Vivien Spitz

Doctors from Hell

Copyright © by Vivien Spitz

© Зудова Е.В., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

В любом геноциде есть виновные. Есть жертвы. Есть безмолвные наблюдатели. И есть спасители.

Эта книга посвящается двум спасителям: ныне покойному отцу Бруно Рейндерсу и доктору Мишелю Рейндерсу.

В 1939 году монах-бенедиктинец находился с миссией во Франкфурте (Германия). Услышав шум на улице, он поднял голову и с ужасом увидел, как прохожие мучают, насмехаются и всячески издеваются над стариком-евреем. Этим монахом был отец Бруно Рейндерс из Левена (Бельгия). Увиденное возмутило его так сильно, что к горлу подступила тошнота.

Когда нацисты оккупировали Бельгию и начали активное преследование и депортацию евреев, отец Бруно решил прийти на помощь невинным людям. Заручившись поддержкой своих друзей и близких, он смог спасти около 320 еврейских детей и группу взрослых. Одним из помощников монаха был его племянник Мишель, в ту пору еще совсем ребенок. Мишель выступал в роли курьера и, время от времени, сопровождающего.

На вопрос о том, почему он рисковал жизнью ради спасения еврейских детей, неизменно скромный и спокойный отец Бруно отвечал так: «Потому что им, человеческим существам, угрожала опасность. Спасение их жизней было нашим долгом».

Мишель Рейндерс ни на минуту не забывал о словах своего дяди и впоследствии стал врачом, руководствуясь все теми же принципами. Он ушел на пенсию в 1995 году, будучи клиническим профессором медицинского факультета Университета Колорадо, и вместе со своей супругой Колетт жил в Денвере, штат Колорадо, вплоть до своей смерти в 2005 году. У пары есть двое сыновей и четверо внуков.

Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство:

Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.

Доктор Юлиус Мозес был врачом общей практики в Берлине с 1920 по 1932 годы. Он отказывался перенимать активно развивавшиеся на тот момент взгляды немецких врачей, которые, в конце концов, превратят теорию и практику медицины в прочный союз науки и преступлений против человечности.

В 1930 году 75 детей погибли во время вакцинации от рук чрезвычайно халатных врачей. Доктор Мозес сообщил об этом общественности. Таким образом он внес вклад в разработку рекомендаций по научным экспериментам над людьми Национальной службы здравоохранения, делая особый акцент на правах личности каждого человека.

Еще в 1932 году Мозес предупреждал, что в Третьем Рейхе обязанностью врачей будет создание «нового, благородного человека», предостерегая, что лечение будут получать только те пациенты, которых можно излечить. Неизлечимо больных людей будут считать «человеческим балластом», «мусором», «негодными» и «бесполезными», вследствие чего их будут требовать уничтожить.

Даже после того как в 1933 году Адольф Гитлер пришел к власти вместе с национал-социалистической партией, социал-демократ Мозес не уехал из страны. В 1942 году Мозеса, которому на тот момент было 74 года, отправили в концентрационный лагерь Терезиенштадт в Чехословакии, где он вскоре умер от голода.

15 сентября 1927 года в Берлине открыли Институт антропологии, генетики человека и евгеники имени кайзера Вильгельма. В институте действовало четыре факультета: антропологии, генетики, евгеники и экспериментальной генетической патологии. В отчете 1931 года утверждалось: «Термин “евгеника” должен установить связь между результатами исследований в области генетики человека и конкретными мерами демографической политики».

Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, был основан Высший суд по охране генетического здоровья. Так начался моральный упадок немецкой медицины, сопровождаемый бесчеловечными экспериментами и убийством тысяч невинных людей. Некоторые врачи, может, и чувствовали уколы совести, но все же охотно ухватились за возможность ставить эксперименты над людьми[11].

Мрачная, гнусная жестокость ХХ века привела к повсеместному нарушению основных прав человека и человеческого достоинства, правда о котором вскрылась по окончанию Второй мировой войны с победой Советского Союза, Великобритании, Франции и Соединенных Штатов Америки над нацистской Германией 8 мая 1945 года.

История знает множество примеров нарушения основных прав человека. Это происходило в самых разных мировых культурах, как цивилизованных, так и варварских. Германия была примером современного цивилизованного общества, превратившегося в рассадник зла и устроившего умышленный геноцид всех евреев Европы, из-за чего шесть миллионов невинных людей погибли в концентрационных лагерях и лагерях смерти, а вместе с ними погибли пять миллионов представителей других национальностей. Человеческая история еще не знала ничего подобного. На Нюрнбергском процессе, посвященном преступлениям этой войны, Зло было предъявлено суду, открывшему новые подробности того, на какое дно способен погрузиться человек.

В результате этого знакового процесса был утвержден Нюрнбергский кодекс, который устанавливает принципы медицинских исследований на людях, используемые и по сей день. Так появились новые стандарты медицинской этики в поствоенной эпохе – эпохе, в которой первостепенное значение имеют права человека. Среди прочего, кодекс затрагивает добровольное информированное согласие, защищающее право человека на распоряжение своим собственным телом.

Во время написания этой книги я опиралась на сокращенную версию протокола, составленного стенографистами в суде и включающего 11 538 страниц (в подготовке которого принимала участие и я сама). Протокола, который «не подлежит забвению».

Глава 1 книги «Врачи из ада» отвечает на частый вопрос: как я вообще оказалась на Нюрнбергском процессе по делу врачей в качестве судебного стенографиста? В 1946 году, когда мне было двадцать два года, меня завербовало Военное министерство США, и я перенесла жуткий перелет над водами Северной Атлантики на борту боевого самолета C-54 в компании военных, отправлявшихся на выручку измученным войной солдатам, находившимся в Германии.

Глава 2 посвящена главному процессу Международного военного трибунала против основных руководителей нацистской Германии, обвинявшихся в преступлениях против человечности и в организованном геноциде.

В главе 3 мы разберем двенадцать последующих (малых) Нюрнбергских процессов, первым из которых стал процесс по делу врачей. Эти двенадцать процессов слушались военными трибуналами и американскими судьями. 25 октября 1946 года Первый военный трибунал обвинил 20 врачей и троих организаторов медицинских опытов в совершении военных преступлений и преступлений против человечности по делу «Соединенные Штаты Америки против Карла Брандта и др.». Эти врачи не были политическими или военными руководителями. Они были высокообразованными учеными, которые принесли клятву Гиппократа, обязавшись лечить и помогать людям, но вместо этого превратились в мучителей и убийц, потакая нацистскому режиму.

Глава 4 описывает дело нацистских врачей, а также мою собственную историю сложной и полной опасности жизни в холодном, заснеженном и разбомбленном Нюрнберге, где не приходилось надеяться на отопление и наличие горячей воды.

В главе 5 я подробно описываю эксперименты по воздействию перепадов давления, когда узников концентрационных лагерей помещали в камеры с низким давлением, имитировавшие нахождение на большой высоте, и понижали его, пока в камере не создавались условия, типичные для высоты в 20 000 метров над уровнем моря, лишая несчастных кислорода.

В главе 6 приводятся показания узников концлагерей об экспериментах с гипотермией, когда людей помещали в длинные и узкие резервуары с ледяной водой, в которых им приходилось находиться до трех часов подряд, после чего, как правило, наступала смерть.

Глава 7 излагает подробности экспериментального заражения малярией 1 200 узников, в числе которых было огромное количество польских католических священников. Жертв заражали с помощью контролируемых укусов малярийных комаров или инъекций крови, уже зараженной малярией.

Об одном из самых варварских и бесчеловечных экспериментов – с участием трансплантации и регенерации костей, мышц и нервов – пойдет речь в главе 8.

В главе 9 подробно описаны эксперименты, в ходе которых жертв специально травили горчичным газом (ипритом). При малейшем контакте газа с кожей у подопытных появлялись химические ожоги, быстро распространявшиеся по всему телу. Газ также поражал и разъедал легкие и другие внутренние органы.

Эксперименты с сульфаниламидом, речь о которых идет в главе 10, проводились на большом количестве польских католических священников в Дахау. Людям наносили раны, заражая их бактериями стрептококка, анаэробной гангрены и столбняка, помещали в раны древесную стружку и стекло, после чего испытывали на них действие сульфамидных препаратов.

