500 сотрудников[138]. Банк Norinchukin вкладывает значительные средства в государственные облигации. Поэтому его высоко ценит МФ, еще один косвенный филиал сельскохозяйственного круга, хотя банк Norinchukin, как и его партнер по взаимному страхованию Ze-nkyoren, пострадал во время неудачной финансовой либерализации 1990-х годов[139]. И Norinchukin, и Zenkyoren в значительной степени полагались на «систему сопровождения контролируемого кредитования» МФ, не имели адекватных систем внутреннего кредитного мониторинга и страдали от высокого уровня неработающих долгов по недвижимости после того, как в начале 1990-х годов взорвался японский финансовый пузырь.

Третьей ключевой федерацией и членом сельскохозяйственного компенсационного круга является аффилированная с но-киё торговая фирма Zen-Noh. Она реализует около 90 % продаваемых в Японии химических удобрений, 60 % пестицидов, 55 % сельскохозяйственной техники и 30 % кормов для животных[140]. К компании Zen-Noh в замкнутом круге сельскохозяйственной компенсации присоединились такие коммерческие поставщики, как производители тракторов, химической продукции и нефтепереработчики.

Консервативные политики и сельскохозяйственные бюрократы, включая членов аффилированных с министерством сельского, лесного и рыбного хозяйства (МСЛХ) полугосударственных корпораций, также являются ключевыми членами сельскохозяйственного круга компенсации. Политики, которые поддерживают субсидии и высокие цены на рис, опираются на членов но-киё для поддержки на выборах через четвертую и самую влиятельную сельскохозяйственную федерацию JA-Zenchu. Почти 65 % членов парламента, входящих в Либерально-демократическую партию, которая доминирует в японской политике уже более полувека, имеют хотя бы номинальное отношение к JA-Zenchu. Этот политический центр также имеет тесные связи с Демократической партией Японии, которая правила в 2009–2012 годах.

МСЛХ — центральная структура, разрабатывающая политику в рамках круга; она играет ключевую роль в сохранении сложной схемы политико-экономического взаимопонимания, заложенной в самом круге. МСЛХ — одно из самых крупных министерств в японском правительстве: там работает более 17 тысяч чиновников, что почти в четыре раза больше, чем в METI[141]. Оно тесно сотрудничает еще с шестьюдесятью тысячами связанных с сельским хозяйством чиновников в местных органах власти, которые помогают проводить в жизнь многие из ее стратегий. МСЛХ, в ведении которого находится 125 законов, также обладает чрезвычайно широкой сферой регулирующих полномочий в области экономики продовольствия, чему способствует большое количество разнообразных аффилированных полугосударственных организаций, которые помогают в реализации его политики.

Таким образом, регулирование, часто принудительное, обеспечивает критически необходимую слаженность сельскохозяйственных кругов компенсации [Mulgan 2005]. Поддержка цен, субсидии и квоты являются одними из альтернативных инструментов, используемых как для предоставления членам «замкнутого круга» преимуществ, так и для наложения издержек на тех, кто находится за его пределами. Амакудари — это еще один инструмент, который МСЛХ, как и другие крупные министерства, часто использует для придания слаженности сельскохозяйственному кругу компенсаций.

Полугосударственные партнеры МСЛХ являются одними из самых широко представленных среди всех министерств Японии и оказывают серьезную техническую поддержку другим элементам круга компенсации но-киё[142]. В их число входят такие структуры, как Японская ассоциация сельскохозяйственных стандартов (Нихон Но-рин Кикаку Кёкаи); организации по связям с общественностью, в частности, Информационный центр «Родной город» (Фурусато Джо-хо-Сентай), и дистрибьюторы, например, Корпорация сельского хозяйства и животноводства (Но-чикусан-гё Синко Кико), ответственная за надзор за импортом молочных продуктов [Там же: 142–143]. В число близких партнеров но-киё также входит Японская ассоциация скачек (Нихон Чуо-кеибакай), которая обладает монополией на скачки в Японии и, таким образом, генерирует значительные доходы, доступные министерству, вне сдерживающей компетенции МФ. Практически во всех этих полугосударственных организациях на руководящих и консультативных должностях работает значительное число отставных чиновников МСЛХ[143]. Таким образом, амакудари, или «спуск с небес», дает хорошую прибавку к зачастую скромному пожизненному доходу этих чиновников, как за счет значительных зарплат, так и за счет щедрых пенсионных выплат при выходе на пенсию из их новых организаций со второй карьерой. Следовательно, чиновники МСЛХ заинтересованы в сохранении широких функций тех полугосударственных организаций, чье благополучие зиждется на значительном государственном вмешательстве в экономику продовольствия.

Сэйкё занимается распределением продовольствия и в некоторой степени производством, а также более широкими социальными вопросами[144]. Здесь имеется альтернативная по отношению к но-киё группа аффилированных структур, которые представляют собой особый круг компенсации сэйкё. В их число входят студенческие группы, неправительственные организации, ориентированные на охрану здоровья и безопасность, MHW (Министерство надзора сэйкё), скромная группа прогрессивных фермеров и многие левые политики, в том числе члены коммунистической и социал-демократической партий. Среди административного персонала сэйкё — одного из крупнейших в Японии дистрибьюторов продуктов питания — так же, как и в правоориентированной но-киё, есть отставные чиновники МСЛХ.

Как и в случае с кругами компенсации в других секторах японской политической экономики, круги компенсации, существующие в продовольственном секторе, работают для интернализации выгод внутри своих кругов и экстернализации или обобщения затрат. Таким образом, они имеют характерную парохиальную направленность. Те, кто не является членом этих кругов компенсации, в конечном итоге платят за свое невступление в них значительные штрафы, которые политическая система обычно не компенсирует.

В случае с сельским хозяйством эти негативные экстерналии, налагаемые на широкую публику, помимо самой экономики производства и распределения продовольствия, включают в себя повышение цен на продукты питания и отсутствие доступа к более дешевому (а иногда и более качественному) импортному продовольствию. Но-киё и сэйкё, конечно, обеспечивают привилегии немного различающимся группам избирателей, и но-киё более тесно связаны с доминирующими консервативными политическими силами. Тем не менее оба круга работают на усиление сельскохозяйственного протекционизма и, таким образом, способствуют изоляции японской продовольственной экономики от остального мира. При этом они также серьезно осложняют усилия Японии по заключению региональных и глобальных торговых соглашений, когда гибкость в вопросах сельского хозяйства часто оказывается решающим фактором для достижения более весомого прогресса на переговорах. В целом ряде случаев круги компенсации в сельском хозяйстве препятствуют политико-экономической интеграции Японии с остальным миром.

В результате сильной коллективной политической поддержки — часто как в городах, так и в сельской местности — с конца 1940-х годов в Японии сложилась структура политической поддержки сельского хозяйства, которая является одной из самых продуманных и дорогостоящих в мире[145]. Этот высокий уровень защиты, как ни удивительно, устоял на фоне усиления либерализации в других странах — несмотря на протесты общественности против но-киё и возражения правительства. К 2014 году коэффициент оценки поддержки производителей в Японии, составлявший 49 %, почти в три раза превышал средний показатель по ОЭСР и фактически был выше, чем в 2008 году, как показано на рис. 6.2.

Интервенционистская сельскохозяйственная политика Японии, поддерживаемая кругами компенсации, занимающимися вопросами продовольствия, имеет три фундаментальные основы, каждая из которых связана с рисом, основным продуктом питания в Японии: (1) интервенции на рынке риса; (2) бюджетные субсидии; и (3) барьеры на пути импорта [Там же: 168–211]. Первая связана с государственным распределением риса через Агентство по продовольствию[146]. Вторая включает в себя серьезную ценовую поддержку японского сельского хозяйства, в целом неконкурентоспособного, начиная с цен на рис. Третья в течение многих лет связана с тем, что японское правительство настаивало на введении жестких ограничительных квот, хотя в последние годы МСЛХ вернулась к тарификации по все более сокращающемуся, хотя и все еще значительному кругу товаров.

Рис. 6.2. Высокие уровни оценки поддержки производителей в Японии, 1986–2014 гг.

Источник: Organisation for Economic Co-operation and Development (OECD), Figure 2.1. OECD: level and composition of Producer Support Estimate, 1986–2014, Figure 13.1. Japan: PSE level and composition by support categories, 1986–2014, Agricultural Policy Monitoring and Evaluation 2015 (Paris: OECD Publishing, 2015), doi: 10.1787/agr_pol-2015-en.

Вместе с тем продолжающийся японский сельскохозяйственный протекционизм, безусловно, касается риса, на который по-прежнему сохраняется запретительный эквивалент тарифа вне квот, даже после неудачного многостороннего соглашения о Транстихоокеанском партнерстве (ТТП), заключенного в октябре 2015 года. Япония также продолжает использовать квоты или связанные с ними механизмы для защиты пшеницы и пшеничной муки, масла, ячменя, крахмала, сухого молока и сахара. И сохраняет высокие, хотя и снижающиеся, тарифы на говядину, апельсины, сыр, яблоки и вино. Выход Соединенных Штатов из ТТП после президентских выборов в Америке в 2016 году явно усилил скрытые оборонительные возможности протекционистских сельскохозяйственных групп в Японии.

Изоляция от мировых рынков, которую круги компенсации обеспечивали японским фермерам на протяжении более полувека, и цена этого, которую японские потребители не замечали, наглядно иллюстрируется на примере риса — товара, составляющего почти одну треть стоимостного объема производства сельскохозяйственных культур в Японии[147]. В 1950-х годах уровень японской поддержки выращивания риса не был исключительным, а уровень поддержки производства предметов потребления в целом был ниже, чем у основных западноевропейских стран [Hayami, Honma 1983: 20][148].

Однако вскоре этой модели было суждено измениться. Японские внутренние цены на рис начали значительно отличаться от мировых уровней в начале 1960-х годов, когда цены японских производителей, несмотря на слабость мирового рынка, начали резко расти. Они быстро повышались в 1961–1968 и еще раз в 1973–1975 годах, достигнув более 18 000 иен ⁄ 60 кг в середине 1980-х годов, как показано на рис. 6.3. Хотя мировые цены на рис, измеряемые в иенах за 60 кг, недавно упали до 1/3 от преобладающих уровней середины 1970-х годов, японские и сегодня, несмотря на мощное давление рынка, остаются близкими к своим высоким отметкам, как опять-таки видно на рис. 6.3.

Рис. 6.3. Высокая цена производителей риса в Японии, 1960–2010 гг. Источники: Ministry of Agriculture, Forestry and Fisheries, 1–1 Beikoku Seifu Kaiire Kakaku Nensanbetsu (Sho-wa 26 — Heisei 20) Kuni no Kokuji Kakaku (Seisansha Tedori Kakaku) [Rice Government Purchase Price, 1951–2008, Producer Price], Shokuryo To-kei Nenpo Heisei 20-nen [Annual Report on Food Supply 2008]; World Bank, Rice, Thailand, 5 %, $/mt, current (RICE-05), Global Economic Monitor (GEM) Commodities; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 18–8 Foreign Exchange Rates (1950–2005), Historical Statistics of Japan [for 1960–2005]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 15–15 Foreign Exchange Rates, Japan Statistical Yearbook 2015 [for 2006–2010].

Примечания: 1) В связи с изменением Закона о стабилизации спроса, предложения и цен на основные продукты питания в апреле 2004 г., закупочная цена на рис, устанавливаемая правительством, с тех пор основывается на заявках. Поэтому государственные закупочные цены Японии доступны только за 1951–2003 гг.; 2) Всемирный банк публикует цены на рис в долларах США за метрическую тонну. Пересчет произведен автором с использованием официальных обменных курсов, опубликованных японским правительством.

В отношении риса и большинства других товаров Япония не проявила заметной реакции на глобальное давление. Несмотря на введение в 1995 году рыночных механизмов ценообразования, за последующие два десятилетия она добилась незначительного прогресса в сокращении общего уровня поддержки производителей или наиболее искажающих форм помощи, несмотря на сильное международное давление, обусловленное постоянным большим общим положительным сальдо торгового баланса Японии [Davis, Oh 2007]. Правительство Японии продолжает тратить почти 30 % бюджета МСЛХ на сельскохозяйственные субсидии, несмотря как на сильное международное влияние, так и на растущее внутреннее фискальное давление, вызванное большим дефицитом государственного бюджета[149]. В результате такой поддержки субсидии, предоставляемые Японией своим фермерам, превысили половину всех взносов 28 членов Евросоюза в 2010 году[150]. Фактически без тарифной и ценовой защиты сельскохозяйственный ВВП Японии мог бы быть равен нулю[151].

С начала 1970-х годов массивный профицит торгового баланса усилил прессинг в отношении либерализации торговли. Нигде экономическая логика такой либерализации не была сильнее, чем в сельском хозяйстве. Япония располагает одним из крупнейших сельскохозяйственных рынков в мире, но, тем не менее, ограничивает импорт в важных областях из стран всего мира. Как видно на рис. 6.3, с 1975 года средние цены на рис у японских внутренних производителей примерно в шесть раз превышали мировые цены. При этом импорт редко превышал 10 % от потребления, как показано на рис. 6.4.

Рис. 6.4. Снижение доли риса в сельскохозяйственном импорте Японии

Источники: Ministry of Agriculture, Forestry and Fisheries, 2 Yunyu-ryo

[Imports], Heisei 26-nendo Shokuryo-Jukyu-hyo [Food Demand and Supply Table FY2014]; Ministry of Agriculture, Forestry and Fisheries, 2 Kokunai Sho-hi Shimukeryo [Domestic Consumption], Heisei 26-nendo Shokuryo-Jukyu-hyo [Food Demand and Supply Table FY2014].

Круги компенсации препятствуют экономически рациональной интеграции японского сельского хозяйства с внешним миром, делая стимулы внутренних акторов значительно более парохиальными. Таким образом, круги поощряют и поддерживают сельскохозяйственный протекционизм и негласное регулирование во многих аспектах, а также, напротив, препятствуют либеральным торговым потокам. Таким образом, подобные институты обладают мощной регулятивной силой. Однако они опираются на социально-экономические основы, которые постепенно начинают меняться.

Одно из важных изменений — демографическое. Почти 62 % японских работников коммерческих ферм сейчас старше 65 лет. Эта доля удвоилась по сравнению с 33 % в 1990 году[152]. Таким образом, быстро растет доля фермеров, которые только что вышли из состава сельскохозяйственной рабочей силы или покинут ее в скором будущем.

Кроме того, статистика показывает, что доля фермеров с полной занятостью в Японии начала медленно расти даже на фоне сокращения общего числа фермерских домохозяйств, поскольку сельская местность стареет[153]. С середины 1970-х годов эта доля, как следует из рис. 6.5, выросла в три раза — с примерно 10 до почти 30 %[154]. Все больше и больше фермеров начинает принимать активное участие в самом фермерском хозяйстве, а не просто получать от фермы доход, занимаясь при этом несколькими направлениями деятельности, в которых они имеют ограниченные индивидуальные доли.

Третьей и последней, все более важной характеристикой социально-экономической реальности в Японии является то, что фермы остаются мелкими. Средняя японская ферма, например, составляет лишь 1/148 от размера ее аналога в США или 1/37 от размера средней французской фермы, как показано в табл. 6.1.

Рис. 6.5. Падение и подъем фермерства с полной занятостью: фермерские хозяйства с полной занятостью как процент от общего числа фермерских хозяйств

Источник: Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 7–1 Farm Households by Degree of Engagement and Size of Operating Cultivated Land, Japan Statistical Yearbook 2011.

Таблица 6.1. Размеры японских ферм в сравнительной перспективе: средний размер сельскохозяйственных хозяйств, по десятилетиям (единица измерения: гектар)

Источник: Lowder S. К., Skoet J., Singh S. What Do We Really Know about the Number and Distribution of Farms and Family Farms in the World? Background Paper for The State of Food and Agriculture 2014 // ESA Working Paper № 14–02. Agricultural Development Economics Division, Food and Agriculture Organization of the United Nations. Rome, 2014. Annex 4. URL: http://www.fao.org/docrep/019/i3729e/i3729e.pdf (дата обращения: 22.01.2022).

Таким образом, имеются широкие возможности для консолидации, что позволяет увеличить прибыль растущего корпуса фермеров, работающих полный рабочий день.

Изменение политико-экономической логики в японском сельском хозяйстве способствовало отмене в 1995 году Закона о контроле пищевых продуктов 1942 года (Шокурё-канри хо), хотя этот новый закон, по-видимому, появился в основном благодаря давлению извне[155]. Эта новая логика к тому же находилась в струе амбициозной политики премьер-министра Синдзо Абэ после прихода его кабинета к власти в декабре 2012 года[156]. Для поощрения более эффективной практики владения и управления землей, например, либерализации правил аренды сельскохозяйственных земель, администрация Абэ ввела новую систему префектурных банков консолидации земли[157]. Администрация Абэ также реализовала программы, включающие в себя частичное дерегулирование участия частных компаний в сельскохозяйственном секторе, а также поддержку фермеров, которые производят продукцию на экспорт и занимаются новыми видами деятельности, выходящими за рамки простого сельскохозяйственного производства, такими как переработка продуктов питания, сельскохозяйственный маркетинг и агротуризм. МСЛХ назвала этот подход «шестой индустриализацией сельского хозяйства»[158].

Абэ также стремился ускорить темпы изменений в сельском хозяйстве, поддерживая участие Японии в переговорах по либерализации торговли в рамках ТТП. В начале 2015 года он решительно пошел на лишение JA-Zenchu аудиторских полномочий, приняв новый закон, который, впрочем, оставил за Zen-Noh монополию на распределение сельскохозяйственной продукции [Pollmann 2015][159]. Этот закон был принят в сентябре 2015 года и вступил в силу в апреле 2016 года[160].

Темпы политических реформ в сельском хозяйстве ускорились в 2015–2016 годах, причем премьер-министр Синдзо Абэ, в частности, воспользовался сочетанием иностранного давления и социально-экономических изменений в сельской местности, чтобы добиться некоторых постепенных реформ. Однако основные факторы уязвимости Японии в отношении поставок продовольствия не изменились. Широкая сеть человеческих контактов и взаимосвязанных экономических стимулов, составляющих сельскохозяйственный круг компенсации, продолжает сохраняться[161]. Таким образом, общий темп преобразований в сельской местности остается низким[162]. При этом стимулы для дальнейших изменений в начале 2017 года были ослаблены американским отказом от многостороннего соглашения. Как и на протяжении всей современной истории Японии, особенно после мрачных дней Второй мировой войны, стимулы, подразумеваемые в кругах взаимного благоприятствования и поддержки, преобладающих внутри Японии, продолжают препятствовать позитивной политико-экономической реакции на более интенсивное давление глобализации, особенно когда шаги по либерализации не находят поддержки за рубежом.

Япония, будучи экономически развитой, но густонаселенной и гористой островной страной, обладает врожденной национальной чувствительностью в отношении поставок продовольствия. Этот неизбежный недостаток, напротив, представляет собой коммерческую возможность для торговых партнеров. Кроме того, в Японии глубоко укоренилось с древних времен сознание того, что изобилие и процветание в сельском хозяйстве являются основополагающими аспектами национальной безопасности.

В начале XX века, опираясь на традиционное сознание «но-хон-шуги» и такие политические обстоятельства, как военная мобилизация, в Японии постепенно возникли высокорегулируемые субнациональные институты, поддерживающие как отечественное сельское хозяйство, так и местных дистрибьюторов продовольствия. После консолидации консервативного правления в 1949 году, на фоне сельскохозяйственной депрессии, предшествовавшей Корейской войне, эти институты были объединены во все более последовательный и рутинизированный круг компенсаций, связывающий производителей, дистрибьюторов, бюрократов и политиков. Государственные субсидии на сельское хозяйство были резко увеличены, но-киё получали всё большие стратегические функции в распределении удобрений и кредитов на выгодных для фермеров условиях, а их общая высокорегулируемая структура была укреплена для более тесного согласования с общенациональными консервативными политическими интересами. Все эти события, усиленные сетями личной взаимозависимости амакудари, надежно изолировали Японию от давления глобального рынка, которое должно было возникнуть в 1970-х годах и далее; они также создали упорядоченный внутренний баланс между спросом и предложением.

В начале XX века из низов городской Японии развился подобный но-киё, левоориентированный круг компенсаторов сельскохозяйственной продукции и продуктов питания, приняв форму кооперативов сэйкё, распределяющих товары первой необходимости. Сэйкё обрели некоторую государственную легитимность в прогрессивные годы Катаяма-Ашида (1947–1948 гг.), став членами MHW, Министерства здравоохранения, труда и благосостояния. Однако им не удалось присоединиться к консервативному кругу компенсации в сфере продовольственной экономики после правоцентристского политического возрождения в конце 1949 года. Хотя в политическом плане сэйкё отдалились от консервативных но-киё и не были так сильно вовлечены в государственное регулирование, они разделяют пристрастную позицию своих сельских сородичей в области торговой политики. Они поддерживают отечественное сельскохозяйственное производство и скептически относятся к импорту, отдавая предпочтение соображениям здоровья и безопасности перед экономической эффективностью. Обширный консенсус левых и правых сельскохозяйственных НПО, до недавнего времени выступавших за преимущества протекционизма, стал ключевой причиной их непреходящей политической силы, даже когда доля фермерства в национальной рабочей силе и ВВП снизилась до мизерного уровня. Демография и растущая роль фермеров, работающих полный рабочий день, начали разрушать эту модель, но только медленно и лишь на периферии.

Субнациональные круги компенсации в японской продовольственной экономике способствовали к появлению трех специфических факторов, которые препятствуют глобализации Японии: (1) попытки самообеспечения рисом за счет высоких цен производителей; (2) высокие субсидии на различные товары, поглощающие большую часть бюджета МСЛХ; и (3) препятствия импорту, в основном импорту риса, при этом широко распространяющиеся на всю продовольственную экономику. Эта парохиальная политика в классическом стиле круговой компенсации интернализировала сомнительные социальные выгоды защищенной, высокозатратной продовольственной экономики среди производителей и отдельных дистрибьюторов, в то время как внешние и общие ее издержки ложатся на японских потребителей, а также на международное сообщество.

Укоренившиеся через политический процесс и средства массовой информации связи между потребителями и кругами продовольственной экономики, развивавшиеся на протяжении многих десятилетий, усилили всепроникающее национальное чувство уязвимости в отношении продовольственной безопасности. Японские потребители парадоксальным образом приняли многие протекционистские параметры своей продовольственной экономики, даже когда эти параметры противоречили более разнообразным экономическим интересам потребителей. Таким образом, круги компенсации в сельском хозяйстве, подкрепляемые узкоспециализированным регулированием и сложными законодательными процессами, очевидно, препятствуют открытию Японии для остального мира, но при этом продолжают тормозить и внутренние изменения.

На протяжении более чем ста лет быстрого роста экономики энергетическая безопасность была и остается одной из наиболее стратегически важных проблем и неотступных, навязчивых идей современной Японии [Calder 2008]. Нехватка энергии вынудила эту страну углубить зачастую нежелательную экономическую зависимость от остального мира, в своем контроле над которым она была явно ограничена. На протяжении всей своей современной истории Япония, которая считает структурные изменения болезненными, глобализацию — сложной, а самодостаточность — привлекательной, искала приемлемые для себя формулы обеспечения необходимой ей энергией без серьезного нарушения традиционных процессов принятия решений и распределения ресурсов. Как и во многих других секторах, она искала автаркические решения, чтобы защитить себя от непостоянства и неопределенности окружающего мира.

Япония отнюдь не лишена внутренних энергетических запасов. Еще в 1890 году она была крупным экспортером угля, поставляемого в основном в Шанхай, Гонконг и Сингапур для заправки пароходов, курсирующих по западной части Тихого океана. Однако к началу XX века ненасытные потребности, вызванные ускорением экономического роста, превысили имеющиеся в Японии запасы, породив хроническую уязвимость, которая в конечном итоге привела в 1941 году страну к войне [Yergin 1991: 305–327].

После десятилетнего перерыва, вызванного ожесточенным тихоокеанским конфликтом и его последствиями, взрывной экономический рост Японии возобновился с началом Корейской войны и расширением морских закупок для поддержки сил ООН, что вновь углубило проблемную ситуацию с энергетической безопасностью. Решение, несмотря на горький опыт Хиросимы и Нагасаки, было принято в пользу ядерной энергетики. В настоящей главе повествуется об этом политически загадочном, но экономически рациональном шаге, который оказался судьбоносно важным для японской энергетической экономики, профиля роста Японии и ее отношения к процессу глобализации.

С начала XX века современная Япония страдала от хронической энергетической нестабильности, и до 1945 года часто прибегала к дестабилизирующим регион военно-политическим действиям, чтобы эту нестабильность устранить. Неожиданное спасение пришло вскоре после Корейской войны, первоначально в форме «мирного атома». В знаменательной речи, произнесенной в декабре 1953 года в Организации Объединенных Наций вскоре после перемирия в Корейской войне, Дуайт Д. Эйзенхауэр пообещал «распространить преимущества мирной атомной энергии как внутри страны, так и за рубежом»[163]. Неудивительно, что Япония — учитывая ее энергетическую незащищенность и то, что она стала единственной жертвой военного применения атомной энергии, — оказалась приоритетным потенциальным потребителем.

Японское общественное мнение, помня о Хиросиме и Нагасаки, поначалу было настроено весьма скептически. Отвращение к ядерной энергетике усилилось после того, как в конце апреля 1952 года, после окончания действия цензуры американских оккупационных войск, появилась масса откровенных, не подвергавшихся редактированию сообщений о бомбардировках 1945 года. Это изначальное неприятие ядерной энергетики еще больше усилилось в марте 1954 года, когда радиоактивные осадки от испытаний водородной бомбы США на Маршалловых островах настигли 23 японских рыбаков на борту судна «Фукуру-Мару» («Счастливый дракон № 5»), которое находилось в восьмидесяти пяти милях от места взрыва и за пределами установленной опасной зоны [Kuznick 2011]. К 1955 году петиции против водородных бомб подписали 32 млн человек, или одна треть всего населения Японии [Там же].

Тем не менее Соединенные Штаты были намерены противопоставить японской «атомной аллергии» активную кампанию по продвижению мирного использования ядерной энергии в стране. Начиная с ноября 1955 года по всей Японии при поддержке правительства США и газеты «Йомиури симбун» проводились выставки, рассказывающие о мирном использовании ядерной энергии для выработки электроэнергии, лечения рака, сохранения продуктов питания, борьбы с насекомыми и развития научных исследований. В Киото 155 тысяч человек вышли на улицы под снег и дождь, чтобы такую выставку посетить [Там же].

В 1954 году японское правительство начало финансировать собственную гражданскую программу ядерных исследований. В декабре 1955 года парламент принял Основной закон об атомной энергии, учредив Японскую комиссию по атомной энергии (JAEC). Мацутаро Сорики, президент газеты «Йомиури симбун», стал государственным министром по атомной энергии, а также первым председателем JAEC. Тем временем, в июле 1955 года Соединенные Штаты запустили свою первую коммерческую атомную электростанцию; а год спустя, как президент Эйзенхауэр сообщил Организации Объединенных Наций, США договорились с тридцатью семью странами о строительстве атомных реакторов и вели переговоры еще с четырнадцатью [Там же].

Несмотря на сохраняющееся неприятие ядерной энергетики в Японии, многие ученые, руководители электроэнергетических компаний и такие консервативные политики, как будущий премьер-министр Ясухиро Накасоне, скрытно и активно поддерживали ядерную энергетику [Arima 2008: 43–47]. В итоге именно она в значительной степени освободила Японию от энергетических ограничений, которые в противном случае сковали бы экономический рост этой бедной углеводородами страны. Правда, это потребовало огромных единовременных капиталовложений в атомные станции и оборудование, но могущественное «королевство банкиров» с его банками долгосрочных кредитов справилось и с этим.

Накасоне был одним из первых японских политиков, кто последовал примеру Вашингтона и вышел на гражданскую ядерную арену. Свой первый коммерческий реактор Япония приобрела в 1956 году у Великобритании[164], однако вскоре после этого перешла на легководные реакторы американской разработки. К середине 1950-х годов правительство заключило контракт на покупку еще двадцати реакторов, почти все они были американскими [Kuznick 2011].

С учетом активного содействия правительства США и Японии, а также мощной пиар-кампании в поддержку мирной ядерной энергии и неожиданного присуждения Нобелевской премии по физике японскому ученому Хидеки Юкаве, общественное мнение Японии в отношении гражданского использования ядерной энергии претерпело значительные изменения[165]. В 1956 году, согласно одному засекреченному американскому исследованию общественного мнения, «атом» считали вредным 70 % японцев [Там же]. Однако к 1958 году это число сократилось более чем наполовину, до 30 % [Там же]. Японская общественность, стремясь превратить свою страну в крупную технологически развитую промышленную державу и осознавая нехватку энергетических ресурсов, позволила убедить себя в том, что ядерная энергия безопасна и чиста, несмотря на то что память о Хиросиме и Нагасаки все же не давала покоя.

К концу 1950-х годов Япония была политически готова к строительству атомных электростанций и, таким образом, к началу ликвидации своей хронической нехватки энергии и снижению зависимости от импорта ископаемого топлива. Благодаря атомной энергии Япония могла быстро достичь своего горячо желаемого экономического процветания, поддерживая описываемый двузначными числами рост в отсутствие ограничений по ресурсам и иностранной валюте. В октябре 1963 года экспериментальный реактор Токаймура под Токио был подключен к сети, а в марте 1970 года заработала первая полномасштабная атомная станция в Цуруге на берегу Японского моря[166]. За последующие сорок лет Япония построила шестьдесят реакторов[167] и стала производить с их помощью 1/4 от общего объема электроэнергии, что является одним из самых высоких показателей в мире (рис. 7.1)[168].

Рис. 7.1. Сильная традиционная ориентация Японии на ядерную энергетику в сравнительной перспективе

Источник: International Energy Agency (IEA). % of Nuclear in Total Domestic Electricity Generation // Key World Energy Statistics 2012. Paris, 2013. P. 17. doi: 10.1787/key_energ_stat-2012-en. notes: Figures indicate 2010 data.

Развивая атомную энергетику, японские электрические компании в сотрудничестве с правительством преодолели серьезные политико-экономические трудности, среди которых были высокие первоначальные фиксированные затраты, скрытая местная оппозиция и нормативные препятствия. Тем не менее в своих нелегких ядерных начинаниях электростанции пользовались значительной государственной и частной поддержкой — поддержкой, усиленной лежащими в основе японского энергетического сектора энергетической неуверенностью и амбивалентностью в отношении сильной зависимости от иностранной энергии. Понимание того, почему японские производители электроэнергии были мотивированы так энергично развивать ядерную энергетику, а также того, как они преодолевали препятствия на своем пути, имеет решающее значение для понимания того, почему ядерная энергетика стала столь значимой в Японии после Второй мировой войны, особенно в 1970-е годы и далее.

На макроуровне мотивы для внедрения ядерной энергетики очевидны: энергетическая безопасность и защита окружающей среды. Япония импортирует 94 % своей нефти[169], более 80 % которой течет по уязвимым семитысячемильным морским путям с Ближнего Востока[170]. Создание массивной промышленной инфраструктуры, производящей двенадцатую часть мирового валового внутреннего продукта на островном архипелаге размером с Калифорнию, где многие из таких традиционных ключевых отраслей, как сталелитейная и нефтехимическая, сильно загрязняют окружающую среду, также породило сильные экологические императивы. Каковы бы ни были их недостатки в других аспектах, атомные станции обеспечивают большое количество энергии без выбросов углекислого газа.

Тем не менее эти макроимперативы, на основании которых можно предположить полезность использования ядерного варианта, обладают недостаточной предсказуемостью: они не объясняют адекватно выбор времени для внедрения в Японии ядерной энергетики, характер ее географического распределения в стране, структуру местной поддержки и оппозиции, или тактику, использованную для обеспечения общественного согласия. Чтобы полностью понять профиль использования ядерной энергии в Японии, необходимо изучить на микроуровне конкретные стимулы и то, как они соотносятся с кругами компенсации, с их уникальными способностями распыления риска.

Структура затрат на производство атомной энергии является основополагающим фактором заинтересованности японских электросетей во внедрении ядерной энергетики, а также их тактики для этого. Строительство АЭС чрезвычайно дорого — до 70 % от конечной стоимости производимой электроэнергии [Grimston 2005: 34; Parsons, Du 2009]. А оптимальная эффективность эксплуатации традиционно достигается с помощью крупных ядерных реакторов, таких как АР 1000 компании «Вестингауз», стоимость строительства которых обычно исчисляется миллиардами долларов[171].

Строительство АЭС всегда было связано с существенным политическим риском, который трудно оценить количественно. Немногие сообщества стремятся разместить у себя атомные станции по причине небольшой, но потенциально разрушительной вероятности того, что что-то может пойти не так. Чтобы компенсировать этот риск, энергетическим компаниям приходится предлагать трансфертные платежи. Им также необходимо решать проблемы, связанные с регулятивными препятствиями и задержками. И конечно же, в случае утечки вредных радиоактивных веществ они должны выплачивать компенсации пострадавшим.

Рис. 7.2а. Цены на электроэнергию для промышленности ($/МВтч) Источник: IEA, Table 3.5 Electricity prices for industry in US dollars/MWh, Electricity Information 2015 (Paris: IEA, 2015), III.57, doi: 10.1787/ electricity-2015-en.

Примечания: 1) Корея не сообщает о ценах на электроэнергию для промышленности с 2010 г.; 2) Нет данных по среднему показателю ОЭСР за 2014 г., так как на момент публикации не все члены ОЭСР представили соответствующие данные.

По сравнению с затратами на строительство, предельные затраты на эксплуатацию атомных станций с момента начала их работы чрезвычайно низки. Конечно, они в определенной степени зависят от эффективности используемой технологии, а также от цены на топливо. Тем не менее, по сравнению с газовыми или нефтяными установками, затраты на эксплуатацию атомных станций чрезвычайно низки. В частности, доля цены топлива в затратах на производство электроэнергии в случае с атомной энергетикой крайне низка. Согласно одному из последних исследований, в Японии для строительства типичной газовой станции (газовая турбина комбинированного цикла) и типичной атомной станции (усовершенствованный легководный реактор) при 7-процентной ставке дисконтирования требуется $13,96 за МВтч и $45,92 за МВтч соответственно. В отличие от этого, стоимость топлива для станции на природном газе составляет $104,07 за МВтч, что более чем в семь раз превышает стоимость вместе взятых топлива и отходов для атомной станции ($14,15 за МВтч)[172].

Рис. 7.2b. Цены на электроэнергию для домохозяйств ($/МВтч) Источник: IEA, Table 3.7 Electricity prices for households in US dollars/MWh, Electricity Information 2015 (Paris: IEA, 2015), III.58, doi: 10.1787/ electricity- 2015 — en.

Примечание: данные по среднему показателю ОЭСР за 2014 г. отсутствуют, поскольку на момент публикации не все члены ОЭСР представили соответствующие данные.

Хотя предельные затраты на реализацию ядерных планов в Японии — после строительства и эксплуатации — чрезвычайно низки, цены на коммунальные услуги традиционно высоки. Как показано на рис. 7.2а, цены на электроэнергию, оплачиваемые промышленностью в Японии в последние годы, были самыми высокими среди сопоставимых промышленно развитых стран, как это неизменно происходит с начала 1980-х годов. По данным ОЭСР, эти затраты примерно в три раза превышали аналогичные показатели в США.

Показанные на рис. 7.2b цены на электроэнергию, оплачиваемые сектором домохозяйств, примерно с 2003 года также были выше, чем в тех же трех странах, за исключением Германии. Благодаря мощному экологическому движению, возглавляемому «зелеными», которые с 2000 года выступают за использование ценового механизма для содействия развитию альтернативной энергетики и ограничения общего энергопотребления, Германия является особым случаем. Цены на энергию для домохозяйств во Франции, Корее и США неизменно остаются ниже, чем в Японии.

Как отмечалось ранее, атомные электростанции предполагают высокие первоначальные постоянные затраты на капитальные инвестиции и строительство. Однако они также имеют низкие переменные затраты на их фактическую эксплуатацию. Чем выше стоимость неядерных топливных альтернатив и чем дольше эксплуатируется данная АЭС, тем такие переменные затраты становятся все более привлекательными по сравнению с аналогичными при других способах выработки электроэнергии. В случае ядерной энергетики необходимы высокие нормы прибыли, чтобы инициировать первоначальные инвестиции и спровоцировать неизбежно непростые усилия по нейтрализации двойственного отношения общества. Предсказуемая нормативная среда, режимы ответственности и параметры финансирования — не говоря уже о тарифах на коммунальные услуги — также чрезвычайно важны для того, чтобы сделать ядерную энергетику практичной для общества в целом, даже если она по своей сути привлекательна для производителей с точки зрения узкой конкурентоспособности по затратам. Одним словом, стабильность политико-экономических параметров, как на национальном, так и на местном уровнях, имеет большое значение для целесообразности использования ядерной энергетики, которая влечет за собой потенциально высокозатратные, хотя и маловероятные, риски.

Важность стабильности в политическом измерении ядерной энергетики в Японии резко возросла с момента появления коммерческих атомных станций в конце 1960-х годов, поскольку ядерное регулирование стало более политизированным, а количество мест, в которых строятся новые АЭС, неуклонно росло. С середины 1960-х годов и примерно до 1990 года в управлении атомной энергетикой наблюдался ярко выраженный период политизации. Строительство атомных станций в Японии фактически началось в 1960-х годах: первая АЭС, Токай-1, была запущена в марте 1961 года и вступила в строй в июле 1966 года[173].

Рис. 7.3. Японские АЭС

Источник: International Atomic Energy Agency (IAEA), Country Statistics — Japan, Power Reactor Information System (PRIS), updated July 6, 2016. URL: http://www.iaea.org/PRIS/CountryStatistics/CountryDetails.aspx?current=JP (в настоящий момент ресурс недоступен).

