«Символ веры» выходит за рамки заурядной литературного произведения и представляет собой беспристрастное изображение жизни хобо во времена Великой депрессии. Условия существования хобо, бродячих рабочих, изгоев общества, были очень суровыми: им приходилось пробавляться воровством, когда к тому вынуждала бедность, а разжившись деньгами, они напивались в стельку и устраивали драки как друг с другом, так и с полицейскими.
Являлись ли они преступниками? Был ли у героя «Символа веры» прототип?
v 1.0 — выделение произведения
v 1.1 — скрипты, правки ProstoTac
Непринужденно развалившись на берегу реки, с полсотни обитателей самодельного дощатого сарая, представлявшего собой классический американский спальный барак, внимали Морфи. Он проклинал консервную фабрику, ее управляющего, ее оборудование и мизерные размеры оплаты труда. Вокруг него собрались обычные сезонные рабочие. Они слушали выступавшего с той особой сосредоточенностью, которая так притягательна в простых людях, будь то американский индеец, зулус или «хобо».
Но когда Морфи закончил, один из них зашелся от хохота.
Любая форма сосуществования немыслима вне определенных обычаев, каждому слою общества присущи свои каноны. Естественно, законы джунглей — это одно, а законы светского приема — совсем другое, но они, безусловно, существуют и имеют непреходящее значение для всех тех, кто им подчиняется. Если вы «хобо», странствуете в поисках работы, то вправе ковырять у себя в зубах чем угодно и когда угодно, но вот похвалить своего работодателя вы не можете — ни словом, ни делом; равно как и не можете возразить тому, кто вздумает поносить условия труда на вашей фабрике. Как и большинство существующих законов, эти, согласитесь, тоже базируются на здравом смысле.
И вот теперь с полсотни мужчин на берегу не просто взглянули на того, кто рассмеялся, — о нет, они обратили на него взоры, исполненные праведного классового гнева, кары, что грозит всем нарушителям неписаного рабочего кодекса. Их лица просто пылали негодованием, суля ослушнику жестокое наказание. У всех собравшихся как по команде возмущенно поднялись брови, засверкали глаза, а губы вытянулись в тоненькую ниточку.
— У тебя проблемы, паренек? — потребовал ответа Морфи, смуглый верзила, произносивший слово «пролетариат» так, как некоторые произносят «серафим». — Или ты считаешь, что эта фабрика — приличное место?
Весельчак извернулся, с наслаждением почесался спиной об острый сучок, отходивший от пня, на котором он сидел, и молчал, покуда всем вокруг не показалось, что ответить ему нечего. Сюда, на консервный завод у Дикой реки, он прибыл совсем недавно, его спешно прислали из Балтимора на выручку: томаты, после довольно долгого запоздания, вдруг разом созрели, и администрация фабрики не на шутку испугалась, что управиться с помидорами при обычном ритме консервирования не удастся.
— Мне случалось встречать заведения и похуже, — изрек, в конце концов, новичок с неподражаемой наглостью варвара, не испытывающего и тени неловкости перед лицом общественного неодобрения. — Но сдается мне, следующее место окажется просто ужасным.
— Ты это о чем?!
— Да ведь я ничего такого не говорю! — Речь чужака лилась легко, непринужденно. — Но уж кое в чем знаю толк. Побудете здесь еще немного и сами все увидите.
Никто не понял, что он имеет в виду. Но простые люди не спешат с вопросами. Разговор перекинулся на другую тему, и о чужаке забыли.
Озорник отправился на работу в стерилизационную, где с полдюжины американцев и столько же поляков кипятили в огромных железных чанах только что закатанные банки с томатами.
Мужчина был довольно упитанным коротышкой, с округлыми темно-красными глазами над пухлыми щеками, когда-то багровыми, но благодаря загару ставшими апельсинового оттенка. Его небольшой нос задорно устремлялся к небесам, а припухлость на нижней губе, выдававшая в нем любителя нюхнуть табачку, заставляла уголки рта приподниматься, отчего казалось, человек всегда улыбается. Он старался держаться прямо, выгнув грудь колесом, а при ходьбе подпрыгивал, чуть ли не на каждом шагу высоко вздергивая пятку. В общем, это был мужчина лет сорока пяти, отзывавшийся на имя Фич и постоянно хмыкавший себе под нос, когда таскал обитые сталью ящики с грузовика в стерилизационную и обратно.
