Ослов выстроили в ряд. Вожака привязали впереди. Ослы ревели на всю улицу. Шарур прошел вдоль ряда, методично проверяя груз на спинах ослов по списку на двух глиняных табличках.

«Льняное полотно, крашеное, красное, четыре болта, — бормотал он про себя. Он пересчитал болты. «Один, два, три, четыре… очень хорошо». Поставил маленькую галочку стилусом напротив соответствующего пункта списка. Глина успела подсохнуть, но ее не обжигали, так что процарапать значок труда не составило. «Шерстяная ткань, крашеная, синяя, семь болтов». Он сосчитал, пересчитал и нахмурился.

— Хархару! Я вижу здесь только пять болтов.

Хозяин ослов должен точно знать, где и что хранится в караване. Хархару, коренастый мужчина средних лет, слыл в Гибиле лучшим погонщиком; Эрешгун не согласился бы на меньшее. Он подошел, посмотрел и снисходительно сказал:

— Если ты говоришь о шерсти, крашеной в синий цвет, то два других болта вон на том осле, через три от этого. — Естественно, так оно и было.

— Благодарю, Хархару, — поклонился Шарур. Он поставил отметину в списке и пошел дальше проверять кувшины с финиковым вином, горшки, маленькие фляжки с каменным маслом, просачивающимся из-под земли поблизости от Гибила, лекарства и благовония, ножи, мечи и топоры, наконечники копий, и все прочее по списку.

— Забавно, — усмехнулся Хархару, — мы возим все это в горы, хотя медь получаем оттуда.

— Так то — медь, — проговорил Шарур, не отрываясь от списка. — В Алашкурре много меди, но совсем нет олова. Наша бронза тверже любого металла, который они могут выплавить у себя, поэтому они ценят наши изделия. За хорошие мечи они дают в пять раз больше меди или в пятнадцать раз больше руды.

Хархару хмыкнул.

— А иногда, когда им вздумается, они используют эти хорошие мечи, чтобы ограбить караван и забрать все, что там есть. И платят смертью. Хорошо, что мы не одни идем. — Он кивнул в сторону стены, где дремала в ожидании команды дюжина крепких молодых людей, доказавших свое умение обращаться с копьем, мечом и луком в последней войне с Имхурсагом. Вместе с товарами для жителей гор Алашкурру ослы тащили их оружие, плетеные и кожаные щиты и льняные шлемы с вшитыми бронзовыми пластинами.

Почувствовав на себе взгляд Шарура, предводитель охранников спросил:

— Долго еще, господин купеческий сын? — Мушезиб, казалось, был высечен из камня, настолько точеными были мускулы, перекатывавшиеся под кожей. Шрам на щеке над линией бороды и больший шрам на правой стороне груди казались высеченными рукой скульптора.

— Скоро, скоро, — успокоил его Шарур. Собственные лук и копье он пристроил на третьем от головы каравана осле. Ему пока не приходилось сражаться в Алашкурру, но это не означало, что никогда и не придется.

Убедившись, что все товары на месте, он кивнул Мушезибу. Начальник охраны рыкнул на своих людей. Они неторопливо поднялись на ноги и с важным видом заняли свои места по обе стороны от ослов. Бывали караваны, где охранники шли впереди и сзади, но с караванами Шарура пока ничего плохого не случалось. Он очень надеялся, что и на этот раз повезет.

— Ладно, пошли, — сказал он. — Да подарит нам Энгибил выгодное путешествие. Несколько охранников достали свои амулеты: бог города должен прислушаться к молитве. То же самое сделали Хархару и пара помощников погонщиков ослов.

Шарур вручил Хархару повод первого осла, тем самым передавая караван в руки хозяина животных. Но едва Хархару сделал первый шаг, как на улице Кузнецов затрубили трубы из бараньего рога. Глашатай громко выкрикнул:

— Смотрите! Идет Кимаш, лугал Гибила! Склонитесь перед Кимашем могучим, сильным, доблестным, возлюбленным Энгибила, его покровителя! Идет Кимаш, лугал Гибила! Смотрите!

Снова затрубили трубы. Били барабаны. Лугала окружали воины, по сравнению с которыми люди, нанятые Шаруром, казались мальчишками. Даже Мушезиб выглядел менее грозным на фоне мощных стражей.

Призрак деда Шарура тут же заговорил ему на ухо: «Все это чушь для простонародья. Подумаешь — лугал!»

— Да, отец моего отца, — смиренно ответил Шарур, желая, чтобы болтливый дух заткнулся. Призрак деда часто начинал болтать в самый неподходящий момент.

Кроме того, призрак оказался не таким умным, как он думал. Энси, правившему Гибилом до Игиги, не было нужды в демонстрациях силы, по крайней мере, когда Энгибил говорил прямо через них. А вот лугалы столкнулись с проблемой, как заставить людей подчиняться, когда они говорят сами от себя. Неудивительно, что они обставляли каждое свое появление с такой помпой.

Шарур низко поклонился, когда свита Кимаша поравнялась с караваном, и совсем не удивился, когда процессия остановилась. Кимаш благоволил кузнецам, купцам и писцам. Они привнесли в Гибил новые силы, которые могли пригодиться против давно укоренившейся силы Энгибила.

Охранники Кимаша расступились, пропуская лугала. Он оказался мужчиной чуть за сорок, примерно того же возраста, что и Эрешгун; энергичный, хотя седина начала покрывать его волосы и бороду инеем. Он носил золотые серьги и связывал волосы в пучок на затылке золотой нитью, а не простой лентой. Рукоять кинжала тоже обмотана золотой проволокой, а на поясе и сандалиях сверкали золотые пряжки.

— Можешь смотреть, — снисходительно позволил он Шаруру, и тот выпрямился. Торговец протянул руку и прикоснулся к бедру Кимаша в знак покорности. Лугал накрыл его руку своей и тут же отпустил. Внимательно осмотрев Шарура, он проговорил:

— Пусть Энгибил и другие великие боги окажут благосклонность твоему путешествию в горы, Шарур, сын Эрешгуна.

— Благодарю лугала, владыку Гибила, — смиренно ответил Шарур.

— Пусть тебе посчастливится вернуться со слитками блестящей меди; да будут корзины ваших ослов нагружены тяжелыми мешками с рудой, — продолжал Кимаш.

— Да будет так, — подтвердил Шарур.

Внезапно Кимаш отказался от официальной дикции, которую он использовал, когда говорил как лугал — эта дикция осталась с тех времен, когда владыками Гибила были энси, через которых говорил сам Энгибил, — и обратился к Шаруру просто как человек к человеку:

— Мне нужна эта медь. Ее никогда не бывает слишком много. Имхурсаг снова посягает на нас, и некоторые города с их богами могут послать людей и оружие ему на помощь в следующей войне.

— Если я смогу достать его для вас, господин, я это сделаю, — решительно сказал Шарур. — Я бы не рискнул отправиться в Алашкуррут, если бы сомневался, что они готовы торговать со мной.

— Да, да, знаю, — ответил лугал. При всей своей власти он был беспокойным человеком. — И не забудь привезти каких-нибудь диковинок, которых у нас раньше не видели. Я хочу возложить их на алтарь в храме Энгибила, чтобы позабавить бога и доставить ему удовольствие.

— Господин, я сделаю, как ты говоришь, — пообещал Шарур. — Бог города заслуживает богатых подарков, и я уверен: ты щедро одаришь его.

Они с Кимашем с пониманием посмотрели друг на друга. Ни один не улыбнулся на случай, если бог следит за Кимашем. Но они оба знали ленивую натуру Энгибила. Игиги первым обнаружил, что если принести на алтарь Энгибила достаточно подношений, бог позволит ему действовать так, как он считает нужным, а не только как выразитель его воли. Кимаш шел по стопам своего деда. Бог все-таки оставался намного сильнее лугала, но Энгибила можно было отвлечь, а Кимаша — нет.

— Я распоряжусь, чтобы жрецы Энгибила молились о вашем безопасном и удачном предприятии.

Шарур поклонился. Некоторых жрецов, несомненно, возмущали правившие лугалы, но что они могли сделать, если бог согласился на это? А некоторые, помоложе, служили Энгибилу, да, но служили и Кимашу. Лугал сказал: «Мои молитвы будут с их молитвами».

Шарур снова поклонился. — Благодарю лугала, владыку Гибила.

— Еще одно, — неожиданно резко сказал Кимаш. — Что бы ты не услышал о деяниях Энимхурсага в большом мире, обязательно доложи мне и Энгибилу. Энимхурсаг ненавидит наш город, потому что мы его победили и процветаем, хотя правят нами люди, а не боги.

— Я сделаю, как ты говоришь, господин, — еще раз пообещал Шарур.

Кимаш кивнул и вернулся на свое место в середине дворцовой стражи. Процессия двинулась по Улице Кузнецов, трубачи трубили в бараньи рога, глашатай возвещал о приближении Кимаша всем поблизости так, словно лугал по крайней мере равен Энгибилу, прогуливающемуся по городу в день великого праздника.

Хархару и Мушезиб, а также помощники погонщиков ослов и охранники смотрели на Шарура с особым почтением. Хархару наверняка знал, что Кимаш благоволит клану Эрешгуна. Мушезиб, тоже знал… или догадывался. Остальные делали выводы. Но одно дело знать, и совсем другое, если тебе напоминают об этом при всех. Жителям Гибила и так известна сила лугала, но когда он появляется на людях со своими трубачами и вестниками, это напоминание, которое лишним никогда не бывает.

— Видишь, отец моего отца? — пробормотал Шарур.

Он вовсе не собирался делиться впечатлениями с призраком, но тот его услышал.

— О, я вижу, — ответил дед. — Думаешь, мне это нравится? — Призрак ушел. Шарур привык замечать его уход и не сомневался в том, что остался один. Он улыбнулся. Дедушка не особенно любил его, когда был жив, и теперь, когда умер, мнения своего не изменил.

Шарур и в мыслях не держал винить в этом призрака. Когда умирал последний человек, помнивший его живым, призрак больше не мог оставаться на земле, он спускался в подземный мир и присоединялся к теням. Неудивительно, что для деда любые перемены были к худшему.

Однажды, подумал Шарур, эта участь постигнет и его самого. Но пока он молод. Сила переполняет его тело. Он еще даже не женился на Нингаль, и у него не было детей, не говоря уже о внуках. Впереди долгая жизнь, есть надежда, что не самая плохая. Так что пока он не собирается становиться призраком.

— Трогаемся, — сказал он Хархару, и тот потянул переднего осла за уздечку. Осел уставился на него большими удивленными глазами: мысль о том, чтобы действительно куда-то отправиться, давно вылетела у него из головы. Хархару снова потянул. Длинные уши осла дернулись. Он возмущенно заревел.

— Пни его как следует, — посоветовал Мушезиб.

— Нет. Имей терпение, — голос Хархару стал на удивление мягким. Он снова потянул за уздечку. Осел пошел вперед. Это положительно подействовало на весь караван. Следующий осел тоже громко выразил свое недовольство, но последовал за вожаком. Прочие ослы поддержали передних. Стало шумно. Погонщики принялись за работу, каждый на свой лад, и караван, наконец, тронулся.

Когда миновали дом Нингаль, из дверей показался ее отец, Димгалабзу, тоже кузнец, крепкий на вид, широкоплечий, изрядно раздобревший мужчина. В руках он держал большую корзину с мусором, который тут же вывалил на улицу.

— Собрался за медью для нас, сын Эрешгуна?

— Истинно так, отец моей невесты, — ответил Шарур. — Когда вернусь, поговорим о выкупе за твою дочь.

— Ты так уверен, да? — в голосе Димгалабзу совсем не было угрозы, просто ему нравилось подначивать будущего зятя. — Ну, поглядим, поглядим. — Он доброжелательно помахал Шаруру, подмигнул и вернулся в дом.

— Надеюсь, парень, девочка в мать пошла, а не в отца, — усмехнулся Мушезиб.

— Ты внешность имеешь в виду? Да, на мать похожа, — ответил Шарур. От отца Нингаль досталось весьма своеобразное чувство юмора, иногда приводившее Шарура в замешательство. Впрочем, личные качества невесты торговца не волновали командира охранников каравана.

Они свернули с улицы Кузнецов и уже приближались к западным воротам, когда им попалась семья, азартно разносившая собственный дом. Обычное дело в Гибиле. Высушенный на солнце сырцовый кирпич, из которого строили почти все в городе, кроме храма Энгибила и дворца лугала, прочным материалом никак не назовешь. Частенько стена рушилась под тяжестью крыши, особенно когда забывали убирать грязь после сезона дождей. А иногда стена падала просто так, и тогда это объясняли прихотью бога или демона. Бывало, что весь дом складывался как карточный домик, погребая под собой хозяев.

В этом доме пока никто не пострадал, судя по тому, как весело семья вместе с парой рабов работала мотыгами. Люди тут же сортировали битый кирпич, который потом пойдет на пол будущего дома. Особенно бережно обращались со стропилами, аккуратно складывая их рядом со штабелями кирпича, заготовленного для нового дома.

Улица и так была довольно узкой, а теперь дерево и кирпич сделали ее почти непроходимой. К тому же вокруг теснились люди, собравшиеся посмотреть на работу и поделиться советами. Кто-то в толпе выкрикнул:

— Хорошо у вас получается! Разберетесь со своим домом, может, и мой снесете?

— Сам ломай свой дом, Мелшипак, — ответил мужчина, видимо, хозяин сносимого жилья. Похоже, упомянутый Мелшипак приходился ему другом или родственником. — Мне вот в удовольствие, как подумаю, что больше не придется перелезать через порог на улицу. Посмотри, как уровень поднялся! Двадцать лет не перестраивали!

Да, за двадцать лет мусору набиралось прилично. Неудивительно, что уровень улицы сильно отличался от уровня пола в доме.

Шарура, однако, заботила не высота улицы, а только ее ширина, вернее, отсутствие этой ширины.

— Дайте пройти, — миролюбиво обратился он к Мелшипаку и другим зрителям. Однако с места никто не двинулся. Пришлось крикнуть уже построже: — Уступите дорогу! — Кое-кто посторонился, но далеко не все. Шарур кивнул охранникам каравана. Они выдвинулись вперед. Несмотря на отсутствие оружия, выглядели они довольно внушительно. Оставаясь за их спинами, Шарур крикнул: — Шевелитесь! Ишь, мусора накидали!

Люди с удивлением посмотрели на него. Они словно только теперь заметили, что идет караван, и медленно, неохотно начали расступаться. Ослы протискивались через узкий проход. Толпа за их спинами тут же смыкалась.

Как храм бога и дворец лугала, городская стена была выстроена из обожженного кирпича. Конечно, он был существенно дороже, чем высушенный на солнце, но зато и по прочности превосходил сырец. В горах Алашкурру дома и стены строили из камня, а в Кудурру это обошлось бы дороже обожженного кирпича.

— Да будет к вам добр Энгибил и да сопутствуют тебе удача, сын Эрешгуна, — так напутствовал их стражник у городских ворот. Он был в курсе предпочтений Кимаша, а значит, тоже хорошо относился к торговцам и кузнецам.

Шарур повел караван вниз с невысокого холма, на вершине которого раскинулся Гибил. Внизу лежала пойма реки. Сколько раз Шаруру приходилось проходить здесь, а вот о реке он не думал совсем. Теперь он оглянулся и, казалось, увидел город заново. Он походил на шишку, торчащую из равнины. Всегда ли так было? Или поначалу Гибил заложили в пойме, а потом он медленно начал взбираться на холм, пока не стал главенствовать над равниной? Вот так и с мусором. Если так будет продолжаться еще тысячу лет, или две, или три, Гибил в конце концов окажется на вершине горы. Может, и так, но это будет нескоро, наверное, даже его призрак этого не увидит.

Дорога на запад к реке Ярмук представляла собой грязную тропу. Она шла через несколько деревень. Некоторые дома в них строили из такого же высушенного на солнце кирпича, как в Гибиле. Однако на постройку большинства пошел тростник, в изобилии росший вдоль речного берега. Тростник время от времени косили, иначе он грозил забить каналы. Хижины в деревнях больше всего напоминали огромные корзины, перевернутые вверх дном.

— Мне такие постройки не нравятся, — проворчал Шарур, указывая на одну такую избушку, перед которой играла пара голых детей. — На такую крышу не поднимешься, и спать на ней нельзя, тут же вниз сверзишься.

Мушезиб посмеялся, обнажив ряд крепких желтых зубов.

— Я в такой деревне вырос. Мне казалось, что все в порядке, пока я не побывал в Гибиле. Посмотрел и понял, что жить нужно именно там.

— И со мной то же самое, — кивнул Хархару. — Но здешним жителям и здесь неплохо. У них в поле вся жизнь проходит.

Люди в полях пропалывали пшеницу и ячмень, их жены хлопотали на огородах с бобами, луком, капустой, дынями и огурцами; пара мужчин копала глину у берега канала и укладывала в квадратные гнезда — так здесь делали кирпичи; женщин шлепала непослушного ребенка, а парень с острогой охотился на рыбу в реке.

Шарур мог бы поспорить, что все эти люди так и останутся в своей деревне до самой смерти. Ему посчастливилось родиться в Гибиле, в городе, который вел торговлю со всеми странами света. Там жили не только кузнецы, но и гончары, красильщики, плетельщики корзин и множество других ремесленников. Если бы он родился не в городе, то, наверное, сумел бы как-нибудь перебраться туда, лишь бы не оставаться в деревне.

Он снова подумал о Гибиле, каким он был когда-то, когда располагался на дне долины, а не на холме, как сейчас. Во времена его прадеда он напоминал такую же деревню, как одна из этих. Он задавался вопросом, что заставило город расти и меняться, в то время как другие поселения оставались прежними.

Это Энгибил, подумал он. Бог всегда жил там. Люди приходили к нему просить о чем-то, просто повидаться друг с другом, посплетничать, и оставались торговать или заниматься каким-нибудь другим делом. Этого оказалось достаточно, чтобы выделить Гибил среди прочих деревень. Шарур нервно улыбнулся. Он, современный человек, старался держаться подальше от божества, ему вполне хватало своего мира. Хотя это и странно. Ведь именно благодаря Энгибилу он, Шарур, стал этим современным человеком, городским жителем, а город возник как раз благодаря Энгибилу.

На ночь караван встал лагерем возле деревни, все еще находившейся в землях Гибила. Один из ослов был нагружен всякими безделушками для обмена на продукты. Несколько ожерелий с глиняными бусинами, яркими камешками и маленькими ракушками из моря Рабиа (в которое впадают Ярмук и Дияла) позволили Шаруру разжиться хлебом, пивом и вяленой рыбой, чтобы накормить своих людей. После ужина он расстелил одеяло на земле и проспал до восхода солнца.

Утром он поплескал на лицо водой из канала, чтобы проснуться. Несколько погонщиков ослов и охранников стояли на коленях у кромки воды и тоже умывались. Другие, ниже по течению, оправлялись после выпитого накануне пива. Все еще зевая, Шарур скомандовал начало движения и добавил:

— Это у нас последняя ночь без часовых. К следующей ночи доберемся до земель города Зуаба. А там одни воры живут. Кто же станет им доверять?

— Это Энзуаб виноват, — сказал Хархару. — Давным-давно у них там был другой бог, но Энзуаб украл у него город, а самого прогнал в пустыню. Ничего удивительного, что люди подражают своему богу.

— А я слышал как раз наоборот: это бог города похож на людей, — сказал Шарур. — Говорили, что они там придали воровству такое значение, что наделили Энзуаба такой силой, что прежний бог с ним не справился.

— Может, и так, — пожав плечами, ответил хозяин ослов. — У нас говорили по-другому, но и такая версия возможна. Впрочем, дело не в том, как оно там было на самом деле, а в том, что они и в самом деле воры.

После полудня караван подошел к границе между землями Гибила и Зуаба. Два города, два бога жили пока в мире. Охраны на границе, как между Гибилом и Имхурсагом на севере, здесь не было. Через канал протянулся мост из бревен финиковой пальмы. Перебравшись на ту сторону, Шарур повел караван по дороге на запад через земли Зуаба.

Вскоре караван окружили местные жители, любопытные как вороны. Их переполняли вопросы, интересовали слухи и сплетни, словно люди пришли не из соседнего города, а с другого конца земли. Болтая, они плотоядно посматривали на ослов и их груз. Мушезиб и прочие охранники изо всех сил старались выглядеть свирепыми и бдительными. Шарур был готов к тому, что чего-то он не досчитается, лишь бы потери не оказались слишком большими.

Толку от рассказов местных не было никакого. Шарур с недоверием выслушал историю о Нурили, энси Зуаба, ухитрившегося оплодотворить четырнадцать жен в одну ночь.

— Бог через него действовал, — настаивал мужик, излагавший историю.

— Бог, говоришь? — Шарур даже наклонился к рассказчику, словно с трудом разбирая шипящий диалект. Его люди осторожно посмеялись. Впрочем, вскоре они поняли, что Энзуаб не обиделся (или, по крайней мере, не заметил). Местные тоже посмеивались. Шарур продолжил: — Думаю, без божьей помощи энси не справился бы.

Но не все услышанное оказалось небылицами. Другой человек из Зуаба сказал:

— Третьего дня здесь проходил караван из Имхурсага, и тоже на запад шел. Если догоните его, надеюсь, не повздорите.

Между Зуабом и Гибилом был мир. Но мир был и между Зуабом и Имхурсагом. Шарур поскреб в затылке.

— Первыми драться не станем. Но если имхурсаги захотят ссоры, за себя постоять сумеем.

— Вот, правильно, — покивал местный. — А может, вы с ними и не встретитесь.

— Вполне может быть, — согласился Шарур. — Куда они направлялись?

— Да так же, как и ты, в горы Алашкурру, — ответил мужчина. — Но три дня — это все-таки три дня, так что, может, и не встретитесь.

— Тоже правда, — кивнул Шарур. Однако в глубине души не верил, что встречи не случится. Вот если бы он шел первым, то люди Имхурсага ни за что бы его не догнали. А так… он прикинул время и расстояние, встретимся, конечно. Люди из городов, которыми боги правили напрямую, обычно двигались медленнее, чем те, кто сам планировал свои дела.

Зуабиец указал на небо.

— Гляньте! — голос его выдавал волнение. — Горный орел! На запад летит. Для вашего каравана это добрый знак!

На мгновение Шарура действительно перевел взгляд на небо, но тут же повернулся к местному. А тот как раз примеривался к ближайшему ослу. В руке он держал небольшой кремневый нож, такими широко пользовались до появления бронзы. Шарур сделал шаг и схватил мужика за запястье.

— С твоей стороны не слишком разумно потрошить чужие вьюки, — спокойно, но с угрозой сказал он. — И вообще, лучше бы тебе убраться подальше, причем так, чтобы я тебя больше никогда не видел.

— Я тебя о врагах предупредил! — возмущенно завопил мужик, — а ты вот как мне отплатил!

— Я тебе еще не отплатил, — Шарур говорил спокойно. — А как именно отплачу за то, что ты мне врешь, ты вскоре узнаешь. А за попытку украсть мои вещи могу заплатить прямо сейчас. — Он действительно не испытывал гнева, просто жители Зуаба склонны к воровству, вот и все. — Спрячь свой каменный ножик и ступай с миром. Это моя плата за твое предупреждение.

— Ну и ладно, — беззлобно сказал местный. — Тебя, похоже, не вдруг обманешь.

— Мне уже приходилось бывать в землях Зуаба, — ответил Шарур. — Кое-каким фокусам я обучен. Не всем, конечно. Но кое-что все-таки знаю.

Караван тронулся. К вечеру они подошли к городу Зуабу. Из-за городской стены виднелось лишь одно здание — храм Энзуаба, остальные были пониже. Шарур знал, что резиденция энси была лишь небольшой пристройкой к храму, и совсем не походила на дворец, в каком жил лугал Кимаш в Гибиле.

— Собираешься здесь заночевать, купеческий сын? — спросил Хархару.

Шарур покачал головой.

— Зачем платить за ночлег? Погода хорошая. Можем отлично выспаться на земле. Мы не так долго путешествуем, чтобы стремиться к особым удобствам. Вот на обратном пути, возможно, переночуем в Зуабе, чтобы вспомнить о нормальном ночлеге.

Его слова вполне удовлетворили хозяина ослов. Мушезиб тоже остался доволен. Шарур видел, что бравый вояка не очень-то жалует городские удобства. Может, погонщики ослов и думали иначе, но никто не спешил интересоваться их мнением.

Среди ночи один из охранников, здоровенный парень по имени Агум, разбудил Шарура. Незадолго до этого взошла луна, заливая землю между реками мягким желтым светом. Шарур пробормотал приветственную молитву Нуску, а затем спросил: «Что случилось?»

Агум указал на стену.

— Знаешь, сын торговца, я рад, что мы не стали ночевать в городе. Смотри — Энзуаб идет.

Шарур почувствовал озноб. Боги ходили по земле Кудурру. Энгибил был миролюбивым божеством. Иначе он никогда бы не позволил простым людям лугалам править Гибилом на протяжении трех поколений. Он довольствовался подношениями лугалов и сиднем сидел в своем храме. И город свой не покидал с тех пор, как Шарур был мальчишкой.

Другие боги вели более активный образ жизни. Шарур с благоговением наблюдал, как залитая лунным светом фигура Энзуаба шагает по улицам. Ростом он превышал городскую стену почти вдвое. Глаза божества светились, и не лунный блеск был тому виной. Шарур вспомнил цвет пламени, в котором кузнецы выплавляли бронзу.

Еще пара фарлонгов и глаза божества встретились с глазами Шарура. К ужасу торговца, Энзуаб остановился. Он смотрел в сторону каравана, словно размышляя, не нанести ли ему визит пришлым людям. Судя по тому, какую позу он при этом принял, Шарур догадался, что визит может оказаться неприятным.

Шарур схватился за амулет на поясе.

— Энгибил — мой господин, — быстро проговорил он. — Энгибил не ссорится с владыкой Зуаба.

Несколько мгновений Шаруру казалось, что его слова не нашли понимания у божества. Но затем бог опустил горящий взгляд на свой город. Он протянул руку и что-то схватил прямо через крышу, — отсюда не было видно, что именно.

Агум прошептал:

— Вот будь мы там, мог бы и нас схватить.

Вполне возможно, подумал Шарур. Похоже, Энзуаб почему-то принял его за врага, хотя Энзуаб и Энгибил не враждовали. Шарур растерянно почесал затылок. Он несколько раз проезжал через Зуаб по пути в горы Алашкурру и обратно. И ни разу Зуаб не обращал на него ни малейшего внимания.

Видимо, стражник подумал о том же.

— Ты чем-то насолил Энзуабу, сын торговца?

— Почем мне знать? — раздраженно прошипел Шарур. — Но утром обязательно надо принести жертву и попросить прощения.

— Вот, правильно, — одобрил Агум. — Не хочу, чтобы бог на нас гневался.

— Я тоже не хочу. — Шарур наблюдал за Энзуабом, пока бог не скрылся в своем храме, сумев как-то скукожиться, чтобы пройти в двери. Только после этого купец позволил себе лечь и снова заснуть.

Он приветствовал восход Шумукина, повелителя солнца, молитвой, положенной на ту же мелодию, что и молитва Нуску накануне вечером. Шумукин, без сомнения, был самым надежным богом, известным народу Кудурру. Единственным его недостатком было то, что иногда он не соразмерял собственной силы.

Рассказав Хархару и Мушезибу о том, что они с Агумом видели ночью, Шарур сказал:

— Пойду, куплю пару птиц. Надо сделать приношение и попросить прощения. — С этими словами он направился в сторону ближайшей к Зуабу деревни.

— Эй, чего далеко ходить? Можно ведь и в городе купить? — окликнул его Мушезиб. — Вот же город, прямо здесь.

— Нет, я не войду в город Энзуаба, пока не принесу жертву, — покачал головой Шарур. — Я же не знаю, чем и как обидел его.

Мушезиб провел рукой по своей густой, искусно завитой бороде, и кивнул.

Купив пару связанных голубей, Шарур вернулся к каравану. Он положил птиц в красивую чашу (за которую намеревался немало получить от людей Алашкурру). Ничего не поделаешь: худшее подношение настроило бы Энзуаба против него, чего доброго, бог мог не принять подношение.

Он поднес чашу с двумя голубями к городской стене и смиренно склонился перед городским богом:

— Владыка Энзуаб, если я прогневал тебя — прости, умоляю! Владыка Энзуаб, если я оскорбил тебя — прости, умоляю! Владыка Энзуаб, если я чем-то обидел тебя — прости, умоляю!

Еще некоторое время он перечислял возможные обиды, которые мог нанести местному божеству, а потом оторвал голубям головы и собрал кровь птиц в чашу. Затем двумя пальцами правой руки побрызгал кровью себе на грудь и на тунику. Поманил сначала Хархару, а потом и Мушезиба, и тоже окропил их. Наконец, он окропил голубиной кровью передового осла. Осел фыркнул и пошевелил большими ушами. Запах крови ему не понравился.

— Владыка Энзуаб — прости, умоляю! — еще раз воскликнул Шарур. — Пусть твой гнев разобьется, как эта чаша, которую я приношу тебе! — Он изо всех сил он швырнул тонкую красивую чашу о твердую землю. Брызнули осколки. Голубиная кровь растеклась по земле красной звездой.

— Да будет так! — произнес Хархару, до этого с сомнением наблюдавший за жертвоприношением. — Теперь — в путь! — Он потянул за веревку передового осла, и караван тронулся.

Однако Шарур почему-то не ощущал, что бог простил его. Правда, Энзуаб не явил признаков своего гнева, но и легкости Шарур не почувствовал. Может быть, Энзуаб просто ждал более подходящего момента.

К западу и северу от земель, которыми правил Зуаб, лежал бесплодный неорошаемый кусок земли, на который не претендовали ни боги, ни города. Маленькие пыльные демоны кружились вокруг каравана, то нервно убегая от людей и ослов, то подбегая поближе, чтобы посмотреть, кому бы и как бы тут причинить какой-нибудь вред. Когда один из них попал под ноги Шаруру и попытался сбить его с ног, Шарур достал из-за пояса амулет Энгибила.

— Пошел вон! — воскликнул он, и пылевые демоны с легкими испуганными вздохами разбежались от силы бога.

Дикие ослы тоже разбегались от каравана; чтобы напугать их, не требовалась сила бога, достаточно было и силы человека. Они вздымали больше пыли, что смогли бы все пыльные демоны. Шарур отправил Агума и одного из помощников погонщика, рослого мужчину по имени Рукагин, с луками на охоту. Вернулись они довольно быстро и притащили на шесте выпотрошенную тушу дикого осла.

Шарур радостно встретил их.

— Сегодня пируем! — воскликнул он. — Дикий осел не так хорош, как баранина или говядина, но зато тут каждому хватит.

Но на равнине охотились не только караванщики. Вскоре после возвращения Агума и Рукагина поблизости раздался львиный рык, да такой, что Шарур схватился за нож, еще не успев сообразить, что это такое он услышал. Ослы каравана, и так обеспокоенные запахом убитого сородича, внезапно стали послушными, как ягнята.

Хархару усмехнулся.

— Они думают, что мы защитим их от диких зверей, — сказал он Шаруру.