В главе 11 я описываю эксперименты нацистов с морской водой. Группа немецких, чешских и польских цыган была лишена пищи и на протяжении пяти-девяти дней получала только соленую морскую воду. На моих глазах выживший участник этого эксперимента, свидетель обвинения Карл Холленрайнер бросился со свидетельской трибуны к скамье подсудимых, намереваясь вонзить нож в тело доктора Вильгельма Байгльбека.

Глава 12 дает читателям возможность немного отдохнуть от этого кошмара. В ней я рассказываю о декабрьских праздниках 1946 года. Это было мое первое Рождество вдали от дома. Нам с коллегами предоставился шанс немного восстановиться от полученных психологических травм и попытаться хотя бы на мгновение вернуться к нормальной жизни.

В главе 13 я описываю эксперименты с эпидемической желтухой, которые проводили на польских евреях. Жертвы этих экспериментов страдали от неописуемой боли, а многих из них ждала гибель.

Экспериментам по стерилизации отведена глава 14. Их проводили на польских евреях и русских военнопленных в попытке разработать наиболее эффективный метод для массовой стерилизации миллионов людей. Эти эксперименты проходили при помощи радиационного облучения, хирургического вмешательства и различных лекарственных средств. Это была часть тщательно спланированного массового геноцида огромных групп населения, финансируемая государством.

Глава 15 освещает эксперименты над немецкими преступниками, военнопленными и польскими евреями, которым рассекали кожу и заражали тифом, занося в раны вшей-переносчиков, либо производили внутривенную или внутримышечную инъекцию с кровью, в которой содержался вирус тифа. В результате этих экспериментов погибли 90 % всех жертв.

В главе 16 я рассказываю об экспериментах с ядами. В русских военнопленных стреляли пулями, содержавшими яд, чтобы исследовать эффект различных веществ на человеческий организм и изучить, как быстро наступает смерть от отравления. Также яд тайно добавляли в пищу, после чего врачи наблюдали за реакцией участников эксперимента.

Эксперименты с зажигательными смесями описаны в главе 17. В ходе экспериментов на кожу подопытных наносили фосфор, использовавшийся для производства зажигательных бомб. Фосфор вспыхивал, вызывая сильные ожоги; кожа несчастных полыхала вплоть до 68 секунд подряд, прежде чем мучители тушили разгоревшееся пламя.

В главе 18 я делюсь сведениями об экспериментах над узниками концлагерей, в которых были задействованы гной, средства, влияющие на свертываемость крови, а также газ.

История об этом приводится в главе 19.

Глава 20 посвящена программе «эвтаназии» (по сути – убийства), запущенной с целью очищения Германии от «лишних едоков». Программа затрагивала самые разные группы населения, от здоровых, но по какой-то причине «нежелательных» людей, до психически и физически неполноценных младенцев, пораженных серьезными болезнями детей и взрослых, а также стариков и слишком болезненных и слабых людей.

В главе 21 я комментирую кодекс медицинской этики, который был утвержден по итогу Нюрнбергских процессов, и рассказываю, как происходило его создание.

Глава 22 знакомит читателя с решениями суда, приговорами и последними словами подсудимых, а также с самим Нюрнбергским кодексом, в котором изложены принципы возможного проведения медицинских экспериментов над людьми в будущем.

В главах 23 и 24 я кратко описываю свою жизнь в Соединенных Штатах после окончания Нюрнбергского процесса. Сюда входят истории о моем замужестве, рождении двоих сыновей, моей жизни в качестве супруги военного, продолжении карьеры в роли судебного стенографиста по делам военного суда в Окружном суде США по округу Денвер, а потом и главного корреспондента в Палате представителей США. За это время я неоднократно сталкивалась с упрямыми отрицателями Холокоста, и эти встречи подтолкнули меня составить лекцию о деле нацистских врачей с использованием настоящих кадров. С них же началась и моя двенадцатилетняя миссия по просвещению несведущих, благодаря которой я исколесила все Соединенные Штаты, Канаду и даже добралась до Сингапура.

За эти годы мне довелось познакомиться с самым известным человеком, пережившим Холокост, лауреатом Нобелевской премии мира – Эли Визелем, и в этой книге я привожу описание этой незабываемой и совершенно поразительной встречи. А в 1970-х годах я встретила судебного стенографиста Бундестага Хайнца Лоренца, не имея на тот момент ни малейшего понятия о том, что он был пресс-секретарем Гитлера и до последнего момента оставался с фюрером в подземном берлинском бункере.

В 1995 году меня пригласил на интервью Фонд исторических видеоматериалов «Шоа» Стивена Спилберга, отнесший меня к категории «свидетелей истории». И вот, выступая в этом качестве, я приглашаю вас сесть в мое кресло в первом ряду зала судебных заседаний, в котором проходили Нюрнбергские процессы, и посмотреть в глаза преступникам лишь для того, чтобы встретиться взглядом с истинным злом. Я прошу вас выслушать оставшихся в живых жертв их преступлений, которые поведают вам то, что не поддается никакому описанию: они расскажут о мучительных и смертельно опасных экспериментах, которые проводились над ними без их согласия.

Я хочу, чтобы вы осознали безграничный потенциал к проявлениям зла и моральной ущербности, который таится в людях, что в повседневной жизни кажутся нам совершенно обычными и добропорядочными. Эти люди по собственной воле принимают решения, превращающие их в безнравственных аморальных преступников, во власти которых оказываются невинные жертвы.

Все, что случилось с нами, лишь пролог[12]. Но почему же мы не учимся на своих ошибках?

Сначала стук в дверь был тихим и неуверенным, а потому затерялся среди обрывочных фрагментов моего сна. Потом шум прекратился.

Вскоре в дверь постучали громче и настойчивее, вырывая меня из крепких объятий сна.

– Мисс! Мисс! Проснитесь! – Тук-тук-тук! – Мисс!

Судя по всему, дело не требовало отлагательств. Потерев заспанные глаза, я включила металлическую настольную лампу и взглянула на часы. Два часа ночи!.. Два часа ночи?

Пошатываясь, я прямо в пижаме побрела к двери, открыла ее и выглянула наружу. При тусклом свете лампы в узком коридоре я разглядела темные очертания высокой фигуры.

– Одевайтесь, мисс. Мы вылетаем в шесть утра. Встретимся в комнате для инструктажа в четыре.

– Так точно, – не веря своим ушам, пробормотала я и закрыла дверь.

Пелена сна начала спадать, оставляя меня наедине с суровой реальностью. Вот и все – я буду там! Но это должно было случиться не раньше, чем через четыре дня. И я только час назад оказалась в кровати.

Всего за пару дней до этого я впервые столкнулась с американскими военными. Я была единственной женщиной среди солдат на борту самолета, который держал путь с авиационной базы Селфридж в Детройте на аэродром Вестовер в штате Массачусетс.

По прибытии в Вестовер я предъявила ответственному майору выданные мне Военным министерством США распоряжения, свидетельствовавшие о том, что я являюсь вольнонаемным судебным стенографистом, прикомандированным для работы в канцелярии председателя Совета по расследованию военных преступлений в городе Нюрнберге (Германия). Майор просмотрел мои документы и затем, нахмурившись, вперил в меня пристальный взгляд. Казалось, он был чем-то обеспокоен.

– Вам едва исполнилось двадцать два, мэм. Вы вообще знаете, куда направляетесь?

Его предостерегающий тон выбил меня из колеи.

– Да, – уверенно сказала я. – В Нюрнберг, в Германию, для работы на судебном процессе над военными преступниками.

– А вы знаете, что сейчас происходит в Нюрнберге? Город разбомблен, все вокруг до сих пор усыпано телами. Ветер разносит запах гнили. Нет отопления. Нет горячей воды, чтобы принять ванну. Для обеззараживания питьевой воды нужны хлорные таблетки. Нацистские террористы все еще прячутся в завалах разгромленной крепостной стены. По ночам они выходят на улицы и стреляют в прохожих, которые кажутся им похожими на американцев, англичан или их союзников, – будь то солдаты или гражданские! А время от времени они бросают бомбы в здания, занятые союзниками.