После того как возмутитель спокойствия удалился со сборища у реки, всем вспомнилось, что, едва появившись на фабрике, он стал вызывать у всех ощущение некоей странности. Однако никто, даже сам Морфи, не смог бы растолковать, в чем же она заключалось.
— Псих, — изрек Морфи, что отнюдь не прояснило ситуацию.
Фич явно знал какой-то секрет, правда, хранил его при себе и говорил мало: как и все остальные, он не отличался изысканностью речи, — да и молчание его было столь же двусмысленным, как и слова. Нет, тайна сквозила во всем его облике — в развороте по-мальчишески круглой головы, в огоньках, озарявших карие глаза, в том, как он говорил в нос, и даже в том, как забавно надувал щеки, когда расплывался в улыбке. Фич явно обладал ироничным и даже злобным умом, критиковавшим все, что попадалось на глаза. Он выработал своеобразную манеру поведения — рассеянность вкупе с нарочитой серьезностью. Такую частенько демонстрируют занятые папаши по отношению к своим чадам и их увлечениям. Слова, жесты и обычная внимательность Фича почти не скрывали его озабоченности чем-то другим, что вот-вот должно было свершиться: он словно выжидал, пока у него родится очередная острота.
Фич и Морфи работали рядом. С самой первой ночи, проведенной в бараке, между ними возникла враждебность, причем ни один из них не стремился сделать шаг к примирению. А через три дня она лишь упрочилась.
Был ранний вечер. Рабочие, как обычно, бесцельно слонялись между постройками и берегом реки, готовясь в скором времени отойти ко сну. Фич заглянул в барак, чтобы взять из-под матраса жестянку с нюхательным табаком. Когда он вошел, Морфи как раз произносил очередной монолог.
— …Конечно же, нет, — разглагольствовал он. — Не кажется ли вам, что Господь, уж если он есть и в самом деле столь могуч, едва ли сумел бы учинить подобное безобразие, а? Чего, скажите, ради?! И что бы это дало ему?
Веснушчатый парень, в прошлом моряк, известный своим дружкам как Сэндвич, хмурясь, прилагал невероятные усилия, чтобы свернуть папиросу. И поэтому, когда он заговорил, голос его был исполнен просто невероятной отрешенности:
— Ну знаешь ли, никогда нельзя сказать со всей уверенностью… Иной раз все выглядит вот так, а потом обнаруживается, что на деле-то все иначе… Не похоже на то, что Бога, скажем так, не существует. Хотя…
Фич, уснащая табаком ноздри, осклабился сквозь пальцы, ухитрившись придать насмешливое выражение даже своему круглому и узкому веку, застывшему над крышкой табачной жестянки.
— Так ты, выходит, один из тех самых парней? — с вызовом спросил он у Морфи.
— Угу, — ответил верзила. Сознавая собственное превосходство, он намеренно сразу принял угрожающий тон. — Если бы кто-нибудь и впрямь доказал мне, да еще и показал, где обитает Бог, тогда уж другое дело… Но мне ничего такого пока не доказывали и не показывали.
— Я уже сталкивался с умниками вроде тебя! — Веселый настрой Фича как рукой сняло. Он говорил с искренним негодованием: — Требуешь, чтобы тебе предоставили так называемые доказательства, прежде чем согласишься поверить? Ну, как хочешь, только погоди немного — на этот раз будут тебе доказательства выше крыши!
— Мне как раз их и недостает. Надеюсь, эти доказательства не на твоем теле, а?
Фич сплюнул.
Морфи перекатился на спину и принялся мурлыкать песенку, посвящая ее небесам Мэриленда, — это был язвительный опус, который «трудяги»[1] исполняли на мотив «Когда труба позовет молодых, с ними буду и я».[2]
Фич презрительно фыркнул и вышел, направившись на берег, к реке. Глухие завывания певца преследовали его до тех пор, пока он не добрался до сосновой рощицы, располагавшейся за двумя рядами дощатых сараев, в которых обитали поляки.
