В среду уже с раннего утра Марта ждала его с нетерпением.

Родион позвонил накануне и сказал, что заберет ее к полудню, однако приехал в три. Это было на него не похоже, но все объяснилось просто: задержался в городе, ездил по поручению отца к клиентам, теперь до вечера свободен.

Бабушка рвалась их кормить, дед тащил посидеть под грушей и поболтать — на даче ему не хватало собеседника, но Марта тут же стала торопливо собираться, немного нервничая, и даже попыталась принарядиться — Родион сообщил, что заказал столик в кафе «Дзимму», которое как раз сейчас было в городе из самых модных.

Рядиться, правда, оказалось не во что. Марта натянула мятую, но чистую желтую футболку, тертые джинсы, обула легкие кроссовки, а остальное в сердцах запихала в сумку. «Предупреждать надо, — сердито подумала она, — я бы из дому что-нибудь прихватила… Пижон… А, черт с ним, сойдет и так…»

Родион ожидал ее в машине — бежевом «рено», на котором, едва получив права, ездил сам и возил мать. Иногда отец с неохотой позволял ему взять большой джип, но это случалось крайне редко. Марта знала, что после тенниса у двоюродного на втором месте автомобили. Сама она располагалась на третьем — так он ей однажды и заявил. Учеба на четвертом, карьера на пятом, женитьба на двести двадцатом. «Все разложил по полочкам, как в шкафу…» — ехидно заметила она. «А у тебя что на первом месте?» — полюбопытствовал Родион.

Тогда она промолчала, не призналась, чего бы ей хотелось больше всего.

Марта торопливо расцеловалась с дедом и бабушкой, швырнула сумку на заднее сиденье и забралась на переднее. Родион захлопнул дверцу, не спеша вырулил на проселок, а затем ловко встроился в сплошной поток транспорта, валящего в город по трассе. Ехать было всего ничего, и она сердито попросила не гнать как обычно.

— Что-то случилось, Мартышка? — Он покосился на ее замкнутое лицо, где не осталось и следа от недавнего оживления.

— Потом расскажу. Нам обязательно тащиться в это кафе?

— А почему нет? Там отлично кормят.

— Мы не виделись больше месяца, а тебе лишь бы брюхо набить…

— Как твои сборы?

— Нормально, — буркнула она. — Как всегда. Море, правда, было поначалу холодное. А ты чем тут занимался?

— Отдыхал. Чего это ты такая колючая, сестричка? Кто-нибудь обидел?

— Ты как мой отец — без конца присматриваешься. Меня невозможно обидеть…

— Серьезно?

— Сомневаешься? Осторожнее, там какой-то затор…

— Вижу. Потерпи, сейчас будем на месте.

Скопление машин оказалось всего лишь очередью перед путепроводом, левая полоса которого ремонтировалась. Отстояв свое, они двинулись в веренице машин, на въезде в город набиравших скорость. Пошла городская застройка, проспект, ведущий к центру, коленчатые переулки, и наконец Родион припарковался на стоянке у «Дзимму».

— Прибыли, что ли? Терпеть не могу этот твой общепит… — Марта вздохнула, а Родион наклонился и распахнул дверь с ее стороны.

— Вылезай, старушка, и не сердись, — сказал он. — Могу я немножко поухаживать за тобой? К тому же я действительно голодный. Сумку оставь. Потом смотаемся на корты, там сегодня какие-то соревнования…

Они поднялись по ступеням к стеклянной двери, за которой маячила фигура охранника в белоснежной униформе. Народу в кафе оказалось на удивление много — пестро одетого и по-летнему вальяжного. Родион привычно лавировал между столиками, поддерживая Марту под локоток. Она была рослой девочкой, и со стороны вполне могла сойти за его подружку. Однако когда их усадили за столик и официант принял заказ, сразу стало видно, что Марта — всего лишь подросток, хотя и выглядит старше своих неполных четырнадцати.

Родион отправился мыть руки, а она состроила недовольную гримаску. Теперь придется ждать, пока он неторопливо съест свой кусок филе, ловко орудуя ножом и вилкой, отдаст должное замысловатому салату и соусам, просмакует свою шоколадку, по глотку отпивая густой кофе, и напоследок закажет еще и гранатовый сок. И все это с условием помалкивать, пока он утоляет голод.

Сколько раз уже так бывало! И ни звука, пока их величество не соблаговолит кивнуть: «Давай, выкладывай, сестренка…»

Марта заглянула в меню — оно здесь состояло из двух частей, японской и европейской. Из чистой вредности полезла в японскую и потребовала мороженое со смешным названием «маття айсу». Она понятия не имела, что это такое, и когда принесли что-то бодро-зеленое на квадратном подносике, похожее на овощ, с сомнением поковыряла, попробовала и вдруг почувствовала удивительно свежий сливочный вкус с легкой горчинкой. Там были еще безе и клубника, и добравшись до конца, Марта уже отдувалась.

— Соку хочешь? — спросил Родион, покончив с мясом. — Я бы не отказался. Посидим еще немного…

Она выбрала грейпфрутовый, он — традиционный гранатовый. Официант ушел, и Роман спросил:

— Понравилось мороженое?

— Да.

— Это японский рецепт — с зеленым чаем. А я, знаешь, разлюбил. Меня в твоем возрасте закормили.

— Где это, на Дальнем Востоке?

— Ну. Вообще-то сладости там были редкостью. Зато имелась масса другой еды, о которой здесь понятия не имеют. Например, соевый творог или седло кабарги…

— А кто это? — подозрительно спросила она.

— Маленький таежный олень, — улыбнулся Родион.

— Вот ужас-то, — возмутилась Марта. — Пацифист называется. Так что с мороженым-то?

— А его просто не было. Были всевозможные ягоды, кто-то привозил шоколадные конфеты из Москвы, леденцы, зефир. Но когда мой дед-генерал вышел в отставку и прикупил фазенду, его ближайшим соседом оказался один предприимчивый кореец, женившийся на русской деревенской женщине. У них были лошади и коровы, овцы и прочая скотина. Масса детишек — похожих как две капли воды, и порядочный кусок земли в пойме Уссури. Вот он-то и делал мороженое — сначала для своих, а потом развернул настоящее производство. Его старшие сыновья разъезжали в фургоне по дачным окрестностям, и товар у них улетал в считанные минуты. Ты и представить не можешь, что это было за мороженое! С цукатами, черникой, брусникой, лимонником, актинидией. И даже с фасолью, с имбирем, с творогом! Когда мне приходилось жить у деда, я через неделю ни на какое мороженое смотреть не мог…

— С фасолью? Ты не шутишь?

— Вот тебе святой истинный крест! — Родион ухмыльнулся. — Знаешь, как это делается без всяких там холодильников-морозильников? Берется медная коробка литра на два-три и ведро с колотым льдом, пересыпанным солью, потом…

— Погоди! А где теперь эти твои бабушка и дедушка?

— Умерли. Оба. Дед сломал шейку бедра, споткнувшись в огороде, и через неделю угас, а бабулю мама забрала к нам. Но ей, я думаю, больше не хотелось жить. Она скучала без деда и поспешила за ним, года не прошло. Они все оставили моей матери, и отец перед отъездом продавал за гроши какие-то шевиотовые отрезы, шубы, посуду, мебель, генеральскую черную «Волгу», и даже овчарку дедову продал — тому же корейцу.

— Не промах твой родитель!

— Не тащить же с собой, а бросить жалко.

— А как вы там жили?

— Ну как живут в военных городках? Сериал «Таежный роман» смотрела?

— Нет.

— И не надо. Больше всего мне нравилась там природа. Только слишком сыро, когда начинаются муссонные дожди. Сопки, покрытые кедровником, а у подножия натуральные джунгли, где все подряд перемешано и запутано лианами, в основном лимонником и диким виноградом. Зато зимой, особенно в предгорьях, снегу по шею. Ты когда-нибудь видела такого зверя — харзу?

— Нет.

— А я видел — так, как тебя сейчас. Что-то вроде куницы, только размером с собаку.

— Почему же вы оттуда уехали? — Марта допила сок и теперь нетерпеливо ждала, пока Родион покончит со своим и они наконец-то уберутся отсюда. К тому же ей до ужаса хотелось пописать.

— Я наотрез отказался от военной карьеры. Когда перешел в выпускной класс, осенью у нас с отцом вышел крутой разговор. Он хотел, чтобы я ехал в Хабаровск, в училище, где у него какой-то кореш, майор Фрумкин. А я заявил, что хочу стать хирургом и поеду в Москву, к маминым двоюродным сестрам, которые все как одна врачи. Буду готовиться в мед. Меня отдали в школу на год позже, я шел на медаль, и родители со мной носились как с писаной торбой…

— Но ты не дал себя скрутить?

— Не совсем, — поморщился Родион. — Мама неожиданно меня поддержала. Мы втроем в тот вечер так орали, что разбудили соседей. Он же никого не слышит, кроме себя. Сошлись на том, что к весне решим, где мне учиться — в Москве или поближе. Однако через пару месяцев закрутилась другая история. Умерла бабушка, у отца начались неприятности по службе — какой-то парнишка-срочник застрелился в карауле, потом перевелся во Владивосток один из подчиненных отца и дал против него показания. Военная прокуратура начала проверки. В результате отец подал рапорт и мы двинули сюда.

— Почему не в Москву, ведь там у Инны Семеновны родня, да и тебе…

— А здесь не родня? Отец категорически отказался ехать в Москву, и мама в конце концов уступила. Они дождались, пока я сдам выпускные и получу свое липовое серебро, а через день после выпускного мы распрощались с Бикином… Потом, уже в поезде, отец заявил, что они с матерью считают — лучше бы мне стать экономистом-международником. Знаешь, они так достали меня за этот год своими проблемами, нервами и страхами за свое и мое будущее, что я сдался. Единственное, о чем я их попросил — больше не вмешиваться в мою личную жизнь.

— И держат слово? — Марта поднялась.

— В общем-то, да. Ты куда это?

— В туалет… Все тебе нужно знать. Жди меня в машине.

Когда она вернулась, Родион стоял у входа в кафе, оживленно беседуя с каким-то парнем. У парня в руке был плоский рыжий кейс, а серый пиджак примят на спине.

Марта сразу же забралась в машину — дверь «рено» оставалась приоткрытой. Прошло еще минут пять. Наконец парень кивнул. Они обменялись рукопожатиями, и Родион устроился рядом с ней.

— Это Денис, — сказал он, — мой однокурсник. Подрабатывает в банке. Толковый, не то что я. Обычно держится особняком, а тут неожиданно разговорились. Так что? Едем на корты?

— Может, просто покатаемся?

— Принимается. Хотя в такое время удовольствия от этого мало — час пик. Поехали лучше в парк! — Он свернул на проспект, а через несколько кварталов, у светофора, еще раз — на тихую улочку, ведущую к городскому парку. Место для парковки удалось найти не сразу.

— У тебя когда тренировки начинаются? — спросил Родион.

— С завтрашнего дня. И потом почти ежедневно. В конце августа опять соревнования…

— И я буду занят. У отца скоро юбилей, и мы, в общем-то впервые за эти два года, собираем кучу гостей. Не знаю, зачем ему это понадобилось… Ты чего все время молчишь, Марта?

— Можно взять твои темные очки — те кругленькие, итальянские?

— Само собой.

Она порылась в бардачке, нашла очки в тонкой оправе, протерла стекла бумажным носовым платком и водрузила на переносицу.

— Хочешь, подарю? — Родион наконец нашел куда втиснуться — с торца продуктового магазинчика, между мебельным фургоном и заляпанной грязью «ауди». Заглушив двигатель, он с облегчением откинулся на подголовник. — Пойдем пройдемся немного. Забирай эти окуляры, Мартышка, тебе к лицу…

— У меня свои есть. В сумке. Только искать неохота. Глаза почему-то слезятся. — Марта сидела, глядя прямо перед собой. — Родя! Я вот что хочу тебе сказать… Он меня окончательно достал!

— Кто? — Родион нажал кнопку, чтобы опустить стекло, но со стороны магазинчика донесся корявый мат грузчиков.

Достаточно и кондиционера, подумал он, и повторил вопрос.

— Наш с тобой дядюшка. Валентин Максимович.

Марте эти слова дались с явным усилием.

Родион никак не прореагировал, не переспросил, что случилось, чем же это таким ее достал дядюшка, и Марта, принимая молчание за согласие выслушать, торопливо проговорила:

— Я живу как в тюрьме. Он постоянно за мной следит! Я не могу в ванную пройти без его назойливых взглядов, дурацких словечек, расспросов. Он постоянно врет матери, что я ему хамлю. Что я упрямая неряха, что после каждой тренировки повсюду валяются мои вещи, что я не мою руки перед едой…

— А ты моешь? — Родион смотрел в боковое стекло на «ауди». Дверь соседней машины неожиданно распахнулась, оттуда выглянула растрепанная молодая женщина и мгновенно исчезла, словно ее с силой втащили назад.

— Какое это имеет значение! Он достает меня совсем по-другому. Я еще никому не рассказывала, как в детстве…

— Поехали отсюда, Мартышка, — нетерпеливо перебил Родион. — Что-то мне здесь не нравится. Давай все-таки смотаемся на корты.