– Это не было мне известно, да… – ответила я, пытаясь нарисовать перед глазами эту пугающую картину. Как бы то ни было, я быстро вспомнила, зачем отправилась в эту поездку, и продолжила. – Но я должна ехать. Я наполовину немка, и потому я никак не могу заставить себя поверить в то, что мы видим в хрониках «Мувитона», во все эти зверства, которые совершили немцы – и особенно немецкие врачи. Я должна увидеть все своими глазами. Я – судебный стенографист, а Военному министерству нужны такие специалисты. Я хочу выслушать свидетельские показания этих врачей, увидеть их лица. Я хочу услышать, чем они оправдывают эти злодеяния и эксперименты над живыми людьми.

Покачав головой, майор все же вручил мне стопку документов для изучения и идентификационный жетон, который нужно было повесить на шею. После этого он попросил какого-то сержанта проводить меня в крошечную комнатку, где мне предстояло оставаться какое-то время. Я и не подозревала, что, согласно распоряжениям министерства, мне будет отдаваться высший приоритет в формировании списков пассажиров на рейсы в Германию, пока сержант мне об этом не сказал, добавив, что, вероятнее всего, мне все равно придется провести на аэродроме около шести дней.

Я была одета в теплый костюм, на сгибе руки держала плащ, на плече у меня висела небольшая сумка, а в руке я несла свой единственный чемодан. Почувствовав мое смятение, сержант мягко сказал:

– Позвольте, я вам помогу.

Он донес чемодан до моего временного пристанища, где я оставила вещи, после чего я проследовала за сержантом, который провел мне небольшую экскурсию по базе.

Мы прошли в комнату отдыха с уютными диванами и креслами из искусственной кожи. В комнате стояли кофейные столики, на которых разместились пепельницы и журналы; на приставных столиках красовались лампы, а на одном из столов я даже обнаружила радиоприемник и кофейный сервиз. У стены жался автомат по продаже прохладительных напитков. Хотя новое чудесное радио с картинками, получившее название «телевизор», было изобретено еще в 1930-х годах, широкого распространения это изобретение не получило вплоть до 1948 года. Нашу реальность с этим событием разделяла еще пара лет, а потому в комнате отдыха, которую показал сержант, телевизора не было.

Стены были увешаны изображениями всевозможных летательных аппаратов военного назначения. Благодаря своему любопытству, глядя на эти фотографии, в тот день я узнала о военно-воздушных силах и боевых самолетах больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я полагала, что имею полное право поближе познакомиться с воздушными суднами ВВС США, поскольку скоро мне предстоял полет на одном из них.

На фотографиях был Боинг Б-17 «Летающая крепость» – бомбардировщик, отличавшийся точностью бомбометания, внесший огромный вклад в дело победы над Германией, – в сопровождении истребителей дальнего действия. Боинг Б-29 «Суперкрепость» – самый передовой в техническом отношении самолет, созданный в США во время Второй мировой войны и способствовавший окончательному поражению Японии в августе 1945 года. Этот бомбардировщик представлял собой совершенно уникальное явление благодаря способности переносить тонны бомб на ранее недоступные расстояния, что помогало США осуществлять нападение издалека.

В комнате отдыха я обнаружила несколько десятков фотографий с изображениями различных самолетов, принимавших участие в войнах против Германии и Японии, включая истребители, военно-транспортные суда и бомбардировщики.

А потом я увидела фотографию самолета, на котором должна была вскоре лететь в Германию. Это был Дуглас С-54 «Скаймастер», военно-транспортный самолет большой дальности с четырьмя звездообразными двигателями. Я немного успокоилась, когда узнала о них. Впервые на борту самолета я оказалась в рождественские праздники в 1943 году. Я как раз окончила Колледж бизнеса имени Джона Грегга в Чикаго и направлялась в Детройт, где получила свою первую работу в агентстве, которое предоставляло услуги судебных стенографистов. Рейс осуществлял самолет с двумя двигателями, принадлежавший компании «American Airlines». Бушевала буря, сверкали молнии, и тот полет над озером Мичиган здорово меня напугал. Но мне приходилось летать тем же маршрутом еще несколько раз: я возвращалась в Чикаго и поездом добиралась до своего дома в Вудстоке, штат Иллинойс.

Я понимала, что лететь до Германии мы будем долго, – нам предстояло провести много часов в воздухе над Северной Атлантикой, – и потому здорово беспокоилась.

Обходя комнату отдыха, я постепенно забыла о фотографиях самолетов, и мое внимание переключилось на громкий свинг, несшийся из музыкального автомата. Я узнала песню «В настроении» («In the Mood») Гленна Миллера. И вот тогда я наконец полностью расслабилась и предалась воспоминаниям, вновь оказавшись в местечке по продаже газированной воды, где я частенько опускала монету в местный автомат и выбирала что-нибудь из свинга, под который мы и танцевали со школьными друзьями.

Сержант показал мне, где находится комната для проведения предполетного инструктажа, куда мне нужно было отправиться непосредственно перед вылетом в Германию. Потом мы прошли в столовую, где я впоследствии питалась вместе с американскими солдатами и другими вольнонаемными служащими, откомандированными за границу. Проводив меня обратно в комнату отдыха и осторожно предупредив, чтобы я не заходила на охраняемые территории, допуск на которые разрешен только военнослужащим, сержант ушел.

Я самостоятельно нашла дорогу в свою комнату, выложила из чемодана немногочисленную одежду, изучила полевую кровать и попыталась почувствовать себя как дома. Однако я понимала, что в этой военной среде, где господствуют мужчины, мне все равно будет неуютно. К тому же мне вот-вот предстояло отправиться в путешествие, которого я ждала с таким нетерпением.

Мне предстояло увидеть видеозаписи и фотографии невероятных зверств, стать свидетелем увечий, нанесенных несчастным жертвам, услышать показания, которые они со слезами на глазах давали со свидетельской трибуны, и записать каждое слово. Все это произведет на меня неизгладимое впечатление, которое превратится в напоминание о том, сколь ценным даром является жизнь, и как мне повезло родиться в свободной, демократической стране. С того момента я не терплю ксенофобию, хотя по возвращении в Соединенные Штаты сталкивалась с ней очень и очень часто.

Когда пришло время перекусить, я отправилась в столовую. Стараясь вести себя непринужденно, взяла металлический поднос и встала в очередь за едой, типичной для закусочных. Меж тем вокруг меня не было ни одной женщины!

Но атмосфера оказалась весьма гостеприимной, и солдаты, стоявшие в одной очереди со мной, были не прочь поболтать и задавали множество вопросов. Заметив, что я не ношу форму, они пожелали узнать, зачем я отправляюсь в Германию. Я рассказала, что Военное министерство наняло меня в качестве гражданского судебного стенографиста для работы на судебном процессе над военными преступниками, который уже начался. Они ничего не знали об этом процессе. Когда на наши подносы встали полные тарелки, новые знакомые пригласили меня присоединиться к их компании за длинным столом. Во время беседы я узнала, что они тоже собирались лететь в Германию на помощь утомленным сражениями войскам, которые нужно было вернуть в США.

Мои соседи за столом были совсем юными, и им никогда не приходилось участвовать в боевых действиях. Новые знакомые рассказали, что вечером следующего дня у них состоится вечеринка по случаю Хэллоуина, и спросили, не хочу ли я присоединиться. Я с готовностью согласилась, поскольку не ждала вылета в ближайшие пять дней.

Разумеется, нужно было придумать костюм. Мои собеседники уже приготовили свои наряды и немедленно предложили свою помощь, удивив меня своими остроумными идеями. Им удалось раздобыть для меня огромные солдатские брюки, свободную рубашку, длинный кухонный фартук и веревочную швабру, из которой мы сделали парик. Когда приготовления были завершены, я, несмотря на высокий рост и довольно стройную фигуру, вдруг оказалась похожа на дородного военного повара.