Дикие ослы вдалеке в панике помчались куда глаза глядят. Рев раздался снова, ему ответили с нескольких сторон другие львы. С неба падали стервятники. Они и к дикому ослу, убитому караванщиками, слетались полакомиться потрохами, оставленными людьми. Теперь им придется ждать своей доли, пока львы не закончат трапезу.

Шарур положил руку на шею переднего осла.

— Ладно, придется обеспечить им защиту, — сказал он. Осел рявкнул на него, и торговец опасливо отпрянул. Хархару громко рассмеялся.

В тот вечер караванщики собрали хворост и сухой ослиный навоз для пары костров у крошечного ручейка. Люди жарили куски ослиного мяса над огнем на длинных шампурах. Верхний слой мяса обугливался, зато внутри оно становилось сочным и вкусным. Шарур обжег пальцы, обжег губы и даже язык. Впрочем, он не сильно переживал. Главное, что живот его был полон.

Напротив присел Рукагин. Глаза у него полыхнули отраженным светом и в первый момент Шарур не придал этому значения, но потом сообразил — что-то не так. Это не был отраженный свет. На стоянках частенько собиралась всякая живность: лисы, дикие собаки, те же львы, их глаза светились. Глаза мужчины так не могут. А вот глаза демонов…

— Рукагин! — резко позвал Шарур.

Рукагин уставился на него. Глаза погонщика вспыхнули еще ярче, как будто огонь был внутри него, а не перед ним.

— Рукагин… — с сомнением протянул он, как будто не узнавая собственного имени. А затем вдруг расхохотался отвратительным смехом, заставив товарищей отшатнуться. — Твоего Рукагина давно съели! — взревел он.

— Чума побери! — воскликнул Хархару. — В него вселился пустынный демон!

— Похоже, ты прав, — сказал Шарур и помахал перед глазами погонщика амулетом Энгибила. Однако теперь он имел дело не с маленьким пыльным демоном на дороге. Этот демон оказался более стойким. Он опять расхохотался и хрипло представился: — Я — демон этой местности. А твой бог дома остался, да и там он изнывает от лени. Здесь у него нет власти надо мной. Пустыня — это моя земля. А я ее бог! Может быть, руками этого человека я выстрою здесь настоящий город и стану истинным богом, великим богом, более великим, чем твой.

Возможно, он был прав. Возможно, когда-то и Энгибил был именно таким бесприютным духом пустыни. Но Шарур не желал, чтобы демон строил свое величие с помощью одного из его людей.

— Взять его! — приказал он, и охранники набросились на бывшего товарища. Но погонщик и прежде был силен, а теперь, став пристанищем для демона, обрел непомерную силу. Но все-таки с несколькими охранниками ему было не справиться. Двое схватили демона за одну руку, двое — за другую, трое держали ноги. Он выл, как лиса. Он шипел, как змея. Он рычал, как лев, и пытался кусаться, как лев. Охрана с трудом удерживала его.

Мушезиб обнажил бронзовый нож.

— Может, вырвать ему бороду и перерезать горло, — задумчиво спросил начальник стражи. — Тогда демон точно сбежит.

— Да, а кого он выберет следующим? — спросил Шарур. — Может, тебя?

— Плохой знак, — проворчал Мушезиб и сплюнул через левое плечо.

Шарур подошел к тюкам, сваленным на земле. Животных разгрузили на ночь. Если бы он меньше обращал внимания на сборы, то мог бы до восхода солнца искать то, что хотел. А так он просто достал из одного вьюка маленький простой горшок с пробкой, залитой смолой.

— Что там? — спросил Мушезиб.

— Эссенция календулы, — ответил Шарур. — Алашкурруты высоко ценят его, и каждый караван продает им несколько горшочков. Это эффективное средство против укусов скорпионов, их там много, против змеиных укусов, желтухи, зубной боли, болезней желудка, одышки и много чего другого. А еще против одержимости демоном.

— Сильная штука! — восхищенно сказал начальник стражи.

— Ради Энгибила, надеюсь, что средство окажется достаточно сильным. — Шарур острием ножа соскреб смолу и приподнял крышку горшка. Раньше он не раз радовался, что Энгибил не так активно вмешивается в дела человеческие, как, например, Энзуаб или, что еще хуже, Энимхурсаг. Но теперь, когда демон пустыни вздумал насмехался над его божеством, он задумался о том, что не вредно было бы Энгибилу и вмешаться.

Едва он приоткрыл горшок, оттуда потянуло сладким, пряным запахом. Кивнув Мушезибу, чтобы сопровождал его, он подошел к одержимому бесом Рукагину и присел рядом с ним на корточки. Почувствовав запах, демон заставил погонщика крепко сжать челюсти. Так двухлетний ребенок отказывается есть протертые овощи.

Мушезиб схватил Рукагина за бороду и сильно дернул. Погонщик поневоле открыл рот. Шарур тут же влил в него треть горшка эссенции. Рукагин чуть не захлебнулся и, вместо того чтобы выплюнуть настой, закашлялся… и проглотил.

Как только настой попал внутрь, погонщик издал такой вопль, что в лагере настала мертвая тишина. Тело Рукагина встряхнуло так сильно, что державшие его охранники отлетели в стороны. Изо рта, из носа, из ушей, и даже, кажется, из глаз погонщика повалил темный дым. Он почти сразу растворился в воздухе, так что Шарур даже усомнился, а видел ли он его.

Рукагин сел и огляделся. Потом потрогал себя за подбородок.

— Кто посмел дернуть меня за бороду? — удивленно спросил он. Не удивительно. Рука у Мушезиба тяжелая.

— Смотри на огонь! — приказал Шарур погонщику и вгляделся в его глаза. Они больше не бегали, как раньше. — Слава богам: демона из тебя мы изгнали.

— Какого еще демона? — возмутился Рукагин. — Я сидел себе у костра, ел кусок печенки, и... — он замолчал. — Почему-то не помню, что дальше было, — удивленно проговорил он.

— Вот и отлично, что не помнишь, — сказал Шарур, и остальные караванщики истово закивали.

— Почему это? — обиженно спросил Рукагин. — Ну, не помню… так скажите мне! — Однако его товарищи молчали.

Шарур закрыл горшок и снова залил крышку смолой из своих запасов. Неизвестно ведь, когда и зачем понадобится такая нужная вещь, как смола. Он подобрал веточку и тщательно обмазал края горшка. Мушезиб стоял рядом и смотрел.

— Сильное средство, — уважительно проговорил он.

— Да, — кивнул Шарур. — Думаю, раз я сам наблюдал его действие и могу рассказать в Алашкурруте, надо будет отдать его подороже.

— Точно, — согласился начальник стражи. Он все еще задумчиво разглядывал горшок. — А если оно так же влияет на мужскую силу, как на демонов, это просто бесценное средство.

Шарур посмотрел на горшок, взвесил его и протянул:

— Сомневаюсь, что в Алашкуррут заинтересуются наполовину пустым горшком даже с таким ценным средством. Знаешь, Мушезиб, давай я тебе его подарю? А ты уж поступишь с ним, как сочтешь нужным.

— А ты добр, сын торговца! — Мушезиб постарался не выглядеть слишком нетерпеливым. — Благодарю. Держи!

На следующее утро они догнали караван из Имхурсага. Шарур знал, что караван конкурентов неподалеку. Если бы он не повел свой караван обходным путем, они бы встретились раньше. Теперь его заботила только главная переправа у Аггашера, и Шарур сомневался, что она обойдется без инцидентов.

Когда на дороге стали заметны отпечатки подков чужих ослов, Шарур приказал стражникам надеть шлемы и взять оружие.

— Мы не знаем, что у имхурсагов на уме, — сказал он Мушезибу. — Если Энимхурсаг потребует, чтобы они напали, они нападут, даже если нас будет больше. Бог обычно сначала делает то, что считает нужным для себя, и только потом беспокоится о своем народе.

— Да, видал я это в тех войнах, которые мы вели против Имхурсага, — подтвердил начальник стражи. — Я помню, как они бросались в бой без всякого смысла. Но они считают нас сумасшедшими, ведь мы действуем каждый сам по себе, а не так, как хочет наш бог. Уверяю тебя, это будет то еще представление!

— Представление? — удивился Шарур. Но переспрашивать, что имел в виду начальник стражи, не стал, а вместо этого провел пальцем по лезвию бронзового наконечника своего копья и проверил, достаточно ли он острый. Остался доволен. А что еще оставалось делать?

Имхурсаги впереди тоже вооружались. Шарур видел щиты, копья, мечи, луки. Их караван не уступал размерами каравану Шарура. Если они сцепятся, неизвестно, чем дело кончится.

— Мы поступим также, как на землях Зуаба, — заявил Шарур. — Первыми бой не начнем. Если нападут они, вы знаете наш клич: «Энгибил, и никакой пощады!» Охранники кивнули. Некоторые из них поспешно готовились к бою. Некоторые не готовились. Они и так были готовы.

Караваны сближались и вот уже задние ослы имхурсагов почти рядом. Люди поспешно сгоняли животных в круг, чтобы защитить их от людей Гибила.

Шарур выступил вперед.

— Гибил и Имхурсаг сейчас не воюют! — крикнул он. И это была правда. К сожалению, единственная правда об отношениях двух городов.

Предводитель другого каравана тоже выступил вперед и поднял руку. Только не жестом мира, а предупреждением.

— Стой, где стоишь! — воскликнул он. — Не вздумай приближаться, пока не поведаешь о своих желаниях Энимхурсагу, могущественному богу.

— Тогда и ты останови своих ослов, — предложил Шарур. — Начнем переговоры. — Он подавил вздох. Что толку говорить с этим человеком, если все равно за него решает его бог. Да если бы весь бог, а то ведь только та его крошечная часть, которой он следит за караваном.

Имхурсаг действительно стоял, не отвечая, словно прислушиваясь к чему-то. Так продолжалось несколько вздохов, а потом человек словно ожил, кивнул сам себе и прокричал:

— Да будет так! — Он повернулся к своим караванщикам и велел стоять на месте. Шарур в свою очередь махнул своим людям, чтобы они не подходили ближе.

Предводитель другого каравана спросил:

— Зачем ты нас преследуешь? Некоторое время назад бог сказал нам, что ты идешь по нашему следу.

— У меня и в мыслях не было вас преследовать, — ответил Шарур. — Мы идем своим путем, просто той же дорогой, что и вы, но идем быстрее. Предлагаю разойтись миром. Ну, подышишь немного нашей пылью, а потом нас как будто и не было.

— Может, и так, — сказал человек из Имхурсага. Хотел уже что-то добавить, но снова застыл и потом покачал головой. — Нет. Не пойдет. Энимхурсаг тебе не верит. Вы хотите нас опередить и повредить нашей торговле с Алашкуррутом.

Шарур знал, что не стоит смеяться в лицо богу, и потому не стал сразу отвечать. Городские боги страны Кудурру были народом ограниченным, и Энимхурсаг не исключение. Хотя он дотянулся своей властью до последователей далеко за пределами своего города, которым правил, он плохо представлял огромность мира и его составных частей.

— Алашкурру — большая земля, — смиренно сказал Шарур. — Мы можем торговать в одной части, а вы — в другой. Даже если мы доберемся туда первыми, это вам никак не повредит.

— Может, и так, — снова сказал имхурсаг.

— Если ты торговец, значит, бывал в горах Алашкурру. — Шарур обращался к предводителю чужого каравана, как один человек к другому, хотя понимал: его собеседник — другой, ведь за него говорит бог. — А если тебе не доводилось там бывать, увидишь, насколько это большая страна — все равно, что вся страна Кудурру, а не какой-то один город в Междуречье. Наши караваны друг другу не помеха.

— Может, и так, — в третий раз повторил человек из Имхурсага. Шарура начинало раздражать его глупое упрямство, но он пока сдерживался. Он уже понял, что имхурсаги не посмеют — или, возможно, просто не смогут — пойти против его бога. Не гневаться тут следовало. А пожалеть их.

— Прошу тебя, пропусти нас без боя, — мягко сказал он. — Именем Энгибила клянусь, мои люди не станут затевать ссору, пока мы идем мимо.

— Как это ты можешь клясться именем своего бога? — спросил имхурсаг, а может, и сам Энимхурсаг? — Ваш Энгибил не говорит через своих людей. Мы это знаем. За вашими словами только ветер, правды богов в них нет.

Пожалуй, впервые Шарур осознал, что он и прочие жители Гибила для имхурсага такие же странные и пугающие, как и они для него.

— Я действительно говорю от себя, — признал он, — но Энгибил по-прежнему мой бог. Если я солгу от его имени, мне не избежать наказания.

— Ну, так же не всегда было, — ответил человек из Имхурсага. Тон его резко изменился. Он запрокинул голову и расхохотался. Взглянул на Шарура, но так, что торговец понял: через него смотрит сам бог. Шарур вздрогнул и потянулся за амулетом Энгибила. Однако пока никто не собирался на него нападать. — Можешь продолжать. Ты говорил, что в Алашкурру всем хватит места. Посмотрим, хватит ли его для тебя. — Он снова рассмеялся еще более неприятным смехом.

Именно в этот момент Энимхурсаг отпустил своего человека. Тот пошатнулся, но быстро пришел в себя. Шарур сомневался, что его собеседник помнит то, что сказал через него бог. Так оно и оказалось. Предводитель чужого каравана повернулся к своим людям и приказал отвести ослов на обочину, чтобы пропустить Шарура и его спутников. Жители Гибила наверняка стали бы возражать, а эти молча повиновались.

Имхурсаг снова уже от своего имени обратился к Шаруру:

— Иди вперед. Вы, гибильцы, всегда вперед рветесь, чтобы успеть вынюхать серебряную монетку посреди навозной кучи. Иди вперед и посмотрим, какая тебе от этого будет польза.

— Что сказал тебе бог? — спросил Шарур. — Почему он передумал?

— Почем мне знать? — беспечно ответил человек из Имхурсага. — Зачем мне это знать? —Он говорил с гордостью, хотя Шарур на его месте пришел бы в ярость, если бы его выставили за дурака. — А то, что бог сказал, ты и так слышал через меня.

— В самом деле? — с недоумением переспросил Шарур. Но он видел, что имхурсаг был искренен, как и любой человек из любого города, управляемого богом напрямую. Бормоча себе под нос, Шарур вернулся к своему каравану. — Вперед! — подал он команду и добавил: — Я поклялся именем Энгибила, что мы первыми в драку не полезем. Однако будьте готовы к неприятностям, только сами не затевайте свару, а то выставите меня человеком, нарушившим клятву.

— Слышали, бездельники? — зарычал Мушезиб на стражников. Он отвел копье и ударил себя в грудь здоровенным кулачищем. — Любой задира будет иметь дело со мной! — Шарур осторожно повел караван по дороге. Имхурсаги не напали. Правда, Шарур и не ждал нападения после того, как Энимхурсаг согласился пропустить его. Его люди скалили зубы, улюлюкали и корчили рожи, всем своим видом показывая, что бы они сделали, если бог позволил им.

Возможно, они пытались спровоцировать людей из Гибила, чтобы завязать драку. Желая разрядить обстановку, Шарур кивнул в сторону имхурсагов и сказал негромко Мушезибу и ближайшим стражникам:

— Посмотрите на этих дрессированных обезьян. Забавные, правда? Может, бросить им горсточку фиников, чтобы было что пожевать на ходу?

Как он и надеялся, охранники и погонщики рассмеялись. Некоторые даже бросили финики имхурсагам. Те явно не знали, как в этому отнестись: то ли радоваться подачке — еда, все-таки, то ли злиться. Энимхурсаг и сам не знал и им не сказал. Они продолжали ждать ответа своего бога, когда последний из ослов Шарура и последний из его людей миновали их караван, сбившийся в кучу.

— Отлично сделано, сын торговца, — одобрил Хархару. — Когда люди из города под богом хотят драться, они такие же быстрые, как и мы. А если дать им что-нибудь пожевать, — они с Шаруром улыбнулись друг другу, — они начнут махать ногами в воздухе, как жук, упавший на спину, пока их бог не решит, что им делать.

— Я надеялся, что так и будет, — кивнул Шарур. Он повысил голос, обращаясь к каравану: — Отлично, ребята! Теперь имхурсаги будут дышать нашей пылью и наступать на ослиный помет всю дорогу до Алашкурру. Надо поспешить, чтобы в конце дня встать лагерем подальше от них.

Караванщики ответили ему довольными криками. Люди с удовольствием прибавили ход, а вот ослы громко жаловались. Впрочем, ослы всегда жалуются.

В тот вечер Шарур очень тщательно выбирал место для лагеря. Наконец, он увидел небольшой холм, который легко защитить от ночного нападения, и с которого далеко видно.

— Здорово! — сказал Мушезиб, энергично кивая, — имхурсагам нас здесь не взять. Если попробуют, им достанется на орехи!

— Вот и я так думаю. — Шарур посмотрел на восток и разглядел лагерь имхурсагов. Там уже мерцали звезды костров. — Ишь, чего надумали: с нами тягаться! Зашибутся пыль глотать.

— А то! — и без того выпуклая грудь Мушезиба выпятилась еще больше. — Знаешь, сын торговца, неужто мы не утрем нос этим имхурсагам? Да чего мы тогда стоим вообще? Разве я не прав?

— Во всем прав! — Шарур так же гордился своими товарищами по походу, как и начальник охраны. Вернувшись к своим людям, он громко спросил: — Кто-нибудь из вас путешествует с призраком? — Он никогда не думал, что пожалеет о вспыльчивом деде, оставшемся в Гибиле, а вот теперь жалел.

Охранник Агум оторвался от ужина из вяленой рыбы и фиников.

— Да, сын торговца. Мой дядя Буряш сам ходил с караванами, так что ему нравится путешествовать по этой дороге.

— Отлично! — воскликнул Шарур. Он не знал дядю Агума и не мог проверить, действительно ли призрак увязался с ними, но рискнуть стоило. — Я хочу, чтобы он отправился в лагерь имхурсагов и послушал их разговоры. Мне надо знать, почему их бог передумал и решил нас пропустить. Хорошо бы также, чтобы он понял, что имел в виду их предводитель, когда потешался над нашими шансами хорошо расторговаться в Алашкурру.

Агум, склонив голову набок, прислушивался к голосу призрака, которого, кроме него, естественно, никто не слышал. Наконец он посмотрел на Шарура.

— Он говорит, что с радостью это сделает, сын торговца. Имхурсаги ему тоже не нравятся. В одной из прежних войн, — не знаю точно, в какой, — они украли у него овец.

— Спасибо, Буряш, дядя Агума, — серьезно поблагодарил Шарур. Он-то призрака не слышал, зато тот его слышал прекрасно.

— Говорит, он прямо сейчас пойдет, — сообщил Агум. — Вернется и расскажет.

Перед самым ужином к Шаруру подошел Хархару. Хозяин ослов сплюнул финиковую косточку и сказал:

— Отличная мысль — отправить призрака на разведку. Молодец, сын торговца. Мало кому могло это прийти в голову, зато может оказаться очень полезным. — Он поморщился и криво усмехнулся. — Мои-то призраки в городе остались, чем весьма меня обрадовали. А вот смотри ты, могли бы и пригодиться.

— У меня с моим дедом то же самое, — ответил Шарур.

Хархару кивнул. На лице его явно читался вопрос. Но поскольку Шарур был главным в караване, начальник погонщиков решил начать издали.

— Как думаешь, не стоит ли подумать насчет призраков тут, у нас?

Шарур увлеченно жевал. Он понимал, о чем говорит Хархару.

— Ты можешь говорить со мной прямо, повелитель ослов. Ты же мой помощник. Какие тут обиды?

— Не я один так думаю. Да ты и сам, наверное, сообразил. Если имхурсаги решат послать к нам своего призрака, как бы нам устроить для него ловушку?

— Можно попробовать, — подумав, ответил Шарур. — Завтра это будет уже неважно. Их призраки нас не догонят. Но сегодня распознать такого призрака будет трудновато. Но все-таки, — Шарур подергал себя за бороду, — есть кое-какие способы. Трудность в том, чтобы отличить их призрака от какого-нибудь местного любопытного духа. Но призрак из Имхурсага будет нести запах, так сказать, Энимхурсага, а местный призрак — нет.

— Это так, — кивнул Хархару. — Если, конечно, ты сможешь обнаружить разницу, не оскорбляя здешних призраков, демонов и богов.

— Я буду осторожен, повелитель ослов, поверь мне, — сказал Шарур и снова дернул себя за бороду. — Я вовсе не хочу оскорблять здешних незримых обитателей. Я постараюсь объяснить, что мы не собираемся заявлять права на эту землю, постоим тут ночь, и уйдем..

— Вот и славно, — сказал Хархару. — По твоей находчивости любой узнает в тебе сына твоего отца.

— Ты слишком добр ко мне, — Шарур коротко кивнул в знак благодарности.

Поставив небольшой горшок на землю на границе света костров, он обошел лагерь, напевая:

— Нынешним вечером да принадлежит земля в этом круге людям, идущим за Энгибилом. До восхода солнца земля в этом круге да принадлежит людям, которые следуют за Энгибилом. Нынешней ночью да защитит Энгибил землю в этом круге. До восхода солнца да охранит Энгибил землю в этом круге. Нынешней ночью да изгонит Энгибил Энимхурсага и людей его, и духов его из земли в этом круге. До восхода солнца да отвратит Энгибил все старания Энимхурсага и людей его на земле в этом круге.

Он продолжал двигаться по кругу медленно и церемонно:

— Мы, люди, идущие за Энгибила, встали здесь лагерем, на земле, принадлежащей незримым существам, исконно обитавшим здесь. Мы, люди, идущие за Энгибилом, уйдем отсюда с восходом солнца, и вернем землю в этом круге незримым существам, обитавшим здесь от века. Мы, люди, идущие за Энгибилом, просим нашего бога защитить землю в этом круге сегодня ночью.

Он повторял молитву, особо упирая на то, что время ее действия — только предстоящая ночь. Он замкнул круг, дойдя до поставленного им горшка. Со вздохом облегчения он перешагнул через него и прошел еще несколько шагов, убедившись, что круг замкнут.

— Хорошее заклинание, сын торговца, — сказал Мушезиб, когда Шарур вернулся к огню. — От него будет польза.

— Да будет так, — сказал Шарур и в душе пожелал, чтобы его магия не понадобилась, чтобы имхурсагам не пришло в голову посылать к ним призрачного шпиона. Он бы все равно не смог опознать его, поскольку, будь то мужчина или женщина, не встречался с ними при их жизни.

Он повернулся к Агуму.

— Призрак твоего дяди не возвращался?

— Нет, сын торговца, — ответил стражник. — Рано еще. Ему ведь надо добраться туда, а потом оттуда. Это время. Я собираюсь лечь спать, — он успокаивающе улыбнулся Шаруру. — Когда вернется, начнет орать мне на ухо, тогда уж какой сон?

Шарур кивнул.

— Да, понимаю. В точности как мой дед. Ладно. Когда он вернется, разбудишь меня. Я хочу послушать, что он скажет сразу после его возвращения. Мне не дает покоя вопрос, почему Энимхурсаг заставил передумать предводителя их каравана?

— Слушаю и повинуюсь, как собственному отцу, — пообещал Агама.

Однако проснулся Шарур лишь на рассвете. В гневе он вскочил и отправился на поиски Агама. Охранник был уже на ногах, и лицо его выражало беспокойство.

— Я бы обязательно разбудил тебя, сын торговца, — торопливо заговорил он. — Но дело в том, что дядя Буряш так и не вернулся. Я ждал, а потом заснул. Уверен был, что он меня разбудит, как вернется. А вот поди ж ты, не разбудил.

— И где его носит? — Шарур с беспокойством посмотрел на восток, в сторону лагеря имхурсагов.

— Я подумал: а вдруг тот круг, который ты выстроил ночью, отпугнул его? — предположил Агум.

Шарур нахмурился.

— С чего бы? Призрак твоего дяди не враг Энгибилу и не друг Энимхурсагу.

— Нет, конечно, — закивал Агум. — Мне как-то не хотелось выходить за круг, чтобы узнать, нет ли его снаружи. А если он там, мы скоро узнаем. — Он нервно усмехнулся. — Первый раз за долгое время я буду рад услышать, как старый стервятник орет на меня.

— Да, понимаю, — Шарур хлопнул охранника по спине. — Круг исчезнет, как только Шумукин поднимет солнце на небо. Тогда Буряш выскажет тебе все, что думает.

Взошло солнце. Караван двинулся на запад. Но дядя Буряш так и не вернулся к Агуму, когда магия круга перестала действовать. Агум больше не слышал голоса своего дяди. Весь день и еще несколько дней Шарур то и дело поглядывал назад, в сторону каравана из Имхурсага. Внутри него нарастало чувство, похожее на страх.

Караван шел вверх. Тропа стала каменистой. Ручьи встречались все реже. На пути им попалось только несколько крестьянских хозяйств, влачивших скудное существование. Земли было вполне достаточно, если бы кто-нибудь взял на себя труд подвести к ней каналы. Но здесь селилось очень мало людей, и такая работа была им не по силам.

А вот стада вокруг встречались все чаще. Пастухи гоняли крупный рогатый скот по диким пастбищам. Они посматривали на проходящий караван голодными глазами. Шарур приказал охране быть настороже. Вид у охраны был хоть куда, поэтому к каравану никто не рисковал приближаться.

— Нельзя давать им понять, что ты их опасаешься, — говорил Мушезиб Шаруру однажды вечером. — Как только они это заметят, тут же нападут, как лев на хромого осла.

— Понимаю, — сказал Шарур. — Алашкурруты такие же, я видел. — Он посмотрел на запад. Земля плавно переходила в предгорья. За ними лежала страна Алашкурру. Шарур вздохнул. — Еще несколько дней пути, и мы окажемся среди горцев. Там мало кто говорит на нашем языке, только те, кто торгует с нами. Остальных мы, к сожалению, даже понимать не будем.

Мушезиб произнес какое-то слово на алашкурском и рассмеялся.

— Охраннику много слов не надо. «Пиво». «Женщина». «Хлеб». «Сколько?» «Нет, слишком дорого». Вот и все.

— Да, ты прав. Больше и не надо. — Он хотел бы жить такой же простой жизнью, как Мушезиб. Начальник охраны не был завален делами. Весь день он прогуливался вдоль каравана, а вечером его заботили только ужин и пиво. Крестьянину, целый год живущему тяжелым трудом, такая жизнь только снилась. А вот Мушезиб претворил эти мечты в реальность, точно так же, как в начале дней великие боги сделали мир реальным из собственных мыслей.

Однако Шаруру было мало той реальности, которую Мушезиб выбрал для себя. Начальник охраны не заботился ни о ком, кроме себя, ни о чем, кроме того, чтобы пережить еще один день. Когда он умрет, его дух недолго пробудет на земле, ибо кому он нужен, чтобы голос духа задержался в чьих-нибудь ушах?

Шарур вышел на берег маленького безымянного ручья (безымянного для него; он не знал, какой бог или богиня обитали в нем) и зачерпнул горсть глины. Мушезиб, наблюдавший за ним, спросил:

— Что ты делаешь, купеческий сын? А-а, вижу, табличку делаешь. И что ты такого тут нашел, что непременно нужно записывать?

— Тренируюсь, вот и все, — ответил Шарур. — Я тренируюсь с копьем, тренируюсь с мечом, и также тренируюсь со стилусом. — С этими словами он достал из-за пояса стилус и выцарапал на мягкой глине три сложных закорючки, из которых состояло имя Мушезиба. Капитан стражи не умел ни читать, ни писать, поэтому смотрел на него с недоумением.

«Услышьте меня, все боги и демоны этой земли, — подумал Шарур. — Я не причиню вреда человеку, чье имя я сотру». — Он раскрошил табличку в руках, ополоснул руки в проточной воде.

— Что, не получилось, как ты хотел? — поинтересовался Мушезиб.

— Нет, я передумал, — ответил Шарур. Жизнь Мушезиба была подобна табличке, которую легко разломать. Она рассыплется, выветрится и исчезнет, и не останется ничего от слов, которые ее покрывали. Шарур хотел, чтобы табличка его жизни прошла через огонь, чтобы она заслужила быть обожженной или высушенный, как кирпич в печи, и чтобы написанное на ней сохранилось в памяти Гибила.

Мушезиба подобные мысли не посещали. Снова засмеявшись, он спросил:

— А о чем думал?

Шарур, к своему смущению, не нашел подходящего ответа.

Караван без проблем покинул горы. Алашкуррут с удовольствием меняли еду на безделушки Шарура. Никакие банды налетчиков, никакие гвардейцы ванака (эти две разновидности воинственных местных жителей иногда было трудно, а иногда и невозможно отличить друг от друга) не окружали его и не пытались отнять мечи, вино и лекарства, которые знатные люди Алашкурри отказывались приобретать.

С одной стороны это устраивало Шарура, с другой — озадачивало. Случалось, Алашкуррут иногда грабили караваны ради забавы, даже когда их боги не возражали против иноземных купцов в своей стране. Шарур размышлял: если их боги так ненавидели его, если их боги ненавидели всех жителей Гибила, почему бы не попытаться уничтожить его?

Но один день сменялся другим, а бандиты держались подальше от его ослов. Оказалось, что он не единственный, кто ломал голову над этой загадкой. Однажды вечером, когда караван разбил лагерь, к нему подошел Мушезиб.

— Как думаешь, почему они оставили нас в покое, сын главного торговца? — Пожалуй, воин даже был слегка обиженным на то, что ему не дали подраться.

К тому времени Шарур уже придумал ответ. Может, он и не был таким же однозначным, как арифметическое правило, но, по крайней мере, помог ему понять эту странную часть мира.

— Мы же знаем, начальник стражи, что здешние боги нас ненавидят.

Мушезиб решительно кивнул.

— Значит, у них есть причина избавиться от нас всеми правдами и неправдами?

— Да, они хотели бы от нас избавиться, — согласился Шарур, — только я думаю, что они нас слишком опасаются, чтобы попытаться убить или ограбить. Возможно, их останавливает мысль о том, что наши призраки натворят бед в их стране. А может, остерегаются жителей Гибила, когда те узнают, что нас убили здесь. А раз мы готовы покинуть их земли, то не лучше ли дать нам просто уйти с миром?

— Гибил далеко, и это всего лишь один город, — сказал Мушезиб. — Как люди Гибила могут отомстить за нас бандитам Алашкурри?

— Бандиты Алашкурри и не стали бы бояться мести людей, — сказал Шарур. — А вот боги Алашкурру наверняка боятся, что утратят влияние на своих людей, подобно тому, как это произошло с жителями Гибила. — Признаваясь своему соотечественнику, он все равно старался говорить тихо. Ни перед Имхурсагом, ни в стране Алашкурруту он не хотел бы это повторить.

— Ну и что? — Мушезиб махнул рукой. — Чем это поможет или помешает гибильцам отомстить? Подожди, я, кажется догадываюсь. Если сюда придет много гибильцев…

Шарур кивнул.

— Именно так, начальник стражи. Торговля с нами, общение с нами уже изменили многих горцев. Они теперь больше похожи на нас, чем поколение назад. А что будет, если сюда придет много гибильцев? Они будут торговать, будут разговаривать, и рано или поздно какой-нибудь ванак сделает то, чего не посмел сделать Хуззияс, и превратится в лугала, самостоятельного правителя. Вот я и думаю, что боги Алашкуррута хотят отправить нас восвояси ни с чем, чтобы и другим незачем было ходить в их земли. Тогда Алашкурру навсегда останется таким, как был.