Тут подал голос его мобильный. Родион как раз сдавал задом, выворачивая руль, и Марта протянула ему жемчужно-серую плоскую «Нокию», мельком зафиксировав на дисплее слово «Отец».

— Савелий Максимович.

— Выключи, — велел он. — Опять ему что-то понадобилось. Я позже перезвоню.

Однако все вышло по-другому.

Буквально через пару минут телефон снова настойчиво заверещал. Родион прижал его плечом к уху, не убирая рук с руля. Марта сняла очки и откинулась на подголовник — пластик осторожно холодил стриженый затылок.

Дорожка, покрытая серым, плотно укатанным гравием, огибала газон с можжевельниками и форзициями, а затем тянулась вдоль берега параллельно густым зарослям тростника, за которыми и начиналось собственно озеро.

Тростник, пояснил Родион, не скосили специально. Ему предназначалась роль живой изгороди, маскирующей территорию Смагиных от любопытных глаз с воды. Только там, где решетчатый деревянный настил от бани спускался к берегу, в зарослях был прорублен неширокий проход. Настил переходил в прочную кладку из дубовых плах. Над кладкой горбилась дуплистая ива, почти не дававшая тени, а в проходе плясала рябь, слепя солнечными зайчиками. В жаркой дымке над водой маячил противоположный берег.

Мелкие волны поднимали глинистую муть, но дальше вода была чистая, слегка зеленоватая.

Марта успела вспотеть, и ей сразу же захотелось залезть в озеро, но вместо этого она поднялась на кладку и пошлепала к дальнему концу, где были причалены две «казанки» и яркий, цвета яичного желтка, небольшой моторный катамаран. Рядом с катамараном спускались в глубину покрытые зеленью ступени с перильцем. Проход в тростнике здесь расширялся, открывая простор.

Марта заколебалась — соблазн поплавать был велик. Но она знала, как Родион носится с катамараном, подаренным ему отцом сразу после успешной сдачи экзаменов в институт.　

— Отличная у тебя лодка, — начала она, постукивая носком кеда по желтому поплавку с надписью по трафарету «К-435». — А почему у нее такое странное название?

— Это никакое не название, — Родион тут же раздулся от гордости. — Регистрационный номер. А название я так и не придумал. Хочешь, назову «Марта»?

— Этого только не хватало, — фыркнула Марта. — И мотор у него есть?

— Спрашиваешь! — Он спрыгнул с кладки на гулко отозвавшуюся палубу. Катамаран покачнулся. — Только не бензиновый. Бензиновые на наших озерах под запретом. Хочешь, прокатимся?

Она сначала пожала плечами, потом подумала и согласилась.

Родион стал отвязывать чалку.

Марта спустилась на палубу и забралась в углубление кокпита между поплавками. Здесь находились два жестких пластиковых сиденья, рулевое управление и приборный щиток. Как в машине, только кнопок поменьше. Слева, в специальных зажимах, — пара коротких весел с широкими лопастями.

Родион откинул какой-то лючок на палубе, пошуровал в глубине и, отдуваясь, плюхнулся рядом с Мартой.

— Сейчас! — пообещал он. — Держи пальцы крестом.

— Зачем? — спросила она, с любопытством следя за его манипуляциями.

— Затем. Я уж и не помню, когда аккумулятор подзаряжал. Хотя, если он выдохся, никакой крест не поможет.

Он ткнул в кнопку на щитке, и стрелка на круглой шкале прибора качнулась, пошла вправо и встала рядом с зеленой чертой.

— Смотри-ка, — с облегчением произнес Родион. — Девяносто процентов. Хоть на Канары.

Он сунул руку в недра приборного щитка и что-то нажал. Открылся потайной бардачок — там лежали бумажки, обернутые прозрачной пленкой, фонарик и пара резиновых перчаток.

— Что это у тебя? — Марте было жарко, солнце стояло прямо над головой.

— Документы. Тут рыбнадзор лютует, без удостоверения можно залететь. Я человек рассеянный, Мартышка, а матушка моя утверждает, что еще и инфантильный. Знаешь, что это значит?

— Знаю.

Он поднялся, чтобы оттолкнуть катамаран от кладки, а когда образовался просвет между досками и желтым поплавком, сел на место и запустил мотор. Катамаран начал грузно разворачиваться тупым носом к озеру, мотор тихонько ворчал, плескалась вода.

Марта обернулась.

На берегу под ивой сидела неизвестно откуда взявшаяся Наташа. В узком светлом платье и темных очках. Платье было короткое, из-под него были видны острые, плотно сдвинутые колени. Девушка курила, коротко затягиваясь и отгоняя дым от лица узкой ладонью.

Просвет между берегом и катамараном увеличивался. Девушка бросила окурок на влажный песок у края воды и поднялась. Тем временем из глубины участка, из-за стриженого бордюра кустарников, требовательно донеслось: «Ма-арта!.. Марта! Ну куда же ты подевалась?..»

Звала мать.

Но сейчас Марте было не до нее — она ломала голову над тем, что все-таки здесь делает эта девушка. Но на всякий случай подала голос: «Мам, мы на полчасика! Скоро буду!» — не очень стараясь, чтобы ее услышали.

Родион уже вывел свое суденышко из прохода и сворачивал налево. Теперь они шли вдоль полосы тростников, постепенно удаляясь от берега.

С воды озеро казалось гораздо больше, а противоположный берег еще дальше, хотя до него и так было не меньше километра. Стали видны дальние мысы, какие-то заливы и излучины. Шауры отсюда выглядели как шахматная доска с редко расставленными резными фигурами, зато правее, в лощине, толпились какие-то домишки, крытые старым шифером. Они карабкались на склоны и имели такой вид, будто земля вот-вот выскользнет из-под их прогнивших фундаментов, и только зелень садов прикрывала ободранные стены и рассыпающиеся дощатые заборы.

На дальнем берегу синел огромный холм с плоской, будто срезанной ножом вершиной и заросшими склонами, о котором Родион сказал, что там когда-то стоял город, а потом его спалили.

Марта слушала рассеянно и переспросила:

— Кто спалил?

— Татары, я думаю, — сказал Родион, покосившись на нее. — Хотя черт их разберет. Тут всякого народу перебывало за последнюю тысячу лет… Жарко тебе, Мартышка?

Она промолчала. Если смотреть в сторону этого холма, озеро казалось бесконечным. Ну, то есть не бесконечным вообще, а просто не было видно, где оно кончается и начинается следующее, связанное с ним узким проливом.

Марта спросила, где эта протока, не переставая думать о девушке по имени Наташа, хотя ей почему-то помнилось, что «невесту» Валентина звали иначе. Родион указал на дальний мыс, поросший кустарником, и добавил, что за ним начинается широкий и мелкий Гавриловский плес, а там уже и протока в другое озеро. Называется оно Нетечь, а берега у него — сплошное болото и заросли.

На воде задувал ветерок, и было не так душно. Катамаран неторопливо полз по озеру, берега едва заметно поворачивались, и раскрывались все новые пейзажи.

Марта наклонилась, чтобы расшнуровать кеды, и обнаружила, что дно у катамарана решетчатое и сквозь щели решетки видно, как под ними быстро бежит вода, хотя двигаются они со скоростью пешехода. Сбросив кеды, она стащила футболку и шорты и осталась в купальнике. После чего растянулась на палубе позади кокпита.

Палуба оказалась горячей, как сковородка с огня, и пришлось поплескать на нее из озера. Купальник спереди намок, но тут же высох, а вода с палубы бесследно испарилась.

— Это ты в Ялте так загорела? — Родион, обернувшись, пощекотал ее пятку.

— Ну, — проворчала Марта. — Где ж еще? А щекотки я не боюсь, между прочим.

В отличие от большинства рыжеволосых, она любила солнце и легко загорала. Кожа становилась золотисто-бронзовой, без грубой черноты, и никогда не шелушилась.

В другое время она бы порадовалась, что он заметил ее загар, но сейчас Марте было не до того.

Странное у нее было состояние. Подвешенное. Такое бывает, когда думаешь сразу обо всем. И хорошего в этом мало.

Она следила за тем, как медленно приближается большая отмель, заросшая тростником, слушала ровное гудение мотора, видела длинную мускулистую спину Родиона с крупной родинкой, похожей на чернильную каплю. Пахло свежей водой — вдали от берега она была синеватой и очень чистой. Вверху лениво шевелились редкие облака.

Здесь все было по-настоящему. Совсем не так, как в грязноватом и многолюдном Крыму. И с Родионом Марта всегда чувствовала себя надежно — не то что с мальчишками в школе. Те агрессивны, постоянно взвинчены и страшно болтливы. С языка не сходит корявый мат, которым они пытаются обозначить свою набухающую мужественность. Но ничего не выходит — они все равно похожи на кобельков-недоростков, которых псы постарше и позлее шугают от своих свадеб.

Родион никогда не смотрел на нее так, как они, — словно запускают пятерню за резинку трусов. Может, конечно, просто считал ее сопливой девчонкой. Хотя она-то твердо знала, что это не так, и родство, пусть и двоюродное, тут тоже ни при чем.

Тогда почему у нее ничего не получилось, когда она заговорила с ним в кафе о том, что ее так мучило и пугало? И почему так уверена, что к этому разговору больше не стоит возвращаться? В том, как Родион повел себя, было что-то такое… — она не смогла сразу подобрать слово, — что-то такое, будто он и знать об этом не желает.

Но и сама она хороша. Вместо того чтобы четко и ясно описать, как было дело, стала мямлить и запинаться, подыскивать какие-то чужие слова. Должно быть, потому, что в тот день она обнаружила, что внутри у нее есть запретный колодец. И в нем плещется, кружит и тыкается в ослизлые стенки какая-то холодная скользкая рептилия.

В чем причина? Ведь он все чувствует с полуслова, у них контакт. В конце концов он старше и мог бы что-нибудь посоветовать, хотя бы посочувствовать. Ничего подобного — кузен Родя просто закрыл тему. Отстранился. Будто ничего не происходит.

Тогда она обиделась. Словно он ее предал.

С родителями все по-другому, нечего и пытаться объяснить. Мать ни за что не поверит, а отец, как обычно, когда она обращалась к нему со своими проблемами, посоветует не делать из мухи слона.

Внезапно Марта почувствовала, как в горле набухает ком, и уткнулась носом в сгиб локтя, чтобы Родион, случайно оглянувшись, не заметил, что с ней творится.

Катамаран тем временем обогнул тростниковую отмель. Она оказалась похожей на подкову — по другую сторону открылось что-то вроде залива, окруженного стеной тростника, кивающего на ветерке бурыми метелками. Посреди этой заводи стояла на якоре резиновая лодка с одинокой фигурой рыболова в нахлобученной на нос широкополой фетровой шляпе. В нескольких метрах от него в ожидании поживы на волнах покачивалась серая с белым озерная чайка.

Родион сбросил обороты, и катамаран пошел по инерции, описывая дугу. Рыболов разогнулся, помахал шляпой и стал сматывать лесу. Чайка вспорхнула и отлетела подальше.

Когда они оказались совсем рядом, Марта разглядела парня получше: сухой, черный как головешка, белесая выгоревшая рубашка в клетку, длинные волосы скручены в узел на затылке; из-под густых, почти сросшихся на переносице бровей — ярко-синие на смуглом скуластом лице глаза.

Родион стоя ожидал, пока течение поднесет катамаран поближе.

— Как клев?

Вместо ответа рыболов приподнял над водой садок — в нем трепыхалось с полдесятка красноперок в ладонь и подлещик.

— Да! — спохватился Родион. — Знакомься, Володька, — моя кузина Марта. Очень серьезный человек.

— Владимир, — пробасил рыболов, снова приподнимая шляпу. — Вижу, что серьезный.

Они с Родионом были одногодками, но Володя выглядел старше. Марта, стараясь быть вежливой, кивнула и, чтобы не молчать, поинтересовалась:

— Вы ведь тоже живете в Шаурах?

Оба почему-то засмеялись. Вместо Володи ответил Родион:

— В Шаурах, да не в тех. Видала деревню на берегу? Там у Володи бабушка. А вообще-то он городской, хоть и выглядит полудиким. Мы с ним тут уже второй год вместе рыбачим.

— И ты тоже? — удивилась Марта. До сих пор она не подозревала, что Родион рыбак. Даже представить себе не могла его с удилищем или со спиннингом.

— Обижаешь! — ухмыльнулся он. — Могу даже фору кое-кому по этой части дать. Я на Амуре с отцом на калугу ходил! Это тебе не красноперку с плотвой дергать.

Марта не стала спрашивать, что за калуга. Может, Родион ее просто выдумал на ходу.

Парни оживленно заговорили о рыбалке. Ей пришлось толкнуть Родиона в бок, чтобы обратить на себя внимание.

— Как ты думаешь, — спросила она, — ничего, если я здесь немного поплаваю?

Володя взглянул на нее с любопытством.

— А ты, русалка, не того… не утопнешь? Тут метра четыре с лишком, я сам промерял.