Столовую украсили в стилистике Хэллоуина. С потолка свисали оранжевые и черные ленты, к которым крепились огромные тыквы из гофрированной бумаги. С каждой стены на нас глядели черные кошки, ведьмы и привидения. Музыкальный аппарат наполнял помещение звуками лихих мелодий биг-бэндов 1940-х годов, и в тот вечер прозвучали все популярные песни, от «Ром и кока-кола» («Rum and Coca-Cola») Сестер Эндрюс до «Буги-вуги горниста» («Boogie Woogie Bugle Boy from Company B», «Симфонии» («Symphony») и «Огней гавани» («Harbor Lights»). Пришли девушки из Mount Holyoke College (MHC), находившегося неподалеку – в Хедли, штат Массачусетс, – первые женщины, которых я увидела с момента своего прибытия. Это была по-настоящему грандиозная вечеринка двадцать третьего года моей жизни. И как же это было весело! Как хорошо!

Я вернулась к себе где-то к часу ночи. Прошел всего час, прежде чем меня разбудил тот стук в дверь.

Всего за полтора года до этого, 8 мая 1945 года, в Германии закончилась война. Я тогда трудилась на своей первой работе в должности судебного стенографиста в Детройте, сотрудничая с агентством с ноября 1943 года. Однажды наш офис получил объявление из Военного министерства Соединенных Штатов Америки о найме двадцати шести судебных стенографистов, владеющих навыками быстрого письма и печати. Специалистов искали по всей стране, чтобы в дальнейшем отправить их в Германию для ведения стенографического отчета суда над двадцатью двумя крупными нацистскими лидерами, включая Германа Вильгельма Геринга. Процесс открывался в ноябре 1945 года перед Международным военным трибуналом. В состав трибунала входило по два представителя победивших в войне держав: судьи и их заместители из Советского Союза, Соединенных Штатов, Франции и Великобритании. После этого должны были состояться еще двенадцать процессов (получивших название последующих, Малых, Нюрнбергских процессов), включая дело нацистских врачей. Я хотела поучаствовать именно в нем.

Грядущие процессы тогда освещались на первых полосах всех национальных газет, обсуждались на всех радиостанциях и в кинохрониках «Мувитона». Я тотчас подала заявку, гадая, какова вероятность того, что меня возьмут, учитывая мой небольшой опыт, а также тот факт, что конкурс был довольно внушительным.

Я оставалась в Детройте и с трепетом ждала известий от Военного министерства. Через некоторое время они все же связались со мной, сообщив, что я слишком юна.

Участнику должен был исполниться двадцать один год, а мне было лишь двадцать.

Сердце пронзило болезненное разочарование. Однако представители Военного министерства сказали, что примут меня на работу по достижении нужного возраста и при условии, что я смогу сдать экзамен Гражданской службы США по стенографии с результатом записи более двухсот слов в минуту и с точностью 95 %. Следующие месяцы казались невыносимо долгими, я хотела стать старше как можно скорее!

Наконец пришло уведомление о приеме на работу. Я была в восторге! К уведомлению прилагалась целая стопка документов и различных инструкций по прохождению медицинского осмотра и вакцинации, а также информация по подготовке к экзамену Гражданской службы. Я успешно сдала экзамен с точностью 98 %. Поскольку стенографистов для первого Нюрнбергского процесса уже отобрали, мне пришлось ждать около года до получения назначения уже следующие Малые процессы. Это произошло в конце октября 1946 года; мне было двадцать два года.

И вот 1 ноября 1946 года мне предстояло взойти на борт самолета, который сначала летел в Париж, затем во Франкфурт и, наконец, в Нюрнберг. Быстро сходив в душ, вода в котором была еле теплой, я снова собрала чемодан: с момента его распаковки прошло всего полтора дня. Пароходный кофр, в котором пожитки отца моей матери, ее бабушки и дедушки когда-то добрались из Германии в США, спустя сотню лет держал путь обратно в Германию – только уже по совсем иной причине.

Я так устала, что едва стояла на ногах. К четырем часам утра я все-таки добралась до комнаты проведения инструктажа, едва на него не опоздав.

Все мои знакомые солдаты, а также сержант и майор уже находились там. С ними был и незнакомый мне капитан. Судя по виду, мужчины не слишком выспались, что уж говорить обо мне. Я вновь была единственной женщиной среди присутствующих. Предполетный инструктаж начался с инструктажа по надеванию парашюта и надувного спасательного жилета.

Капитан, осознав, насколько мне хочется спать, быстро привел меня в боевую готовность, попросив продемонстрировать, чему мы только что научились. Задание я с треском провалила. Капитан добродушно помог мне пристегнуть громоздкий парашют, и на спине тяжелым грузом повис рюкзак. Капитан показал всем, где находится вытяжной трос, и как его вытянуть в том случае, если нам придется прыгать с парашютом из самолета.

В тот момент меня вдруг начали мучить сомнения. Звучный щелчок спасательного жилета был возвращением к реальности. Следующие полчаса мы посвятили практике, тренируясь надевать и снимать парашюты и спасательные жилеты. К счастью, мне хватило ума надеть в поездку теплые шерстяные брюки.

После заключительного инструктажа, посвященного посадке на борт самолета, мы отправились обратно в комнаты и забрали свои вещи. Солдаты тащили огромные рюкзаки. У меня – чемодан, сумка на ремне и плащ. Все вместе мы забрались наверх по трапу и оказались на борту Дугласа С-54 «Скаймастера».

В пассажирском салоне были предусмотрены места для 26 пассажиров. В кабине экипажа перед системой двойного управления бок о бок сидели пилот ВВС, командовавший судном, и второй пилот – его помощник. Позади них расположились штурман и бортрадист. В кабине экипажа, оборудованной койками для отдыха, туалетом, баком с водой и отсеком для хранения парашютов и надувных спасательных лодок, разместились два члена сменного экипажа. В основном салоне находились верхние багажные полки и отсек для хранения спасательных лодок. В хвосте самолета располагались гардеробная, буфет и камера хранения продуктов, а также уборная и умывальная.

Погрузка завершилась в шесть утра. Вокруг стояла зловещая туманная тьма, нещадно хлестал ветер. Мы были совершенно вымотаны, – полный веселья вечер завершился только пять часов назад!

Вот и все! Мы отправляемся в путь. После прогрева самолета мы покатились по длинной и ухабистой взлетно-посадочной полосе и, наконец, под громкий рев двигателей поднялись в ноябрьское небо.

В иллюминатор не было видно ничего, кроме огней далеко внизу, которые становились все меньше по мере того, как мы зарывались в мрачные тучи. Из-за протяжного гула двигателей расслышать друг друга было невозможно, и потому все погрузились в молчание. Мы шли на северо-восток, в предрассветное небо, следуя установленному маршруту над Новой Шотландией, островом Ньюфаундленд и верхушкой Гренландии в сторону ближайшей земли на территории Исландии, от которой нас отделяло еще 2500 километров. Самолет развивал максимальную скорость в 369 км/ч на высоте 2300 метров. Крейсерская скорость составляла 298 км/ч на высоте 3 000 метров.

Страх перед неизвестным крепко держал меня в своих тисках. Но еще до того как самолет оказался над Новой Шотландией, я погрузилась в глубокий сон, проспав больше восьми часов, пока мы не приземлились в Рейкьявике, столице Исландии, – страны, расположенной на небольшом острове протяженностью 480 километров, сплошь покрытом снегом и льдом.

В Исландии мы задержались, вынужденно осев в крошечном здании аэропорта на долгие часы, ожидая готовности нашего самолета. Перед тем как снова взойти на борт, чтобы начать следующий отрезок маршрута, меня представили моей новой попутчице, супруге премьер-министра Исландии. Теперь в самолете было уже две женщины.

Мы вновь взмыли в воздух и устремились на юго-восток над Северной Атлантикой, взяв курс на Париж. Мы летели уже несколько часов и давно миновали точку невозврата, когда внезапно образовалась аварийная ситуация. В чем именно состоит проблема, не сообщалось, но мы в точности следовали полученным ранее инструкциям: натянули спасательные жилеты и приготовились совершать аварийную посадку… в Атлантический океан! Что означает аварийная посадка в ледяные воды Северной Атлантики? Что надувные лодки бросят в воду, а нам придется как-то в них взобраться и поскорее убираться прочь, до того как самолет затонет, утягивая нас в огромную черную воронку!