Мушезиб обдумал это высказывание, затем хмыкнул.

— Как думаешь, они правы?

— Интересный вопрос, — признал Шарур и не стал отвечать. Он думал, что боги Алашкурри, вероятно, да что там, почти наверняка, ошибались, но не стал делиться своими мыслями до тех пор, пока они не покинут приделы Алашкурру. Здесь их могли услышать. — Давай-ка лучше пива выпьем, Мушезиб?

— Хорошая идея, сын главного торговца. — Мушезиб всегда считал хорошей идеей хлебнуть пива.

Двумя днями позже в долине, принадлежащей городу-крепости Данаувия, к северу от долины Залпувас (Шарур решил обойти ее стороной), караван повстречал людей Имхурсага, тех самых, которых обогнал в дороге перед горами Алашкурру.

Шарур узнал их задолго до того, как они узнали его. Он бы удивился, случись это иначе. Уж если свободно думающий человек из Гибила не опередит в бдительности людей Имхурсага, чей разум помрачен своим богом так же, как действует на человека вино, то какой смысл быть гибильцем?

Имхурсаги могут получить в горах неплохую прибыль. Конечно, дай ему волю, Шарур заработал бы больше даже на их дрянных товарах, да вот не пришлось! Не хочет Алашкуррут иметь с ним дело ни при каких обстоятельствах... И какой смысл теперь быть человеком из Гибила?

Гордость. Найдя ответ на свой вопрос, он произнес его вслух, а затем обратился к своим спутникам:

— Проявите гордость, все. Не позволяйте имхурсагам увидеть, что мы огорчены; не походите на рабов. Смотрите на меня и делайте, как я. Если имхурсаги подумают, что наша торговля оказалась успешной, их это смутит. А если они решат, что мы с прибылью, это смутит их бога.

Его слова подняли настроение караванщикам. Поставить Энимхурсага в нелепое положение для них было слаще фиников в меду, и приносило больше удовольствия, чем большая миска тушеной ягнятины с чечевицей.

Итак, как только люди Имхурсага поняли, что встречный караван принадлежит их ненавистным соперникам, они засуетились и начали готовиться к стычке, караванщики из Гибила, и прежде всего охранники, приосанились и натянули на лица веселые улыбки. Шарур вышел вперед и уверенно направился к каравану Имхурсагов.

Навстречу ему вышел тот самый человек, с которым он разговаривал по дороге в Алашкурру.

— Между Гибилом и Имхурсагом нет вражды, — спокойно поведал Шарур. — Разойдемся с миром. Мы идем домой.

Имхурсаг склонил голову набок, прислушиваясь к тому, что вещал его бог. Выяснив, чего от него хотят, он ответил:

— Мы тебя пропустим с миром. Возвращайся в свой Гибил с поджатым хвостом.

— Когда я вернусь домой, я первым делом засуну свой хвост между ног моей рабыни из Имхурсага, — возразил Шарур. — Что заставляет тебя издеваться надо мной? Зачем оскорбления? Желаю тебе извлечь из своего путешествия столько же пользы, сколько я извлек из своего.

Шарур знал, что делает. Он не думал, что человек из Имхурсага ответит прежде, чем его бог услышит сказанное через уши человека. Он оказался прав. Имхурсаг озадаченно воскликнул:

— Какая прибыль? Как ты мог получить какую-то прибыль?

— Ты же торговец, тогда к чему спрашивать? А то ты не знаешь, как получают прибыль? — Улыбка Шарура была легкой, ленивой, и такой довольной, как будто он уже вышел от рабыни из Имхурсага. Ему не без труда удавалось поддерживать на лице это выражение, и он только надеялся, что человек из Имхурсага не заметит его усилий.

И все-таки это ему далось. Даже сквозь природную смуглость на лице имхурсага проступили красные пятна.

— Не мог ты получить прибыль в горах Алашкурру! — завопил он. — Боги этой страны тебя ненавидят. Они знают, что такое Гибил. Они знают, как ведут дела его люди!

Улыбка Шарура стала еще шире. Пожав плечами, он ответил:

— Энимхурсаг не любит людей Гибила, но мы торгуем через Кудурру и получаем хорошую прибыль. Мы не торгуем с Энимхурсагом. Мы торгуем с мужчинами. Мы также не торгуем с богами этой страны. Мы торгуем с мужчинами.

Теперь купец из Имхурсага побледнел. Он понял, что сказал Шарур. Энимхурсаг тоже понял.

— Вы превратили Алашкуррут в гибильцев — людей, обманывающих богов, — выдохнул купец.

— А вот они скажут другое, — отмахнулся Шарур. — Они будут отрицать, что когда-нибудь торговали со мной. Они будут говорить очень убедительно, чтобы вы им поверили. Но как ты узнаешь наверняка, правду ли они говорят?

— Ты хуже пустынного демона, — проговорил имхурсаг с ужасом. Глаза его сделались окном в место, более глубокое и темное, чем дно его собственного духа, окном во все страхи, которые испытывал Энимхурсаг. Приводить бога Имхурсага в ужас было для Шарура почти так же приятно, как получать прибыль. Почти.

— Ну, мы пойдем, — сказал Шарур. — Я уже как-то говорил тебе, человек из Имхурсага, и опять скажу: да будет тебе здесь такая же польза, как и мне. — Его занимал вопрос, не передумает ли Энимхурсаг и не прикажет ли все-таки напасть. Купец, с которым он разговаривал, очевидно, задавался тем же вопросом, потому что стоял наготове, глядя куда-то вдаль в ожидании приказов. Однако приказов не было, и торговец сник.

— Идите, мы не будем препятствовать. Уходите в свой город.

Как уже было к западу от Ярмука, караван из Гибила протиснулся мимо каравана из Имхурсага. Тамошний торговец волком смотрел на Шарура и его спутников. По его приказу охрана и погонщики ослов делали вид, что встречный караван их совершенно не интересует. Ни одна из сторон больше не проронила ни слова.

Разминувшись, Шарур оглянулся через плечо. Купец из Имхурсага смотрел ему вслед. Когда их взгляды встретились, тот, другой вздрогнул, словно от удара и быстро отвел глаза.

Шарур поведал своим караванщикам, как он вывел из себя Энимхурсага и его торговца. Караванщики смеялись и хлопали его по плечам. Хархару сказал:

— Лучше твоего рассказа, сын главного торговца, были бы только вьюки с медью и другими товарами Алашкурру.

— Будь горцы похожи на нас, и не заботься они в первую очередь о своих богах, так бы оно и было, — ответил Шарур. Его обуревали сложные ощущения. Конечно, он был расстроен провалом экспедиции, но радовался, что сумел отыграться на встречном караванщике. Энимхурсаг, в конечном счете, выиграет эту игру, но и я не проиграл, думал Шарур.

— Глупый Энимхурсаг даже не узнает, что удача на его стороне, — презрительно заметил Мушезиб. — Он там так и сидит в своем храме, на троне, и сосет собственный палец.

Такое разухабистое богохульство бодрило, как глоток крепкого вина. Но, самое главное, начальник стражи, скорее всего, был прав. Последователей ненавистного бога одурачили, а поскольку его владения были далеко, бог даже не узнает, что остался в дураках. Это, конечно, утешало Шарура, только одного утешения оказалось маловато.

Караван спускался с гор. Однажды с востока донесся жуткий хохот. Шарур долго всматривался, но демона так и не разглядел. Тем не менее, он потряс кулаком и крикнул:

— Проклинаю тебя, демон Илуянки этой земли, будь проклято твое имя за то, что ты издеваешься надо мной. Да будешь ты есть хлеб смерти за то, что насмехался надо мной, Илуянский демон этой земли; да будешь ты пить пиво смерти! Да побледнеет твоя рожа как срубленный тамариск, Илуянский демон этой земли; да почернеют уста твои, как сломанная ветка. Да поразят тебя боги всей мощью своей земли. Я проклинаю тебя, Илуянский демон этой земли, имя твое проклинаю за то, что ты издеваешься надо мной.

Ответом на его поношения была только тишина и тихий посвист ветра в ветвях деревьев.

— Сильное проклятие, сын главного торговца, — сказал Хархару, — сильное проклятие, но все-таки ты говорил осторожно.

Шарур кивнул.

— Да. Я же не вижу Илуянкаса, и не могу быть уверен, что он — тот самый демон, чей смех мы слышали. Я бы не стал проклинать какого-то другого демона за то, в чем он не повинен. Если это не Илуянкас, проклятие не повредит.

Как обычно, пастухи, бродившие в этих засушливых землях — сюда не достигали живительной воды Ярмука и его притоков, — поглядывали на караван так же, как ястреб из поднебесья разглядывает силуэт на земле, задаваясь вопросом, не заяц ли это, которого легко убить, а то вдруг лиса — та будет сопротивляться. Охранники держали щиты наготове и не снимали шлемов. Их воинственный вид заставлял задуматься любого бандита, стоит ли нападать на такой охраняемый караван. Во всяком случае свирепых пастухов они убедили. Те если и подходили к ослам, то только ради обмена овец или даже коров на всякие невиданные в этих краях товары.

— Мы рады остаткам ваших товаров. Нам мало что достается из-за гор, — сказал один из крепких жилистых пастухов. — Обычно люди Кудурру сбывают весь свой груз в горах, да и в Кудурру есть спрос на горские товары. А нам — остатки. Но мы и тем довольны. — Впрочем, его взгляд, которым он обшаривал караван, говорил об обратном.

— Да, ты прав, — сказал ему Шарур. — Если вдруг тебе взбредет в голову ограбить караван, ничего кроме горя для своих сородичей ты не обретешь. — К ним с важным видом подошел Мушезиб, вроде бы как он просто мимо проходил. Но выглядел он при этом столь внушительно, что пастухи почтительно расступились.

Высокий пастух, похоже, он был здесь за главного, осмотрел начальника охраны с ног до головы и задумчиво сказал:

— Можно бы и ограбить, но, как ты и говоришь, торговец, дорого обойдется. Никак не возьму в толк, с чего бы это купцам так держаться за свое добро? У них же его навалом. Нет бы поделиться с теми, у кого почти ничего нет.

— А мне вот другое странно, — ответил Шарур. — Как это те, у кого почти ничего нет, думают, что у них что-то должно быть, да еще даром?

Пастух оскалил зубы, как пустынный лис. Шарур нарочно продолжал говорить подчеркнуто спокойно:

— По воле богов у нас с собой есть кое-что получше, чем обычно. Хочешь посмотреть?

— Если покажешь, — ответил пастух так же безразлично, как и Шарур. Таковы были правила этой игры. — Если тебе не охота возиться с вьюками, может, и не надо?

— Это не труд. А тебе, наверное, было бы интересно, — сказал Шарур, и пастух не стал отказываться. Шарур достал кувшин вина, кое-какие снадобья и льняную ткань. Шерсть пастухи и сами умели вырабатывать не хуже, чем в Гибиле. Подумав, он выложил пару ножей и мечей, как бы намекая на то, что распродал в Алашкурре остальное.

— Ты прав. Такое нам не каждый день показывают, — сказал вожак пастухов. Смотрел он при этом в землю, стараясь скрыть жадный огонек в глазах. Но, хотя он и был кочевником, живущим в походных шатрах, ни слепым, ни дураком он точно не был.

— Все это сделано в землях между реками. Из высокогорья такого не приносят. — Он махнул рукой в сторону гор. — Ты говоришь, это по воле богов у тебя есть что показать нам… Не в том ли заключалась воля богов, чтобы ты не торговал в горах?

Скотоводы плохо знали богов, или, вернее, боги едва ли считали пастухов достойными внимания. Вождь хитро улыбнулся, задавая вопрос. Но улыбка исчезла, стоило Шаруру твердо ответить:

— Да, такова была воля богов.

— Ах, вот оно что… — Пастух подергал себя за бороду, окрашенную хной. Отвернувшись от Шарура, он тихо переговорил с некоторыми из своих людей. Когда переговоры закончились, он повернулся к торговцу и медленно проговорил:

— Думаю, вам не повезло. Похоже, любой, кто торгует с вами, не обретет счастья. Товар у тебя хорош. — Он с сожалением вздохнул. — Прекрасный товар, но он может дорого нам обойтись. — С этими словами он махнул рукой своим, и они ушли в ночь.

Мушезиб сказал:

— Опять без толку. Не очень-то они отличаются от зуабийцев.

Шарур со вздохом упаковал оружие, снадобья, вино и одежду, от которых отказались даже пастухи.

— Ну вот. Придется возвращаться в Гибил с пустыми руками, — сказал он. — Прямо хоть не возвращайся.

— Твой отец так не скажет, сын главного торговца, — заметил Хархару. — Твоя мать так не скажет. Твои родственники так не скажут. Для них ты лучше в своем теле, чем в виде призрака, нашептывающего им в уши. Пока ты живой, можешь сто раз наверстать упущенное, так оно, без сомнения, и будет.

Может, у Хархару и не было сомнений, а вот у Шарура — сколько угодно. Однако хозяин ослов хотел его подбодрить, поэтому Шарур кивком поблагодарил его и будничным тоном сказал:

— Ты прав. Ничего не поделаешь. Пока. Надо идти дальше.

Хархару внимательно поглядел на него, решил, что главный караванщик не собирается дальше предаваться унынию, и тоже кивнул.

Утреннее солнце отражалось в мутной воде Ярмука, превращая ее в расплавленное серебро. Как и по дороге на запад, Шарур привел караван к броду севернее города Аггашер. Им пользовались редко. Он не знал и не очень-то жаждал узнать, на что способна местная богиня Эниагашер, правившая городом.

У самого берега лягушка скакнула в воду с илистой отмели. По воде пробежала легкая рябь и поверхность реки снова успокоилась. Шарур достал очередной браслет, поднес его к воде и сказал:

— Это тебе, Эниярмук, порадуй себя. — Он бросил приношение в реку.

Опять пробежала рябь, но если после лягушки она быстро унялась, то теперь волны стали только больше. Вскоре поверхность Ярмука уже бурлила, как во время шторма. Но здесь же не море, да и ветра никакого не было.

Что-то выпрыгнуло из воды и упало к ногам Шарура. Он нагнулся и поднял браслет, только что поднесенный речной богине.

— Эниярмук отвергла приношение! — воскликнул он в полнейшем изумлении. — Интересно, и что нам теперь делать?

— Понятия не имею. Но одного нам точно делать не следует, — сказал стоявший рядом Агум, охранник каравана, — здесь мы реку не перейдем.

— Но другой дороги в Гибил кроме как через реку нет, — Хархару почесал в затылке. Он с подозрением смотрел на воду. — Первый раз вижу, чтобы Эниярмук отвергла приношение.

— Может, все-таки попытаемся переправиться? — спросил Мушезиб.

— Я бы не стал, — сказал Шарур. Он вспомнил о волнах, поднявшихся на реке, и подумал, что они могут сделать с ослами, грузом и людьми. — Если богиня рассердится, она нас попросту утопит.

Истинный воин Мушезиб гневно прорычал:

— Эта богиня — глупая сука. — Но тут же понял, что перестарался и поспешно добавил: — Но мы не можем с ней бороться, это точно. Силой богиню не взять.

— Вот именно, — согласился Шарур. Он так и стоял на берегу, размышляя.

— Даже обычных женщин силой брать неинтересно, — смущенно забормотал Мушезиб себе под нос. — Кричат, брыкаются, укусить пытаются — возни с ними больше, чем удовольствия, ну, я так думаю. — Задумчивость мигом слетела с него, когда Шарур бросился к одному из ослов. — Что ты делаешь, купеческий сын?

— Ты верно сказал: взять женщину силой — тут хлопот больше, чем пользы, — ответил Шарур. — А вот если сходить с ней в харчевню, да взять ей вина, она улыбнется и силой брать ее уже не придется. — Он вытащил кувшин с вином и снова побежал к берегу Ярмука.

Ножом Шарур сбил смолу с пробки и раскупорил кувшин. В ноздри ударил сладкий запах перебродивших фиников. Он прошел вверх по течению на половину полета стрелы, низко поклонился и церемонно вылил вино в воду. Сделав это, он бросил палку в реку и шел за ней до поджидавшего каравана.

Остановившись перед бродом, он махнул своим людям.

— Эниярмук приняла кувшин вина. Может, этого хватит, чтобы не обращать внимание на нескольких смертных. — Он скинул тунику и сандалии, и повел в воду первого осла.

Он примерно представлял, что будет, если богиня не удовольствуется первым кувшином. Он боялся. Но идти было надо. За ним Хархару и Мушезиб уже отдавали приказания погонщикам и охранникам. Те и сами двинулись вперед, но подогнать их стоило. Даже ослы особенно не упрямились.

Шарур вышел на противоположный берег Ярмука и с облегчением вздохнул. Потянул за поводок, выводя из воды первого осла. Весь караван поспешно переправлялся.

— Идем, идем, — торопил людей Шарур. — Это еще не конец. Отойдем подальше, а потом уже оденемся.

— Это ты верно сказал, сын главного торговца, — одобрил Мушезиб. — Не хотел бы я рядом оказаться, когда речная богиня протрезвеет. Ты напоил женщину и добился от нее своего, но по утрам они, бывает, сердятся, верно?

— Именно так, — согласился Шарур. Все еще голый он поспешно шагал вперед. На солнце тело быстро обсохло, и Шарур этому порадовался. Чем меньше речной воды на нем, тем лучше.

Он оглянулся через плечо. Речная богиня поняла, что ее обманули. Поверхность Ярмука вдруг вспенилась. Вода взметнулась в воздух и опала. В бесполезной ярости река стремилась достать вероломный караван. Люди и ослы тревожно закричали и припустились прочь.

Река вытянула водяное щупальце и вспухла, как при разливе. Однако за границей русла сила Эниярмук резко пошла на убыль. Наконец, вода разочарованно вернулась в берега.

Потный и разгоряченный Шарур поднял руку.

— Мы избежали гнева речной богини, — сказал он. — Будем благодарить и радоваться, воспевая хвалу Энгибилу.

Хвала прозвучала громко и торжествующе. Потом, когда все уже закончилось, Шарур, одеваясь, подумал: уместно ли восхвалять одного бога за то, что не удалось сделать другому богу?

— Твоя сметка, сын главного торговца, опять помогла нам, — сказал Хархару. — Если бы не удалось пересечь реку здесь, нам, возможно, пришлось бы тащиться к главному броду, а там уже земли Эниаггашера. Неведомо, с чем бы пришлось столкнуться. Но, думаю, было бы хуже. Твой отец будет тобой гордиться.

— Само собой, — рассеянно кивнул Шарур. Интересно, чем тут особо гордиться, думал он. Сходил в горы и вернулся с тем же, с чем уходил. Вряд ли он будет гордиться, когда узнает, что я не привез медь или руду, и уж совсем не станет гордиться тем, что теперь нечего возложить на алтарь Энгибила. А уж как будет гордиться Нингаль, когда узнает, что выкупа нет!

Однако хозяин ослов тихо сказал:

— Ты не прав. Ему есть чем гордиться. Ты хорошо справился, сделал, что мог, а то, что обстоятельства были против тебя — то не твоя вина.

— Думаешь, обстоятельства — это не часть моей вины? — спросил Шарур. — Я же ходил в горы и раньше. Разве я не уговаривал горцев? Разве не показал им, что мы, люди из Гибила, крепки своим умом? Я же хотел помочь хотя бы некоторым стать такими, как мы. Тем, кстати, и напугал тамошних богов и распугал наших покупателей. А ты говоришь — обстоятельства!

Хархару склонил голову.

— Если хочешь злиться на себя, сын главного торговца, не мне тебя останавливать. Если решил выставить себя на посмешище, не мне тебе мешать. — Он пошел к ослам. Те, хотя и слыли упрямцами, но ни горечи, не будущих бед не страшились.

Дальше Шарур шел в одиночестве, не обращая внимания на караван, следующий за ним. Что сказал бы его отец, что сделал бы его отец, если бы сам вернулся с гор, потеряв возможность торговать с Алашкурру? Бывало, караваны возвращались в Гибил с гораздо меньшей прибылью, чем та, на которую рассчитывали (при этом ни один такой караван не вел человек из их клана). А иногда караваны не возвращались вовсе, повстречавшись в горах или в пустыне с разбойниками. Но никогда еще, насколько знал Шарур, караван не возвращался только с тем, с чем ушел.

А что скажет лугал Кимаш? Кимаш-то ждет, что Шарур привезет богатые невиданные доселе дары для алтаря Энгибила. Ведь именно так напутствовал лугал караван, когда он уходил. Шарур подвел и Кимаша, а, подведя Кимаша, подвел всех людей Гибила. Ибо если Энгибил будет недоволен правлением Кимаша в городе, если Энгибил будет недоволен приношениями Кимаша, бог может и выйти из своего храма, в котором мирно дремал уже три поколения. И что тогда? Народ Гибила станет как люди Энзуаба? Как люди Имхурсага? И та маленькая свобода, которую знали жители Гибила, умрет.

Очень мрачная перспектива. Но больше Шарура заботила его личная беда. Что скажет Нингаль, когда узнает, что он вернулся с гор без выкупа? А, между прочим, Шарур поклялся Энгибилу заработать выкуп за невесту в этом путешествии. Теперь он возвращается домой без прибыли, как отверженный. Димгалабзу может отдать ее за другого. Шарур со злостью пнул камешек на дороге. А что, кузнец в своем праве.

— Да не может он так сделать! — в сердцах воскликнул Шарур.

— Кто именно и чего именно, господин купеческий сын? — спросил Хархару.

— Неважно, — буркнул Шарур и покраснел от того, что позволил другим проникнуть в его мысли. Ох, может Димгалабзу, может. И ничего Шарур с этим не поделает. Бормоча проклятия, которые уж точно не повредят богам Алашкуррута, он шел на восток, к Гибилу.

Ступив на земли Зуаба, Шарур почувствовал, что до дома рукой подать. После долгого пребывания среди незнакомых народов зуабийцы казались ему такими же знакомыми, как и его ближайшие соседи по улице Кузнецов. Наверное, и остальные караванщики ощущали нечто подобное, потому что они расслабились, перешучиваясь между собой, и только по привычке следили, чтобы не дать зуабийцам украсть чего-нибудь.

— Эй, ребята, — крикнул Мушезиб, — держите глаза открытыми. — Забыли о караванах, шедших через земли Зуаба с прибылью, а выходивших с убытком? Надеюсь, с нами такого не случится... Что рожи корчишь, Агум? Осёл на ногу наступил?

Мушезиб замолчал, бдительно озираясь по сторонам. Шарур тоже призвал себя ко вниманию, дабы не позволить зуабийцам развлекаться своими ловкими пальцами, но потом махнул рукой. Что они могут им сделать? Не было у них никакой прибыли. Он почему-то не думал о возможной убыли, хотя особой разницы между отсутствием прибыли и потерями товаров не усматривалось.

Как и по дороге в горы, Шарур мог бы зайти в город на ночлег. Но он снова предпочел встать лагерем подальше от города. Тогда он не захотел платить за еду и жилье. Теперь причина была более основательной. Он помнил угрожающий взгляд Энзуаба, когда уходил в прошлый раз. Смутно он ощущал связь недовольства местного бога с последующими неприятностями, свалившимися на караван.

Как и тогда, кто-то тряхнул его за плечо посреди крепкого сна. Опять Агум! Однако он сделал именно то, что должен был бы сделать любой охранник на землях Энзуаба:

— Мы вора поймали, сын главного торговца.

Шарур зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул.

— Ну и зачем меня будить? Дайте ему пару затрещин и отправьте восвояси. Пусть попытает счастья с другим караваном.

— Да мы так и собирались сделать, сын главного торговца, но этот негодяй имел наглость заявить, что это Энзуаб приказал ему украсть у нас, и что бог его накажет, если он не украдет. — Агум в сомнении пожевал губами. — А если вспомнить все наши невзгоды, то лучше бы вы с ним поговорили.

Вздохнув, Шарур поднялся на ноги. Он так и вышел голым за Агумом к огню, у которого трое охранников держали вора. Еще один охранник подбросил в огонь сухой тростник и мелкие ветки, чтобы было побольше света.

Вор оказался маленьким худощавым человеком, гибким, как хорек, и с подходящим лицом.

— Вид у него такой, как будто он уже что-то украл, приказывал ему Энзуаб или нет, — заметил Шарур Агуму.

— Точно, — согласился Агум.

Охранники, державшие мужчину, встряхнули его так, что у того зубы стукнули. Агум грозно зарычал:

— Ты, проклятая речная пиявка, ну-ка расскажи свою байку сыну главного торговца!

— Да, да, господин, — часто закивал вор, как будто Агум был его энси. — Я вор. Я хороший вор, лучший. Потому меня Энзуаб и выбрал. Стал бы Энзуаб запрягать в плуг курицу или варить горшок из пива? Вот бог и призвал меня в свой храм, чтобы сподручнее приказы отдавать. Я слушаюсь своего бога во всем. Я пошел в храм, и он дал мне задание.

— И какое же? — поинтересовался Шарур.

— Господин, он сказал мне, что караван гибильцев встанет лагерем за стенами Зуаба, точно назвал место и расстояние до него. Он приказал мне ограбить караван. И еще он сказал мне, что ты выступаешь против богов, и потому грабить тебя правильно. Он сказал мне, что в вашем караване есть богатые товары из вашего города, и что ограбление пойдет на пользу и ему, и мне.

Шарур нахмурился. Вора поймали до того, как он успел ограбить караван. Откуда ему было знать, что за товары они везут, если только Энзуаб не сказал ему? Иначе с чего бы вору, да еще такому умелому, грабить караван, идущий с гор? Если бы по дороге туда, еще понятно. А так? Какой смысл?.. Похоже, он не врал.

— Тебе не удалось нас ограбить, — сказал Шарур. — Что теперь Энзуаб с тобой сделает?

— Господин, — вор задрожал в руках охранников, — он поразит меня фурункулами, и мою жену, и мою наложницу, и моих детей.

Шарур подумал и сказал:

— Тогда мне лучше отправить тебя обратно в Зуаб, пусть твой бог сам с тобой разбирается. В некоторых городах боги наказывали всех воров, даже тех, кто достиг успеха. Только в Зуабе бог наказывает воров-неудачников.

Агум и другие охранники рассмеялись. Вор заплакал.

— Помилуй человека, который всего-то и делал, что хотел исполнить повеление своего бога! — воскликнул он.

— Ты нас грабить пришел! — рявкнул Агум. — Ты заслужил свои нарывы, и пусть у твоей наложницы во влагалище фурункул выскочит!

Охранники расхохотались. Но Шарур поднял руку, и смех прекратился. Если Энзуаб подослал вора, то наказание заслужил прежде всего сам Энзуаб. И Шарур уже сообразил, как это можно устроить.

— Отпустите его, — велел он.

Охранники не посмели ослушаться. Напуганный вор поднялся на ноги. Шарур порылся в тюке, нашел ожерелье из расписных глиняных бусин, самое дешевое из того, что у него было. Он положил его на землю и отвернулся.

— Вот, — сказал он. — Кради себе на здоровье. Положи на алтарь Энзуаба. Так ты выполнишь повеление своего бога. И тогда он не станет поражать тебя фурункулами.

Когда он снова обернулся, ожерелья уже не было. И вора не было. Только из ночной темноты долетели слова: «Мои благословения на вас, господин, что бы…» Что бы ни сказал Энзуаб? Вор поступил мудро, не договорив фразы. Но думать-то он не перестал? Шарур усмехнулся и пошел досыпать.

Инадапа, управляющий Кимаша-лугала, вежливо выпил кружку пива, прежде чем перейти к делу, которое привело его на Улицу Кузнецов:

— Могучий лугал хотел бы поговорить с сыном Эрешгуна о том, что произошло вчера в храме Энгибила...

Шарур допил свое пиво и встал с табурета.

— Я с удовольствием поговорю с могучим Кимашем и с радостью расскажу ему о том, что было вчера в храме Энгибила.

— Могущественный лугал будет рад узнать, с какой готовностью ты ему подчиняешься, — сказал Инадапа. — Идем.

— Я подчиняюсь велению лугала так же, как велению бога, — сказал Шарур. Он поклонился Эрешгуну. — Отец, мы скоро увидимся снова.

— Увидимся, сын, — ответил Эрешгун, возвращая поклон. Лицо у него было спокойным, но Шарур расслышал в его голосе тревогу, хотя Инадапа вряд ли смог бы ее уловить. Шарур понял, почему голос отца звучал взволнованно.

Да, он повиновался Энгибилу, но только признавая непререкаемую силу бога. Если бы он также повиновался Кимашу, лугалу это вряд ли понравилось бы.

— Пойдем, — поторопил Инадапа. Как всякий хороший слуга, он с нетерпением исполнял приказы хозяина.

Шарур задержался только затем, чтобы надеть шапку, а затем они отправились по Кузнечной улице во дворец. Как и в прошлый раз, им пришлось переждать поток ослов и рабов, тащивших кирпичи и раствор.

— Слава могучего лугала возрастает с каждой новой постройкой, — заметил он, чтобы посмотреть на реакцию Инадапы.

Однако лицо слуги оставалось невозмутимым.

— Слава лугала — это слава Гибила, — ответил он и теперь, казалось, ждал, как отреагирует Шарур.

В большинстве городов Кудурру человек сказал бы: «Слава бога — это слава моего города». Так говорили и в Гибиле, но сколько из говоривших имели в виду именно это? Если Кимаш мог продолжал строить что-то для себя даже тогда, когда Энгибил хотел бы упрочить свою власть, то лугал об этом не очень-то заботился, видимо считая свою власть достаточно надежной.

Поэтому Шарур произнес только ритуальное: «Да восторжествует слава лугала». Инадапа задумался, взвешивал слова так же, как Шарур взвешивал золото, принесенное должником. Должно быть, сказанное Шаруром не очень ему понравилось, потому что он кивнул только один раз и больше не стал испытывать сына главного торговца.

Пропустив ослов и рабов, Инадапа повел Шарура через лабиринт коридоров, мимо бесконечных кладовых и мастерских дворца, в зал для аудиенций Кимаша-лугала. Как и прежде, Кимаш восседал на своем высоком подобии трона. Как и прежде, Шарур распростерся перед начальством, уткнувшись лицом в пыль, пока лугал не приказал ему встать.

— Я явился по твоему призыву, могучий лугал, — сказал молодой человек, отряхивая пыль.

— Вот и молодец, — благосклонно кивнул Кимаш. Лугал походил на бога, но сказывалось отсутствие божественной силы. — А теперь расскажи о своем путешествии в Имхурсаг, к нашим врагам.

Шарур рассказал, а потом рассказал о посещении храма Энгибила. Наклонившись со своего высокого сидения, Кимаш заинтересованно спросил:

— Ну так что, нашел Энгибил ту секретную вещь, о которой ты говорил, ну, ту, в которую влили свою силу великие боги Алашкуррута?

— Увы, могучий лугал, этого не случилось, — с сожалением ответил Шарур. — Он не отыскал эту вещь среди других подношений. Великий Энгибил решил, что такой вещи вообще не существует на свете.

Возможно, Кимаш и не обладал силой бога, но острым умом и хорошим слухом его природа не обделила.

— Значит, великий Энгибил думает так. А как думаешь ты, сын Эрешгуна? Ведь у тебя другое мнение?