Марта только пожала плечами. Поднялась, перешла на правый борт, секунду помедлила, щурясь на пылающую под солнцем рябь, оттолкнулась и без всплеска, по всем правилам, ушла в воду.

Сверху она была теплая, как супчик, но на глубине, метрах в двух от поверхности, находился обжигающе холодный слой — где-то поблизости со дна бил родник. Как раз то, что нужно. Марта перестала грести, на мгновение зависла, а когда ее вытолкнуло на поверхность, глотнула воздуху и спокойным широким кролем поплыла к выходу из залива.

Ледяной ожог и спокойный зеленоватый сумрак под водой все расставили по местам. Теперь она чувствовала себя уверенней. Иногда так бывало перед соревнованиями, в которых ей приходилось участвовать, и тогда она заранее знала, что придет первой.

Марта дважды пересекла заливчик и обогнула стоящие борт о борт лодки. Родион протянул руку. Она выбралась из воды и растянулась на палубе, обсыхая.

— Круто! — уважительно произнес Володя. — Где это ты так научилась?

— В бассейне, где ж еще! — Марта усмехнулась, подставляя лицо солнцу, и вдруг спохватилась: — А нам, случайно, не пора?

— Да уж, — Родион повернул бейсболку козырьком назад и спрыгнул в кокпит. — Деваться некуда. Ты как — остаешься или с нами? — спросил он приятеля.

— А на буксир возьмете? — оживился Володя. — На «резинке» мне отсюда час выгребать.

— Без вопросов. Давай конец.

Володя поднял якорь, опутанный водорослями, отвязал и перебросил конец веревки на катамаран. Родион поймал ее на лету и прикрутил к кольцу на корме. Потом запустил мотор, и они двинулись.

Где-то на полпути Володя крикнул: «Стопори!», и Родион полез отвязывать. Они коротко переговорили — что-то насчет вечерней рыбалки и наживки, и «резинка» начала удаляться, шлепая смешными веслами, похожими на разливные ложки.

— Куда это он? — спросила Марта, когда Родион снова уселся на «шкиперское» место.

— Домой. Если б мы не спешили, я бы его отбуксировал до самой деревни… А ты не хочешь попробовать?

— Попробовать что?

— Порулить катамараном. Это совсем просто.

— Я знаю.

— Откуда?

— Просто запомнила все, что надо делать.

— Сейчас увидим, что ты запомнила! — Он пересел, а Марта, уже успевшая наполовину обсохнуть, забралась в кокпит, устроилась перед приборной доской и крепко взялась за черный двурогий руль, похожий на самолетный.

— Ну а дальше? — с подковыркой спросил Родион.

— Дальше — большая зеленая кнопка, — задумчиво проговорила она. — Потом — белая, поменьше. Теперь — рычажок на руле…

Она уверенно проделала все это, и мотор заработал. Катамаран тронулся, постепенно заворачивая к берегу.

— Выверни руль, — подсказал Родион. — Иначе сейчас врежемся в тростник. А вообще-то — молодец. Я же говорил, что ты умница.

— Когда это ты говорил? — поинтересовалась Марта. Оказывается, управлять большой и тяжелой лодкой совсем не сложно. Ощущение было незнакомое, но приятное. — Ничего подобного я что-то не слышала.

— Вот вы, женщины, всегда так. Слышите только то, что хотите.

— Может, и умная. — Марта прищурилась, направляя нос катамарана в ту сторону, где горела на солнце черепичная кровля дома Смагиных. — Да толку от этого — ноль.

— Почему ты так думаешь?

— Этот самый ум, он только мешает. Тебе не кажется? Все время подсовывает такие вещи, что от них можно просто заболеть.

Она смотрела прямо перед собой, чувствуя, как горячий ветер шевелит уже совсем просохшие жесткие завитки на висках. Разговор, хотела она того или нет, снова возвращался к тому, давнему, который пришлось оборвать из-за Родиона.

— Поэтому я себя и не люблю, — добавила Марта, хмурясь. — А иногда просто терпеть не могу.

— Это нелегко, — пробормотал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Любить себя. Слишком много для этого нужно. Например, перестать чувствовать себя всегда правым. Как мой отец. Вот он всегда прав. На все сто процентов. Думаешь, он счастлив?

— Не знаю, — сказала Марта со вздохом. — Я с ним едва знакома. И правой я себя чувствую редко. Правда, есть исключения…

— Знаешь, что сказал еще один умник? — в его голосе звучало глубокое участие. Это было так неожиданно, что она сбилась и умолкла. — Человек сделан из такого кривого дерева, что из него нельзя выточить ничего ровного. Как ты думаешь, что это может значить?

До прохода в тростнике уже было рукой подать.

— И ты туда же, — вздохнула Марта. — Давай, садись на свое место. Мне еще одеться нужно.

Она натянула шорты и футболку поверх сыроватого купальника, зашнуровала кеды. Нащупала в кармашке лимонный леденец в прозрачной бумажке и протянула Родиону.

Тот отмахнулся — они как раз подходили к причалу, и все его внимание было занято тем, чтобы точно пристроить свою неповоротливую посудину между двумя другими лодками.

Наконец катамаран ткнулся в мостки. Марта выпрыгнула, пригладила волосы и подождала, пока Родион затянет узел чалки, а потом они вместе сошли на берег и стали подниматься по дорожке, которая вела мимо бани, смахивающей на игрушечный теремок, к большому дому.

Федоров торопливо выбрался из-за стола, хлопая по карманам в поисках сигарет, нащупал мобильник дочери, вспомнил, что обещал жене положить его в сумку, но махнул рукой. Кое-кто из гостей в самом деле уже уехал, и под навесом теперь оставалась сугубо мужская компания. Он направился к дому, где, вероятно, сейчас находились женщины, а с ними и Александра.

И сейчас же увидел жену — она сидела на верхней ступеньке у входа. Солнце, уже скатывавшееся к западу, освещало ее замкнутое лицо. Углы губ опущены — Александра явно чем-то расстроена. Федоров не стал вникать — горячо заговорил еще на ходу:

— Послушай, Саша, зачем ты связалась с этим Арсением? Мы что, не можем добраться в город сами?

— И ты туда же! Чего расшумелся?

— Я? — он уже сердился по-настоящему. — Разве я не прав? Этот скользкий тип…

— О чем ты, Сережа? — поморщилась Александра. — Ты, я вижу, слегка перебрал. Сначала Родион на меня наорал, теперь ты возникаешь с какими-то невнятными претензиями.

— Родион? — осекся Сергей. — Как тебя понимать?

— Понимай как знаешь. Порадовал племянничек…

— Так в чем дело?

— «Где Марта? Зачем вы ее отпустили одну?» — «Она не одна, — отвечаю. — С ней Валентин…» — «Ну и что, что Валентин? Они же ничего не смыслят в моторе! Там с аккумулятором неполадки…» — ну, просто как с цепи сорвался мальчишка, я его таким еще не видела. «Успокойся, — говорю, — скоро вернутся. Марта обещала недолго…» — «Чертовщина, — кричит, — а отец куда смотрел?» Тут появляется Инна и прямо к нему: «Родик, отвези, будь добр, доктора в город, он не может остаться, у него срочные дела…» Видел бы ты, как он на нее взглянул! Совершенно не похож на себя…

— Уехали?

— Да. Инна возится с котятами. Двое, третий мертвый… Господи, как я устала от этого дня, Сережа, ты просто не представляешь. Скорей бы наши вернулись — и домой.

— М-да… — запнулся Федоров. — Я, между прочим, Арсения этого отпустил. Должно быть, он уже и уехал… А, плевать — в конце концов, доберемся автобусом.

— Ты, Федоров, в самом деле не в своем уме. — Александра поднялась со ступеньки, отряхивая платье. — Тебе известно расписание местных автобусов? Нет? А я поинтересовалась. Последний — в восемнадцать тридцать пять, из Старых Шаур. Если не успеем, то пешедралом до трассы, а там на попутных. Который час?

— Я без часов…

— Так посмотри на мобильный! — раздраженно воскликнула Александра, которая, как всегда, помнила все до мелочей. — Он у тебя в кармане.

— Семнадцать десять. Если точно — двенадцать минут шестого.

— Ну вот, — произнесла Александра. — Времени в обрез. Дай сюда телефон, я сама отнесу…

Федоров протянул жене мобильник и примирительно проговорил:

— Если Марта задержится, что-нибудь придумаем. Или все-таки останемся ночевать. Утром ведь тоже есть автобусы.

— Откуда мне знать, есть или нет? — отрезала жена. — Ты и твоя дочь… вы оба… — она с трудом сдержалась, чтобы не сорваться на крик — Родион нас определенно не повезет: он заявил, что как только вернется, сразу же отправится на рыбалку, потому что все мы у него уже в печенках. Именно в этих выражениях. И я его отлично понимаю. Здесь я не останусь и Марту не оставлю. Не хочу никого видеть, тебя в первую очередь. Иди-ка, дорогой, с моих глаз! — Она отвернулась с досадой и скрылась в доме.

Только через час он оказался там, откуда, по прикидке, до невидимой лодки было всего ничего — метров двести. Впереди зачернела горбатая заросшая коса, на конце которой бледно мерцал язык голого песка, вытянутый в озеро. Валентин прошлепал через мелководный заливчик и повернул к оконечности косы. Там он остановился, набрал побольше воздуху и отчаянно заорал:

— Э-эй, на борту! Есть кто живой?..

Ответа не последовало, хотя не слышать его не могли — звук широко раскатился по всему плесу и отразился невнятным эхом от дальнего берега.

— Молчат, гниды! — Валентин сплюнул в воду и снова заорал: — Эй, там, на лодке! Отзовись, блин, будь человеком!..

Темнота промолчала и на этот раз. Он дернулся и заметался по берегу, отмахиваясь от комарья и лихорадочно соображая, что бы еще предпринять. Единственный шанс выбраться отсюда улетучивался на глазах — да и был ли он? Наконец ему удалось взять себя в руки. Валентин остановился, вглядываясь до рези в зеленоватую завесу поднимающегося над плесом тумана.

Слева проступали очертания кустов, правее неподвижной массой стоял тростник, слабо колыхаясь при полном безветрии. Впереди угадывалась открытая вода, издевательски подмигивали редкие огоньки на противоположном берегу, а ближе к тростнику, метрах в пятнадцати от него из воды торчала здоровенная коряга — обломок древесного ствола, зализанный волнами.

Валентин выругался сквозь зубы, помянув рехнувшуюся приблудную сучку, и в ту же секунду боковое зрение дало знать: что-то не так. Мгновенно перевел взгляд: черная коряга в воде едва заметно пошевелилась.

Он не сразу поверил себе, но похолодел. И тут же снова уловил смутное движение, облился потом под сырой одеждой и стал шаг за шагом отступать к зарослям.

— Т-ты… — пролопотал он, заплетаясь языком. — К-кто там? Т-ты к-кто такой?

— Кто-кто… — чуть погодя простуженно заперхало с воды. — Лезут тут всякие… Я-то, дурак битый, напугался — рыбнадзор, думаю, все, ща повяжут… Ты какого ляда тут делаешь?

Коряга сдвинулась с места и побрела к берегу, хлюпая забродами и постепенно обретая очертания малорослого мужчины в ватнике и вязаной шапке, надвинутой чуть не до переносья. В двух шагах от Валентина он остановился, оглядел его с головы до ног, только что не обнюхал, и поинтересовался:

— Ну, и откуда ты такой взялся?

— Из Шаур, — Валентина уже отпустило настолько, чтобы связно отвечать. — Заблудился. Лес тут у вас, не поймешь ни черта…

— Лес, — фыркнул мужичонка. — Кошку высечь нечем. Так ты что, из этих, из крутых, что ли?

— Вроде нет. — Рыбак, судя по виду, был местный и попал сюда явно не на летающей тарелке. — В гости приехал, с компанией. Ну, приняли малость, решили прокатиться по озеру… Я и отбился.

— Чего ж они тебя не искали? — в голосе ночного рыбака звучало подозрение.

— Да я это… закемарил, — нашелся Валентин. — Может, и искали. А вас, простите, как звать?

— Это ж еще зачем? — насторожился рыбак. — Ну, допустим, Фомич.

— Ага. А меня — Николай. У вас что, и лодка тут?

Рыбак засопел, порылся в кармане ватника, присел на корточки и чиркнул зажигалкой в горсти. Затянулся короткой сигареткой, пряча огонек за полой, и только после этого спросил:

— Лодка-то зачем?

— Так ясно ж, — еще не веря удаче, воскликнул Валентин. — Мне на тот берег — кровь из носу. Выручай, Фомич, на бутылку дам.

— На бутылку… — недовольно проворчал браконьер, щелчком отправляя окурок в воду. — Туда-сюда часа полтора. Это ж не напрямик — в Шауры твои, считай, километра три лишних веслами махать. А у меня сетки поставлены…

— Я добавлю, — задергался Валентин. — Сколько?

— Сколько не жалко. Не бросать же тебя здесь в самом деле.