Наутро к недомерку вернулось самообладание. На протяжении двух недель Фич держал себя в руках, бойко шастая туда-сюда своей подпрыгивающей походкой, и даже как ни в чем не бывало усмехался, растягивая пухлые щеки, когда Морфи звал его проповедником. Но вдруг самообладание начало его покидать. Какое-то время он еще продолжал улыбаться и говорил в своей обычной манере, явно думая при этом совсем о другом; но в его глазах больше не ощущалось живости, смелости, в них теперь читалась тревога.
Фич словно ожидал какой-то особенной встречи и пытался убедить себя, что не разочаруется в ней. Спал он теперь беспокойно; от малейшего скрипа половицы в дощатом бараке или храпа спящего поблизости рабочего коротышка подскакивал в постели.
Как-то в полдень взорвался котел небольшого грузоподъемника. В стене цеха пробило дыру, но никто не пострадал. Фич позвал остальных к отверстию и встал рядом с ним, насмешливо глядя на Морфи. Вошел управляющий Кэрри.
— Каждый сезон что-то происходит! — посетовал он. — Слава Богу, на сей раз не так скверно, а то в прошлом году рухнула крыша, кучу народу подавило.
Фич перестал усмехаться и вернулся к работе.
Через две ночи над консервной фабрикой разразилась гроза. Уже первые раскаты грома разбудили Фича. Он натянул брюки, надел башмаки и рубашку и выбрался наружу. С севера на бараки надвигались иссиня-черные тучи. Фич шел им навстречу, покуда мрачное пятно облаков не повисло прямо у него над головой, а грудь не начала вздыматься и опадать, подчиняясь какому-то мощному ритму.
Коротышка застыл, стоя на небольшом холмике между рощей и одиноким деревом. Он неестественно выпрямился, раскинул руки в стороны и обратил лицо ввысь. Дождь — жирные капли, скорее, низвергались с неба, нежели накрапывали, — обрушивался на его лицо. Причудливые вспышки яркого света озаряли землю и деревья, бараки и человека. Гром, порождение невероятно могучей стихии, превосходившей по своей силе все на этой земле, грохотал, грохотал, грохотал — одни раскаты тонули в других, еще более оглушительных, звучавших в унисон ослепительным огненным вспышкам.
Фич по-прежнему стоял на холмике — толстый недомерок, укрытый от посторонних взглядов не только деревом, но и подлеском; маленький человечек с вздернутым носом, нацеленным в самое средоточие бури. В его глазах отражался ужас, когда он не моргал и не зажмуривался, даже не пытаясь увернуться от жирных капель. Он громко говорил, но из-за грома его слов не было слышно. Фич обращался прямо к буре, в течение чуть ли не получаса безостановочно проклиная имя Господа; изрыгая чудовищные богохульства, но — с мольбой в голосе.
Буря сместилась ниже, к реке. Фич вернулся в свой барак, где всю ночь пролежал не смыкая глаз и содрогаясь от холода в промокшей насквозь одежде. Он ждал.
Однако ничего не произошло.
Теперь, когда Фич работал, он шепотом разговаривал сам с собой. Однажды Кэрри, распекая его за перегрев банки с томатами, трижды окрикнул его, пока тот не услыхал управляющего. Коротышка почти перестал спать. Находясь в бараке, Фич или беспокойно метался в постели, или лежал, напряженно замерев и уставившись в темноту, пока минуты тянулись одна за другой. Он часто выходил на улицу, чтобы побродить среди строений, с надеждой всматриваясь в любую тень, отбрасываемую домом или сараем, что встречались ему по пути.