Всего за несколько недель до описываемых событий произошла самая чудовищная на тот момент катастрофа в истории гражданской авиации. Тогда самолет авиакомпании «Американ Оверсиз Эйрлайнс», выполнявший рейс в Берлин, потерпел крушение на острове Ньюфаундленд. Катастрофа унесла жизни 39 человек (мужчин, женщин и детей), включая членов экипажа. Пассажирами в основном были сотрудники Военного министерства США и члены семей их коллег, уже находившихся в Германии.

Несколько часов мы провели в молчаливой молитве, напуганные и заключенные в тугие объятия спасательных жилетов. Мы не знали, что происходит, но понимали, что все-таки до сих пор находимся в воздухе.

Меня обуял такой страх, что я напрочь позабыла о том, зачем вообще летела в Германию.

А все эти солдаты! Некоторые парни были одного со мной возраста, а то и младше.

Перед моим мысленным взором живо вставало заплаканное лицо мамы, которая всего несколько дней назад стояла на авиационной базе Селфридж в Детройте, обнимая на прощание свою двадцатидвухлетнюю дочь, объятая страхом за меня и уповающая на то, что со мной все будет хорошо.

Доберемся ли мы до пункта назначения? Что случилось с нашим самолетом? Чувство мучительного беспокойства не отпускало, и в груди беззвучно расцветала паника – как расцветала она и в сердцах солдат, которые нервно оглядывались по сторонам. Мы ни о чем не говорили. Мы были объяты ужасом. Что означает аварийная посадка?

Наконец мы оказались над прекрасной зеленой Ирландией. Мы так радовались земле, что возможное крушение нас практически не заботило! Сняв надоевшие спасательные жилеты, мы смогли вдохнуть полной грудью. Наконец, после двадцати двух часов, проведенных в воздухе, мы благополучно приземлились в Париже. Уже здесь нам сообщили, что проблемой стала нехватка топлива!

Все очень устали и с трудом передвигали ноги после этого долгого, отягощенного страшной тревогой перелета. Супругу исландского премьер-министра увезли на лимузине сотрудники посольства. Меня встретили военнослужащие и отправили в маленький отель неподалеку от Елисейских Полей и Триумфальной арки.

После двух дней прогулок по Парижу, проходящих в ожидании дальнейших распоряжений, я вдруг обнаружила, что меня совершенно очаровал этот город. Но скоро мне предстоял полет во Франкфурт на борту Дугласа С-47 «Скайтрэйн», маленького самолета с двумя двигателями.

Экипаж состоял из трех человек: пилота, второго пилота и бортрадиста. В самолете был багажный отсек, пассажирский салон и уборная. Члены экипажа между собой шутливо называли самолет Альбатросом.

В кресле рядом со мной оказался вольнонаемный служащий Военного министерства США, пребывавший на тот момент в отпуске. Он возвращался из Парижа во Франкфурт, где мужчину ждала работа. В его обязанности входила регистрация могил американских солдат, похороненных на территории Европы. Он вез с собой несколько метров изысканной французской плательной ткани для своей возлюбленной фройляйн, которая ждала его во Франкфурте. В США у него осталась жена. Так произошло мое знакомство с одним из аспектов пребывания американцев в оккупированной военными Германии. Уже в Нюрнберге я узнала, что подобную двойную жизнь вели довольно многие.

Во время этого полета я не испытывала никакого беспокойства, с удовольствием разглядывая из иллюминатора пейзажи французской глубинки. Каждое здание – большое и маленькое – украшала крыша из красивой красной черепицы. Раньше я не видела ничего подобного.

В какой-то момент картинка резко изменилась. Теперь мы летели над территорией Германии. Под нами разворачивались раскуроченные бомбами и истерзанные войной черно-серые ландшафты, мрачные и зловещие. Я не могла оторвать глаз от чудовищных разрушений, открывшихся моему взору, когда под нами оказался Франкфурт.

Слепые оконные рамы таращились на меня, словно пустые глазницы.

После приземления меня встретили военнослужащие и помогли организовать ночлег. Тогда я впервые столкнулась со знаменитыми немецкими перинами в три десятка сантиметров высотой. На следующее утро я явилась к местному майору, который сообщил, что распоряжения несколько изменились, и мне придется остаться во Франкфурте и здесь вести стенографический отчет судебных слушаний свидетельских показаний. Эти новости меня ужасно расстроили. Я хотела быть стенографисткой в Нюрнберге, а не во Франкфурте. Я была потрясена.

И все же я быстро опомнилась и заявила, стараясь подавить нарастающий гнев:

– Нет, я подписала контракт с Военным министерством о работе в Нюрнберге, и я отправляюсь в Нюрнберг. В противном случае можете отправить меня обратно в Соединенные Штаты.

Я удивилась своей решимости, впервые осознав власть, которой наделялся гражданин Соединенных Штатов, работающий по контракту Военного министерства. Если бы я была обычным сотрудником, отправившимся в Германию в командировку, подобного рычага давления у меня бы не было. Майор со мной больше не спорил. А я, проявив такую твердость, весьма гордилась собой.

Вскоре после этого, закрепив за собой все первоначальные распоряжения, я вылетела в Нюрнберг на борту другого С-47. На этот раз одноместные сиденья стояли вдоль стен миниатюрного фюзеляжа. Насколько я помню, с каждой стороны помещалось по четыре человека. Военный священник, сидевший напротив меня (нас разделял лишь узкий проход), казался мне очень угрюмым и был не особенно словоохотлив. Впрочем, никому из нас было не до разговоров.

В иллюминаторах виднелись хмурые тучи. Самолет попал в сильную турбулентность. Мы все прыгали и прыгали по небу, а пилот говорил кому-то в кабине – второму пилоту или бортрадисту – о том, что им придется кружить вокруг Нюрнберга в ожидании диспетчерских указаний по выполнению посадки. Дверь в кабину пилотов была открыта, так что нам были хорошо слышны все их разговоры. Топлива осталось мало. Так что, выдав отменный поток нецензурной брани, пилот воскликнул:

– Значит, я просто пойду вниз через тучи, и им ничего не останется, кроме как разрешить посадку!

Мы все его слышали, и в пассажирском салоне вновь воцарилась мертвая тишина.

Слишком мало прошло времени с той угрозы, что нависла над нами во время полета через Северную Атлантику. Я была совсем не готова к новым потрясениям.

Самолет, кренясь из стороны в сторону, продолжал рассекать мрачные тучи. Наконец пилот связался по радиосвязи с диспетчерской вышкой, требуя разрешить аварийную посадку. Он кричал:

– Я больше не могу ждать, у меня топливо заканчивается! Захожу на посадку!

Мы почувствовали, как от быстрого снижения в салоне поднимается давление, и вскоре нас ждала жесткая посадка. В голове гудел рой беспокойных мыслей, пока самолет катился по земле, постепенно теряя скорость. Наконец-то я добралась до холодного, заснеженного, разрушенного бомбежкой Нюрнберга и оказалась на земле, в безопасности. Стояло 6 ноября 1946 года.

За время своего путешествия из Детройта в Нюрнберг (в сумме я провела в воздухе тридцать пять часов, преодолев 4500 воздушных миль) мне ни разу не приходилось спрашивать, что делать дальше. Каждый раз меня встречал служащий вооруженных сил, проверял документы, подсказывал, куда идти, размещал на ночлег в казарме или гостинице, следил за тем, чтобы я являлась в нужные места вовремя, и подсказывал, где можно пообедать.

Меня доставили на место быстро, весь путь я преодолела по воздуху, в то время как судьи и другие люди еще более высокого или, возможно, чуть более низкого положения плыли на кораблях, вынужденные проводить в океане по двенадцать и более дней, после чего их ждала поездка на поезде из Бремерхафена, города на севере Германии, в Нюрнберг. Безусловно, я была молода, путешествовала без сопровождения и была женщиной. Но все же связано это было не столько с факторами, перечисленными выше, сколько с тем, что для открытия двенадцати последующих Нюрнбергских процессов были необходимы высококвалифицированные судебные стенографисты. Первым в череде заседаний был процесс по делу врачей.