Он выпрямился, спустился к воде и полез в самую гущу тростника. Затем появился, волоча за цепь черную низко сидящую плоскодонку. Подогнав лодку к самому берегу, Фомич скомандовал:

— Давай на корму. Только под ноги смотри — днище скользкое, течет, падла.

В лодке были навалены веревки, самодельный якорь, сваренный из арматурного прутка, ржавое ведро и еще какой-то невнятный хлам. Едва Валентин сел, спаситель отпихнул плоскодонку от берега, перевалился через борт и взялся за весла.

Греб Фомич экономно, короткими рывками, без шума и видимых усилий, и лодка сразу же набрала ход. Коса начала быстро отдаляться, и вскоре вокруг осталась одна черно-смоляная, густая с виду и совершенно неподвижная вода, по которой стелились волокна тумана.

Валентин сидел молча, вцепившись в трухлявые борта и боясь пошевелиться, — уж больно хлипкой казалась посудина, но когда через несколько минут перед носом лодки замаячило какое-то светлое пятно, подал голос:

— Эй, Фомич, смотри, там впереди что-то…

Фомич среагировал мгновенно: бросил весла, сбил на затылок вязаный колпак и обернулся, вглядываясь. Плоскодонка по инерции прошла еще несколько метров, и теперь уже можно было различить желтые поплавки дрейфовавшего катамарана.

— Пусто, — произнес Валентин, только теперь понимая, что именно принимал с берега за большую рыбацкую лодку. — Не видно никого…

— Угу-м, — задумчиво отозвался Фомич, загребая левым и обходя катамаран стороной. Никакого удивления он не выразил, будто только и делал, что каждую ночь натыкался на озере на брошенные плавсредства.

— Может, случилось что? — машинально пробормотал Валентин. — И весел нету…

— Ты вот что, Николай… — рыбак умолк, прикидывая. — Случилось, не случилось — не нашего ума это дело. Мы с тобой ни черта не видели и не слышали, если спросят. И лезть туда не след — затаскают. Это ж смагинская посудина…

— Смагинская?

— Ну. Есть тут один такой в Шаурах — полковник. Слыхал?

— Нет, — ухмыльнулся в темноте Валентин.

— И слава богу. С ними только свяжись. В общем, ну ее, эту хреновину. Из тех, что тут понастроились, одни Красноперовы люди как люди. Иван Алексеевич нормальный мужик, ни в чем не откажет, да и Ксения, жена его… Дом у них рядом с полковничьим, забор в забор…

Он умолк, взялся за весла, и катамаран вскоре исчез за кормой, а пара-тройка уличных фонарей на шаурском берегу заметно придвинулась.

— Слушай, — нетерпеливо произнес Валентин. — А в город как теперь по-быстрому попасть? Мне на работу с утра… Автобус еще ходит?

— Последний давно был. Из Старых Шаур. Теперь уже утром, где-то около восьми. А твои-то что же?

— Мои?

— Ну те, с которыми ты, говоришь, приехал.

— А кто их знает. Может, уже свалили. Я так, на всякий случай.

— «На всякий случай» денег стоит. Шлагбаум на въезде в поселок заметил?

— Да.

— Там в дежурке парни. У одного — Виталиком звать — «опель». Деловой, отвезет. Он этим делом подрабатывает. Но такса там — только держись…

Через полчаса плоскодонка ткнулась в берег. Недалеко от воды начинался гладкий, словно проутюженный асфальт, одинокий фонарь поливал его желтым натриевым светом. Слева тянулась бетонная ограда с автоматическими воротами, и Валентин с удивлением опознал ту самую улочку, по которой сегодня в полдень они с сестрой, ее мужем и Мартой катили в джипе Савелия.

Шауры уже спали, во многих особняках окна не горели, и лишь на дальнем конце коттеджного поселка молотила рэповина из автомобильного проигрывателя и слышался шум голосов. Взлетела, вертясь, как психованная, одинокая шутиха, хлопнула и рассыпалась в небе. «Не твои парни гуляют?» — неодобрительно проворчал рыбак, принимая сыроватые купюры.

— Кто их знает, — дернул плечом Валентин, пожимая рыбаку руку. — Спасибо, Фомич. Выручил, не забуду.

Ступив на твердую землю, он обул на босу ногу свои мокрые замшевые «Пакерсон». От пропитанных грязью носков пришлось избавиться еще тогда, когда блуждал в прибрежных зарослях. До ворот усадьбы старшего брата оставалось всего несколько шагов, и только теперь Валентин почувствовал, как устал. Затылок ныл, во рту стояла едкая горечь.

Он оглянулся — ни лодки, ни рыбака уже не было. У озера золотились кроны старых ив, подсвеченные фонарем. Дальше — сплошная темнота, жутковатое пространство открытой воды, которое он только что благополучно пересек. Нехотя Валентин сделал несколько шагов и остановился перед воротами. Тронул холодный рифленый металл, поискал щель, заглянул. И сразу же услышал по ту сторону движение.

Пес Савелия сопел, ожидая его дальнейших действий, но голоса не подавал. Не в вольере, выпустили, — значит, все дома. Окна на обоих этажах темные, только в галерее на первом тлеет рубиновая контролька системы электрозащиты и подмигивают садовые светильники на газоне. Наверное, спят. И девчонка, скорее всего, тоже, потому что если б она не вернулась, все было бы по-другому.

Как она выбралась с противоположного берега, если катамаран по-прежнему болтается посреди озера? Что наплела Александре и Сергею, а может, и Савелию с Инной заодно? Плавает Марта как рыба, это точно, но ведь не вплавь же? Значит, ей была известна какая-то другая дорога. Но откуда, если она впервые в Шаурах? И какую роль во всей этой истории сыграл Родион?

В том, что без Родиона не обошлось, он был твердо уверен — деньги и оружие сказали сами за себя. Вот ему-то она выложит все подчистую, и как себя поведет парень, сейчас не угадать.

В любом случае, звонить в дом к Савелию не хотелось. На всей улице окна горели только у соседей Смагиных. «Красноперовы» — осторожно царапнуло где-то на самом донце. Что-то было связано с этой фамилией, но припомнить не удалось. Ни тогда, когда ее упомянул браконьер, ни теперь.

Да какая разница, отмахнулся Валентин. Сейчас главное — вымыться, привести себя в порядок, выпить чашку кофе и перекантоваться до первого автобуса. Неважно, где и с кем. У соседей не спят, и отлично. Плевать он хотел, что завтра они доложат Савелию о его ночном визите. С утра — домой, хоть несколько часов поспать. Голова все еще трещит, а в понедельник днем опять в рейс на двое суток. С остальным разбираться будем по ходу, когда сестра с семьей вернутся в город.

Он отступил от ворот усадьбы Смагиных и зашагал вверх по улице, уже издали зацепив взглядом зеленую соседскую калитку. Свет горел на просторной открытой веранде — сквозь решетчатую ограду даже с улицы была видна женская фигура в плетеном кресле, а калитка оказалась запертой.

Когда в тишине ночи взорвался звонок, Ксения даже не вздрогнула. И сразу же позвонили еще раз.

Она словно заранее знала и ждала того, кто придет непременно и надавит на кнопку у запертой калитки, прикрытую крохотным жестяным козырьком от дождя. Сначала неуверенно, как бы в сомнении, заранее извиняясь, потом еще раз — уже нетерпеливо и требовательно. Почему именно сюда — ведь свет в поселке мог по разным причинам гореть еще в нескольких домах, не только на их открытой веранде, где она уже не первый час мерно покачивалась в плетеном кресле. С тех самых пор, как поговорила с Савелием Максимовичем по телефону и окончательно убедилась, что девочка, его племянница, так и не вернулась с прогулки по озеру.

Тем не менее этот человек выбрал именно ее дом.

Ксения откинула с колен плед и поднялась, кутаясь в шерстяную, толстой вязки, домашнюю кофту. Щелкнула зажигалкой, прикурила неизвестно какую по счету за сегодня сигарету и направилась к калитке. В висках неотвязно тикали звонкие серебряные молоточки, будто отсчитывая неумолимо убегающее время, мешая сосредоточиться и собраться с мыслями. Когда она открыла, застывший в ожидании перед калиткой Валентин почему-то вполголоса произнес:

— Простите, ради бога, что потревожил в такое время. Не разбудил?..

— Нет, — так же негромко ответила Ксения, внимательно глядя на его осунувшееся лицо и покрытую ржавыми пятнами одежду. — Я не спала.

— Мой старший брат, ваш сосед… У них уже темно, похоже, все легли… Не хотелось поднимать шум… Вы ведь помните меня? Мы виделись на юбилее, днем и вечером… В общем, как-то не с руки появляться у Савелия в таком виде, и все, что мне нужно, — просто немного привести себя в порядок. Такая досада… отправились на прогулку, подвел мотор… А на том берегу я заблудился, и после этого…

— Идемте в дом, — она прервала его на полуслове, голос звучал ровно: будто ответила рассеянному прохожему, который спросил о какой-то мелочи, а не впрямую набивался на ночлег. — Нет проблем. Только постарайтесь не шуметь, чтобы не разбудить мужа. Иван Алексеевич вчера выпил лишнего и может неправильно расценить ваш визит.

Распахнув калитку, Ксения отступила, пропуская Валентина. Затем обогнула его и зашагала впереди по плитам дорожки к дому. За спиной прозвучал короткий хрипловатый смешок, в котором слышалось некоторое облегчение, и она без труда догадалась, что ночной гость совершенно не заинтересован в том, чтобы, кроме нее, кто-то еще узнал о его появлении в поселке.

Потому что Марта, уплывшая вместе с ним на катамаране, так и не вернулась. Ни тогда, когда она звонила соседям, ни позже. Чтобы окончательно удостовериться в этом, Ксения даже поднялась на второй этаж в свою спальню — оттуда как на ладони просматривались дом Смагиных и лужайка перед ним. Последними, кого около полуночи она увидела идущими со стороны озера, были Савелий Максимович и его сын Родион.

Именно тогда она все окончательно поняла, накинула кофту и спустилась на продуваемую ночным ветром открытую веранду. Включила свет, опустилась в кресло-качалку, закутала ноги пледом и принялась ждать.

Валентин объяснил свое появление в нескольких словах — и Ксения, конечно же, не поверила ни одному из них. Да она и не собиралась ни о чем допытываться. Просто пристально следила за каждым его движением сухими от бессонницы глазами. Ему были выданы чистое мохнатое полотенце, крем для бритья, нераспакованный «Жиллет» и пара щеток — для обуви и платяная. После чего поздний гость осторожно, держа при этом двумя пальцами за задники перемазанные грязью замшевые туфли, пробрался в ванную. Ступни у него оказались заметно большего размера, чем полагалось бы при таком росте.

В ванной он провел больше получаса; за это время Ксения сварила кофе и настрогала бутербродов. Умытый, до блеска выбритый, с мокрыми волосами, Валентин накинулся на еду с жадностью, словно оголодавший пес. Брюки ему удалось кое-как отчистить, а вот пятна на светлой рубашке пришлось застирывать, и теперь она подсыхала на плечиках над плитой. Окно кухни было распахнуто в сад, в него угрюмо заглядывала августовская ночь.

Выйдя из ванной и повозившись с рубашкой, он уселся за стол как был — голый по пояс, и она избегала смотреть на его сухощавый безволосый торс, обтянутый бледноватой веснушчатой кожей с многочисленными розовыми родинками на груди и между лопаток. Лишь его руки — с неожиданно рельефно выступающими мускулами и рыжеватым пушком, сгущающимся на запястьях в настоящую поросль, — время от времени притягивали ее взгляд. Тогда, например, когда ей пришлось встать со своего места, чтобы долить ему остывшего кофе.

Наполнив чашку, Ксения села напротив на кухонный табурет и снова закурила — привычное действие как бы очерчивало границы ее личного пространства. И сразу же поняла, что Валентину это не по нутру, что он с трудом терпит курящих женщин.

Но и за язык его никто не тянул — он сам заговорил о том, что произошло с ним и девочкой. Вначале монотонно, невыразительно, будто продвигаясь по минному полю и опасаясь сделать неверный шаг, подыскивая нужные слова, а потом — все смелее и тверже.

— И чего нас понесло в сторону этого Гавриловского плеса, что за причуда такая — до сих пор не понимаю! Дурость какая-то…

Он как будто сокрушался, винил себя. Ксения, прекрасно разбиравшаяся в местной топографии, и сама понимала, что новичку не стоило пускаться в такое далекое путешествие на неуклюжей плавучей игрушке, тем более под вечер. Мало-помалу он добрался до того момента, когда мотор катамарана забарахлил, — и тут его голос зазвучал уверенно, даже слегка раздраженно:

— Слава богу, мы как раз были в двух шагах от берега. — Он сделал короткую паузу и впервые с момента своего появления здесь быстро и пристально взглянул на Ксению, будто проверяя ее реакцию. — В общем, я принял решение… и племянница, конечно же, согласилась со мной…

— Да, конечно, — кивнула она, выдержав его взгляд. Глаза были прозрачные, как виноградины, и лживые до дна. — Незавидная ситуация, я понимаю…

— В общем, кое-как выбрались на берег… — Валентин усмехнулся и отодвинул опустевшую чашку. — Местность незнакомая, телефон взять я не догадался, думал, вся эта затея — на час-другой, не больше. От катамарана никакого проку, потому что весла остались дома, и никто из нас даже не обратил на это внимания… — он замолчал и снова посмотрел на Ксению. Однако на этот раз как-то неуверенно.