Как показано на рис. 7.3, за три последующих десятилетия было построено более 85 % японских атомных электростанций. Этот период характеризовался огромной изменчивостью экономических параметров японского энергоснабжения, которую вызвали два нефтяных кризиса в сочетании с быстрыми инверсиями цен на энергоносители и обменных курсов, а также расширение географических границ для размещения электростанций и углубление политизации процесса формирования энергетической политики. Эти события в совокупности сделали стабильные политические параметры и отношения между бизнесом и правительством одновременно более актуальными и более трудноформируемыми, поскольку ядерная промышленность распространялась по Японии все шире, а общественность относилась к результатам государственной политики все более осуждающе. Императивы экономического роста и энергетической безопасности в глобализирующемся мире грозили столкнуться с общественным мнением.

Рис. 7.4. Расположение АЭС вдоль береговой линии Японии (по состоянию на апрель 2016 г.)

Источник: рисунок автора на основе данных МАГАТЭ

Как видно из рис. 7.4, коммерческая ядерная энергетика впервые заявила о себе на севере Японии, на АЭС Токай-1 в префектуре Ибараги недалеко от Токио (строительство началось в 1961 году, коммерческая эксплуатация с 1966 г.) и АЭС Цуруга-1 в префектуре Фукуи на берегу Японского моря (строительство началось в 1966 г., завершено в 1970 г.)[174]. Затем в 1970 году появилась АЭС Михама-1, также на берегу Японского моря, и открытый в 1971 году на северо-восточном побережье большой комплекс Фукусима, за которым последовали атомные станции на Кюсю, в Ниигате и других местах[175]. В настоящее время они расположены более чем в десяти прибрежных провинциях Японии, хотя после 1990 года было создано только около четверти новых площадок. Все чаще новые станции добавляются на уже существующие площадки, что приводит к появлению массивных многореакторных комплексов, таких как Касивадзаки, Михама и Фукусима.

Стабильные поставки ядерной энергии имели убедительную стратегическую логику для японской деловой и бюрократической элиты, которая в течение полувека после Второй мировой войны была нацелена на быстрый экономический рост. Однако более активная поддержка данного рискованного курса не возникла спонтанно. Для этого требовались такие политико-экономические предпосылки на низовом уровне, как круги компенсации. Эти характерные конфигурации, как мы видели в различных секторах — от сельского хозяйства до транспорта и финансов, — не являются простыми ситуативными ответами на социально-экономические вызовы. Они предполагают сотрудничество политических, бюрократических, деловых, а иногда и массовых кругов в создании консенсусных механизмов для решения потенциально конфликтных проблем государственной политики. Они обычно предполагают создание новых институтов, которые распределяют ответственность и обеспечивают доступ к ресурсам, чтобы избежать конфликтов и рисков или смягчить их. Такие институты, обеспечивающие ресурсы и снижающие риски, обычно действуют в течение длительного времени, помогая стабилизировать политико-экономическое взаимодействие далеко за пределами конкретных функциональных проблем, которые они решают. Однако они также могут иметь важные международные последствия, как мы видели в таких секторах, как финансы и сельское хозяйство.

Несмотря на их превосходящую стратегическую логику в послевоенной Японии с высокими темпами роста, круги компенсации в электроэнергетической отрасли до 1970-х годов не были хорошо развиты по четырем основным причинам:

Отсутствие укоренившихся институтов. В отличие от сталелитейного и банковского секторов, от военного времени осталось мало укорененной корпоративистской инфраструктуры. Nippon Hassoden, главный атавизм военного времени в электроэнергетике, был упразднен в 1950 году вместе с Министерством связи (Тейшин Шо). Для надзора за электрическими и газовыми компаниями была создана независимая Комиссия по коммунальному хозяйству, а генерирующие мощности перешли в руки девяти государственных акционерных компаний, каждая из которых имела региональную монополию [Navarro 1966: 258].

Отсутствие корпоративных стимулов. Японские электроэнергетические компании уже давно имеют мощные стимулы для строительства атомных электростанций и поддержания их в рабочем состоянии как можно дольше. Эти стимулы для строительства атомных электростанций появились еще во времена «мирного атома» Эйзенхауэра в 1950-х годах. АЭС уже давно считаются высокорентабельными, и чем дольше они работают, тем более прибыльными они становятся, особенно после полной амортизации[176]. Однако до 1970-х годов энергетические компании не испытывали особой необходимости в мобилизации для поддержки своих предложений по размещению электростанций широких общественных коалиций, поскольку электростанции на ископаемом топливе, от которых эти компании в основном зависели, вызывали у местного населения мало беспокойства, а также потому, что большинство местных сообществ в Японии не были политически активны.

Неразвитость ядерно-энергетического сектора. До 1970-х годов АЭС оставались в основном на чертежах. Первый японский экспериментальный реактор в Токаймура был подключен к сети только в 1963 году, а первая коммерческая станция (Токай-1) была открыта только в 1966 году. Япония открыла свой первый полноценный комплекс атомных станций (Михама) только в 1970 году.

Слабость движения за антиядерную энергетику. В 1960-е годы влияние антиядерного движения было незначительным. В отношении атомных станций, которые могли бы помочь стимулировать местную экономику, местные общины были полны энтузиазма. В той мере, в какой они требовали от энергетических компаний компенсации, эти общины были в основном обеспокоены правами на собственность и рыболовство, а опасность радиации в их сознании практически отсутствовала. На национальном уровне антиядерное движение (гэнсуйбаку кинши ундо) как таковое не ассоциировалось с оппозицией гражданской ядерной энергетике. А в 1960-е годы мобилизованные на национальном уровне активисты движения против ядерного оружия не участвовали в какого-либо рода местных антиядерных движениях.

Энергетическая ситуация в Японии коренным образом изменилась с ростом цен на нефть в начале 1970-х годов, что делало крупномасштабное, экологически чистое производство электроэнергии все более важным и, таким образом, вдохновило появление в японском электроэнергетическом секторе новых институционализированных полукорпоративных механизмов разрешения конфликтов на основе консенсуса. Эти новые механизмы представляли собой идентифицируемые круги компенсации, которые одновременно распределяли среди сторонников ядерной энергетики — особенно местных сообществ — выгоды и рассеивали политические риски, связанные с возведением атомных станций. Изменения, вдохновившие появление этих кругов, происходили по трем направлениям: экономическому, стратегическому и политическому.

Самой первой и наиболее очевидной движущей силой была экономическая: Япония демонстрировала взрывной рост — с его двузначными скоростями в течение половины десятилетия до нефтяного шока 1973 года — и отчаянно нуждалась в большем количестве электроэнергии. В переполненной стране размером с Калифорнию, с населением в три раза больше Калифорнии и практически без внутренних запасов ископаемого топлива, ядерная энергия казалась привлекательной альтернативой статус-кво. Эта привлекательность резко возросла в 1970-е годы, когда шах Ирана в четыре раза увеличил цену на нефть (1973), а затем отрекся от власти (1979), создав хроническую ближневосточную неопределенность иного рода.

Вторая причина была стратегической. Перспективные запасы ископаемого топлива для Японии находились за 7 тысяч миль от нее на нестабильном Ближнем Востоке. Самодостаточность ядерной энергетики, особенно после арабского нефтяного эмбарго 1973 года, казалась весьма привлекательной. Однако привлекательная со стратегической точки зрения ядерная энергетика была также в перспективе спорной, требующей таких новых, консенсусных подходов к разрешению конфликтов, как круги компенсации.

Третий фактор был политическим. В конце 1960-х годов Япония вступила в бурный период внутриполитического кризиса, в котором все большее влияние приобретали популистские группы интересов, НПО и СМИ [Calder 1988а: 103–109]. Необходимы были консенсусные механизмы, которые могли бы одновременно способствовать реализации требований граждан и нейтрализовать давление в пользу радикальных политических изменений.

В ответ на это давление была создана новая система компенсаций в виде трех законов о производстве электроэнергии (Денген Санпо). Они были приняты во время премьерства Какуэя Танаки в 1974 году по его личной инициативе[177]. Первый из этих законов ввел налоговую систему, генерирующую доход от надбавки к тарифам на коммунальные услуги, для поддержки народного признания ядерной энергетики и компенсации негативных внешних эффектов. Второй закон создал специальный счет для секвестирования целевого уровня общей платы за электроэнергию. Третий закон разрешил строительство компенсационных общественных объектов (включая дороги, спортивные комплексы и залы для собраний граждан) в районах, прилегающих к новым атомным станциям, за счет доходов со специального счета[178].

Эти три закона в совокупности обеспечили рамочную основу, в которой заинтересованные группы могли ходатайствовать о финансовой поддержке для компенсации затрат и опасностей, связанных с внедрением ядерной энергетики. Они представляли собой два императива: (1) классический «кризис компенсаций», вызванный общими желаниями бизнеса, бюрократии и консервативной политики стабилизировать преобладающий политический порядок; а также (2) создание для принятия решений по ядерным объектам консенсусной, институционализированной структуры, которая могла бы упростить внедрение столь необходимой ядерной энергетики. Эти три закона создали правила для новой уникальной игры в политику компенсаций в сфере электроэнергетики, институционально ограниченной кругом компенсации в энергетическом секторе.

Игра приобрела новый накал после серии ядерных катастроф, которые вызвали рост протестного движения на фоне растущей национальной зависимости от ядерной энергетики. Во-первых, в сентябре 1974 года на атомоходе «Муцу» произошла утечка радиоактивных веществ, информация об этом попала в общенациональные новости и вынудила местные рыболовецкие и общественные группы отказать «Муцу» во входе в порт приписки Оминато[179]. Этот инцидент привел к созыву первой общенациональной конференции против ядерной энергетики, состоявшейся в Киото в августе 1975 года [Honda 2003].

За инцидентом с «Муцу» в марте 1979 года последовала авария на АЭС «Три-Майл-Айленд» в США, которая породила в лексиконе протестующих новый термин: анзен синва («миф о безопасности»). Затем в апреле 1981 года произошла утечка радиации на атомной станции Цуруга в префектуре Фукуи, а позже на АЭС Токай, префектура Ибараки (1997 и 1999 гг.), что придало дополнительный импульс антиядерному движению[180]. И все же, пользуясь мощной политической поддержкой, программа строительства АЭС продвигалась вперед.

В обеспечении фирмам, поставляющим ядерную энергию, стабильности и предсказуемости и снижении тем самым в условиях растущей политизации изнурительных рисков компенсационные круги стали незаменимыми. Посредством сочетания субсидий и благоприятного регулирования они обеспечивали беспроигрышные стимулы для всех ключевых игроков, предоставляя при этом столь необходимые технические знания и опыт. Чтобы сформировать для размещения реакторов такие базы поддержки — коалиции, включающие в себя членов с техническими навыками и политическим влиянием, которые одновременно являли собой общинную, альтруистическую касту, — производители электроэнергии с 1970-х годов начали создавать круги компенсации с местными экономическими и политическими интересами, которые могли систематически агрегировать и распределять выгоды среди своих членов. Типичная конфигурация интересов представлена на рис. 7.5. Примечательно, что эти кооперативные институты возникли в электроэнергетике значительно позже, чем в таких областях, как сельское хозяйство (середина эпохи Мэйдзи) или банковское дело (начало Сёва), по причине более позднего развития атомной энергетики и преобладания иных стимулов для коллективных действий.

Рис. 7.5. Круги компенсации в ядерной энергетике

Источник: рисунок автора

Круги компенсации в сфере ядерной энергетики традиционно включали в себя следующие заинтересованные группы:

Граждане, живущие и работающие вблизи атомных станций. Все эти станции, как видно на рис. 7.4, расположены вдоль побережья Японии в отдаленных районах, поскольку для функционирования такого объекта важен доступ к большим объемам воды. Таким образом, хотя общая плотность населения в окрестностях относительно низкая, рядом с большей частью реакторных площадок находятся рыбацкие и фермерские общины. Поскольку их средства к существованию могут серьезно пострадать в результате ядерных аварий, указанные группы граждан обычно добиваются трансфертных платежей, которые обычно предоставляются через местные сельскохозяйственные или рыболовецкие ассоциации, — и получают эти платежи, чтобы заручиться их согласием на размещение АЭС в их районе[181]. Энергетические компании также обычно предоставляют широкие возможности для трудоустройства местных жителей[182], а еще обеспечивают такие побочные выгоды, как льготные тарифы на электроэнергию и монопольные права на ведение бизнеса, включая химчистку и услуги общественного питания.

Местные органы власти. Как правило, АЭС располагаются в изолированных, депрессивных районах с низким уровнем дохода, где мало промышленных предприятий, население сокращается и становится все более пожилым, а альтернативных вариантов долгосрочного экономического развития немного. Местные органы власти в таких районах часто несут значительное бремя социального обеспечения и имеют ограниченную местную налоговую базу. Их способность предоставлять услуги и привлекать размещение новых промышленных предприятий также ограничена высокоцентрализованной японской административной практикой, включая централизованное распределение налоговых поступлений.

Финансовая поддержка со стороны энергетических компаний, либо в виде субсидий, либо в виде налоговых выплат на объекты ядерной энергетики, таким образом, является необходимым финансовым ресурсом для местных органов власти, на территории которых расположены атомные станции, особенно важным, поскольку она обеспечивает этим органам дискреционный доход, который поступает без дополнительного налогообложения. Во многих населенных пунктах, где расположены АЭС, выплаты от энергетических компаний обеспечивают половину или более доходов местных органов власти[183]. Когда энергетические компании договариваются о вхождении в сообщество, они предоставляют ему поддержку в течение длительного периода времени — часто до сорока пяти лет, начиная с десяти лет до начала фактической эксплуатации электростанции и заканчивая всем сроком ее службы[184].

Бюрократическое регулирование ядерной энергетики. Электроэнергетика является одним из наиболее сильно регулируемых секторов японской экономики, причем правительство предоставляет в вопросах регулирования значительную свободу действий. Единая бюрократическая структура — METI — управляет коммунальными тарифами, инспекциями неядерной безопасности и графиками амортизации капитальных инвестиций, а также предоставляет через аффилированные государственные банки развития льготные кредиты[185]. С сентября 2012 года надзор за вопросами безопасности в атомной энергетике Японии осуществляет Управление по ядерному регулированию (NRA), внешнее подразделение Министерства охраны окружающей среды[186], хотя традиционные отношения между METI и энергетическими компаниями сохраняются и в других областях. METI часто призывает коммунальные предприятия выполнять такие более широкие социальные функции, как поддержка зарубежных миссий экономического развития и культурного обмена. Энергетические компании, со своей стороны, традиционно нанимают высокопоставленных чиновников после их выхода в отставку на стратегические руководящие должности[187].

Сектор переработки ядерных отходов. Атомная энергетика — сектор с огромным риском и огромными экстерналиями, среди которых технологические инновации, хранение отходов и их захоронение. Хотя METI является министерством, ответственным за управление повседневной деятельностью ядерной энергетики, за исключением безопасности, отдельное учреждение — Министерство образования, культуры, спорта, науки и технологий (МЕХТ) — осуществляет надзор за другими видами деятельности при содействии специализированной государственной организации, Japan Nuclear Fuel Ltd. (Нихон Геннен). Эта корпорация при финансовой поддержке правительства страны и частных энергетических компаний управляет амбициозной и масштабной японской программой по переработке энергии, включая сложные объекты в Роккашо[188]. Аварии на перерабатывающих предприятиях, на экспериментальных реакторах на быстрых нейтронах, таких как Монджу[189], и на обычных легководных реакторах, таких как Фукусима-1, однако, поставили под сомнение долгосрочные перспективы программы и привели к принятию в декабре 2016 года правительством страны решения об окончательном выводе из эксплуатации АЭС Монджу[190].

Промышленные объединения. В электроэнергетике существует особенно мощная и активная отраслевая организация — Федерация электроэнергетических компаний (Нихон Денки Дзигё Ренго-кай, или Дендзирен). Входящие в нее фирмы традиционно имеют свои отдельные операционные зоны, что позволяет им избегать прямой конкуренции друг с другом. Действительно, из-за длительной технической сегментации (разные частоты цикла — 60 против 50) было очень трудно передавать более чем небольшое количество энергии из западной части Японии в восточную и наоборот. Эта несовместимость создала серьезные проблемы в борьбе с нехваткой электроэнергии в Восточной Японии после мощного землетрясения и цунами в марте 2011 года [Hiranuma 2014]. В ответ на кризис «3/11», возникшую политическую уязвимость крупных энергетических компаний и растущее желание различных групп населения по всей Японии установить более конкурентоспособные цены на электроэнергию, кабинет Абэ утвердил важные предложения по реформе электроэнергетики. В них были поставлены три основные политические цели: (1) обеспечение стабильных поставок электроэнергии; (2) максимально возможное снижение тарифов на электроэнергию; (3) расширение как выбора для потребителей, так и возможностей для бизнеса[191]. Новые законы, принятые в 2013–2015 годах, предусматривают полную либерализацию розничной торговли электроэнергией к апрелю 2016 года, а также разделение секторов передачи и производства электроэнергии и полную либерализацию розничных тарифов на электроэнергию к 2020 году[192]. Создание в апреле 2015 года Организации по межрегиональной координации операторов по передаче электроэнергии также могут оказать стабилизирующее влияние на существующие в промышленности отношения. Однако генерирующим и передающим электроэнергию компаниям разрешается сохранять связи с капиталом через холдинговые компании, что позволяет продолжать, хотя и в ослабленной форме, отношения сотрудничества между субъектами электроэнергетики [Там же]. В этом меняющемся политико-экономическом контексте Дендзирен продолжает сохранять свое значение в ядерном круге компенсации Японии. Он играет центральную роль в оказании помощи Японской ассоциации бизнеса (Ниппон КейзайДантай Рэнгокай, или Кейданрен), ее зонтичной федерации на национальном уровне, в сборе средств на проекты государственной важности — от избирательных кампаний до восстановления храма Исэ и взносов в иностранные университеты. Кейданрен, в свою очередь, поддерживает ядерные устремления энергетических компаний, включая переработку отходов, на уровне национальной политики. Дендзирен также помогает отдельным энергетическим компаниям убедить местные сообщества согласиться на размещение объектов в их районе. Считается, что он также сыграл определенную роль в сборе средств для помощи жертвам аварии на Фукусиме в марте 2011 года[193], хотя его ранее значительное влияние на японскую экономику в целом, несомненно, было подорвано тяжелым экономическим положением компании Tokyo Electric Power, которая ранее входила в его состав.

Интересы строительных компаний. Стоимость строительства новой АЭС в Японии составляет примерно 5 млрд долларов[194]. В 1970-х годах в Японии было построено 20 новых реакторов в десяти различных местах, и темпы строительства сохранялись почти такими же еще два десятилетия после этого, как показано на рис. 7.3. Помимо монтажа самих реакторов, возведение новых АЭС предполагало еще и значительное сопутствующее строительство: дорог, мостов и телекоммуникационных линий. Оно также породило компенсационные местные общественные объекты — больницы, общественные здания и школы. Все это было предоставлено энергетическими компаниями, чтобы успокоить местные общины, в обмен на их согласие принять у себя атомные станции.

Политики. Электроэнергетика, и особенно атомная энергетика, является высокорегулируемой отраслью. Однако с 1970-х годов на регулирующие органы стали оказывать все большее влияние политики, которые в случае с японской атомной энергетикой традиционно и в основном представляли METI[195]. Например, в середине 1970-х годов, когда принимались многие из наиболее важных решений о размещении АЭС, административный заместитель министра MITI Кейичи Конага был секретарем премьер-министра Японии Какуэя Танаки. Политики, подобные Танаке, также имели тесные связи с интересами строительства; более того, сам Танака был ранее президентом строительной компании.

Энергетические компании. Электроэнергетические компании Японии перечисляют огромные сопутствующие платежи широкому кругу общественно-политических групп в обмен на их услуги и поддержку в строительстве и эксплуатации атомных станций. Как стало ясно после аварии на АЭС Фукусима в 2011 году, в производстве атомной энергии наличествует скрытый риск, который может резко подорвать или уничтожить любую перспективную финансовую выгоду корпорации. Даже если предположить, что производство атомной энергии происходит гладко и без происшествий, в течение всего своего жизненного цикла оно влечет за собой значительные затраты на обеспечение безопасности, хранение отработанного топлива и вывод станции из эксплуатации.

Если учесть все эти предполагаемые затраты, то с корпоративной точки зрения альтернативы атомной энергетике становятся более конкурентоспособными, чем это было ранее. METI, например, подсчитала в 2011 году, что стоимость атомной энергии в 2030 году составит 8,9 иен за кВтч. Через четыре года после Фукусимы METI повысила эту оценку до 10,3 иен, учитывая расходы на вывод станции из эксплуатации и новые меры безопасности. Для сравнения, по оценкам METI, стоимость электроэнергии на угле составит 12,9 иен за кВтч, на сжиженном природном газе — 13,4 иен, на солнечной энергии — до 16,4 иен и на геотермальной энергии — до 16,8 иен.

Негативные экстерналии, однако, с трудом поддаются количественной оценке, поскольку в целом неизвестно, когда и как они могут проявиться. Если рассматривать только предельные эксплуатационные расходы, то ядерная энергетика имеет решающие преимущества по затратам, которые, как правило, увеличиваются в краткосрочной перспективе по мере продления срока эксплуатации АЭС. Таким образом, в той степени, в которой компании могут ограничить свою ответственность только эксплуатационными расходами, ядерная энергетика имеет большие преимущества и для электроэнергетических компаний. Эти преимущества становятся все более значительными в последние годы, поскольку станции полностью амортизируются, и эта ситуация значительно повысила прибыльность таких компаний в годы, предшествовавшие цунами 2011 года.

Хотя в центре кругов компенсации в ядерной энергетике традиционно находятся электроэнергетические компании, METI и местные сообщества, в которых расположены ядерные объекты, в них вовлечены и другие участники. Как показано на рис. 7.5, сектор переработки ядерных отходов и связанные с ним бюрократы от науки и техники, сосредоточенные в МЕХТ, также являются участниками круга. Они вдохновляют такие перспективные проекты, как ядерный перерабатывающий комплекс Рокка-сё в префектуре Аомори, предназначенный для уменьшения ядерных отходов и увеличения производства энергии путем преобразования смеси отработанного топлива и плутония (смешанное оксидное [МОКС] топливо) в дополнительную энергию.

Суть компенсационных кругов заключается в систематической интернализации выгод и экстернализации затрат. В случае с атомной энергетикой краткосрочные выгоды, прибираемые к рукам кругами, традиционно были большими: огромные возможности для строительства на начальном этапе, низкие эксплуатационные расходы, низкие выбросы углекислого газа и большие выплаты местным сообществам. Внешние издержки были диффузными, трудно поддающимися количественной оценке и долгосрочными: риск аварий, а также тревожные, но легко игнорируемые внутренние проблемы хранения отработанного топлива и окончательного вывода станции из эксплуатации.

Таким образом, в обычных условиях трудно определить, кто именно находится вне круга компенсации ядерной энергетики. Это одна из причин, по которой оппозиция ядерной энергетике исторически была ограниченной. Однако, как видно на примере Фукусимы, в случае аварии явное исключение большей части населения из выгод, создаваемых здесь кругами компенсации, может стать драматически очевидным, и негативное общее восприятие ядерной энергетики может, следовательно, сохраняться в течение некоторого времени, как показывает опыт после событий «3/11».

Даже спустя четыре года после аварии на АЭС Фукусима в марте 2011 года в Японии сохранялась вполне понятная неприязнь общественности к атомной энергетике. Например, в августе 2015 года 57 % японцев выступали против возобновления работы атомной электростанции Сендай компании Kyushu Electric Power, и только 30 % были за, хотя станция эта даже не находилась вблизи линии сейсмического разлома и прошла многолетние испытания на безопасность и сертификацию [Sieg 2015]. Тем не менее блок Сендай № 1 был запущен в полную коммерческую эксплуатацию в сентябре 2015 года, а через два месяца за ним последовал блок Сендай № 2 [Tsukimori, Hamada 2015]. А в сентябре 2016 году также возобновил работу третий энергоблок АЭС Иката компании Shikoku Electric Power[196]. Два других блока, получивших разрешение NRA на перезапуск (Такахама 3 и 4), после таких кратковременных перезапусков на фоне судебных разбирательств были выведены из эксплуатации в начале 2016 года[197].

Рис. 7.6. Влияние Фукусимы на торговый баланс Японии. Столбцы — торговый баланс (млрд иен, левая ось); график — доля ископаемого топлива в общем импорте (%, правая ось) Источник: статистические данные МФ Японии

Каждая из все еще действующих японских АЭС была остановлена для длительной проверки в связи с окончанием разрешенного срока эксплуатации, и к маю 2012 года все эти станции были закрыты. Правда, реакторы Ои № 3 и № 4 вблизи Осаки были ненадолго перезапущены в период с июля 2012 по сентябрь 2013 года. Но только в августе 2015 года, спустя четыре с половиной года после Фукусимы, все атомные станции были запущены вновь[198].

Вновь возникшая антипатия к ядерной энергетике в Японии вполне объяснима. Однако она не обошлась без ощутимых экономических издержек и углубления нежелательной углеводородной зависимости страны от остального мира. Как показано на рис. 7.6, японский импорт энергоносителей начал стремительно расти в конце 2011 года, что привело к дефициту счета текущих операций, которого в Японии не наблюдалось на протяжении целого поколения и более.

Неопределенность в отношении поставок энергоносителей мешала японским фирмам расширять производство в стране по мере ослабления курса иены в 2013–2014 годах, что усугубляло растущий дефицит торгового баланса Японии, несмотря на резкое снижение цен на энергоносители. Более 100 млрд долларов, инвестированных в атомные электростанции и оборудование, остались неиспользованными, несмотря на значительный оставшийся срок службы этих станций, в то время как доля электроэнергии, получаемой с использованием ископаемого топлива, в Японии выросла с 62 до 88 % в 2010 финансовом году по сравнению с 2013 финансовым годом[199]. Местные сообщества, на территории которых расположены АЭС и которые пользовались поддержкой энергетических компаний, а следовательно, были ключевыми членами энергетических кругов компенсации, также оказались в невыгодном положении как по причине вынужденного перерыва, так и из-за неприятия атомной энергетики населением, которое сохранялось и спустя пять лет после Фукусимы.

С самого начала атомной эры у Японии сложились непростые, парадоксальные отношения с ядерной энергией. Будучи единственной жертвой военного применения атомного оружия, с начала 1970-х годов она стала одним из самых активных потребителей гражданской ядерной энергии на Земле. Эта парадоксальная эволюция тесно связана с появлением в ядерной энергетике круга компенсации и его полезной ролью в смягчении серьезной энергетической уязвимости Японии в нестабильном глобализирующемся мире.

Круг компенсации в ядерной энергетике — это не просто серия ситуативных компенсационных жестов. Напротив, это институционализированный набор рутинизированных процедур и отношений, настроенных на распыление политико-экономических рисков и достижение консенсуса в отношении потенциально конфликтных решений о размещении атомных станций. Круг генерирует такие результаты, структурируя взаимовыгодные урегулирования, которые обеспечивают в некризисных ситуациях выгоду для всех соответствующих участников.

Первоначально возникновение круга компенсации в ядерной энергетике Японии было обусловлено тремя факторами: экономическим, стратегическим и политическим. С экономической точки зрения быстро растущие потребности в электроэнергии в перенаселенной, быстро растущей экономически стране, лишенной ископаемого топлива, делали ядерную энергетику неоспоримо привлекательной; стратегический императив избавления от зависимости от нестабильного Ближнего Востока с уязвимыми морскими путями протяженностью семь тысяч миль усугублял привлекательность ядерной энергетики. Политическая динамика, включая регионалистский уклон в соответствии с планом Танаки «Перестройка японского архипелага», и быстрая мобилизация популистских групп НПО подтолкнули низовую компенсацию в качестве основного политического подхода.

Японский круг компенсации в ядерной энергетике начал формироваться в середине 1970-х годов, вскоре после открытия в 1970–1971 годах первых в стране АЭС и нефтяного кризиса 1973 года. Три закона о производстве электроэнергии (Денген Санпо) 1974 года установили основные политические рамки, а серия ядерных аварий, включая нескончаемую историю атомохода «Муцу», усилила давление в отношении компенсации в этом контексте. Эти компенсации, поступающие как от правительства, так и от сектора электроэнергетики, которому правительство явно благоволило, увеличивались во времена политических кризисов, поскольку за достижение стабильных параметров политики готовы были заплатить любую цену.

Таким образом, атомная энергетика стала стабилизирующей основой японской политико-экономической системы на три десятилетия, оградив Японию от чрезмерной зависимости от углеводородов на нестабильных внешних рынках. Она поддерживала некоторую долю энергетической независимости для бедной углеводородами Японии в глобализирующемся мире. Сильная зависимость от гражданской ядерной энергетики сохранялась вплоть до разрушительной аварии на АЭС Фукусима весной 2011 года. С возвращением консерваторов к власти в декабре 2012 года вновь появилась перспектива того, что атомная энергетика когда-нибудь снова сможет облегчить энергетическую зависимость Японии от неустойчивых поставок углеводородов из-за рубежа, несмотря на поучительные воспоминания о недавнем прошлом. В течение полувека ядерная энергетика позволяла Японии демонстрировать устойчивый экономический рост, ограничивая при этом импорт энергоносителей, и от этого преимущества нелегко отказаться, поскольку страна стремится выйти из двух десятилетий стагнации.

Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, что Япония — островное государство, стратегически расположенное у северо-восточного побережья Азии, в одном из наиболее быстро развивающихся регионов планеты. Это крупная экономика, третья по величине в мире. Она технологически развита и в значительной степени зависит от международной торговли как в плане импорта товаров, так и в части зарубежных рынков.

При этом Япония работает в условиях огромного парадокса. По причине глубоко внедрившихся субнациональных кругов компенсации страна имеет набор транспортных политик, которые на протяжении поколений систематически препятствуют ее глобализации, а также ее международной конкурентоспособности. Эти круги также снижают гибкость Японии в реакции на высокие темпы экономических изменений, охватывающих динамичный регион Восточной Азии.

Япония имеет обширные интересы в международной торговле, а японцы — заядлые путешественники. Число иностранных туристов, посещающих Японию, несмотря на периодические спады, неуклонно растет с 5,2 млн в 2003 году до почти 20 млн в 2015 году[200].

Рис. 8.1. Растущий приток иностранных туристов в Японию Источник: Japan National Tourism Organization, Kokuseki/Tsuki-betsu Ho-nichi Gaikyaku-su [Monthly Number of Foreign Visitors by Nationality] (2003–2006). URL: http://www.jnto.go.jp/Jpn/statistics/visitor_trends/index.html (дата обращения: 23.01.2022).

Действительно, как видно из рис. 8.1, темпы роста числа иностранных гостей Японии в последние годы ускоряются — несмотря на землетрясение 2011 года и ядерную катастрофу на Фукусиме. Кроме того, Япония занимает четвертое место в мире по объему торговли, зафиксировав в 2014 году совокупный объем импорта и экспорта в размере 1468 млрд долларов США [Simoes, Hidalgo 2011].

Тем не менее и крупнейшие аэропорты страны, и ее основные морские порты очень слабо развиты как международные транспортные центры. Объем пассажиров и грузов, которые обрабатывают японские порты, а также количество международных направлений, с которыми они связаны, удивительно малы с точки зрения сравнения, учитывая огромный масштаб японской экономики, близость к динамичному азиатскому материку и богатство населения страны. Действительно, Япония, несмотря на огромные масштабы своей экономики, кажется в транспортном смысле удивительно изолированной от остального мира, особенно по сравнению со своими динамичными соседями. И разрыв в связях с конкурентами в других странах Азии, похоже, увеличился после банкротства в 2008 году Lehman Brothers.

Например, аэропорт Нарита является самым загруженным грузовым авиаузлом в Японии, третьей по величине экономике мира. Однако в 2013 году Нарита занял лишь десятое место среди самых загруженных грузовых аэропортов мира. На первом месте был Гонконг, где объем грузоперевозок в два раза больше, чем в Нарите. Близлежащий Шанхай-Пудун в Китае был третьим, а Инчхон в Корее — четвертым[201]. По международному пассажиропотоку Нарита в 2015 году занимал лишь семнадцатое место. Гонконг, напротив, занял третье, опять же, с более чем в два раза большим количеством пассажиров, чем в Нарите. Сингапурский Чанги был шестым, а Инчхон — восьмым[202].

Глобальный статус крупных японских аэропортов также неуклонно снижался — задолго до трагической тройной катастрофы 2011 года (землетрясение, цунами и авария на АЭС), которая ощутимо ухудшила ситуацию. Особенно ярко выражен упадок японских аэропортов как коммерческих центров. Например, в 2002 году Нарита был третьим по величине аэропортом в мире по объему грузоперевозок, а Кансай — двадцатым. Однако к 2006 году Нарита опустился на пятое место, а Кансай — на двадцать третье. А в 2013 году Нарита занял еще более низкое место — десятое, а Кансай оказался значительно ниже — на тридцатом месте[203]. Эта тенденция показана на рис. 8.2.

Рис. 8.2. Снижение относительного положения основных японских аэропортов по объему грузоперевозок (по рейтингу)

Источник: расчеты автора по Airports Council International, Annual Cargo Traffic Reports 2000–2013.

Примечание: рейтинг представляет собой позицию аэропорта по объему грузов (загруженные и разгруженные грузы и почтовые отправления в метрических тоннах) среди всех аэропортов, упоминающихся в ежегодном сборнике статистики трафика (Annual Traffic Statistics Collection) Международного совета аэропортов (ACI).

По ряду причин японские аэропорты не только не успевают за ростом объемов грузовых и пассажирских перевозок в других странах, но и не смогли превратиться в международные транспортные узлы, которыми обещали стать на заре развития японской экономики. Эта неудача наглядно видна, например, в сравнении важности аэропорта Нарита в Токио и Инчхон в Корее как пунктов назначения для воздушных маршрутов из других городов Японии.

Только 17 местных японских аэропортов имеют маршруты в Нариту, в то время как 28, включая большинство крупных городов на побережье Японского моря, имеют сообщение с Инчхоном — значительно более отдаленным, несмотря на традиционную японо-корейскую социально-политическую напряженность[204]. Инчхон, как следует из рис. 8.3, является главным узлом, связывающим провинциальную Японию с остальным миром — роль, на которую не может претендовать ни один японский аэропорт. Ирония судьбы заключается в том, что по причине парадоксальной японской политики именно Инчхон, а не Нарита, стал главным узлом для провинциальных городов Японии, о чем пойдет речь в этой главе далее.

Крупнейшие международные морские порты Японии, как и ее аэропорты, также не генерируют тот объем перевозок, который можно было бы ожидать от экономики такого размера, как японская. Хотя Япония имеет третью в мире по величине экономику, среди крупнейших мировых портов она занимает гораздо более низкое место. Например, в 2015 году по объему переваленного тоннажа Нагоя занимала лишь шестнадцатое место в мире, Чиба — двадцать третье, Йокогама — тридцать первое[205]. В целом японские морские порты обрабатывают только 4 % мировых грузов, хотя экономика Японии составляет почти 1/12 от общемирового объема[206].

Рис. 8.3. Важность Инчхона как транспортного узла для японских городов

Источник: Incheon Airport, Connecting Cities — Japan

Что касается передовых центров перевалки морских грузов — центров морской портовой индустрии, — Япония стоит еще ниже, а ее соперники в Азии снова доминируют в мировом рейтинге. Все пять ведущих перевалочных портов мира находятся в Восточной Азии — Сингапур, Шанхай, Шэньчжэнь, Пусан и Гонконг, именно в таком порядке[207]. Ни один японский перевалочный порт не входит даже в первую десятку.

Сингапур также является вторым по загруженности контейнерным портом в мире после Шанхая, причем девять из десяти крупнейших портов Азии находятся за пределами Японии. В 2014 году порт Кейхин занял первое место в рейтинге контейнерных портов внутри Японии, но только двадцатое место в глобальной шкале, за ним на двадцать восьмом месте следует Хансин. Нагоя не вошла даже в число пятидесяти крупнейших портов[208]. Главный перевалочный порт для большей части Японии — корейский Пусан, через него проходит особенно большая доля контейнеров, направляющихся из юго-западной части

Японии и с побережья Японского моря или прибывающих туда; 52 из 64 японских портов наладили с Южной Кореей регулярное грузовое сообщение[209]. Основная причина — цена: стоимость доставки через Пусан составляет чуть больше половины стоимости доставки через Кобе[210].

Существует парадоксальное несоответствие между огромными масштабами японской экономики и ее многолетним статусом азиатской экономической сверхдержавы, и анемичным характером нынешних транспортных потоков через японские порты и аэропорты. Это кажущееся противоречие можно рационально объяснить. Первопричины кроются в высоких издержках, чрезмерном регулировании и отсутствии стимулов для инноваций, причем истоки этих контрпродуктивных практик глубоко укоренились в кругах компенсации, которые препятствуют доступу Японии к остальному миру и наоборот.

Услуги крупных аэропортов Японии по сравнению с аналогичными аэропортами в других странах мира чрезвычайно дороги. По данным отчета Air Transport Research Society’s 2015 Global Benchmark Report, посадка самолета Boeing 767–400 в аэропорту Ханеда обходится примерно в 4624 доллара, тогда как пиковая цена посадки в нью-йоркском международном аэропорту имени Джона Кеннеди (JFK) составляет 3143 доллара. Посадочные сборы в азиатских аэропортах-конкурентах Ханеды еще ниже — 1843 доллара в сингапурском Чанги и 1724 доллара в корейском Инчхоне. Хотя сборы за международную посадку в других крупных аэропортах Японии — Кансай, Тюбу и Нарита — немного ниже, чем в Ханеде, все они выше, чем аналогичные сборы в крупных аэропортах за пределами Азии, таких как JFK, аэропорт Шарль де Голль в Париже и Хитроу в Лондоне, как показано на рис. 8.4.