Вторая мировая война закончилась в Европе 8 мая 1945 года полным поражением «Тысячелетнего» Третьего Рейха Адольфа Гитлера, победу над которым одержала Большая четверка великих держав: Советский Союз, Соединенные Штаты, Франция и Великобритания. 30 апреля 1945 года Гитлер совершил самоубийство в бункере под Берлином. Большинство главных руководителей нацистской Германии, не успевших покончить с собой, оказались в руках американских и британских военных. Вместо того чтобы застрелить их на месте после поимки или немедленно привлечь к ответственности в упрощенном порядке, Соединенные Штаты настояли на проведении справедливого судебного разбирательства перед Международным военным трибуналом, предоставив обвиняемым возможность изложить свою позицию.

Военный трибунал должен был опираться на строгие нормы доказательного права, возникшие за столетия работы правовой системы, деятельности международных систем уголовной юстиции, а также исходить из принципов закона и порядка разных стран. Между представителями четырех держав-победительниц во Второй мировой войне разгорелись жаркие споры, которые продолжались не один месяц. В конце концов, 8 августа 1945 года на Лондонской конференции было подписано Соглашение об учреждении Международного военного трибунала.

Германию разделили на четыре оккупационные зоны. Советский Союз хотел, чтобы процесс по делу главных руководителей нацистской Германии состоялся перед Международным военным трибуналом в подконтрольной им восточной части Берлина. Однако Роберт Х. Джексон, судья Верховного суда США и главный обвинитель от США на Нюрнбергском процессе, убедил представителей трех союзных государств согласиться на проведение процессов в Нюрнберге.

Причин остановить выбор именно на Нюрнберге было много. Поле Цеппелина, расположенное на окраине города, служило местом грандиозных съездов Национал-социалистической немецкой рабочей партии во главе с Адольфом Гитлером. Этот огромный стадион вмещал 250 000 солдат и гражданских лиц.

Еще одним доводом послужил тот факт, что именно в этом городе в 1935 году Адольф Гитлер принял печально известные Нюрнбергские расовые законы, лишив немецких евреев гражданства и работы и запретив браки между евреями и немцами во имя сохранения чистоты арийской крови.

До войны население Нюрнберга составляло 450 000 человек, а на его территории располагалось 130 000 зданий, но старый город был почти полностью уничтожен постоянными бомбардировками со стороны Королевских военно-воздушных сил Великобритании и военно-воздушных сил США. Артиллерийские удары 3-ей и 45-ой пехотных дивизий США лишь умножили нанесенный городу урон, в результате чего в Нюрнберге осталось лишь 160 000 жителей и 17 000 целых зданий. Под завалами оказалось погребено более 30 000 тел.

Когда-то Нюрнберг был красивым древним городом, где каждый уголок дышал историей. Еще в эпоху Средневековья он стал центром культуры и торговли, на его улицах проживало множество знаменитых мастеров и художников. Этот же город был местом действия оперы «Нюрнбергские мейстерзингеры» Рихарда Вагнера, любимого композитора Гитлера.

Нюрнбергские процессы, проходившие с ноября 1945 года по апрель 1949 года, стали первыми международными судебными процессами в истории человечества. Четыре страны – Советский Союз, Соединенные Штаты Америки, Великобритания и Франция – привлекли к суду руководителей одной страны, Германии, за преступления против человечности и организованный геноцид. Эти преступные деяния совершались в течение двенадцати лет: с 1933 года, когда к власти пришел Адольф Гитлер, по 1945 год, когда закончилась Вторая мировая война.

Церковь Богоматери

Госпиталь Святого Духа

Императорская крепость

Остров Шютт с синагогой

В состав Международного военного трибунала входило по одному судье и одному заместителю судьи от каждой из четырех держав-победительниц. Соединенные Штаты, Великобритания и Франция выбрали высокопоставленных судей, представителей гражданского населения, в то время как Советский Союз выставил на эту должность высокопоставленных военнослужащих.

После завершения суда над главными руководителями нацистской Германии состоялись двенадцать последующих Нюрнбергских процессов перед несколькими военными трибуналами, возглавляемыми американскими судьями. Некоторые заседания проходили одновременно. Из всех держав-победителей в них участвовала только американская сторона.

Все процессы фокусировались на трех ключевых пунктах: основные права человека и человеческое достоинство, различия между добром и злом, а также безучастное отношение ко злу.

В любом преступлении есть преступник и жертва. Если вы отводите глаза, молчите, не вмешиваетесь в происходящее или сохраняете нейтралитет, это значит, что вы помогаете преступнику, а не жертве.

В Германии преступниками были нацисты, а жертвами становились евреи и другие уязвимые слои общества. Обычное население Германии, как правило, старалось закрывать глаза на происходящее, когда на их соседей-евреев устраивали облавы и забирали их из домов. Они не вмешивались, не спрашивали, зачем все это, не пытались протестовать. Своим бездействием эти молчаливые наблюдатели помогали нацистским преступникам – из страха за собственную жизнь, из-за собственных антисемитских взглядов или же из простого равнодушия. И лишь немногочисленные пасторы и общественные деятели не смогли промолчать.

Суд над главными руководителями нацистской Германии

Страшная история нацизма начала разворачиваться перед глазами всего мира 20 ноября 1945 года в Нюрнберге. Процесс против двадцати двух главных руководителей нацистской Германии официально назывался так: «По делу Соединенных Штатов Америки, Французской Республики, Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и Союза Советских Социалистических Республик против Германа Вильгельма Геринга и др.».

Обвинительное заключение, составленное на 66 страницах, содержало четыре пункта, включая заговор с целью совершения следующих преступных деяний.

• Захват власти.

• Установление тоталитарного режима.

• Планирование, подготовка, развязывание и ведение агрессивной войны.

• Нарушение законов и обычаев войны (совершение военных преступлений).

• Совершение преступлений против мира, преступлений против человечности и преступлений, направленных на репрессии и истребление врагов нацистского правительства.

Учреждение и членство в организации, известной под аббревиатурой «СС» и объявленной Международным военным трибуналом преступной.

Международное право прежде не знало подобных судебных процессов. А потому прецедент был создан четырьмя державами-победительницами на Лондонской конференции с принятием недвусмысленных правовых норм о судебном преследовании и наказании военных преступников, зафиксированных в Соглашении о принципах сотрудничества, которое было подписано по итогу проведения этой конференции. Сторонниками данного соглашения стали девятнадцать стран, и впоследствии оно превратилось в основной международный закон, который соблюдается с тех самых пор и по сей день. Судья Роберт Х. Джексон, главный обвинитель США, изложил пункты соглашения, подписанного на Лондонской конференции в своем отчете президенту Гарри Трумэну от 7 октября 1946 года[13].

Сбор доказательств до начала судебного разбирательства

Еще на ранних этапах войны Советский Союз, Соединенные Штаты, Великобритания и Франция поклялись предать нацистских руководителей суду. В 1941 году – за четыре года до окончания войны – стало известно, что нацисты казнят невинных заложников в отместку за нападения на немецкие войска, наводнявшие оккупированные страны. 25 октября 1941 года президент США Франклин Делано Рузвельт осудил подобные незаконные убийства и предупредил, что ответственных за эти преступления ждут суровые последствия.

7 октября 1942 года Соединенные Штаты и Соединенное Королевство объявили о грядущем создании Комиссии Организации Объединенных Наций по военным преступлениям, которая будет собирать данные об участниках военных преступлений, а также заниматься сбором и оценкой улик.

Руководствуясь здравым смыслом, можно было бы предположить, что нацисты постараются свести к минимуму документацию, содержащую свидетельства их гнусных зверств. Но так ли это было на самом деле? Нет. Знаменитая немецкая педантичность требовала дотошного внимания к мелочам. Были обнаружены архивы с подробной информацией о двенадцати годах существования нацизма в Германии, включая приказы Гитлера и других представителей высшего нацистского командования относительно захвата власти и ведения агрессивной войны против захваченных стран, приказы схватить всех евреев страны и направить их в концентрационные лагеря, а также распоряжения о проведении над ними чудовищных медицинских экспериментов.