— И что же потом? — спокойно спросила она.

Он начал что-то возбужденно объяснять, а она вдруг перестала слышать и понимать. В ушах зашумело. Слева над височной костью толчками, с нарастающей силой, запульсировала боль.

Ксения коснулась кончиками пальцев ледяного виска, потерла, прикрыла ладонью глаза и не увидела, как Валентин мгновенно насторожился. Теперь он уже ни на миг не отрывался от ее лица.

— Почему же вы не пошли вместе? — глухо спросила Ксения.

— Не мне вам объяснять, какие подростки упрямые…

— Все равно нельзя было бросать девочку на берегу одну. Это неправильно.

Валентин пренебрежительно отмахнулся:

— Правильно, неправильно… Спит ваша девочка давным-давно и видит десятый сон. Вы понятия не имеете, что это за характер! Повздорили мы, как водится, из-за пустяка — в какую сторону повернуть, чтобы выбраться. Я предлагал идти вдоль берега. Говорю: встретим кого-нибудь, люди подскажут. А Марта уперлась и ни в какую — нужно в чащу, через лес, там должна быть дорога… В конце концов развернулась и ушла. Так что не я ее, а сама племянница меня бросила. Что ж мне — силком ее волочь? Я разозлился, плюнул и пошел, как собирался. И оказался прав. Наткнулся на рыбака, тот переправил меня в Шауры. Правда, вот — перемазался весь, угодил в болотину… Благодаря вам возвращаюсь… в человеческий облик, так сказать, — голос Валентина напрягся.

Ксения снова потерла ноющий висок, провела рукой по волосам и, не глядя в его сторону, потянулась к пачке «Мальборо», лежащей рядом с пепельницей на кухонном столе.

— Вспомнил! — вдруг с облегчением воскликнул Валентин, перехватывая ее запястье и крепко сжимая. — Мы тут беседуем, а меня все допекает: где же это я с вами раньше виделся? И вот — вспомнил! В поезде, в двухсотсемидесятом, Севастополь — Санкт-Петербург. Я работал проводником, а вы ехали с мальчиком. И точно таким же жестом пригладили волосы, когда я принес чай… Верно?

— Отпустите руку, — негромко проговорила Ксения.

Он мгновенно разжал пальцы.

Она взяла сигарету и, щелкнув зажигалкой, проговорила:

— Да. Больше того, Валентин Максимович, мы с вами вместе полночи разыскивали по всему поезду этого мальчика, моего сына. Его звали Тимур, и он исчез, когда я неожиданно заснула. А этого со мной никогда не случалось, и не могло случиться просто так.

— Что, вы говорите, произошло? Я как-то смутно припоминаю…

— Ох, только не надо лгать! — устало остановила его Ксения. — Все-то вы отлично помните… И не повышайте, пожалуйста, голос. У меня болит голова, к тому же разбудите мужа… Вы сами сказали, что узнали меня. — Она закашлялась и погасила сигарету. — И происшествие было не из тех, чтобы смутно припоминать, поскольку дело касалось непосредственно вас. Ребенок бесследно исчез из вагона, который вы обслуживали, причем один, без напарника. Тот, по вашим словам, загрипповал, и вам приходилось управляться за двоих. Это я тоже почему-то запомнила… А когда проснулась после полуночи и не обнаружила рядом Тимура, то сразу же постучала в ваше купе. И вы, Валентин Максимович, мне мгновенно открыли, хотя перегон был длинный и в других вагонах проводники спали. Скажу сразу: я помню всю эту кошмарную ночь по минутам, по секундам. Мы с вами в поисках Тимура прошли от головы до хвоста состава, осматривая плацкартные вагоны, каждый туалет, тамбур, служебку, все закоулки, прислушиваясь, не донесется ли детский голос из-за запертых дверей в спальных вагонах, а вы тем временем настойчиво убеждали меня не поднимать шум до утра. Мол, мальчик обязательно найдется, уснул где-нибудь, набегавшись. Однако я все-таки бросилась к начальнику поездной бригады… Вообще-то, в тех обстоятельствах вам следовало бы вышвырнуть меня на насыпь вслед за Тимуром. Потом туда же отправить наши вещи — и дело с концом. Шито-крыто. Могли бы спокойно отдыхать…

— Что за чепуха? Простите, не припомню, как вас зовут?

— Ксения… И вы все время твердили: Ксения, не плачьте, успокойтесь, все будет хорошо, мальчик найдется. Где-нибудь спит, утром все образуется. И впрямь образовалось…

— Но я-то тут при чем? — вскинулся Валентин. — Действительно, мы с вашим сынишкой немного поболтали о том о сем, когда вы задремали. И я вам об этом говорил. Он расспрашивал о поездах… В последний раз я его видел, когда мальчик отправился в ваше купе, а я начал мыть стаканы и прибираться. Верхний свет был погашен, горели ночники. Потом я заперся у себя в служебном купе — нужно было слегка вздремнуть перед длинной стоянкой в Запорожье, я же один на весь вагон. Тут вы и постучали… Все это я подробно изложил в рапорте начальнику пассажирских сообщений, а затем следователю транспортной прокуратуры. Меня вызывали несколько раз, пока шло расследование. Разве не было доказано, что это просто несчастный случай?

— Кого интересует это вранье? — не выдержав, закричала Ксения. — Несчастный случай! Это вы убили Тимура. Столкнули его на рельсы, потому что… Потому что мой сын просто не мог самостоятельно открыть дверь тамбура, и уж тем более высунуться из нее на ходу! Вы убийца, и можете не сомневаться, рано или поздно я это докажу…

— Богом клянусь! — Валентин вскочил, с грохотом отшвырнув стул. — Это несчастный случай, я не имею к нему никакого отношения. Вы просто сходите с ума, Ксения!

— Я не верю вам, — судорожно вздрагивая, проговорила она. — Ни на грош. Я только одного не могу понять: зачем? Зачем вы это делаете? Кто вы такой? Сначала Тимур, теперь эта несчастная девочка, Марта… Может, и другие… Не молчите, ответьте мне: почему?..

Валентин был в полной панике. Растерянно глядя на мгновенно распухшее и подурневшее лицо Ксении, он лихорадочно подыскивал какие-то слова, чтобы успокоить женщину. Проклятый идиот! И дернуло же его сунуться именно в этот дом! Почему он сразу не узнал ее среди гостей Савелия? Эта полоумная вбила себе в голову дурацкий бред и не оставит его в покое… Теперь их уже двое против него — девчонка и Ксения. Не зная, как выпутаться из этой ситуации, он все еще продолжал стоять на месте, вцепившись побелевшими пальцами в трубчатую спинку кухонного стула.

Выручил его хозяин дома.

Иван Алексеевич, в пестрых пижамных штанах, грузно возник на пороге, протирая припухшие с похмелья глаза, и, слегка заплетая языком, осведомился: «Что тут з-за шум, Ксюша? Ты п-почему не спишь?» Женщина стремительно бросилась к двери. На ходу она обернулась к Валентину и процедила сквозь зубы: «Убирайтесь отсюда! Чтоб духу вашего не было!»

Не дав мужу толком осмотреться, она вытолкала его в коридор и, плотно прикрыв двери, повела в спальню. Там, сама уже едва держась на ногах, она проговорила, прилагая огромные усилия, чтобы голос звучал мягко и убедительно:

— Вечно тебе чудится шум, Иван! Спи, я просто вышла попить. Сейчас вернусь, только погашу свет…

Когда она снова вошла в кухню, Валентина там уже не было. Он словно растворился в густом и плотном ночном воздухе; лишь над плитой покачивались пустые плечики, на которых сохла его рубашка. Ксения сняла их, держа двумя пальцами, как зачумленные, осторожно положила на подоконник, закрыла окно и придвинула стул к обеденному столу.

Она ничего не слышала: ни шагов, ни щелчка автоматического замка калитки. Он просто метнулся на улицу, прикрыв за собой, и на этом — все!

Мучительное сожаление охватило ее. Теперь она никогда не узнает о последних минутах жизни сына. И будет вечно терзаться проклятыми вопросами, на которые никто никогда не даст ответа…

Бормоча: «Дура полоумная! Не трогал я твоего мальчишку, пальцем не коснулся…» — Валентин обернулся и со злостью пнул ногой калитку. Маслянисто щелкнул замок.

Куда теперь? Стоя спиной к ограде участка Красноперовых, он растерянно озирался в полной темноте. Фонари в поселке уже не горели, но на востоке мутно серело. Успев заметить, как на веранде и во всем доме, куда его занес слепой случай, погас свет, Валентин повернул и зашагал вверх по улице, смутно припоминая дорогу. Где-то через квартал асфальт кончится и широкая бетонка сама приведет его к шлагбауму и посту охраны. А если пойти в другую сторону, рано или поздно он окажется на автобусной остановке в Старых Шаурах…

Никакой вины перед Ксенией он не чувствовал. Мальчик был замечательный — умненький, доверчивый, живой, лукавый и страшно подвижный. У него и в мыслях не возникло… просто протянул руку, погладил по смуглой, тугой, с темным румянцем щеке… Убийца? Никто бы не посмел так его назвать, даже знай он всю правду. Судьба в мелочах повторила, заново проиграла, теперь уже без его участия, то, что случилось давным-давно, когда он еще только начинал на Транссибе.

Распахнутая дверь тамбура, мокрая тьма, свист в ушах и грохот колес, в котором начисто глохнет любой, даже самый отчаянный вопль…

Ядовитый вкус наслаждения он помнил и сегодня, хотя прошло уже столько лет с той ночи, когда ему точно так же пришлось остаться в вагоне одному. Но не по собственной воле — его напарница Оксана тайком сошла в Омске делать аборт и лишь на обратном плече маршрута вернулась — зеленая, как недозрелый крыжовник, и едва волочащая ноги.

Пацан сел после Тюмени, на разъезде, где стояли всего минуту, с билетом до Перми. На вид ему было двенадцать, не больше, но позже выяснилось, что на самом деле он на пару лет старше. Его никто не провожал. Нутром Валентин мгновенно почуял, что в засаленной сумке подростка — серьезные деньги, что это курьер, безымянная пешка в чьем-то бизнесе, скорее всего, связанном с дурью. А ближе к ночи он взял мальчишку в оборот — не из-за денег, хотя позже все-таки пришлось их забрать, а от сумки избавиться.

Полупустой вагон несся, когда в запертом служебном купе щуплым куренком этот дурачок трепыхался у него в руках, шипя бессмысленные ругательства и размазывая слезы по грязному, перекошенному гримасой лицу. Потом трусливо заныл, но в конце концов притих, они даже попили чайку с карамельками и мирно разбежались бы покемарить, если бы поезд на перегоне между Тюменью и Екатеринбургом то и дело не останавливался. Стоянки были короткие, по две-три минуты. В вагон лезли без билетов какие-то тетки с мешками, похмельные работяги и желтые молчаливые китайцы с горами баулов. Пакостный отрезок. Когда все опять затихло, он направился в тамбур с веником — прибрать грязь, которую нанесли садившиеся ночью пассажиры.

Тот паренек, вытянувшись, как струна, неподвижно стоял в тамбуре, глядя в темное стекло двери. Там отражалось узкое бескровное лицо с провалами на месте крепко зажмуренных глаз. Кровь снова бросилась Валентину в голову, он отшвырнул веник, цепко сгреб мальчишку за тощее плечо правой, а левой стал лихорадочно возиться с мелкими пуговицами — на новых форменных брюках, плохо пошитых, неудобных в ходу, молний еще не полагалось. От возбуждения Валентин едва не потерял сознание — и все-таки получилось!

Только когда все было кончено, расслабленный и слегка ошалевший, он дал слабину.

Пацан достал его своими сопливыми угрозами, истерикой и отчаянием, смешанным со страхом, что все может повториться еще не раз, а до Перми далеко. Но даже не это, не то, что он совершенно не сопротивлялся, — все последующее произошло неожиданно и заняло считанные секунды. Валентин, больше уже не обращая внимания на парнишку, распахнул входную дверь вагона, чтобы вымести мусор. Поезд, гремя и раскачиваясь, мчался, а каким-то поддатым работягам с нефтепромыслов вздумалось под самое утро подымить в тамбуре соседнего вагона. Мальчишка дернулся туда, сделал едва приметный шажок, крикнул, — ничего не оставалось, как вытолкнуть его навстречу несущейся в темноте насыпи…

Ну вот — наконец-то Валентин понял, куда двигаться. Поначалу ошибся, его занесло в какой-то тесный переулок, окончившийся тупиком и бесноватой овчаркой, с хрипом кидавшейся на проволочную ограду. Но теперь он точно знал, где шлагбаум, — под ногами стелились гладкие бетонные плиты, а далеко впереди желтел свет в окне будки охраны.