Но вот разразилась еще одна гроза. Фич снова выскочил на улицу, проклиная Бога. И опять ничего не случилось. После этого он перестал спать и есть. Пока остальные сидели за столом, он то спускался к реке, то возвращался обратно, что-то бормоча себе под нос. Всю ночь напролет Фич беспорядочно кружил по окрестностям — среди сосен, домов, у реки, — грызя ногти и беседуя с самим собой. От его былой веселости не осталось и следа: коротышка весь как-то съежился, ссутулился, а при ходьбе дрожал. Работу он выполнял только потому, что для нее не требовалось ни мозгов, ни энергии. Глаза его теперь стали скорее красными, чем карими, и пустыми — кроме тех редких случаев, когда они внезапно начинали лихорадочно блестеть. Ногти на руках были обгрызены до живого мяса.
Подходил к концу последний день пребывания Фича на фабрике. Рабочие стояли группками на берегу реки, когда он неожиданно прорвался в середину и визгливо закричал, ожесточенно грозя Морфи пальцем:
— Это безумие! Конечно же, Бог существует! Он просто должен существовать! Это безумие!!!
В сумерках его багровые глаза буквально пронзали огнем лица собравшихся. Работяги сначала удивились внезапному появлению Фича и его гневной вспышке, но потом все разом приняли такой невозмутимый вид, словно полагали, что выражать эмоции пристало лишь детям. В глазах Фича застыли ужас и мольба.
— Ну что, обещанные доказательства сегодня при тебе? — Морфи резко повернулся к нему лицом. — Может, ты и впрямь докажешь мне, почему Бог непременно должен существовать?
— Да какие угодно!!! — Конвульсивно содрогавшееся лицо маленького человечка блестело от пота как лакированное. — Ведь есть луна, есть солнце, а еще есть звезды, и цветы, и дождь, и…
— Да не тяни ты свою волынку! — Верзила для пущего убеждения даже сплюнул. — Что ты вообще знаешь об этом мире? Может быть, вообще все на свете какой-нибудь там Эдисон сотворил, почем тебе знать? Ты давай, дело говори. Почему Бог должен существовать?
— Почему? Я скажу тебе, почему! — Голос Фича напоминал тонкий визг, недомерок поднялся на цыпочки и дико жестикулировал. — Я скажу тебе, почему! Я стоял пред Его Престолом, и Он возложил мне на плечи Свои длани. Я был проклят Им и сам проклял Его. Вот почему я знаю! Слушай: у меня были жена и ребенок, там, в Огайо. Жене от старика-отца досталась в наследство небольшая ферма. Как-то раз я вернулся домой из города и обнаружил, что пожар спалил весь дом дотла — вместе с ними. Я устроился на шахту под Харрисбургом, и на третий день под обвалом погибли четырнадцать человек. Я спускался вместе с ними под землю, но выбрался оттуда без единой царапины. Потом я работал на картонной фабрике в Питтсбурге, менее чем через неделю она сгорела. Я остался на ночь в доме в Гальвестоне. Его смело ураганом, и при этом убило всех — кроме меня и еще одного парня, которого лишь слегка травмировало. Я отправился по реке из Чарльстона на борту «Софии». Судно затонуло у мыса Флэттери, причем я оказался единственным, кто достиг суши. Именно тогда я понял, что за мной всегда следит Господь. Я уже чувствовал что-то подобное раз или два в жизни — на эту мысль меня навели те странные вещи, которые мне приходилось видеть, — однако все-таки не был вполне уверен. Но сейчас я уж точно знаю что к чему, и это истинная правда! Пять лет я никуда не трогался, сидел на месте, и ничего не происходило. Почему я явился сюда? Да потому, что на упаковочной фабрике на острове Дил, где я до этого трудился, взорвался котел, и взрывом все просто стерло с лица земли. Вот почему!!!
Теперь сомнение и неуверенность оставили маленького человечка; в полумраке казалось, он стал больше, выше, а его голос обрел новую силу.
Морфи остался, пожалуй, единственным, кого не слишком тронула исповедь недомерка. Он коротко рассмеялся:
— Ну и в чем причина таких напастей?