— Да, могучий лугал, — ответил Шарур. — Я верил тогда, верю и сейчас, что боги Алашкурри просто не хотели, чтобы кто-то мог догадаться, что это за вещь. Ванак или торговец, который продал его нам, понятия не имел, что он продает, и вот теперь наш бог города тоже не знает, что это за вещь. Но он же не признается в неведении, верно? Когда это бог говорил, что чего-то не знает?

В зале резко прозвучал смех Кимаша, словно ветер принес из пустыни песок.

— А человек? Когда это человек признавался в своем неведении? Часто ли тебе доводилось слышать, как человек говорит, что чего-то не знает? Воистину, мы созданы по образу своих создателей, разве не так? А теперь скажи, почему ты настаиваешь на собственном мнении, хотя оно противоречит мнению бога? Ведь бог знает все-таки побольше тебя?

Как не раз бывало во время ответственной сделки, Шарур постарался удержать на лице бесстрастное выражение. Только сейчас он скрывал не недовольство предложенной ценой, а свое смятение. Он-то рассчитывал на поддержку лугала, а тот ясно дал ему понять, что он на стороне Энгибила.

Шарур осторожно проговорил:

— Могучий лугал, я уже отметил, в этом деле есть секрет. Боги могут хранить секреты от богов. Даже люди могут хранить секреты от богов, при условии, что боги не всегда знают, что от них что-то скрывают.

— Не стоит об этом, сын Эрешгуна, наш бог может услышать, — нахмурился Кимаш.

Шарур склонил голову.

— Подчиняюсь. — Лугал лучше прочих жителей Гибила, да и всех остальных в Кудурру, разбирался в секретах, которые следовало хранить от богов.

— Разве у твоего убеждения нет другой причины? — спросил Кимаш. — Дияла собирает воды из многих источников. Ярмук образуется от слияния множества ручьев. Ты же наверняка рассчитываешь на выгоду, причем получить ее надеешься не только от Энгибила, но и от богов Алашкуррута? Ты подумал, что если найдешь эту вещь, в которую горные боги вложили свои силы, то сможешь жениться на своей избраннице?

— Ты прав, могучий лугал. Я действительно думал об этом, — Шарур снова склонил голову. — Ты можешь заглянуть в самое сердце человека, из тебя вышел бы отличный торговец. — Кимаш на своем троне заерзал, прихорашиваясь, прямо как певчая птица перед возможной парой. Но Шарур продолжал: — Однако не только в этом причина моей уверенности. Я просто исхожу из того, что я видел и слышал, а не из своих надежд на что бы то ни было.

Кимаш нахмурился (он постарался сделать это так же грозно, как сделал бы Энгибил).

— Ты говоришь ерунду! Человеком движут в первую очередь его надежды и его вера! Откуда могут взяться какие-то другие взгляды?

— Человек может стремиться к правде, — скромно заметил Шарур.

— Ах, да. Правда. Но правда не одна. Вспомни луковицу, сын Эрешгуна. — Лугал, повидавший на своем веку больше человеческих слабостей и человеческих желаний, чем любой другой горожанин, выглядел слегка удивленным. — О какой такой правде ты говоришь? Разве не главное для тебя заполучить в жены Нингаль, дочь кузнеца Димгалабзу?

— Да, это правда. — Шарур признал то, что отрицать никак не мог.

— Неужели ты не видишь, что эта правда окрашивает все другие истины, как бывает у человека с глазами, налитыми кровью? Для него весь мир видится в красном цвете. —Кимаш не сомневался в своей правоте.

— Да, так бывает, — неохотно признал Шарур. Он знал, что лугал умен и грозен, но никогда раньше ему не приходилось спорить с лугалом один на один. Ему бы совсем не помешала чья-нибудь дружеская поддержка.

— Ну что ж, — удовлетворенно кивнул Кимаш. — Вижу, ты за словом в карман не полезешь. Многие до того слепы в отношении своих недостатков, что даже не догадываются об их существовании. Ладно. Слушай, что я скажу тебе, сын Эрешгуна. Перестань говорить обо всяких тайных вещах. Забудь о своей мечте. Принимай мир таким, каков он есть. Я вознагражу тебя за твой поход во враждебный город. Отплачу за то, что ты бросил вызов Имхурсагу. Энгибил уже дал тебе понять, что ты не сможешь жениться на дочери Димгалабзу. Ну так выбери любую другую женщину в Гибиле, сын Эрешгуна, пусть это будет даже одна из моих дочерей, и ты не только сможешь взять ее в жены, но выкуп за нее пойдет из казны лугала. Да будет так, как я сказал!

— Могучий лугал, твоя доброта может соперничать только с твоим великодушием.

— Вот именно, — самодовольно ухмыльнулся Кимаш. Если даже боги восприимчивы к лести, то как простому человеку избежать ее чар? Лугал между тем продолжал: — Такая перспектива поможет тебе отказаться от твоих глупых планов найти то, чего нет.

— Могучий лугал, я… — Шарур замялся. Он понимал: с Кимашем не поспоришь, правда действительно многолика. Лугалу хватало проницательности, чтобы видеть это в других, однако себя из числа этих других он исключал. Сейчас он должен был убедить Шарура отказаться от опасных замыслов, не противоречить воле Энгибила, тогда бог будет доволен и лугал не испытает его гнева. Не соглашаться с Энгибилом после того, как он заявил, что нет такой вещи, в которую горные боги якобы перелили свою силу, значило разозлить бога, а на кого в этом случае выплеснется его гнев в первую очередь? Конечно, на лугала. Значит, он должен убедить Шарура в том, что бог прав, а он, Шарур — нет. Кимаш хотел, чтобы воля бога оказалась правдой, и это несомненно влияло на его представления о правде вообще. Но могло ли это повлиять на саму правду?

— Вот и слушай меня, — повторил лугал, добавив в голос властности, чтобы у Шарура не возникло и тени желания своевольничать и бросать вызов наместнику бога в городе.

— Могучий лугал, я… — Слова застряли у Шарура в горле. Если бы он осмелился высказать все свои сомнения, о Нингаль можно было бы забыть. А он этого не хотел. Поэтому он просто покорно склонил голову. Что бы не означал этот жест, его вполне можно было принять за молчаливое согласие, по крайней мере, лугал так его и понял.

— Вот и хорошо, сын Эрешгуна, это правильно, — промолвил лугал, удовлетворенный тем, что ему подчиняются. Энгибил тоже бывал доволен, когда думал, что ему подчиняются, независимо от того, так ли оно на самом деле. Улыбаясь, он продолжал: — Ты же понимаешь, — он подмигнул, — в темноте одну женщину не отличить от другой.

Шарур молчал. Он вспоминал рабыню, с которой переспал после возвращения с гор Алашкурру. В ту ночь она была очень разной: просто огненной, когда считала, что служит богам, и никакой, когда служила только похоти Шарура. И как же Кимаш может утверждать, что другая женщина способна удовлетворить Шарура так же, как Нингаль?

Кимаш — лугал. Он может говорить все, что ему заблагорассудится. Кто в Гибиле осмелится перечить ему?

Кимаш снова принял молчание Шарура за согласие.

— Благодарю тебя за труд от моего имени и от имени города Гибила, сына Эрешгуна. Я уже сказал, что вознагражу тебя. Выбор за тобой, и женщина, которую ты пожелаешь, будет твоей. Иди теперь, а потом зайдешь как-нибудь и скажешь, что ты выбрал. Я буду ждать твоего возвращения.

— Могучий лугал щедр. Могучий лугал добр. — Шарур еще раз поклонился. Хороша щедрость, подумал он, если мне не дают то, что я действительно хочу.

— Дом Эрешгуна силен моей помощью, — великодушно молвил Кимаш. Он хлопнул в ладоши. — Инадапа! — Слуга возник точно по волшебству. — Инадапа, отведи сына Эрешгуна домой.

— Повинуюсь, могущественный лугал, — сказал Инадапа.

«А куда ты денешься», подумал Шарур. Слуга повернулся к нему.

— Идем, сын Эрешгуна, я провожу тебя до твоего дома.

Шарур сморгнул невольные слезы, когда они вышли из полумрака дворца на яркий солнечный свет.

— Незачем меня провожать, — сказал он. — Я знаю дорогу.

К немалому удивлению Шарура управляющий лугала легко согласился. Шарур был уверен, что слуга будет настаивать на буквальном исполнении воли хозяина. Тот, заметив удивление Шарура, снисходительно объяснил:

— Могучий лугал возлагает на своих слуг множество обязанностей. Однако боги отпускают им маловато времени для исполнения всего.

— А-а, — протянул Шарур. Слова слуги имели смысл. — Тогда возвращайся к своим обязанностям, Инадапа. — Но слуга уже спешил прочь.

Шарур неторопливо брел по улице Кузнецов. Каждый шаг казался ему тяжелее предыдущего, словно он шел в гору, хотя улица обходилась без видимых подъемов, как, впрочем, и любая другая улица Гибила. Отец советовал не спорить с богом. Лугал Кимаш не только приказал принять волю бога, но и попытался подсластить это обещанием любой женщины в Гибиле, которую он захочет (кроме одной), а также предложил заплатить выкуп за невесту из казны лугала.

Верь богу. Слушай бога! Шарур злобно пинал комки глины на земле. Боги могут ошибаться ничуть не хуже людей. Энимхурсаг на постоялом дворе убил зуабийца, и при этом перепутал, думая, что убивает шпиона. Энгибил мог не заметить магию, сотворенную для специально для того, чтобы ее не заметили. А еще Энгибил мог просто соврать, хотя Шарур не видел причин, зачем бы ему это делать.

Кроме Шарура некому было перебирать эти возможности. Сам-то он думал, что понимает причины, по которым Кимаш отбрасывал все эти варианты, так же как Кимаш думал, что понимает причины, по которым Шарур им верит. Эрешгун? Это понятно: отец Шарура слышал Энгибила; но не слышал Митас и Кессис. Их слышал только Шарур, но чего стоили слова Шарура против слов Энгибила?

— Никто мне верит, — пробормотал он и зашагал дальше, опустив голову. Он так погрузился в свои мысли, что слишком поздно заметил демона лихорадки, сидевшего на стене. Яростно взмахнув крыльями летучей мыши, демон налетел на него. Зловонное дыхание демона ударило Шарура. Он в ужасе отшатнулся, потянулся к поясу с амулетом с глазами Энгибила, но было уже поздно. Демон умчался с торжествующим визгом. Он знал, что сделал свое дело.

Шарур тоже знал. Его шаги, и без того вялые, стали еще медленнее. До дома он добрался, уже шатаясь. Эрешгун торговался с очередным кузнецом. Завидев Шарура, он встревожился.

— Сын! — воскликнул он. — Что с тобой случилось?

— Демон лихорадки, — с трудом выдавил Шарур. Говорить было трудно. Зубы уже стучали. Несмотря на летнюю жару, его бил озноб.

— Надо остерегаться этих демонов, — рассудительно сказал кузнец, прищелкнув языком. Хороший совет, вот только, как многие другие хорошие советы, он немного запоздал.

Эрешгун кликнул рабов. На его зов примчались двое мужчин и та самая рабыня, с которой спал Шарур.

— Положите Шарура на одеяла, — распоряжался отец. — Мокрую тряпку на голову. Демон лихорадки дохнул на него.

Мужчины поддерживали Шарура, помогли ему выбраться во двор и уложили в тени под южной стеной.

— Хозяин велел принести одеяла, — сказал один из рабов другому. — Не лежать же ему на голой земле. Второй раб кивнул и поспешил прочь. Рабыня тоже.

Вскоре они вернулись с одеялами и тазиком с водой. Мужчины приподняли Шарура и подсунули под него одеяла.

— Так лучше, сын хозяина? — заботливо спросил один из них.

— Лучше, — с трудом пробормотал Шарур. Его разум уже блуждал. Он снова и снова корил себя за то, что так глупо пропустил нападение демона. От этой болезни можно и помереть. Но сколько бы он не укорял себя, мысли в голове не задерживались. Они метались, перескакивая с одной на другую. Да, дурак, что не заметил демона вовремя. Да, дурак, что поверил Кессису и Митас, а еще дурак, что не порадовался предложению Кимаша взять за себя одну из дочерей лугала и выкуп в придачу. Вдвойне дурак, что переживает из-за женщин, находясь в таком состоянии. Неизменной оставалась только мысль о том, что он дурак со всех сторон.

Рабыня намочила тряпку в холодной воде, отжала и положила ему на лоб.

— Так будет полегче, — тихо сказала она.

— Спасибо, — поблагодарил Шарур. Когда тряпка легла на лоб, жар ненадолго отступил, он немножко пришел в себя. Но компресс действовал недолго. Мысли опять начали путаться и пошли по кругу.

— Ты за ним присмотришь? — спросил женщину один из мужчин.

— Конечно, присмотрю, — кивнула рабыня. — Это же самая простая работа из тех, которые мне могут поручить.

Мужчины ушли. Женщина поменяла компресс. Ее руки были прохладными, влажными и ловкими. Он мимоходом отметил это. Рабыня села рядом с ним, напевая гимн Энимхурсагу.

Он как-то сообразил, что она напевает. Правда, будь он в своем уме, он бы также сообразил, что от Энимхурсага никакого толку в городе бога-соперника. Но он не думал об этом. Он забыл, где находится. Зато вспомнил об Энимхурсаге и о той охоте, которую бог устроил на него. Ему казалось, что Энимхурсаг все еще охотится на него, а может, бог никогда и не прекращал этой охоты.

Время от времени он начинал стонать и метаться на одеялах. Мокрая тряпка свалилась на землю. Рабыня перестала напевать и начала уговаривать его лежать спокойно. Подняла тряпку, снова намочила ее и вернула на лоб. Шарур больше слышал гимна чужому богу, и от этого ему стало легче. Женщина тоже расслабилась и вновь начала напевать. Тут же вернулся и страх перед богом. Так тающие горные снега каждую весну неизменно приводят к разливам Ярмука.

Вскоре, однако, во двор вышли мать и сестра и принялись причитать над ним. Рабыню они прогнали и сами взялись обихаживать Шарура.

— Видишь? — торжествующе воскликнула Бецилим. — Ему уже лучше.

Сестра положила руку ему на лоб.

— Смотри, он горячий, как огонь, — сказала она с беспокойством в голосе.

— Демон только что дохнул на него, — ответила мать так, словно этим пыталась объяснить состояние сына. — Он поправится.

— Хорошо бы! — Нанадират с досадой посмотрела на Шарура. — Это же надо! Не заметить демона!

Бецилим отжала новый компресс и собралась уложить его на лоб Шаруру. Он попытался отстраниться.

— Тихо, тихо, — начала она успокаивать его, словно имела дело с ребенком. — Лежи спокойно. Тебе надо отдохнуть.

Он слышал обеих словно издалека. Все вообще казалось далеким, включая собственное тело. Он перестал стонать, когда они отослали рабыню, но не потому, что их прикосновения доставляли ему меньшее беспокойство, а потому, что больше не было навязчивого гимна Энимхурсагу. Он хотел объяснить матери, что без ее пения лучше, но забыл об этом прежде, чем слова сорвались с губ.

Дух Шарура покинул тело, словно он превратился в призрак еще при жизни. Он было задумался, так ли удивлялись призраки, оказавшись вне тела, попытался вспомнить, о чем это таком он подумал, забыл и об этом, и подумал, а его ли это мысли?

Ванак Хуззияс поднимал чашу за свое здравие. Толпа копейщиков и колесниц, запряженных ослами, теснила другую такую же толпу к каналу. Некоторые воины выкрикивали имя Энгибила. Другие кричали «Энимхурсаг». Что это были за воины, он не знал. Войско, дойдя до канала, разбилось, как глиняный горшок.

Над ним, как полная луна, всплыло лицо Нингаль. Он потянулся к ней, но и оно разбилось на части. Тогда Шарур заплакал. И вдруг все в поле его зрения побелело. Я мертв, подумал он. Лихорадка меня доконала. Теперь я призрак, как и мой дед. Ладно, выслежу этого лихорадочного демона и крылья ему пооборву. Вот уж он рыдать будет!

Ему показалось, что он уже слышит вопли демона, хотя даже еще не начал охоту. В шуме прорезался женский голос. Нингаль? Нет, кто-то другой.

— Мама, поправь компресс, — сказала Нанадират. — Ему же неудобно. Глаза закрывает. Слышишь, как он стонет?

— Да слышу! — огрызнулась Бецилим. — Эк его лихорадка треплет! Но ты, наверное, права.

Все поле зрения Шарура заполнили какие-то неясные цветные пятна. Может быть, он все-таки не умер. А демон побежал заражать других людей.

— Как он? — спросил мужской голос.

Кто бы это мог быть? Ванак Хуззияс? Лугал Кимаш? Бог Энгибил? Кто их знает! Но голос похож на голос брата, точно, это Тупшарру. Но его же не было с ним в горах! А Шарур был уверен, что пребывает сейчас меж заснеженных вершин. Иначе откуда такой холод?

Пошел дождь. Откуда бы взяться дождю? Какой-то он чудной, этот дождь. Это что, боги на него сердятся? Но тогда с чего бы им посылать ему пивной дождь? А-а, это боги, наверное, беседуют друг с другом.

— Посади его, пусть посидит, а?

— Вода все равно попадает на него, — сказала богиня.

— Прости, — ответил бог. — Давай попробую еще раз.

На лицо и грудь Шарура опять что-то полилось, не поймешь, вода или пиво.

— Тебе надо пить, Шарур, — сказала другая богиня.

Он как-то отстраненно подумал, с чего бы это голоса богов так напоминают голоса матери, сестры и брата. Это же боги! Они могут делать с ним все, что им взбредет в голову. Раз они приказывают пить, надо пить. Он выпил, подавившись и закашлявшись.

— Вот, так лучше, — сказала богиня голосом сестры.

Выходит, он угодил богам. С этой мыслью он начал погружаться в темное сновидение.

Когда Шарур с семьей вошли в кузницу, Димгалабзу затачивал наконечник копья. Увидев гостей, кузнец положил наконечник на верстак.

— Ну-ну, что у нас тут? — сказал он с удивлением. Постепенно на лице у него проступила улыбка. — Полагаю, вы с хорошими вестями?

Эрешгун поклонился.

— Мы в самом деле с хорошими вестями, друг мой, — сказал он. — Энгибил благословил моего сына. Энгибил дал согласие на союз наших семей.

— Вот как! — Улыбка Димгалабзу стала шире, но почти сразу погасла. — Подожди, когда мы с тобой в последний раз говорили об этом, помнится, возникла проблема с выкупом. Пока ее не решить, ни о каком союзе не может быть и речи.

— Этого препятствия больше нет, отец моей избранницы, — сказал Шарур. — Так что можем поговорить о союзе. Сегодня Энгибил вызвал меня в храм и освободил от моей клятвы. Бог разрешил мне занять у семьи, чтобы заплатить выкуп за невесту, за твою дочь.

— Вот так раз! — удивился кузнец. — Тебе выпала большая удача, сын Эрешгуна. Бог редко меняет свое мнение. Почему он передумал?

— Он сказал, что был слишком строг ко мне. Решил сделать послабление. — Шарур постарался точно передать смысл слов бога. На отца он не смотрел. Мысль, родившаяся у них одновременно, могла подождать.

— Ну что же, тебе повезло, сын Эрешгуна, — повторил Димгалабзу. Широкая улыбка вернулась на его лицо. — Это удача для нас всех. — Он хлопнул в ладоши и крикнул рабам, чтобы несли пиво, соленую рыбу и лук для его гостей. Затем он пошел к лестнице. — Гуляль! — позвал он, — Нингаль! Спускайтесь! У нас гости, вам стоит на них посмотреть.

Сверху спустились Нингаль с матерью. Обе держали веретёна; у себя в комнате они скручивали нити из шерсти или льна. Обе удивились, увидев в кузнице всю семью Шарура. Когда Димгалабзу объявил им, с чем пришли соседи, обе радостно вскрикнули.

— Это правда, Шарур? — тихо спросила Нингаль.

— Правда, — гордо ответил Шарур. Большую часть времени предполагаемая невеста смотрела в землю, как и положено скромной и воспитанной молодой женщине в присутствии мужчины не члена семьи. Но время от времени из-под опущенных век она стреляла глазами на Шарура. Он все примечал и с радостью отвечал на эти взгляды.

Гуляль, стоявшая рядом с дочерью, тоже все видела. Она пихнула Нингаль в бок и пробормотала себе под нос какое-то замечание. После этого Нингаль стала реже посматривать на Шарура. Но все-таки изредка посматривала, чему Шарур безусловно был рад.

Принесли пиво, соленую рыбу и лук.

— Выпьем, — прогремел Димгалабзу. — Возрадуемся тому, что наши семьи породнятся. Восславим бога, благословившего этот союз.

А дальше они пели, ели и радовались. Гуляль и Бецилим, склонившись друг к другу, что-то обсуждали вполголоса. Время от времени они поглядывали на Шарура и Нингаль, а затем возвращались к своему важному разговору. Шарур посматривал на них с опасением. У него не было опыта и он ощущал себя довольно глупо, пока не заметил, что отец с кузнецом смотрят на жен с таким же выражением. Ну, уж если их заботили эти тайные переговоры, то для беспокойства явно была причина.

— Ну и как же бог города освободил тебя от клятвы? — спросил Димгалабзу.

— Если ты хочешь спросить, почему бог решил это сделать, тебе придется спросить у него, — Шарур кивнул в сторону отца. Он пока не готов был делиться с кузнецом своими соображениями. — А если ты интересуешься, как он это сделал, то тут все просто: приказал явиться в храм и заявил, что передумал.

— Любопытно, — пробормотал Димгалабзу. — Но странно… Я рад, что Энгибил передумал. Я рад, что бог подумал о тебе. Но это же удивительно, разве нет?

— Я тоже удивился, когда Энгибил вызвал меня в свой дом на земле, — сказал Шарур. Тут он, пожалуй, преуменьшил: не удивился, а пришел в ужас, но кузнецу об этом знать не обязательно. Сейчас он размышлял над вопросом, надо ли рассказывать Димгалабзу о воре. Нет, наверное, не стоит. Или не сейчас.

Нингаль и Нанадират тоже о чем-то шушукались. Глядя, как они шепчутся, хихикают и указывают на него пальцем, Шаруру захотелось провалиться сквозь землю. Он грозно посмотрел на них, но в результате они захихикали еще сильнее. Тогда он зачерпнул еще одну кружку пива.

В этот момент Гуляль громко сказала:

— Решено.

— Да, так и будет, — кивнула Бецилим. Их голоса звучали уверенней, чем голос бога.

Гуляль продолжила:

— Свадьбу назначаем в день полнолуния последнего месяца осени: это не только ради доброго предзнаменования, но еще и потому, что в это время Шарур вряд ли окажется вдали от города с караваном. — Шарур как-то не рассчитывал ни в это время, ни в какое другое оказаться с караваном вдали от города. Другие города Кудурру, и вообще все прочие земли вокруг Кудурру не очень-то рвались торговать с Гибилом. Наверное, сроки свадьбы назначили по настоянию матери, надеясь в основном на хорошую погоду в это время года. Он совсем не против, так что надо будет поблагодарить мать. Только вот ждать еще долго…

Кузнец Димгалабзу был вовсе не глупым человеком, а еще когда-то он был молодым человеком. Он сказал:

— Пусть теперь Шарур и Нингаль обнимутся перед всеми нами, если такое соглашение им по нраву.

Гуляль взглянула на мужа, намекая на то, что у нее найдется что сказать, когда они останутся наедине. Нингаль с улыбкой подошла к Шаруру, Гуляль неодобрительно посмотрела на дочь. Под этим пристальным взглядом объятия пришлось немного сократить, чтобы остаться в рамках приличия. Но все-таки обняться им удалось по-настоящему.

Тупшарру захлопал, Нанадират радостно взвизгнула. Это настолько смутило Шарура, что он выпустил Нингаль даже раньше, чем собирался. Димгалабзу выглядел довольным. Выражение Гуляль оказалось более мягким, чем можно было ожидать.

Шарур поклонился матери своего избранника. Его вежливость заставила Гуляль едва заметно улыбнуться. Впрочем, она сразу же спохватилась и опять напустила на себя строгость. Шарур следил за своим лицом. На торгах он привык к мысли, что незачем второй стороне сделки знать, что он о ней думает.

— Конец осени недалеко, — прощебетала Нингаль. — Не так уж много осталось.

— Ты права, — с чувством произнес Шарур. На его-то взгляд, конец осени едва виделся в дымке времени, но он, так и быть, подождет. Зато уж потом, когда она станет его женой…

Эрешгун рассматривал свою чашку с пивом, словно надеялся найти в ней ответы на все вопросы мира. Факел позади него затрещал и полыхнул, заставив Эрешгуна дернуться. Снаружи в темноте стрекотал сверчок. Вдали завыла собака. Других звуков Шарур не слышал. Его мать, сестра и брат отправились спать на крышу. Рабы тоже спали у себя в душных кабинках.

Шарур тоже заглянул в свою чашку с пивом. Никаких ответов он там не увидел. Он выпил. Если выпить достаточно, это тоже своего рода ответ, только не тот, который нужен ему сейчас. Он вздохнул.

Вздохнул и Эрешгун. Мастер-торговец сделал глоток, а затем проговорил задумчиво:

— Сын, скажи, что ты думаешь. Почему Энгибил выбрал именно такой момент, чтобы освободить тебя от клятвы относительно выкупа?

— Разве мы с тобой не решили почти одновременно, почему все случилось именно так?

— У каждого из нас возникли кое-какие мысли, — Эрешгун усмехнулся. — Но я пока не знаю, насколько они схожи.

— Верно, — признал Шарур. — Ладно, я скажу, о чем подумал. — Прежде чем продолжать, он закрыл глаза амулету Энгибила у себя на поясе. Отец сделал то же самое со своим амулетом. Как бы не пошел разговор дальше, ни один из них не хотел делиться своими соображениями с третьим участником — богом города. Но этих мер предосторожности было явно недостаточно, поэтому Шарур осторожно продолжал: — Я думаю, отец, бог решил освободить меня от моей клятвы, чтобы меня обрадовать, чтобы я забыл обо всех остальных своих заботах.

— Пока мы с тобой, как два осла, идем в одной упряжке по одной тропе, — промолвил Эрешгун. — Тогда скажи мне еще кое-что. Значит, ты считаешь, бог хотел, чтобы ты забыл обо всех других заботах, или только о некоторых?

— Отец, в твоих мыслях такой же порядок, как и на твоих табличках, — улыбнулся Шарур. — Так вот, я думаю, Энгибил особенно хотел, чтобы я забыл о некоторых конкретных заботах. Бог не хотел, чтобы я помогал зуабийцу украсть из его храма чашку, ту самую простую чашку с гор Алашкурру.

— Ты воистину мой сын, — кивнул Эрешгун. — Один и тот же канал орошает твои и мои мысли. Я также считаю, что Энгибил именно поэтому и вызвал тебя. Бог не хотел давать шанс Хаббазу. Энгибил не хотел, чтобы мы помогали зуабийцу.

Шарур почесал в затылке.

— Стало быть ты считаешь, что Энгибил уверился в том, что искомая вещь — простая глиняная чашка — именно потому, что вор из Зуаба хочет ее украсть?

— Вот этого я не знаю, — мрачно сказал Эрешгун. — По мне, так бог с самого начала знал, что предметом силы является именно чашка с гор.

Теперь отец прошел в своих рассуждениях дальше сына. Шарур бросился догонять.

— Значит, ты считаешь, бог знал, а нам сказал, что не знает. То есть ты считаешь, что бог солгал?

— Да, — едва слышно ответил Эрешгун. Голос его был мягким, темным и тяжелым, как свинец. — Именно так я и считаю.

Он зажал глаза амулету так сильно, что побелели ногти на пальцах. Взглянув на свои руки, Шарур понял, что и он сделал так же.

— Но почему? — прошептал он. — Зачем богу говорить нам неправду? Что плохого в том, что мы, жители его города, знали бы?

— Понятия не имею, — сказал Эрешгун. — Я думаю об этом с тех пор, как ты вернулся из храма, но пока не нашел удовлетворительного ответа.

Хотя Шарур сидел сейчас с отцом в своем доме, он невольно взглянул в сторону храма. Мысленным взором он видел его так ясно, как если бы все стены между ними рухнули, как если бы на улице стоял яркий полдень, а не черная ночь. Он очень надеялся, что Кимаш именно сейчас нашел, чем отвлечь Энгибила. Осторожно подбирая слова, он сказал:

— Возможно, бог хочет, чтобы перебои в торговле задушили город? Чтобы Гибил обеднел настолько, что позвал бы бога снова править городом?

— Возможно, — сказал Эрешгун. — Я думал примерно так же. Другого объяснения я пока не вижу, хотя думаю, что дело не только в этом.

— А в чем еще? — удивился Шарур.

— Попробую объяснить. Меня действительно беспокоит то, что Гибилу грозит бедность. А что такое бедность? Слабость. Если Гибил ослабеет, как поступят наши враги? Что подумают в Имхурсаге? Что решит Энимхурсаг? Разве бог Имхурсага не поверит, что слабость Гибила результат слабости Энгибила?

— А-а, — сказал Шарур, — вижу, к чему ты клонишь. Да, это вероятно. Имхурсаг переживает из-за поражений, нанесенных Гибилом. Точно переживает. Если Гибил ослабеет, и бог Имхурсага посчитает это следствием слабости Энгибила, они, конечно, нападут.

— Несомненно, — Эрешгун кивнул. — Только это все равно не помогает понять, зачем Энгибил стремится ослабить собственный город, даже если он рассчитывает восстановить свою власть.

— А-а, — закивал Шарур. — Теперь я тебя понимаю. Ради чего бог скорее унизит свой город, чем отдаст свое сокровище?

— Это только половина загадки, и, я думаю, меньшая половина, — сказал Эрешгун. — Что для Энгибила может оказаться таким важным, что он скорее пойдет на унижение, но не отдаст то, что у него есть?

Шарур опустил голову на грудь. Это нужно было представить. Шарур и раньше замечал, что Энгибилу наплевать на благополучие своего города. Бог не мог не задаваться вопросом, стоят ли такие чудеса, как обработка металлов и письменность, которые помогали народу Гибила выбиться в первый ряд, умалению его власти?

Но ведь одной из забот бога было его положение среди собратьев-богов. Если Гибил ослабеет, Имхурсаг захватит его. Если Имхурсаг захватит Гибил, сила Энимхурсага вырастет, а сила Энгибила умалится. Два бога-соседа действительно ненавидели друг друга, словно две семьи, живущие на одной улице, дети которых бросаются друг в друга камнями.

Как и Эрешгун, Шарур задавался вопросом: «Что могло заставить Энгибила сделать шаг назад — может быть, даже несколько шагов — перед Энимхурсагом, с которым он поссорился в незапамятные времена?»

— Что бы это ни было, оно связано с чашкой, в которую великие боги Алашкурру перелили свою силу, — сказал Эрешгун. — В этом можно не сомневаться.

— Да, — сказал Шарур. Он смутно припомнил чашку, фигурировавшую в его лихорадочных снах. Он бы хотел не вспоминать об этом времени, оно сделало его полу безумцем, но в памяти застряли некоторые осколки.