…Сына этой Ксении звали Тимур. Все точно. И на первый взгляд не было ничего общего с тем, давним, почти забытым.

Поздним вечером они сели вдвоем в его вагон — на южных направлениях он предпочитал работать в плацкартных. Места у женщины с мальчиком оказались в первом купе, сразу за служебным. В том, где обычно до самого отправления держат броню по линии Минобороны, МВД и спецслужб.

Две нижние полки — красивая синеглазая молодая женщина в пестром открытом сарафане и непоседливый мальчик лет восьми в майке и шортах. Оба загорелые, довольные, слегка утомленные проводами, напутствиями и объятиями шумного татарского семейства. Горбоносый бровастый старик татарин — Валентину он запомнился как-то отдельно — о чем-то без конца клокотал, кивая клювом, как сердитый ворон.

Он сразу почувствовал к обоим пассажирам симпатию. Молодая женщина осталась в вагоне, а ее сынишка спрыгнул на перрон… «Тимур, вернись немедленно!» — крикнула она, тут же появляясь в тамбуре. «Там же дышать нечем, мама, — запротестовал мальчишка. — Жарища! Я пока постою на перроне с проводником…» — «Не волнуйтесь, — посмеиваясь, произнес Валентин, — я пригляжу за парнем. До отправления еще девять минут…»

Ксения неохотно скрылась в вагоне, а он спросил у парнишки, умеет ли тот играть в шахматы. «Еще бы! — ответил Тимур, взглянув надменно. — А что?» — «Приходи ко мне в купе, когда освобожусь, сыграем, у меня есть дорожные. Купил во Владивостоке…» — «А вы и там бывали?» — оттаял мальчишка. Валентин кивнул. «Приду! Расскажете про Тихий океан?» — сверкнули жемчужные влажные зубы и улыбка во весь рот…

Когда отправились, все пошло обычным порядком: билеты, постельные комплекты, беготня по вагону; но что заставило его, обычно такого осторожного, тщательно обдумывающего на людях каждое слово, каждый шаг, потерять голову? Какой демон толкнул бросить таблетку в стакан с чаем, который заказала Ксения, а затем настороженно вслушиваться, что происходит в соседнем купе?

Тимур, когда мать уснула, сыграл с Валентином пару партий в шахматы, проиграл, заскучал и отправился чистить зубы. Потом улегся на свою полку, уже застеленную Ксенией чистой домашней простыней поверх сыроватого железнодорожного комплекта, но тут же вскочил. Валентин был ни при чем — мальчишке не спалось. Такой уж он уродился: любопытный, непоседливый и вездесущий. В следующие полчаса он буквально замучил его расспросами: что и зачем в вагоне, почему не работает это и отчего нет того-то. Опять ненадолго прилег, свет уже был погашен, стемнело, а на первой же стоянке выскочил к нему на перрон и больше не отходил…

«Тут я и слетел с резьбы, — поморщился Валентин, невольно ускоряя шаг. — Завелся, как последний пидор. Ведь говорил себе: затихни, не надо этого, ты разве не помнишь, что было за Тюменью? А в Бикине? Забыл, почему тебе пришлось валить оттуда? Как собственный брат чуть не уложил тебя из нарезного ствола своего штуцера?..»

Он остановился, озираясь и бормоча под нос, — нервы зашкаливали, но пост у въезда в Шауры отсюда был уже хорошо виден.

…Не отходил. Вцепился, как клещ: «Ну мне совсем-совсем не хочется спать, дядя Валентин, честное слово! Я еще побуду в тамбуре с вами, чуть-чуть… А можно эту дверь открыть? Ну пожалуйста, я только монетку брошу, на память… Ух ты, здорово, — земля едет!..»

И он, битый-перебитый дурень, повелся, пошел на поводу, и у кого — у настырного малолетки! После тяжелой духоты вагона, где, как всегда, не работала вентиляция, свежий воздух будто начисто выдул мозги. Трепещущая на ветру легкая маечка, влажный разрез яркого рта, восторг в черных глазищах, взмах смуглого кулачка с зажатой монеткой, которую Тимур добыл из кармашка шортов… черный проем за приоткрытой тяжелой дверью… Уже ничего не соображая, он обхватил мальчишку за плечи, притиснул к себе горячей спинкой — такого крепкого, шелковистого, слегка припахивающего детским потом. И тут щенок неожиданно вывернулся, бешено зыркнул и выкрикнул: не смей меня трогать, ублюдок проклятый! Оттолкнул Валентина обеими руками, слегка подался назад, нога в пляжном шлепанце соскользнула с рифленого стального порожка и… все. Исчез. Как никогда не бывало.

После истории с Тимуром он больше года ни на кого не мог смотреть. Словно ослеп и оглох — так потрясла и испугала его эта нелепая смерть. А тогда сил хватило только на то, чтобы разыграть спектакль перед Ксенией, отвести ей глаза, и на продуманное вранье во всех инстанциях, с которыми пришлось иметь дело. А потом постараться все забыть.

Тем более что совсем рядом у Сергея и Александры подрастала Марточка, племянница, и неторопливая охота за ней с каждым днем становилась все более волнующей и острой. К тому же он привязался к ней по-настоящему…

Теперь нужно с ходу отключить поток бессвязных мыслей и образов, выкинуть всю лишнюю беллетристику из головы и собраться. Это он умел как никто — освоил еще в интернате, давным-давно. Если бы не научился, одному богу известно, где бы был теперь.

Перед шлагбаумом находилась слабо освещенная площадка. Свет был и в застекленной будке, где, по идее, должен дежурить охранник. Когда Валентин приблизился, откуда-то выскочила желтая дворняга и преградила ему путь, показывая слюнявые клыки. Он попробовал двинуться — пес залаял, и пришлось остановиться.

Наконец из будки показался охранник — здоровенный детина в камуфляже и со складной дубинкой на поясе. Вспыхнул мощный фонарь, луч уперся прямо в глаза Валентину. Он слепо заморгал, оставаясь на месте. Одновременно рука в брючном кармане торопливо отделяла от скрученных тугим роликом баксов купюру.

Называть свое настоящее имя он не собирался. И историю свою опять чуток подправил — до встречи с местным браконьером. Будто бы приехал с приятелями, остановились на той стороне озера, выпили, заблудился, мобильный остался в машине, позвонить парням не получится, потому как наизусть номеров не помнит… Может, можно с кем-то договориться, чтобы отвезли в город — утром на работу, облом…

Охранник хрипло, до хруста в челюстях, зевнул, прищурился на предрассветное небо и сказал: «Сто».

— Что сто? — не понял Валентин.

— Зеленых, — коротко ответил детина.

Он кивнул и услышал: «Жди здесь…»

Пес, настороженно следивший за переговорами, сразу потерял к нему интерес.

Пока его не позвали к вынырнувшему из сумерек со стороны поселка синему «опелю» с тонированными стеклами, Валентин успел сбегать в лесок и облегчиться. После чего отделил еще одну купюру и сунул в задний карман брюк. Осталось, следовательно, две девятьсот. Главной удачей было то, что он, где бы ни был, держал ключи от дома при себе — это стало привычкой еще в ранней юности.

Охранник сгреб сотню. Дверца распахнулась, и Валентин погрузился в темное, мягкое, пахнущее какой-то тропической чепухой нутро «опеля». Впереди в подголовник водительского кресла был надежно впаян крепкий, коротко стриженный молодой затылок. Звучала негромкая музыка.

Как только машина тронулась, Валентин прикрыл глаза и едва не прослезился. Покой и блаженство — вот и все, что он сейчас чувствовал. До самого города он продремал и ответил лишь на единственный вопрос, с которым к нему обратился водитель: на какой улице его высадить.

Валентин Смагин так никогда и не узнал, что тот, кто за какие-то сорок минут доставил его в город к самому подъезду их с Александрой квартиры, — один из племянников мужа Ксении Красноперовой. Старые Шауры буквально кишели их многочисленными родичами. Однако самому Ивану Алексеевичу начиная с той ночи надолго стало не до родни. То, что творилось с женой, испугало его до полного отрезвления.

Он редко позволял себе лишнее, однако накануне на юбилее Смагина не смог отказать полковнику с его бесконечными «еще одну, чтоб не ржавело». Слишком уж нервничал сосед, так что временами и не узнать. Обычно деловитый, подтянутый, быстрый, полковник производил впечатление человека уверенного и всегда уравновешенного, но сегодня что-то было не так. Мутное напряжение витало в воздухе пополам с тревогой и напускным радушием. С трудом пережив вместе с женой собственную трагедию, Иван Алексеевич такие вещи чувствовал моментально, однако чужих тайн знать не желал и всячески избегал сложностей в отношениях с неблизкими ему людьми. Жизнь представлялась ему ясной, простой и печальной; у него была прочная крыша над головой, приличная работа и женщина, которой он был предан. Все остальное его не касалось…

Погасив свет на веранде и в кухне, Ксения вернулась в спальню и начала раздеваться, почему-то швыряя вещи на пол, что было совершенно не похоже на нее. Поначалу Иван Алексеевич подумал, что жена все еще раздражена его вчерашним перебором. Поэтому, преодолевая головную боль и резь в желудке, он попросил не сердиться на него — так уж вышло, Смагин настаивал, беспрестанно наполнял рюмки, а он не мог противиться, впав в какой-то тупой столбняк.

— Ксюша! — окликнул Иван Алексеевич. — Ну, ты уж, дорогая, не сердись на меня, безмозглого…

Жена стремительно обернулась, и в свете ночника он увидел ее залитое слезами и сведенное судорогой бледное, как стена, лицо. Широко открытым ртом Ксения хватала воздух, не в силах произнести ни слова. Он отшвырнул одеяло, вскочил и бросился к ней.

Такое уже бывало. Впервые — после похорон Тимура, потом изредка повторялось, но не часто, и он знал, что делать. У нее внезапно останавливалось дыхание, судорога перехватывала горло, начиналась аритмия, холодели конечности. Необходимые лекарства, прописанные врачом, у которого Ксения последние двенадцать лет наблюдалась, были под рукой. Иван Алексеевич опрометью бросился к тумбочке, где обычно хранились шприцы.

Приступ ему удалось снять, и довольно быстро, однако то, что произошло потом, повергло его в полное замешательство. Он не знал, что предпринять, потому что жена повела себя совершенно необычно. Вместо слабости после приступа, смущенной улыбки и медленно возвращающегося румянца, за чем обычно следовал неглубокий, но целительный сон, Ксения, по-прежнему бледная, полураздетая, с лихорадочно блестящими глазами, начала метаться по комнате, время от времени разражаясь хриплым смехом. Наконец, остановившись, она выкрикнула: «Воды, дай мне пить!» и, всхлипнув, снова заходила из угла в угол.

Иван Алексеевич кинулся в кухню за минеральной, вернулся, подал стакан, жена жадно осушила его, позвякивая зубами о тонкое стекло, и глухо произнесла:

— Все, меня больше нет, я ухожу к сыну, прощай!

— Ксюша, тебе нужно прилечь, — жалобно начал он, — тебе станет легче, лекарство поможет, все пройдет… А я завтра побуду с тобой, никуда не поеду. Немного погуляем, сходим к озеру…

— Что ты мелешь, Иван? — она взглянула на него, презрительно морщась. — Все эти годы я искала его, понимаешь? И вот — нашла. Сам нашелся… И ничего не смогла сделать, даже просто уничтожить не сумела. Варила кофе, подавала бутерброды…

— О чем ты говоришь, милая? — растерялся он.

— Ты не догадываешься? Ну конечно, тебе никогда ни до чего не было дела… Только что здесь побывал убийца нашего сына… — Ее тоскливый взгляд остановился на чем-то позади мужа, но когда Иван Алексеевич попытался осторожно обнять ее за плечи, Ксения резко вздрогнула и оттолкнула его руки. — Уйди, ради бога. Не трогай меня. Убирайся!..

Он растерянно вернулся в кухню, чтобы снова наполнить водой стакан. Нужно дать ей снотворное; он знал, где лежат таблетки, которые она тайком от него пила. На столе стояла пустая чашка с остатками кофейной гущи, пепельница полна окурков, Иван Алексеевич опустошил ее и поставил в мойку вместе с чашкой. Кофе… — подумал он, — если Ксения пила его среди ночи, это вполне могло спровоцировать приступ. А мысли о сыне ее и без того никогда не покидали.

Прежде чем направиться в спальню, Иван Алексеевич поднялся наверх, отыскал в блокноте номер телефона врача и, совершенно позабыв о времени, позвонил в город. Несмотря на то что часы показывали четыре двадцать, его выслушали. Врач подробно расспросил о состоянии своей пациентки и какие именно препараты принимала Ксения. Потом, подумав, добавил:

— Вот что, приезжайте-ка вы, голубчик, прямо с утра. Часов в девять. Я уже буду в клинике, и для вашей жены найдется местечко. Давненько мы с ней не видались…

Ивану Алексеевичу почудилось, что из спальни донесся какой-то вскрик, он с трудом уловил слова врача и попросил повторить.