— Я кое-что сделал… — начал Фич и осекся. — Я виноват… — Он, напрягаясь изо всех сил, тщился сказать хоть слово, но безрезультатно. — Да какая разница?! — крикнул, наконец, коротышка. Теперь казалось, что он вернулся в свои обычные размеры, да и голос его был едва слышен: — Разве недостаточно того, что Он преследовал меня год за годом? Разве недостаточно, что Он повсюду…
Морфи опять захохотал:
— Да ты просто какой-то Иона хренов!
— Отлично! — откликнулся Фич. — Подожди, и ты сам все увидишь еще до того, как отмочишь свою очередную жалкую шутку. Ты можешь смеяться, но еще не бывало такого человека, который, представ перед Господом, не уверовал бы в Него! Еще не бывало человека, который осмелился бы посчитать Его врагом своим!
Морфи, обернувшись к остальным, загоготал, и все к нему присоединились. Поначалу они смеялись неуверенно, но потом захохотали от всей души; некоторые не приняли участия в общем веселье, но их оказалось чересчур мало, чтобы возобладать над очевидным большинством.
Фич зажмурился и бросился на Морфи. Верзила стряхнул его с себя и хотел отпихнуть в сторону, но не смог и поэтому ударил открытой ладонью наотмашь. Сэндвич подхватил Фича и дотащил его до постели. Коротышка плакал — без слез, по-стариковски:
— Они не слушают меня, Сэндвич, но я-то ведь знаю, о чем говорю. — Погоди и сам увидишь. Господь не забудет обо мне, после того как все эти годы лично направлял меня.
— Конечно же, не забудет, — утешил его веснушчатый моряк. — ЧТО-ТО и впрямь должно произойти. Ты прав.
После того как Сэндвич ушел, Фич какое-то время мирно лежал на своей койке, грызя по обыкновению ногти и уставившись полными боли и недоумения глазами на потолок из грубо ошкуренных досок. Он тихо бубнил самому себе: «Есть нечто, что предстало перед Господом, но не уверовало в Него… Он не забудет… Похоже, это вообще нечто небывалое… Он ни за что!..»
Внезапно Фича охватил ужас, а потом — пронзила отчаянная ненависть. Он перестал бормотать и сел на постели, принявшись судорожно мять пальцами пухлую нижнюю губу. Чудовищная клоунская гримаса исказила его лицо, из ноздрей со свистом выходило дыхание. Через приоткрытую дверь послышался гул разговора возбужденных перепалкой людей, которые возвращались, чтобы лечь спать.
Фич поднялся на ноги и ринулся вон, пронесся мимо подошедших к двери рабочих и устремился к реке. Он бежал неровно, приволакивая ноги. Бежал до тех пор, пока не угодил носком в яму и не растянулся во весь рост на земле. Однако тут же вскочил и последовал далее. Только теперь уже двигался шагом, часто спотыкаясь.
Справа от Фича лежала во тьме река, над ее маслянистой поверхностью в небе поблескивали немногочисленные звезды. Трижды Фич останавливался, чтобы сказать ей:
— Нет! Нет! Они все неправы! Бог должен существовать! Обязательно должен!
Он говорил это торжественно, размеренно, словно совершая какой-то ритуал, вознося молитву своему собственному божеству. После третьего раза его ненависть постепенно стала улетучиваться.
Коротышка остановился и присел на ствол рухнувшей сосны. Ночной воздух полнился запахами влажной земли и металла. Там, где сидел Фич, ветра совсем не чувствовалось, хотя бриз легко покачивал кроны ближайших деревьев. Какой-то зверек, скорее всего, кролик промчался через усыпанную сосновой хвоей поляну за спиной у Фича. Вдалеке вроде бы раздавалось кваканье жаб, но оно еле слышалось, поэтому ничего нельзя было сказать наверняка. Среди деревьев вяло мельтешили светлячки — словно желтые огоньки, пробивающиеся сквозь выеденные молью прорехи в колышущейся от дуновения воздуха занавеске.
Фич сидел на поваленной сосне довольно долго, лишь иногда шевелясь, чтобы пришлепнуть назойливого москита. Когда он поднялся на ноги и отправился в обратный путь, то двигался быстро, уже не спотыкаясь.