Эрешгун продолжал:

— Но есть кое-что, в чем мы никак не можем быть уверены: мы не знаем, почему Энгибил так беспокоится об этой чашке, ведь он не вкладывал в нее собственную силу, и поэтому нам обязательно надо выяснить причину его беспокойства.

— Каждое твое слово — правда, — ответил Шарур и добавил шепотом: — Но того, что мы узнали о боге, и так слишком много.

— Что ж, я постараюсь сказать тебе еще одну правду, а потом допью пиво и пойду на крышу спать. Вот последняя деталь: я думаю, мы должны сообщить Кимашу, лугалу, что вор из Зуаба рыщет по его городу.

— Отец мой, и в этом ты прав. — Шарур допил свое пиво. Он встал, погасил все факелы, кроме одного, которым освещал им с Эрешгуном путь наверх.

Когда на следующий день Шарур с отцом шли во дворец лугала, он наконец почувствовал, что теперь полностью пришел в себя после злосчастной встречи с демоном лихорадки. Он шел, озираясь по сторонам, в надежде заметить Хаббазу. Но зуабиец не показывался. Шарур подумал, а вдруг он уже в храме Энгибила, стянул чашку и сбежал с ней.

Уже возле дворца лугала Эрешгун приподнял бровь.

— Сегодня здесь тихо, — заметил он. — Тише, чем обычно.

Шарур кивнул.

— Ослов нет, никто не таскает кирпичи, и куда подевались рабочие?

Перед входом стояла только пара стражников, опиравшихся на копья.

Когда торговцы подошли, один из стражников спросил:

— Чем можем служить, господин торговец? Чем можем служить, сын главного торговца?

— Нам бы поговорить с могучим лугалом Кимашем, — ответил Эрешгун. — Есть дело, о котором должен знать могучий лугал.

Охранники переглянулись. Один из них прислонил копье к стене и ушел во дворец. Вернулся он в сопровождении Инадапы.

Поклонившись управляющему, Шарур поздоровался:

— Доброго тебе дня. Отец уже сказал стражнику, что нам нужно поговорить с могучим лугалом Кимашем.

Инадапа поклонился в ответ.

— Никак невозможно, господин сын торговца. — Он поклонился Эрешгуну. — Мастер-торговец, я сожалею, но никак.

— Но мы пришли по срочному и важному делу, — нахмурился Эрешгун.

— Понимаю, мастер-торговец, но, к сожалению, это невозможно, — повторил Инадапа.

Эрешгун скрестил руки на груди.

— Это еще почему? — грозно спросил он. — Если уж я не могу увидеть Кимаша-лугала, я, чей дом всегда поддерживал лугалов Гибила, то кто может? Если он резвится со своими женами и наложницами, пусть найдет другое время. Мои вести не могут ждать. Если он не сочтет новости важными, пусть его гнев падет на мою голову.

— Он не резвится со своими женами, — сказал Инадапа. — И наложниц с ним нет.

— Ну, а чем же он тогда занят? — спросил Шарур. — Почему не может принять нас?

Инадапа глубоко вздохнул.

— Мастер-торговец, и ты, сын главного торговца, — Инадапа развел руками, — лугал не может вас принять потому, что он говорит с Энгибилом. Этим утром бог призвал его в храм с первыми лучами солнца, и с тех пор лугал не возвращался.

— О, вот как! — выдохнул Шарур. Новость оказалась из ряда вон.

— Желаем ему скорого возвращения во дворец, — сказал Эрешгун. — Надеюсь, он вернется в целости и сохранности, а самое главное — вернется лугалом.

— Да будет так, — горячо поддержал Инадапа.

Похоже, Энгибил решил закончить со своим сонным состоянием, длившемся уже два поколения, и заняться делами.

— Когда могучий Кимаш вернется, господин главный распорядитель, — со всей покорностью обратился к управителю Шарур, — передайте ему, что мы явимся в любое удобное для него время, — а сам подумал: это если Кимаш вернется во дворец как лугал, а не как... как игрушка Энгибила. Он очень надеялся, что так оно и будет. Прочее было бы катастрофой.

Инадапа поклонился.

— Непременно передам. — Он как-то неуверенно помялся. — Надеюсь, все будет так, как ты говоришь.

Шарур посмотрел в сторону храма Энгибила, хотя большую его часть скрывал дворец лугала. Внезапно резиденция лугала показалась ему прозрачной, как вода. Если Энгибил восстанет во всей своей мощи, долго такое огромное здание останется в ведении простого человека?

— Когда могущественный лугал вернется из храма, соблаговоли прислать гонца с сообщением, — сказал Эрешгун. — У нас действительно важное дело, и нам надо обсудить его с лугалом, если, конечно… — он пожал плечами.

— Непременно, — закивал Инадапа. Он встряхнулся, как собака, вылезшая из канала, при этом его большой мягкий живот затрясся. — Надеюсь, скоро настанут времена поспокойнее.

— Да будет так, — хором ответили Шарур и Эрешгун. Вряд ли отец надеется на скорые перемены к лучшему, подумал Шарур. Да и сам он не особенно в это верил.

Они с отцом побрели домой. Оба украдкой посматривали в сторону храма Энгибила. Шарур думал о том, как оно будет, если Энгибил снова приберет город к рукам. Оставит ли он тем, кто не захочет поступиться свободой, возможность бежать в какой-нибудь другой город.

Потом он задумался, как вообще изменится ситуация в городе. Ни в одной другой земле Кудурру новое не пустило такие глубокие корни, как в Гибиле. Но ведь в других городах даже под гнетом городских богов люди оставались людьми. Кое-где на землях между реками еще сохранились энси, страстно желавшие стать лугалами. Может, будь у них такие купцы, кузнецы и писцы, как в Гибиле, кое-кто из них и преуспел бы.

А может, и им не повезет, как, например, ванаку Хуззиясу в горах Алашкурру. Но искры-то все равно будут тлеть, а потом, глядишь, и разгорятся, пусть даже через поколение, через два или через десять.

Возможно, Эрешгун думал о том же. Они поравнялись с уличным торговцем пива. Отец предложил:

— Давай-ка выпьем по кружке. Кто знает, когда мы еще попробуем пива, да и попробуем ли вообще? А то Энгибил попробует его через нас, оглядится по сторонам и начнет думать своей головой…

После таких слов Шарур заплатил торговцу за вторую кружку и уже успел изрядно отпить из нее, когда к разносчику подошел дюжий мужчина и громко потребовал налить ему. Получив кружку, здоровяк повернулся к Шаруру и Эрешгуну со словами:

— А я-то думал, вы все время в трудах, а, мастер-купец?

— Нет, Мушезиб, мы не можем все время работать, — ответил Эрешгун с легкой улыбкой. Как любой купец, по его лицу невозможно было сказать, о чем он думает. Шарура восхищало умение отца скрывать свои мысли. — А ты, я смотрю, тоже не очень занят?

— В наши дни у охранников мало работы, — ответил Мушезиб. — Пока все тихо.

— Если нам повезет, караваны вскоре опять отправятся в дорогу, — сказал Шарур. Действительно, Гибилу просто не повезло. Хорошо бы Энгибилу посмотреть на происходящее глазами торговцев, стражников и погонщиков ослов. Вон имхурсаги водят свои караваны, и хоть бы что.

Глаза Мушезиба заблестели.

— Ты уверен, сын господина купца?

— Уверен, — твердо сказал Шарур, хотя уверенности у него не было и в помине. Но тут глаза его блеснули не хуже, чем у Мушезиба. — И, сдается мне, ты как раз тот человек, который мог бы в этом помочь.

— Я? — удивился капитан стражи. — Да что от меня зависит? Я не участвую в делах больших людей. И уж тем более в ссорах богов.

— Я не об этом, — досадливо отмахнулся Шарур. — Помнишь вора, которого Энзуаб посылал ограбить наш караван, когда мы возвращались с гор Алашкурру?

— Конечно, помню! До смерти буду поминать эту образину, а с последним вздохом — прокляну. Тебе надо было сказать мне. Мы бросили бы его тело в кусты, пусть бы собаки и демоны устроили пир. Или в канал рыбам и ракам.

Ну что же, примерно такое Шарур и надеялся услышать.

— Раз ты помнишь его в лицо, то, наверное, узнаешь, если снова увидишь?

— Обязательно! — Мушезиб говорил очень уверенно. — А потом есть ведь и другие стражники, и погонщики ослов. Уверен, они тоже его запомнили.

Шарур улыбнулся. Отец тоже. Он моментально сообразил, о чем думает сын.

— Так вот, послушай меня, Мушезиб. Этот вор, кстати, его зовут Хаббазу, сейчас в Гибиле. Он намерен ограбить храм Энгибила. Я его видел. Я говорил с ним. Но я не смог отвести его к могущественному судье для правосудия, он смылся. — Шарур не собирался посвящать капитана стражи в подробности встречи с Хаббазу.

Загорелое лицо Мушезиба потемнело от гнева.

— Здесь? В городе? Да еще пришел грабить нашего бога по приказу своего Энзуаба? Сын главного торговца, я его выслежу. Сейчас же расскажу тем, кто его видел тогда. Изловим злодея, вот уж тогда падальщикам будет обед!

— Нет, нет, — покачал головой Шарур, и косматые брови Мушезиба удивленно приподнялись. — Нет, — повторил Шарур. — Приведи его в дом Эрешгуна, нам надо допросить его как следует.

— А уж кусочек золота я тебе обещаю, — добавил Эрешгун.

— Значит, хотите допросить как следует, а? — Мрачное удовлетворение отразилось на лице Мушезиба. — Будете расспрашивать со всем тщанием и с помощью всяких острых предметов?

— Может, и так, — помявшись, ответил Шарур. Он все еще не знал, стоит ли доверять Хаббазу.

Мушезиб поклонился ему.

— Сын главного торговца… — Он поклонился и Эрешгуну. — Господин купец, обещаю, я со своими товарищами обрушусь на этого вора, как рухнувшая стена. Мы падем на него, как балки рухнувшего дома.

— Вот и замечательно, — сказал Шарур, и Эрешгун кивнул. Мушезиб еще раз поклонился каждому из них и удалился с важным видом. Судя по его походке, он уже видел, как возвращается в дом Эрешгуна, таща за шею этого Хаббазу. Шарур тоже надеялся, что долго им ждать не придется.

— Не очень-то на них рассчитывай, — предупредил отец. — Они видели Хаббазу ночью, да и то недолго. И времени с тех пор прошло немало. А он ловкий вор, я бы даже сказал — мастер-вор. Он ведь мог затаиться, понимает ведь, что в городе опасно.

— Ты прав, как всегда, отец, — ответил Шарур. — И все же... буду надеяться.

— Как же без надежды? — Эрешгун хлопнул сына по спине. — Я тоже буду надеяться, но не слишком сильно.

Через два дня армия Имхурсага двинулась на Гибил. Шарур шагал в первых рядах, по-прежнему в сопровождении Аратты; Энимхурсаг решил пока не менять своего громкоговорителя. За ними катились тяжелые колесницы знати, шли воины-жрецы в доспехах, с топорами и мечами. А уж за ними, глотая пыль, двигалась основная часть армии.

По пути к ним присоединялись все новые крестьяне. Одни пришли с запада, другие с востока, а некоторые, изрядно уставшие, догоняли войско с севера.

— Никогда мы еще не собирали такого войска, — гордо поведал Шаруру Аратта божественным голосом.

— У нас столько же воинов, сколько зерен в колосьях ячменя в поле, — поддакнул Шарур. Как всякий опытный купец, он предпочитал соглашаться с теми людьми, в компании которых оказался. — В бою они будут подобны львам!

Губы Аратты сложились в какую-то неестественную улыбку. Это была улыбка бога, нарисованная на лице человека. Шарур содрогнулся.

Он оглянулся на армию. Энимхурсаг не только поверил ему, но и взялся за дело даже быстрее, чем он надеялся. Однако сейчас его занимал вопрос, как бы смыться, когда придет время. Он чувствовал себя зайцем в рыночной корзине, ждущим кто и когда купит его на ужин.

— Посмотри, какое великолепное зрелище! — не унимался Энимхурсаг. — Они прекрасно вооружены! — Бог помолчал, глазами Аратты оглядывая свое воинство. Шарур внутри себя сжался: бог ведь может и на него посмотреть. Однако Энимхурсаг упивался зрелищем своего могущества. Некоторое время спустя он озабоченно заметил: — А вот у тебя с оружием не очень хорошо…

— Да, — Шарур коснулся бронзового кинжала у себя на поясе. — Другого оружия у меня нет.

— Это неправильно, — решил Энимхурсаг. Мгновение спустя один из воинов подбежал к ним и сунул Шаруру тяжеленную булаву с бронзовой оковкой. Энимхурсаг удовлетворенно констатировал: — Вот теперь другое дело! Это подходящее оружие, чтобы наказать диких людей и спятившего бога твоего города.

— Ты великодушен, великий бог. Ты предусмотрителен. Я у тебя в долгу. — Сам Шарур предпочел бы меч, но решил не спорить. Какое никакое, а все-таки оружие.

— Точно, в долгу! — согласился бог. — Вот захватим Гибил, тогда расплатишься. Все равно весь Гибил давно мне должен.

Глаза Аратты грозно сверкнули. Шарур смотрел в землю. Против воли он ощущал благоговение, а не страх. Сила бога, проявленная в человеке, заставила его подумать, что он впрямь сумасшедший, раз затеял такую опасную игру.

Воинство Энимхурсага двигалась со скоростью самых медлительных своих частей. На привал бог и вовсе остановил войско еще до захода солнца, чтобы люди смогли разбить лагерь достаточно далеко от границы, иначе гибильцы обязательно заметили бы приближение такой оравы людей. Здесь бог проявил элементарный здравый смысл, и тем даже немного разочаровал Шарура.

На привале ополчение Имхурсага действовало так же, как могло бы действовать ополчения Гибила: просто устраивались с максимально возможным удобством, кормились, а потом укладывались спать прямо на земле, либо рассаживались вокруг костров и затягивали песни.

Знатный народ спал в походных шатрах; рабы обмахивали их веерами, поскольку ночь выдалась теплая. Однако спали не все. Шарура окружила небольшая толпа, расспрашивая о дорогах, ведущих к Гибилу, и о том сопротивлении, с которым они могут столкнуться.

— Гибильцы ничего нового не придумали с тех пор, как мы бились с ними в последний раз? — с тревогой спросил один из прилично одетых и вооруженных воинов. — Они горазды изобретать всякие чудные вещи!

— Нет, никакого нового оружия они не придумали, — честно ответил Шарур. Воин вздохнул с облегчением.

Один из бритоголовых жрецов Энимхурсага укоризненно посмотрел на того, кто спрашивал.

— Что бы там не напридумывали гибильцы, это неважно. Они всего лишь люди, играющие в человеческие игры. А с нами сила бога.

— Не стоит смеяться над человеческими придумками, — ответил знатный воин. — Мой прадед погиб от меча в войне против Гибила. Тогда их было куда больше, чем нас.

— А теперь нас больше, — ворчливо ответил жрец. — Так устроил Энимхурсаг, и так стало.

Человек сообразил, что жрец совершенно не понял сути вопроса и закатил глаза. Но большинство знати и остальные жрецы, включая Аратту, в котором все еще пребывал Энимхурсаг, одобрительно закивали. Шарур уже заметил, что люди Инимхурсага думают медленнее гибильцев главным образом оттого, что за них думает бог. Теперь он еще раз убедился в этом.

Знатный воин, который тоже это заметил, склонил голову и не стал возражать. Шарур отметил, что большинство знакомых ему гибильцев обязательно ввязались бы в спор. Они были слишком высокого мнения о своих умственных способностях, чтобы признать поражение даже в таком пустяковом вопросе. В этом вообще заключалась их отличительная способность.

Аратта улегся прямо на землю, повозился и заснул, как обычный крестьянин. Нет, не совсем. Шарур присмотрелся. Тело Аратты парило на пару пальцев над землей, он спал, словно на воздушной подушке. Комары нетерпеливо подлетали к нему, но сесть почему-то не могли и с недовольным жужжанием отлетали прочь. Шарур тоже улегся и сразу понял, что не касается земли. Он получил от Энимхурсага такой же подарок, как и человек, которого бог избрал своим временным обиталищем. И комары Шарура тоже не ели. Пожалуй, эта ночь стала самой приятной из всех, что он помнил.

Разбудило хитроумного торговца восходящее солнце. Аратта уже проснулся и был готов продолжать путь. Может, он просто привык рано вставать каждый день… А может, это бог его разбудил, как только ему потребовались глаза человека.

Голосом бога Аратта молвил:

— Сегодня нам предстоит пересечь землю, которую Гибил украл у Имхурсага. У меня украл. Сегодня эта земля возвращается к своему законному владельцу.

— Ты отправил разведчиков в земли Гибила? — спросил Шарур и тут же поправился: в те земли, которые раньше принадлежали Имхурсагу?

Энимхурсаг покачал головой Аратты.

— Зачем? В моей стране я и так могу видеть глазами любого человека и слышать любыми ушами. Я могу навещать земли богов, которые мне не враги, но в стране безумного Энгибила я становлюсь слеп и глух.

— Ну да, — кивнул Шарур, вспомнив, как их рабыня оплакивала пустоту внутри себя, которую должен был бы занимать бог. Он сказал: — Если тебе будет угодно, великий бог, я могу отправиться в Гибил на разведку, вернусь и расскажу тебе, что удалось узнать. Если ты пошлешь кого-то из своих людей, они сразу выдадут себя, а на меня никто не обратит внимания. Я же местный.

— Верно, ты местный… — задумчиво произнес Энимхурсаг, словно напоминая себе нечто, упущенное из вида. Шарур чувствовал, как бог изучает его глазами Аратты. Захочет ли он копнуть поглубже? Но после этого оценивающего взгляда бог беззаботно проговорил: — Ладно, отправляйся в земли, которые Энгибил у меня отнял. Но с тобой пойдет благородный Насибугаши. Он разведчик. А ты гибилец. Вот ты и последишь, чтобы он себя не выдал.

— Слушаю и повинуюсь, — Шарур склонил голову.

— Само собой, — удовлетворенно отметил Энимхурсаг. Кажется, сомнения ему были вовсе не свойственны.

Насибугаши оказался тем самым знатным воином, который вечером спрашивал Шарура, нет ли у Гибила какого-нибудь нового оружия. Шарур вынужден был признать, что Энимхурсаг сделал хороший выбор. Молодой человек казался более самостоятельным, менее одержимым силой бога, чем большинство имхурсагов. Соответственно, и действовать он мог более самостоятельно, чем его соплеменники.

— Идем, — поторопил он Шарура. — Лучше опередить войско, тогда мы сможем дальше пройти в земли Гибила, увидеть больше, и все поведаем богу и нашим воинам.

— Верно говоришь, — кивнул Шарур, а сам думал: неужели Энимхурсаг смотрит и глазами Насибугаши? Здесь распознать присутствие бога оказалось потруднее, чем в случае с Араттой. Может, богу проще овладеть сознанием знатного человека, чем простолюдина. А может, Насибугаши просто наделен большей индивидуальностью, на фоне которой определить присутствие бога труднее.

Они далеко опередили войско Имхурсага. Когда они проходили деревню, куда крестьяне привели Шарура после того, как он перешел границу, из дома вышла Муннабту и помахала ему рукой.

— Бог сказал мне, что ты идешь сюда, — сказала она, улыбаясь. — Ты рад меня видеть?

— Конечно, рад, — ответил Шарур и улыбнулся в ответ.

— Ты тоже ее порадовал, — сказал Насибугаши. И опять Шарур не понял, кто с ним говорит. Наверное, все-таки бог…

От деревни они взяли к югу. Там лежала граница между землями Имхурсага и Гибила. Крестьяне, работавшие в полях, махали Шаруру почти так же, как махала Муннабту. А ведь совсем недавно, когда он вошел на их земли, они хотели лишь одного — убить пришельца. Теперь их бог обласкал этого человека, значит, они тоже должны быть им довольны.

На другом берегу канала крестьяне Гибила работали точно так же, такими же орудиями, разве что бронзы на мотыгах было побольше, а камня поменьше. Любопытные, как сороки, они разогнули спины и смотрели, что намереваются делать двое мужчин с того берега.

Шарур, не долго думая, снял тунику и стряхнул с ног сандалии. Насибугаши последовал его примеру. Двое мужчин голыми вошли в теплую мутную воду канала.

Примерно на полпути Насибугаши негромко воскликнул от удивления.

— Я почти не слышу бога, — пробормотал он. — Он уходит их моей головы. Я теперь сам по себе. Так никогда не было! — Он склонил голову набок, словно вслушиваясь в незнакомые ощущения. — И я не чувствую, чтобы Энгибил стремился заполнить пустоту на месте ушедшего Энимхурсага.

— Да он и не стал бы, — кивнул Шарур. — Энгибил, ну, он действует не так, как Энимхурсаг. Он не пребывает в нас постоянно. — Он тут же вспомнил времена, когда Энгибил говорил в нем, и ему очень захотелось, чтобы бог давал о себе знать еще реже.

Когда двое выходили из канала на стороне Гибила, на берегу столпились крестьяне. Они во все глаза рассматривали пришельцев.

— Что вы тут делаете? — спросил наконец один из крестьян. В голосе спросившего не было никакой злобы, только любопытство. — Нечасто увидишь, как люди бегут оттуда, где бог целыми днями орет им в уши! — Крестьянин говорил с добродушным презрением.

— Там все не так уж плохо, — сказал Насибугаши. Шарур кивнул; Энимхурсаг действительно сделал хороший выбор. Будь на месте его спутника какой-нибудь жрец, он бы сейчас корчился тут, на берегу, как рыба, выброшенная на берег.

— А ты что скажешь? — спросил крестьянин, тыкая пальцем в сторону Шарура.

— Соглашусь, пожалуй, все там не так уж плохо. — Сам он в это время думал, что стоит отойти подальше от берега канала, а то ведь с той стороны тоже глаз хватает, и уж через них-то Энимхурсаг все видит и слышит.

Какой-нибудь крестьянин с той стороны не понял бы его слов, начал бы выяснять, что Шарур имеет в виду, а объясняться прямо здесь Шаруру очень не хотелось бы. Как он и надеялся, гибильцы соображали быстро.

— Ну, пойдем, прогуляемся, — предложил крестьянин. Похоже, это был староста деревни.

Люди с той стороны продолжали смотреть им вслед. Пришлось отойти на расстояние выстрела из лука, перевалить маленький холмик, и только тогда торговец ощутил себя в относительной безопасности.

Он ткнул пальцем в сторону Насибугаши и сказал приказным тоном:

— Этот человек — шпион имхурсагов. Взять его!

Крестьяне выполнили приказ с завидной быстротой. Правда, при этом они решили схватить и Шарура. Только после этого староста поинтересовался:

— А с чего это ты решил, что мы должны тебя слушаться? Кто ты вообще такой?

— С того, что еще до заката войско Имхурсага переправится через канал, — ответил Шарур. — Энимхурсаг послал нас вперед на разведку.

Насибугаши никак не мог понять, что происходит.

— Ты же предаешь бога! — выдохнул он. А через мгновение он пришел к еще более ужаснувшему его выводу: — Ты обманул бога!

Его ужас убедил гибильцев отнестись к словам Шарура всерьез. Староста повторил вопрос:

— Кто ты такой?

— Я Шарур, сын Эрешгуна, крупного торговца, — ответил Шарур, от чего глаза Насибугаши стали еще больше. Теперь, на родной земле, Шарур чувствовал себя замечательно. — Он прав. Я действительно обманул Энимхурсага!

— Ну и молодец! — воскликнул крестьянин. Он и его друзья похлопали Шарура по спине в знак одобрения. Им действительно доставляло удовольствие, что их соплеменник одурачил бога города-соперника. Шарур задавался вопросом, как бы они реагировали, если бы узнали, что именно в результате этого обмана Энимхурсаг решил напасть на Гибил.

— Но как тебе удалось? — спросил Насибугаши. Шарур с удивлением посмотрел на него. Имхурсаг задал вопрос без особого возмущения, но с явным любопытством. Ему и в самом деле хотелось понять, что за методом воспользовался Шарур для столь необычного поступка.

— Неважно, — отмахнулся Шарур обратился к крестьянам гибильцам: — Надо поскорее сообщить об атаке имхурсагов. Женщины и дети должны укрыться, мужчинам надо получить оружие и дать отпор захватчикам. Их войско скоро будет здесь.

Некоторые крестьяне, даже те, что держали Шарура, бросились выполнять его распоряжение. Насибугаши с изумлением смотрел на него.

— Разве бог Гибила не скажет своему народу, что нужно делать? — недоверчиво спросил он.

Шарур и крестьяне, которые все еще держали за руки знатного имхурсага, переглянулись, посмеиваясь.

— Иногда да, а иногда нет, — ответил Шарур. — Иногда люди и сами соображают, что нужно сделать, еще до того, как им бог скажет.

— Как это может быть? — растерянно воскликнул Насибугаши.

— Да запросто! — ответил один из крестьян. — Энгибил — такой бог, а мы — такие люди.

— Я прошу вас обращаться с нашим пленником побережнее, — попросил Шарур. — Для имхурсага он очень самостоятельный человек. Родись он в Гибиле, вполне мог бы стать большим человеком.

— Как скажешь, сын торговца, — согласился крестьянин. — И что теперь с ним делать?

Хороший вопрос, подумал Шарур. Он как-то не подумал об этом, разоблачая Насибугаши. Все еще пребывая в задумчивости, он проговорил:

— Он — мой пленник. Возможно, я сделаю его своим рабом. Будет служить мне.

Крестьяне расхохотались, а имхурсаг разразился ругательствами, да такими отборными, каких Шаруру не приходилось слышать даже от погонщиков ослов. Однако его проклятия заставили крестьян только громче смеяться.

Шарур продолжал:

— Надо посмотреть, не захотят ли его родственники, или сам бог выкупить его. Он умный человек; так что раб из него получится плохой, обязательно сбежит. А еще он смелый человек, а из таких рабы вообще не получаются, убить может. Так что давайте пока отведем его в Гибил. А там посмотрим.

— Сделаем, господин купец, — хором сказали крестьяне. А потом один из них все-таки поинтересовался: — Сын главного купца, ты же заплатишь нам за помощь?

— Конечно, — пообещал Шарур. — Дом Эрешгуна не скупится.

— Эх, — с горечью промолвил Насибугаши, — только вот дом Эрешгуна обманывает.

— Ты не прав, — возразил Шарур. — Я житель Гибила. Я служу Гибилу. Но я думаю и о своих нуждах, в конце концов, это тоже на пользу Энгибилу.

— Да, ты истинный гибилец, — согласился Насибугаши. — Ты ставишь нужды своего бога на последнее место. Был бы ты настоящим мужчиной, они бы у тебя на первом плане были.

— Я настоящий мужчина, настоящий гибилец, — сказал Шарур. — Это твой бог свихнулся, Насибугаши. Может статься, и ты научишься сначала быть человеком, а уж потом рабом бога.

Насибугаши не ответил. А Шарур внимательно разглядывал его. Из всех имхурсагов, которых он встречал, этот был первым, кто действительно мог научиться быть человеком, а не придатком бога. Шарур размышлял, не оставить ли Насибугаши в Гибиле на какое-то время, чтобы дать ему возможность почувствовать, на что похожа жизнь в городе людей, а уж потом пусть возвращается в Имхурсаг и сам решает, захочет ли он жить под властью Энимхурсага.

— Мы идем в Гибил, — сказал Шарур. Один из крестьян подтолкнул Насибугаши, и тот с возмущенным видом двинулся на юг, к городу Шарура.

Не похоже было, чтобы Энгибил предупредил жителей Гибила о вторжении. Однако новости намного опередили Шарура. Крестьяне с копьями, луками, дубинами и щитами уже собирались в отряды. Знать на колесницах, запряженных ослами, двигалась к каналу, обозначавшему границу с враждебным соседом.

— А где же ваши воины-жрецы? — спросил Насибугаши, когда мимо прогрохотала еще одна колесница, визжа несмазанными осями.

— Большая часть служит в храме, — ответил Шарур. — Вон его дом. Там действительно нужны слуги. А делами города занимаются мужчины.

— Безумие, — проворчал дворянин, — подлинное безумие.

— Может, ты и прав, — раздумчиво промолвил Шарур. — Однако посмотри на меня. Я, безумный гибилец, без особого труда обманул твоего Энимхурсага. — Конечно, он преувеличивал, но Насибугаши незачем знать, насколько. Он продолжил: — И когда мы, безумные гибильцы, начнем войну, как думаешь, за кем будет победа?

— На этот раз все будет по-другому, — упрямо проговорил Насибугаши.

— Сомневаюсь, — оскалился Шарур. — Пошли, нам уже недалеко.

Несмотря на ярость Энимхурсага, несмотря на его гневные вопли, летавшие над полем боя, имхурсаги отступили. Ожесточением гибильцы им не уступали, но они были лучше вооружены, их щиты были крепче, их клинки разили лучше, они располагали большим числом колесниц, может быть, и не самых быстрых, однако позволявших лучникам Гибила успешно обстреливать фланги имхурсагов.

Воины Гибила продвигались вперед под крики лугала, призывавшие уничтожать пришельцев.

— Мы их гоним! — закричал Тупшарру фальцетом. — Мы гоним их, как свинопас свиней на рынок. — Левую щеку молодого торговца пересекал свежий шрам, и кровь сочилась на бороду. Шарур даже не заметил, когда ранили брата.

Но до победы было еще далеко. Тесня врага на север, гибильцы все чаще сталкивались с яростью Энимхурсага.

Вот бог склонился над полем битвы, схватил подвернувшегося гибильца левой рукой, поднял и швырнул на землю. Снова наклонился, схватил следующего и бросил вслед за первым.

Увидев огромную руку, готовившуюся схватить еще одного горожанина, Шарур вспомнил сон, виденный в Имхурсаге, когда он пришел туда в образе торговца-зуабийца. Помнится, тогда ему привиделось нечто подобное, огромная рука, пытавшаяся хватать маленьких человечков и давить их. А потом, когда кошмар ушел, Энимхурсаг и вправду убил настоящего торговца из Зуаба, хотя искал наверняка именно Шарура.

Внезапно Энимхурсаг издал рев боли и ярости; он тряс рукой, в которой не оказалось очередного гибильца, а с раненого указательного пальца стекал ихор, заменявший богу кровь. Тут же в ответ прозвучал издевательский крик кузнеца Димгалабзу:

— Вижу, твои бабы не научили тебя сносить боль, переросток ты этакий! Ну так и иди отсюда, здесь место мужчинам!

Энимхурсаг снова потянулся вниз и сумел убить еще одного защитника Гибила. Похоже, успех придал ему уверенности, только напрасно. Следующая попытка изловить очередного человека закончилась еще одной раной, на этот раз посерьезнее, чем та, которую нанес ему Димгалабзу. Теперь уже торжествующе закричал некий писец.

Тут же послышались горестные крики множества имхурсагов.

— Бог ранен, — простонал человек рядом с Шаруром. — Бог истекает кровью!

— Тогда и тебе того же! — пообещал ему Шарур и, сделав зверскую рожу, замахнулся на противника мечом. Однако стоило ему шагнуть вперед, как вражеский воин резво развернулся и помчался обратно сквозь ряды своих сограждан. Свою дубину он отбросил далеко в сторону, чтобы не мешала.