— Попробуйте успокоить жену, дайте ей обычной валерьянки, а с утра — прямо ко мне. В девять, как договорились…

Ксения, к его великому облегчению, больше не металась, а смирно лежала на своей половине кровати, свернувшись калачиком. Она тихо плакала, время от времени бессвязно вскрикивая. И ничуть не сопротивлялась, когда Иван Алексеевич приподнял ее, повернул родное, но неузнаваемое лицо к себе и вложил в закушенный рот несколько желтых таблеточек. Жена покорно, хоть и с трудом, проглотила, запив водой.

Он укутал ее пледом, поставил будильник на шесть тридцать и лег рядом, зная, что сна больше не будет.

Ксения вскоре затихла, подтянув свои круглые смуглые колени почти к подбородку, — как ребенок в материнской утробе. Напоследок она пробормотала и вовсе несуразное. Что-то вроде: «Марта, детка, ну где же ты бродишь?..»

5

В тот момент, когда Валентин усаживался на корме старой плоскодонки, Марта уже жалела о том, что сгоряча утопила его мобильный. По крайней мере, она могла бы позвонить Родиону. Ему, и никому другому, потому что возвращаться в Шауры она не собиралась, а номер Родиона помнила — в конце две семерки и два нуля. Он подсказал бы, как отсюда выбраться, и, возможно, понял бы, зачем она все это сделала.

Она еще не решила, как поступить дальше, но когда перед ней в темноте поочередно всплыли бледные лица матери и отца, внезапно вспыхнула, до боли стиснула кулаки и пробормотала: «Сделайте одолжение, оставьте меня в покое хотя бы сейчас!..»

О Валентине она больше не думала — почему-то была уверена, что все-таки добилась своего. Его просто больше нет. Как будто, пытаясь поймать прыгающим кургузым стволом пистолета его фигуру, она метила не столько в него самого, сколько в тот образ, который сидел глубоко внутри нее, вызывая непроходящую тошноту.

Далеко позади на берегу остались плед, который ей сейчас очень пригодился бы, какая-то еда и ее старая зеленая бейсболка с вышитой надписью «Oxford». Но возвращаться ради этого не стоило, а пытаться отыскать катамаран, который течение унесло неизвестно куда, уже бесполезно. Хотя, если бы она знала, где он болтается, доплыть туда ей ничего не стоило.

С катамараном вышло то же, что и с мобильным: она оттолкнула его от берега, ни секунды не размышляя, чтобы окончательно, как ей казалось, отрезать Валентину путь к возвращению. И если бы сейчас кто-нибудь спросил Марту, чего, собственно, она пыталась добиться, затевая всю эту странную и опасную игру, которая могла кончиться совсем иначе, она бы не смогла подобрать точных слов, чтобы дать ответ или просто описать свое состояние. Потому что в ее совсем не книжном лексиконе просто не было слова «отчаяние».

«И вы тоже, пожалуйста, — уймитесь!» — приказала Марта тупым спазмам, время от времени принимавшимся терзать низ ее живота. Кровь, так испугавшая ее поначалу, больше не текла, но чувствовала она себя по-прежнему раненой и разбитой. Но не беспомощной, и точить слезы по этому поводу не собиралась. Хорошо еще, что в заднем кармане шортов нашелся носовой платок. Он тоже промок, но, тщательно отжав, Марта затолкала его в мокрые трусики, что, по крайней мере, на какое-то время дало ощущение безопасности. Если бы ей сейчас предложили загадать желание, оно оказалось бы очень простым.

Странная штука — человеческие отношения в этом мире, подумала она, чувствуя, что вот-вот ее начнет бить дрожь. Сырая одежда, туман с озера, тьма, клубящаяся в зарослях, — вполне достаточно. К тому же быстро холодает. Однако она не позволила дрожи овладеть собой. Не имело смысла трястись, когда от нее требовалось совсем другое. Она пока еще не знала, что именно. Но мысль, которую она поначалу отбросила с тем же омерзением, с каким отбрасывают гусеницу, свалившуюся за шиворот, снова вернулась.

Чужой сказал правду. А это значит, что теперь все по-другому. И даже сама она больше не та Марта, которую она знала, а кто-то совсем не похожий на нее. Не известный даже ей самой. Может быть, она наделала кучу ошибок, но, так или иначе, перемены уже произошли, и с этим ничего не поделаешь. На мгновение она почувствовала жалость к тем, кто остался в поселке. Особенно к отцу — а как еще его называть? Он всегда относился к ней с неловкой нежностью, защищал от резких, порой совершенно необъяснимых и часто несправедливых нападок Александры, которые только теперь получили свое объяснение. Все встало на свои места. Просто у нее никогда не было собственного ребенка — вот в чем дело. И Александра всегда была против нее, Марты.

Она вздрогнула — в зарослях картаво и неприязненно вскрикнула какая-то птица. Не сейчас. Лучше пока спрятать мысли об этом подальше, чтобы потом во всем разобраться. Первым делом нужно найти какую-нибудь тропу в этих зарослях, которая рано или поздно приведет ее к дороге, пусть хоть проселочной. А там будет видно. Но для того, чтобы туда войти, нужен был толчок, что-то более сильное, чем простой страх заблудиться окончательно.

У воды Марта всегда чувствовала себя спокойнее, чем где-либо. Это была ее собственная стихия, как у какой-нибудь там русалки, но такой вода стала только после того, как она сумела окончательно преодолеть себя.

Внезапно Марта вспомнила один из недавних вечеров дома, когда за ужином в кухне собрались все, и ей было велено не тащить свои бутерброды в комнату, а посидеть «по-человечески». Дядюшка Валентин жевал энергично (чего стоила одна эта его гнусная манера раскрошить котлету и перемешать с макаронами, поливая кетчупом пополам с майонезом!), и вдруг принялся раздраженно жаловаться на грубость и неряшливость племянницы, на отсутствие у девчонки уважения к старшим и прочее в том же роде.

Александра подняла брови, взглянула исподлобья и тут же взялась ее щучить. Марта буквально задохнулась. Не от обиды, а от того, что невозможно никому рассказать, что вытворяет здесь этот тип в то время, когда их нет дома. Ни малейшего шанса. Ни один из них не поверит и не поймет, как день ото дня ей все страшнее оставаться с ним наедине. Если бы они любили ее по-настоящему, если бы были настоящими родителями — разве посмели бы усомниться, что она говорит правду? Тем более что даже в тот вечер налицо были улики — синяки на запястье: он перехватил ее, вывернувшись из-за угла в прихожей, и впился цепкой обезьяньей лапой. Имелся и фиолетовый след от болезненного щипка пониже плеча, старательно спрятанный под рукавом футболки.

Внутри у нее будто что-то оборвалось, а в голове разом, перебивая друг друга и путаясь в словах, закричали десятки призрачных голосов. Марта почувствовала, что у нее вот-вот начнется истерика. Она вскочила со своего места так стремительно, что едва не опрокинула табурет, оттолкнула тарелку и вихрем вылетела из кухни, понимая, что от этого Александра заведется еще больше, но ей уже было на все наплевать.

Марта пронеслась через прихожую, рванула входную дверь и выскочила бы на улицу, но кто-то уже запер замок, а ключей под рукой не оказалось. Мать закричала, чтобы она немедленно вернулась и извинилась, но Марта шмыгнула в свою комнату, повернула рычажок защелки, шагнула к окну и крепко прижалась лбом к холодному черному стеклу, в котором плавали мутные отражения мебели и обоев.

Это длилось ровно секунду, пока она думала о том, не разбить ли ей это стекло головой, вспоров осколками лицо и горло, чтобы хотя бы такой ценой, в крови и боли, вырваться из проклятого заколдованного круга. После чего на мгновение потеряла сознание и очнулась сидящей на полу, тесно прижавшись к холодным ребрам батареи отопления и глядя на щель в паркете, забитую мелким сором.

Такое с ней случилось только однажды и больше не повторится. Никогда.

А сейчас ей следовало позаботиться о себе.

Марта прикусила губу и поднялась с трухлявого ствола, на котором все еще сидела. Помахала ладошкой темному озеру, отвела ветку, норовившую хлестнуть по глазам, пригнулась и нырнула в непроглядную гущу зарослей.

В раннем детстве она считалась бесстрашным ребенком. Есть робкие и осторожные с самого рождения, а есть и такие, которые готовы доверять всем без разбору: незнакомым людям, собакам, кошкам, лягушкам в луже и даже сердитым ежам на даче. Марта помнила себя такой года в четыре, но потом что-то сломалось, и теперь она знала причину. Правда, кое-что от той младенческой безрассудной храбрости, с которой она могла кинуться к обвешанному цепями чужому ротвейлеру и с восторженным визгом обнять за шею чудовище, натасканное пьяницей-хозяином на смертоубийство, — осталось.

Поэтому, продираясь в духоте и паутине среди перепутанного бурелома, оступаясь и цепляясь за первую попавшуюся ветку, чтобы остаться на ногах, тараща запорошенные глаза — лишь бы не потерять первоначальное направление, Марта твердо верила: рано или поздно заросли останутся позади. Должно же это когда-нибудь кончиться? Сейчас ей не было дела ни до колючего малинника, ни до вымахавшей в ее рост крапивы, ни до собственных ободранных коленок и горящих щиколоток. Слепое упорство толкало ее вперед, и ни малейшего страха она не испытывала. Темнота и чаща были на ее стороне, заодно с нею и ее одиночеством.

На самом деле вся эта путаница приозерной растительности тянулась метров на триста. Как только начался подъем, заросли поредели, уступая место смешанному лесу. Марта с облегчением вдохнула пропитанный запахами грибниц и лиственной прели воздух — здесь можно было хотя бы выпрямиться, тьма казалась не такой плотной, а вверху между спящими верхушками деревьев прорезались отдельные звезды. Нужно было только не спешить, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму и не споткнуться о корень.

Это ей удавалось довольно долго — почти четверть часа она продолжала двигаться через лес, который, как казалось, становился просторнее, а стволы дубов и ясеней все более массивными. Пока вдруг не почувствовала странную вещь — будто босиком ступила с толстого ковра на гладкий пол. Лиственная подстилка, в которой тонули ее разбухшие от воды кеды, кончилась: теперь Марта стояла на плотно утоптанной и довольно широкой тропе, смутно мерцающей между обступившим ее с обеих сторон подлеском.

Она остановилась, сверяясь со своим представлением о направлении, в котором ей следовало двигаться, и почувствовала разочарование. Тропа шла параллельно берегу Гавриловского плеса. А ей нужно совсем не туда. Это значит, что придется искать какую-то другую. Возможно, она ответвляется от той, на которой она сейчас стоит, и ведет к настоящей дороге. Вопрос только в том, где она и куда повернуть теперь — направо или налево?

Марта поколебалась и выбрала направо. Теперь ходьба не требовала никаких особенных усилий, но уже совсем скоро она почувствовала, как ночной холод начинает до нее добираться. Она обхватила себя обеими руками, хотя толку от этого не было никакого, и сцепила зубы. Через какое-то время тропа повернула, вроде бы удаляясь от озера, и Марта воспрянула. Однако, вильнув, та вскоре вернулась к прежнему направлению.

Она уже была готова огорчиться, но в ту же секунду забыла обо всем. В стороне от тропы внезапно мелькнул проблеск света. Сперва Марта не поверила себе. Это не было похоже ни на автомобильные фары, ни на уличный фонарь. Неяркий, колеблющийся свет то усиливался, выхватывая из темноты деревья до самой кроны, то словно припадал к земле, оставляя только смутный багровый отсвет.

Марта застыла. Костер — вот что это такое. Костер в лесу, который кто-то поддерживает, а значит, там вокруг есть люди или, по крайней мере, один человек. Но стоит ли сломя голову мчаться прямо туда? Что, если этот человек — тот самый, в которого она еще совсем недавно выстрелила?

Так это или нет — неизвестно. А ей во что бы то ни стало надо понять, как выбраться отсюда. Выяснить, где дорога, если та вообще существует. Поэтому все равно придется идти.

Налетел порыв ночного ветра, принес с собой далекий запах озерной воды. Под ногами затанцевали тени ветвей, и Марта непроизвольно вздрогнула.

«Соберись с духом», — сказала она себе, не сводя остановившегося взгляда с красноватых отблесков на стволах в стороне от тропы. И это ей почти удалось.

Марта свернула с тропы и, стараясь двигаться бесшумно, углубилась в лес. С полсотни метров она одолела благополучно, но тут прямо перед ней оказалось несколько раскидистых кустов орешника. Зарево костра трепыхалось за ними, очерчивая каждый лист, как на рисунке тушью. Она немного подождала, прислушиваясь, — и до нее донеслись голоса. Два-три мужских и один женский — пронзительный, немолодой. Женщина засмеялась — будто кто-то распахнул дверь с ржавыми петлями, и умолкла.

Марта опустилась на четвереньки и ползком обогнула куст. Подобралась к ближайшему узловатому стволу и замерла.