Посадочные сборы — не единственная непомерно высокая плата, действующая в международных аэропортах Японии. Существует также необычный и чрезвычайно высокий государственный налог на авиационное топливо — 26 000 иен за килолитр[211]. США — единственная другая крупная страна, которая вообще взимает такой налог, но американский налог на топливо составляет менее одной пятой от японского[212]. Великобритания, Германия и Франция, не говоря уже о таких близких к Японии странах-конкурентах, как Австралия, Сингапур и Южная Корея, вообще не взимают такой налог, считая, что подобные сборы отбивают у международных авиакомпаний желание пользоваться их аэропортами.

Помимо высоких посадочных сборов и топливных надбавок, взимаемых непосредственно с авиакомпаний, японские международные аэропорты требуют необычайно высоких сборов за обслуживание и надбавок за безопасность, взимаемых с билетов вылетающих пассажиров. Например, в токийском аэропорту Нарита каждый взрослый, намеревающийся улететь международным рейсом из Терминала 1 или Терминала 2, должен заплатить сбор за обслуживание пассажиров в размере 2090 иен плюс сбор за обеспечение безопасности пассажиров в размере 520 иен[213]. В совокупности эти сборы и налоги делают стоимость перелета одного пассажира в Японии намного выше, чем в Инчхоне, Лос-Анджелесе, Гонконге и Сан-Франциско [Fisher 2013].

Рис. 8.4. Высокий уровень сборов за посадку в японских аэропортах Источник: Air Transport Research Society, 2015 Global Airport Benchmarking Report.

Примечания: 1) Стоимость посадки рассчитана для Boeing 767–400 с максимальной взлетной массой (MTOW) 450 тыс. фунтов; 2) Нью-Йорк (JFK)* представляет пиковые тарифы, а Нью-Йорк (JFK) — внепиковые.

Япония, бесспорно, работает над высококачественными авиационными объектами и услугами. В отчете о конкурентоспособности путешествий и туризма Всемирного экономического форума за 2015 год она заняла первое место по обращению с клиентами и девятнадцатое место в мире по качеству инфраструктуры воздушного транспорта [Al Ibrahim et al. 2015]. Однако по налогам на билеты и аэропортовым сборам она заняла лишь 82-е место, не говоря уже о 119-м месте в мире по ценовой конкурентоспособности, а это самое низкое место среди всех крупных азиатских стран в обеих категориях. Корея, для сравнения, занимает 23-е место по налогам на билеты и аэропортовым сборам и 109-е место по ценовой конкурентоспособности [Там же: 2015].

В случае с Наритой высокие тарифы на авиабилеты вполне объяснимы, учитывая затянувшуюся историю конфликта вокруг строительства и эксплуатации аэропорта [Apter, Sawa 1984]. Эта конфронтация, как и постоянная необходимость компенсировать враждебно настроенным местным жителям шум от самолетов и другие неудобства, несомненно, повысила местные эксплуатационные расходы. Указанные высокие сборы также ограничивают поток международных перевозок пассажиров между Японией и миром. По иронии судьбы они также дают преимущество в получении статуса международного авиаузла другим близлежащим конкурентам, таким как корейский Инчхон, препятствуя тем самым экономической глобализации Японии.

Искажения в регулировании, вызванные как бюрократическим произволом, так и внутренней политикой, также препятствуют становлению японских аэропортов в качестве крупных международных центров. Например, в аэропорту Нарита взлет и посадка самолетов в принципе разрешены только с 6 утра до 11 вечера по причине протестов граждан, связанных с его сомнительной историей, в основе которой лежит консервативная политика середины 1960-х годов[214]. Другие крупные азиатские аэропорты, такие как Инчхон и Чанги, обычно работают круглосуточно, обеспечивая транзитные перевозки на дальние расстояния, которые аэропорт Нарита не смог привлечь. С 2004 года Нарита является полностью частной корпорацией, номинально способной заключать деловые сделки с фирмами по всему миру. Здание терминала Ханеда также частное[215]. Тем не менее оба аэропорта проводят неоднозначную политику в отношении иностранных инвестиций в связанный с аэропортом бизнес, такой как хранение грузов и питание для авиакомпаний, что еще больше тормозит их становление как мировых авиационных центров. Их парохиальная ориентация усиливается тем, что в отечественных фирмах, работающих в этих сферах, работают многочисленные отставные чиновники Министерства транспорта Японии[216].

Трудности, с которыми сталкиваются иностранные фирмы при вхождении в неэффективный японский сектор авиауслуг, очевидны. Например, в 2008 году австралийский инвестиционный конгломерат Macquarie Airports Management Ltd. увеличил свою долю в Japan Airport Terminal (JAT, компания, зарегистрированная на первой секции Токийской фондовой биржи, которой принадлежало 19,9 % здания терминала Ханеда). В ответ Министерство земли, инфраструктуры, транспорта и туризма (MLIT) предложило принять закон, ограничивающий иностранное участие в операционных компаниях аэропортов менее чем одной третью голосующих акций. В итоге кабинет министров Японии не одобрил это предложение, опасаясь, что такое ограничение будет препятствовать иностранным инвестициям. Macquarie, однако, воздержался от покупки дополнительных акций JAT, а вместо этого предложил продать свою долю с убытком обратно японскому оператору аэропортов [Nakata 2008].

Подход Японии к вопросам международных перевозок также обычно связан с проблемами бездействия, особенно серьезными в конкурентной среде, окружающей глобализацию, которая усугубляет описанные ранее проблемы комиссий. Например, соседняя Корея активно развивает современный комплекс грузоперевозок и промышленной обработки в аэропорту Инчхон, который работает двадцать четыре часа в сутки (на восемь часов дольше, чем Нарита) с первой в мире 100-процентной системой онлайн-таможенного оформления (UNI-PASS), четырьмя грузовыми терминалами и отдельными зонами для импорта, экспорта и транзита. Международная компания по доставке грузов DHL, среди прочих, инвестировала в Инчхон значительные средства и управляет оттуда своим грузовым центром в Северо-Восточной Азии. Помимо грузовых объектов, в комплекс аэропорта Инчхон также входит девятиэтажная больница, строительство которой было завершено в 2011 году[217]. Это учреждение способно ежегодно оказывать медицинские услуги тридцати тысячам одних только иностранных туристов[218]. К туристам, прибывающим в Инчхон с медицинскими целями, во многих отношениях применяется особый подход; для них даже выделена специальная иммиграционная линия[219]. Таким образом, Корея использует свои аэропорты для стратегического освоения быстро растущей сферы медицинского туризма с высокой добавленной стоимостью[220] способами, которые Япония только начинает изучать[221].

Типичные барьеры для международной торговли, характерные для японских аэропортов, — непомерно высокие сборы с пользователей, высокая степень регулирования и отсутствие учета потенциальных услуг для иностранных посетителей — характерны и для морских портов. Сравнительные данные немногочисленны. Однако одно относительно недавнее австралийское исследование, результаты которого представлены на рис. 8.5, показало, что затраты судовладельца в основных японских портах контейнерных перевозок (Иокогама, Осака и Нагоя) более чем на 35 % выше, чем в Нью-Йорке, на 65 % выше, чем в Мельбурне, и в четыре и более раз выше, чем в Корее или Китае[222]. Плата за обслуживание контейнеров в Японии почти в пять раз выше, чем в Пусане, что также показано на рис. 8.5.

В отличие от японских аэропортов, морские порты Японии финансируются в основном из общего бюджета страны[223]. Таким образом, администрация портов смогла справиться с патологическим состоянием сектора аэропортов, когда высокие, приносящие доход фиксируемые на специальных счетах сборы с пользователей подрывали международную конкурентоспособность портов. Однако проблемы эффективности морских портов, связанные с компенсацией, имеют иную природу. Они обусловлены зависимостью от субсидий центрального правительства[224], и от оперативного контроля со стороны местных властей, не имеющих сильных стимулов для снижения затрат [Akai 2010: 88]. Результатом этого является чрезмерно высокая плата за обработку грузов, которая препятствует международной торговле и глобализации Японии.

В 2013 году МЫТ начало осознавать пагубное влияние существующей политики на конкурентоспособность основных портов Японии. Оно предложило пересмотреть Закон о портах и гаванях, чтобы увеличить долю национального правительства в стратегических портах Кейхин и Хансин, а также рационализировать управление ими. Однако эти изменения, запланированные на 2014 финансовый год (Кейхин) и 2015 финансовый год (Хансин), оказались постепенными, более ограниченными, чем те, что были предприняты в Пусане десятилетием ранее, и более медленными. В управлении портами, как и во многих других областях, Япония глобализируется медленно, и ей трудно двигаться так же быстро, как некоторым из ее динамичных соседей.

Рис. 8.5. Высокие сборы морских портов Японии за контейнерные перевозки в сравнительном контексте

Источник: Shipping Australia Limited, International Port Cost Comparison Project. URL: https://shippingaustralia.com.au/wp-content/uploads/2012/01/L_InterPortCostCcomparison.pdf (в настоящий момент ресурс недоступен). Примечание: индекс цен порта в Мельбурне, Австралия имеет эталонное значение в 100 процентов.

Как и в случае с аэропортами, японские морские порты также сильно зарегулированы, пассивны в развитии дополнительных услуг и ограждены заметным и, тем не менее, непрозрачным барьером от иностранных инвестиций. Они работают обычно с 8:30 до 16:30 — всего лишь треть от ежедневной работы в течение полных суток, которую обеспечивают Пусан и Сингапур [Там же: 132]. Таможенные процедуры в Японии сложны, а сборы за обработку грузов традиционно высоки по причине ограниченной конкуренции и давления местных властей. Неудивительно, что глобальный бизнес часто обращается к другим странам.

Транспортная политика Японии — высокие посадочные сборы, высокие топливные сборы, высокие портовые сборы, пассивный подход к обслуживанию на нижнем уровне и обширное регулирование — однозначно сдерживает японские частные фирмы в их международных сделках. То, что иностранным компаниям ставят препоны, соответствует общепринятому мнению о протекционизме Японии. Однако то, что она препятствует глобальным деловым операциям крупных японских фирм, противоречит при этом классическому тезису о том, что стратегически Япония является «государством развития». Регулирующая политика в области транспорта, по-видимому, приносит пользу не аэропортам, авиакомпаниям, морским портам, грузовым линиям и клиентам этих предприятий, а другим акторам. Что отвлекает ведущих японских бизнесменов и государственных деятелей от решения поставленных выше, казалось бы, логичных стратегических задач?

Ответить на этот ключевой вопрос непросто, и лучше всего подходить к нему постепенно, поскольку истоки парохиальной транспортной политики Японии носят структурный характер и уходят корнями в историю. Важно отметить, что расходы на строительство аэропортов составляют лишь небольшую часть бюджета правительства Японии на общественные работы. Например, в 2014 финансовом году расходы на улучшение портов, аэропортов и железных дорог составили 7 % от общих расходов Японии на общественные работы в размере ¥5,97 трлн по сравнению с 22 % на работы по улучшению дорог[225]. Аналогичным образом расходы на аэропорты и гавани составили от общего объема административных инвестиций Японии в промышленность в размере ¥3,9 трлн в 2011 финансовом году лишь 2 и 11 % соответственно, по сравнению с 86 % для национальных автомагистралей и дорог префектур[226]. На международную транспортную инфраструктуру, особенно на аэропорты Гонконг и Сингапур используют гораздо большую долю национальных строительных фондов[227].

Несмотря на то что правительство Японии не вносит ощутимого вклада в строительство аэропортов напрямую, следует отметить, что само это строительство чрезвычайно дорого, как потому, что чрезвычайно дорога земля, так и потому, что само строительство стоит нетипичных для Японии денег. Например, международные аэропорты Кансай и Денвер были построены примерно в одно и то же время, причем Денвер оказался больше, с шестью взлетно-посадочными полосами по сравнению с одной в Кансае. Тем не менее строительство Кансая обошлось более чем в четыре раза дороже — как из-за инженерных проблем, так и из-за корыстных действий кругов компенсации[228].

Основная часть средств на строительство и обслуживание аэропортов в Японии традиционно поступала со Счета улучшения аэропортовых сооружений (Ку-ко Сейби Кандзе), включенного в более обширный Специальный счет развития инфраструктурных сооружений (IFDSA, или Шакай Шихон Сейби Джиге Токубецу Кайкей) с 2008 по 2013 год. Более 60 % ресурсов IFDSA были получены именно за счет высоких сборов за посадку в аэропортах и топливных сборов аэропортов, которые препятствуют глобализации Японии. В течение многих лет эта структура специального счета была одной из основных причин того, что сборы за посадку и топливо были такими высокими. В конечном счете существование и функционирование этого счета, который олицетворяет круг компенсации японской транспортной отрасли, были основными причинами того, почему в течение многих лет Япония не обращала внимания на глобальные конкурентные модели в авиационной отрасли. IFDSA был упразднен и интегрирован в общий счет после 2013 финансового года в рамках «третьей стрелы» реформ Абэ[229]. Однако в условиях все более глобализированного и конкурентного мира такое, казалось бы, либеральное развитие по иронии судьбы снова мешает международным аэропортам Японии догнать своих быстро растущих и поддерживаемых государством конкурентов в других странах.

IFDSA направляет ресурсы не на возведение международных аэропортов, которые являются лицом Японии в большом мире, а на строительство небольших и зачастую неэффективных региональных аэропортов, объем которых недостаточен для получения прибыли. Такие предприятия часто являются скорее региональными торговыми, чем реальными транспортными центрами. Эти переадресации подрывают усилия столичных аэропортов по развитию собственных функций транспортного узла. Такие ориентированные на объем перевозок пересадочные хабы, как Нарита, Ханеда и Кансай, — это лучший для Японии шанс стать конкурентоспособной в глобализирующемся мире конкуренции аэропортов, где масштаб, эффективность и широта охвата пунктов назначения имеют решающее значение. Однако они оказались в затруднительном положении по причине государственной политики своей страны.

Из-за давления глобализации и запоздалой реакции Японии на нее крупные аэропорты Японии, в частности, два больших аэропорта, обслуживающих Токио (Нарита и Ханеда), испытывают хроническую нехватку взлетно-посадочных полос. Эта нехватка задержала заключение Японией соглашений по открытому небу с другими странами, поскольку для участия в таких соглашениях Япония не имеет достаточного количества мест вылета и посадки. Тем не менее IFDSA традиционно собирает с таких потенциально перспективных международных аэропортов средства — поскольку они уже созданы и приносят прибыль. Затем эти средства перенаправляются на строительство, обслуживание и эксплуатацию менее эффективных региональных аэропортов с ограниченным для работы в качестве международных пересадочных узлов потенциалом, как показано в табл. 8.1.

IFDSA имеет сильный политико-экономический уклон в сторону строительства новых аэропортов в отдаленных районах с прилегающими коммерческими объектами, потому что: (1) строительство может быть субсидировано за счет специального счета; (2) строительство привлекательно для местных строительных фирм и поддерживающих их местных политиков; и (3) аэропорты повышают стоимость сопутствующих коммерческих объектов. Согласно японской практике (действующей везде, кроме аэропортов Нарита, Кансай и Тюбу), эти коммерческие объекты принадлежат и управляются отдельно от ВПП аэропортов [Akai 2010].

По состоянию на 2010 год, японское правительство построило 98 аэропортов, по сравнению с 23 в 1960 году, используя средства со Счета улучшения аэропортов и Программы фискальных инвестиций и займов МФ, как показано на рис. 8.6[230]. Менее одной трети аэропортов Японии, находящихся в национальном управлении, приносят прибыль, не считая зданий терминалов. Поэтому в 2010 году более 30 % средств со Счета улучшения аэропортов пришлось направить на субсидирование деятельности неэффективных двух третей.

Таблица 8.1. Движение средств на специальном счете по улучшению аэропортов, 2010 г.

Источник: Ministry of Land, Infrastructure, Transport and Tourism, Heisei 22 nendo Ko-ku — kyoku Kankei Yosan Gaiyo (Aviation Bureau Related Budget Overview for FY2010), chapter 2.

Примечания: затененными позициями отмечен вклад авиационной промышленности:

^a 11/13 налога на авиационное топливо, выплачиваемого авиакомпаниями, поступает на счет улучшения аэропортов через общий счет, а остальное — на счета префектур и местных органов власти;

^b В том числе расходы на авиационную безопасность (20,2), средства на улучшение окружающей среды аэропорта (6,6), субсидии для удаленных островов (0,6) и т. д.

Рис. 8.6. Круги компенсации в авиаперевозках

Источник: рисунок автора

Парохиальное управление японской политикой в области аэропортов вызывает растущее недовольство среди интернационалистов в японском правительстве. Многие из них встревожены усилением международной конкуренции в авиационной отрасли и пытаются добиться выделения крупным японским международным аэропортам дополнительных средств на модернизацию их оборудования[231]. Администрация Абэ объявила о планах приватизации к 2020 году всех национальных аэропортов[232], начиная с обремененного долгами международного аэропорта Кансай[233]. Однако реальные изменения происходят медленно, хотя некоторые малоиспользуемые местные аэропорты начинают закрываться, исходя из соображений стоимости их деятельности и растущего национального сопротивления неэффективным субсидиям[234].

Как следует из вышесказанного, в транспортном секторе Японии действует порочный круг компенсации. Основные члены этого круга в авиационной отрасли, которая оказывает на глобализацию Японии особенно негативное влияние, показаны на рис. 8.6. К ним относятся бюрократы от транспорта, местные аэропорты и их спонсоры, а также (косвенно) конкурирующие иностранные аэропорты, такие как Инчхон в Корее.

Подобно многим другим областям японской государственной политики, круги компенсации в сфере транспорта обычно отдают предпочтение интересам строительства, в частности, местным подрядчикам, которые получили большую выгоду от увеличения числа региональных аэропортов, поощряемого системой IFDSA. Коммерсанты и предприниматели, владеющие и управляющие терминалами, также получают выгоду, поскольку терминалы, ВПП и другие структуры аэропортов находятся в раздельной собственности, и терминалы не несут ответственности за финансирование неэффективной и убыточной работы взлетно-посадочных полос. Этот круг также дает привилегии различным политикам, включая местных губернаторов, мэров и членов совета, которые инициируют и поддерживают строительство местных аэропортов, какими бы неэффективными ни были сами эти транспортные сооружения.

Бюрократы транспортного сектора выигрывают от традиционной структуры управления аэропортами в Японии двумя путями. Во-первых, они получают автономию от навязчивого и ориентированного на эффективность МФ через IFDSA, что приносит доход, который они могут распределять независимо от указанного министерства. Во-вторых, существующая система предлагает бюрократам после выхода в отставку выгодную работу в сети аэропортовых корпораций и связанных с ними предприятий, как государственных, так и частных, которые постоянно расширяются по всей Японии[235].

При этом круги компенсации в аэропортах явно ставят в невыгодное положение определенные группы, которые можно назвать «аутсайдерами». По иронии судьбы одной из таких аутсайдерских групп, судя по всему, являются авиакомпании, которые используют основные японские аэропорты сами. Они вынуждены платить изрядную пользовательскую плату, страдают от высоких топливных сборов, а транспортные бюрократы заставляют их обслуживать сложные, убыточные внутренние маршруты в бесчисленные местные аэропорты, которые были построены благодаря политическому давлению и средствам, доступным через IFDSA. Даже несмотря на то что такие внутренние авиакомпании, как ANA и JAL, традиционно получают прибыль от относительно высоких тарифов на внутренние авиаперевозки[236], конкурентное преимущество этих крупных внутренних линий в последние годы было подорвано появлением под политическим давлением МФ авиакомпаний-лоукостеров. Поэтому неудивительно, что, учитывая условия регулирования и отсутствие стимулов для повышения глобальной эффективности, японский флагманский авиаперевозчик JAL в начале 2010 года обанкротился [Sanchanta, Takahashi 2010]. Самолетный парк этой компании был слишком велик для регулирования слотов в Нарите и общей нехватки международных аэропортов в Японии. Структура ее маршрутов была слишком сложной и убыточной по причине политического давления. Кроме того, JAL страдала от высоких сборов за посадку в основных аэропортах, названных выше[237].

Порочный транспортный круг компенсации, доминирующий в Японии, определяет интернационализацию в весьма парохиальных терминах, отдавая предпочтение неэффективным местным аэропортам и морским портам и ущемляя крупные порты прибытия и большие авиакомпании, которые, наряду с компаниями по обработке грузов, несомненно, входят в число японских авиационных фирм, наиболее способных конкурировать на международном уровне[238]. Такое парадоксальное поведение якобы «государства [стратегического] развития» лучше всего объясняется в исторических терминах. В конце концов, институты, создающие парохиальный уклон японской транспортной политики, возникли в другую, менее глобальную эпоху, когда преобладали внутренние политические соображения и глобальная конкурентоспособность, особенно в некоторых протекционистских областях экономики, была не столь важна.

В 1956 году был обнародован Закон Японии об улучшении инфраструктуры аэропортов, который является правовой основой регулирования их деятельности, и уже через десять лет в дело вступил вдохновленный политизацией парохиальный уклон[239]. В 1967 году Министерство транспорта объявило о своем первом плане по улучшению хозяйства аэропортов, главной целью которого было увеличение числа местных воздушных гаваней. В 1970 году был введен критически важный специальный счет «Улучшение аэропортовых сооружений», который ввел плату за использование аэропортов авиакомпаниями для получения, используемого с целью дополнительного строительства аэропортов, а министром транспорта стал Томисабуро Хасимото, ведущий деятель фракции Танака в Либерально-демократической партии. В следующем году была введена плата за посадку пассажиров в аэропортах, а в 1972 году — налог на топливо, взимаемый с авиакомпаний.

В 1980-х годах процесс строительства аэропортов был еще более политизирован, опять же в ущерб пассажирам и авиакомпаниям, пользующимся крупными международными аэропортами. В 1986 году в Пятом плане по улучшению хозяйства аэропортов был выдвинут лозунг «каждой префектуре — по аэропорту» и начался прессинг по его реализации [Akai 2010: 17]. Такие столицы местных префектур, как Хиросима, Акита и Тояма, получили новые международные аэропорты. В следующем году Шестой план по улучшению хозяйства аэропортов ввел тему «интернационализации», но использовал критерии, которые ставили в невыгодное положение крупные и наиболее конкурентоспособные аэропорты Японии. Был введен целевой показатель общей длины взлетно-посадочных полос по всей стране, при этом средства IDFSA использовались в основном для строительства новых взлетно-посадочных полос в местных аэропортах. Такая практика применялась даже там, где коэффициенты использования были низкими, но при этом относительно низкой также была и стоимость строительства.

Только в середине 1990-х годов, спустя два десятилетия после того как глобализация начала трансформировать мировую политико-экономическую систему, Япония начала менять курс своей политики развития аэропортов. Седьмой план по улучшению хозяйства аэропортов 1996 года наконец установил политическую цель — модернизацию воздушных гаваней в столичных районах. За ним в 2003 году последовал План приоритетного развития инфраструктуры (Шакай Шихон Сейби Дзю-тэн Кейкаку). Этот план был призван объединить несколько направлений развития (дороги, инфраструктура транспортной безопасности, аэропорты, порты, парки в городах, канализация, борьба с наводнениями) и способствовать более эффективному планированию национальной инфраструктуры. Одной из основных целей было приспособиться к глобализации и извлечь из нее пользу путем расширения обменов с другими азиатскими странами[240].

В 2010 году крупный токийский аэропорт Ханеда, наиболее удобный для авиаперевозок в столицу Японии, после 38 лет работы в качестве почти исключительно внутреннего аэропорта, был окончательно переведен на международный уровень. В том же году Япония заключила соглашение об открытом небе с Соединенными Штатами[241]. Американо-японское соглашение по открытому небу стало десятым подобным соглашением Японии, но первым, в которое были включены Ханеда и Нарита. После заключения соглашения с США Япония начала вести переговоры с другими странами и регионами, чтобы включить Ханеду и Нариту и в соглашения с ними[242].

Соглашения об открытом небе привели к появлению в Японии нескольких низкобюджетных перевозчиков, таких как AirAsia, а также к скромному расширению международных перевозок через основные японские аэропорты. Например, AirAsia предложила билеты экономкласса по цене 5000 иен на рейсы между Ханедой и Малайзией. Однако, несмотря на эти последние события, Япония продолжает бороться с парадоксальным и глубоко укоренившимся транспортным кругом компенсации. Между тем под глобальным давлением расположенные рядом с ней страны, такие как Корея, движутся к глобализации гораздо быстрее Японии[243].

Извилистый курс регулирования морских портов в Японии поразительно похож на то, что происходит в авиационной политике. Он так же сформирован встроенными кругами компенсации, которые объединяют интересы и стимулы бюрократов транспортного сектора, членов парламента, местных чиновников и, в данном случае, профсоюзов, в ущерб корпоративным и индивидуальным потребителям. В отличие от большинства отраслей японской промышленности, в которых существуют профсоюзы предприятий, моряки и портовые рабочие Японии имеют общеотраслевой профсоюз — Всеяпонский профсоюз работников судоходства (Дзен Нихон Ко-ван Ро-до-кумиай Ренго-кай), отличающийся необычной сплоченностью.

Основные рамки регулирования портов, установленные Законом о чрезвычайных мерах по развитию портов (Ко-ван Сэйби Кинкю СочиХо) от 1961 года, были созданы при активном участии политиков, чтобы увеличить количество портов и расширить их мощности для удовлетворения растущего спроса[244]. Как и в случае с аэропортами, основное внимание уделяется вложению значительной доли ресурсов в локальные порты[245]. Эта парохиальная практика лишает крупные японские порты в мегаполисах типа Йокогамы и Кобе достаточных средств, чтобы конкурировать с такими мировыми лидерами, как Сингапур и Пусан. Как и в авиации, этот порочный эгалитаризм претерпел изменения примерно с 2004 года, когда администрацией Коидзуми была введена программа «суперважных портов» [Там же: 93–95]. Эффективность основных японских портов постепенно повышается, но пока недостаточно для того, чтобы добиться существенных успехов в международной конкуренции, особенно по сравнению с такими быстро глобализирующимися игроками, как Сингапур и Южная Корея.

Япония — третья по величине экономика в мире, первый незападный индустриальный лидер, стратегически удачно расположенный недалеко от берегов быстро развивающейся материковой части Северо-Восточной Азии. Она обладает огромной конкурентоспособностью в базовых и высокотехнологичных промышленных секторах и долгое время считалась весьма успешным «государством развития». Тем не менее Япония была поразительно и парадоксально неуспешна в управлении развитием транспортного сектора с целью повышения глобальной конкурентоспособности. Действительно, парохиализм, на фоне которого она предпринимает усилия в этой области, несомненно, препятствует ее глобализации в целом.

Отсутствие международных конкурентных успехов Японии в транспортной сфере, несмотря на внушительные масштабы и базовую конкурентоспособность ее экономики, проявляется прежде всего в стагнирующем объеме операций и снижении глобальной значимости ее аэропортов и морских портов. Например, в 2002 году Нарита был третьим по величине грузовым аэропортом в мире, но к 2013 году он опустился на десятое место, пропустив вперед несколько других азиатских аэропортов. Ни один из морских портов Японии не входит в первую десятку по тоннажу, контейнерным перевозкам или перевалочным объемам. Их относительный международный статус также снижается.

Как представляется, непосредственные препятствия для международной конкурентоспособности Японии в транспортной сфере состоят из четырех факторов: (1) высокая плата за пользование услугами; (2) сложное внутреннее регулирование; (3) барьеры для иностранных инвестиций; и (4) отсутствие активной политики поддержки сектора переработки и сбыта. Все эти недостатки берут свое начало во внутренних политических событиях 1960–1970-х годов, которые породили такие порочные структуры регулирования, как специальный счет для улучшения сооружений аэропортов. Эти структуры создают тесные круги компенсации, отдавая предпочтение строительным интересам, политикам и чиновникам Минтранса.

Упомянутые круги действуют в ущерб японским международным авиакомпаниям, их пассажирам и основной части японского делового сообщества. Что касается морских портов, то вмешательство местных властей, профсоюзов и зависимость от субсидий также подрывают их эффективность. Круги компенсации как в воздушном, так и в морском транспорте также препятствуют глобализации Японии, а значит, и ее долгосрочному развитию. Они подрывают конкурентоспособность крупных транспортных центров, таких как аэропорт Нарита, в пользу иностранных конкурентов, таких как Инчхон, даже если эти круги укрепляют международные связи небольших отдельных общин, таких как Ниигата и Саппоро, на национальной периферии Японии.

Для изолированной страны, расположенной на краю окруженного морями огромного континента, коммуникации являются фундаментальным императивом в экономически взаимозависимом мире. Великобритания, находящаяся в аналогичных с Японией геоэкономических условиях, уже давно ощутила эту необходимость. Многие японцы также осознают необходимость эффективного диалога с остальным миром и потребность в технических возможностях для его обеспечения.

В 1980-х годах, с началом глобальной информационной революции, Япония занимала в области коммуникационного оборудования передовые позиции. Ее коммутационные системы были одними из самых быстрых и экономически эффективных в мире. Она была лидером в производстве факсимильных аппаратов и пионером в технологии и коммерциализации мобильных телефонов, опираясь на свои предыдущие конкурентные успехи в производстве транзисторных радиоприемников и телевидении. В основе конкурентной силы Японии в широком спектре секторов коммуникационного оборудования, как и в потребительской электронике, лежала одна из крупнейших и наиболее сложных мощностей по производству полупроводников в мире.

В более тонких аспектах коммуникаций в первые послевоенные годы Япония также проявила себя новатором. В период с 1948 по 1952 год количество университетов в Японии выросло с 12 до 220, а количество младших колледжей — с 0 до 205¹. На основе этого [246] инициирующего толчка с тех пор было создано более 500 дополнительных университетов, а доля поступающих в университеты достигла 54 % от общего числа японцев в возрасте до 20 лет[247]. Уже в 1980-х годах активно развивалось обучение за рубежом и появлялись новые учреждения по поддержке культуры, такие как Международный дом Японии, Японский центр международных обменов и Японский фонд.

Японские модели развития коммуникационной отрасли и эволюции коммуникационных институтов озадачивают двумя вопросами: (1) почему многообещающие модели активного международного обмена и глобальной конкурентоспособности, преобладавшие в первые послевоенные годы, внезапно изменились в 1990-х годах и в последующие годы на противоположные; и (2) почему порочные тенденции в конкурентоспособности коммуникационного оборудования, а также в обмене программным обеспечением с миром так зловеще сочетаются друг с другом? Что касается обеих загадок, то центральное место в объяснении наблюдаемых нами результатов занимают круги компенсации. Имели место и положительные моменты, включая некоторые похвальные достижения в области внутренней инфраструктуры и технических показателей. Однако круги компенсации в сфере коммуникаций осложнили и затормозили японскую глобализацию.

Для практического применения концепции круга компенсации важны секторальные различия. Очередное различие проводится в сфере коммуникаций: «хард»-коммуникации, или производственная сторона сектора, рассматриваемая здесь и сейчас, характеризуется иначе, чем «софт»-коммуникации, или аспект услуг, который рассматривается во второй части этой главы. Внутриотраслевые различия также важны, особенно в рамках промышленной сферы «хард».

В отличие от сталелитейной промышленности, электроэнергетики, судостроения и банковского дела, индустрия «хард»-коммуникаций Японии является относительно молодым сектором, в значительной степени лишенным укоренившегося наследия корпоративистских «ассоциаций контроля» (то-сэй-кай), которые сыграли столь важную роль в мобилизации Японии для участия во Второй мировой войне[248]. Большая часть тяжелой электротехнической промышленности имела в военное время тесные связи с правительством через военные закупки. После Второй мировой войны эти связи были в значительной степени разрушены, и у этой отрасли, в отличие от сталелитейной или банковской, не было сильной независимой послевоенной отраслевой ассоциации[249]. Бытовая электроника, в которой доминировали такие молодые, начинающие предприниматели, как Акио Морита из Sony, была еще менее организованным сектором, чем тяжелая электротехника[250].

Японские университеты и аналитические центры также не были подвергнуты регламентации. Как и потребительская электроника, эти институты «софт»-коммуникации не имели довоенного или военного корпоративистского наследия. Они были порождением либеральной этики эпохи оккупации, которая поощряла гораздо более интернационалистскую ориентацию, чем та, что преобладала в большинстве промышленных предприятий или в национальной бюрократии.

Несмотря на исторически более рыночную, чем у транспорта, сельского хозяйства или финансов родословную, сектор коммуникаций также был сферой, критически важной для способности Японии понимать остальной мир и иметь с ним дело, поскольку страна испытывала трудности в преодолении требований глобализации. Одной из главных причин такого парохиализма являются круги компенсации, которые ставят в привилегированное положение участников (в основном отечественных) за счет посторонних, включая широкую общественность. В этой главе описываются основные круги, действующие в секторе коммуникаций, объясняется, как они возникли, и обсуждаются их последствия как для политико-экономического положения Японии в целом, так и для ее глобализации в частности.

Основным кругом компенсации в телекоммуникационной отрасли, чьи рудименты продолжают влиять на конкурентную динамику сектора, в течение многих лет был комплекс фирм, окружающих компанию Nippon Telegraph and Telephone (NTT), и широко известный как ее «семья». С 1950 по 2002 год, после приватизации в 1985 году и номинального распада в 1999 году, NTT и ее филиалы регулярно закупали большую часть своего капитального оборудования, включая коммутационные системы и высокопроизводительные компьютеры, а также оконечные устройства, такие как телефоны, у небольшой, определенной группы внутренних японских поставщиков при полном отсутствии конкуренции. В «семью» входили такие крупные поставщики, как Nippon Electric Company (NEC), Oki Electric, Hitachi и Fujitsu, а также непосредственно корпоративные филиалы NTT (рис. 9.1).

В своей семье поставщиков телекоммуникационного оборудования NTT была одновременно требовательной и благосклонной. Она не позволяла своим поставщикам разрабатывать собственные продукты или конкурировать друг с другом. NTT также настаивала на точных, высокопроизводительных и часто замысловатых технических спецификациях, часто отличающихся от тех, которые преобладают на глобальных мировых рынках. Взамен NTT предлагала стабильный, гарантированный и прибыльный долгосрочный рынок, изолированный от внешней конкуренции особыми стандартами и протоколами. На момент приватизации в середине 1980-х годов доходы NTT составляли более 21 млрд долларов США, что более чем в десять раз превышало уровень двадцатилетней давности[251].

Рис. 9.1. «Семья» NTT

Источник: рисунок автора

В тепличных условиях, которые обеспечивала семья NTT, ее члены часто демонстрировали блестящие технические достижения. Например, NEC и Fujitsu соперничали с Cray и IBM в создании самых быстрых в мире суперкомпьютеров[252]. Их исследовательские лаборатории были одними из лучших в мире, а их ноу-хау сыграло решающую роль в успехе японской программы создания космических спутников. В течение многих лет, до глобализации и углубления интеграции японских и зарубежных телекоммуникационных рынков, все основные японские производители средств связи были стабильно прибыльными и взаимозависимыми благодаря перекрестному владению акциями[253].

Высокая прибыльность, обусловленная семейной системой NTT, также позволила NTT инвестировать средства в высококачественную инфраструктуру. Компания стала пионером в области передачи данных по оптическому волокну и быстро внедрила оптико-волоконные линии и локальные сети по всей Японии. К 1980-м годам NTT и ее филиалы уже заложили основу для одного из самых передовых информационных обществ в мире [Anchordoguy 200lb]. Однако акцент при этом делался на технических характеристиках, таких как скорость вычислений и объем памяти, а не на удобстве для потребителя или стоимости производства.

Круг компенсаций был синергетическим и на межличностном уровне. Фирмы-поставщики получали стабильные рынки, а высокопоставленные чиновники NTT были уверены в синекуре после отставки через амакудари (буквально «спуск с небес»). Кругу было гарантировано благоприятное регулирование со стороны Министерства почт и телекоммуникаций, которое также направляло своих собственных чиновников, вышедших в отставку, в фирмы — члены круга.

Затраты на круг в сфере телекоммуникаций, как и во многих других секторах, были экстернализированы, переложены на пользователей телефонной связи, поставщиков услуг связи, иностранных поставщиков оборудования и широкую общественность. Хотя в областях оборудования и инфраструктуры, представляющих особый интерес для NTT, таких как системы коммутации и оптико-волоконные сети связи, темпы технических инноваций оказались быстрыми, в секторах услуг, таких как сети с добавленной стоимостью, технический прогресс оказался медленным. Навязчивое регулирование новых услуг, ограничения на иностранное участие и высокая цена телекоммуникационных операций — все это препятствовало инновациям в этом секторе. Как показано на рис. 9.2, в 2012 году плата за телефонную связь для бизнеса в Японии была почти вдвое выше, чем в Корее, на 54 % выше, чем в Германии, и на 47 % выше, чем в США[254].

Рис. 9.2. Высокая стоимость бизнес-телефонии в Японии

Источник: OECD, Communications Outlooks 1998 (Table 7.2), 2000 (Table 7.10), 2002 (Table 6.11), 2004 (Table 6.7), 2006 (Table 7.6), 2008 (Table 7.6), 2010 (Table 7.7), 2012 (Table 7.9), serial doi:10.1787/19991460.

Примечание: цифры показывают общие расходы до налогообложения (долл. США, ППС) отдельных стран по отношению к среднему показателю ОЭСР, т. е. средний показатель ОЭСР = 100 %.