Он миновал барак американцев, прошел через заброшенный ангар с паровой молотилкой и, в конце концов, оказался возле дыры в стене склада, еще не заделанной после взрыва котла. Плахи, которыми наспех забили отверстие, еле держались на гвоздях. Фич легко отодрал пару досок, пролез внутрь и вскоре выбрался обратно с внушительной канистрой бензина.
Направляясь вниз по течению реки, он умудрялся держаться на расстоянии шага от кромки воды. Вскоре справа от него возник ряд невысоких строений, их силуэты на фоне ночного неба походили на черные зубы в пасти тьмы. Фич пошел по тропинке прямо к ним. Он слегка вспотел, под ногами у него трещали щепки, а в канистре мягко булькал бензин.
Выйдя из сосновой рощицы, окружавшей бараки поляков, коротышка опустил бак на землю и с шумом причмокнул. В двойном ряду строений не виднелось ни одного освещенного окна и не доносилось ни звука, только южный бриз шелестел листвой на деревьях.
Фич двинулся от сосен к крайнему бараку с южной стороны. Он наклонил канистру у стены, а потом пошел дальше. У каждого здания коротышка делал остановку, и около шестого барака бензин закончился. Фич поставил бак на землю, задумчиво почесал в затылке, пожал плечами и вернулся к самому первому строению.
Там он извлек из жилетного кармана длинную спичку и чиркнул ею сзади по штанине. Ничего не вышло. Он ощупал брюки; они промокли от росы. Отбросив спичку, Фич достал другую и зажег ее об изнанку жилета и, присев, поджег щербатую доску, уже потемневшую от бензина. Расщепленная древесина занялась огнем. Фич, отступив на шаг, с одобрением взирал на происходящее. Спичка в его руке наполовину догорела, но коротышка успел запалить нависающий над его головой скат крыши, покрытый толем.
Он бросился к следующему зданию и поджег небольшую кучку поленьев и бумаги. Ту мигом охватило пламя, резво распространившееся по всей стене.
Первый барак уже превратился в пылающий факел, языки пламени трепетали над ним как заведенные. И тут шум огня заглушил вопль настолько громкий, что казалось, его услышит весь мир. Когда первый крик затих, за ним прозвучали другие. Улицу между двумя рядами строений быстро заполонили фигуры, охваченные огнем; одни выскочили наружу совершенно голые, другие — полуодетые: мужчины, женщины и дети, заходившиеся от крика. Гортанный мужской голос перекрывал все прочие. Слов его было не разобрать, но человек явно пытался хоть как-то успокоить окружающих.
Фич развернулся и кинулся бежать к сосновой рощице. Ему показалось, он слышит топот чьих-то босых ступней. Коротышка обернулся, чтобы проверить, действительно ли его преследуют, и, запнувшись, упал. Какой-то здоровый мужик в красных фланелевых подштанниках рывком поставил маленького человечка на ноги и обрушился на него со словами, которые не имели для Фича совершенно никакого смысла. Недомерок выругался и тут же повалился на землю от сильного удара кулаком в голову.
Жители американского барака появились в тот момент, когда Фича рывком подняли на ноги. Среди прибывших оказался Морфии:
— Эй, мужик, ты чего это вытворяешь?
— Да эта сволочь запалила все наши дома. Я сам видел!
Морфи, разинув рот, уставился на Фича:
— Это сделал ты?
Маленький человечек, не обращая внимания на здоровяка, не отрывал глаз от бараков, чудовищным канделябром горевших среди сосен. Фич все смотрел, а потом неожиданно гордо выпрямился, как прежде выгнув грудь колесом, в его глазах проступало былое игривое выражение.
— Возможно, это сделал я, — сказал он самодовольно, — и возможно, на поджог меня подвигло НЕЧТО. Как бы то ни было, не случись этого, наверняка произошло бы что-нибудь похуже.
«Трудяги» (англ. wobblies) — так в США называли членов профсоюзной организации рабочих (IWW, the Industrial Workers of the World).
Вероятно, Хэммет имеет в виду знаменитый военный хит Bugle Call Rag