То, что она увидела, напомнило ей один странный сон, который повторялся не раз. Во сне она шла по карнизу на отвесном краю глубокой зеленой долины. Внизу струилась спокойная речка, вроде бы смеркалось. Справа, за краем карниза, склон обрывался глубоко вниз, так что туда даже взглянуть было жутко, и Марта старалась не смотреть. Слева была шершавая стена, впереди карниз сворачивал, исчезая за скальным выступом. Она делала несколько шагов, огибала выступ, и перед ней открывалась просторная площадка, над которой нависал горный массив. И вся нижняя часть этого массива была, как кусок старого сыра, испещрена отверстиями пещер. Устья некоторых из них подсвечивались таким же трепыхающимся заревом, как и то, которое она сейчас видела впереди. Оттуда — в ее сне — совершенно точно исходила опасность.

Почему Марта это знала — неизвестно. Однако горло ее мгновенно становилось сухим и шершавым, как пустыня, сердце начинало выпрыгивать из груди, а спина замерзала. Она делала назад шаг, другой, нащупывала босой пяткой край карниза, коротко вздыхала — и одним упругим толчком отрывалась от каменистой почвы, сразу проваливаясь в глубину пропасти, на которую только что боялась даже смотреть. Спиной вперед, запрокинув голову к небу. Уже в падении она переворачивалась на живот, и воздух подхватывал ее, как вода в бассейне. Теперь нужно было только слегка помогать себе руками, чтобы по длинной пологой траектории скользить над долиной по направлению к зеленеющим вдали холмам и чувствовать себя свободной и счастливой.

Единственным человеком, которому Марта рассказала об этих странных снах, был Родион. «Растешь, Мартышка, — покровительственно заметил он, посмеиваясь. — Так со всеми бывает. Я тоже раньше летал». — «Да нет, — отмахнулась Марта. — Я не о том. Как ты думаешь, кто в этих пещерах?» Родион только пожал плечами — мол, какая разница. Детские страхи…

Поляна перед ней, озаренная светом костра, походила на одну из пещер, которые она видела во сне. Сумрачный свет костра озарял кроны деревьев вверху, превращая их в плотный, тяжело нависающий свод. Свет шел не только от костра, но и еще от одного источника — небольшой, похожей на муравейник печи с низко расположенным отверстием топки. В ней бушевал огонь. Рядом грудой были навалены какие-то тазы, скрученные обломки труб, рваные листы алюминиевой обшивки и старые раскладные кровати с ободранным брезентом. Вокруг костра сидели на корточках трое мужчин и женщина в драповом пальто с поднятым воротником, скрывавшим ее лицо. Мужчины передавали из рук в руки двухлитровую пластиковую бутыль, а женщина, которая только что смеялась, теперь как будто дремала, слегка покачиваясь.

Неожиданно один из мужчин поднялся, направился к печи, заглянул в отверстие сбоку и стал бросать в раскаленное жерло куски труб, пустые банки из-под пепси и пива, расплющенные кастрюли. Потом выпрямился и вразвалку зашагал прямо туда, где пряталась Марта. Женщина позади него встала, попыталась сделать несколько шагов, но запуталась в полах пальто, упала и затихла. Мужчина даже не оглянулся.

Марта изо всех сил втиснулась в мшистую землю, мгновенно утратив способность думать и даже дышать. Мужчина остановился в пяти шагах от нее. Она могла видеть только темные провалы его глазниц, смотревшие прямо на нее. Остальные черты лица смазывали пляшущие тени. Массивный силуэт с обвисшими плечами и непомерно длинными, как у орангутанга, руками, широкие лопатообразные кисти, куцая куртка с распахнутыми полами… В следующую секунду Марту накрыла волна тяжелого звериного запаха: мочи, застарелого алкоголя, протухшего чеснока, закисшей от грязи одежды.

Ее внезапно охватил такой ужас, какого она не испытывала никогда в жизни. Марта не шевелилась, чувствуя себя мухой, запутавшейся в паутине, — что-то вроде полуобморока. И при этом не могла оторвать глаз от темной фигуры. Невозможно было даже представить, что можно разлепить пересохшие непослушные губы, заговорить, обратиться к этому жуткому существу, что-то спросить.

Мужчина продолжал стоять, ничего не предпринимая.

— Эй, Костян, что там с дровами? — крикнули от костра.

— Тут кто-то есть, — негромко произнес мужчина, слегка наклоняясь вперед и снова устремляя взгляд туда, где пряталась Марта.

— Глючишь, старый, — у костра услышали и засмеялись. — Тащи давай. Это тебя с тех дурных колес ломает. Дозу держать надо, ты ж не пацан…

Мужчина потянул носом, молча нагнулся, легко подхватил за комель здоровенный сук и поволок за собой. Но на полпути остановился, бросив ношу, и снова подозрительно уставился туда, где заканчивался крут, очерченный светом костра и самодельной плавильной печи.

Марта дрожала всем телом. Если б он сделал хоть шаг в ее сторону, она бы закричала. Однако этого не случилось. Мужчина снова взялся за валежину и, грузно ступая, враскачку зашагал к печи. Женщина у костра зашевелилась, попробовала встать, но у нее не получилось. Тогда она снова уткнулась в траву, скорчилась, поджав колени, и натянула ворот своего необъятного пальто на голову. Один из тех, что оставались у огня, поднялся, потряс ее за плечо, но, ничего не добившись, отошел. Чуть погодя послышались тупые удары топора, ругань и треск обрубаемых веток.

Это было на руку Марте. Она развернулась и бесшумно проползла те несколько метров, что отделяли ее от кустов орешника. Трава и прелая листва были неожиданно влажными — за время, пока она сидела за стволом, успела выпасть роса.

И только очутившись за прикрытием, она разрешила себе встать на ноги, хотя еще не до конца верила, что вот так просто удастся покинуть это странное место. Марта сделала шаг, другой, оглянулась — и, больше не в силах сдерживаться, пулей помчалась в ту сторону, где, по ее предположениям, осталась тропа.

К счастью, та оказалась совсем рядом. Марта свернула налево и продолжала бежать, не разбирая, что у нее под ногами, до тех пор, пока не сбила дыхание и не почувствовала острую резь в боку. Никто ее не преследовал. Она уже плохо представляла, где находится, но никак не могла остановиться, хотя и чувствовала, что нужно взять себя в руки и сориентироваться.

Вся ее жизнь до этой минуты прошла в городе, и инстинкты ее, за исключением, наверно, только инстинкта выживания, были городскими. Еще никогда ей не приходилось ночевать под открытым небом, и она только понаслышке знала, как определить направление по звездам. Но и звезд уже не было видно — длинные полосы облаков постепенно затягивали просветы между верхушками деревьев. От росы ее футболка и шорты, начавшие было подсыхать, снова промокли, и, чтобы не замерзнуть совсем, нужно было непрерывно двигаться. Постепенно все, что она видела на поляне, начало казаться ей жутковатым, но не имеющим отношения к реальности видением.

Еще с полчаса Марта торопливо шагала по едва различимой тропе среди шевелящихся теней, когда пришла неожиданная удача. Она едва не прозевала развилку, и прозевала бы, если б ее внимание не привлек короткий столбик с номером лесного квартала. Сразу за ним от ее тропы, к которой она уже как бы и привыкла, ответвлялась другая — почти под прямым углом.

Марта остановилась, секунду поколебалась — и повернула.

Вскоре она уже шла по проселку, где в колеях на суглинке проступали отчетливые оттиски автомобильных протекторов. Лес незаметно кончился, стало немного светлее, вокруг лежала неровная луговина с темными кулисами лесополос и отдельных рощиц. Ощущение открытого пространства просто опьяняло. Неизвестно, сколько еще предстоит пройти, но, по крайней мере, эта дорога куда-то ведет, у нее есть начало и конец, и теперь больше не нужно ощупью, как слепой котенок, блуждать в лесу, гадая, в какую глушь заведет тропа.

Твердый суглинок сменился пушистой пылью, но конца проселку все еще не предвиделось. Ни впереди, ни по обе стороны дороги не было видно ни единого огонька, словно Марта оказалась на необитаемом острове, и лишь на северо-западе у горизонта висело пыльное зарево над огромным городом. Так далеко, что казалось миражом.

Еще через полчаса до нее донесся звук автомобильного двигателя — слабый, как жужжание насекомого в спичечном коробке. У горизонта мелькнула полоска света и исчезла. Марта попыталась ускорить шаг, но ноги словно онемели, их приходилось переставлять одну за другой, как ватные. Свинцовая усталость давила плечи, ныла и мерзла спина, веки опускались сами собой, она беспрерывно спотыкалась; если бы не злость на себя, оставалось только плюхнуться на обочину и разреветься.

Вот уж чего Марта не могла себе позволить.

Начало понемногу светать, когда проселок, заложив напоследок петлю, выполз на асфальтированную трассу, обсаженную по сторонам тополями и шелковицами. Перед тем по трассе пронеслись еще две машины, из них одна грузовая.

Но теперь, когда она уже стояла на обочине настоящей дороги, ее охватили сомнения.

В чем дело? — спросила себя Марта. — Чего проще — поднять руку и проголосовать. У тебя есть деньги, целых сто долларов, пусть они ворованные и отсыревшие, а сама она похожа на огородное пугало. Сейчас это неважно. Через час она будет в городе, который лежит где-то там, куда убегает эта гладкая черная лента, шелковисто поблескивающая в предутреннем полумраке.

Наконец она поняла — все дело в страхе. В страхе оказаться в замкнутом пространстве автомобиля наедине с другим человеком, скорее всего, мужчиной.

«Просто подожди, — сказал спокойный голос внутри, похожий на голос Родиона. — И не торопись. Всегда найдутся варианты».

Марта послушалась. Сошла с обочины, пересекла, охая от боли в икрах, глубокий заросший кювет и укрылась за стволом старого тополя. Еще слишком темно, чтобы ее можно было легко заметить, зато дорога отсюда видна на протяжении нескольких сот метров.

Ждать пришлось довольно долго. Шоссе оставалось пустым. Потом из-за дальнего поворота вынырнули фары. С натужным гулом пронесся тяжелый черный внедорожник, и Марта даже не пошевелилась в своем укрытии. Затем протрусил пикап «мицубиси» с пластиковой лодкой в кузове и исчез, подмигивая тормозными огнями. Почти сразу за ним — ржавый серый «фольксваген», набитый битком, да еще и с мешками на багажнике. Оба направлялись в город.

Пауза, после которой на асфальте появился серебристый открытый двухместный BMW, показалась ей бесконечной. За рулем сидела молодая женщина. Марта ринулась вперед, споткнулась в кювете, и пока выбиралась оттуда, машина поравнялась с ней, слегка вильнула и пронеслась мимо. Марта вскарабкалась на обочину, отчаянно замахала руками, пытаясь обратить на себя внимание, и закричала: «Подождите, ну подождите же! Остановитесь, пожалуйста!»

Она завороженно смотрела вслед маленькой спортивной машине, которая даже не подумала сбавить скорость и обогнула ее, как бродячую собаку. Свободно отброшенные назад светлые волосы женщины-водителя плескались на утреннем ветру.

Поэтому Марта и не заметила, как в двух шагах от нее затормозил сверкающий хромом мотоцикл — настоящее чудовище. Затянутый в клепаную кожу парень, чье лицо пряталось под светофильтром шлема, уперся высоким ботинком в обочину, повернулся и, не произнеся ни слова, протянул ей точно такой же черный яйцевидный шлем, какой был на нем.

— Это еще зачем? — еще не опомнившись, сердито спросила Марта.

— Кокос, — буркнул владелец хромированного чудища. — Надевай. Только справа не садись — примета плохая.

Марта нацепила шлем, обошла мотоцикл, забралась на высоко поднятое заднее сиденье, которое показалось ей довольно удобным, и обеими руками ухватилась за обтянутую кожей скобу. Двигатель выстрелил, как из гранатомета, и взревел. Ее швырнуло назад, мотоцикл набрал скорость, и все вокруг понеслось вкривь и вкось, как спятившая кинолента. Уже на ходу водитель обернулся и прокричал сквозь слитный грохот мотора:

— Тебя как зовут?

— Марта.

— Ты вся мокрая…

— Я знаю.

— Ну, и куда тебя везти?

— В город.

— Я понял, что в город. Ты где живешь, Марта?

— Не важно! Все равно я домой не поеду…

Мотоцикл вдруг замедлил ход и затормозил на обочине.

Марта напряглась. Парень поднял щиток шлема, повернулся и несколько секунд внимательно ее изучал. Лицо у него было простецкое, курносое, с конопушками и белыми, словно сожженными перекисью, бровями. И гораздо моложе, чем ей поначалу показалось. Наконец он кивнул и произнес:

— Ну ясно.

Потом переспросил:

— Это точно?

— Да, — подтвердила Марта, чувствуя, как ее снова начинает лихорадить. — Точнее не бывает.

— Тогда едем к Елизавете, — сказал парень. — В багажнике свитер. Надень.

— А кто это — Елизавета? — спросила Марта.

— Моя подружка, она тебя…

Конец фразы откусил и унес ветер, потому что стрелка спидометра уже уползала за сто пятьдесят.

На повороте она оглянулась — словно надеялась увидеть позади тех, с кем ее маленькая озябшая душа так мучительно рассталась этой ночью.

Но там, конечно же, никого не было.

Конец первой книги