Архитекторы семейной структуры NTT изначально рассматривали эту структуру — включая ее ценовую и регуляторную политику — как мощное средство сохранения и укрепления способности Японии конкурировать на мировом рынке телекоммуникаций, где доминируют Соединенные Штаты. Круг компенсации в сфере телекоммуникаций поощрял отечественные японские фирмы уверенно проводить сложные долгосрочные исследования и активно продвигаться в производстве высококачественной продукции. Он также изолировал их от подавляющего конкурентного давления, оказываемого мировыми лидерами в США и Европе, создавая гарантированные рынки. В противном случае такое давление могло бы уничтожить зарождающуюся японскую телекоммуникационную отрасль.

Однако со временем семейная структура NTT с ее закрытой схемой исследований, разработок и маркетинга слишком преуспела. Она вдохновила японские фирмы создать свою собственную частную коммуникационную вселенную — настолько своеобразную, с точки зрения протоколов, стандартов и уровней производительности, что она фактически не принимала во внимание большую часть иностранных фирм. Мир, который создала семья, устанавливал между производителями стабильные, предсказуемые отношения, ограничивая при этом для них риски.

В то же время, однако, такое семейное устройство породило новые трудности. Одна из таких трудностей, внезапно обнаружившаяся в конце 1990-х годов, заключалась в том, что высокие цены на телекоммуникационные услуги тормозили развитие Интернета, а также стремление рынка предоставлять инновационные телекоммуникационные услуги, востребованные японским финансовым, транспортным и производственным секторами. В 2000-х годах телекоммуникационные служащие того, что сейчас называется Министерством внутренних дел и коммуникаций[255], действуя по инициативе NTT и связанных с ней политиков, несколько раз отказались от масштабного снижения для конкурентов NTT тарифов на межсетевые соединения, что способствовало бы расширению Интернета. Плата за коммутируемый доступ в Интернет сохранялась на уровне, почти в три раза превышающем аналогичный показатель в США [Tilton 2004].

В конце концов руководство телекоммуникационной отрасли резко снизило плату за доступ к услугам широкополосной цифровой абонентской линии (DSL), чтобы стимулировать эту передовую, экономически продуктивную форму интернет-коммуникаций, перекрестно субсидируя ее за счет более высоких тарифов на межсетевое соединение для нестратегических услуг фиксированной телефонной связи[256]. Тем не менее плата за DSL была снижена гораздо позже, чем в Корее, что поставило Японию в области Интернета в невыгодное по сравнению с ее активным соседом конкурентное положение. Между тем общие японские тарифы на телекоммуникации — особенно те, которые обслуживали бизнес, — оставались по международным стандартам очень высокими [Там же].

Стремление Японии к особым техническим стандартам — зачастую более высоким, чем те, что преобладают в мире, — стало для японского телекоммуникационного сектора второй все более серьезной проблемой. Как и семейная структура исследований и производства, эта модель берет свое начало в узкоспециализированном способе принятия решений, уходящем в круг компенсации и игнорирующем нарождающиеся глобальные реалии [257]. Своеобразные технические стандарты Японии, приемлемые в семье, но недопустимые за ее пределами, делали конкуренцию на мировой арене все более трудной для японских фирм. Отличительные стандарты делали их рынки более узкими, а издержки более высокими, чем у конкурентов из Кореи, Скандинавии и США[258].

Подобно Галапагосским островам, на которых в шестистах милях от ближайшей суши обитает множество самых странных и уникальных животных на Земле, изоляция и благожелательная японская нормативная среда способствовали развитию коммуникационных продуктов, не имеющих явных аналогов в других странах[259]. Япония, например, стала пионером в производстве мобильных телефонов. Однако она выпустила свою особую модель — «i-mode phone», которая идеально подходила для японского рынка, но практически не имела шансов на успех в других странах. Сейчас в Японии ежегодно производится около тридцати миллионов телефонов i-mode, многие из которых уже годами выполняют экзотические и технически продвинутые функции. Например, компания Sharp в 2000 году первой в мире добавила в мобильный телефон камеру [Wakabayashi 2012]. В 2006 году, за год до того, как Apple представила свой iPhone, японские потребители могли смотреть телепередачи прямо на ладони. Также японские производители мобильных телефонов стали первопроходцами, создав устройства, способные генерировать для совершения покупок цифровые деньги, дающие возможность использовать их в качестве месячного проездного билета на поезда и автобусы, а также имеющие функцию, позволяющую обмениваться личными контактными данными одним нажатием кнопки.

Исходя из своих парохиальных убеждений, японские фирмы продают за рубеж очень мало телефонов i-mode или любых других разновидностей мобильников [Там же]. Поставляя триста миллионов мобильных устройств в год, один только корейский Samsung значительно превосходит всю японскую промышленность, вместе взятую [Chen 2012]. Sony Ericsson, крупнейший японский производитель, продает немногим более одной десятой от общего количества телефонов Samsung[260]. Япония по-прежнему доминирует в производстве комплектующих для мобильных телефонов, имея крупные контракты на их покупку компанией Apple и занимая 40–60 % рынка, но решительно проигрывает в производстве готовых систем[261], где преобладают втянутые в парохиальные круги компенсации крупные фирмы. Между тем мировым стандартом стала альтернативная технология iPhone, разработанная Apple и популяризированная тем же Samsung.

Семья NTT фактически распалась в 2002 году, когда сама NTT перестала закупать коммутационные системы почти исключительно у своих филиалов, производящих оборудование. Однако укоренившийся парохиализм семьи и входивших в нее фирм, большая часть которых — от производителей электронных компонентов до производителей готовых систем, — была вертикально интегрирована, продолжает терзать эти компании в конкурентной борьбе, со всеми их проблемами, усугубляемыми появлением глобальных рынков. В 2012 финансовом году (по март 2013 г.) крупнейшие японские компании по производству электроники потеряли 13 млрд долларов, причем только Panasonic — 8 млрд[262]. Apple тем временем заработала 37 млрд долларов, а корейская компания Samsung получила прибыль в размере 28 млрд долларов.

Рис. 9.3. Снижение доли Японии в экспорте информационно-коммуникационных технологий среди стран ОЭСР

Источник: OECD, Exports of ICT Goods: Million US dollars, OECD Factbook 2014: Economic, Environmental and Social Statistics (Paris: OECD Publishing), 163, doi: 10.1787/factbook-2014-en.

С 2000 года пять крупнейших японских электронных компаний, специализирующихся в основном на производстве средств связи, от сотовых телефонов до персональных компьютеров и телевизоров, потеряли почти 3/4 своей рыночной капитализации[263]. Как показано на рис. 9.3, японские электронные фирмы в целом также потеряли на мировом рынке значительную часть своей доли в самых разных секторах — от чипов RAM и жидкокристаллических дисплеев до солнечных батарей и систем автомобильной навигации [Ogawa 2008]. Даже резкое снижение курса иены в 2013–2014 годах не оказало решающего влияния на электронную промышленность, которая после 50-процентного роста курса иены в 2007–2011 годах перенесла значительную часть своих производственных мощностей за границу[264].

Поразительны контрасты между извращенным развитием конкуренции в телекоммуникационном секторе с одной стороны и такими областями глобального конкурентного успеха Японии, как автомобилестроение — с другой. Эти контрасты иллюстрируют влияние — в значительной степени, хотя и не полностью, порочное — таких кругов компенсации, как семья NTT, и поддерживающей модели государственного регулирования, которая сохранялась в телекоммуникационном секторе даже после распада семьи в 2002 году.

Такие производители телекоммуникационного оборудования, как NEC, в силу своей зависимости от NTT и выгодных ценовых параметров, предоставляемых семьей NTT, были вынуждены сосредоточиться на областях, представляющих особый интерес для NTT в Японии, а не на более обширных глобальных рынках. Подобная узкоспециализированная зависимость привела к созданию в некоторых областях, таких как оптическая связь, огромных возможностей с некоторой максимальной конкурентоспособностью на мировых рынках[265]. Тем не менее это также способствовало развитию описанной ранее эзотерической «галапагосской» ориентации.

В автомобильной промышленности, где не было сильного круга компенсации, крупные производители, а особенно борющиеся за свою долю рынка мелкие, напротив, направили свои усилия за рубеж, на обеспечение глобальной конкурентоспособности. Нащупав на мировом рынке нишу, они стали высококонкурентными в производстве компактных автомобилей. После нефтяного кризиса 1970-х годов эти автопроизводители стали первыми в мире в области энергоэффективности. По мере углубления мировых экологических проблем в 1990–2000-х годах они стали пионерами в производстве таких гибридных автомобилей, как Toyota Prius, а также таких электромобилей, как Nissan Leaf.

Между событиями в сфере создания знаний и интеллектуального обмена и парохиальными моделями японской индустрии коммуникаций существуют интереснейшие параллели. И то и другое имеет для усилий Японии по адаптации к быстро меняющемуся внешнему миру глубокие последствия. Подобно электронным и телекоммуникационным компаниям, японские университеты, аналитические центры и СМИ также склонны сотрудничать друг с другом, чтобы стабилизировать структуру группы и максимизировать долгосрочную общественную выгоду, даже если они экстернализируют затраты за счет аутсайдеров. Таким образом, круги компенсации, очевидно, широко преобладают во всех измерениях японских коммуникаций — как внутри страны, так и в отношениях с остальным миром. Такое всепроникающее распространение кругов в критически важной сфере коммуникаций осложняет реакцию Японии на глобализацию, хотя смягчить возникающие проблемы может кросс-культурная медиация.

Время от времени Япония активно шла на интеллектуальный обмен с остальным миром, что происходило даже в течение долгих столетий ее социально-политической изоляции[266]. Однако даже в демократической послевоенной Японии в различных сферах интеллектуальной деятельности то и дело возникали «картели разума»[267]. Такие конфигурации систематически затрудняют и усложняют коммуникацию между Японией и внешним миром, тем самым задерживая полную глобализацию страны. Хотя «картели разума» действуют в совершенно иной социально-экономической сфере, они структурно похожи на семью NTT и, похоже, играют удивительно схожую функциональную роль в замедлении и ограничении интеграции Японии с зарубежными странами.

Рис. 9.4. Традиционные пресс-клубы как круги компенсации Источник: рисунок автора

Подобно семье NTT, в «картели разума» в качестве членов входят основные акторы определенной функциональной области, которые потенциально могут соперничать друг с другом. Такие объединения, как правило, подавляют конкуренцию. В сфере СМИ в картели разума входят представители таких основных газет, как «Йомиури симбун», «Асахи симбун» и «Нихон кэйдзай симбун», а также радио- и телевизионных сетей. На рабочем уровне типичными выразителями интересов являются пресс-клубы при каждом из основных министерств Японии и при офисе премьер-министра (кантэи). Эти клубы служат ареной для периодических брифингов, официальных и неофициальных, для аккредитованных представителей СМИ[268]. Базовая структура классической системы пресс-клуба представлена на рис. 9.4.

В функциональном плане связанные со СМИ картели стремятся к социализации риска и интернализации выгод в интересах членов группы, подобно тому, как это делают в своих соответствующих сферах семья NTT или Японская ассоциация банкиров. Конкретно, пресс-клубы социализируют риск путем одновременного разглашения организациям-членам конфиденциальной правительственной информации, что снижает вероятность неудобных «сенсаций» в СМИ, которые могут поставить в затруднительное положение как японские правительственные органы, так и журналистов, которые стали источником такой сенсации. Пресс-клубы также интернализируют преимущества, скрывая подробную информацию, включая конфиденциальные неформальные брифинги с ключевыми чиновниками, от лиц, не являющихся членами клубов. В последние годы пресс-клубы постепенно расширяют круг своих членов и спектр методов работы — например, в них принимаются избранные иностранные журналисты. Тем не менее укоренившаяся структура круга компенсации, объединяющая риски и вознаграждения при одновременной экстернализации затрат, все еще сохраняется.

Многие из профессий в сфере интеллектуальных услуг в Японии, как и пресс-клубы, также традиционно организованы как картели разума. Среди наиболее организованных — профессия юриста. Как и в случае с пресс-клубами (или семьей NTT, если уж на то пошло), ассоциации в таких областях имеют тенденцию к социализации рисков (через коллективные действия в решении проблем, начиная от финансового кризиса и заканчивая либерализацией торговли). Они также интернализируют выгоды, например, путем стандартизации профессиональных гонораров на взаимно комфортном уровне и ограничения доступа к членству. Традиционно в Японии доступ к профессии юриста является одним из самых строгих в мире: менее 3 % впервые сдающих экзамен проходят его успешно[269].

Университеты по своей природе являются относительно либеральными учреждениями, менее склонными к сговору и кооперации, чем многие другие сферы интеллектуальных услуг. Тем не менее в Японии они временами ведут себя одинаково, и в целом как класс, и в рамках отдельных учреждений [Pempel 1973]. Японская ассоциация национальных университетов, например, поддерживает уровень платы за обучение и институциональные правила, которые позволили увеличить число четырехгодичных университетов с 507 в 1990 году до 779 в 2015 году — в стране, чья база восемнадцатилетних студентов сократилась при этом с более 2,0 млн в 1990 году до менее чем 1,2 млн в 2015 году[270]. Некоторые крупные японские университеты проявляют нерешительность при найме иностранных преподавателей, даже обладающих высокой квалификацией [Hall I. 1988: 80–122].

Очевидно, что правительство иногда играет определенную роль в поддержании картелей разума, связанных с университетами. Например, Министерство образования, культуры, спорта, науки и технологий препятствует конкуренции между 604 частными университетами Японии[271], и иностранными университетами, крайне нерешительно квалифицируя последние как легитимные учебные заведения. Например, японский педагогический колледж Колумбийского университета был основан в 1987 году, но только в 2006 году Министерство образования Японии присвоило ему статус «иностранной аспирантуры»[272].

Телекоммуникации — критически важный сектор связи между любой страной и остальным миром, значение которого возрастает по мере снижения стоимости связи и роста транснациональной социально-экономической взаимозависимости. Техническое качество телекоммуникаций является решающим фактором, определяющим — либо сдерживающим, либо облегчающим — способность страны приспосабливаться к глобальным изменениям и извлекать из них пользу. С середины 1970-х годов, по мере развития глобализации, интеллектуальная способность к транснациональной коммуникации также стала основным фактором, определяющим потенциал национального экономического роста.

Транснациональная коммуникация, таким образом, имеет два центральных измерения: технологическое и интеллектуальное. В обоих отношениях японская государственная политика и частная практика сдерживают коммуникацию через круги компенсации. Эти круги действительно повышают краткосрочную институциональную стабильность и часто рентабельность для вовлеченных субъектов, особенно отечественных. Однако они также подавляют обычно внутреннюю конкуренцию и дискриминируют внешних участников, что серьезно препятствует глобализации Японии.

В том секторе японской экономики, который производил средства коммуникации («хард»), круги компенсации, олицетворением которых в сфере телекоммуникаций является семья NTT, посредством преференциальной, высокодоходной практики закупок поощряли разработку высокопроизводительных, дорогостоящих устройств, таких как сотовый телефон i-mode и знаменитые суперкомпьютеры Fujitsu и NEC. Такая практика в течение многих лет успешно сдерживала проникновение на японский рынок иностранных конкурентов. Тем не менее они также заставили, отчасти из соображений защиты, японских поставщиков принять международные стандарты и сосредоточиться на все более замысловатых изделиях, представляющих для потребителей за пределами Японии лишь ограниченный интерес.

Работающие в пределах Японии местные поставщики телекоммуникаций и их вездесущие круги компенсации все больше втягиваются в «галапагосский синдром» экзотического, пусть и изначально прибыльного, высокодоходного производства для ограниченных внутренних рынков. Такая модель привела к резкому снижению глобальной конкурентоспособности и совокупной прибыльности, а также к постоянной изоляции от мировых рынков. Эта эволюция в Японии резко контрастирует с относительным успехом таких информационно-технологических компаний, как SoftBank, которые выходят на глобальные рынки и производят для них продукцию, часто через дочерние компании и другие филиалы, расположенные за рубежом.

В секторе коммуникационных услуг «софт» также наблюдается удивительно похожая тенденция. ЕЕрофессии в сфере интеллектуальных услуг, средства массовой информации и интеллектуальная жизнь университетов за пределами Японии под давлением все более настойчивых глобальных экономических и интеллектуальных рычагов претерпевают драматические изменения. Однако прочно держащиеся корней японские круги компенсации, наследие корпоративистского прошлого, задерживают и ослабляют реакцию Японии на транснациональные влияния во всех этих областях — несмотря на реформы абэномики. Эти узкоспециализированные круги способствуют стабильности и препятствуют конкуренции, именно тогда, когда адаптивность и инновации, которые лучше всего развиваются благодаря конкуренции, необходимы для решения международных проблем, возникающих далеко за пределами Японии.

В главах 4–9 мы увидели, как повторяется появление парадигмы круга компенсаций в различных секторах японской внутренней экономики. Мы также наблюдали удивительную долговечность этой своеобразной формы коллективного поведения в большинстве этих секторов. Круги начали появляться в самых разных областях, от сельского хозяйства до финансов, еще в эпоху Мэйдзи или даже раньше. Они сохранились и в XXI веке — на фоне войны, оккупации и многочисленных волн политических реформ, включая две крупные смены руководства политических партий только за 2009–2012 годы.

Мы также видели, в каких разнообразных формах появляются круги компенсации на макро: мезо- и микрополитико-экономических уровнях. Эти круги, безусловно, имеют свои темные стороны. Они не поддаются абстрактным, трансцендентным правилам или принципам и часто прагматично потворствуют дискриминации и неравенству. Распыляя риски, они также подчас подавляли стимулы к инновациям и усиливали парохиализм.

Однако, как мы уже отмечали, порой круги компенсации во многом способствовали заметному экономическому росту, сопровождавшемуся внутренней политико-экономической стабильностью, которые Япония переживала на протяжении большей части своей современной истории до 1970-х годов. При поддержке таких институтов японские фирмы часто шли на значительные риски в окружающем их мире в годы высоких темпов экономического роста Японии после Второй мировой войны. Хотя круги компенсации часто были дискриминационными по отношению к аутсайдерам, включая многие недавно появившиеся на японском рынке иностранные фирмы, они также часто оказывались способными к расширению и позволяли, особенно в условиях кризиса, гибкое вхождение в себя новых участников и социальных сил.

Начиная с 1970-х годов глобальная политико-экономическая система быстро становилась гораздо более интегрированной и изменчивой, чем когда-либо с 1914 года, по крайней мере в пяти ключевых измерениях — торговля, капитал, миграция, знания и в конечном счете политика [Frieden 2006]. За этой интеграцией стояли быстрые успехи в области коммуникаций и транспорта, а также растущая взаимозависимость финансовых рынков[273].

С началом «четырех модернизаций» Китая, экономических реформ Индии в начале 1990-х годов и распадом Советского Союза в конце 1991 года началось формирование глобального геоэкономического сообщества беспрецедентного масштаба[274].

Япония, с ее повсеместно внедрившимися субнациональными кругами компенсации, которые изолировали ее компании и население от давления внешних перемен, медленно воспринимала новый и все более изменчивый мир глобализации. Например, по результатам исследования, проведенного в 2015 году компанией DHL, Япония заняла в общем рейтинге глобальной связанности лишь 38-е место, уступив нескольким схожим по численности населения и обеспеченности ресурсами странам, находящимся на поздних стадиях развития, таким как Сингапур (2-е место), Германия (7-е место) и Корея (18-е место). Соединенные Штаты занимают в этом рейтинге 27-е место. Япония также оказалась позади Таиланда (22-е место), Болгарии (32-е место) и Вьетнама (36-е место) и чуть впереди Саудовской Аравии (39-е место) [Ghemawat, Altman 2016]. Приведенный на предыдущих страницах анализ позволяет предположить, что широко распространенные субнациональные круги компенсации, оказывающие парадоксальное влияние на индивидуальные стимулы, в значительной степени ответственны за недавнюю медлительность Японии в отношении глобализации, даже если более формальные правительственные ограничения могли сыграть центральную роль в изоляции Японии в более раннюю эпоху.

Для проверки гипотезы о том, что круги компенсации препятствуют готовности японских фирм проявлять инициативу по всему миру и, таким образом, использовать потенциал глобализации, полезно рассмотреть модели, которые преобладают в их отсутствие. Автомобильный сектор представляет собой важный пример противоположного, который наглядно демонстрирует тормозящую роль кругов компенсации на пути глобализации в таких секторах, как телекоммуникации и воздушный транспорт. Японские коммуникационные компании с их историей сговора в семье NTT и сохраняющимися внутриотраслевыми связями друг с другом, как правило, страдают от парохиального «галапагосского синдрома» и с трудом добиваются успеха на глобальном рынке, о чем говорилось в главе 9 [Tabuchi 2009]. Напротив, автомобильная промышленность, с менее сплоченным набором институциональных отношений и, соответственно, более активным внутриотраслевым соперничеством, динамично взаимодействовала с глобальными конкурентами за пределами Японии и стала крупной международной силой. Например, с 2008 года Toyota Motor Corporation почти постоянно занимает место крупнейшей в мире автомобильной компании[275]. Вместе с Honda и Nissan на ее долю приходится более 30 % продаж автомобилей в США[276].

В отличие от сталелитейной, банковской и электроэнергетической отраслей — так называемой Госанке («почетной тройки») японского мира большого бизнеса, автомобильная промышленность развилась в Японии относительно поздно и не создала во время военной мобилизации конца 1930-х годов такой мощной, хорошо институционализированной отраслевой ассоциации, как три вышеупомянутые. Это был один из ключевых факторов, способствующих конкуренции и облегчающих путь к глобализации. Вторым ключевым фактором, синергичным с первым, была структура отрасли. Помимо Toyota, в автомобильном секторе появился ряд новых динамичных игроков, особенно Honda, которая диверсифицировалась в автомобильную отрасль, начав с производства мотоциклов, которые бросали открытый вызов как Министерству международной торговли и промышленности, так и усилиям частного сектора по сдерживанию «чрезмерной конкуренции» [Genther 1990:154–155]. Даже когда после 1980 года широко распространились «соглашения об упорядоченном маркетинге», активная конкуренция продолжалась как в экспорте по бросовым ценам, так и в сборке за рубежом. Таким образом, автомобильный сектор, очевидно, является той областью, где отсутствие сильных внутриотраслевых координационных механизмов, которые обычно предоставляют круги компенсации, поощряет новые и более предприимчивые фирмы к конкуренции путем расширения глобальных операций за пределами Японии.

Сектор потребительских товаров, который вырос в основном с 1950-х годов и никогда не испытывал корпоративистской экономической мобилизации эпохи военного времени, дает еще один, помимо автомобильной отрасли, пример глобального корпоративного успеха японцев в отсутствие кругов компенсации. Daikin, например, является крупнейшим производителем кондиционеров на планете, с более чем 60 000 сотрудников по всему миру и 185 зарубежными производственными/торговыми предприятиями в более чем 70 странах. Компания работает в сфере кондиционирования воздуха с 1951 года, ее продажи за рубежом постоянно растут и достигли более 70 % от общего объема чистых продаж. За пределами более чем 40-процентной доли рынка в Японии, Daikin также уверенно действует в Китае, Юго-Восточной Азии, Европе и Северной Америке. Только на Китай пришлось 18,5 % от общего объема продаж Daikin в финансовом году, закончившемся 31 марта 2015 года[277]. При этом Daikin не имеет значительных связей с какой-либо крупной японской отраслевой ассоциацией, которая могла бы обеспечить корпоративную поддержку[278].

Другая столь же успешная японская глобальная фирма, которая работает практически без поддержки кругов компенсации, — Unicharm, один из крупнейших японских производителей товаров для личной гигиены. Unicharm занимает первое место по продажам подгузников в Китае и Индонезии, а также быстро увеличивает долю рынка в Индии, конкурируя с Procter & Gamble, Kimberly-Clark и множеством местных игроков. В период с 2010 по 2014 год объем продаж компании за рубежом вырос со 137,5 до 345,9 млрд иен, благодаря двукратному росту продаж в Китае, самом важном для Unicharm рынке, даже в условиях китайско-японской политической напряженности[279]. Как и Daikin, Unicharm тоже не входит в какие-либо крупные японские отраслевые ассоциации или промышленные объединения[280].

По результатам недавнего авторитетного маркетингового исследования, проведенного в Токио, компании Daikin и Unicharm вошли в число «лучших мировых брендов Японии за 2015 год»[281]. Согласно Harvard Business Review, стратегические подходы, лежащие в основе успеха этих двух компаний, включали в себя следующее: (1) стратегический приоритет на рынках среднего массового сегмента; (2) готовность заключать с иностранными фирмами сделки, создавать совместные предприятия и участвовать в поглощениях; (3) сильная приверженность развивающимся рынкам; и (4) локализация, включая концепцию продукта, проектирование производственного оборудования и планирование продаж [Ishii et al. 2012]. Ни один из этих приоритетных подходов, как правило, не культивируется кругами компенсации в Японии.

Rakuten, развивающийся японский интернет-гигант с годовым объемом продаж около 5,9 млрд долларов[282], — еще одна успешная и стремительно глобализирующаяся компания с незначительным участием круга компенсации, хотя ее президент Хироси Микитани — выходец из Промышленного банка Японии[283]. Она работает по бизнес-модели системы членства, которая объединяет услуги, предоставляемые Rakuten, включая туристические, телекоммуникационные и финансовые, через систему вознаграждения Rakuten Super Points. Торговцы из разных секторов объединяются в виртуальный торговый центр, основным источником прибыли Rakuten являются фиксированные сборы с этих торговцев, а также сборы от различных операций, которые Rakuten осуществляет через свой виртуальный Ракутен ичиба (рынок Rakuten)[284].

Как Daikin и Unicharm, Rakuten проявляет большую склонность к заключению сделок, как, например, при приобретении сайтов электронной коммерции в Германии, Бразилии, Франции, Таиланде, Малайзии, Индонезии и Тайване [Akhar 2013]. Rakuten также проявляет интерес к развивающимся рынкам, особенно в Юго-Восточной Азии. Компания необычайно глобальна в своих общих перспективах; с марта 2010 года ее официальным языком, даже в японских подразделениях, является английский. А трое из шести топ-менеджеров компании в инженерном подразделении вообще не говорят по-японски [Neeley 2012].

Модель, которую олицетворяют Daikin, Unicharm и Rakuten, — успешная глобализация японских компаний, не имеющих тесных связей с известными отечественными кругами компенсации, — похоже, распространен в целом и за пределами их конкретных промышленных секторов. Например, из тридцати компаний, названных «лучшими глобальными брендами Японии за 2015 год», восемь (включая две лучшие) относятся к автомобильному сектору, а четыре — к сектору бытовой электроники[285]. Почти все они возникли как крупные предприятия после Второй мировой войны, и в этих фирмах отраслевые ассоциации не имеют большого значения по сравнению с моделями в таких традиционных секторах, как металлургия, судостроение, финансы и электроэнергетика. Некоторые электронные фирмы, особенно небольшие, вне институционализированных кругов компенсации, продолжают оставаться высококонкурентными; многие из наиболее важных поставщиков компонентов для Apple и IBM, например, находятся в Японии.

Некоторые части глобализированного и ранее успешного японского сектора электроники в последнее время столкнулись с серьезными вызовами со стороны Кореи и предприимчивых американских фирм, таких как Apple, как отмечалось в главе 9. Sony, например, боролась в 1980-х годах за то, чтобы ее стандарт Betamax был принят на международном уровне [Vasan 2015], и понесла огромные дополнительные убытки в 2008–2014 финансовых годах[286]. Важно, однако, признать, что недавние проблемы Sony, похоже, были порождены закрытыми, совместными, бюрократическими производственными практиками, связанными или похожими на практики кругов компенсации, а не более открытыми, индивидуалистическими и предпринимательскими моделями ее ранних лет[287]. Например, Sony обычно ограничивает доступ субподрядчиков на свои заводы и относительно закрыта в отношениях с потенциальными поставщиками приложений, в отличие от Apple и Samsung, которые, как правило, более открыты в отношении интерфейсов и операционных систем[288].

Помимо автомобилестроения и бытовой электроники, в секторах, где обычно доминируют круги компенсации, имеется несколько инновационных, независимых фирм-аутсайдеров, чья самостоятельность и глобальный космополитизм являются исключениями, подтверждающими более общее правило. Yamato Transport (вездесущий куронеко, или «черный кот» японской логистики — на ее логотипе красуется черный кот) предложила Японии множество новых транспортных услуг, основываясь на мощных сетях, которые она кропотливо создавала за рубежом, став глобальным игроком, реагирующим как на международную, так и на внутреннюю бизнес-среду[289]. Компания YKK, еще один индивидуалистический, не кейрецу, не связанный с правительством бизнес в машиностроительном секторе, где сильные связи с правительством являются обычным делом, аналогичным образом поднялась благодаря дальновидности руководства, долгосрочному финансированию Промышленного банка Японии и международной экспансии — и стала крупнейшей в мире компанией по производству промышленного крепежа. Можно упомянуть и компанию Suntory Beverage & Food, занявшую пятое место в рейтинге Fortune «Самые почитаемые компании мира (индустрия напитков)»[290]. A Softbank, возглавляемый отважным предпринимателем-миллиардером Масайоси Соном, бросил кругам компенсации вызов и приспособил их к своим нуждам в энергетике, финансах и телекоммуникациях как внутри, так и за пределами Японии[291]. Не всегда ему сопутствовал успех, но именно вызовы, брошенные Соном японскому деловому истеблишменту, и его готовность действовать в соответствии с ними на мировой арене послужили толчком для его стремительного экономического роста с тех пор, как в 1996 году он привез в Японию интернет-портал Yahoo.

Таблица 10.1. Вне кругов компенсации: корпоративные характеристики фирм, не входящих в круги

Источник: годовые отчеты и финансовая отчетность отдельных компаний, обработанные автором.

Примечания: 1) Рост выручки — среднегодовой темп роста выручки компании с 2013 г.; изменение стандартов бухгалтерского учета с JGAAP на МСФО несколькими выбранными компаниями до этого периода затрудняет расчет более длительных тенденций; 2) зарубежные продажи (там, где данные доступны) — процент чистых продаж компании, поступивших из-за пределов Японии в последнем доступном источнике (2014 или 2015 финансовый год); 3) доля акций Т10 содержит среднее и стандартное отклонение общего количества акций в обращении, принадлежащих десяти крупнейшим акционерам каждой компании; умножение среднего значения на десять дает процент от общего количества акций компании, принадлежащих этой группе; 4) коэффициент задолженности к собственному капиталу (ЗСК), рентабельность собственного капитала и рентабельность активов рассчитаны с использованием годовых финансовых результатов каждой компании за 2015 финансовый год, за исключением Rakuten, Inc. за IV квартал 2015 финансового года; иногда встречаются различия между этими показателями и показателями, представленными компанией, что, вероятно, связано с различиями в определениях между бухгалтерскими стандартами. Здесь используются следующие определения: Коэффициент задолженности к собственному капиталу = (Общая сумма обязательств — ÷ Собственный капитал); Рентабельность собственного капитала = (Чистая прибыль ÷ Собственный капитал); Рентабельность активов = (Чистая прибыль 4- Общие активы).

Компании, не входящие в круг, заметно различаются по масштабам и историческому прошлому, но самые репрезентативные из них имеют важные черты, обобщенные в табл. 10.1 и соответствующие аргументу о кругах компенсации. Как исключения, демонстрирующие общие положения, они гипотетически должны быть расположены в потребительских секторах, иметь низкую зависимость от банковского финансирования и слабые отношения с кейрецу. В то же время для них должен быть характерен высокий рост корпоративных продаж, высокая прибыльность и конкурентоспособность на международных рынках, о чем свидетельствует высокий уровень продаж за рубежом. На самом деле, эти исключительные случаи в целом проявляют те эмпирические черты, которые предсказывает теория.

В начале XXI века в лексиконе японских бизнесменов, чиновников и политиков появились два излюбленных термина — инновации и глобализация. Однако указанные понятия находятся в противоречии с реальностью, которую представляют собой круги компенсации. Насколько действенную поддержку получили эти либеральные концепции и предприниматели, которые работают над их реализацией, во внутреннем политическом процессе? В этом отношении показателен анализ судьбы крупных реформаторских инициатив, находящихся в противоречии с парохиальной направленностью основополагающей консервативной политики Японии.

С того времени, как начало нарастать давление глобализации, то есть с 1970-х годов, при значительной поддержке предпринимательского бизнеса существовало три крупных движения за политические реформы: (1) Новый либеральный клуб середины 1970-х годов; (2) Партия обновления Японии и партия Сакигаке начала 1990-х годов, которые объединились для избрания в 1993–1994 годах Морихиро Хосокавы и Цутому Хаты премьер-министрами; и (3) Демократическая партия Японии, которая в 2009 году избрала премьер-министром Юкио Хатояму и правила Японией в течение трех лет, пока в декабре 2012 года не уступила власть Либерально-демократической партии (ЛДП). Первая из этих партий была частью реформаторских ассоциаций, в которых доминировала ЛДП; вторая составила ядро двух коалиционных кабинетов (Хосокава и Хата), просуществовавших менее года; а третья пришла к власти, имея в нижней палате парламента подавляющее большинство, но потерпела поражение на перевыборах спустя чуть более трех лет пребывания у власти. Консервативная ЛДП, с которой были связаны практически все круги компенсации и которая поддерживала их с помощью субсидий, контрактов и благоприятного регулирования, напротив, удерживала власть более 90 % времени, прошедшего с момента ее основания в 1955 году.

Все три этих реформаторских движения пользовались определенной поддержкой бизнеса — от предпринимателей потребительской индустрии, таких как Акио Морита из Sony в первых двух случаях, до Казуо Инамори из Kyocera в случае Демократической партии Японии. Примечательно, однако, что поддержка со стороны бизнеса исходила от предпринимателей-индивидуалистов и была незначительной со стороны связанного с кругами компенсации крупного бизнеса. Также бросается в глаза, что реформистские коалиции находились у власти недолго и не смогли добиться прочного институционального оформления или существенных политических достижений, несмотря на то что они выступали с программой, которую разделяло большое количество японцев.

Японская политико-экономическая система периодически порождает непартийные движения, которые также стремятся кардинально изменить Японию. Одним из наиболее важных таких движений, история которого иллюстрирует дилеммы, стоящие перед глобализирующимися реформаторами в современной Японии, является Японская ассоциация новой экономики (JANE), известная на японском языке как Син Кейзай Ренмей, или Синкейрен. Основанная Хироси Микитани в феврале 2010 года, JANE выдвинула ряд получивших широкую поддержку японской общественности конкретных реформаторских предложений с сильной экономической логикой, включая снижение платы за посадку в основных международных аэропортах Японии; дерегулирование использования Интернета и снижение за него платы; продвижение электронной торговли; создание национальных стратегических экономических зон; и реформы образования для развития компьютерной грамотности и свободного владения английским языком[292]. На выборах в Палату советников в июле 2013 года она содействовала избранию шести влиятельных политиков, разделяющих ее взгляды[293]. Тем не менее с середины 2013 года число поддерживающих JANE неуклонно сокращается, и ей, несмотря на экономическую рациональность и кажущуюся политическую привлекательность ее реформистской ориентации, не удается привлечь ни политические ресурсы, ни дополнительных сторонников в парламенте[294].

Хотя некоторые из наиболее успешно глобализирующихся японских компаний отказались от кругов компенсации, что зачастую положительно сказывается на их глобальной конкурентоспособности, такие круги, тем не менее, распространены в японской внутренней политической экономии в целом. Какие последствия имеет их повсеместное присутствие в Японии для отношений этой страны с окружающим миром, включая медленные и недостаточные темпы ее глобализации? Какую роль круги компенсации играют в «проницаемой изоляции», отделяющей Японию от политико-экономической среды за ее пределами[295]? И какое значение для международной системы в целом имеет возникший в результате интерактивный паттерн — японские круги и остальной мир? Это вопросы глобального значения, которые рассматриваются в данной главе.

Прежде всего необходимо четко разграничить круги компенсации, которые мы рассмотрели: (1) те, которые устанавливают, как, например, в сельском хозяйстве, очевидные барьеры на пути взаимодействия Японии с остальным миром; и (2) те, которые, хотя и не устанавливают такие барьеры, тем не менее, генерируют, как, например, в сфере коммуникаций, парохиальные стимулы, направляющие поведение японцев в сторону от транснационального взаимодействия. Эти две модели имеют контрастную внутреннюю динамику внутри Японии и различные внешние последствия для отношений Японии с другими странами.

На протяжении большей части современной истории Японии, вплоть до 1990-х годов, набор препятствий для взаимодействия с внешним миром, включающий в себя очевидные формальные барьеры, был заметным и явным. С 1980-х годов значение этих барьеров, созданных внутренними кругами компенсации, в большинстве секторов снизилось. Тем не менее многие из парохиальных стимулов прошлого все еще сохраняются. Благодаря внутригрупповому парохиализму, который они систематически порождают, эти круги одновременно стабилизируют внутренние транзакции и усложняют взаимодействие Японии с остальным миром.

Из примеров, представленных в главах 4–9, становится ясно, что формальные барьеры на пути углубления взаимозависимости Японии с другими странами особенно ярко выражены в сельском хозяйстве и транспорте. Япония по-прежнему имеет тарифные квоты или высокие тарифы по целому ряду товарных позиций, начиная с риса[296]. Такие барьеры изолируют неэффективное японское сельское хозяйство, в котором поддержка производителей оценивается почти в 50 % стоимости их продукции, от рационализирующего эффекта международной торговли[297]. Японские нормы здравоохранения и безопасности также резко ограничивают импорт сельскохозяйственной продукции — не только свежих сельскохозяйственных продуктов, но и переработанных.

За обилием ограничительных практик, создающих явные, пусть и косвенные барьеры для трансграничной торговли, стоит широкая коалиция социальных групп. Эта коалиция включает в себя фермеров, дистрибьюторов, переработчиков сельскохозяйственной продукции, чиновников и политиков как правого, так и левого толка. Эти группы делают устранение вышеназванных препятствий в лучшем случае мучительным процессом.