Шарур запрокинул голову и расхохотался. Он стоял в авангарде армии, уже видевшей победу. Когда он попал в Имхурсаг под видом купца из Зуаба, он боялся. Когда он отправился в Имхурсаг, намереваясь обмануть бога, он боялся. Но тогда он был один. А теперь бок о бок с ним сражались его товарищи. Они, и другие жители города гнали врага перед собой. Это и заставило его смеяться.

Однако был среди них и один чужак. Широко ухмыляясь, Хаббазу качал на руке массивное золотое ожерелье.

— Раз ты добыл такое у имхурсагов, а не украл у кого-нибудь из гибильцев, значит, это твоя прибыль, — сказал ему Шарур.

— Тот, кто ворует у друзей, не настоящий вор. Сегодня гибильцы — мои друзья, они заботятся о том, как бы защитить мое тело от вреда. А вот имхурсаги только и думают, как бы навредить мне. Так что они мне должны. Не беспокойся, совсем недавно это украшение принадлежало одному из них.

— Вот и хорошо, — одобрил Шарур. Вместе со знатными гибильцами, с кузнецами, писцами, он все дальше прорубал себе дорогу в уже не таком уверенном войске противника, оттесняя имхурсагов все ближе к каналу, означавшему границу между землями Имхурсага и Гибила.

И тут на поле боя упала тень. Шарур поднял глаза, пытаясь понять, откуда набежали тучи, ведь день был таким ясным. Однако небеса оставались безоблачны. Солнце закрыла огромная фигура чужого бога. Шарур встретил его взгляд и тут же понял, что совершил ошибку.

Глаза Энимхурсага расширились, когда он узнал смертного, который привел его на эту войну.

— Ах ты лжец! — загрохотал Энимхурсаг, и его голос звоном отдался в ушах Шарура. — Ты — наглый обманщик! Ты гибилец! — По мнению бога, хуже оскорбления и придумать невозможно.

Впрочем, он собирался не только обвинять. Левой рукой, свободной от меча, он потянулся к Шаруру. Никакие стебли ячменя теперь не скрывали Шарура от гнева бога. Если бы Энимхурсаг сжал его в своем огромном кулаке, Шарура ждал бы такой же конец, как и несчастного торговца зуабийца, которого бог схватил тогда по ошибке.

Но в отличие от того торговца Шарур не спал беспомощным на своей циновке. У него в руках был отличный меч, и он был полон решимости воспользоваться им. Шарур взмахнул мечом и вонзил его в огромный палец, намеревавшийся подцепить его.

Клинок вошел глубоко. Шарур с трудом выдернул его и полоснул бога снова. Наверное, Энимхурсагу не стоило хватать отважного гибильца, проще было раздавить, но бог Имхурсага соображал уже не очень хорошо. Когда к двум предыдущим ранам добавилась третья, он взревел от боли, как бык, которого только что охолостили: в этом вопле смешались удивление, боль и недоумение: как такое могло произойти с ним, с богом?

Рядом с Шаруром на землю хлынул ихор. Животворная жидкость Энимхурсага не имела резкого металлического запаха человеческой крови; она пахла как воздух сразу после грозы, когда молния только что ударила в землю, запах, от которого пощипывало в носу, настолько он был силен. Если бы после битвы колдуны нашли место, где бог пролил свой ихор, и выкопали землю с его следами, они могли бы творить великие дела.

Впрочем, если это и будет, то будет потом. А сейчас Шарур размахивал мечом и орал на Энимхурсага:

— Пошел вон! Возвращайся в свою землю. Эта земля тебя не хочет! И не вздумай возвращаться!

Все гибильцы подхватили его крик:

— Убирайся! Эта земля не хочет тебя. И не смей возвращаться!

Энимхурсаг взвыл от ярости. Он-то ждал, что люди Гибила примут его как освободителя, будут благодарить за спасение от безумного Энгибила. А эти людишки не только не собирались благодарить его, они еще побеждали его и его народ, побеждали сами, даже не прибегая к помощи своего бога.

А Шарур испытывал гордость, ему было наплевать на унижение чужого бога. Но кое-что его все же беспокоило. Он же не хотел ничьей гибели, ему всего лишь надо было привлечь внимание Энгибила к северной границе земель, которыми правил Гибил. Он не придумал ничего лучшего, что отвлечь бога от его храма, чтобы помочь Хаббазу выкрасть чашку Алашкурри.

Только сейчас было не до сожалений, сейчас бой продолжался. Рядом с ним сражались другие гибильцы. Шаг за шагом они теснили имхурсагов. Чужой бог пришиб еще нескольких защитников Гибила, но и получил еще несколько ран. Всякий раз, когда бог собирался разделаться с очередным кузнецом, писцом или любым другим человеком из этого удивительного народа, он находил веские причины пожалеть об этом.

В голове Шарура мелькнула мысль: а не могут ли кузнецы и писцы также противостоять силе Энгибила? Впрочем, додумать он не успел, потому что в этот момент на поле боя возник сам Энгибил.

Он не принял облик исполина, как Энимхурсаг. Бог разве что раза в два превышал рост обыкновенного человека. Но его голос, как и голос Энимхурсага, слышали все.

— Возвращайся домой, — призвал он своего собрата-бога. — Нечего тебе здесь делать.

— Да какой ты бог! — взревел Энимхурсаг. — Не тебе мной командовать! Ты не можешь командовать даже своим народом. А раз тебя не слушают твои люди, с какой стати мне тебя слушать?

— Люди Гибила поступают так, как должны поступать, — ответил Энгибил. — Они гонят жадных захватчиков со своей земли. Они делают так, как хочу я. А если они делают так, все остальное меня не заботит.

— Ты сумасшедший, — сказал Энимхурсаг. — Ты позволил своим людям гулять так, как им вздумается. Скоро они сбегут от тебя.

— Куда они денутся, — беспечно отмахнулся Энгибил, хотя Шарур подумал, что в словах чужого бога есть некий смысл. — Мы с лугалом Кимашем прекрасно понимаем друг друга.

— Вот именно! — В голосе Энимхурсага слышалась ревность. — Он делает работу за тебя. А ты спишь. Вот и все ваше взаимопонимание. А так им от тебя никакого толку.

— Можешь меня дразнить. Можешь презирать. Можешь оскорблять. Да только это твой город едва живой, а мой процветает, — самодовольно сказал Энгибил.

— Ты и в самом деле спишь, а может, я говорю с призраком Энгибила, с призраком бога, умершего давным-давно, — усмехнулся Энимхурсаг. — Купцы из городов других земель Кудурру обходят Гибил десятой дорогой. Торговцы из земель за пределами Кудурру избегают Гибила. Боги Междуречья сторонятся Энгибила и его города. И ты еще говоришь, что твой город процветает!

— Да, мой город процветает, — решительно произнес Энгибил. — Мне ведомо то, о чем ты и не догадываешься, поэтому я говорю, что мой город процветает. И доказательство перед тобой: мои люди наступают, а твои отступают. Ты надулся, как свиной пузырь, но мои люди сумели причинить тебе вред. Смотри, ты истекаешь кровью.

Энимхурсаг недоуменно посмотрел на свою левую руку.

— Да, твои люди сумели ранить меня, — сказал бог. — Сумели потому, что не чувствуют моей силы, как должны чувствовать. У них завелись собственные силы, новомодные, безбожные силы, и они готовы противопоставить их моему величию, моей мощи.

Энгибил рассмеялся в лицо богу-сопернику.

— И что же это за мощь, что же это за величие, если обычные люди способны ранить тебя?

— Смейся сколько хочешь, — с горечью произнес Энимхурсаг. — Сегодня воины твоего города ранили меня. Смотри, как бы завтра они не ранили тебя!

Энгибил молча скрестил руки на груди. Насколько мог судить Шарур, бог не собирался силой противостоять Энимхурсагу. Вместо него богу имхурсагов ответил лугал Кимаш, громко призвавший: «Вперед, Гибил!»

— Вперед, Гибил! — подхватили гибильцы, и битва, приостановившаяся было на время спора богов, возобновилась.

Шарур схватился с имхурсагом, намного крупнее себя. Вот только с оружием тот обращаться не умел. Примерившись, Шарур нанес искусный удар и выбил меч из руки противника. Шарур занес свой клинок над безоружным врагом.

— Милосердия! — воскликнул имхурсаг. — Пощади меня! — Он рухнул на колени и коснулся бедра Шарура умоляющим жестом. — Я твой раб! — Наклонившись, он поцеловал ногу Шарура сквозь ремни сандалии. — Милосердия!

— Вставай, — приказал Шарур. У него начисто пропало желание убивать соперника в таких обстоятельствах. — Пойдешь через наши ряды. Вернешься в наш лагерь. Пока идешь, будешь всем говорить, что ты пленник и раб Шарура. Если сумеешь добраться до лагеря невредимым, я отдам тебя работорговцу Ушурикти. Будет хоть какая-то прибыль от тебя. А потом поговорим и о выкупе.

— Ты — мой хозяин. — Имхурсаг поднялся на ноги. — Я повинуюсь тебе, как моему богу.

Это было сильное обещание. Если пленник Шарура осмелится нарушить его... а-а, ладно, тогда из него получится плохой гибилец, все лучше, чем хороший имхурсаг. Шарур повелительно махнул рукой себе за спину. Продолжая бормотать обещания и благодарности, мужчина побрел прочь.

— Ты мог бы легко убить его, — сказал Хаббазу. — Он враг твоего города. Он враг твоего бога. Это был похвальный поступок.

— Видишь ли, прибыль — тоже неплохая вещь, — ответил Шарур. Прибыль тоже имеет свое применение. У меня появился повод просить у Кимаша-лугала позволения вернуться в Гибил после того, как мы здесь закончим. Надо позаботиться о пленнике, договориться с Ушурикти насчет продажи.

— Да, гибильцы могут быть хитрыми, когда захотят, — заметил Хаббазу. — Хорошо, что ваш бог не покровительствует ворам, а то у нас появились бы серьезные конкуренты.

— Важен человек, а не его город, — сказал Шарур.

— М-да, вижу. Это, наверное, потому что ваш бог не забирает себе ваши души, как это принято у богов других городов. — Хаббазу задумался. — Вот вы такие разные и получаетесь, не то, что люди Зуаба или Имхурсага.

— Может, ты и прав, — кивнул Шарур.

— Конечно, прав. — Вор преисполнился уверенности. — Ты живешь в своем городе, а я смотрю со стороны и вижу, насколько вы разные. — Глаза вора сверкали. — А теперь ответь-ка мне на такой вопрос: когда ты вернешься в Гибил, чтобы отдать своего пленника работорговцу, сможет ли некий человек такого низкого положения, что о нем не стоит и упоминать могущественному лугалу, сопровождать тебя?

— Думаешь, я знаю такого человека? — отстраненным тоном спросил Шарур. Хаббазу внимательно посмотрел на него, и ухмыльнулся. Шарур продолжал: — Ну, если бы действительно знал кого-нибудь такого, то почему бы ему и не сопровождать меня в Гибил?

— Возможно, скоро ты с таким познакомишься. Но пока что нам обоим предстоит встреча с большим количеством довольно неприятных людей, — произнес Хаббазу, поморщившись от рева Энимхурсага, призывавшего свое войско сплотиться и дать отпор гибильцам.

Как бы яростно не сражались имхурсаги, все-таки и вооружением, и воинским умением они уступали гибильцам. Так что призывы бога пропадали втуне. Вторжение захлебнулось. Имхурсаги отступали.

Шарур тяжело дышал, и сквозь пот, заливавший глаза, с удивлением смотрел, как низко уже опустилось солнце к западному горизонту. Дышать было больно. Какой-то имхурсаг заехал ему дубинкой по ребрам. Доспех ослабил удар, но многочисленные синяки болели. Он прислушался к ощущениям: нет, вроде бы ребра целы.

Имхурсаги докатились уже до своего лагеря. Теперь они собрались перед шатрами, защищая те пожитки, которые взяли с собой в поход, а дело защиты бога отошло на второй план. Быстро темнело. Лугал Кимаш дал сигнал завершать сражение.

— Мудро, — заметил Хаббазу. — Не стоит доводить Энимхурсага до крайности, кто его знает, на что он способен?

— Я бы предпочел не выяснять предела его возможностей, — сказал Шарур. — Думаю, Кимаш тоже. Может, и наш Энгибил предпочел бы этого не знать.

— Возможно, ты прав, — кивнул Хаббазу.

Оставив заслон на случай, если имхурсаги вопреки ожиданиям решат продолжать боевые действия ночью, Кимаш отвел войско в лагерь. Раненые стонали и плакали; уцелевшие распевали песни и славили лугала, свой город и, в последнюю очередь, своего бога.

На пути в лагерь Шарур встретил Тупшарру и Эрешгуна. Брат был цел, не считая резаной раны на щеке; отец тоже отделался синяками.

— Ну, мы им показали! — похвастался Эрешгун.

В лагере Шарура ожидал его пленник. Он бросился ниц перед Шаруром на землю с криком: «Я твой раб!»

— А как же, — согласился Шарур. — Сейчас посмотрим, разрешит ли лугал отвести тебя в город и сдать на попечение работорговцу. Рабы мне пока не нужны, так что работорговец сможет тебя продать, а прибыль — пополам.

— Твоя воля. Делай, как сочтешь нужным. Ты меня пощадил, хотя мог убить. Теперь я принадлежу тебе.

Шарур подумал, что, попади он в плен, вряд ли отнесся бы к этому с таким смирением. Но имхурсаг и раньше был рабом. Какая ему разница, кто стал его новым хозяином: бог или человек?

— Жди здесь, — приказал он. — Я скоро вернусь.

Кимаша-лугала он отыскал в окружении его гвардейцев. Лугал приветственно поднял чашу.

— Заходи, сын Эрешгуна! — пригласил он. — Хочешь пива?

Кто-то сунул Шаруру кружку пива. Он с удовольствием выпил; после целого дня на поле битвы под палящим солнцем он ощущал себя, как земля в засуху

— Могучий лугал, — обратился он к начальнику, когда осушил чашу, — ты не разрешишь мне вернуться в Гибил, сдать пленника Ушурикти на хранение?

— Это уже второй твой имхурсаг, которого ты отдашь Ушурикти, верно? — Кимаш прищурился. Шарур кивнул, размышляя, не сердится ли лугал за то, что он захватил Насибугаши еще до начала сражения. Но Кимаш беспечно махнул рукой: — Сходи, конечно. А потом возвращайся. Рано или поздно все имхурсаги станут нашими рабами. Они только этого и заслуживают. — Лугал не глядя протянул в сторону свою чашу, и услужливая рука тут же наполнила ее. Кимаш еще не был пьян, но скоро будет.

Шарур поспешил назад.

— С утра идем в Гибил, — бросил он пленнику, — с нами пойдет мой товарищ. — Он не стал называть Хаббазу; чего пленник не знает, того и не скажет.

— Повинуюсь, — покорно сказал имхурсаг. — Я ведь жив только твоей милостью. Ем хлеб, пью пиво. Разве есть у человека что-нибудь дороже жизни? Нет, конечно.

Верно. Раб тоже может есть хлеб, пить кислое пиво или хлебать воду из канала. А достояние… видимо, он был зажиточным человеком у себя дома, иначе откуда бы ему взять меч? А теперь, если его не выкупят, он просто останется жить. Тоже неплохо. Наверное, он еще не понял, как резко поменялось его положение. Шарур не стал ему объяснять: пока он плохо представляет себе, что его ждет, он будет оставаться послушным.

— На рассвете я вас разбужу, — пообещал Эрешгун, когда Шарур расстелил циновку. Как и Шарур, отец не стал упоминать имени Хаббазу. Осторожность еще никому не мешала. Произнесенное имя может дойти до слуха Кимаша. А то и бог может его услышать. Устраиваясь поудобнее, Шарур еще думал об этом, но совсем недолго.

Люди — их лучше бы назвать беженцами — уходили на юг, подальше от сражения. Шарур и Хаббазу шли на север. Навстречу им попадались суровые воины. Они вели пленных, которым предстояло стать рабами. Пару дней назад Шарур и сам шагал столь же сурово. Шли раненые, раны которых не позволили им сражаться дальше, но оказались недостаточно тяжелы, чтобы лишить способности передвигаться самостоятельно.

— Нет, в последние пару дней больших сражений не случилось, — поведал им один из раненых в ответ на вопрос Шарура. Его правая рука была закреплена на градуи бигтами. Когда Шарур спросил, как его ранили, воин сконфуженно отвел взгляд. — Понимаешь, споткнулся о собственное копье, упал и руку сломал. Но когда приду в Гибил, — он подмигнул, — буду рассказывать всем, как героически сражался.

— И будешь прав. —Шарур рассмеялся. Взмахнув здоровой рукой, человек простился ними и поплелся в сторону города.

— Ну вот и славно, — заметил Хаббазу. — Если успеем вернуться до серьезного сражения, никто не станет обвинять нас в том, что мы долго отсутствовали.

— И то верно, — кивнул Шарур. Понизив голос, он продолжил: — А ты заметил, что сзади тоже все тихо? Это означает, что либо кражу еще не заметили, либо заметили, но не знают, кого в том винить.

— По мне, так любой вариант годится, — ответил Хаббазу. — Лучше бы, конечно, чтобы жрецы ничего не заметили, но даже если они искали и не нашли эту штуку, связать кражу со мной им будет затруднительно. Это меня тоже устраивает.

К утру они достигли военного лагеря.

— Хорошо, что ты вернулся, сын мой, — сказал Эрешгун. — А то имхурсаги поднимают голову; Энимхурсаг ведет себя все высокомернее. Думаю, битва скоро начнется опять.

— Вот и хорошо. Тогда мы и победим, — уверенно сказал Шарур. Он жестом предложил отцу и сыну сблизить головы и прошептал: — Мы все сделали, как хотели. Сдали пленного на руки Ушурикти. Он либо продаст его, либо получит выкуп. Ну, и остальное… — о некоторых вещах он не хотел говорить даже шепотом.

Тупшарру некоторое время глядел на него озадаченно, а вот Эрешгун сразу все понял. Он спросил:

— Оно с тобой?

Шарур покачал головой. Тупшарру вдруг хмыкнул, сообразив, о чем говорят отец с братом. Эрешгун спросил:

— А где?..

Шарур колебался. Чутье торговца в нем просто кричало, что лучше не говорить ни слова даже отцу. Он растерянно глянул на Хаббазу. Лицо мастера-вора оставалось совершенно равнодушным, но Шарур понял: Хаббазу тоже не хотел, чтобы их тайна стала известна хоть кому-нибудь.

Эрешгун раздумчиво сказал:

— Имхурсаги готовятся к атаке. Я надеюсь на бога, но если вдруг тебе суждено пасть, сын мой, и если падет твой приятель-наемник, кто тогда узнает, что вы сделали с этой штукой?

— А, ведь и в самом деле…— Шарур снова взглянул на Хаббазу. Тот едва заметно кивнул. Тогда Шарур решился: — Нингаль, дочь Димгалабзу, будет знать.

— Вот как… — пробормотал Эрешгун. — Надеюсь, только она? Не ее мать? Не рабы в доме?

— Нет, — Шарур решительно помотал головой. — Больше никто.

Тупшарру подал голос.

— Этот твой Буррапи… — воскликнул он. — Слуги Кимаша-лугала были здесь на днях и спрашивали о наемнике из Зуаба. Но его не было, и они вполне этим удовлетворились. Так и ушли.

— Кимашу и его людям, несомненно, любопытно узнать, не являются ли наемник зуабиец и мастер-вор из Зуаба одним и тем же человеком, — сказал Эрешгун.

— Абсурдная идея, — с негодованием произнес Хаббазу. Шарур, Эрешгун и Тупшарру рассмеялись.

— Если угодно, наемник из Зуаба может теперь вернуться домой. А уж мы позаботимся, чтобы без вознаграждения он не ушел, — предложил Тупшарру.

— Я, пожалуй, останусь, — Хаббазу покачал головой. — То, что мы сделали, касается не только вас. Это повлияет на моего бога, это повлияет на мой город и на меня тоже.

— Ты не совершил ничего предосудительного ни для себя, ни для твоего города, ни для твоего бога, — с некоторой долей торжественности заявил Эрешгун. Хаббазу поклонился. Шарур заметил то, чего, казалось, не увидели ни его отец, ни сам вор: Хаббазу первым назвал Энзуаба, затем Зуаб, а себя упомянул в последнюю очередь, в то время как Эрешгун, настоящий гибилец, перечислил все в обратном порядке.

— Знаешь, — сказал Шарур, обращаясь к вору, — я бы не стал трубить о том, что ты вернулся лагерь. Держись-ка ты поближе к нашему костру.

— Хороший совет, — согласился Хаббазу. — Я приму его. Вору часто приходится действовать скрытно. А где лучше прятаться, как не у всех на виду?

— А если люди Кимаша-лугала опять придут искать тебя? — спросил Тупшарру. Он вообще часто волновался о том, чего еще не случилось.

— Ты предупредил меня о людях Кимаша-лугала, — сказал Хаббазу. — Пусть приходят. Они меня не найдут.

Эрешгун укоризненно посмотрел на младшего сына.

— Мастер-вор не берется указывать нам, как повыгоднее продать слиток бронзы или горшок финикового вина. Ну и я не собираюсь его учить, как ему лучше управляться со своими делами.

— Я понял, отец, — брат Шарура потупился и кивнул.

— Надеюсь, Энгибил тут действовал уверенно, пока нас не было? — с надеждой спросил Шарур. Чем активнее бог принимал участие в делах на границе, тем меньше у него было интереса к своему храму, а значит, у Хаббазу оставались все шансы остаться незамеченным.

Эрешгун и Тупшарру кивнули, и на этот раз улыбнулся не только Шарур, но и Хаббазу.

— Энгибил развил несвойственную ему активность, — сказал Эрешгун. — Вчера утром, например, они с Энимхурсагом принялись поносить друг друга, и делали это так громко и свирепо, что мы решили, что они сейчас сцепятся без нас. Но дальше криков не пошло. Да оно и к лучшему.

— Почему? — не понял Шарур. — Если бы Энгибил прикончил Энимхурсага, война бы кончилась, и, между прочим, навсегда.

— Хорошо бы, конечно, — согласился Эрешгун. — А ну как Энимхурсаг убил бы Энгибила? Откуда нам знать, чем может закончиться поединок двух богов? Да мне и не интересно.

Шарур стал прикидывать, не лучше ли будет Гибилу, если Энгибил падет? Сможет ли город жить с одним лугалом во главе вообще без живого бога? В Междуречье такого еще не случалось. Ни один город, ни одна крепость не знали такого варианта. Может быть, никто в мире никогда даже не представлял ничего подобного.

Его правая рука сама по себе скользнула к поясу, чтобы прикрыть глаза амулета Энгибила. Хотя богу сейчас было не до того, чтобы копаться у него в мыслях, но лучше поостеречься. Узнай Энгибил, о чем он сейчас подумал, последствия могли бы оказаться катастрофичными, а то и похуже.

— Я бы тоже не стал этим интересоваться, — поддержал Эрешгуна Хаббазу. — Уж очень они сильны, слишком опасным такой поединок мог бы стать для людей.

— Не потому ли боги и создали людей, чтобы было кому сражаться вместо них? — неожиданно поделился своими мыслями Тупшарру.

— Кто может знать, зачем люди богам, — пожал плечами Эрешгун. — Жрецы не знают. Мудрецы не знают. Писцы не знают. Торговцы не знают. Я слышал, что даже боги не знают или не помнят. Так это или нет, — грубые черты лица торговца расплылись в улыбке, — я не знаю.

— Брат дело говорит. Его идея ничуть не хуже и не лучше всего того, что я уже слышал, — сказал Шарур.

— Но это и не означает, что так оно и есть на самом деле. — Эрешгун и Хаббазу заговорили вместе. Мастер-торговец и мастер-вор с некоторым удивлением посмотрели друг на друга, а потом рассмеялись.

— Вот мы, двое пожилых мужчин, пытаемся сдержать молодых людей. — Эрешгун погладил бороду. — А когда мы были помоложе, кто-то пытался удерживать нас.

— Так и должно быть, — откликнулся Хаббазу. — Вот станут ваши сыновья пожилыми людьми, тоже будут стараться обуздать молодежь.

Они с Эрешгуном снова рассмеялись. Шарур и Тупшарру обменялись возмущенными взглядами. Шарур вовсе не думал, что, когда станет старше, будет кого-то сдерживать. А вот интересно, делал ли его отец в молодости нечто подобное? Глядя на Эрешгуна, Шарур засомневался. Значит, со временем Эрешгун изменился. Наверное, и Шаруру предстоит измениться. Он надеялся, что не придется, но кто его знает?

На утро медные трубы разбудили гибильцев, а трубы из бараньих рогов — имхурсагов. Сквозь резкие звуки труб слышно было, как орет Энимхурсаг, призывавший:

— Вставайте, люди Имхурсага! Сегодня я приведу вас к победе над лжецами и мошенниками Гибила!

Шарур усмехнулся. Его порадовало возмущение в голосе бога Имхурсага. Оно относилось непосредственно к нему. Ведь это он убедил Энимхурсага в том, Энгибил сошел с ума, и поэтому Гибилу нужен новый божественный повелитель. Именно его обман подвиг Энимхурсага вторгнуться на земли Гибила.

Энгибил молчал. Глашатаи Кимаша выкрикивали приказы лугала:

— Кузнецы, писцы и купцы вперед! Строй прежний.

Шарур облачился в доспехи, надел шлем и сразу почувствовал себя так, словно его бросили в кузнечный горн. Пот лился с него не хуже, чем воды Ярмук.

— Вперед, Гибил! — призвал Кимаш. Войско, которое он возглавлял, повторило боевой клич: «Вперед, Гибил!»

«Энимхурсаг!» — завопили в ответ воины Имхурсага. «Энимхурсаг!» Как и в первый день сражения, огромный, грозный бог высился над своими людьми, но теперь это зрелище уже не пугало Шарура. Вместе с остальными жителями Гибила он с удовольствием издевался над Энимхурсагом и поносил его.

Гибильские колесницы, запряженные ослами, принялись маневрировать по полю, стремясь занять более выгодное место. Кимаш располагал большим количеством колесниц, чем имхурсаги. Шарур был уверен, лучшие лучники его родного города одолеют врага и обрушат стрелы на фланги вражеского войска. Раз это получилось в предыдущем сражении, почему бы не повторить?

Однако вскоре он обнаружил, что даже Энимхурсаг, поборник старины во всех прочих отношениях, способен учиться на своих ошибках. Бог Имхурсага не мог продвинуться дальше переднего ряда своих воинов, но и в переднем ряду он представлял собой грозную силу.

Энимхурсаг склонился над крошечным каналом шириной всего в пару локтей и зачерпнул полные ладони грязи. Как мальчишка, он принялся лепить из грязи шар, только этот шар был величиной в половину роста человека. Прицелившись, бог покатил шар на одну из колесниц гибильцев. Бросок вышел удачным. Ослов посбивало на землю, а сама колесница перевернулась, вывалив лучников в пыль. Энимхурсаг нагнулся, и стал лепить следующий шар.

На этот раз ком грязи попал прямо в колесницу и разбил ее. Ослы разбежались, крича от ужаса. Только один из тех, кто был на колеснице, сумел, шатаясь, подняться на ноги. Остальные не двигались.

Имхурсаги хохотали, а их бог методично принялся лепить еще один ком. Подойдя к Шаруру, Эрешгун сказал:

— Бог Имхурсага нашел себе опасную игрушку. Но толку от нее не будет.

Словно уловив мысль Эрешгуна, Кимаш выкрикнул:

— Ближе! Сближайтесь! Встретим имхурсагов мечами и булавами! На близком расстоянии его шары нам не страшны! Вперед, Гибил!

Ополчение бросилось вперед. Энимхурсаг бросил шар в другую колесницу, промахнулся и разразился проклятиями. Он поспешно соорудил еще один комок, и на этот раз попал. Ни один человек на колеснице не выжил.

Энимхурсагу понадобилось больше времени, чтобы сообразить, какую ошибку он совершает. Эрешгун и Кимаш-лугал соображали быстрее. Войско Гибила почти смешалось с силами имхурсагов, когда бог метнул очередной ком грязи прямо в толпу людей. Полегло больше дюжины воинов, совсем недалеко от Шарура. Некоторые кричали. Другие замолчали навеки. Но те, кто уцелел, оказались уже на подходе.

Очередным комом Энимхурсагу удалось вывести из строя еще нескольких бойцов, но к этому времени передовые шеренги Гибила, и Шарур в их числе, врезались в бронированную стену знати, жрецов и торговцев, стоявшую в первых рядах сил Имхурсага. Гибильцев не надо было подгонять. Все поняли, что чем скорее они смешаются с имхурсагами, тем скорее их бог перестанет играть в шары, опасаясь задеть своих людей.

Жрец имхурсаг, выкрикивая имя своего бога, замахнулся топором на Шарура, словно собирался срубить финиковую пальму. Шаруру пришлось сделать шаг назад, отбить удар такой силы было невозможно

— Энимхурсаг — мой защитник! — закричал жрец, с натугой поднимая топор для следующего удара.

Но Шарур не дал ему второй попытки. Первый удар его меча пришелся на доспех жреца, но следующий, сразу вслед за первым, целил в шею и оказался точным.

Клинок Шарура вошел глубоко. Раненый имхурсаг повалился на Шарура, лишив того равновесия. Борода жреца окрасилась кровью. Он со стоном выпустил топор из онемевших пальцев.

— Плохой у тебя защитник, — хмуро бросил ему Шарур.

Если Энгибил и присутствовал на поле боя, то не подавал виду. Гибильцам приходилось самим защищать себя. Они так и делали, выкрикивая имя Кимаша и Энгибила.

Многие люди из города Шарура — кузнецы, писцы и торговцы — вместо того, чтобы бежать из Энимхурсага, бросились прямо к нему и принялись колоть и рубить ноги и лодыжки бога топорами. Из ран тут же начал струиться ихор.

Бог Имхурсага взревел от ярости и боли. Ему удалось втоптать в грязь нескольких гибильцев. Однако с ними вместе пострадали и его жрецы. Его самые преданные последователи старались всячески защитить своего господина от свирепых гибильцев, и когда пали самые преданные, бог это почувствовал не хуже, чем свои раны.

Шарур тоже стремился к Энимхурсагу. Он знал, какой удар хотел бы нанести богу, правившему городом-соперником.

— Надо бить в тыльную сторону пятки, — бормотал он. Если бы это удалось, он перерезал бы сухожилие. Тогда Энимхурсаг упадет, и неважно, большой он или маленький. Даже лучше, что большой, больнее падать будет.

Но путь к пятке бога Шаруру преградил грозный имхурсаг. Шарур только прикидывал, как бы ему поступить с этой помехой, когда боевой топор Димгалабзу снес противнику голову.

— Благодарю тебя, отец моей суженой, — крикнул Шарур, а сам уже наносил удар по сухожилию на огромной ноге Энимхурсага.

Львиный рев пролетел над полем. А может, бычий. Струя ихора окатила Шарура. Жаркая, но не обжигающая. Наоборот, она словно напитала тело Шарура новой силой. Волосы под шлемом встали дыбом. Действительно, словно молния ударила совсем рядом.