Разумеется, пока нацисты вели грубую экспансию посредством оружия, им ни разу не приходило в голову, что Тысячелетний Рейх может потерпеть поражение, и тогда архивы с отвратительными подробностями злодеяний значительно поспособствуют их уличению в преступлениях против человечности и преданию злодеев суду.

Полные решимости создать совершенную арийскую расу и добиться чистоты крови, нацисты вовсе не считали уничтожение «низших и грязных» народов и этнических групп вроде евреев, цыган и славян за преступление.

Бомбардировки со стороны союзников привели к уничтожению многих архивов.

Тем не менее, союзным войскам удалось обнаружить многие тысячи документов в партийных и правительственных учреждениях. Когда немцы осознали, что Третий Рейх все-таки может потерпеть сокрушительное поражение, они попытались спрятать большинство обличающих их архивов в различных тайниках. Так, часть документов была обнаружена за фальш-стеной в заброшенном замке. В другом замке нашлось едва ли не полное собрание архивов Имперского министерства иностранных дел общим весом почти в пять тонн. Германия захватила Польшу в сентябре 1939 года; а генерал-губернатор оккупированной Польши при аресте добровольно передал в руки правосудия свои объемистые и подробные дневники.

Особенно ценной находкой оказались личные архивы рейхсфюрера СС и главы немецкой полиции Генриха Гиммлера. Эти документы сыграли огромную роль в деле врачей и помогли доказать виновность обвиняемых в совершении преступлений против человечности. Адольф Гитлер поручил Гиммлеру приступить к окончательному решению еврейского вопроса, то есть к уничтожению всей этнической группы. После окончания войны в мае 1945 года Гиммлер предпринял попытку бегства под чужим именем, но был задержан британскими военными. Во время медицинского осмотра он раскусил находившуюся во рту капсулу с цианидом и умер через несколько минут.

Большая часть зверств была тщательно зафиксирована нацистами в письменном виде, на фотографиях и кинопленках. Поскольку союзникам удалось найти в тайниках десятки тысяч документальных доказательств, представленные на суде факты по большей степени не подлежали отрицанию или оправданию.

На предварительных судебных заседаниях были допрошены сотни свидетелей, однако, вооружившись столь мощными документальными подтверждениями, сторона обвинения вызвала на допрос лишь 33 человека. 66 свидетелей лично выступили со стороны защиты, а еще 143 свидетеля защиты дали показания путем представления письменных ответов на опросные листы. В ходе Нюрнбергского процесса было проведено 216 судебных слушаний, последнее из которых завершились 31 августа 1946 года.

19 из 22 обвиняемых были признаны лично (а не коллективно) ответственными за совершение преступлений. К смертной казни через повешение было приговорено двенадцать человек, включая Мартина Бормана, которого приговорили заочно. 16 октября 1946 года в Нюрнбергской тюрьме приговор был приведен в исполнение для десяти человек. За четыре часа до казни Герман Геринг совершил самоубийство, раскусив капсулу с цианидом, которую ему удалось спрятать во рту, тем самым последовав примеру Гитлера и Гиммлера, которые тоже предпочли совершить суицид вместо того, чтобы принять ответственность за свои действия и понести наказание.

6 ноября 1946 года

Я оказалась в Нюрнберге 6 ноября 1946 года, через три недели после череды смертных казней. После всего, что произошло в тот исторический октябрьский день, воздух в городе был словно наэлектризован. Особенно всех поразило самоубийство обвиняемого номер один, Германа Геринга. В первую очередь по той причине, что комендантом Нюрнбергской тюрьмы был полковник Бертон К. Андрус, жесткий сторонник строгой дисциплины. Он славился тем, что отдавал американским солдатам строгий приказ нести круглосуточный караул, заглядывая в маленькие окошки каждой камеры. Через эти окошки было видно любое движение, камеры просматривались целиком, за исключением небольшого уголка уборной.

Когда я прибыла в Нюрнберг, британцы, французы и русские паковали вещи. Кто-то отправлялся домой, кто-то возвращался в соответствующие оккупационные зоны для работы над другими процессами. После окончания суда над главными руководителями нацистской Германии множество адвокатов, прокуроров, переводчиков, судей, стенографистов, судебных экспертов по документам, аналитиков и секретарей уехали из Нюрнберга, решив не оставаться на последующие процессы.

Международный военный трибунал выполнил свою миссию: доказать и разоблачить жестокие преступления, совершенные нацистами, и подвергнуть преступников суровому наказанию.

Судья Роберт Х. Джексон, назначенный президентом США Гарри Трумэном на должность главного обвинителя в этом первом международном военном процессе, во время суда сделал запоминающееся заявление: «Мы не должны ни на минуту забывать, что по протоколам судебного процесса, которым мы судим этих людей сегодня, история будет завтра судить нас самих. Подать этим подсудимым отравленную чашу – значит, поднести ее и к нашим собственным губам».

В конечном счете обвиняемые жадно припали губами к чаше, отравленной их собственными злодеяниями. За этим пристально наблюдал весь мир. Мы убедились в том, что это был не просто суд победителей над побежденными, но торжество справедливости над злом. Мрак Тьмы озарился Светом Добра.

Я писала эту книгу, опираясь на официальный стенографический отчет Нюрнбергского процесса по делу врачей, в составлении которого удалось поучаствовать и мне, и по протоколу которого история будет в дальнейшем судить нас самих.

Начало двенадцати последующим Нюрнбергским процессам было положено 25 октября 1946 года, а продолжались они до тех пор, пока в апреле 1949 года не было вынесено решение по последнему делу. Эти процессы вели только Соединенные Штаты, а во главе военных трибуналов сидели американские гражданские судьи. В состав каждого трибунала также входило трое или более адвокатов, каждый из которых должен был быть допущенным к практике в государственных судах высшей инстанции или в Верховном суде США в течение пяти лет.

Среди обвиняемых по делам последующих Нюрнбергских процессов были профессиональные врачи, дипломаты, политики, статс-секретарь Имперского министерства иностранных дел, члены кабинета министров, представители военного командования, руководители СС, промышленники, исполняющий обязанности министра юстиции и судьи.

Вот эти двенадцать процессов.

• Дело № 1, Нюрнбергский процесс по делу врачей, обвиняемые: двадцать врачей и трое организаторов медицинских опытов. Этому делу в книге уделяется особое внимание.

• Дело № 2, Нюрнбергский процесс по делу Эрхарда Мильха, обвиняемый: фельдмаршал и статс-секретарь министерства авиации Эрхард Мильх.

• Дело № 3, Нюрнбергский процесс по делу нацистских судей, обвиняемые: статс-секретарь Имперского министерства юстиции Франц Шлегельбергер и прочие сотрудники министерства.

• Дело № 4, Нюрнбергский процесс по делу Главного административно-хозяйственного управления СС, обвиняемые: начальник Главного административно-хозяйственного управления СС Освальд Поль и прочие сотрудники управления.

• Дело № 5, Нюрнбергский процесс по делу Фридриха Флика, обвиняемый: глава промышленного сталелитейного концерна Фридрих Флик и прочие высокопоставленные руководители группы компаний Флика.

• Дело № 6, Нюрнбергский процесс по делу «И. Г. Фарбен», обвиняемые: руководитель конгломерата концернов «И. Г. Фарбен» Карл Краух и прочие сотрудники «И. Г. Фарбен».

• Дело № 7, Нюрнбергский процесс по делу о заложниках, обвиняемые: главнокомандующий Вильгельм Лист и прочие генералы юго-восточного фронта.

• Дело № 8, Нюрнбергский процесс по делу о расовых преступлениях, обвиняемые: начальник Главного управления СС по вопросам расы и поселения Ульрих Грайфельт и прочие руководящие сотрудники управления.

• Дело № 9, Нюрнбергский процесс по делу об айнзацгруппах, обвиняемые: командир айнзацгруппы «D» Отто Олендорф и прочие офицеры айнзацгрупп.

• Дело № 10, Нюрнбергский процесс по делу Альфрида Круппа, обвиняемые: Альфрид Крупп и прочие руководители концерна «Крупп».

• Дело № 11, Нюрнбергский процесс по делу «Вильгельмштрассе», обвиняемые: статс-секретарь Имперского министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер и прочие руководители министерств и ведомств.