Межнациональные барьеры, воздвигаемые кругами компенсации в транспортной сфере, структурно отличаются от барьеров в сельском хозяйстве, но оказывают на торговлю такое же деформирующее воздействие. Посадочные сборы в японских аэропортах являются одними из самых высоких в мире, портовые сборы в японских гаванях также непомерно высоки, особенно по сравнению с соседними странами восточноазиатского региона. Японские таможенные и перегрузочные правила также сложны, а возможности хранения и переработки зачастую недостаточны. По масштабам своих складских помещений и связанных с ними сервисных парков японские международные аэропорты Нарита и Кансай бледнеют в сравнении с аналогичными аэропортами в Корее или Сингапуре. Эти барьеры и неэффективность могут не подавлять международную торговлю до конца, но они явно делают ее менее экономически привлекательной для предприятий, которые планируют вести торговлю через Японию, в Японии или из Японии.

В некоторых других секторах японской внутренней политико-экономической системы, не рассмотренных здесь, наблюдаются столь же очевидные барьеры для трансграничного экономического взаимодействия с остальным миром. Например, фармацевтический сектор отличается сложными правилами охраны здоровья и безопасности, включающими в себя процедуры тестирования, которые отделяют японские рынки от рынков других стран. Большая часть японской телекоммуникационной отрасли, включая огромный сегмент сотовых телефонов, имеет в сходных аспектах технические отличия благодаря своеобразным стандартам, которые отделяют ее от мировых рынков. Даже японская бумага для печати имеет нетипичную ширину и длину, что затрудняет ее использование в международных сделках.

Такие трансграничные ограничения и различия в спецификациях были главной целью постоянных усилий по либерализации внешней торговли с 1960-х годов; в ходе многочисленных раундов международных переговоров они все-таки постоянно уменьшались[298]. Это непрекращающееся давление, усиленное постоянным профицитом Японии в мировой торговле, привело к постоянному ослаблению формальных пограничных ограничений, хотя и не обязательно к гибкому и беспрепятственному международному взаимодействию. Таким образом, своего рода изоляция от глобальных стимулов и давления продолжает преобладать, хотя она остается проницаемой в том смысле, что ее могут пробить своими усилиями решительные, хорошо осведомленные или имеющие хорошие связи субъекты.

В большей части секторов, которые мы рассматривали в предыдущих главах, проблемы японской глобализации и роста, создаваемые кругами компенсации, еще более тонкие и косвенные, хотя ни в коем случае не менее реальные. Действительно, именно тонкое и косвенное влияние на поведение стимулов внутри кругов компенсации, обуславливающее их чуткое реагирование на внутренние проблемы и оставляющее их при этом невосприимчивыми к событиям внешним, является наиболее важным для их будущего. Мы наблюдали такую асимметрию в самых разных секторах — от земельной политики и финансов до энергетики, транспорта и политики. Эти «внутренние стимулы» побуждают частных банкиров участвовать в финансировании государственного долга, даже при процентных ставках ниже рыночных. Подобным образом они побуждают местные сообщества соглашаться на строительство рядом с ними атомных электростанций, или принимать специфические, не поддерживающиеся более нигде в мире, стандарты в области телекоммуникаций.

Ярко выраженный японский парохиализм на фоне глобальных изменений в конечном итоге коренится в старинной «системе земельных стандартов» (точи хонсэи), зародившейся еще в VIII веке. Представление о том, что конечная ценность воплощена в земле, заставило японские фирмы сосредоточиться на операциях с недвижимостью, причем с четкой территориальной ориентацией. Это представление сильно укреплялось на протяжении более века — с середины эпохи Мэйдзи до взрыва финансового пузыря Хэйсэй (примерно 1890–1990 гг.) — стратегией «инвестируй, а потом экономь», предусматривающей финансирование промышленного развития за счет банковского кредитования, основанного на постоянно дорожающем залоге недвижимости.

Такой подход заставлял японских бизнесменов, чиновников и политиков отдавать приоритет экспансионистской, ориентированной на строительство финансовой политике в ущерб более широким, ориентированным на услуги глобальным инициативам, даже когда спекуляции с недвижимостью приводили к экономической катастрофе, как это произошло во время взрыва финансового пузыря Хэйсэй в начале 1990-х годов. Эти же ориентированные на землю структуры стимулов также затруднили восстановление Японии после взрыва пузыря путем списания долгов за недвижимость и диверсификации внеземлеинтенсивных секторов, включая сферу услуг.

Японские круги компенсации в банковском деле и корпоративных финансах усилили парохиализм и ригидность, присущие системе земельных стандартов, даже когда ослабление пограничных ограничений открыло японским финансам революционно новые пути в остальной мир. Эти узкоспециализированные круги, настоящее «королевство банкиров», сдерживали возможности отчуждения и радикальные корпоративные реструктуризации, которые в противном случае привели бы к сильной реорганизации корпоративного управления в деловом мире, как это произошло в таких более мелких развитых промышленных государствах, как Корея и Швеция[299]. Доминирование заинтересованных сторон в сфере корпоративного управления усилило эту общую тенденцию к ригидности, консерватизму и повсеместной зависимости от косвенного финансирования, хотя с середины 2000-х годов можно было заметить и некоторые незначительные изменения [Schaede 2008].

Ригидность, негибкость японских внутренних финансов, усиленная кругами компенсации, которые распыляют риск и вознаграждение, генерируемые извне, имеет серьезные глобальные последствия, далеко не все из которых для Японии благоприятны. Японские финансовые институты и фирмы, которым они предоставляют кредиты, опечалены нерешенными долговыми проблемами, порожденными серьезными сбоями в системе кредитного мониторинга в последние годы, по мере финансовой либерализации [Suzuki 2011: 77–117]. Как следствие, неоднократные пакеты макроэкономического стимулирования, которые Япония принимала с конца 1990-х годов для оживления своей подорванной экономики, имели лишь ограниченный эффект в стимулировании внутреннего восстановления. Вместо этого значительная часть предоставленных ими средств была выведена из Японии через так называемую керри-трейд, в значительной степени иностранными, а не японскими банками и хедж-фонда-ми, в такие далекие от Японии страны, как Австралия и Исландия. Эта торговля активами, обеспечивая временную выгоду японским экспортным секторам, часто приводила к ослаблению иены. Тем не менее она также привела к росту обязательств японских налогоплательщиков, несмотря на ограниченную долгосрочную выгоду для внутреннего восстановления.

Энергетика характеризуется аналогичными моделями внутреннего коллективного действия, которые имеют неоднозначные последствия для более широкой глобальной роли Японии. Круги компенсации с участием коммунальных предприятий, банков долгосрочного кредитования, промышленных чиновников и политиков позволили Японии в 1970-х годах решительно двинуться вперед с масштабными, высокорискованными капиталовложениями в атомную энергетику. Они были широко распространены по всей стране, включая амбициозные, многомиллиардные перерабатывающие предприятия. Однако те же самые круги, которые распыляли риск оптовых инвестиций в ядерные мегаобъекты, сделали Японию менее восприимчивой к более серьезному прессингу внешнего мира, требующего внедрения небольших атомных станций и технологий альтернативной энергетики. Эти круги также приглушили реакцию на внезапные кризисы внутри страны, включая вызванную цунами катастрофу в марте 2011 года, и затем катастрофу на АЭС Фукусима. Таким образом, круги компенсации в энергетике, как и в других сферах, являются палкой о двух концах: они снижают краткосрочные риски для постоянных участников, но при этом экстернализируют затраты и препятствуют инновациям.

Даже там, где внутренние круги компенсации не устанавливали очевидных барьеров для торговли и инвестиций, они деликатно ограждали Японию от внешнего мира в форме «проницаемой изоляции» с роковыми внутренними последствиями, когда этот

внешний мир меняется и становится неспокойным [Schaede, Grimes 2003а]. Эти круги также сформировали почти незаметную структурную ригидность, коренящуюся в парохиальных стимулах, замедливших реакцию Японии на динамичное глобальное влияние, особенно когда оптимальная реакция была бы для внутренних игроков рискованной. В течение многих лет, пока сама глобальная система была относительно статичной, эта изощренная, вызванная круговой порукой внутренняя ригидность не имела большого значения на практике. Однако с конца 1970-х годов, по мере того как начали ускоряться темпы глобализации во всем мире, ее тормозящее влияние на интеграцию Японии с миром становилось все более значительным [Ferguson et al. 2010].

Самые первые изменения международных параметров, в рамках которых действует внутренняя политическая экономия Японии, произошли в финансовой сфере: распад Бреттон-Вудской системы и переход к плавающим курсам валют и более свободному движению капитала в мире. Эти события начали оказывать существенное влияние на Японию, когда в декабре 1979 года Токио пересмотрел свой Закон о валютном регулировании и начал разрешать более свободные трансграничные операции японских банков, фирм по ценным бумагам и страховых компаний. В ответ на действия рыночных сил капитал начал все более свободно перемещаться через границы Японии в объемах, которые с 1980-х годов достигли трлн долларов США, как показано на рис. 10.1.

В то же время, однако, внутренние ограничения в корпоративном управлении и в системе земельных стандартов препятствовали японским национальным банкам, торговым компаниям и производителям в их стратегическом реагировании на углубление трансграничной конкуренции за дешевый внутренний японский капитал. Внутренняя негибкость и опасные долги внутри Японии, усиленные действовавшими там кругами компенсации, мешали японским финансовым институтам использовать новые возможности для международного арбитража. Таким образом, нерешительность японских фирм дала новые значительные возможности иностранным конкурентам, которые стали главными посредниками в новых быстро расширяющихся транстихоокеанских торгово-финансовых потоках, о которых говорилось ранее [Katz 2003: 165–167]. Сохраняющаяся ригидность внутренних финансов Японии также препятствовала тому, чтобы японские фирмы могли сыграть в стимулировании выхода Японии из рецессии в 1990–2000-х годах динамичную и потенциально важную роль, которую они когда-то сыграли в предыдущих экономических успехах своей страны. Результатом этого стала затяжная внутренняя стагнация.

Рис. 10.1. Общее количество ценных бумаг казначейства США в Японии

Источник: U. S. Department of Treasury, Historical Data from the Surveys during 1974–2014. URL: http://www.treasury.gov/resource-center/data-chart-center/tic/Pages/fpis.aspx (в настоящий момент ресурс недоступен).

Примечания: 1) Данные до 2002 г. включают только долгосрочные авуары. Данные за 2002–2014 гг. включают как долгосрочные, так и краткосрочные авуары; 2) Данные за 1978–1994 гг. отражают позиции на конец декабря, данные за 2000 г. — на конец марта, а данные за 2002–2014 гг. — на конец июня.

В 1980–1990-е годы, особенно после распада Советского Союза и угасания холодной войны, скорость информационных потоков и политического взаимодействия через национальные границы в глобальном масштабе также начала увеличиваться [Ferguson et al. 2010]. Этот процесс еще более ускорила телекоммуникационная революция, а также рост негосударственных субъектов, включая как транснациональные корпорации, так и неправительственные организации. Местные информационные картели и негибкость внутренней политики не позволяли Японии адекватно реагировать на революционные глобальные изменения или хотя бы полностью их осмыслить. Такая парохиальная негибкость препятствовала как глобализации, так и экономическому росту Японии.

По мере ускорения темпов глобальных изменений в 1980–1990-х годах разрыв между внутренними структурами страны и событиями в остальном мире становился для нее все более критическим и разрушительным. Между тем структурная ригидность внутри самой Японии, вызванная внутренними кругами компенсации, продолжала усиливаться. Тот факт, что многие из все более конкурентоспособных азиатских соседей Японии приняли глобальные изменения быстрее, чем сама Япония, еще больше усугубил проблемы Токио. Теперь вопрос заключался в том, сможет ли Япония реагировать и как, поскольку разрыв между ее медленными изменениями и быстро развивающейся глобальной системой продолжал увеличиваться. Зарождающиеся в 2013–2016 годах в рамках абэномики инновации, такие как Национальные стратегические особые зоны (коккэ сенряку токку)[300], начали менять эту динамику лишь в незначительной степени.

По мере усложнения глобальных проблем и увеличения числа трансграничных операций человеческие сообщества приобретают в международных делах все большее значение. Круги компенсации — это человеческие сообщества, которые в своем внутреннем контексте продемонстрировали собственную способность сохранять социальную стабильность и распылять экономические риски. При условии наличия достаточных ресурсов для распределения между членами круга эти круги также могут принимать политические инновации. Проблема в отношениях Японии с остальным миром заключается не в кругах компенсации как таковых, а, скорее, в парохиальной предвзятости, которую внутренние круги почти неизменно порождают благодаря их внутригрупповой предубежденности и отсутствию институтов, способных и желающих противостоять этой парохиальной ориентации.

Одной из отличительных особенностей японской политической экономии с точки зрения сравнительной перспективы является, несмотря на риторику абэномики, отсутствие структурных катализаторов перемен. Япония — однородное общество, в котором нет ярко выраженного регионального деления, в отличие даже от подобных однородных стран, как Корея и в некоторой степени Германия. В отличие от большинства других стран «большой семерки», в Японии не так много глубоких социально-экономических различий или плюралистических интересов, например, в ней отсутствуют мощные профсоюзы. В институциональном плане, в отличие от Кореи или США, страна не имеет сильной исполнительной власти, а законодательный процесс здесь очень сложен, что дает широкие возможности для различных внутренних игроков с правом вето. Кроме того, важные секторы политической экономики, включая большинство из тех, которые рассматриваются в этой книге, сильно зарегулированы и являются прибежищем мощных укоренившихся интересов, ориентированных на статус-кво. Предлагаемые здесь модели дифференциации в общем виде представлены на рис. 10.2.

В целом в японской политической экономике существует мало центров власти, которые могли бы явиться альтернативой чиновникам и политикам и послужить точкой сплочения и катализатором крупных структурных изменений. В этом отношении сегодняшняя Япония находится в гораздо менее динамичной ситуации, чем Япония эпохи позднего Эдо, когда такие отдаленные регионы, как Тёсю и Сацума, могли служить катализаторами грандиозных перемен [Craig 1961]. Такие предложения по структурным реформам, как «третья стрела» абэномики, вполне могут расширить круги компенсации за счет расширения же возможностей для женщин в трудовой сфере. Однако эти предложения не способны коренным образом изменить социально-политическую однородность Японии в целом[301].

Монистическая социально-политическая структура Японии, ее слабые центральные институты и высокая степень регулирования приводят к тому, что, за исключением кризисных ситуаций, провести решительные структурные изменения здесь сложно. В частности, с конца 1940-х годов было невероятно трудно централизовать власть для преобразования существующих социальных структур политическими средствами, даже при таких влиятельных, предприимчивых лидерах, как Ясухиро Накасонэ, Дзюньитиро Коидзуми и Синдзо Абэ. Только рыночные силы, похоже, способны осуществить серьезные преобразования, как это произошло при постепенном изменении структуры кейрецу с 1990-х годов [Schaede 2008: 254–255; Vogel 2006: 218–220]. Однако по причине широко распространенных распыляющих и распределяющих риски кругов компенсаций даже вызванные рынком структурные изменения даются нелегко.

Рис. 10.2. Регулирование и централизация в сравнительной перспективе

Источник: Рисунок автора

Если заглянуть в будущее, то у Японии есть несколько вариантов. Один из них — отказаться от концепции кругов компенсации как парадигмы для упорядочения государственной политики и принять такие трансцендентные глобальные принципы, как понятие «мир свободы по закону» [Ikenberry, Slaughter 2006]. Хотя общая идея, возможно, и похвальна, этот курс находится в сильном противоречии как с японскими традиционными, ситуационно ориентированными ценностями, так и с глубоко укоренившимися институтами, которые мы рассмотрели в главах 4–9. Существуют определенные возможности для глобально ориентированных фирм, которые не полагаются на круги компенсации, особенно в отраслях, ориентированных на потребителя. Однако их влияние в центре японской политической экономии неизбежно ограничено, хотя бы в силу глубоко укоренившегося исторически структурного наследия.

В важных сферах, где неизбежно сохраняются круги компенсации, существует, однако, два дополнительных, потенциально продуктивных варианта: (1) расширить внутренние круги за счет внедрения более интернациональных и гендерно-нейтральных точек зрения; и (2) работать над созданием международных кругов компенсации, выходящих за пределы самой Японии. Оба варианта согласуются с традиционной внутренней зависимостью Японии от коллективного разделения рисков и вознаграждений, а также с ее акцентом на развитие надежных человеческих связей. Оба варианта могут также значительно повысить уровень осознания японцами меняющегося мирового порядка, а также создать стимулы для более активного участия Японии в создании такого порядка после окончания холодной войны. С более широкой точки зрения они также могут усилить влияние Японии на международной арене, увеличивая японское присутствие во все более важных глобальных социальных, экономических и политических сетях[302].

Внутренние круги компенсации в Японии могут быть существенно расширены прежде всего за счет предоставления расширенных перспектив для женщин. Это предполагает не только правовую защиту и социальную поддержку карьерных возможностей, но и предоставление вспомогательных средств, которые делают профессиональную карьеру более привлекательной для потенциальных работников. Акцент проекта «Абэномика 2.0» на улучшении ухода за детьми и социального обеспечения — небольшой шаг в правильном направлении [Fensom 2015].

Кроме того, внутренние круги могут быть расширены за счет включения в них иностранных участников, предпочтительно свободно владеющих японским языком и знакомых с японскими культурными нормами. Они также могут позволить иностранным участникам кругов систематически разделять риски и выгоды от членства в группе, как это обычно происходит в случае с японскими участниками в организациях, сотрудничающих друг с другом. Это уже происходит на корпоративном уровне, где Kawasaki Heavy Industries сотрудничает с Boeing для производства Boeing 777, а японские производители компонентов сотрудничают с Apple для производства iPhone [Inagaki 2014].

Такая схема транснационального распределения рисков и вознаграждений, похоже, уже преобладает в индустрии страхования жизни. Можно было бы ввести больше иностранцев в советы директоров японских корпораций в других секторах, а также в консультативные советы японского правительства. В обоих этих направлениях предпринимаются космополитические усилия, но их темпы должны быть увеличены, чтобы создать внутри Японии критическую массу, чувствительную к более обширным глобальным социально-экономическим тенденциям.

Второй императив для Японии заключается в том, чтобы она играла более активную роль в инициировании международных кругов компенсации, в которых она может иметь влияние. Это больше чем просто лоббирование — это вопрос создания широких многосторонних групп, которые при поддержке Японии будут работать для достижения целей, которые Япония считает благоприятными. Для начала можно было бы организовать периодические международные конференции в областях, пользующихся особым уважением Японии, таких как защита окружающей среды или энергоэффективность, и использовать эти встречи для развития постоянных, институционализированных транснациональных сетей. Китай, Россия и Корея применяют этот подход через такие транснациональные сетевые механизмы, как Азиатский форум Боао, международный экономический форум в Санкт-Петербурге, Валдайский дискуссионный клуб и Форум Чеджу.

Космополитические круги компенсации, в которых центральную роль играла бы Япония, дополненная значимым иностранным вкладом, могут быть созданы и за пределами страны. Динамичным новым прототипом является Стэнфордский проект «Кремниевая долина ⁄ Новая Япония», основанный Центром управления технологиями США и Азии при Стэнфордском университете, целью которого является «создание устойчивой платформы для взаимодействия между Кремниевой долиной и Японией»[303]. Этой цели служат и такие новые инициативы частного сектора, как Geodesic Capital Fund, предполагающий поддержку инновационных стартапов в Кремниевой долине японским капиталом[304]. Такое транстихоокеанское сотрудничество могло бы способствовать, в частности, решению хронических трудностей Японии в области венчурного капитала, напрямую связанных с кругами компенсации внутри Японии[305]. Убедительное начало этому было положено во время визита премьер-министра Синдзо Абэ в Кремниевую долину в апреле 2015 года [Layne 2015].

Усиленные однородным характером японского общества и японскими нормами коллективной ответственности круги компенсации пустили глубокие корни в истории Японии. Так же глубоко они укоренились институционально, порождая консервативные микроэкономические структуры стимулирования. Насколько вероятны с учетом этих реалий радикальные изменения в ориентированной на круги компенсации японской системе распределения ресурсов?

Безусловно, существует небольшое стремление к изменениям, вызванное рыночными тенденциями, внешним давлением и технологическими изменениями, такими как появление интернета. Однако темпы структурных изменений в Японии — помимо расширения кругов компенсации — неизбежно будут медленными, учитывая институциональную силу существующих кругов, консервативную предвзятость, которую привносят их внутренние стимулы, и сложность централизованного принятия в Японии решений, которые потребуются для их преобразования. Исторически сложилось так, что только внешние потрясения или принуждение — реставрация Мэйдзи или оккупация союзников после Второй мировой войны — способны спровоцировать масштабные реформы в системе принятия решений в Японии в целом.

Таким образом, политический организм Японии может еще на некоторое время остаться с кругами компенсации. Однако небольшие, явно либерализованные фрагменты страны могут стать исключением. Премьер-министр Абэ в своей «абэномике» сделал акцент на концепции специальных экономических зон, и это вполне может оказаться наиболее жизнеспособным элементом в его «третьем пакете структурных реформ». Хотя особые экономические зоны в предыдущих политических воплощениях не доказали свою способность стимулировать изменчивое, индивидуалистическое конкурентное поведение западного образца, они могут иметь лучшие перспективы в ближайшее десятилетие, особенно в районе Токио (поскольку Япония и весь мир готовятся к Олимпийским играм 2020 года), а также по мере улучшения стимулов для иностранных инвестиций в Японию.

На протяжении ста лет быстрого экономического роста и периодических международных кризисов, начиная с реставрации Мэйдзи и заканчивая взрывом финансового пузыря Хэйсэй в начале 1990-х годов, в Японии действовали круги компенсации. Эти круги позволяли японским частным и государственным руководителям справляться с рисками и неопределенностью, одновременно реализуя агрессивные, часто инновационные стратегии, которые способствовали экономическому росту, особенно в таких капиталоемких отраслях, как сталелитейная, судостроительная, нефтехимическая и электроэнергетическая. Такие конфигурации оказались предметом зависти многих стран мира. Конечно, были и издержки, но они были экстернализированы на тех, кто членом круга не являлся — в том числе и на остальной мир.

В статичной международной системе, в рамках которой Япония не нуждалась в инновациях или лидерстве и в которой у нее не было ближайших экономических конкурентов, круги компенсации внутри Японии не вызывали особых проблем для международной роли страны. Америка была первопроходцем, Япония же могла довольствоваться имитационным подражанием, способность к которому, особенно в капиталоемких отраслях, обеспечивалась сплоченностью человеческих связей между ее корпоративными лидерами, чиновниками и политиками. Экономика планеты все еще была готова мириться с очевидными барьерами, которые создавали внутренние круги Японии в таких секторах, как сельское хозяйство или транспорт. А внутренние ограничения на японские инновации и активность, обусловленные системой земельных стандартов и корпоративным управлением с преобладанием заинтересованных сторон, не имели значительных последствий ни для международных отношений, ни для внутренней ситуации в Японии.

В эру глобализации, наступившую в конце 1970-х годов, негативные последствия существования японских внутренних кругов компенсации, которые по своей природе являются узкоспециализированными, начали множиться. Эти круги, безусловно, могут существенно распылять микроэкономические риски. Однако они одновременно повышают цены и тормозят инновации.

Темпы изменений по всему миру явно ускоряются — в финансах, в потоке информации и в международной политико-экономической ассоциации. Между тем Япония, в той мере, в какой в ней преобладают круги компенсации, продолжает сопротивляться структурным изменениям и остается амбивалентной по отношению к внешним стимулам, которые, как и прежде, пропускаются через призму снижения риска. Силы, противодействующие этой инерции, включая национальное руководство, не обладают достаточными институционными возможностями, чтобы с легкостью преодолеть парохиальные тенденции, инициированные кругами и усиленные культурой, особенно когда национальное политическое руководство нестабильно и быстро меняется. С одной стороны, круги компенсации препятствуют процессу внутренней реструктуризации, решению таких проблем, как безнадежный долг, с другой — мешают Японии играть активную роль международного лидера. Эта роль ей сегодня очень нужна по причине ее огромного международного экономического масштаба, который в связи с возвышением Китая имеет особое геостратегическое значение в тихоокеанском регионе.

Одним из возможных ответов Японии на быстро углубляющуюся глобализацию может стать активное принятие абстрактных универсальных норм и идеалистического видения «мира свободы по закону». На практике это будет сложно, учитывая как ситуативные ценности Японии, так и глубоко укоренившиеся корпоративистские институты. Есть ниши, в которых круги компенсации не доминируют, однако большая их часть не лежит в основе японской системы. Активно продвигаемые с 2014 года национальные стратегические специальные зоны могли бы предоставить для развития предпринимательства и свободной конкуренции немного больше свободы.

Более реалистичным для политической экономики в целом является адаптация самой концепции кругов компенсации к реалиям глобального мира. В японские внутренние круги компенсации, такие как советы директоров и правительственные консультативные комитеты, можно было бы вовлекать больше знающих Японию иностранцев, а также больше японских женщин. Другой подход заключается в более активной роли Японии в создании новых транснациональных сетей и кругов компенсации, в которых Япония играла бы ведущую роль, подобно тому как Китай, Россия и Корея выступают в качестве хозяев своих собственных международных форумов. Еще одной возможностью могут стать космополитические круги компенсации за пределами Японии, такие как транстихоокеанские инновационные фонды, базирующиеся в Кремниевой долине.

Как отмечается в этой книге, доминирующая в Японии политико-экономическая модель с 1930-х годов отдавала предпочтение стабильности и гармонии и максимизировала их, часто сдерживая тем самым действие в некоторых секторах рыночных сил и повышая предсказуемость всей политической экономики в целом. Эта общинная модель, олицетворяемая кругами компенсации, во многих из которых банки выступают в качестве связующего звена, по своей сути консервативна. Она интернализирует выгоды для членов группы и одновременно экстернализирует издержки. Эта модель в целом доминировала как на национальном, так и на отраслевом уровнях в Японии и небольшом количестве других стран с поздно развивающейся политической экономикой, в основном тех, которые пережили капиталоемкую индустриализацию. Несмотря на то что транснациональные силы подорвали такие интенсивно торгуемые отрасли, как автомобильная промышленность и бытовая электроника, эта конфигурация была особенно заметна в традиционно неторговых отраслях японской политической экономики, таких как финансы, сельское хозяйство, транспорт и связь. Хотя описанная конфигурация особенно заметна в Японии, она представляет собой социально-научный конструкт, имеющий важное значение для всего мира.

С конца 1970-х годов, и особенно после распада советского блока в начале 1990-х годов, все ведущие страны мира были вынуждены взаимодействовать со все более глобальной политической экономией. Круги компенсации, которые приобрели популярность и полезность как механизмы снижения рисков в период высоких темпов роста в 1960-х годах, столкнулись с особыми трудностями при адаптации к этой новой парадигме. Отдавая предпочтение своим давним членам и ставя во главу угла стабильность группы, круги оказались глубоко консервативной и парохиальной силой, препятствующей адаптации внутренних систем к сильному давлению политико-экономических изменений, провоцируемых глобализацией.

Эта проблема субнационального парохиализма была особенно серьезной в таких странах, как Япония, где круги компенсации особенно заметны по причине тесноты отношений между правительством и бизнесом, вызванных потребностями капиталоемкой индустриализации, а также однопартийного консервативного политического доминирования. В 1990-е годы такой парохиализм породил серьезные торговые ограничения и усугубил финансовые кризисы, что привело на макроуровне к либерализующим изменениям, таким как ослабление ограничений на экспорт капитала. Макроизменения, в частности, ослабление валютного контроля, в свою очередь, сделали все более актуальными модифицирующие изменения на микроуровне — в том числе трансформацию кругов компенсации. Однако сами круги по своей сути были устойчивы к изменениям.

Как Япония может избежать тормозящего влияния кругов компенсации на свою реакцию на глобализацию и в то же время использовать положительные аспекты таких кругов для внутренней стабильности, равно как и для социальной гармонии? И какое отношение имеет собственный опыт Японии к тенденциям в остальном мире? Таковы противоречивые, сложные и все более актуальные вопросы, рассматриваемые в этой главе. Мы подходим к проблеме улучшения быстро разрушающегося статус-кво, представляя альтернативные модели, используемые в других странах, решающих те же ключевые внешние проблемы, с которыми сталкивается сама Япония, но при этом делающих это с большей эффективностью, чем может обеспечить традиционный японский modus operandi.

Для того чтобы альтернативные модели были максимально релевантными при оценке реакции той или иной страны на стрессы глобализации, важно, чтобы страны, чьи реакции сравниваются, сталкивались с параллельными внешними стимулами. Вызовы извне представляются особенно интенсивными в случае Японии. Во-первых, Япония имеет одну из самых высоких плотностей населения среди всех стран мира: более 120 млн жителей проживают на высокогорном архипелаге размером не больше Калифорнии. Во-вторых, проблема глобальной адаптации усугубляется высокой географической концентрацией экономической деятельности в Японии — на вышеописанном ограниченном размерами Калифорнии пространстве сосредоточена почти одна двенадцатая мирового ВВП.

Третья отличительная проблема Японии связана с энергетикой. Страна имеет огромную промышленную базу с многочисленными энергоемкими отраслями производства, такими как металлургия и судостроение. В стране также проживает более 120 млн обеспеченных потребителей, которые ездят на автомобилях, пользуются кондиционерами и используют широкий спектр бытовой техники. Однако, несмотря на огромный спрос на энергию, Япония практически не имеет собственных запасов нефти и газа[306]; 94 % своих общих потребностей в углеводородах страна удовлетворяет за счет импорта, причем более 82 % в случае с нефтью поступает из Персидского залива. В отличие от этого, импорт США составляет всего 14 % от общей потребности энергии и из стран Персидского залива импортируется только около четверти нефти (табл. 11.1).

Четвертой и последней задачей Японии на будущее является институциональная реформа. Ее бюрократия, политика и бизнес-структуры были настроены на то, чтобы догнать мир позднего развития, в котором высокий финансовый рычаг, накопленный капитал и защита торговли давали конкурентные преимущества. Однако в мире XXI века срочно необходимы более космополитичные и рыночные структуры, которые, тем не менее, поддерживают свой стабильный рост.

Творческий и динамичный ответ Америки на глобализацию стал стимулирующим и часто вдохновляющим эталоном для всего мира. Однако именно из-за контрастного экономического профиля (богатые запасы энергии, ориентированная на услуги экономическая структура, низкая плотность населения и англосаксонские институты, внедряемые в первую очередь) Соединенные Штаты могут оказаться не самой подходящей призмой, через которую можно рассматривать Японию или использовать в качестве точки отсчета при выработке рецептов для будущего этой страны. В этой главе мы представляем политические парадигмы последних разработчиков — Германии, Сингапура и Южной Кореи, которые предлагают наводящие на размышления модели, имеющие потенциальное значение для будущего самой Японии, особенно в области глобализации и роста.

Эти три альтернативных примера являются хорошими эталонами для сравнения с Японией, поскольку они сталкиваются с теми же четырьмя критическими вызовами, которые неизбежно обуславливают реакцию самой Японии на меняющийся мир. Как отмечается в табл. 11.1, все три страны имеют высокую плотность населения. Все они имеют позднее развитие и высокую концентрацию экономической деятельности на ограниченном географическом пространстве. И все в значительной степени зависят от импорта энергоносителей, причем основным поставщиком, особенно для Сингапура и Южной Кореи, является нестабильный Ближний Восток.

Как видно из табл. 11.1, несмотря на свою географическую и культурную неоднородность, Япония, Корея, Германия и Сингапур сталкиваются в мировых делах с практически одинаковыми геоэкономическими проблемами. Однако, как следует из табл. 11.1, Соединенные Штаты — страна изобилия — являются в отношении этих экологических переменных явным исключением. Их аномальное положение подкрепляет предложенный подход к сравнительному анализу трех эталонных примеров с целью выработки полезных рекомендаций для будущей государственной политики Японии.

Таблица 11.1. Ограниченные ресурсы и сложная внешняя среда: Япония в сравнительной перспективе

Источники: World Bank, Population density (people per sq. km of land area), World Development Indicators. [Data for 2015]; World Bank, GDP (current US$), World Development Indicators. [Data for 2015]; World Bank, Land area (sq. km), World Development Indicators. [Data for 2015]; World Bank, Energy imports, net (% of energy use), World Development Indicators. [Data for 2013]; IEA, Oil Information 2015 (Paris: OECD Publishing, 2015), doi: 10.1787/oil-2015-en [Data for 2013]; U. S. Energy Information Administration, Singapore. URL: http://www.eia.gov/beta/international/analysis.cfm?iso=SGP (дата обращения: 29.01.2022).

Примечания: 1) Концентрация экономической деятельности определяется здесь как номинальный ВВП на квадратный километр территории; 2) Зависимость от Персидского залива определяется как доля общего импорта сырой нефти с Ближнего Востока. Данные скомпилированы автором. Информация МЭА по нефти не включает Сингапур. По данным EIA, в 2014 г. Сингапур импортировал более двух третей общего объема сырой нефти из ОАЭ, Саудовской Аравии и Катара; см.: U. S. Energy Information Administration, Singapore. URL: http://www.eia.gov/beta/international/analysis.cfm?iso=SGP (дата обращения: 29.01.2022).

Нельзя забывать и о важном историко-институциональном аспекте. Все три страны-примера, как и Япония, относятся к странам с поздним развитием и скоординированной рыночной экономикой (СРЭ). Все четыре страны исторически пытались конкурировать с англосаксонскими рано развившимися странами или странами с либеральной рыночной экономикой (ЛРЭ) и создали институты, позволяющие им делать это эффективно [Hall Р, Soskice 2001]. Таким образом, все четыре страны отдавали приоритет быстрому росту и политической стабильности, проявляя при этом особую терпимость к идеологии развития и корпоративизму. Таким образом, все четыре страны имеют важное институциональное и идеологическое сходство друг с другом — не разделяя его со СРЭ, что делает сравнение между ними особенно уместным.

Если рассматривать Японию в сравнительном аспекте с другими поздно развивающимися СРЭ в качестве эталона, то в экономической глобализации она добилась переменного успеха. В высоко оцениваемом индексе глобализации KOF[307] она поднималась медленно, если вообще поднималась: с 64-го места из 141 страны, включенной в индекс в 1970 году, до 48-го места из 207 стран в 2016 году Тем не менее она по-прежнему решительно отстает от передовых СРЭ, с начала 1990-х годов фактически снижая по сравнению с ними свое положение в экономической глобализации, как показано на рис. 11.1.

Рис. 11.1. Индекс экономической глобализации KOF, 1970–2012 гг. Источник: [Dreher 2006: 1091–1110].

Примечание: рейтинг был скорректирован по относительной шкале от 0 до 1, где приближение к 0 означает повышение позиции, чтобы компенсировать включение с течением времени большего числа стран.

Детализированные данные по экономической глобализации показывают, что средние тарифные ставки во всех четырех рассматриваемых странах со СРЭ (Япония, Корея, Германия и Сингапур) снижались на протяжении 1970–2012 годов. Япония, по-видимому, наиболее сильно расходится с тремя другими «запоздалыми» странами в отношении показателей экономической глобализации, таких как запасы прямых иностранных инвестиций и портфельные инвестиции. Наряду с Кореей, во второй половине первого десятилетия 2000-х годов она также снизила свои показатели по ограничениям на международную торговлю и движение капитала[308].

Три контрольных примера имеют к настоящему исследованию отношение в двух различных аспектах:

Как они помогают модифицировать и исправить недостатки модели круга компенсации, чье функционирование, консервативный характер и глубоко укоренившееся положение в Японии были представлены на предыдущих страницах.

Как их пример может помочь улучшить общее функционирование политико-экономических секторов, которые были выделены предшествующим анализом. В этой главе мы рассмотрим оба вопроса, уделяя особое внимание тому, как можно сделать круги компенсации менее пагубными и более эффективными в поддержке национальных целей.

Как было показано в главах, посвященных отдельным секторам японской политической экономики, в некоторых отраслях, таких как финансы, сельское хозяйство и недвижимость, круги компенсации постепенно разрушаются. Тем не менее они, вероятно, сохранятся в течение некоторого времени в качестве центральных элементов японской политико-экономической системы по трем причинам. Во-первых, преобладающие структуры стимулов самих кругов, которые интернализируют выгоды и экстернализируют издержки, по определению устойчивы к изменениям. Во-вторых, политические институты Японии, особенно запутанная законодательная структура, затрудняют изменения, кроме как в условиях политического или экономического кризиса[309]. В-третьих, однородный характер японской политической экономии, для которой характерно отсутствие крупных этнических противоречий, мощных противостоящих истеблишменту заинтересованных групп или конкурентоспособных оппозиционных партий, делает радикальные институциональные изменения чрезвычайно трудными.

Учитывая укоренившееся влияние и вероятную долговечность кругов компенсации в большинстве областей, о чем свидетельствует ограниченный успех «третьей стрелы» программы структурных реформ премьер-министра Синдзо Абэ[310], в центре внимания межнационального сравнения должны находиться способы устранения дефектов, которые проявляются в кругах компенсации в мире углубляющейся глобализации XXI века. Эти дефекты лежат в трех функциональных областях:

Внешний мониторинг и стратегическая поддержка. По сложившейся традиции банки долгосрочного кредитования, промышленные группы и государственные учреждения обеспечивали политико-экономическую поддержку «терпеливого» капитала, а навязчивый мониторинг и административное руководство смягчали потенциальные опасности морального риска. Механизм, ориентированный на финансы, сломался в конце 1990-х годов и до сих пор не был полностью восстановлен и перенастроен для глобализированного мира.

Инновации. Круги компенсации имеют тенденцию к распылению и снижению рисков, что снижает стимулы участников круга к инновациям в сложных, незнакомых областях. Несмотря на то что они по-настоящему поощряют как коллективный риск в знакомых обстоятельствах, так и постепенные изменения существующей парадигмы, когда, как при строительстве новых сталелитейных заводов или разработке более точных электронных схем, прогноз ясен: они, вне всякого сомнения, подавляют попытки радикальных инноваций (как, например, Apple iPhone)[311].