Но бог Имхурсага не рухнул. Шарур был всего лишь смертным, и у него не хватило сил перерубить могучее сухожилие. Однако рана причиняла Энимхурсагу немалую боль.

— А ну, дай я попробую! — выкрикнул Димгалабзу и взмахнул своим огромным топором.

Результатом стал разъяренный рев Энимхурсага. Однако на этот раз Шаруру в голосе бога наряду с болью и яростью послышались и панические нотки. Гибильцы, казавшиеся муравьями на фоне выбранной богом формы, нашли-таки способ причинить ему вполне реальный вред. Бог с ненавистью глянул сверху на Шарура и Димгалабзу.

— Возвращайся в свой город! — крикнул Шарур. — Оставь Гибил в покое! — Он снова ударил мечом по божественной пятке.

Сохрани Энимхурсаг трезвое мышление, он раздавал бы Шарура и Димгалабзу, как недавно других гибильцев. Но рядом толпились его люди, такие как жрец, пытавшийся защитить божество. Именно в этот момент бог осознал, что Гибил опасен, опасен лично для него, бога, и в его огромном сердце стремительно пророс ужас.

Вместо того чтобы растоптать его обидчиков, бог повернулся и огромными шагами покинул поля боя. Шарур издал ликующий крик:

— Энимхурсаг бежит!

— Энимхурсаг бежит! — повторил Димгалабзу басом. Через мгновение все гибильцы подхватили крик: «Энимхурсаг бежит! Бежит!»

Их крики подхватили имхурсаги, но радости в их голосах не было и в помине. Наоборот, в них слышался ужас. Страх заставил их не просто дрогнуть, а задрожать. «Энимхурсаг бежит!» Они и не подозревали, что с ними случится такая напасть, и когда это произошло, уверенность покинула их. Теперь им нечего было противопоставить гибильцам.

«Энимхурсаг бежит!» Линия врагов заколебалась и пришла в расстройство. Если их бог не хочет сражаться, что они могут сделать без его помощи? Никто из них не находил ответа на этот вопрос. Ряды смешались, ополчение имхурсагов обратилось в бегство, завывая от ужаса.

Но некоторые продолжали стоять. То тут, то там несколько отважных воинов пытались остановить паническое отступление. Гибильцы окружали их и убивали. Но когда Шарур убил одного такого человека, он ощутил горечь. Ведь люди, продолжавшие стоять на поле даже когда бог покинул их, были настоящими людьми, больше похожими на жителей Гибила, способными принимать самостоятельные решения.

Волна гибильцев просто смыла одинокие островки врагов и покатилась дальше. На этот раз имхурсаги не стали останавливаться в попытке защитить свой лагерь. Кто-то на бегу выхватывал из шатров какие-то пожитки, но таких было немного. В основном, это были знатные люди; у крестьян не было имущества, о котором стоило заботиться.

— Вперед, Гибил! — кричал Кимаш, когда его люди ворвались во вражеский лагерь. — Вперед! Сейчас не время заниматься грабежом. Пришло время покончить с врагом. Вперед, Гибил!

Большинство воинов повиновались и продолжили преследование имхурсагов. Некоторые, однако, останавливались и прихватывали то, что им приглянулось. Все-таки гибильцы думали сначала о себе, а потом уже о своем городе.

Хаббазу от них не отстал. Когда Шарур бросился сражаться с богом, он забыл о зуабийце. Хаббазу догнав его, но вид его преобразился: он так и сверкал золотом и серебром, украсив себя ожерельями, браслетами и кольцами. С веселой улыбкой он крикнул Шаруру:

— Ну вот и я получил прибыль, да такую, какой позавидует любой торговец.

— Как бы она тебе боком не вышла, твоя прибыль, — остудил его веселье Шарур. — У тебя на руках столько золота, что случись нужда, ты их поднять не сможешь! И погибнешь от простой меди. Вот тогда и поймешь, что лучше: медь или золото.

В ответ Хаббазу помахал мечом, по лезвию которого стекала кровь.

— Не стоит за меня опасаться, — сказал вор. — Имхурсаги уже знают, что эти замечательные кольца совсем мне не мешают. Правда, рассказать об этом они смогут лишь тем, кто знал их при жизни. Призраки с незнакомыми не общаются.

— Тогда — вперед! — призвал его Шарур и бросился вдогонку за разбитым войском Имхурсага.

Энимхурсаг тоже не стал задерживаться в лагере. Бог Имхурсага огромными скачками несся к широкому каналу, обозначавшему границу между территорией Гибила и землей, которой он правил. В два шага он пересек канал, ступая по воде, как по земле.

Оказавшись в своих пределах, бог повернулся и громко воззвал:

— Ко мне, дети мои! Ко мне, мои цыплята! Идем домой, в страну чистых, в страну добрых, в страну честных. Прочь из этих проклятых земель, населенных лишь змеями, скорпионами и лжецами!

— Ну да, как же! — усмехнулись многие гибильцы. — Ты бы лучше сказал: прочь из страны воинов, из страны героев, прочь из страны настоящих людей.

Но имхурсаги не могли пересечь канал так, как их бог, не замочив ног. Пришлось им лезть в воду на радость лучникам Гибила. Они спокойно выбирали себе цели и посылали стрелу за стрелой. Правда, эффективность стрельбы оставляла желать лучшего. Далеко не все стрелы находили своих жертв. Больше повезло тем, кто либо успел добраться до середины канала, либо карабкался на тот берег. Среди других то и дело раздавались крики боли и стоны.

— Энимхурсаг защищает своих, — сказал Эрешгун, подходя к Шаруру. Пожилой торговец выглядел очень усталым и тяжело дышал. Но мыслил по-прежнему ясно. Впрочем, Шарур не мог припомнить ни одного случая, когда разум изменил бы отцу. — Те, кто на земле Энимхурсага, могут не опасаться. Там он волен защитить своих подданных.

— Постой! Но ведь когда-то Энимхурсаг владел и теми землями, на которых мы сейчас стоим. А теперь это земли Гибила. — Он топнул ногой по грязи на краю канала. — Если Кимаш-лугал, пожелает, мы можем захватить и исконные земли Энимхурсага. Мы же снова победили бога и его народ!

— Победили, — согласился Эрешгун. — Конечно, если Кимаш-лугал прикажет, я отправлюсь на тот берег. Только сражаться там будет не в пример труднее, потому что это будет чужая земля. Да и ни к чему она нам. Достаточно того унижения, которое испытали люди Энимхурсага.

— Конечно, ты прав. — Шарур решительно кивнул. — У нас есть другие дела. — Он помнил, что лишнего говорить не стоит, Энгибил может услышать. Бог вполне мог появиться здесь, чтобы поиздеваться над соперником и его неудавшимся вторжением… или для того, чтобы поискать украденную чашку Алашкурри. А если ему нужна чашка, он будет в плохом настроении. Так что без необходимости Шарур не хотел привлекать его внимания.

К берегу канала подъехал Кимаш. Сверкали золоченой упряжью ослы. Доспехи и шлем градоначальника сверкали так, словно он тоже на время стал богом. Сложив ладони рупором, он крикнул через канал:

— Возвращайтесь по домам, люди Имхурсага! И ты, бог, проваливай! Вам здесь не рады.

Гибильцы, столпившиеся на берегу канала, радостно загомонили. Слышались насмешки и над жителями Имхурсага, и над их незадачливым богом.

— Гибил сошел с ума! — крикнул Энимхурсаг в ответ. — Вас надо передавить как бешеных псов, пока ваше безумие не перекинулось на другие земли Междуречья.

— Ты проиграл, — высокомерно ответил Кимаш. — Если еще раз сунешься на земли Гибила, снова проиграешь. — Гибильцы зааплодировали. Энимхурсаг погрозил им своим огромным кулаком, но промолчал. Лугал продолжал: — Оставайся на своих землях, и между нами будет мир. Вы можете выкупить пленных, те, кого не выкупят, будут проданы в рабство. Ну, а то, что мы взяли в вашем лагере, это уж, конечно, наше.

Энимхурсаг ответил грозным взглядом, но промолчал. Эрешгун пробормотал:

— Похоже, Кимаш не собирается переходить границу. И то хорошо.

— Думаю, так и есть, — сказал Шарур, — хотя, если подумать, Энгибил обрадовался бы, и с удовольствием принял на себя управление новыми землями, которые мы могли бы отвоевать для него. Во всяком случае, он был бы занят по уши.

— Нет, он не настроен драться, — покачал головой отец. — Ты же видел, он не вышел на поле боя, как Энимхурсаг. Он вполне удовлетворен плодами наших трудов. И, как по мне, это лучшее завершение войны.

— Возможно, ты прав, отец, — сказал Шарур. — А нравится мне это или не нравится, дело десятое. Надо принимать то, что есть.

Едва он произнес эти слова, как Энимхурсаг резко повернулся спиной к земле Гибила: похоже, и он решил принять то, что есть, независимо от того, нравится оно ему или нет. Некоторые воины Гибила принялись хлопать в ладоши. Другие просто смеялись, некоторые выкрикивали непристойности в адрес бога-соседа. Громадные плечи Энимхурсаг поникли, а потом он просто исчез.

Со стороны гибильцев раздался единый удивленный вздох.

— Он что, погиб? — спросил кто-то рядом с Шаруром.

— Нет, — ответил Шарур громко, так, чтобы многие могли слышать. — Обычно бог смотрит и говорит через кого-нибудь из имхурсагов, выбирает мужчину или женщину, наиболее подходящих в данный момент. Прочие имхурсаги будут подчиняться такому человеку, зная, что в них вселился бог. А то, что он сбросил с себя это громадное тело, говорит о том, что он больше не намерен сражаться.

— Война окончена, — согласился Эрешгун. — Мы победили.

Ни он, ни его сын не приняли участие в разграблении лагеря имхурсагов на обратном пути.

— Не хочу ссориться с нашими горожанами из-за всякой ерунды, — сказал Эрешгун. — Там все равно нет ничего стоящего для обмена. Лучше уж я вернусь в наш лагерь и выпью пару кружек пива.

Шарур молча пошел за отцом.

Тупшарру и Хаббазу решили все же пошарить в брошенных шатрах. В результате Хаббазу обзавелся позолоченным шлемом, прекрасным бронзовым мечом и кинжалом с рукоятью, инкрустированной серебром. Тупшарру нашел топор с такой же инкрустированной рукоятью. С тем они и вернулись в лагерь Гибила.

— Может, мы зря не пошли с ними, — сказал Шарур Эрешгуну, с восхищением разглядывая добычу.

— Может, — пожал плечами Эрешгун. — Только я есть хочу. По мне, так пиво и хлеб ничуть не хуже. Не так блестит, но сойдет.

Хаббазу отхлебнул из кружки, поцокал языком и поклонился Эрешгуну.

— Сойдет, — повторил он, точно воспроизводя интонацию мастера-купца. — Вот слова человека, который повидал мир и знает меру.

— Да, мир я повидал, а насчет меры пусть другие скажут. Одно скажу точно: за эти годы мир снял с меня мерку, выкроил, как одежду, отрезал лишнее и обточил выступающие края. Наверное, таким я ему больше нужен.

— Верно. Мир так со многими поступает. — Хаббазу взглянул на Шарура и Тупшарру. — Однако ваши сыновья еще слишком молоды, чтобы это понять.

— Так и есть. — Эрешгун тоже взглянула на Шарура и Тупшарру, но простым отеческим взглядом.

— Вы как хотите, но я думаю, — сказал Шарур, — что наемнику Буррапи лучше бы покинуть лагерь и вообще исчезнуть. Пусть придумает себе новое имя, найдет в Гибиле таверну и снимет комнату. И лучше это сделать до того, как по его душу придут слуги Кимаша, могучего лугала.

Хаббазу склонил голову.

— Несмотря на свою молодость, советы ты даешь дельные. Я и раньше это примечал, и теперь вижу то же самое. — Он допил пиво, встал и поклонился всему семейству торговцев. — И я последую твоему совету немедля. Сделаем так, словно никакого наемника Буррапи никогда не было. Наемник кое-что получил на этой войне, теперь ему самое время сменить имя и поселиться где-нибудь в Гибиле. Потом как-нибудь в дом Эрешгуна зайдет незнакомец. Ну, кому-то он может показаться не таким уж незнакомцем… — Он еще раз поклонился мужчинам дома Эрешгуна и ушел, насвистывая ту самую мелодию, под которую так завлекательно танцевала флейтистка на площади перед храмом Энгибила.

— Пожалуй, идея и в самом деле неплохая, — сказал Эрешгун. Шарур просиял, довольный похвалой.

Насколько хороша или по крайней мере своевременна была идея, стало понятно уже через час, когда перед шатром семейства торговцев появились два самых крепких вассала лугала. Тот, что покрупнее, прорычал:

— Кимаш, могучий лугал, требует немедленно доставить к нему наемника-зуабийца по имени Буррапи. И чтобы никаких оправданий! — Для убедительности он положил руку на рукоять меча.

— Я должен извиниться, — Эрешгун встал. — Но наемника здесь нет. Я вообще не видел его с тех пор, как закончилась битва.

— Его видели в бою, — сказал посланник Кимаша. — А после боя он грабил шатры имхурсагов.

— Видно, ему попалась знатная добыча. Так что сейчас он уже, как я полагаю, на пути к Зуабу, — сказал Шарур. — Он ведь сражался не за любовь к городу, а за свои интересы.

— Он упоминал когда-нибудь человеке по имени… — первый охранник повернулся и тихо перемолвился о чем-то со вторым телохранителем, затем кивнул. — Да, по имени Хаббазу?

Все трое торговцев отрицательно покачали головами. Тогда заговорил второй телохранитель:

— Его молчание ничего не доказывает. Их могло быть двое, и они могли замышлять заговор во благо Зуабу, а следовательно, во вред Гибилу и интересам города.

— Я об этом не подумал, — сокрушенно признался Эрешгун. В общем-то Кимаш сделал правильные выводы, но к истине не приблизился.

— Вот потому Кимаш, могучий лугал, и правит Гибилом, — назидательно произнес первый телохранитель. — Он думает обо всем!

— Разумеется, — согласился Шарур. Слуги Кимаша говорили о нем, как о боге. Помнится, Инадапа, слуга лугала, говорил так же, а Инадапе хватало ума, чтобы понять: Кимаш такой же человек, как и он сам. Большинство правителей в землях Кудурру были либо богами, либо людьми, через которых говорили их городские боги. Чтобы править достаточно самостоятельно, Кимашу приходилось подражать божеству.

Однако его телохранители именно так его и воспринимали. Первый сказал:

— Могучий лугал пошлет охотников по следу зуабийца. Они его схватят и притащат к лугалу. Могучий лугал желает видеть этого зуабийца, и он его увидит. — Прозвучало это так, словно громила излагал закон природы.

— Ты прав, вне всякого сомнения, — вежливо, словно на торгах, согласился Шарур. Точно так же он соглашался, например, с алашкуррским ванаком, когда тот объяснял Шаруру нелепые требования, долженствующие разорить иногороднего торговца.

Телохранители Кимаша с важным видом удалились.

— Сын, ты действительно поступил мудро, отправив Хаббазу в Гибил побыстрее, — сказал Эрешгун.

— Честно говоря, я думал, Кимаш свяжет в уме Хаббазу и Буррапи, — ответил Шарур. — Он их и связал, только не совсем верно. Хотя, если ему удастся заполучить Хаббазу, он быстро разберется.

— А вот когда Энгибил поймет, что происходит что-то необычное? — задал вопрос Тупшарру. Он нарочно высказался довольно неопределенно на тот случай, если бог решит послушать, о чем они говорят.

Возможно, Энгибил и в самом деле услышал его, и тогда бог немедленно должен отправляться на поиски этого самого необычного. А может, решив, что северная граница его земель больше не подвергается опасности, бог сосредоточит свое внимание на Гибиле, а в Гибиле — на собственном храме.

Скорее, второе. Потому что спустя короткое время раздался громовой вопль:

— Меня ограбили!

Первым порывом Шарура было убежать. Спрятаться. Только бежать от Энгибила бесполезно. И прятаться тоже бесполезно. Судя по выражениям на лицах, Эрешгун и Тупшарру чувствовали то же самое.

Быстро оценив бессмысленность любой из этих попыток, все трое остались на месте. Губами, помертвевшими от страха, Тупшарру прошептал:

— Энгибил умеет вытряхивать правду из человека не хуже дознавателей Кимаша-лугала.

— Есть правда, а есть истина, — ответил Эрешгун тоже шепотом. — Постарайся это запомнить. Если придется говорить, говори как можно меньше. Мы в опасности. Но это вовсе не конец.

Тупшарру и Шарур кивнули. Младший брат Шарура почти ничего не знал об украденной чашке Алашкурри и мог правдиво отвечать на вопросы о деталях плана. Позиция Шарура была куда более уязвимой. Он-то знал много, слишком много.

И Энгибил знал, что они с отцом знают много. Ни в коем случае не следовало говорить Кимашу, что Хаббазу может оказаться в Гибиле. Лугал, стремясь укрепить свое шаткое положение, предупредил бога, что зуабиец скрылся, но не сказал, откуда ему это известно. В противном случае Энгибил в гневе уже обрушился бы на дом Эрешгуна. Но если Энгибил начнет допытываться у Кимаша о том, куда подевался наемник из Зуаба, лугал постарается умилостивить бога, как-нибудь успокоить его. А для этого лучше отвести внимание бога от дома Эрешгуна. Это будет его первой задачей, поскольку он ни за что не захочет испытать на себе гнев Энгибила.

Так и случилось. Бог Гибила не сразу посетил шатер, в котором отдыхали Шарур, Эрешгун и Тупшарру, правда, и медлить особо он не собирался. Бог явился без предупреждения: только что его не было, а в следующий момент воздух колыхнулся, шевельнул бороду Шарура.

— Мужчины дома Эрешгуна! — прогремел божественный глас. — Это вы рассказали Кимашу о появлении в Гибиле какого-то вора-зуабийца? Отвечайте правду. — Энгибил по очереди ткнул пальцем в каждого из троих.

Энгибила хоть и называли сонным богом, но божественная природа была при нем. Шарур вдруг понял, что не способен лгать: очень неловкое положение для сына крупного торговца. Он ответил правду:

— Да, это мы сказали лугалу. — Ничего другого он не мог придумать.

— А как вы узнали этого вора, когда увидели его? — тут же спросил Энгибил.

— Он пытался ограбить мой караван, когда мы проходили через земли Зуаба, — сказал Шарур. — У него ничего не вышло, потому что мои охранники оказались настороже, — но я узнал его лицо, когда снова встретил в Гибиле.

— А вот мои охранники оказались не столь бдительны, — раздраженно бросил Энгибил. — А с какой стати он хотел украсть именно то, что украл? — Шарур заметил, что бог тоже избегает упоминать чашку Алашкурри или хотя бы просто признать за ней какие-то необычные свойства.

— Великий бог, — ответил он, — вор действовал по приказу Энзуаба. — Шарур излагал чистейшую правду, он просто не стал говорить, что Хаббазу изменил свои планы, но ведь Энгибил об этом и не спрашивал.

— Ты знаешь, где сейчас находится украденная вещь? — спросил Энгибил.

— Нет, — ответил Шарур. Отец был прав. Есть правда, а есть истина. В данный момент лишь Нингаль точно знала, где лежит чашка. Шарур понял, что если внимательно вслушиваться в вопросы бога, ему, возможно, удастся избежать прямых ответов.

Энгибил повернулся к Эрешгуну и Тупшарру.

— Кто-нибудь из вас знает, где сейчас находится украденная вещь?

— Нет, — сказал отец Шарура. Брат Шарура покачал головой. Оба истолковали вопрос так, как это сделал Шарур.

— Вы не можете мне лгать, — заявил Энгибил. — Вы, как и некоторые другие горожане, слегка отбились от рук, но лгать вы не можете.

— Это так, великий бог, — честно ответил Шарур. Отец и брат кивнули. Они ведь сказали Энгибилу правду, ну, или то, что они могли, не покривив душой, считать правдой.

Бог нахмурился.

— Другие убеждали меня, что ты знаешь больше, — несколько растерянно сказал бог. — Я думал, что ты знаешь больше...

— Великий бог, возможно эти другие ошиблись, — осторожно сказал Шарур.

Энгибил и в самом деле был ленивым богом. Он задал пару вопросов, на которые торговцы честно ответили, и плюнул на это дело. Подумай он немного, нашлись бы и такие вопросы, от которых Шарур, Эрешгун и Тупшарру не смогли бы уклониться, или, если на то пошло, он мог бы силой выбить ответы из их разума.

Он не сделал ни того, ни другого. Он сказал:

— Да, ты прав. Могли и ошибаться. Они ведь правду говорили или то, что считали правдой. Но человек может ошибаться искренне, как, впрочем, и бог. — И все-таки он задал еще один вопрос напоследок:

— Ты знаешь, где сейчас этот вор из Зуаба?

— Не знаю, великий бог, — ответил Шарур. Он мог бы предположить, что сейчас Хаббазу определенно находился где-то между походным лагерем и Гибилом, но где именно? Он мог остановиться отдохнуть. Он мог покупать пиво в деревне. С того момента, как мастер-вор скрылся из виду, Шарур уже не мог точно знать, куда он подевался.

Энгибил задал тот же вопрос Эрешгуну и Тупшарру по очереди и получил тот же ответ. Затем бог пробормотал сам себе, но не подумал, что и люди дома Эрешгуна услышат его:

— Видимо, надо понаблюдать за западной границей. Если вор попытается вернуть украденное в Зуаб, я узнаю об этом. Если он захочет отдать ее Энзуабу, я тоже узнаю.

А потом он исчез столь же внезапно, как и появился. Шарур, Эрешгун и Тупшарру переглянулись и облегченно вздохнули. Таким же слаженным движением они потянулись к кувшину с пивом. Эрешгун оказалась к нему ближе всех. Он налил чашки себе и сыновьям. Все выпили.

Некоторое время семья торговцев молчала. Энгибил исчез, но никто не мог быть уверенным, что какая-то часть его сущности не задержалась, чтобы послушать, о чем будут говорить без него. Так что Шарур в два глотка опорожнил свою чашку и налил еще.

Наконец Эрешгун нарушил молчание.

— Я рад, что бог понял, как мало мы знаем об этой краже и о воре, который ее совершил.

— Да, — закивал Шарур, — и я тоже. — Тупшарру просто кивнул.

Эрешгун продолжал:

— Будем надеяться, Энгибил выскажет свое мнение тем, кто пытался внушить ему, будто мы знаем больше, чем сказали.

— Да будет так, — хором ответили Шарур и Тупшарру, обращаясь в основном к слушателю, который мог незримо среди них присутствовать. А Шарур еще добавил:

— Будем надеяться, что западная граница под пристальным наблюдением, так что Энгибил не упустит вора, если тот захочет податься домой, и получит свое.

Можно, конечно, было и соврать, но тут он сказал правду. Случись Хаббазу увести чашку из дома Димгалабзу, Шарур действительно предпочел бы увидеть ее в руках Энгибила, чем в руках Энзуаба.

Теперь уже Тупшарру и Эрешгун хором произнесли: «Да будет так».

— Надеюсь теперь могучий лугал Кимаш позволит нам вернуться в Гибил, — высказал предположение Шарур. — Энимхурсага мы прогнали, лагерь имхурсагов разграбили, делать тут больше нечего. А в городе нас ждут дела. У нас — сделки, у крестьян — полевые работы. Если они вернутся к своим делам, нас будет ждать хороший урожай, а значит, еда для всех.

— Да, хорошо бы, — согласился Эрешгун. — Дома, наверное…

Он не успел продолжить. Вернулся Энгибил.

— Ты! — бог ткнул дланью в сторону Шарура.

— Я служу тебе, великий бог. — Шарур пал на колени, а затем и вовсе простерся в пыли, хотя и сомневался в действенности каких бы то ни было форм уважения. Энгибил что-то узнал, что-то важное, иначе зачем бы ему возвращаться в лагерь. Шарур готовился к словесному поединку с богом, хотя и понимал, как мало он может противопоставить божеству.

Меж тем Энгибил продолжал обличающим тоном:

— Ты торчал возле моего храма, когда вещь пропала из сокровищницы. Ты был возле моего дома, когда вор осмелился ограбить его!

— Великий бог, я отправился в Гибил, чтобы передать своего пленника в руки торговца рабами Ушурикти, — сказал Шарур, не поднимая головы. — Великий бог, я и в самом деле был в городе, и даже устроил представление для людей, не пошедших на войну, прежде всего для твоих жрецов. Они ведь служат твоему дому. — Признаться было необходимо, иначе не замести следы.

— Вот-вот, во время этого представления меня и обокрали! Что ты знаешь об этом? Говори правду.

Шаруру ничего другого не оставалось. Он подчинился.

— Вот вся правда, известная мне, великий бог, — сказал он. — Во время представления я не входил в храм. Твои жрецы видели меня перед храмом. Они могут это подтвердить. Я не видел, чтобы вор входил в храм. Я не видел, чтобы вор покидал храм. Когда я ушел с площади, представление еще продолжалось.

Каждое его слово было правдой. Он просто не сказал всей правды. Энгибил нахмурился, снова не получив ответа, на который рассчитывал.

— А не странно ли тебе, сын Эрешгуна, — хрипло сказал он, — что я задаю эти вопросы именно тебе? Ведь это ты видел вора из Зуаба, а когда он совершал свое черное дело, ты был на площади.

— Ты бог, — смиренно ответил Шарур. — Не человеку удивляться тому, что делает бог.

— Верно, — проворчал Энгибил. — Ты и не должен удивляться. — Бог снова исчез.

— Я рад, что ты сказал богу правду, — тихо сказал Эрешгун. — Это… такая точная правда.

— Конечно, отец, — Шарура слегка трясло. — Как я мог сказать богу что-то другое? А что, пиво у нас еще осталось?

Димгалабзу поклонился Эрешгуну. Он поклонился Шаруру. И с некоторым удивлением поклонился Хаббазу. После обмена вежливыми приветствиями, кузнец сказал:

— Не ожидал встретить тебя здесь, Буррапи.

— Если человек всегда оказывается там, где, как вы считаете, он должен оказаться, это скучный человек. — Хаббазу махнул рукой. — Вы согласны, мастер-кузнец?

Димгалабзу выглядел ошеломленным.

— Ну, я так не думал… Наверное, вы правы, хотя бы отчасти. Но я все-таки никак не ожидал увидеть вас здесь, и с такими сопровождающими... — Кузнец растерянно замолчал.

Шарур без труда закончил за него фразу. Димгалабзу — вежливый человек, он наверняка имел в виду, что не удивился бы, если бы вор явился под охраной людей Кимаша, а то и самого бога, ведь они его искали…

— Отец моей невесты, человек из Зуаба пришел с нами по уважительной причине, — произнес Шарур значительным тоном.

Димгалабзу скрестил мощные руки на широкой, блестящей от пота груди.

— И что же это за уважительная причина, хотел бы я знать, — нахмурившись, сказал он. Лицо кузнеца, почти сплошь скрытое густой бородой, ничего не выражало.

— Он сопровождал меня после нашей первой битвы с имхурсагами, помогал мне доставить к Ушурикти пленника, — начал рассказывать Шарур. — Мы побыли в городе, а потом оставили кое-что здесь, в твоем доме, на хранение. Теперь мы пришли забрать это.

Кустистые брови кузнеца задрались.

— Ты что-то у меня оставил? — пророкотал он. — А что оно такое? И почему ты решил оставить это в моем доме?

Шаруру не хотелось отвечать ни на один из этих вопросов, но он все же предпочел второй.

— Видишь ли, отец моей невесты, — помявшись, начал он, — твой дом подходил для этого лучше всего. Это дом кузнеца... — Он внимательно наблюдал, как Димгалабзу переваривает это сообщение, вдумываясь в его смысл. Богу затруднительно заглянуть в дом кузнеца, это общеизвестно. Так что Димгалабзу не понадобилось много времени, чтобы сообразить, почему Шарур и Хаббазу выбрали такой дом для какой-то вещи. Но тут глаза его округлились.

— Ты хочешь сказать, что оставил у меня в доме…

Эрешгун остановил соседа вполне понятным жестом, а Шарур пояснил:

— О некоторых вещах лучше не спрашивать, даже в доме кузнеца. Пусть остаются безымянными.

На первый взгляд, он не сказал ничего определенного, однако Димгалабзу без труда понял его. Кузнец довольно пожил на свете, но относился к людям новой формации. Он не стал бросаться на улицу и кричать о том, что вещь, украденная из храма Энгибила, спрятана в его доме. Вместо этого он тихо спросил:

— Интересно, и почему мне ничего не известно о том, что ты оставлял что-то в моем доме? Почему жена ничего мне сказала? Почему Нингаль не сказала мне? И даже рабы промолчали…

— Жена не могла сказать тебе, потому что и сама не знала, я так думаю, — объяснил Шарур. — Рабы промолчали, потому что тоже ничего не знали. А вот твоя дочь Нингаль не сказала тебе, потому что я просил ее никому не говорить.

Димгалабзу подергал себя за бороду.

— Значит, Нингаль, моя дочь, решила послушаться тебя, хотя обычно слушается меня. — Кузнец коротко рассмеялся. — Вроде бы она еще не стала твоей женой, но решила заранее привыкать тебя слушаться.

Эрешгун тоже усмехнулся. Даже Хаббазу незаметно улыбнулся. Шарур не обратил внимания на их усмешки, причем сделал это так демонстративно, что отец с вором теперь уже громко рассмеялись.

— Отец моей невесты, ты спрашиваешь, почему ты не знал об оставленном в твоем доме. Но я говорю тебе.

— Допустим, — сказал кузнец и опять подергал себя за бороду. Шарур ждал. Эрешгун и Хаббазу стояли молча, тоже ожидая. Димгалабзу наконец задал вопрос: — Допустим, ты заберешь свою вещь обратно. И что ты намерен с ней делать?

Вопрос заставил Эрешгуна слегка вздрогнуть, а Хаббазу отвести взгляд. Шарур ответил:

— Еще не знаю. Посмотрим, что покажется нам более выгодным.

Димгалабзу хмыкнул.

— Раз я не знаю даже, о чем идет речь, как я могу решить, насколько хорош твой ответ? — Он вздохнул. — Ладно, есть один способ… Нингаль — рявкнул кузнец, словно на поле боя.

— Что такое, отец? — Послышался голос Нингаль сверху. Мгновение спустя она сама скатилась с лестницы с веретеном в руках. Увидев Шарура, Эрешгуна и Хаббазу, она кивнула сама себе. Исподтишка улыбнувшись Шаруру, она сказала: — А-а, кажется, я догадываюсь, что такое у вас тут стряслось.

— Ты в самом деле догадываешься, дочь моя? — спросил Димгалабзу.

— Думаю, да, — весело сказала Нингаль, делая вид, что не замечает тона отца. Она повернулась к Шаруру и продолжила: — Слуги Кимаша заходили, пока ты сражался с имхурсагами. Я сказала, что ничего не знаю. Потом приходили жрецы из храма Энгибила, я ответила им так же.

— Вот и славно! — Шарур поклонился ей. — Я у тебя в долгу. — Хаббазу тоже поклонился Нингаль. — Мы все у тебя в долгу.

— Ну, я пока еще не уверен, что я кому-нибудь должен… — проворчал Димгалабзу. Он повернулся к Нингаль. — Дочь моя, почему ты согласилась спрятать эту вещь, чем бы она ни была, в нашем доме? И почему ты мне не рассказала?