Глобальная взаимосвязь. Традиционные круги компенсации, в силу своей структуры, ориентированной на внешние затраты, имеют узкоспециализированный характер. Они обычно благоприятствуют давним, в основном отечественным, партнерам, и дискриминируют новых участников, главным образом, иностранных. То, как компенсационные круги принимают чужаков, является важнейшей основополагающей проблемой.

Все наши три страны, избранные в качестве примера, как отмечалось ранее, являются странами с поздним развитием, которые сталкиваются с теми же проблемами, что и Япония: рост, стабильность и противодействие глобальным конкурентам. Однако ни в одной из этих трех стран круги компенсации не имеют такого значения, как в самой Японии[312]. Наши примеры, сопоставимые с Японией по другим признакам, могут дать особенно полезное представление о том, как можно преодолеть специфические недостатки японских моделей коллективных действий.

Внешний мониторинг и стратегическая поддержка. В годы высоких темпов роста классический триумвират банков долгосрочного кредитования, кейрецу и государственных учреждений (в основном MITI и МФ) обеспечивал мощное, синергетическое сочетание стратегических гарантий и навязчивого мониторинга, основанного на финансовой политике «инвестируй, потом экономь». Эта политика поддерживала взрывной рост, стимулируемый инвестициями, в то же время минимизируя моральный риск, подразумеваемый такими гарантиями [Calder 1993; Metzler 2013]. Классическая японская система была критически подорвана отменой контроля за экспортом капитала после 1980 года; последующим ростом волатильности внутренних финансовых параметров; крахом банков долгосрочного кредитования в конце 1990-х годов; и эрозией кейрецу в течение последующего десятилетия.

С середины 2000-х годов Япония стремится изменить конфигурацию своей финансовой парадигмы, чтобы справиться с упадком традиционных институтов мониторинга и снижением институциональной власти МФ. Основная структура круговой поруки остается неизменной, но иностранные парадигмы мониторинга и стратегии становятся все более актуальными. Нерешительность банков в отношении проектного финансирования, приводящая к периодическим кредитным кризисам, сделала реформы в Японии все более неотложными. Федеральный орган финансового надзора Германии (BaFin) — независимый аппарат регулирования, механизм наблюдательного совета и система внешнего аудита — вместе с системами кредитно-информационных индексов Сингапура и Кореи представляются особенно актуальными. Всемирный банк отмечает, что корейская и сингапурская системы оценки кредитоспособности имеют две важные черты, которых нет у их аналогов в Японии: (1) широкое распространение индексов кредитной информации среди фирм и частных лиц; и (2) предоставление кредитных баллов в качестве дополнительных услуг для банков и других финансовых учреждений[313].

Инновации. Круги компенсации могут распылять риски по конкретным проектам, но они также препятствуют инновационным инициативам, особенно в секторах, где будущие конкурентные перспективы плохо определены. Круги также склонны препятствовать независимым начинаниям малого бизнеса. Подобные ограничения не явны ни в одной из наших референтных стран, поскольку круги компенсации там либо отсутствуют, либо гораздо менее заметны.

Проект Всемирного банка «Ведение бизнеса» (Doing Business) предоставляет некоторые интересные сравнительные данные, которые позволяют понять, с какими проблемами в области инноваций сталкивается Япония по сравнению со странами-примерами и как их подход может послужить основой ее будущей политики[314]. Во-первых, что касается верховенства закона, то в области эффективного претворения в жизнь коммерческих контрактов — фундаментального для начинающих стартапов вопроса — Япония занимает пятьдесят первое место, в то время как Сингапур, Корея и Германия занимают первое, второе и двенадцатое места соответственно, как отмечено в табл. 11.2. Вследствие более благоприятной политики в отношении стартапов в Корее и контрастных проблем с мониторингом и стратегической поддержкой в Японии, как видно из табл. 11.2, соотношение венчурных инвестиций к ВВП в Корее почти в два раза выше, чем в Японии[315].

Развитие малого бизнеса в Германии также является полезным для Японии ориентиром в отношении инноваций, хотя, как показано в табл. 11.2, преимущество отдается уже состоявшимся мелким собственникам, а не внешним инвесторам. Следует отметить, что немецкая модель более консервативна, более дискриминационна по отношению к новичкам и ближе к японской парадигме, чем другие примеры, что, вероятно, связано с одинаковой значимостью банковского финансирования в Германии и Японии. Похоже, что банковское финансирование, как и круги компенсации, препятствует инновациям на базе стартапов и дискриминирует чужаков. Япония, безусловно, имеет хорошо развитую политику в отношении малого бизнеса, включая значительную государственную финансовую поддержку, позволяющую малым фирмам приобретать роботов, и другие формы инвестиций, повышающих производительность. Однако большая часть продуктивных японских малых предприятий в обрабатывающей промышленности является субподрядчиками в крупных конгломератах, и поддержка, которую они получают, ограничена внутренними операциями.

Таблица 11.2. Японские инновационные практики в сравнительном контексте (по рейтингу)

Источник: World Bank, Economy Rankings, Doing Business: Measuring Business Regulations, June 2015. URL: http://www.doingbusiness.org/rank-ings (дата обращения: 29.01.2022).

В Германии, напротив, существует большое и активное сообщество высокоинновационных, но независимых мелких собственников; в целом малый бизнес, известный как «Миттель-штанд», производит 56 % экономической продукции Германии и обеспечивает почти 60 % всех рабочих мест[316]. Это сообщество также имеет ярко выраженный международный характер. Немецкие малые и средние предприятия (МСП) проводят новаторскую долгосрочную кадровую политику профессионального образования, которая повышает их способность стать инновационными лидерами, о чем речь пойдет в этой главе далее. Среди двадцати восьми стран ЕС в рейтинге инноваций Европейской комиссии за 2015 год Германия заняла четвертое место, получив высокие оценки за «МСП с продуктовыми/процессными инновациями» и «МСП с маркетинговыми/организационными инновациями» [Hollanders et al. 2015; Kanerva 2015].

Германия проводит ряд мер по поддержке своего сообщества малого бизнеса Mittelstand, включая следующие, которые могут быть особенно полезны в Японии: (1) программа EXIST по предоставлению стартовых грантов для высокотехнологичных компаний, выходящих из академических кругов. Недавно эта программа была открыта для иностранных стартапов, которые хотят получить помощь от EXIST при создании бизнеса в Германии. Например, летом 2015 года был запущен пилотный проект с Израилем[317]; (2) программа «Немецкий акселератор», поддерживающая усилия немецких технологических стартапов по выходу на рынок США, включая Нью-Йорк, Кремниевую долину и Сан-Франциско. В рамках этой программы оказывается поддержка стартапам в секторах энергетики, ИКТ и экологически чистых технологий, что дает молодым немецким фирмам возможность получить опыт работы на американском рынке и построить профессиональные сети. В конце 2015 года в программу был включен сектор биологических наук Бостона[318]. Центральная инновационная программа для МСП (ZIM), основанная в 2008 году, поддерживает проекты исследований и разработок малого бизнеса, уделяя особое внимание трансграничному сотрудничеству. Компании, сотрудничающие с международными партнерами, получают к финансированию бонус в размере до 10 %[319].

В Сингапуре также существует целый ряд программ, поддерживающих начинающие компании на различных стадиях роста, в том числе: (1) Схема «бизнес-ангелов» предоставляет молодым инновационным сингапурским компаниям, заручившимся инвестиционными обязательствами предварительно одобренных инвесторов-«ангелов», возможность получить соответствующие инвестиции в размере до 2 млн сингапурских долларов; (2) Программа развития стартап-предприятий SPRING предоставляет молодым инновационным сингапурским компаниям возможность совместного финансирования на основе акций на сумму до 2 млн сингапурских долларов, плюс дополнительные инвестиции в размере не более 1 млн сингапурских долларов, в зависимости от реального прогресса компании; (3) Программа акселераторов для конкретных секторов выделила 70 млн долларов США для стимулирования создания и роста начинающих компаний в области медицины и чистых технологий; (4) Программа коммерциализации технологических предприятий, которая предоставляет финансирование для проверки концепции или доказательства ценности инновационных технологических идей[320]. Правительство Сингапура уделяет большое внимание переводу фундаментальных исследований в коммерческие продукты. В Японии эту функцию традиционно выполняли банки долгосрочного кредитования, общие торговые компании и кейрецу. Однако примерно с 2000 года она была скомпрометирована в результате краха банков долгосрочного кредитования и большинства кейрецу, а также эрозии традиционных неформальных функций оценки кредитов, которые традиционно выполняли эти учреждения.

Глобальная взаимосвязь. Японские компенсационные круги структурно настроены против транснациональных связей: трансграничных корпоративных альянсов и сетей, которые правительство Германии явно пытается развивать. Эта ситуация в некоторой степени меняется, особенно после прихода к власти премьер-министра Абэ, который в апреле 2015 года посетил Кремниевую долину в попытке начать создание инновационных транснациональных деловых сетей. Активное членство Японии в различных международных торговых соглашениях в ближайшие годы будет способствовать укреплению глобальных связей, так же как это сделала и центральная роль Германии в европейском союзе с конца 1950-х годов. Взаимосвязь, тем не менее, должна быть для Японии еще более последовательным приоритетом, учитывая типичный структурный предвзятый настрой кругов компенсации против аутсайдеров. На уровне общей политики одной из полезных парадигм является корейская национальная политика сегёхва (глобализации), принятая президентом Ким Ён Самом в 1993 году и немедленно направленная на создание двуязычной рабочей силы, способной обслуживать потребности все более глобального рынка[321]. Взаимодействие государственных и частных усилий породило иноязычное безумие, которое заставляет сегодня корейцев тратить 17 млрд долларов в год только на изучение английского языка, нанимать в качестве преподавателей 30 тысяч носителей английского языка и отправлять в США в три раза больше иностранных студентов, чем в Японию, хотя население Южной Кореи в два раза меньше населения последней[322].

Сингапур, являясь одним из самых космополитичных деловых и образовательных пространств в мире, также представляет собой для Японии важный ориентир в отношении глобальных связей. В интеллектуальной сфере его Национальный исследовательский фонд стратегически инвестирует огромные суммы в партнерство между местными сингапурскими высшими учебными заведениями и лидерами исследований по всему миру, включая Массачусетский технологический институт, Оксфорд, Калифорнийский университет в Беркли и Университет Циньхуа. Он также создает исследовательские парки, в которых университеты и корпорации со всего мира могут взаимодействовать напрямую, и работает над созданием предметных партнерств через свой Совет по экономическому планированию [Calder 2016].

Систематические усилия Сингапура по обеспечению глобальных связей также имеют более ощутимое физическое выражение — благодаря сочетанию инфраструктуры мирового класса и целенаправленной политики свободной торговли он превратился в мировой центр логистики, торговли и бизнеса. Сингапур может похвастаться аэропортом Чанги, имеющим самый высокий рейтинг в мире, и контейнерным портом, через который проходит одна седьмая часть мирового объема перевалки грузов[323]. Он стремится достичь синергии всемирного хаба с ультрасовременной инфраструктурой путем организации специальной экономической зоны, обширных складских помещений и низких ставок корпоративного налога.

Сингапур, Германия и Корея способствуют развитию глобальных связей, создавая международные социально-политические сети между своими гражданами и остальным миром так, как с выгодой для себя могла бы поступить Япония. Все вышеупомянутые страны имеют обширные, поддерживаемые правительством программы обмена иностранными стипендиями и персоналом. Каждая из них также стратегически спонсирует большое количество международных конференций, часто при государственной поддержке. Япония, безусловно, будет принимать саммит «большой семерки» в 2016 году и Олимпийские игры в 2020 году. Корея, однако, уже принимала саммит G20 (2010) и саммит по ядерной безопасности (2012), став в этом плане первой такой страной в Азии. Кроме того, с 2001 года она принимает ежегодный Форум Чеджу. Сингапур постоянно организует у себя множество международных мероприятий, как на техническом, так и на политическом уровне, а его привлекательность обеспечивается высококачественной инфраструктурой, включающей в себя самый высококлассный в мире аэропорт[324].

В сфере глобальных связей страны, выбранные нами для примера, подсказывают также пути расширения кругов компенсации Японии, чтобы сделать их более космополитичными, даже если их нереально ликвидировать. Один из подходов, например, может заключаться в предоставлении более существенной роли как иностранным инвестициям, так и отдельным иностранным бизнесменам — в качестве консультантов в корпоративном мире, особенно в банковской сфере, и даже в правительственных учреждениях. В Сингапуре, например, Роберт Зеллик, бывший торговый представитель США и президент Всемирного банка, входит в совет директоров Temasek, сингапурского фонда национального благосостояния[325]. В Корее два из семи общенациональных банков страны являются иностранными[326]. В Германии иностранные фирмы также занимают почетное место, и один из иностранцев, Джон Крайан, занимает пост генерального директора Deutsche Bank, крупнейшего в Германии[327].

В целом в трех наших примерах иностранные активы составляют гораздо большую долю от общих банковских активов, чем в Японии. Например, в Германии доля иностранных активов составляет примерно 12 % (данные за 2013 г.), по сравнению с 1 % в Японии (2008 г.), 6 % в Сингапуре (2010 г.) и 7 % в Корее (2013 г.). Допуск большего числа иностранцев в существующие круги вознаграждения, для начала — в корпоративные советы, правительственные консультативные комитеты и так далее, включая тех, кто работает в сфере финансов, что является важнейшей потенциальной движущей силой экономических реформ — поможет значительно усилить глобальные связи, необходимые для уменьшения парохиализма, укоренившегося в японских кругах компенсации.

Проблема изучения Японией зарубежного опыта имеет два аспекта. Первый — это проблема изменения порочных эффектов существующих кругов компенсации по мере развития глобализации. Второй — отраслевой: увеличение возможностей отраслей и людей, находящихся на стыке между Японией и остальным миром и сосредоточенных в секторах, описанных в этой книге выше. Далее мы представляем тринадцать предложений, заимствованных у трех успешно глобализирующихся стран, чей опыт, структура и физические ресурсы наиболее близки к японским.

Круги компенсации выполняют в политико-экономической жизни некоторые позитивные функции, включая распыление рисков, расширение участия в принятии групповых решений и укрепление коллективной солидарности.

Каждая из трех стран-примеров эффективно использует такие круги в некоторых аспектах. В Германии, например, используется система корпоративного управления «исполнительный совет», в рамках которой представители трудового коллектива и руководства занимают места в советах директоров компаний. Такие советы обладают некоторыми характеристиками компенсационных кругов и, как представляется, в целом повышают сплоченность корпораций и эффективность производства. В Корее также существуют корпоративные институты немецкого типа для консультаций между трудовым коллективом и руководством. И в Корее, и в Германии сельскохозяйственные кооперативы, как и в Японии, также играют роль в государственной политике. В Сингапуре профсоюзы сотрудничают с профессиональным менеджментом в управлении услугами такси. Между тем связанные с правительством компании, от компаний по городскому развитию (Singbridge)[328] до авиации (Сингапурские авиалинии), работают в рыночно-ориентированной манере, реагируя на широкие общественные приоритеты [Ramirez, Tan 2003].

Государствам необходим целостный набор политических мер, ориентированных на глобальный уровень.

Одной из отличительных черт японской экономической политики со времен реставрации Мэйдзи был ее целостный характер — склонность связывать усилия во многих секторах с единой целью, в данном случае с национальным экономическим развитием. До постепенной отмены неравноправных договоров в течение двух десятилетий перед Первой мировой войной[329] национальная политика обязательно была ориентирована на глобальную. Япония не обладала тарифной автономией и была гораздо более подвержена влиянию международных экономических сил, чем великие империи, такие как Великобритания или Франция, не говоря уже об экономиках целого континента, таких как США. Однако по мере того, как в начале XX века Япония восстановила суверенитет над своими финансами, мобилизовалась для участия в войне и приступала к тяжелой индустриализации, парохиальная озабоченность снижением рисков путем совместных внутренних действий стала преобладать над прежними глобальными проблемами.

В частности, начиная с 1930-х годов Япония создала сегментированную, ориентированную на внутренний мир двойную политическую экономику с внушительной конкурентоспособностью в своих торговых секторах. Однако главной заботой этой системы была внутренняя стабильность, а не взаимодействие с внешним миром. Этот парохиальный уклон был усилен, особенно в неторговой части политической экономии, демократическим политическим давлением и однопартийным консервативным доминированием, которые возникли и усилились с середины 1950-х годов. Японская политическая экономия постепенно превратилась в целостный механизм уменьшения неблагоприятных вероятностей — снижения внутренних рисков как через круги компенсации, так и через протекционизм — и, как следствие, потеряла ориентацию на глобальное и осознание этого во многих областях. Проблема была особенно острой в таких неторговых секторах, как транспорт, связь и сельское хозяйство, развитие которых было подчинено внутренним политическим соображениям, без учета их потенциального международного влияния.

В трех наших взятых для примера экономиках ситуация была несколько иной. Сингапур, островное государство, полностью зависящее от капризов международных рынков, с самого начала своего существования был неизбежно ориентирован на глобальный уровень. Германия — экономически конкурентоспособная и находящаяся в центре Европы — была в большинстве своем космополитичной с момента вступления в 1958 году ФРГ в Европейское экономическое сообщество. Южная Корея двигалась более сдержанно, но в середине 1990-х годов также начала продвигаться к глобализации с политикой Сегьехва[330], за чем последовал жестокий, но отрезвляющий шок азиатского финансового кризиса 1997–1998 годов, а затем резкое восстановление.

К началу XXI века между тремя нашими экономиками-примерами, с одной стороны, и Японией, с другой, наметилось резкое расхождение. В Японии преобладала ярко выраженная дихотомия между торговыми и неторговыми секторами, причем в торговых эффективность, снижение затрат и ориентация на рынок были в порядке вещей, тогда как в других частях системы преобладали парохиальные внутриполитические интересы. В таких секторах, как связь и энергетика, а также в сельском хозяйстве и строительстве, которые были связаны с землей — главным приоритетом японской политической системы, — преобладали парохиальные политические соображения, что ограничивало их способность реагировать на усиливающиеся императивы глобализации.

Финансовые системы должны как поощрять инновации, так и способствовать развитию капитала клиентов, в соответствии с неизбежно увеличивающейся значимостью глобальной взаимозависимости.

Как мы выяснили, главной политико-экономической проблемой Японии последнего поколения было изменение конфигурации высоко закредитованного «королевства банкиров» в эпоху глобализации. Проблемы мониторинга, морального риска и корпоративного управления были для всех четырех рассматриваемых здесь стран с поздним развитием грандиозными; они играют ключевую роль в формировании катализирующих конструктивные изменения стимулов на микроуровне. Три названные проблемы особенно остро стоят в Японии, поскольку она придерживается необычного сочетания банковского финансирования и однопартийного доминирования, что привело к необычайно тесным отношениям между политикой и финансами. Во всех странах-примерах эти проблемы решались не так, как в Японии, но все они, тем не менее, позволяют сделать полезные выводы для поддержки будущей глобализации Японии в таких технических областях, как создание интернациональных центров сотрудничества путем синергетической интеграции инфраструктуры и налоговой политики.

Транспорт является критически важным сектором в обеспечении успешной глобализации, а также в эффективном содействии глобально ориентированному экономическому развитию. Транспортные центры с потенциалом глобальной конкурентоспособности должны быть ориентированы на рынок, но они также нуждаются в стратегических обязательствах государства по выделению ресурсов.

Во всех трех рассматриваемых странах крупные международные аэропорты считаются ключевым фактором национального экономического роста. Они активно поддерживаются как государственными, так и частными программами, в отличие от Японии, где упор делается на развитие местных аэропортов, а также на жесткое налогообложение в международных — для поддержки уже упомянутых. Государственная политика в странах-примерах рассматривает международные аэропорты как ключевую национальную инфраструктуру, объекты которой должны быть высококачественными, эффективными в эксплуатации и предоставляемыми клиентам по низким ценам.

Две эталонные азиатские страны особенно ревностно занимаются модернизацией и улучшением своих крупнейших аэропортов: Инчхон в Корее и Чанги в Сингапуре. В результате этих усилий Чанги и Инчхон недавно были признаны Skytrax в ежегодном обзоре мировых аэропортов двумя лучшими аэропортами в мире[331]. Как видно из табл. 11.3, эти два аэропорта входили в тройку лидеров по всему миру ежегодно с 2008 по 2015 год. Примечательно, что в 2015 году на следующем после этих двух аэропортов месте — Мюнхен в Германии. В 2016 году четвертое место занял японский — все еще ниже, чем остальные, хотя и лучше, чем в предыдущие годы[332].

По данным Всемирного банка, в 2015 году на регион Восточной Азии и Тихого океана пришлась одна треть мирового объема пассажирских авиаперевозок[333]. Этот огромный рынок, большая часть которого связана с транзитом, несомненно, отчасти стимулирует Инчхон и Чанги, а также международный аэропорт Гонконга к инновациям, эффективности и созданию транспортных сооружений превосходного качества[334]. Растущий азиатский потребительский авиационный рынок также создает стимулы для предоставления недорогих, ориентированных на объем перевозок услуг, поскольку доля рынка может иметь важные последствия для долгосрочного доминирования на нем. Однако, к сожалению, перспективы быстро растущих региональных рынков пассажирских и грузовых перевозок и, как следствие, стратегическая важность борьбы за долю на международном рынке, похоже, упущены японскими бюрократами и политиками, определяющими политику аэропортов.

Таблица 11.3. Двенадцать лучших аэропортов мира

Источник: Skytrax World Airport Awards, архивные данные скомпилированы автором

У аэропортов Чанги и Инчхон есть несколько общих качеств, благодаря которым в мировых рейтингах аэропортов они занимают лидирующие позиции, эти качества можно было бы с пользой применить в Японии. К их основным характеристикам относятся:

Обеспечение условий для досуга. В 2015 году Чанги занял в этой категории первое место в мире, а его культурные объекты включают семь детских площадок, мультимедийный развлекательный центр, три кинотеатра, в том числе 4D, пространства для культурных мероприятий, в том числе возможность заниматься художественным творчеством из деревянных блоков, азартные игры и игровой клуб, бассейны, душевые, фитнес-центр и спа, а также музыкальный лаунж-бар. Транзитные пассажиры, на длительное время остающиеся в аэропорту, также могут совершить бесплатную экскурсию по Сингапуру, и за прошедшие годы этой услугой воспользовались более миллиона пассажиров[335].

Подход Инчхона аналогичен подходу Чанги, но в большей степени направлен на углубление знакомства с местной культурой. Высококачественные корейские ремесленные изделия можно беспошлинно приобрести в центре искусств в аэропорту, где пассажирам также предлагается возможность попрактиковаться в каллиграфии кистью или сделать рисунки с помощью корейской ксилографии. Бродячие музыканты и актеры в традиционных одеждах также оживляют искусство классического прошлого Кореи[336].

Бесплатный Интернет и средства связи. Во всех терминалах Чанги имеется более пятисот интернет-станций, а также оборудована бесплатная высокоскоростная беспроводная сеть. В Инчхоне есть три бесплатные зоны Wi-Fi, спонсируемые компанией Naver, которые не требуют регистрации и предоставляют компьютеры для личного пользования, а также общий доступ к WiFi, что обычно для западных аэропортов.

Магазины. Чанги и Инчхон, наряду с европейскими центрами, такими как лондонский Хитроу, предлагают одни из лучших в мире магазинов беспошлинной торговли. В 2011 году в Чанги было зарегистрировано более 1 млрд долларов США розничных продаж через объекты с концессионной площадью 750 000 квадратных футов — размером примерно с небольшой пригородный торговый центр [McCartney 2011]. Это обеспечило 50 % доходов аэропорта, помогая оплачивать многочисленные удобства и одновременно снижая расходы авиакомпаний. Таким образом, продуманные торговые объекты стали одной из основных причин того, что Чанги, как и Инчхон, смог избежать высоких сборов за посадку, которые подрывают способность аэропортов Нарита и Кансай конкурировать на мировой арене. В целях поощрения торговли, которая играет главную роль в поддержании глобальной конкурентоспособности Чанги, аэропорт постоянно участвует в ориентированных на пассажиров акциях, поощряющих транзитных посетителей к тратам. Например, в 2010 году была запущена акция «Стань миллионером Чанги», в рамках которой пассажиры и посетители, потратившие 30 сингапурских долларов и более в одном чеке, могли принять участие в розыгрыше 1 млн сингапурских долларов; в акции приняли участие около 2 млн потенциальных счастливчиков из 229 стран мира. В 2016 году минимальный размер стоимости покупки был повышен до 50 сингапурских долларов [Davitt 2016]. Вместе с программами лояльности и рождественской кампанией эти акции обеспечили розничные продажи на сумму более 2 млрд сингапурских долларов и семипроцентный рост доходов от концессий и аренды Чанги по сравнению с прошлым годом, несмотря на более сложную операционную обстановку в отрасли в целом[337].

Стратегии, ориентированные на объем. Быстрый рост авиационных перевозок в азиатско-тихоокеанском регионе, естественно, дает Чанги и Инчхону стратегическую возможность. Однако эти динамично развивающиеся аэропорты-хабы необычайно грамотно воспользовались этой возможностью, не только благодаря своим превосходным объектам и ориентации на пассажиров, но и благодаря тем моделям международного воздушного трафика, которые они продвигают.

И Чанги, и Инчхон сознательно стремились стать транснациональными центрами воздушного сообщения для регионов Юго-Восточной и Северо-Восточной Азии, соответственно, стимулируя тем самым объемы перевозок в аэропорту. Для достижения своей цели эти аэропорты поощряют дальнемагистральные перевозки «точка-точка». Чанги, например, воспользовался преимуществами своего тропического расположения и отличного шопинга, чтобы наладить обширные авиасообщения с Россией, приток пассажиров из которой растет, а состоятельной элите не хватает теплой погоды и высококачественного шопинга. В июле 2011 года «Сингапурские авиалинии» заключили код-шеринговое соглашение с «Трансаэро», второй по величине пассажирской авиакомпанией в России, добавив к своим направлениям Москву, Екатеринбург, Новосибирск, Самару и Санкт-Петербург[338]. В следующем году число российских гостей, посетивших Сингапур, увеличилось на 16,1 %, еще на 19,6 % в 2013 году и на 10,4 % в 2014 году[339]. Аналогичным образом благодаря сети рейсов «точка-точка» Инчхон служит ключевым узлом для Владивостока и других городов российского Дальнего Востока, а также Москвы и Санкт-Петербурга. Также Инчхон становится центром торговли предметами роскоши по причинам, аналогичным тем, которые наблюдаются в Чанги.

Стратегии, ориентированные на объем и максимизацию прибыли, предполагают обращение как к высококлассным, так и к низкоклассным рынкам. Для развития высококлассного рынка Чанги привлек ряд международных перевозчиков с полным спектром услуг, таких как Turkish Airlines, Finnair, Lufthansa и Air France. Этого удалось добиться благодаря созданию хаба, обслуживающего самый востребованный в мире аэробус Airbus А380, и предоставлению удобств, привлекательных для состоятельных путешественников-космополитов. Согласно последним исследованиям, доход летающих через Чанги пассажиров приблизительно в шесть раз больше среднего дохода в их странах[340].

Чтобы привлечь более многочисленных бюджетных путешественников, правительство Сингапура способствовало созданию Scoot — дочки-лоукостера «Сингапурских авиалиний». Также построен отдельный терминал для чартерных рейсов, которым пользуются многие рабочие-мигранты. Этот терминал обеспечивает удобное обслуживание и отделен от высококлассного трафика других аэропортов Чанги.

Концепция «аэропорт-город». Как Инчхон, так и Чанги осознают потенциальную роль международных аэропортов как мест предоставления широкого спектра услуг, выходящих за рамки авиаперевозок. Они рассматривают аэропорты не только как транспортные центры, но и как место для обширных человеческих сообществ. В Инчхоне строится суперкурорт площадью 809 акров по образцу сингапурского Resorts World Sentosa [Park 2015]. Помимо отдыха, пассажиры смогут воспользоваться широким спектром услуг, например, пройти медицинское обследование. В Чанги также есть пять клиник и семь аптек[341]. В Инчхоне имеется целый комплекс медицинских учреждений, расположенных недалеко от самого аэропорта, а также обширные складские помещения. В общей сложности в комплексе аэропорта Инчхон работает около сорока тысяч человек.

Распространение опыта. И Инчхон, и Чанги считают приоритетным делиться своими признанными достижениями и инвестировать в другие аэропорты в других странах мира. Инчхон, например, в течение двух лет оказывал консультационные услуги при подготовке к работе международного аэропорта Эрбиль в Иракском Курдистане, который был открыт в марте 2011 года[342]. Инчхон также приобрел долю в аэропорту Хабаровска на российском Дальнем Востоке.

Чанги оказался еще более амбициозным. Его дочерняя компания, находящаяся в полной собственности, Changi Airports International (CAI), предлагает консультации по вопросам генерального планирования, увеличения пропускной способности, управления аэропортом и коммерческого развития. Ей принадлежат доли участия в первом частном аэропорту Индии, Дурга-пурском аэротрополисе в Западной Бенгалии, а также в бразильском международном аэропорту Том Жобим, главном международном аэропорту Рио-де-Жанейро. Кроме того, в июне 2012 года CAI создала совместное с российскими инвесторами предприятие для развития четырех аэропортов в Сочи, Краснодаре, Анапе и Геленджике в Краснодарском крае[343]. CAI также участвовала в проектах по реконструкции аэропортов — пекинского Капитал Интернешнл, римского Фьюмичино и лондонского Лутона[344].

Коммуникации — еще один стратегический сектор, где также необходима гибридная смесь рыночной ориентации и государственной поддержки базовой инфраструктуры.

Оптимальная формула четко проиллюстрирована во всех трех странах-примерах. Сингапур — самая откровенная в этом смысле страна: здесь приветствуются различные многонациональные телекоммуникационные компании, а тарифы на услуги с добавленной стоимостью определяются рыночными силами. В то же время, однако, правительство Сингапура через свою холдинговую компанию Temasek сохраняет доминирующие доли в двух связанных с государством конкурирующих компаниях (Singtel и StarHub). Государство также сыграло центральную роль в планировании и реализации запущенного в 2006 году проекта Next Generation Nationwide Broadband Network, который направлен на обеспечение высококачественной телекоммуникационной инфраструктуры по разумной цене как для бизнеса, так и для индивидуальных потребителей, как внутри, так и вне помещений[345].

Политика в области связи в Корее, учитывая более крупную экономику и развивающуюся электронную промышленность этой страны, исторически была более сложным делом. Доступ для иностранных фирм здесь не был таким открытым, как в Сингапуре, и правительство играло в установлении тарифов на телекоммуникации большую роль. Однако, в отличие от Японии, на корейских рынках телекоммуникаций и телекоммуникационных услуг не доминировал один ориентированный на внутренний рынок производитель. Регулирование было менее клиентелизированным, более рыночно ориентированным и во многом более глобально осознанным, чем в находящейся за проливом стране[346].

В Корее нет местного аналога семьи NTT, огромной, давно публичной компании, которая в течение многих лет была жестко регулируемым и квазимонопольным поставщиком телекоммуникационных услуг в Японии. Ультимативные узкоспециализированные запросы NTT вынудили поставщиков оборудования заниматься специализированным производством, которое в изрядной степени не имело никакого значения для более обширных глобальных рынков, особенно рынков развивающихся стран[347]. Отсутствие в телекоммуникационном секторе Кореи развитого круга компенсации, которое на протяжении многих лет казалось недостатком, напротив, позволило корейским компаниям ориентироваться на глобальные рынки, включающие быстро растущие развивающиеся страны, а не привязывать себя к требовательному отечественному поставщику с узкоспециализированными требованиями. В то время как японская компания NTT вместе с внутренними регулирующими органами заставляла поставщиков разрабатывать заумные приложения «i-mode» и заниматься постепенными инновациями через круги компенсации, ориентированные на стабильность внутри Японии, такие корейские производители мобильных телефонов и бытовой электроники, как Samsung, стремились к стратегическим альянсам и перспективным технологиям за рубежом. Корейцы также агрессивно осваивали растущие рынки развивающихся стран, а также новые цифровые технологии, к которым Япония изначально не проявляла особого интереса [Song 2011; Quelch 2004; Mawson 2011][348].

Компания Samsung, в частности, с 1990-х годов под руководством генерального директора Ли Кун Хи внедрила важные корпоративные стратегические инновации. Эти инновации позволили ей резко обойти японские фирмы, доминировавшие в мировой электронной промышленности ранее. С японской стороны, семья NTT и связанный с ней круг компенсаторов привнесли в отрасль консервативный уклон, который, как уже отмечалось, препятствовал соответственным японским реакциям на изменение технологий и глобализацию.

Нишу, открытую в результате консерватизма японских компаний, Samsung заполнил с помощью новых мощных инноваций в маркетинге, исследованиях и разработках, дизайне, опираясь в то же время на свои традиционные сильные стороны в контроле качества и постоянном совершенствовании производства [Khanna et al. 2011]. Samsung нанимал инженеров из этнических корейцев, перешедших из Intel, IBM и Bell Labs. Компания также систематически занималась изучением последствий цифровой революции, в то время как японцам мешало их лидерство в аналоговой электронике. Samsung разработала программу для региональных специалистов, предоставляя своим руководителям возможность работы в странах третьего мира, и начала агрессивное развитие рынка в развивающихся странах. Она создала также Институт искусства и дизайна Samsung, чтобы использовать свой стратегический интерес к дизайну продукции.

Об успехе стратегии Samsung свидетельствует ее впечатляющий успех на мировых рынках электроники, где традиционно доминировали японские компании. В III квартале 2013 года Samsung был крупнейшим производителем смартфонов в мире с долей рынка 31,4 %, что значительно больше, чем у всех японских производителей смартфонов, вместе взятых[349]. В 2015 году компания Samsung продолжала доминировать на мировом рынке телевизоров десятый год подряд, с тех пор как в 2006 году она обошла Sony[350]. В 2015 году Samsung также лидировала в секторе динамической RAM, занимая 45,3 % мирового рынка, и на рынке NAND-флэш-памяти, занимая 39,1 % мирового рынка[351]. Около 90 % продаж компании приходится на зарубежные рынки, что гораздо больше, чем у большинства типичных японских производителей[352].

Корейская государственная политика в отношении сектора коммуникаций, в частности, развития Интернета, предоставляет дополнительные сравнительные ориентиры, имеющие значение для оценки японских подходов. В разгар азиатского финансового кризиса 1997–1998 годов Корея решительно взялась за информационную политику как ключевой инструмент вывода страны из кризиса и разработала ряд планов по преобразованию Кореи в динамичное информационное общество. К ним относятся «Кибер Корея — 21» (1999–2002), «Видение электронной Кореи — 2006» (2002–2006) и «Генеральный план U-Korea» (2006–2015)[353].

Вскоре после принятия в 1999 году программы «Кибер Корея — 21» Корея сделала упор на развитие широкополосного Интернета. Это произошло благодаря сочетанию поддерживаемых правительством инфраструктурных улучшений и ценовой политики, которая сделала передовые интернет-коммуникации доступными. К 2002 году, как показано на рис. 11.2, около 25 % всех корейских домохозяйств имели подписку на широкополосный Интернет, по сравнению с чуть более 5 % в Японии и США. Корея продолжала сохранять свое лидерство, занимая к июню 2012 года четвертое место в ОЭСР по распространению широкополосной связи, в то время как США и Япония занимали соответственно пятнадцатое и семнадцатое места[354].

Корея развила и сохранила свое лидерство в области высокоскоростного Интернета, предлагая высокопроизводительные услуги по разумным ценам. Как показано на рис. 11.3, в 2014 году цены на широкополосный Интернет в Корее составляли всего 4 % от цен в США и менее 1/10 от цен в Японии. В I квартале 2016 года Корея продолжала занимать первое место в мире со средней скоростью соединения 29,0 мегабит в секунду (Мбит/с) по сравнению с 18,2 Мбит/с в Японии и 15,3 Мбит/с в США [Akamai 2016].

Рис. 11.2. Ранний старт Кореи по обеспечению широкополосного доступа к Интернету

Источник: OECD, Table 4.11. Total fixed broadband subscriptions per 100 inhabitants in the OECD area, OECD Communications Outlook 2013 (Paris: OECD Publishing, 2013), 129, doi: 10.1787/comms_outlook-2013-en.

По мере того как Корея все глубже погружается в информационную эпоху, она, в отличие от Японии, приняла концепцию независимого регулятора телекоммуникаций. В феврале 2008 года была создана Корейская комиссия по связи (ККС), объединившая регулирующие функции Министерства информации и связи (МИК) и Корейской комиссии по радиовещанию (ККР). ККС управляет корейским планом широкополосной связи — «u-Korea Master Plan», который был принят Министерством информации и связи в 2006 году, с целью обеспечения каждого домохозяйства в Корее доступом к высокоскоростному Интернету. ККС работает с операторами над созданием новой нормативной базы, предназначенной для глобальных интернет-протоколов, а также над повышением открытости фиксированных и беспроводных сетей[355].

Рис. 11.3. Низкие цены на широкополосный доступ в Интернет в Корее

Источник: OECD, Figure 2.37 Fixed broadband prices per megabit per second of advertised speed, September 2014, USD PPP, OECD Digital Economy Outlook 2015 (Paris: OECD Publishing, 2015), 119, doi:10.1787/9789264232440-en.

Германия, одна из трех рассматриваемых нами стран, была наименее инновационной и восприимчивой к глобализации в сфере телекоммуникаций, причем по причинам, аналогичным тем, которые преобладают в Японии. Немцы вступили в информационную эпоху, как и Япония, с тяжеловесной государственной телекоммуникационной монополией — Deutsche Bundespost, в которой в 1985 году работало более пятисот тысяч человек[356]. Эта огромная государственная компания в 1989 году была разделена на три подразделения, как японская NTT в 1999 году, и подверглась приватизации в 1995 году, как это произошло в Японии десятилетием ранее (1985 г.)[357]. Тем не менее правительство Германии сохранило в компаниях-преемниках значительный пакет акций и, таким образом, сделало ставку на их прибыльность, как это сделал его японский аналог с NTT. Deutsche Telekom был монопольным поставщиком интернет-услуг до 1995 года и продолжает придерживаться стратегии высоких тарифов, которая максимизирует краткосрочные доходы в противовес развитию и инновациям.

В той степени, в какой Германия может служить моделью для будущего Японии в сфере коммуникаций, ее значение заключается в подходе Deutsche Telekom и его собратьев, Deutsche Post и Deutsche Postbank, не к информационной революции или глобализации, а к корпоративной стратегии. В каждом случае руководство поддерживало отношения сотрудничества с трудовым коллективом, который выступил за приватизацию компании, и с тех пор она процветает. Премьер-министр Японии Коидзуми, рассматривая вопрос о приватизации Japan Post в середине 2000-х годов, был впечатлен отношениями сотрудничества, которые удалось сохранить немецкому трудовому коллективу и руководству в процессе приватизации[358]. Deutsche Post также эффективно направляла значительную часть большой прибыли, получаемой от почтового бизнеса, на диверсификацию, включая сюда приобретение в 1998–2002 годах компании экспресс-почты DHL[359].

Образование.

Во всех трех наших примерах предлагаются важные модификации японского подхода к кругам компенсации. Вместе взятые, они, важно отметить, не отрицают ценность совместных, ориентированных на группы подходов как таковых. Например, тесные связи между исследователями в области образования, педагогами и политиками являются основой сингапурского подхода к инновациям в образовании и распространению передового опыта[360]. Тем не менее подход стран-примеров к сотрудничеству кажется более глобальным, более децентрализованным, менее парохиальным, менее ориентированным на статус-кво и менее бюрократически ориентированным, чем в Японии. Кроме того, похоже, что такой подход приводит к появлению более творчески настроенных и глобально ориентированных студентов, а также к более интенсивному взаимодействию с миром за пределами самой страны.

Глобально значимый вклад Германии сосредоточен в трех областях: это децентрализация, профессиональное образование и международный политический диалог. В соответствии с политической структурой, сложившейся после Второй мировой войны, политика в области образования децентрализована до уровня Lander, земель, что позволяет обеспечить больший плюрализм, политическое многообразие и адаптацию к местным условиям, чем в более централизованной системе [Katzenstein 1987]. В сфере профессионального образования, где сочетаются школьный и производственный опыт, Германия является мировым лидером благодаря активному, систематическому участию деловых организаций в практической разработке учебных программ и трудоустройстве; при этом роль бюрократии отодвинута на второй план[361]. В немецком образовании систематически проводится институциональная саморефлексия с помощью авторитетного, независимого федерального исследовательского института (Федерального института профессионального образования и обучения) и национальной сети небольших исследовательских центров, изучающих различные аспекты системы профессиональной занятости [Hoeckel, Schwartz 2010: 13–14]. Благодаря такому подходу, ориентированному на обратную связь, студенты хорошо подготовлены к доступным им рабочим профессиям, а уровень безработицы среди молодежи является самым низким среди тридцати развитых промышленных стран ОЭСР [Там же: 14,64][362].

В Германии также ведется обширный международный образовательный диалог, сфокусированный на профессиональном образовании. Федеральное министерство образования и научных исследований (BMBF) активно реализует двусторонние программы обмена студентами профессиональных учебных заведений с Францией и Израилем. BMBF также поддерживает тесное сотрудничество в области профессионального образования с широким кругом развивающихся стран, включая Китай, Индию, Россию и Турцию. BMBF поддерживает немецких поставщиков услуг в их усилиях по продвижению профессионального обучения как экспортного продукта Германии[363].

В Корее и Сингапуре усилия в области образования больше направлены на развитие международного образовательного обмена и усвоение зарубежного опыта, чем на экспорт образования как такового. Тем не менее обе страны похожи на Германию в своей глобальной и инновационной ориентации и обе добиваются выдающихся результатов, подтверждающих их позицию; например, Сингапур занимает лидирующие позиции как на международных стандартизированных экзаменах по математике и естественным наукам, так и в мировых исследованиях того, как образовательные системы могут служить потребностям конкурентоспособной на международном уровне экономики[364]. Между тем Корея на протяжении последнего десятилетия и более постоянно входит в пятерку лучших стран на PISA по математике, естественным наукам и чтению — это достижение сравнимо только с успехами Сингапура и Финляндии[365].

Как для Кореи, так и для Сингапура фундаментальное значение имеет поощрение двустороннего образовательного обмена с крупными мировыми центрами передового опыта. Сингапур, например, предоставляет своим самым способным студентам, которые определяются по результатам конкурсных национальных экзаменов, возможность получения стипендий на полное обучение (как в магистратуре, так и в бакалавриате) в лучших зарубежных университетах. Он также поощряет их получать стипендии по программам других стран. Кроме того, Сингапур ежегодно предлагает более 2000 стипендий иностранным студентам, обучающимся в Сингапуре, и это так много, что в 2012 году проводилось парламентское расследование со стороны более парохиально настроенных парламентариев [Nee 2012]. В 2014 году в сингапурских университетах обучалось около 75 тысяч иностранных студентов, что составляло около 18 % от всего студенческого контингента сингапурских университетов [Davie 2014].

Отличительная черта образовательной политики Сингапура — систематический сопоставительный анализ международный практики, что способствует ее успешности, а также жизнеспособности взаимодействия сингапурского образования с остальным миром. В поисках передового опыта сотрудники Министерства образования путешествуют по всему миру, что привело к таким достижениям, как известная сингапурская программа по математике для начальной и средней школы, благодаря которой сингапурские школы показывают в международных стандартизированных тестах самые высокие результаты. Сингапур также прикладывает значительные усилия для многоязычного образования, как для углубления национального самосознания в многонациональном государстве, так и для повышения глобальной конкурентоспособности[366].

Как и Сингапур, Корея использует широкий спектр мер по содействию международному образовательному обмену, что дало такие же положительные результаты. Английский язык является обязательным с третьего класса начальной школы до старших классов, причем особое внимание уделяется как устным навыкам, так и чтению [Chang 2009]. Доля англоязычных курсов в корейских университетах сейчас поразительно высока, в среднем в большинстве крупных учебных заведений она превышает 20 %[367]. Интернационализации и в целом повышению уровня образования на высших уровнях способствует «Brain Korea-21» — высококачественная программа развития человеческих ресурсов, предназначенная для помощи кандидатам на получение магистерских и докторских степеней, а также исследователям продвинутого уровня [Shin 2009].

Вследствие политики глобализации корейские университеты в настоящее время значительно более интернационализированы, чем их коллеги в Японии, где сохранились парохиальные круги компенсации в Японии. Например, Сеульский национальный университет в 2012 году более чем в три раза превосходил Токийский университет по показателям «иностранные преподаватели» и «обмен студентами». Кроме того, Сеульский национальный университет в четыре раза превосходил Токийский по показателю «отправка студентов за границу» [Kim So. et al. 2012].

В целом на национальном уровне глобально ориентированные внутренние программы позволили Корее как отправить большое количество своих студентов за границу, так и привлечь растущее число иностранных студентов для обучения в корейских университетах. Исследование ОЭСР показало, что в 2011 году в зарубежных университетах очно обучались 139 000 корейских студентов, японских же — только 39 000. Кроме того, с 2000 по 2011 год число иностранных студентов в Корее увеличилось более чем в 17 раз[368]. Корейское правительство также щедро спонсирует зарубежные стажировки, по которым в рамках программ трудоустройства по всему миру ежегодно выезжают тысячи молодых корейцев, как правило, студентов университетов[369]. Япония в сотрудничестве с зарубежными партнерами начала поощрять опыт работы за границей, как, например, в рамках соглашения с Австралией о выдаче виз для работы во время каникул. Однако государственные программы такого рода остаются гораздо менее обширными, чем в Корее.

Жилищная политика требует большей доли государственного участия, ориентированного на социальное обеспечение, с меньшим уклоном в строительный сектор, чем это принято в Японии.

Земельная политика, при которой цены на землю в Японии систематически завышались, занимала центральное место в неортодоксальной японской политике роста «инвестируй, потом экономь» в 1950-х, 1960-х и 1970-х годах и поддерживалась доминирующими кругами компенсации. Такой подход затруднил предложение доступного жилья для населения и привел к крену в сторону строительства, что особенно препятствовало развитию вторичного рынка жилья. В условиях низких темпов экономического роста в XXI веке в Японии назрела острая необходимость в новых, более ориентированных на потребителя подходах к жилищному строительству, для которых три избранных нами в качестве примера передовые, но густонаселенные страны представляют собой отличные модели для подражания.

Из выбранных нами примеров, наиболее ярко контрастирует с Японией в плане жилищной политики Сингапур, представляя альтернативы, которые многие сочтут привлекательными, а другие — спорными. Совет по жилищному строительству и развитию (HDB) предоставляет жилье — от базовых квартир, удовлетворяющих повседневные потребности, до пятикомнатных роскошных квартир — более чем 80 % жителей Сингапура, из которых 90 % имеют свое жилье в собственности[370]. Правительство Сингапура предлагает привлекательные варианты финансирования, особенно для покупателей первичного жилья, чтобы обеспечить доступность качественного жилья для сингапурцев[371].

Правительство Сингапура также стратегически увязывает жилищную политику с более широкими социальными перспективами. Совет по жилищному строительству и развитию (HDB), отвечающий практически за все жилищное строительство в этом островном государстве, строит экологически чистое жилье, которое позволяет экономить энергию и снижать эксплуатационные расходы. Солнечные фотоэлектрические системы установлены в сотнях кварталов с целью достижения нулевого коммунального энергопотребления, а с 1990-х годов оборудуются «зеленые крыши» с растительностью, обеспечивающие места для отдыха и снабжающие окружающую среду прохладой[372].

Правительство Сингапура использует жилищную политику в качестве средства обеспечения политической стабильности, предоставляя молодым людям предложенную когда-то Джоном Локком «долю в обществе», а также способствуя этнической интеграции. Последней оно стремится достичь с помощью этнических квот в приобретении государственного жилья. Потенциальные претенденты на жилье могут купить квартиру в том или ином жилом комплексе только в том случае, если для их этнической группы есть свободные места в соответствии с заранее установленными квотами[373].

Отличительными особенностями жилищной политики Кореи являются три фактора: (а) «зеленые пояса»; (б) широкое использование права государства на принудительное отчуждение частной собственности; и (в) государственные меры по расширению жилищного строительства с упором на строительство квартир [Kim Su. 2010].

В 1971–1972 годах правительство выделило более 400 квадратных километров (4 % всей территории Кореи) под зеленые насаждения вокруг Сеула и тринадцати других крупных городов. В 1981 году был принят масштабный Закон о содействии развитию жилищного строительства, предусматривающий принудительное увеличение предложения городских земель на основе отчуждения, если правительство выделяет определенную территорию в качестве района развития. Начиная с конца 1980-х годов, в период демократизации во время президентства Ро Тхэ У (1988–1993 гг.), правительство начало широкомасштабное жилищное строительство, обещая построить два миллиона единиц жилья. Многие новые жилые комплексы были построены крупными корейскими чеболями, страдавшими в этот период от снижения объемов ближневосточных контрактов, при сильной поддержке Корейской земельной корпорации и Корейской жилищной корпорации[374]. В период с 1990 по 1997 год на рынок ежегодно поступало около 650 000 новых единиц жилья, из которых более 75 % составляли многоквартирные многоэтажные дома. В то же время система аренды жилья «джонсе» также предоставляет уникальный способ финансирования индивидуального жилья, даже старого жилого фонда, который в Японии игнорируется.

Из трех наших примеров наиболее актуальна для Японии жилищная политика Сингапура и Кореи. Тем не менее на примере Германии можно получить важное представление о способах повышения доступности жилья и облегчения доступа к нему, что является для Японии критически важным вопросом. Германия решает такие проблемы, делая акцент на регулируемой доступности ипотеки, надежной аренде и гибком, быстро реагирующем предложении, даже ценой мизерных (в отличие от Японии) стимулов для строительства нового жилья[375]. В Германии также ведется активное планирование землепользования и стимулирование «зеленой» инфраструктуры («зеленые» крыши, «зеленые» фасады и проницаемые тротуары), которые нивелируют городскую жару, улучшают качество воздуха и решают проблемы ливневых стоков [Buehler et al. 2011].

Система земельных стандартов (точи хонсэй) является устаревшей, ее не придерживается ни одна из трех других стран. В Японии явно необходимы более разнообразные формы залога, а также более продуманная и прозрачная оценка рисков.

Система земельных стандартов стимулирует постоянный рост цен на землю, особенно в условиях быстрого экономического роста в странах с ограниченным предложением коммерчески пригодной земли для жилищного, коммерческого или промышленного использования. Она также имеет тенденцию сдерживать инвестиции в фирмы, не наделенные земельными активами, особенно в начинающие предприятия и предприятия сферы услуг. Система может также стимулировать спекуляции ценами на землю и фондовым рынком, как это произошло в Японии в конце 1980-х годов. Три наши страны-примера с более диверсифицированными требованиями к залоговому обеспечению в основном смогли избежать чрезмерного расширения и проблем с безнадежными долгами, связанных с экспансией недвижимости в Японии, хотя Корея с системой залогового обеспечения, наиболее близкой к японской и также отдающей предпочтение недвижимости в качестве залогового актива, пострадала среди трех стран-примеров больше всех. Япония сближается с ними, а также с мировыми стандартами в отношении разнообразия залогов и прозрачности оценки; эту тенденцию следует поощрять[376].

Бюджетные специальные счета (токубецу кайкеи) подрывают общие интересы, и от них следует отказаться.

Эти счета создают привилегированные пулы капитала, не подчиняющиеся общим принципам распределения, предоставляют преференции без конкуренции заранее определенным секторам политической экономики. По причине отсутствия прозрачности и межсекторальной конкуренции они могут легко породить «железную тройку» бюрократии, бизнеса и политики. В трех странах-примерах специальные счета распространены менее, чем в Японии, при этом и их распространенность, и меры по борьбе с ними в разных странах различаются.

Наиболее близкой к японской парадигме представляется бюджетная система Кореи с 18 специальными счетами, на которые в 2014 году приходилось 14 % всех расходов центрального правительства[377]. Как и в Японии, они были сосредоточены в сельскохозяйственном, энергетическом, транспортном и коммуникационном секторах, но при этом оказывали на реакцию страны на глобализацию менее парадоксальное влияние. Однако степень партикуляризма в корейском бюджетировании резко снизилась: количество специальных счетов сократилось с имевшихся в 1970 году двадцати девяти, а доля государственных средств, которые они поглощают, также значительно уменьшилась, особенно после азиатского финансового кризиса 1997–1998 годов[378].

Наиболее творческий ответ на партикуляристскую предвзятость, подразумеваемую специальными счетами, среди наших стран-примеров дает Сингапур. В Сингапуре разрешены многочисленные специальные инвестиционные фонды, включая фонды целевого капитала, которые зачастую непрозрачны. Однако он не использует специальные счета в японском стиле, с защищенными источниками дохода, за исключением Центрального резервного фонда, который поддерживает пенсионные и медицинские сбережения. Сингапур борется с «железной тройкой» партикуляризма и сложной министерской многоступенчатой служебной организацией с помощью инновационного Фонда реинвестирования, который с 2004 года формируется из обязательных ежегодных отчислений из министерских бюджетов, равных годовому темпу роста производительности труда в частном секторе. Накопленные таким образом средства перераспределяются между министерствами на конкурсной основе, причем особое предпочтение отдается проектам, предусматривающим сотрудничество между министерствами [Blondal 2006: 45–48].

Финансы. «Королевства банкиров» социализируют риски, но являются серьезной моральной опасностью, когда политико-экономическое влияние финансовых институтов на правительство становится слишком сильным, а возможности независимого кредитного мониторинга снижаются.

Японские банки обладали внушительными институциональными преимуществами еще со времен их реконструкции в 1920-х, 1930-х и 1940-х годах, что способствовало капиталоемкому, экспансионистскому уклону японского роста в течение большей части последующих лет. В период высоких темпов роста, когда промышленное финансирование было в дефиците, институциональные преимущества японских банкиров по отношению к частным компаниям, финансовым регуляторам и даже к политическому миру были заметно усилены. Уникальное политико-экономическое сочетание банковского финансирования и доминирования одной консервативной партии, которую активно поддерживали банки, создало глубоко внедрившиеся устойчивые объединения, которые продолжают оказывать влияние на политику и по сей день, даже когда общество и экономика начинают меняться.

Укоренившееся влияние банковского сообщества позволило ему как перекредитоваться во время взрыва экономического пузыря 1980-х годов, создав серьезный моральный риск, который МФ и Банк Японии не могли контролировать, так и противостоять давлению со стороны регулирующих органов с целью списания безнадежных долгов в 1990-х годах. Эти действия продлили «потерянное десятилетие» экономической стагнации, которая в некоторой степени сохраняется до сих пор. Таким образом, политико-экономическая сила японских банков помогает объяснить взрывной рост в 1950–1960-х годах, с одной стороны, и устойчивую стагнацию, которая преобладает с начала 1990-х годов, с другой.

Финансовая структура в трех наших странах-примерах была совершенно другой, и в каждой стране структурные характеристики различались. Наиболее похожей на Японию оказалась Германия с ее мощными универсальными банками. Однако эти банки были уравновешены мощным и консервативным регулятором — Бундесбанком — и не являются прямым аналогом глубокой, ориентированной на экспансию политической внедренное™ Японской ассоциации банкиров (Дзэнгинкё). Поэтому немецкие банки никогда не сталкивались с проблемами чрезмерного расширения и моральной опасности, с которыми сталкивались их японские коллеги, отчасти потому, что они не были в такой степени вовлечены в государственный сектор. Отличительные немецкие механизмы внешнего аудита также помогли обеспечить строгий контроль.

Корея и Сингапур избежали угроз «королевства банкиров» и «потерянного десятилетия» по другим причинам, нежели Германия. Их банки время от времени способствовали чрезмерной экспансии, но были слишком слабы, чтобы помешать процессу рационализации после взрыва соответствующих «пузырей». Также этому способствовала международная ориентация их финансовой системы. Конечно, во время азиатского финансового кризиса они пережили травмирующую адаптацию. Однако этот критический момент рационализировал их кредитные портфели, заставил внести в корпоративное управление рыночные изменения и придал национальной финансовой системе глобальную ориентацию благодаря расширению иностранных инвестиций. В последние годы эти структурные изменения явно пошли на пользу реальной экономике Кореи и Сингапура.

Энергетика. Заслуживает внимания альтернативная энергетика, но она не может быть полной альтернативой ядерной энергии. По крайней мере для следующего поколения атомная энергия будет играть важную роль в рамках более конкурентоспособного режима энергоснабжения.

Один из наших примеров, Германия, резко отказалась после Фукусимы от ядерной энергетики, поклявшись закрыть все свои существующие атомные станции к 2022 году[379]. Впрочем, германская модель в энергетической сфере для Японии не реалистична, поскольку она может гибко полагаться на импорт электроэнергии из таких соседних стран, как Франция, в то время как Япония является изолированным островным государством.

Корея и Сингапур, испытывающие дефицит внутренних источников энергии и в значительной степени лишенные легкодоступных альтернатив, являются для Японии наилучшими образцами. Корея использует ядерную энергию и полагается для создания более безопасных и менее масштабных атомных станций на такие технические инновации, как пиропереработка. В той степени, в которой Япония продолжает использовать ядерную энергию после истечения срока эксплуатации существующих ядерных объектов, которые должны возобновить работу для поддержания японской экономической жизни, она может рассмотреть возможность использования технологий, чтобы сделать ядерную энергию более приемлемой, как это, похоже, делает Корея.

Что касается углеводородов, то и Корея, и Сингапур используют вариант, который Япония также может рассмотреть; это повышение внутренней энергетической безопасности за счет расширения переработки и сбыта. Ни Корея, ни Сингапур не имеют внутренних запасов углеводородов. Однако после нефтяного кризиса 1970-х годов обе страны резко расширили свои нефтеперерабатывающие отрасли и стали экспортерами таких продуктов переработки, как авиационное топливо, для новых активных импортеров, таких как Китай. В последнее время обе страны также динамично продвигают использование сжиженного природного газа (СПГ), пытаются дерегулировать импорт СПГ и начинают изучать возможность стать центрами торговли СПГ, поскольку спотовые рынки этого стратегического топлива начинают быстро расширяться[380].

Япония, как и все наши страны-примеры, поощряет развитие альтернатив как ядерной энергетике, так и углеводородам. Ее новая система тарифов на поставку электроэнергии в сеть, гарантирующая базовые цены на альтернативную энергию, является одним из мощных механизмов стимулирования этих альтернатив, хотя энергетические компании критикуют ее как неэффективную. Корея и Сингапур, однако, являются первопроходцами в отношении пилотных проектов (таких как ветряные, солнечные и приливные электростанции) научно-исследовательских центров, конкурсного финансирования проектов возобновляемых источников энергии и продвижения международных выставок «зеленой» энергии.

Сельское хозяйство. Коллективы могут быть полезны в содействии переходному периоду — они сыграли конструктивную роль в реструктуризации судостроительной промышленности в 1970-х годах. Но им нельзя давать право вето на изменения.

Сельское хозяйство — это сектор, в котором в Японии сильны круги компенсации, а японская политика носит ярко выраженный парохиальный характер. Поскольку японский рынок сельскохозяйственных товаров является одним из последних бастионов протекционизма в политической экономии, которая в других областях становится все более открытой, уступки по сельскому хозяйству имеют большое значение для торговых партнеров Японии как на двусторонних, так и на многосторонних переговорах. Политические трудности Японии в предоставлении таких уступок, обусловленные сильной позицией сельскохозяйственных кругов компенсации, стали основным камнем преткновения в ее неспособности заключить двусторонние соглашения о свободной торговле ни с одним из своих основных торговых партнеров, включая США, Евросоюз, Китай и Южную Корею. Эти неудачи существенно тормозят глобализацию Японии, несмотря на серьезные усилия в связи с сорвавшимся по иронии судьбы в 2015 году соглашением ТРР.

Каждая из наших трех стран сравнения проявила в вопросах либерализации сельского хозяйства большую гибкость, чем Япония, и, соответственно, им было легче заключать стратегические соглашения о свободной торговле с другими крупными странами. Корея, что особенно важно, имеет более слабые национальные сельскохозяйственные федерации, чем Япония, которые гораздо менее влиятельны политически и больше зависят от государственной поддержки. Корейская исполнительная власть, напротив, сильнее, чем в Японии, и активно обходит сельскохозяйственные НПО, которым не хватает широкой коалиционной поддержки японских сельскохозяйственных кругов компенсации, чтобы обеспечить недавние соглашения о свободной торговле с США, Евросоюзом и АСЕАН.

Контрасты с нашими тремя странами сравнения разительны. Германия, имеющая значительный сельскохозяйственный сектор, провела в рамках Евросоюза либерализацию, предоставляя в качестве компенсации крупные субсидии своим фермерам и фермерам своих партнеров. Сингапур — страна с открытой экономикой, не имеющая собственного сельского хозяйства, что помогло ей стать сильным глобализированным свободным трейдером. Корея наиболее похожа на Японию в политическом и экономическом плане. Она трижды (в 1992, 2002 и 2006 гг.) пересматривала свое законодательство о сельскохозяйственных землях в ответ на рекомендации ОЭСР о поощрении крупных фермерских хозяйств, которые могли бы получить выгоду от экономии на масштабе[381]. В Корее изменения были более существенными, чем ранние японские реформы, и они помогли поддержать амбициозные и в конечном итоге успешные инициативы страны по заключению соглашения о свободной торговле. Япония начала подражать этой модели[382].

Макрополитический профиль — решающий фактор для успешного проведения реформ.

Круги компенсации создают в японской внутренней политической экономике на субнациональном и особенно внутриотраслевом уровнях сильную предрасположенность к неизменности. Отдельным фирмам и даже отдельным политикам легче справиться с проблемами управления рисками неопределенности и конфликтами путем объединения рисков и выгод, чем иметь дело с мучительным процессом решения этих проблем путем индивидуального распределения. Таким образом, лица, принимающие решения, систематически недооценивают трансцендентные национальные соображения в пользу того, чтобы избегать неопределенности.

Национальное руководство потенциально могло бы преодолеть этот субнациональный уклон в сторону неприятия риска, который столь разительно преобладает в стране, но политическая система Японии не обладает достаточными возможностями для преодоления встроенного институционального избегания риска по нескольким причинам. Во-первых, в отличие от Кореи, Франции или США, в Японии отсутствует сильная исполнительная власть, способная противостоять кругам компенсации. Вместо этого в стране действует парламентская система, где премьер-министр в любой момент может быть смещен парламентом, который изобилует «игроками с правом вето», способными блокировать законы на любом этапе [Tsebelis 2002; Calder 2005b]. Парламентские процедуры, которые сильно ограничивают продолжительность сессии и время, отведенное на обсуждение, усиливают рычаги влияния, которыми пользуются игроки с правом вето в законодательных процессах, и соответствующие проблемы, с которыми сталкиваются противоборствующие кругам компенсации лидеры [Calder 2005b: 103].

Однородный характер японской политической экономии и нехватка политических игроков вне кругов компенсации, имеющих рычаги воздействия на Японское государство, усугубляет проблему преодоления влияния кругов со всем их субнациональным авторитетом и широким кругом контактов. Япония этнически однородна, и в ней мало таких глубоких региональных различий, которые преобладают в Корее или Германии. В ней также отсутствуют группы социально-политического давления, такие как мощные рабочие движения, которые действуют в рассмотренных нами странах-примерах и могут выдвигать к государству популистские требования. Сильно зарегулированный характер японской системы и засилье укоренившейся бюрократии также не позволяют развиться сильным общенациональным протестам. Поэтому ни национальные лидеры, ни общенациональные, ни региональные заинтересованные группы, как правило, не имеют возможности переиграть круги компенсации в некризисных ситуациях. Это слабая сторона японской системы, которую можно исправить только путем серьезной структурной реформы.

Наши три примера показывают, какие реформы могут быть необходимы, чтобы противостоять мощи кругов компенсации и направить их явные положительные характеристики, такие как способность нейтрализовать риск и поощрять сотрудничество, в конструктивном направлении. Самое важное, что наши три примера указывают на важность предсказуемости национального лидерства, способного преодолеть партикулярные интересы, в качестве уравновешивающей силы. В Корее президенты избираются на один пятилетний срок, независимо от однопалатного Национального собрания. В Германии канцлеры обладают аналогичной властью и избираются на ограниченный срок. В Сингапуре нет независимого главы исполнительной власти, а премьер-министры подлежат утверждению парламентом. Однако правящая Партия народного действия укоренилась настолько глубоко, что это положение формально и национальные лидеры предсказуемо продолжают оставаться у власти в течение многих лет. Предсказуемое руководство в каждом случае позволяет национальной власти подавлять партикуляристские интересы в такой степени, которой до сих пор было трудно достичь в Японии.

Укрепление офиса премьер-министра путем увеличения штата, расширения прерогатив и улучшения информационного потока является для Японии очевидным императивом. Также крайне необходимо реформировать процедуру работы парламента, чтобы уменьшить влияние местных игроков, обладающих правом вето, и позволить законодателям более непосредственно взаимодействовать с остальным миром. Только если японские политики смогут более тесно взаимодействовать с миром, полностью осознать стремительные темпы его трансформации, а затем централизовать внутри страны больше полномочий для осуществления необходимых структурных реформ, Япония сможет в полной мере занять то уважаемое место в мировых делах, на которое имеет право эта замечательная нация благодаря ее значительным масштабам и мощной промышленности.

На протяжении всей этой книги мы указывали на трудности адекватного соответствия широким национальным интересам и усиливающимся требованиям глобализации, которые в Японии создаются наличием кругов компенсации. Начиная с 1990-х годов, то, что когда-то было высокофункциональной поддержкой процесса ускоренного роста Японии, превратилось в регрессивные барьеры на пути реструктуризации, необходимой для выхода из «потерянного десятилетия» стагнации. Возникает вопрос: есть ли альтернатива?

Мы попытались ответить на этот вопрос с помощью представительного международного сравнительного анализа, хотя и не путем традиционного этноцентричного сравнения с англо-американским передовым опытом. В качестве эталонов для сравнения мы использовали передовой опыт стран с аналогичным историко-институциональным характером позднего развития, которые структурно более похожи на Японию, чем Великобритания и США: Германия, Южная Корея и Сингапур. Все три страны, как и Япония, густо населены и так же испытывают дефицит энергии. Мы искали способы, с помощью которых эти страны устраняют недостатки, подобные тем, которые круги компенсации создают в Японии. Мы также искали для Японии полезные политические ориентиры, чтобы решить проблемы, освещенные в случаях, рассмотренных в предыдущих главах.

Транспорт, образование и телекоммуникации — три области, в которых Японии есть чему поучиться у этих стран, поскольку эти сектора играют центральную роль в способности страны к глобализации. Основной вывод заключается в том, что перед пристрастными заботами местных групп интересов важно отдать предпочтение космополитическим импульсам. Например, международные аэропорты Инчхон, Чанги и Мюнхен являются более гостеприимными, простыми в использовании и менее дорогими, чем Нарита, Ханеда или Кансай. Эти межнациональные различия имеют серьезные последствия — и последствия поправимые — для способности Японии более эффективно взаимодействовать с миром.

Проблема Японии заключается в том, что в стране существуют мощные круги компенсации, и при этом отсутствует слаженная центральная власть, которая могла бы их контролировать, поэтому они автономны и склонны навязывать обществу свои превратные представления. Таким образом, проблема Японии — это сочетание отсутствия центральной власти, однородного общества и высокого уровня регулирования — черты, которые в совокупности подавляют оппозицию государству, так что, согласно Джорджу Стиглеру, через захват регулирования легко может произойти коррупция власти. По своей сути описанные круги не являются плохими и играют важную социальную роль в обеспечении стабильности. Они становятся дисфункциональными только с течением времени, когда механизмы контроля над их хищническими или рентоориентированными аспектами оказываются неадекватными, что срывает или задерживает необходимые реформы сельского хозяйства, финансов или коммуникаций.

В предыдущих главах мы построили аналитическую парадигму — круг компенсации. Мы также определили его основные черты и зафиксировали его повсеместное и постоянное присутствие в японской политико-экономической системе прошлого и нынешнего века. Мы отметили, что круги компенсации существуют на различных уровнях анализа, включая национальный, отраслевой, местный и даже внутрикорпоративный. Эти круги не являются уникальными для Японии, их можно обнаружить также в небольших демократических корпоративных государствах Северо-Западной Европы, в отраслях тяжелой промышленности многих стран с координированной рыночной экономикой по всему миру, а иногда даже в Соединенных Штатах.

Помимо выявления таких конфигураций в различных частях мира, особенно в Японии, мы также выдвинули объяснительные гипотезы, связывающие такие круги с различными контринтуитивными результатами, которые мы также наблюдали в сравнительной политэкономии. Они коррелируют с быстрым экономическим ростом, включая взрывной рост по принципу «инвестируй, потом экономь», для которого они обеспечивают критическое распыление рисков. Однако круги компенсации также способствуют возникновению морального риска, финансовых пузырей и длительных интервалов стагнации.

Круги компенсации, как мы обнаружили, также улучшают наше теоретическое понимание кооперативного рыночного капитализма. Они дают нам возможность яснее представить утрированную дихотомию рынка и иерархии. Они обогащают наше понимание субправительств, которые стоят между людьми и государством, а также преобладающих структур мотивации. Они помогают нам понять контрастные модели реакции на глобализацию в разных слоях человеческого общества и эффективность внутреннего давления для проведения экономических реформ.

Как мы отмечали в начале этой книги, на протяжении большей части столетия, начиная с 1880-х годов и до краха ее экономики неустойчивого бума после 1990 года, Япония опережала весь мир по темпам экономического роста. Она часто проявляла удивительную адаптивность в противостоянии вызовам, особенно в начале периода после Второй мировой войны и в политико-экономических кризисах на протяжении последующих сорока лет. Однако после взрыва пузыря Хэйсэй в начале 1990-х годов Япония не продемонстрировала ни значительного экономического роста, ни особой адаптивности в решении внутренних и международных проблем, несмотря даже на заметное ускорение темпов глобальных экономических изменений и структурных преобразований за ее пределами.

На этих страницах мы вернемся к анализу проблем, которые мы первоначально выявили, сосредоточившись на парадоксе недавних политико-экономических показателей Японии на фоне впечатляющих достижений более далекого прошлого этой страны. Мы отметили две центральные загадки, которые необходимо разгадать: (1) парадокс развития, связанный с затяжным застоем, который японская экономика переживает с 1990 года после быстрого — одного из самых быстрых в мире — и устойчивого роста на протяжении большей части предыдущего столетия; и (2) противоречивые контуры политики в различных секторах — от финансов и транспорта до сельского хозяйства. Мы объясняем это распространением частных, непрофсоюзных общественно-политических организаций с государственными функциями, которые изменили стимулы политиков в сторону стабильности и отказа от инноваций или реакции на внешние стимулы, включая глобализацию.

Мы рассмотрели выявленные нашим исследованием специфические для Японии аномалии, касающиеся развития и государственной политики на фоне более широкой социальной теории. В связи с этим задаются следующие вопросы:

Почему группы коллективного действия возникают в таком изобилии и проявляют такую активность в Японии, несмотря на хрупкие стимулы для существенного участия, которые, по мнению Манкура Олсона, должны определять другое [Olson 1965: 43–52];

Какова функциональная роль организованных частных структур, занимающих промежуточное положение между государством и обществом, в экономической жизни [Olson 1982:41–57];

Являются ли они распределительными коалициями, разрушительными для экономического роста, как это предполагает Олсон.

Мы предположили, что круги компенсации влияют на политико-экономическое поведение четырьмя конкретными способами, обобщенными ниже в таблице, с конкретными последствиями как для роста, так и для глобализации. Мы проверили это предположение на шести секторах там, где глобальное давление на внутренние структурные изменения в Японии кажется особенно сильным, и там, где, тем не менее, круги компенсации продолжают преобладать. В число этих стратегических секторов вошли финансы, земельная политика, сельское хозяйство, энергетика, транспорт и связь. Мы сравнили политику и корпоративное принятие решений в этих областях с другими смежными секторами, где круги компенсации слабы или отсутствуют, такими как автомобилестроение и бытовая электроника, и исследовали влияние кругов как на отраслевом, так и на корпоративном уровне. Используя этот классический методологический подход, альтернативно проверяя результаты при наличии и отсутствии ключевой промежуточной переменной, мы смогли более тщательно проверить гипотезу о том, что круги компенсации решающим образом формируют модели корпоративных и бюрократических решений, замедляя адаптацию Японии к силам глобализации и закрепляя экономическую стагнацию после бума.

Исследуя реакцию японских фирм и отдельных лиц на давление со стороны остального мира, а также роль промежуточной структурной переменной — круга компенсации — в формировании этой реакции, мы сделали важное допущение, которое должно быть четко сформулировано. Мы предположили, что индивиды являются соответствующей единицей анализа принятия решений и что они рационально реагируют на набор стимулов, с которыми они непосредственно сталкиваются. Следовательно, мы предполагаем, что фирмы будут реагировать по-разному там, где круги компенсации существуют, и там, где их нет, при условии, что промежуточная структурная переменная, которую представляют собой круги, влияет на внутренние расчеты затрат и выгод таких фирм.

В нашем обзоре современной экономической истории Японии мы обнаружили, что механизмы коллективных действий в частном секторе — промышленные ассоциации, гражданские ассоциации, ассоциации соседей, торговые палаты, группы политической поддержки и картели (как формальные, так и неформальные), и это лишь некоторые из них, — являются повсеместными и значимыми, хотя и менее значимыми в секторах, ориентированных на потребителей, чем где-либо еще. Некоторые из таких коллективных органов, включая ассоциации соседей, имеют освященное веками происхождение, начиная с периода Эдо или даже раньше. Многие, например, ранние торговые палаты, были созданы и поддерживались в эпоху Мэйдзи в попытке кооптировать новые социальные силы, возникшие в результате ранней модернизации Японии. Другие, особенно промышленные ассоциации для таких отраслей, как сталелитейная и судостроительная, возникли в связи с участием Японии в войне на Тихом океане. Некоторые, такие как современные сельскохозяйственные кооперативы, возникли или по крайней мере реализовались в первые дни послевоенной демократии.

Независимо от происхождения, добровольные организации Японии, как правило, вступали в тесные регулирующие отношения с государством. После инкорпорации такие организации обычно становятся консервативными в своей основной политико-экономической ориентации. Они также обычно проявляют склонность к стабильности, как в членстве, так и в ориентации на политику.

Такая институциональная преемственность коренится в отличительной микроэкономической отдаче от установленных итерационных отношений, которые обычно преобладают в кругах компенсации. Эта отдача обусловлена как регулятивными, так и распределительными привилегиями, предоставляемыми связанными с правительством участниками кругов, а также частным сектором. Круги распыляют риск, поскольку другие члены группы готовы разделить его со своими товарищами и оказать им поддержку в случае чрезвычайной ситуации.