— А как бы я тебе рассказала, если ты в это время воевал, отец? — Нингаль выглядела, как образец послушания и невинности, если не считать озорного блеска в глазах. — А потом не зря ведь говорят, что если женщина покидает дом своего отца, она обязана во всем повиноваться мужу. Шарур почти мой муж, вот я и послушалась его в твое отсутствие. Он же не просил у меня ничего такого!

— А мать? Почему у матери не спросила? — настаивал кузнец.

— Ну, отец, Шарур же просил меня никому не говорить. Как же я могла его ослушаться? — Нингаль говорила, как примерная невеста. — Если бы я его не послушалась, это же было бы против правил!

— Ладно, ладно, ты еще не жена ему, — недовольно остановил ее Димгалабзу. — Ты пока живешь в моем доме, вот когда перейдешь в дом Эрешгуна… — он пробормотал что-то неразборчивое. — Оставим это. Можно долго спорить, но толку не будет. И так уже вон что творится в моем собственном доме!

— Думаю, что как только мы поженимся, все опять придет в порядок, — решил успокоить будущего тестя Шарур. — Все станет мягким, как глина, гладким, как каменное масло.

Теперь уже расхохотались все. Только Шарур и Нингаль стояли с недоумевающим видом.

— Оставим это, — Димгалабзу все еще похрюкивал от смеха. Он повернулся к дочери. — Значит, ты послушалась этого парня? Не удивительно. Слова у него мягкие, как глина, и гладкие, как каменное масло.

— Не смейся над ним, отец! — робко попросила Нингаль.

— А зачем еще нужен молодой парень, если не для насмешек? — Прежде чем Нингаль успела ответить, он поднял руку предостерегающим жестом, останавливая ее. — Посмеялись и хватит. Значит, ты сделала, как он велел, и спрятала эту… вещь? Ну так пойди, найди ее и верни ему, чтобы он забрал ее отсюда, и мы все дружно забудем, что она когда-то была здесь.

— Конечно, отец. — Нингаль взяла скамью и отнесла его к стене, на которой висело несколько полок. До самой высокой не доставал никто в доме, так что приходилось пользоваться скамейкой. Вот на этой полке, в глубине, и стояла чашка Алашкурри. Нингаль достала ее, далеко вытянув руку, и принесла.

— Ну-ка, покажи, — прогудел кузнец. Нингаль взглядом спросила разрешения у Шарура, и после его кивка передала чашку отцу. Кузнец осмотрел ее и вернул дочери. — Я-то думал, на ней полно золота и серебра, и еще камешков драгоценных, а тут… Из-за чего столько суеты? Какая-то чашка из чужих земель из обычной глины… Дешевка!

— Я мог бы ответить, но лучше бы промолчать. — Шарур озабоченно смотрел на чашку. — Просто некоторые вещи лучше не обсуждать, чтобы не привлекать к ним лишнего внимания.

Димгалабзу хмыкнул. Вроде бы Шарур не ответил на его недоумение, и все-таки ответил. Кузнец немного подумал, прежде чем принять решение:

— Ну и ладно, потом как-нибудь расскажешь. Пока я ничего удивительного не вижу. Так, слышал кое-что там, на границе с Имхурсагом. Почем мне знать, что в этих слухах правда, а что нет.

— Благодарю тебя, отец моей невесты, — с поклоном сказал Шарур.

— Отец, а что ты слышал там, на границе? — заинтересованно спросила Нингаль. — Ты ничего такого не рассказывал.

— И не собираюсь. Потом как-нибудь, — ответил Димгалабзу. — Не сегодня. — Он повернулся к Шаруру. — Мудро ли было втягивать в это дело мою семью без моего разрешения, сын Эрешгуна? — суровым тоном спросил он. Видимо, кузнец сделал для себя какие-то выводы, и они вполне могли оказаться верными.

Шарур снова поклонился, извиняясь.

— Возможно, это был неразумный поступок, но я не мог спросить твоего разрешения, поскольку ты был в это время на поле боя, на границе с Имхурсагом. Пока особого вреда это не принесло, чему я весьма рад. — Теперь он говорил правду.

Димгалабзу покачал головой. Не то, чтобы он принял извинения Шарура, но, по крайней мере, не обиделся

— Проехали, — сказал он. — А теперь забирай отсюда эту чашку, и будем считать, что ее никогда здесь и не было.

— Я так и сделаю, — кивнул Шарур.

— Да будет так, — повторил Эрешгун.

— Да будет так, — сказал и Хаббазу, добавив: — Пусть бог Гибила считает, что этой чашки никогда здесь и не было. Пусть бог Гибила никогда не ведает, где побывала эта чашка. — На эти слова все, находившиеся в комнате, хором ответили: «Да будет так!»

Шарур, Эрешгун и Хаббазу перед тем как выйти из дома, поклонились сначала Димгалабзу, а затем Нингаль. Шарур порывался бежать домой, чтобы прошло как можно меньше времени с момента его отсутствия. Но бегущий человек неизбежно привлек бы внимание прохожих, а следовательно, и Энгибила. Так что Шарур пошел намеренно медленно, степенно раскланиваясь со встречными.

Добравшись до дома, он с облегчением вздохнул. Такой же вздох вырвался у его спутников. Эрешгун спросил:

— Куда ты теперь намерен ее запрятать, сын? Найдется ли у нас такое же укромное место, как в доме у кузнеца?

— У нас еще остался горшок с оловом от Лараванглали? — для порядка спросил Шарур. Он и без того знал, где хранится металл. Отнес чашку к одному из больших глиняных горшков, сунул чашку внутрь на темно-серые куски олова и накрыл крышкой.

— Хорошо, — одобрил Эрешгун. — Рядом с металлом бог станет таким же близоруким, как смертный. У олова есть своя сила, способная превращать медь в твердую бронзу, хотя само оно прочностью не отличается.

Хаббазу тоже одобрительно кивнул.

— Верно, — кивнул он. — Может так удастся спрятать эту вещь от вашего бога. Но все-таки надо бы решить, что мы будет делать дальше с этой посудиной.

Однако Шарура сейчас больше занимал другой вопрос: как бы сделать так, чтобы вор не добрался до чашки, когда останется в одиночестве. С мастера-вора станется еще раз украсть проклятую чашку и отнести своему богу, чтобы заслужить расположение Энзуаба. Особенно если учесть, что Энгибил по-прежнему несет дозор на границе вместо того, чтобы развлекаться у себя во дворце с куртизанками.

— Если разбить чашку, обратно не склеишь, — сказал Эрешгун. — Надо хорошенько подумать, прежде чем решаться на такой шаг.

— Обязательно! — поддержал его Хаббазу. — У меня от одной мысли, что придется разбить проклятую посудину, все внутри переворачивается. Это же означает пойти против воли богов.

— Ты и в самом деле хочешь сломать то, что принадлежит богам? — голос призрака деда Шарура одновременно услышали отец и сын. — Вы что, с ума посходили? А ну как боги узнают, что ты натворил?

— Чужие боги, призрак моего дедушки, — тихо пробормотал Шарур. С призраками все почему-то разговаривали тихо. Впрочем, так окружающие меньше слышали. — Если мы ее разобьем, чужие боги вряд ли смогут нас наказать.

— Чужие боги! — призрак деда Шарура пренебрежительно фыркнул. — Мой тебе совет: никогда не имей дела с чужими богами. Оставь их в покое и молись, чтобы они оставили в покое тебя. Больше мне сказать нечего.

Эрешгун вздохнул.

— Призрак моего отца, — так же тихо пробормотал он, — когда ты жил среди людей, ты ведь ходил в горы Алашкурру. То есть имел дело с тамошними богами. Мы просто следуем по твоим стопам.

Хаббазу мог слышать только часть беседы, но, видимо, без труда понимал и остальное. Призрак деда Шарура сказал:

— Да, я ходил в горы Алашкурру. Да, я имел дело с ихними богами. Я эти горы терпеть не мог! Они слишком высокие, слишком крепкие. И народ тамошний мне не по нраву. Они чужие, и слишком надменные. Я ненавидел богов Алашкурру. Они хуже наших. И я бы ни за что не стал иметь с ними дела.

Шарур с трудом сохранял спокойное выражение на лице. Ну не смеяться же над призраком, которому, оказывается, не нравились боги Алашкурру! Но Шарур помнил, сколько раз его дед еще при жизни рассказывал ему истории об Алашкурру, и никакой ненависти в этих историях и в помине не было. Но сейчас напоминать об этом призраку не стоило.

— Мы пока ничего еще не решили, призрак моего отца, — сказал Эрешгун. — И сегодня, наверное, уже не решим. Нужно время, чтобы подумать. Как надумаем, так и поступим.

— Это зуабиец втянул тебя, — призрак кричал, но никто кроме Шарура и его отца ничего не слышал. — Этот вор прокрался в храм Энгибила. Он украл там какую-то вещь, а теперь вы хотите ее сломать! Он же чужак! Ему нечего делать в Гибиле! — Случись призраку заговорить вслух, он брызгал бы слюной, однако если он хотел произвести впечатление на Хуббазу, то не преуспел. Хаббазу его не слышал и, переминаясь с ноги на ногу, стоял на месте.

— Все будет хорошо, призрак моего дедушки, — попытался успокоить возбужденное привидение Шарур.

Хаббазу беспокоился не меньше призрака.

— Сейчас все наши варианты мне не нравятся, — сказал он. — Можно отнести чашку в горы, можно разбить, но все это не то. Даже мысль о том, чтобы доставить нашу находку моему Энзуабу, как-то не греет. Неправильно все это.

— Либо мы действуем в своих интересах, либо остаемся подручными богов, — сказал Шарур. — Ты видишь какой-то третий вариант, мастер-вор?

— Если выбирать только из этих двух вариантов, то мне не нравятся оба, — ответил Хаббазу. — А ты не считаешь, что боги лучше нас знают, как поступить с этой вещью? Может, и для нас это будет наилучшим решением.

— Хороший вопрос, — сказал Эрешгун.

— Вот и я так считаю, — неожиданно согласился призрак деда Шарура, да так громко, что Шарур удивился: как Хаббазу может его не слышать? — Возможно, я был неправ. Не все зуабийцы дураки и мошенники.

Видимо, призрак уцепился за сказанное вором потому, что и сам считал так же. Но спорить с ним Шарур не стал. Какой смысл переубеждать призрака? Он и в спорах с живыми не привык уступать.

Немного подумав, Шарур обратился к Хаббазу:

— Может оказаться, что ты прав, мастер-вор. Для нас же лучше будет поступить так, как хотят боги. Но вот что скажут на это наши сыновья и внуки?

— Понятия не имею, — признался Хаббазу. — Откуда мне знать? Да и ты не знаешь. Но я уважаю твое желание заглянуть в будущее. Хорошо. Давайте отложим решение до завтра. Если не найдется других вариантов, так и быть, разобьем чашку.

— А ты что думаешь, отец? — спросил Шарур.

Эрешгун вздохнул.

— Хаббазу хорошо сказал. Подумаем до утра, а потом... — он не стал повторять слов вора, а просто кивнул, искоса взглянув на кувшин с кусками олова. Хаббазу и Шарур тоже посмотрели туда, где лежала сейчас пресловутая чашка.

Ушурикти встретил Шарура низким поклоном на пороге своего заведения. Выпрямляясь, он покряхтел. Тучен был торговец рабами Ушурикти. Впрочем, почему бы и нет? Как и Димгалабзу, работорговец был достаточно богат, чтобы нагулять обширное тело. Одна из опор городской знати.

— Чем могу служить, сын Эрешгуна? — спросил он. — Выпьешь со мной пива? Разделишь со мной хлеб и лук?

— С удовольствием, — кивнул Шарур. — И пива с тобой выпью, и хлеба с луком поем.

Ушурикти хлопнул в ладоши. Один из его домашних рабов принес еду и питье. После кружки пива Шарур осведомился, может ли он увидеть Насибугаши и Дуабзу.

Лоснящееся лицо работорговца омрачилось.

— Поистине сердце мое скорбит, мой господин, но сейчас это невозможно. Я одолжил их могучему лугалу Кимашу, и теперь они усердно чистят каналы, которые начали зарастать. Они едят хлеб лугала. Они пьют пиво лугала. Так что я не стану добавлять их содержание в эти дни к их выкупу.

— Ты — честный человек, — сказал Шарур, и Ушурикти снова поклонился. — Однако ты сам упомянул о выкупе. Мне интересно, позволит ли Энимхурсаг родичам и друзьям выкупить их?

— Очень верный вопрос, — Ушурикти опять поклонился. — Впрочем, от такого умного человека я ничего другого и не ждал. — Он улыбнулся заискивающей улыбкой. Ушурикти тоже был торговцем и знал цену лести.

Некоторое время они поулыбались друг другу. Шарур видел, что его же собственные методы теперь использует другой. Однако, лесть лестью, но работорговец не ответил на его вопрос. Он спросил снова: — Так что Энимхурсаг говорит о выкупе пленных? Разрешает или нет?

— Я пока ничего не могу сказать на этот счет, — уныло вздохнул Ушурикти. — Бог Имхурсага либо даст свое позволение, либо не даст.

— Что-то я тебя не пойму, — сказал Шарур. — Ты сумел сбить меня с толку.

— Да я и сам в недоумении, — признался Ушурикти. — По обычаю Гибила и Имхурсага я написал родственникам пленных и попросил выкуп за них. По обычаю Гибила и Имхурсага я также написал в храм Энимхурсага с просьбой разрешить заплатить выкуп за пленных. Это простая формальность, но так всегда делали. Обычно соглашение дается немедленно, иначе я бы подождал писать родственникам пленников.

— А в этот раз? — спросил Шарур.

— А в этот раз все пошло не так, — ответил работорговец.

— Но ведь Энимхурсаг не отказал родственникам в праве выкупа? — настаивал Шарур. — Иначе ты бы так прямо и сказал мне.

— Энимхурсаг не отказал, но он и согласия не давал, — развел руками Ушурикти. — Бог вообще ничего не ответил. Обычно наш посыльный ждет в храме бога, и бог отвечает, иногда через случайного человека, причем может ответить даже раньше, чем посыльный доберется до храма. В этот раз посыльный доставил обычное письмо, а бог заявил, что ответит в свое время. Видно, это время пока не пришло.

— Довольно странно, — покачал головой Шарур, и работорговец решительно кивнул. — Интересно, почему так?

— Мне тоже интересно, — ответил Ушурикти. — Загадка. Из всех известных мне богов Энимхурсаг меньше всех склонен нарушать обычаи. Он всегда предпочитал делать все, как оно всегда делалось.

— Видимо, у него есть причина на этот раз поступить вопреки обычаю, — задумался Шарур. — Неужто он так ненавидит Гибил? — Он поскреб в затылке. — Может, он боится, как бы пленные, вернувшись, не стали рассказывать, что у нас тут живут лучше, чем у них? Я бывал в Имхурсаге, могу сравнивать. Мы и правда живем лучше, чем имхурсаги. Любой из тех, кто бывал там, подтвердит мои слова.

— Ты имеешь в виду свободных людей?

— Конечно, не рабов.

Ушурикти подергал себя за бороду, изображая напряженно размышляющего человека. После некоторой паузы он сказал:

— Может, ты и прав, господин купеческий сын. Правда, твое предположение — так себе. Я бы мог и сам такое выдумать. Я, правда, в Имхурсаге не бывал, но я веду с ними дела, я веду дела с Энимхурсагом, и мне этого хватает, чтобы точно знать: я никогда не захочу жить в городе с этими людьми и под управлением этого бога.

— Я тоже, — сказал Шарур.

— Но я тебе еще кое-что скажу. Даже здесь, в Гибиле, жить не всегда так легко, как хотелось бы. Почему это, вскоре после того, как ты и тот наемник из Зуаба привели ко мне этого парня, Дуабзу, жрецы Энгибила налетели как саранча. Все искали что-то такое, что, по их словам, украли из храма бога. А я думаю, они тут что-то высматривали и вынюхивали. Как будто я, уважаемый торговец, мог спрятать украденное где-то в своем доме!

— Я слыхал, что жрецы Энгибила и слуги Кимаша, могучего лугала, рыщут по городу в поисках невесть чего, — сказал Шарур. — Я мало что знаю, ведь мне пришлось вернуться в лагерь на севере, война-то к тому времени еще не кончилась.

Работорговец понимающе покивал.

— Жрецы расспрашивали об этом зуабийце. Они там, у Энзуаба, все воры, вот и хотели свалить на твоего наемника. Так им проще и возиться не надо.

— Вполне может быть, — согласился Шарур. Ушурикти действительно занимал в городе далеко не последнее место. Если какие-то действия жрецов Энгибила ему не нравились, вскоре об этом начинали говорить, и со временем влияние бога и его жрецов становилось немножко меньше.

— Вот и я говорю: вполне может быть. — Видно было, что Ушурикти раздражен. — А помнишь, на том представлении, которое ты устроил на храмовой площади, кстати, многие тебя за это благодарят, так вот помнишь, как тот дурак жрец с белой бородой вкручивал всем, как жить надо? Да если так жить, на кой она нужна такая жизнь?

— Конечно, ты прав, — сказал Шарур. — Старый Илакаб кислее маринованного лука. И все же этот жрец кое в чем прав. Однако правота не принесла ему пользы. Все-таки Буршагга — человек из нашего времени, а время старого жреца прошло.

— Хорошо сказано, сын главного купца. Давай договоримся так. Как только лугал вернет мне твоих пленников, я тут же пошлю гонца к вам в дом. А если получу ответ от Энимхурсага насчет выкупа, тоже постараюсь сообщить немедля.

— Весьма любезно с твоей стороны, — Шарур поклонился. — Я всецело на тебя полагаюсь, ибо давно знаю твою честность и обязательность.

Ушурикти просиял.

— Похвала от человека, достойного похвалы, — это воистину похвала. Я сделаю все, что от меня зависит.

— Я у тебя в долгу. — Шарур с работорговцем обменялись обычными формулами вежливости, и Шарур отправился дальше. Вроде бы он не узнал того, за чем пришел, зато понял кое-что, а значит, сходил не зря. Придя домой, он застал там аптекаря. Тот интересовался у Эрешгуна, нет ли у торговца порошка из черного горного минерала.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я его смешиваю с ароматным бараньим салом и продаю бабам. Они им брови и ресницы красят, или родинки на щеках рисуют.

— Где-то у меня оставалось немного. Но такого давно никто не спрашивал, так что придется поискать. — Отец кивнул Шаруру, и сын занялся поисками. Ему все же удалось найти горшочек с изображением женщины с томным взглядом.

— Вот, — сказал он аптекарю. — Первый сорт, мелкий помол. Сколько тебе нужно?

Прежде чем ответить, аптекарь взял маленькую щепотку порошка, внимательно рассмотрел его и растер его между указательным и большим пальцами, чтобы понять, насколько хорошо он измельчен. Подумал. Кивнул нехотя.

— Да, все так и есть. Хороший товар. Взвесь мне четыре кешлута.

— Как скажешь. — Шарур отсыпал порошок на одну чашу весов, а на другую положил четыре бронзовых гирьки. — Обойдется в две трети гири серебром.

Аптекарь принялся орать. Шарур с удовольствием включился в торговлю. Они сошлись на цене в половину веса порошка. Шарур готов был даже еще немного уступить, но аптекарю об этом не сказал. Мужчина начал доставать из мешочка на поясе кусочки серебра и складывать их на весы. Набралось два кешлута.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно вздохнул аптекарь. — А то тетки всю неделю спрашивают у меня это снадобье, а у меня все покончалось. — Довольный, он пересыпал порошок в особую баночку и направился к выходу. В дверях ему пришлось пропустить рослого мужика, на вид ровесника Эрешгуна. Шарур узнал его только после того, как посетитель снял соломенную шляпу и начал ей обмахиваться.

— А-а, — сказал Шарур с поклоном, — давненько ты не заходил, почтенный Измаил.

— Помнишь, значит, как я назвался в прошлый раз. Так и надо. Ты же сын крупного купца, и, без сомнения, скоро сам станешь купцом. — Кимаш-лугал, когда ему случалось выходить в город инкогнито, назывался этим именем. Но даже без охраны и носилок выглядел лугал довольно внушительно.

— Чем могу служить, уважаемый покупатель? Вот перед тобой аптекарь заходил, порошок купил. Тебе не надо?

— Нет, я за другим. — Голос Кимаша звучал довольно сухо, и Шарур насторожился.

— Рад служить тебе, за чем бы ты не пришел. Продать, купить — это все у нас.

— Нет, ни продавать, ни покупать я не собираюсь, — сказал Кимаш. — Пока там вместо меня сидит некто, я зашел просто поболтать.

— Тогда не велишь ли подать пива, Измаил? — спросил Шарур. — И соленую рыбку? Ну и луку, конечно. Хорошо идет за разговором.

— Буду признателен, — вежливо ответил Кимаш, хотя во дворце он наверняка привык к более изысканным яствам, а теперь ими наслаждается человек, занявший его место на троне. Шарур сам принес пиво и еду, он не хотел звать раба, тот мог бы узнать лугала, пойдут сплетни, того и гляди, дойдет до ушей Энгибила.

Кимаш, совершенно не выказывая неудовольствия, пил пиво, ел соленую рыбку с луком так, как любой лавочник, ремесленник или крестьянином, а не самый могущественный человек в Междуречье. Шарур ел и пил наравне с лугалом, и только когда пиво в его кружке кончилось, завел беседу с Измаилом, как с обычным ремесленником или крестьянином, зашедшим по делам к Эрешгуну.

— Ты хотел что-то выяснить?

Кимаш улыбнулся. Съел еще одну маленькую луковицу и дохнул на Шарура густым запахом.

— Пожалуй, хотел. Слыхал я, что была на свете некая вещь, а теперь ее нет. Вот я и зашел узнать, так ли это?

— А-а, — протянул Шарур и, выдержав приличную паузу, осторожно поинтересовался: — А где же ты такое слышал?

— Мне рассказал человек, служащий в том доме, из которого эта вещь исчезла, — уклончиво ответил Кимаш. «Ага, — подумал Шарур, — не иначе как Буршагга ему рассказал, а сам узнал от бога, или какой другой жрец. Если то, как он поступил с чашкой Алашкурри, встревожило призрак деда Шарура, то как же должен был встревожиться Энгибил? И что стало с богами по всей земле Кудурру? Призрак сказал, что ни одна иертвая душа не могла бы сказать, почему кричали боги Алашкурри, ну так оно и к лучшему». Мысли эти стрелой пролетели у него в сознании, и Шарур решился: — Тот человек сказал тебе правду. — Интересно, какова будет реакция Кимаша? Лугал искал Хаббазу, Энгибил искал Хаббазу, все искали вора, как будто он был главным в этой истории.

Но Кимаш только медленно похлопал в ладоши три раза.

— Это хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Наверное, от этого пострадали боги, но это не наши боги. Боги, которых это коснулось, живут далеко. А вот людям стало легче дышать. Мой прадед был энси, через него говорил Энгибил. Прадед мой был жрецом. Энгибил отдавал ему приказы точно так же, как сегодня Энимхурсаг отдает приказы своим людям.

Лугал избегал говорить о себе. Шарур тоже с осторожностью произнес:

— Сегодня лугал говорит от себя, но он должен быть осторожен, чтобы бог не захотел вернуть ту силу, которую он сам выпустил из рук. Но что будет во времена правнуков лугала?

— Я тоже об этом думал, — мягко сказал Кимаш. Его глаза светились. — Кто тогда будет остерегаться, и кого?

— Интересный вопрос, — протянул Шарур. Он представил себе, что Энгибил умалился настолько, что стал напоминать демона пустыни или и вовсе какого-нибудь мелкого бога, вроде Кессис или Митас, способного повлиять на судьбу человека к добру или к худу, но уж точно не способного претендовать на власть в городе. А еще он представил себе лугалов, управляющих другими городами Междуречья. Он надеялся, что даже упрямые боги почувствуют людей из своих городов, если те начнут бить их по пяткам, как Шарур рубил сухожилия Энимхурсага во время последней битвы.

— Дорога будет нелегкой, — сказал Кимаш. — И не прямой. Боги скоро сообразят, в какую сторону она ведет, эта дорога. И конечно попытаются сбить нас с пути. Они сильны. Они опасны. И они еще могут победить. Если Энгибил разгневается прямо сейчас, кто знает, смогут ли гибильцы противостоять его гневу и его силе?

— В начале года лугал опасался того же, — напомнил Шарур так, словно лугал не сидел перед ним, а был у себя во дворце. — Но что-то я не заметил, чтобы бог так уж хотел восстать в гневе, а ведь сила у него была.

— Это все об одном и том же, — заметил лугал. — Думаешь, в чем главная задача лугала? Отвлечь бога. Развлечь бога. Но я очень надеюсь, что так будет не всегда. Ведь у лугала найдутся и другие дела…

— Знаешь, уважаемый Измаил, я думаю, что такой момент можно и приблизить. —Шарур подумал и рассказал, как Тарсий, увлекшись, выдал главную тайну богов. Это ведь и к Энгибилу относилось. И он в чем-то таил часть своей силы.

— Вот как, — задумчиво произнес Кимаш. — Надо же, как интересно! — Шарур чуть не обиделся на него, ведь он рассказал Кимашу очень важную вещь, а тот, похоже, не понял. Но в это время Кимаш наклонился к нему и спросил: — И как ты думаешь, что это может быть за штука? И где ее искать?

— Понятия не имею, — ответил Шарур. — Главное, я узнал, что такие вещи существуют. Бог Алашкурри случайно проговорился. Он был в гневе. Спорил с богиней. К тому же это было во сне. Но я услышал и запомнил.

— Вот как, — опять произнес лугал. — Это очень важное знание, и очень важный вопрос, который мне теперь предстоит решать. Я же обычный человек, но у меня есть одно преимущество перед богом: мне не надо заботиться каждую секунду о других обычных людях. — По его улыбке можно было догадаться, как далеко расходятся слова, произносимые им, и мысли, бьющиеся у него в голове.

Шарур тоже думал. Один вопрос занимал его больше прочих.

— Интересно, как человек, ну, не совсем обычный, допустим, правитель города, может отыскать такую вещь, чем бы она не являлась? Если она вообще существует, конечно?

— Пока даже предположить не могу, — Кимаш пребывал в глубокой задумчивости. — Но такой человек, несомненно, займется поисками такой вещи, и чем быстрее, тем лучше.

— Да, мечтательно произнес Шарур. — Обладание такой вещью могло бы помочь заключить с богом куда более выгодную сделку, чем без нее.

— Воистину, ты сын крупного купца, — сказал Кимаш. — Я верю, скоро и ты сам станешь крупным торговцем.

— Благодарю за великодушие, Измаил, — Шарур поклонился. Кимаш, услышав, что к нему обращаются правильным образом, благосклонно покивал.

Шарур хотел было сказать что-то еще, но передумал. Кимаш это заметил, но истолковал неправильно. Насторожился и спросил то, что сейчас ему представлялось важнее всего: — Не завладел ли бог твоим разумом, сын Эрешгуна? Мне важно это знать.

— Нет, — решительно потряс головой Шарур. — Ты напрасно беспокоишься. Просто я подумал… Есть у меня одна мысль, которую ты, возможно, сочтешь заслуживающей внимания.

— Слушаю. — Кимаш подался вперед.

— Тогда послушай меня, — сказал Шарур так, как если бы он обращался к Измаилу, человеку не особо важному, а вовсе не к Кимашу, лугалу Гибила. — Великие боги Алашкурри вложили большую часть своей силы в самую неприметную вещь. Великие боги Алашкурри сказали, что у Энгибила тоже есть некая вещь, в которой заключена большая часть его силы. Так не разумно ли предположить, что подобные вещи есть у всех богов?

Кимаш некоторое время сидел неподвижно. Затем он встал, шагнул вперед и поцеловал Шарура в обе щеки.

— Возможно. Твоя догадка может быть правильной. — Он опять улыбнулся, но на этот раз это была улыбка льва, следящего за толстой газелью, которая, в свою очередь, его не замечала. — Было бы любопытно узнать, есть ли такая вещь у Энимхурсага?

Зеркальное отображение такой же улыбки мелькнуло на лице Шарура.

— Если у Энимхурсага тоже есть такая штука, интересно, кто хотел бы найти ее больше: мы или имхурсаги, которые так долго живут под властью своего бога?

— Если бы они больше походили на нас, я бы поставил на них, — заявил, развеселившись, Кимаш — Но мы не знаем, как сейчас обстоят у них дела… — Он пожал плечами. — Возможно, им не помешали бы подсказки.

— Подсказки хороши для того, кто хочет их услышать, — покачал головой Шарур. — Без толку учить кого бы то ни было, если он тебя не слушает. Так что у меня сомнения на их счет…

— Давай подумаем, — предложил Кимаш. — В своей закоренелой глупости имхурсаги напоминают своего бога так же, как зуабийцы своим закоренелым воровством напоминают Энзуаба. — Он помолчал, глубоко задумавшись. — Так почему же мы, гибильцы, не похожи на Энгибила? Ведь наш бог ленив и апатичен настолько же, насколько Энзуаб вороват, а Энимхурсаг глуп и упрям.

— Ты сам ответил. Люди, чей бог ленив и апатичен, вынуждены делать для себя то, чего не сделает для них бог, — промолвил Шарур. — Мы такие, какие мы есть, потому что Энгибил у нас такой, какой он есть. А поскольку Энгибил у нас такой, мы уже недалеки от того момента, когда прекрасно сможем обходиться и без него. — На последней фразе он понизил голос до шепота. — Только «недалеки» не означает «уже там».

— Правнуки… — пробормотал Кимаш. Он поднял бровь, испытующе глядя на Шарура. — Помни, сын Эрешгуна, мой правнук может быть твоим внуком.

— Да, может, но если он займет твое место… — Шарур не стал продолжать, потому что подумал о том, что если так пойдет дальше, линия наследования Кимаша может ведь когда-нибудь и прерваться, — впрочем, я молюсь, что к тому времени я буду женатым человеком, ведь Энгибил согласился на брак, и наши семьи уже все обговорили к вящему моему удовольствию.

— Да, я понял, что твой брак заключается по любви. Теперь и я вижу, что так и должно быть, — сказал Кимаш. — Только брак по любви может заставить человека отказаться от власти, особенно когда власть ему предлагают, как горшок на рынке. — Но тут лугал вспомнил о своей роли. — К счастью, мне, Измаилу, человеку простому, нет нужды задаваться такими вещами. — Он поклонился и ушел.

Шарур задумчиво смотрел ему вслед. Он-то ждал, что лугала разозлит уничтожение чашки Алашкурри, но Кимаш одобрил случившееся. И, что еще более удивительно, куда спокойнее принял отказ Шарура взять в жены одну из его дочерей.

Видимо, мысль о том, чтобы раз и навсегда освободиться от власти Энгибила полностью захватила его, и прочее отошло на второй план. Если бы сам Шарур жил во дворце, а не в доме Эрешгуна, ему бы тоже понравилась бы такая мысль. Впрочем, она ему и так нравилась, хотя он и жил всего лишь в доме отца. Да и кому не понравится перспектива свободы от божественной воли? А еще он подумал, что, наверное, стоило бы раз и навсегда покорить Энимхурсаг.