Поскольку большинство кругов существует в таких регулируемых контекстах, как, например, финансы, транспорт или телекоммуникации, и поскольку контроль регулирующих органов был типичен для Японии с ее длительными периодами однопартийного доминирования, круги компенсации обычно генерируют для участников привлекательную экономическую ренту, заставляя тем самым своих членов поддерживать статус-кво. Для бюрократических надзирателей круги компенсации привлекательны тем, что упрощают и стабилизируют отношения между правительством и бизнесом в рамках процесса регулирования. Круги также используют стремление частных фирм к стабильной, прибыльной сфере деятельности, чтобы побудить их к сотрудничеству с более широкими бюрократическими целями.

Мы выявили множество примеров положительных социальных выгод, которые приносили круги компенсации, особенно в период высоких темпов экономического развития Японии. Круги стимулировали высокие темпы капиталовложений, особенно в таких капиталоемких отраслях, как сталелитейная и судостроительная, на основе высоких коэффициентов соотношения заемных и собственных средств, которые были бы неустойчивыми без такой структуры коллективной поддержки, которую обеспечивали круги компенсации. В неблагоприятные времена, как, например, после нефтяных кризисов 1970-х годов, круги также способствовали скоординированному сокращению мощностей, как в судостроении, производстве высококачественной стали и добыче угля. Аналогичным образом круги также иногда способствовали здоровой взаимной специализации — например, в разработке электронных схем СБИС в 1980-х годах или в робототехнической промышленности того же десятилетия, — что в противном случае оказалось бы невозможным. Таким образом, компенсационные круги были гораздо большим, чем просто организации, преследующие свои корыстные интересы.

Тем не менее деятельность кругов компенсации также часто имеет пагубные последствия. Они препятствуют принятию индивидуальных рисков, экстернализируют затраты и дискриминируют аутсайдеров. В этом смысле они напоминают порочные «распределительные коалиции» Олсона [Там же: 58–61][383]. Эти недостатки становятся все более серьезными по мере ускорения темпов глобальных инноваций, когда рынки становятся все более сложными, постоянно изменчивыми и глобальными. Сдерживая принятие рисков, а также работу с индивидами и организациями, не являющимися членами круга, круги компенсации косвенно препятствуют взаимодействию Японии с остальным миром, а также реакции на события, происходящие за пределами Японии.

В качестве примера можно привести телекоммуникации. Например, технология мобильных телефонов i-mode в Японии стабильно развивалась на протяжении 1990-х и 2000-х годов, но в направлениях, резко отличающихся от магистрального развития за рубежом, что было обусловлено парохиальными заботами семейного круга компенсации NTT и его оборонительным уклонением от рисков международной конкуренции. Начался «галапагосский синдром», при котором кооперативное, но при этом парохиальное взаимодействие между японскими фирмами и местными регулирующими органами привело к созданию высокопроизводительных продуктов, привлекательных для многих японцев, но имеющих лишь ограниченный рынок за пределами самой Японии. Примерно с 2010 года эта ограничивающая японские фирмы галапагосская динамика, вызванная парохиальными кругами компенсации, сделала японских производителей электроники неконкурентоспособными по сравнению с iPhone от Apple или технологиями на базе Android от Samsung и стала причиной кризиса их производств. Что-то подобное происходит и в других секторах.

Аналогичный случай — транспорт. Высокие сборы за посадку в крупнейших аэропортах Японии, установленные в политических целях для получения средств, которые могли бы пойти на перекрестное субсидирование небольших внутренних аэропортов, делают такие международные центры, как Нарита, все более непривлекательными в качестве региональных хабов. В результате Нарита неуклонно приходил в упадок, опустившись в период с 2002 по 2015 год с третьего по величине аэропорта в мире до четырнадцатого места по объему международных грузоперевозок, пропустив вперед несколько других азиатских центров, таких как Шанхай и Инчхон (см. рис. 8.2).

Несмотря на то что круги компенсации часто оказывают негативное влияние на восприимчивость Японии к мировым трендам, обсуждений того, как круги влияют на глобализацию этой страны, или даже аргументов вокруг плюсов и минусов глобализации как таковой, до сих пор было весьма мало. Действительно, само понятие «глобализация», драматически выдвинувшееся в Корее на первый план в результате создания концепции сегёхва в середине 1990-х годов, даже не имеет адекватного перевода на японский язык[384]. Отсутствие обсуждения глобализации или даже четкого осознания населением ее революционного потенциала является одним из наших самых поразительных политических выводов. Даже предприниматели, очень заинтересованные в ее продвижении, такие как основатели Shinkeiren в 2010-х годах, не смогли внятно подчеркнуть достоинства глобализации и оказать заметное влияние на политику или принятие решений. Несомненно, отсутствие в Японии активной политической дискуссии о глобализации, несмотря на издержки для конкурентоспособности, связанные с ее игнорированием, имеет отношение как к ценностям (приоритет самодостаточности), так и к парохиальным стимулам, которые обычно заложены в самих кругах компенсации. Парохиальное притяжение внутренних стимулов, короче говоря, заслоняет важность космополитического ответа.

Есть несколько исключений из этой схемы. Shinkeiren, главный деловой сторонник глобализации, добился некоторого ограниченного успеха в формировании повестки дня, например, в продвижении концепции национальных стратегических специальных зон в кабинете премьер-министра Синдзо Абэ. Однако этой организации не хватает финансирования или институциональной сплоченности, имеющихся у таких устоявшихся объединений, как Keidanren, состоящей из шестисот членов Японской федерации бизнеса, и после динамичного старта 2010–2012 годов она столкнулась с уменьшением числа своих членов.

Круги компенсации препятствуют внутренним структурным изменениям в Японии в ответ на воздействие снаружи по нескольким причинам. Во-первых, они провоцируют парохиальную предвзятость, которая заставляет фирмы-члены больше реагировать на давление внутри группы, чем на стимулы извне. Даже если члены круга и могут видеть преимущества контакта с внешними силами, они часто не делают этого из-за привлекательной экономической ренты, включая административные цены, превышающие рыночный уровень, которые получает имеющий членство в группе. Такая рента часто фиксируется посредством поддерживающего государственного регулирования, включая благоприятное ценообразование на государственные закупки; привлекательные цены на производственные ресурсы, такие как электроэнергия или телекоммуникационные услуги; и непосредственная защита торговли, как в некоторых отраслях японского сельского хозяйства. Такая прямая защита значительно затрудняет реакцию на глобализацию, хотя она ослабевает за пределами небольшого числа сельскохозяйственных секторов.

Во-вторых, круги компенсации внутри Японии могут также препятствовать процессам познавательного поиска, особенно со стороны посторонних лиц, не имеющих базового контекста для участия в информированных дебатах. Таким образом, круги уменьшают конкуренцию идей, которая в противном случае способствовала бы глобализации. Образование и телекоммуникации являются секторами, где эта тенденция, по-видимому, преобладает.

Японская система земельных стандартов (тоти хонсэй), которая сама по себе является своеобразным кругом компенсации, связывающим консервативных политиков, крупный бизнес, банки, фермеров и интересы в сфере недвижимости, представляет собой третье препятствие на пути глобализации. Поскольку кредиты традиционно обеспечиваются земельным залогом, эта встроенная система, которая побудила банки к чрезмерному кредитованию в годы пузыря, что в конечном итоге привело к возникновению безнадежных долгов, когда цены на землю рухнули, заставила многие японские банки и фирмы проявлять нерешительность в своем кредитном и заемном поведении именно в тот момент, когда их активная реакция была необходима для активизации процесса глобализации. Крах предпринимательских банков долгосрочного кредитования в конце 1990-х годов усугубил эту нерешительность.

С начала 1990-х годов земельный стандарт также препятствовал экспансионистскому поведению японских корпораций как внутри страны, так и за рубежом, поскольку цены на критически важные земельные залоги в целом снижались или стагнировали. Это тормозящее воздействие на инвестиции на уровне компаний также стало мощным фактором японской стагнации на макроуровне. Начали появляться новые типы корпоративных инноваторов, ориентированных на акционерный капитал, такие как Казуо Инамори из Kyocera, Хироси Микитани из Rakuten и Масайоси Сон из SoftBank, но их наиболее динамичный вклад был сделан скорее за границу, чем в Японию.

Круги компенсации, как правило, интернализируют выгоды и экстернализируют затраты. Обычно затраты экстернализируются на стороны за пределами Японии, но часто они влекут за собой негативные последствия и для некоторых внутренних групп. Таким образом, можно предположить, что они могут вызвать как внутреннюю, так и внешнюю оппозицию. Однако мы обнаружили, что, как правило, этого не случается. Одной из причин отсутствия внутреннего сопротивления негативным экстерналиям защиты является то, что круги компенсации часто соответствуют интересам как производителей, так и потребителей — например, сельское хозяйство, где но-киё и сэйкё объединяются, чтобы противостоять использованию генетически модифицированных организмов и многих специализированных иностранных сельскохозяйственных химикатов.

Темпы изменения относительной весомости и политико-экономической значимости компенсационных кругов, по-видимому, варьируются от сектора к сектору. Влияние кругов в сфере земельной политики, судя по всему, снизилось с начала 1990-х годов, поскольку цены на землю стагнировали, а строительство общественных зданий сократилось, хотя связь с кредитованием земли продолжает тормозить деятельность многих японских банков и замедлять экономические преобразования в Японии в целом. Однако сельскохозяйственные круги сохранили мощный оборонительный потенциал перед лицом давления, направленного на либерализацию торговли. Это их влияние помогло отложить до октября 2015 года принятие на внутреннем уровне Японии несостоявшегося соглашения по ТТП [Mulgan 2014; Calmes 2015], хотя прерогативы сельскохозяйственных кооперативов, не связанные с финансированием, были критически ограничены[385], нет сомнений в том, что круги будут продолжать препятствовать либерализации японской торговли еще сильнее, учитывая отказ Соединенных Штатов от ТТП в начале 2017 года. В телекоммуникационных кругах также снижается уровень согласованности, однако недостаточно быстро для того, чтобы побудить корпорации динамично реагировать внутри самой Японии на взрывные глобальные изменения в мобильной телефонии или развитие Интернета. Фирменные инициативы новых, предприимчивых японских компаний, таких как SoftBank и Rakuten, все чаще осуществляются за пределами Японии, хотя Япония является их родиной и логической базой деятельности.

В Японии существует давняя традиция государственного манипулирования через круги компенсации ценами на активы, начиная от продажи облигаций и заканчивая ценообразованием на землю. Особенно отчетливо в течение многих лет проявлялся государственный курс, поощрявший высокие и растущие цены на недвижимость, о чем говорится в главах, посвященных земельной, финансовой и сельскохозяйственной политике. Валютный контроль до конца 1979 года сдерживал отток капитала, который в противном случае мог бы быть привлечен в альтернативные инвестиции за рубежом.

После пересмотра в декабре 1979 года Закона о контроле за иностранной валютой и внешней торговлей, а также последующего ослабления административных ограничений на иностранные инвестиции со стороны японских институциональных инвесторов, таких как компании по страхованию жизни, горизонты инвестирования японских корпораций стали значительно расширяться. Тем не менее круги компенсации внутри Японии препятствовали оперативным изменениям в национальных структурах регулирования, делая внутренние нормы прибыли во многих секторах менее благоприятными, чем за рубежом. Впервые после Второй мировой войны капитал начал в больших объемах выходить за пределы Японии.

Это новое сочетание мобильности капитала и внутренней ригидности привело к росту международных потоков капитала как со стороны финансовых институтов Японии, так и от иностранных игроков, включая хедж-фонды. Эти субъекты эксплуатировали домашнюю ригидность внутри Японии, а также использовали постоянные пакеты японской рефляции в течение потерянного десятилетия 1990-х годов для перекачки средств за границу через расширяющуюся и очень прибыльную стратегию керри-трейд. Таким образом, извращенное сочетание жестких кругов компенсации внутри Японии и мобильности капитала за ее пределами сыграло фундаментальную роль в продолжительной экономической стагнации Японии с 1990 года.

Премьер-министр Абэ пришел к власти в конце 2012 года с намерением возродить Японию после двух десятилетий вялотекущего роста. Первые «две стрелы» его экономической программы — денежная рефляция и налогово-бюджетное стимулирование — принесли в 2013 году впечатляющие краткосрочные результаты, подняв индекс Токийской фондовой биржи Nikkei почти на 57 %, что стало самым заметным годовым ростом за последние сорок лет [Petroff 2013]. Однако «третья стрела» абэномики — структурная реформа — оказалась трудноосуществимой, в связи с чем рост начал замедляться[386]. Учитывая повсеместное распространение кругов компенсации и порождаемый ими уклон в сторону стабильности, остается открытым вопрос о том, насколько далеко могут зайти структурные изменения, разрушающие эти круги, или могут ли эти круги быть расширены, чтобы способствовать новой экономической динамике. К тому же еще предстоит преодолеть структурные предубеждения против глобализации внутри Японии, которые также способствуют стагнации.

В главе 3 мы предположили, что круги компенсации сформируют четыре четких тенденции политико-экономического поведения: (1) интернализация коллективных вознаграждений и экстернализация рисков; (2) привнесение пристрастности в политику; (3) смещение стимулов в сторону инноваций; и (4) препятствование взаимодействию с глобальными и другими транснациональными силами. В последующих главах мы проверили эти четыре гипотезы в шести отраслях японской политики, где преобладают круги компенсации, и рассмотрели девять контрфактических корпоративных и два отраслевых случая, где круги менее заметны. Полученные эмпирические результаты и оценка этих результатов обобщены далее в таблице 12.

Как показано в этой таблице, постулируемые признаки, связанные с кругами компенсации, не преобладают в контрольных случаях, когда круги отсутствуют. Однако они в той или иной степени распространены в шести секторах, где они присутствуют. Самое удивительное, что все четыре постулируемые черты явно присутствуют в земельном и сельскохозяйственном секторах, хотя в сельской местности начинает проводиться реформа, о чем говорилось в главах, посвященных земельной и продовольственной политике.

Финансы, как видно из таблицы, представляют собой смешанный и крайне стратегический случай. «Королевство банкиров», связывающее финансистов с промышленниками и консервативным политическим миром, лежало в основе быстрорастущей японской политической экономии раннего послевоенного периода. Сильные связи, соединяющие финансы, политику и промышленность, остаются в основе японской политической экономии и препятствуют ее полномасштабной реструктуризации. Однако японская финансовая система претерпевает изменения: в конце 1990-х годов потерпели крах банки долгосрочного кредитования, а примерно с 2005 года возросла роль прямого финансирования. После пересмотра Закона о контроле за иностранной валютой и внешней торговлей в 1980 году трансграничные потоки капитала также оказывают давление на изменения, как в самих финансах, так и в ценообразовании активов во всей японской политической экономике.

Таблица 12. Круги компенсации и их влияние на японскую политическо-экономическую систему

Источник: составлено автором

Примечание: характеристика сектора в каждой из четырех выбранных областей ранжируется по пятиуровневой шкале: Системный > Экстенсивный > Умеренный > Ограниченный > Отсутствует. Решения о классификации фирм-аутсайдеров принимаются с использованием наблюдений, подробно представленных в табл. 10.1.

Гипотезы, представленные в главе 3, предполагают, что круги компенсации должны быть глубоко консервативными и парохиальными из-за того, что они интернализируют выгоды и экстернализируют затраты. Последующая эмпирическая оценка выявила их некоторое позитивное влияние на экономический рост, не учтенное в формулировке Манкура Олсона, особенно в отношении распространения рисков в рамках модели индустриализации «инвестируй, потом экономь» с высоким уровнем заемных средств. Тем не менее круги компенсации явно приводят к порочным макросоциальным последствиям, что поднимает важный вопрос о том, как их можно ликвидировать или трансформировать.

Дерегулирование помогает мало. Дерегулирование часто прописывалось как средство от парохиализма и застоя, вызванных организованными заинтересованными группами, и в течение многих лет было центральным элементом торговой политики США в отношении Японии. Представленное здесь исследование показывает, что на этот приоритет возлагалось слишком много надежд. Субнациональные институты частного сектора, более крупные, чем фирма, такие как отраслевые ассоциации вместе с их расширенными социально-политическими сетями, действительно широко распространены в большей части японской политической экономики, и их внутреннее взаимодействие часто имеет характер сговора. В той мере, в какой такие ассоциации охраняются и поддерживаются государственным регулированием, например, через компенсационные круги, и не могут существовать без него, дерегулирование может усилить конкурентные силы и способствовать глобализации. Тем не менее многочисленны и обратные случаи. В целом недавняя история показала, что дерегулирование является бесполезной торговой стратегией для экономических партнеров Японии.

Изменения в политике — не панацея. В течение многих лет было также модно утверждать, что преобразовать японскую политическую экономику и ее составные части могут политические изменения. Этой точки зрения придерживались канадские, австралийские, а иногда и американские правительственные чиновники, особенно заинтересованные в доступе к сельскому хозяйству. Недавняя история и представленный здесь анализ свидетельствуют о том, что слишком полагаться на партийнополитические изменения как на движущую силу экономической либерализации не стоит. Опыт правления Демократической партии Японии в 2009–2012 годах и последующего возвращения к власти Либерально-демократической партии убедительно показывает, что политические партии не могут с легкостью выступать в качестве проводников преобразований в глубоко укоренившихся субнациональных кругах компенсации, которые доминируют в Японии. Даже энергичные усилия Синдзо Абэ, Дзюньитиро Коидзуми и Ясухиро Накасонэ, имели лишь ограниченное влияние на проведение структурных изменений. Наиболее реалистичные инициативы связаны с расширением кругов с тем, чтобы увеличить разнообразие точек зрения, которые они представляют, а не с нарушением их фундаментального, глубоко укоренившегося режима работы, который так глубоко влияет на базовые структуры стимулирования.

Более тонкий политический аргумент утверждает, что изменения в электоральных правилах, такие как переход в 1994 году в японском парламенте от многомандатного к одномандатному представительству, должны спровоцировать значительные структурные изменения не только в японской политике, но и в японской политической экономии в целом. Этот аргумент основан на совокупности предположений рационального выбора о детерминантах человеческого поведения, которые в целом в этой книге принимаются. Однако данный аргумент игнорирует роль промежуточных институтов и сетей, таких как круги компенсации, в формировании индивидуального выбора, поэтому имеет тенденцию порождать чрезмерно оптимистичные прогнозы относительно способности политической реформы добиться оживления экономики, по крайней мере в краткосрочной перспективе.

Если дерегулирование, партийно-политические преобразования и корректировка электоральных правил не могут существенно ослабить власть кругов компенсации, каковы перспективы их трансформации в более благополучном и космополитическом направлении? Наум приходит пять альтернатив: (1) демографическое истощение; (2) давление извне; (3) следование лучшим зарубежным практикам; (4) инициативы политического руководства; и (5) расширение самих кругов. Все эти варианты синергичны с последней важной и каталитической переменной: просвещенным внутренним руководством.

Демография оказывает определенное влияние. Отрицательный прирост населения постепенно меняет профиль японской политической экономики: среднему фермеру в Японии сейчас шестьдесят семь лет, а средний мелкий лавочник — его ровесник. Население Японии в целом старше, чем население Флориды — символа геронтократии в США; население Японии неуклонно сокращается с 2012 года. Действительно, сегодня в Японии около 26 % населения старше шестидесяти пяти лет, в то время как во Флориде, самом гериатрическом штате Америки, этот показатель составляет всего 19 %[387]. Демография незаметно трансформирует некоторые важные секторы экономики, такие как сельское хозяйство и распределение, снижая главную роль кругов компенсации и открывая более широкий простор для рыночных сил, но происходит это очень медленно.

Иностранное давление в особых обстоятельствах имеет смысл. В настоящем исследовании предполагается, что иностранное давление создает определенный импульс для изменений и это дает надежду на реактивный японский ответ при определенных ограниченных обстоятельствах. Полезность гаятсу (иностранного давления), однако, размывается основными структурными реалиями, а именно: (1) круги компенсации являются субнациональными и, таким образом, не поддаются внешнему давлению; и (2) круги разделяют риск и вознаграждение, что делает их чрезвычайно стабильными и, таким образом, ослабляет преобразующее воздействие иностранного давления. Тем не менее гаятсу может приносить некоторую опосредованную пользу, как это было, очевидно, во время переговоров по сектору распределения в рамках Инициативы по структурным препятствиям (Structural Impediments Initiative, SII) в начале 1990-х годов, когда она была четко согласована с внутренними экономическими силами и хорошо скоординирована с внутренними же акторами, имеющими доступ к соответствующим кругам компенсации[388]. Иностранное давление в рамках многосторонней инициативы ТРР начало оказывать подобное воздействие, пока оно не было роковым образом ослаблено отказом Соединенных Штатов от окончательного соглашения в начале 2017 года.

Хотя японский народ когда-то был восприимчив к иностранному давлению, особенно со стороны Соединенных Штатов, эта склонность ослабевает. Новое поколение, которое чувствует себя менее зависимым от Запада, чем его предшественники времен оккупации, а также менее экономически зависимым от партнеров по «большой семерке», не очень склонно уступать требованиям, которые его представители часто считают необоснованными. Тем не менее эффективность комбинированного давления и внедрения передового зарубежного опыта, особенно в вопросах, связанных с потребителями, может стать более действенной.

Финансовый сектор — потенциальный драйвер долгосрочных изменений. Мы неоднократно отмечали, что японцы страдают от чрезмерной интровертности и неспособности к глобализации. Хотя в основе этих двойных проблем лежит набор стимулов, созданных кругами компенсации, извращения финансовой структуры после краха стратегического капитализма в 1990-х годах лишили капитал способности посылать сигналы стимулов и тем самым серьезно усугубили трудности Японии. Крах долгосрочного банковского кредитования и заметное влияние политики на финансы, наряду с борьбой за появление альтернативных структур кредитного анализа и регулирования, не позволили финансовой системе адекватно воспринимать, оценивать и реагировать на произошедшие революционные изменения в технологии и мире в целом.

Финансовые преобразования, конечно, являются деликатной и трудоемкой задачей. Тем не менее назрели две значимые перемены, которые могут существенно изменить ситуацию в долгосрочной перспективе. Что наиболее важно, большая часть японского делового мира нуждается в изменениях в корпоративном управлении. Доминирование акционеров способствует легкому, ориентированному на стабильность компромиссу (часто не учитывающему прибыль, глобализацию и даже рост), который подразумевается в кругах компенсации. Доминирование акционеров имеет свои собственные недостатки, включая краткосрочные горизонты и распределение ресурсов в пользу частных, а не коллективных благ. Поэтому необходим какой-то средний путь. Косвенные усилия по изменению рыночных сигналов посредством таких шагов, как создание индекса Nikkei 400, определяющего фирмы с положительной практикой корпоративного управления, и покупок государственных пенсионных фондов, соответствующих таким положительным критериям, были бы предпочтительнее резких и масштабных изменений в регулировании.

Кроме того, японские финансы нуждаются в более качественном анализе рисков и оценке кредитов. Банки долгосрочного кредитования и в некоторой степени главные банки кейрецу в период своего расцвета выполняли эту функцию в течение многих лет, хотя и несколько неофициально, и в более стабильной политико-экономической обстановке, чем сегодня. Однако в 1980-х годах их расчеты были расстроены вмешательством политики, финансовым дерегулированием и искажениями, внесенными системой земельных стандартов. Создание альтернативной, более прозрачной системы, тем не менее учитывающей лежащий в основе японской политической экономии характер скоординированной рыночной экономики, предполагает сложные, но взаимосвязанные изменения в законодательстве, бухгалтерском учете и нормативно-правовом регулировании, и для их появления потребуется значительное время.

Со временем изменения в корпоративном управлении в сочетании с развитием более прозрачной структуры регулирования и бухгалтерского учета должны привести к развитию расширенных рынков акций. Это, в свою очередь, может привести к уменьшению зависимости от косвенного финансирования и появлению новых стимулов для развития основанного на акционерном капитале капитала венчурного. Тем не менее от укоренившегося влияния давно сложившихся институтов и практик будет избавиться нелегко.

Расширять и разнообразить круги. Если в обозримом будущем круги компенсации сохранят свою значимость, то наиболее эффективным способом либерализации, а также глобализации Японии вполне может стать расширение и диверсификация самих кругов. Очевидно, что в высшие эшелоны бюрократии и советы директоров корпораций должно входить больше женщин, а также больше иностранцев[389]. Начало этому уже положено: доля женщин на руководящих должностях среднего и высшего звена в частных корпорациях выросла с 6,5 % в 2009 году до 8,3 % в 2014 году[390]. Япония начала многообещающий диалог с Кремниевой долиной по многим направлениям. Тем не менее многое еще предстоит сделать.

Решающее значение имеет проактивное национальное лидерство. Самым многообещающим рецептом, предложенным в данном исследовании, является формирование активного национального руководства, которое рассматривает глобализацию как приоритет, ценит важность структурных изменений, а также понимает и ощущает субнациональные реалии, препятствующие процессу изменений. В японской политической экономии, как мы ее воспринимаем, доминируют сложные и широко распространенные слои субнациональных организаций, которые извлекают экономическую ренту, что часто приводит к менее позитивным и более пространным хозяйственным последствиям. В краткосрочной перспективе практически не существует потенциальных сил противодействия таким организациям, кроме сильного национального руководства.

Учитывая, что Япония является парламентской демократией, не имеющей мощных, институционально независимых структур исполнительной власти, осуществить решительные изменения здесь сложнее, чем в президентских системах, таких как Корея, Франция или США. Однако сильные лидеры, например Дзюньитиро Коидзуми и Ясухиро Накасоне, показали, что описанные нами перемены в определенной степени возможны, если приоритеты руководства четко сфокусированы. Синдзо Абэ сделал важный шаг, приняв программу «абэномики», но ему необходимо разработать более убедительную программу «третьей стрелы» и противостоять политическому давлению, направленному на сдерживание перемен, что он не смог сделать в 2013–2014 годах, ограничивая продажу лекарств через Интернет [Sekiguchi 2013]. В проекте «Абэномика 2.0», объявленном в сентябре 2015 года, были представлены некоторые дополнительные полезные предложения, касающиеся ухода за детьми и социального обеспечения, которые могли бы способствовать структурным изменениям. Однако она не создала для таких преобразований никаких новых серьезных стимулов.

Одним из многообещающих будущих вариантов оптимизации кругов компенсации может стать их расширение с использованием возможностей, которые предоставит подготовка к Олимпийским играм 2020 года в Токио, а также создание национальных стратегических особых зон, которые уже начал вводить премьер-министр Абэ[391]. Внедрение Японского Кодекса управления, принятого в феврале 2014 года, и Кодекса корпоративного управления, принятого в июне 2015 года, предложенных премьер-министром Абэ, также должно принести пользу[392], так же как и инновации в области электронного правительства, которые могут связать граждан с государством напрямую, минуя промежуточные органы, на которые так сильно полагаются круги.

И Накасонэ, и Коидзуми способствовали приватизации (национальных железных дорог и почтовых сбережений), которая представляла собой важные структурные изменения, как в экономическом, так и в политическом измерениях. Положительную роль должно сыграть массовое первичное размещение акций (IPO) Japan Post на сумму 1,4 трлн иен ($11,6 млрд), проведенное Абэ в ноябре 2015 года, крупнейшая продажа государственных активов Японии с 1987 года[393].

Однако Япония однозначно нуждается в еще более масштабных структурных изменениях на субнациональном уровне: поощрении более динамичных рынков венчурного капитала и интернет-экономики посредством более четкой и либеральной политики регулирования в секторах, свободных от встроенных кругов компенсации. Помимо таких структурных изменений, данное исследование предполагает, что новые формы инвестиций в социальный капитал, например, в больницы и перспективную мобильную связь, также крайне необходимы, хотя до сих пор они не получали поддержки со стороны высококонсервативных кругов компенсации.

Большинство исследований по японской политической экономии до сих пор фокусировались на таких национальных правительственных институтах, как METI, МФ и Офис премьер-министра. Однако в этой книге предлагается уделить больше внимания субнациональным государственно-частным партнерствам с явно выраженными коллективными функциями, глубоко встроенными в структуру японской политической экономии. Такие отраслевые ассоциации, как Японская ассоциация банкиров и Федерация электроэнергетических компаний, не говоря уже о Центральном союзе сельскохозяйственных кооперативов Японии (JA-Zenchu) определенно заслуживают лучшего понимания, равно как и такие межсекторальные контакты, как связи между «королевством банкиров», политиками и процессом земельной политики.

Высказанное в этой книге утверждение о том, что субнациональные институты являются ключевыми факторами, определяющими результаты политики, и их структуры стимулов должны быть лучше изучены, также должно послужить катализатором для новых форм политических исследований. Приоритетными направлениями таких исследований должны стать способы повышения восприимчивости финансового сектора к двойным императивам инноваций и глобализации посредством усиления стимулов для венчурного капитала и реформы корпоративного управления. Более пристального внимания требуют механизмы повышения шансов на то, что международные торговые соглашения приведут к значимым структурным изменениям в Японии, а также роль банков и их сетей в формировании японской политической экономии. Такие вопросы необходимо рассматривать в контексте структур стимулов и моделей преобразований в банках, сельскохозяйственных кооперативах, фирмах по продаже недвижимости и других подобных общественных институтах. Однако до сих пор на микроуровне было проведено недостаточно работы по любой из вышеперечисленных тем.

Один из главных теоретических вкладов данного исследования заключается в том, что оно бросает вызов классической дихотомии «рынки» и «иерархии», содержащейся в институциональной экономике [Williamson 1975]. На основе же детальной эмпирической работы, представленной в этой книге, предлагается утверждать, что отношения между этими классическими переменными должны быть представлены в виде континуума [Lam-oreaux et al. 2003:404–433]. Между рынком и иерархией находится множество субправительств с различными функциональными предназначениями, которые снижают транзакционные издержки, сдерживают «зайцев-безбилетников» и радикально меняют уровни принятия эффективных решений. Субправительства — государственно-частные партнерства с четко выраженными государственными функциями — заслуживают более детального изучения и более систематического интернационального сравнения [Baumgartner, Leech 1998; Berry 1989]. Одним из важных аспектов являются круги компенсации, изучение которых углубляет наше понимание того, как субправительства выполняют эти разнообразные функции. Особое внимание следует уделить кругам компенсации в финансовой сфере, поскольку банки играют центральную интегрированную роль в качестве связующих звеньев в политической экономии в целом.

На макроуровне, в литературе о «разновидностях капитализма» проводится различие между странами с либеральной рыночной экономикой и СРЭ. Однако данное исследование показывает, что многие детали, особенно на микро- и межсекторном уровнях, еще предстоит прояснить [Hall Р., Soskice 2001: 1–70]. Только в одной главе новаторского труда «Разновидности капитализма» подробно рассматривалась Япония, и аналитическая задача там заключалась в переосмыслении государства благосостояния в странах СРЭ в целом [Estevez-Abe et al. 2001]. В частности, роль нефинансовых секторов услуг и межличностных сетей в капитализме в СРЭ, а также взаимосвязь между земельной политикой и экономическим ростом — все это требует более тщательной конкретизации. Данная книга положила начало решению этой задачи, но очевидно, что необходимы дополнительные кросс-национальные исследования, особенно сравнение СРЭ Европы и Восточной Азии.

Более систематического изучения заслуживает и корпоративное управление в контексте его значительных системных последствий для коллективных действий. Доминирование заинтересованных сторон представляется важной поддержкой для стабильных самоуправляющихся институтов, включая круги компенсации, благодаря тому что оно упрощает процесс принятия корпоративных решений и ограничивает давление с целью максимизации прибыли. Однако влияние изменений в управлении на функционирование органов самоуправления, включая круги компенсации, еще подлежит систематическому изучению.

Системные последствия активности внутренних кругов компенсации для самой Японии, с одной стороны, и для международной мобильности капитала между Японией и остальным миром, с другой, также требуют более глубокого анализа. Круги компенсации имеют тенденцию замедлять реакцию японской внутренней политики и корпоративные реакции на глобальные тенденции из-за их эффекта распыления рисков, который усиливает стимулы для «безбилетников», как и предсказывал Олсон [Olson 1965а, Ь]. До японской финансовой либерализации такая ригидность оказывала лишь ограниченное влияние на предложение капитала отечественным фирмам, поскольку практически все предложение капитала было внутренним и сдерживалось валютным контролем от рассмотрения вариантов инвестирования за рубежом. Однако с начала 1980-х годов эта ситуация резко изменилась, и ригидность внутренней системы, а также традиционный уклон банков в сторону земельных инвестиций все больше наказываются оттоком капитала, который снижает спрос на отечественные активы. Таким образом, отток капитала из Японии сыграл важную косвенную роль в крахе внутренних активов, основанных на земельном залоге, и в экономическом неблагополучии Японии с начала 1990-х годов.

Концепция круга компенсации, как мы настаивали с самого начала, является абстрактной формулировкой. Однако эта идея обладает мощной эвристической ценностью в плане углубления понимания учеными японской политико-экономической системы и ее проблем как во внутреннем, так и в международном контексте. Эта эвристическая ценность — способность помочь нам достичь нового понимания — несомненно, является самым весомым аргументом в пользу продвижения концепции; она делает простой работу по объяснению микроуровневой стабильности перед лицом навязываемых перемен.

Тем не менее концепция круга компенсации должна быть актуальна и в других странах мира. Она должна быть особенно актуальна в других СРЭ, где политическая структура, социально-экономическое наследие и связи с глобальной политической экономикой примерно такие же, как в Японии. Небольшие европейские социал-демократии с корпоративистским наследием, такие как Швейцария и Австрия, или такие поздно развившиеся индустриальные демократии, как Италия, Турция и Южная Корея, где произошла капиталоемкая индустриализация и, следовательно, необходимы кооперативно-капиталистические механизмы распыления рисков, могут быть особенно перспективными случаями для межнационального сравнения активности кругов компенсации.

Для лучшего ее понимания исследователи Японии импортировали многие концепции из более широкой области сравнительного анализа. Настало время, когда интеллектуальный поток должен сменить направление на противоположное. Вопрос о том, как национальные правительства и гражданские общества реагируют на прессинг необходимости развития и глобализации, становится все более важным, и концепция кругов компенсации может помочь дать на него ответы и объяснить их — не только для Японии, но и для всего мира.

Рисунок 1.1. Экономическая борьба после краха

Рисунок 2.1. Круги компенсации — преобладающие модели распределения благ

Рисунок 4.1. Круги компенсации в «королевстве банкиров»

Рисунок 4.2. Банковская и промышленная прибыль в «королевстве банкиров»

Рисунок 4.3. Финансовая либерализация: проблема внутренней политической экономики Японии

Рисунок 5.1. Капитальные инвестиции, цены на землю и соотношение заемных и собственных средств в послевоенной Японии, 1955–2010 гг.

Рисунок 5.2. Доля капитальных инвестиций в ВВП и коммерческие цены на землю, 1955–2010 гг.

Рисунок 5.3. Цены на землю, банковское кредитование и ВВП на душу населения в сравнительной перспективе, 1955–2013 гг.

Рисунок 5.4. Круги компенсации в земельной политике

Рисунок 6.1. Круги компенсации в области поставок продовольствия

Рисунок 6.2. Высокие уровни оценки поддержки производителей в Японии, 1986–2014 гг.

Рисунок 6.3. Высокая цена производителей риса в Японии, 1960–2010 гг.

Рисунок 6.4. Снижение доли риса в сельскохозяйственном импорте Японии

Рисунок 6.5. Падение и подъем фермерства с полной занятостью: фермерские хозяйства с полной занятостью как процент от общего числа фермерских хозяйств

Рисунок 7.1. Сильная традиционная ориентация Японии на я дерную энергетику в сравнительной перспективе

Рисунок 7.2а. Цены на электроэнергию для промышленности ($/МВтч)

Рисунок 7.2b. Цены на электроэнергию для домохозяйств ($/МВтч)

Рисунок 7.3. Японские АЭС

Рисунок 7.4. Расположение АЭС вдоль береговой линии Японии (по состоянию на апрель 2016 г.)

Рисунок 7.5. Круги компенсации в ядерной энергетике

Рисунок 7.6. Влияние Фукусимы на торговый баланс Японии

Рисунок 8.1. Растущий приток иностранных туристов в Японию

Рисунок 8.2. Снижение относительного положения основных японских аэропортов по объему грузоперевозок (по рейтингу)

Рисунок 8.3. Важность Инчхона как транспортного узла для японских городов

Рисунок 8.4. Высокий уровень сборов за посадку в японских аэропортах

Рисунок 8.5. Высокие сборы морских портов Японии за контейнерные перевозки в сравнительном контексте

Рисунок 8.6. Круги компенсации в авиаперевозках

Рисунок 9.1. «Семья» NTT

Рисунок 9.2. Высокая стоимость бизнес-телефонии в Японии

Рисунок 9.3. Снижение доли Японии в экспорте информационнокоммуникационных технологий среди стран ОЭСР

Рисунок 9.4. Традиционные пресс-клубы как круги компенсации

Рисунок 10.1. Общее количество ценных бумаг казначейства США в Японии

Рисунок 10.2. Регулирование и централизация в сравнительной перспективе

Рисунок 11.1. Индекс экономической глобализации KOF, 1970–2012 гг.

Рисунок 11.2. Ранний старт Кореи по обеспечению широкополосного доступа к Интернету

Рисунок 11.3. Низкие цены на широкополосный доступ в Интернет в Корее

Таблица 2.1. Три функциональных варианта кругов компенсации

Таблица 6.1. Размеры японских ферм в сравнительной перспективе: средний размер сельскохозяйственных хозяйств, по десятилетиям (единица измерения: гектар)

Таблица 8.1. Движение средств на специальном счете по улучшению аэропортов, 2010 г.

Таблица 10.1. Вне кругов компенсации: корпоративные характеристики фирм, не входящих в круги

Таблица 11.1. Ограниченные ресурсы и сложная внешняя среда: Япония в сравнительной перспективе

Таблица 11.2. Японские инновационные практики в сравнительном контексте (по рейтингу)

Таблица 11.3. Двенадцать лучших аэропортов мира

Таблица 12. Круги компенсации и их влияние на японскую политическо-экономическую систему