• Дело № 12, Нюрнбергский процесс по делу военного командования Германии, обвиняемые: командующий группой армий Вильгельм фон Лееб и прочие военачальники вермахта.

По приземлении в Нюрнберге 6 ноября 1946 года меня ждал традиционный ритуал предъявления документов соответствующим должностным лицам, после чего для меня провели инструктаж. Затем мне выдали пропуск, обеспечивающий доступ к совершенно секретным материалам, запас хлорных таблеток для обеззараживания питьевой воды, очередную стопку информационных писем, брошюр и бланков для заполнения. Мне было предоставлено жилье – первое из трех. Вместе с чемоданом и сумкой я забралась в военный грузовик, после чего капрал довез меня до моего первого приюта.

Мы ехали по разрушенным улицам, усыпанным кучами земли, обломками камней и битым кирпичом.

Я молча смотрела на зияющие дыры, проделанные бомбами в тех немногочисленных многоквартирных домах и зданиях, что еще стояли вертикально, хоть и превратились в остовы. Под куполом серого неба все вокруг казалось сюрреалистическим этюдом, выполненным углем на покрытой снегом земле. В городе не было ничего цветного.

Машин было совсем мало, если не считать легковушки, джипы и автобусы армии США. Маленькие обугленные деревья и кусты, покрытые шапками снега, стояли, не дрогнув, словно наперекор всему. Группа бесцветных немцев – мужчин и женщин – разбирала завалы в переулках с помощью ручных тележек и тачек. Время от времени на пути нам встречались немцы, согнувшиеся над своими велосипедами и лавирующие между выбоинами на дороге.

Мы подъехали к небольшому двухэтажному дому с тремя спальнями, располагавшемуся на Бюловштрассе, и я познакомилась со своими соседками. Обе трудились на союзников: юная чопорная девушка – истинная британка с манерой быстро и четко разговаривать с собеседником – и красивая молодая француженка, которая вышла нам навстречу в платье-комбинации. По взгляду я быстро поняла ее настрой и убедилась, что в ее наряде не было ничего неблагопристойного. Так состоялось мое второе знакомство с чужой культурой. Мне пришлось столкнуться сразу с двумя иностранными языками: британской и французской версией английского! А еще впервые за все путешествие рядом со мной оказались женщины, не считая супругу премьер-министра Исландии, с которой я познакомилась в Рейкьявике.

Центр Старого города, обнесенного средневековой крепостной стеной

Вид из крепости

Руины Церкви Святого Лаврентия в Старом городе

Территория рядом с Церковью Святого Лаврентия

Капрал сообщил, что в 7:00 утра за нами заедет автобус американской армии, который останавливался у всех резиденций, после чего мы отправимся на завтрак в огромный особняк, где американцы оборудовали столовую.

Мои соседки подтвердили, что шокирующие сведения, которые вывалил на меня майор на аэродроме Вестовер, соответствуют действительности. Холодной осенью в городе не было ни отопления, ни горячей воды. Приходилось принимать ледяной душ – в те моменты, когда мытье все-таки происходило. Я узнала, что французы и британцы полагают, будто мы, американцы, слишком озабочены ежедневными водными процедурами. Если верить моим соседкам, принимать душ чаще раза в неделю не было никакой нужды! За довольно короткий период времени мне удалось «ощутить веяние» этого подхода не только в нашем доме, но и во Дворце правосудия.

Я исправно опускала хлорные таблетки в каждый стакан воды, – иначе пить воду было небезопасно.

В ту первую ночь, совершенно вымотанная мучительной недельной поездкой, я забралась в постель, радуясь, что в этот пронизывающий до костей холод могу укутаться в толстое пуховое одеяло.

Рано утром мы сели в армейский автобус, который, как и обещано, приехал в 7:00. Мой завтрак состоял из холодных вареных яиц, панкейков с сиропом, овсяной каши, разведенного сухого молока, консервированных фруктов и растворимого кофе. В столовой к нам присоединились другие сотрудники. Почему-то завтрак тогда показался мне невероятно вкусным. Я скоро к нему привыкну, поскольку в течение последующих полутора лет он будет примерно одним и тем же.

Вивьен Шпиц в столовой, ноябрь 1946 года

После завтрака мы подъехали к железным воротам Дворца правосудия, где большинству из нас предстояло работать.

Дворец правосудия

Сильно поврежденный, но все-таки сохранившийся комплекс сооружений, образующих Дворец правосудия, стоял на западной окраине Нюрнберга. От четырех огромных зданий из серого камня отходили три крыла, в которых размещались залы судебных заседаний, служебные помещения и тюрьма. Фуртерштрассе, главная улица города, на которой и располагался Дворец правосудия, уходила далеко вперед и достигала ближайшего городка Фюрта, где также разместилась часть американского состава и союзных сил. Позади Дворца бежала, пересекая Нюрнберг, река Пегниц.

Еще недавно здесь располагался Высший земельный суд, представляя собой судебную ветвь власти Баварии, которая теперь вошла в состав американской зоны оккупации. По иронии судьбы, над входом во Дворец висела табличка с десятью заповедями.

Когда началась активная бомбардировка Германии союзниками по антигитлеровской коалиции, знаменитое здание суда сильно пострадало. Разбитые окна, уничтоженные залы и пробитые полы, – для проведения судебных разбирательств сооружению требовался серьезный ремонт.

Дворец правосудия

В сентябре 1945 года под строгим надзором Эвана Дилдайна, лейтенанта 204-го инженерно-саперного батальона, бывшие эсэсовцы (ныне военнопленные) активно занялись восстановлением, ремонтом и расширением главного зала судебных заседаний. Для этого пленных специально отправили в Нюрнберг из других военных объектов, расположенных на территории американской зоны оккупации, по распоряжению генерала Джорджа Паттона. Лейтенант Дилдайн рассказал мне, что во время работ по ремонту балкона на слабый участок конструкции свалили слишком много строительного мусора, в результате чего произошло обрушение. Часть обломков упала вниз с высоты четвертого этажа, что привело к смерти одного человека и к серьезным ранениям еще троих.

Фронтальная часть третьего этажа сильно пострадала от американских бомб. Однако все необходимые ремонтные работы удалось завершить вовремя, к открытию первого Нюрнбергского процесса 20 ноября.

Немецкие военнопленные ремонтировали здание, в котором их бывших начальников впоследствии приговорят к тюремному заключению или смерти.

К фасаду здания нас подвез армейский автобус, проехав через огромные ворота, которые крепились к каменным столбам, соединявшим секции железного забора, возвышающегося по всему периметру здания. У изрешеченного пулями сводчатого прохода стояли на страже американские бронетранспортеры весом в тринадцать тонн. На каждом из них разместилось по солдату на крышке люка орудийной башни, а еще один их товарищ сидел у длинного ствола пушки, направленной на улицу.

Я поднялась по ступеням к главному входу и показала пропуск американским военным, сторожившим дверь. Они вели себя очень официально, по-деловому, их лица оставались серьезными. Я была новым, незнакомым им человеком, и они воззрились на меня с подозрением. Они внимательно проверили мой пропуск и изучили документы всех моих спутников, включая генерала Телфорда Тэйлора, главного обвинителя от США, и каждого офицера, вне зависимости от ранга. Пройдя по длинным холодным коридорам, я добралась до офиса Сары Крускалл, капитана Женской вспомогательной службы сухопутных войск США для прохождения инструктажа. В манере общения капитана Крускалл, четвертой женщины, с которой я познакомилась за время своего путешествия в Германию, не читалось ни тепла, ни радушия.

Суровое обучение

Капитан Крускалл ясно дала мне понять, что американское отделение судебной стенографии, пусть и не являющееся военной организацией, находится под контролем вооруженных сил. И хоть я была ценным работником Военного министерства, занятым на договорной основе, меня все равно могли отдать под суд военного трибунала в том случае, если мое поведение будет нарушать положения Кодекса военной юстиции. На тот момент я понятия не имела, какое поведение запрещалось этим кодексом.

Поскольку банковской инфраструктуры тогда не было, на территории Германии американская валюта к использованию не допускалась. Ее обменивали на так называемые оккупационные денежные знаки. Развитие черного рынка не поощрялось. Что подразумевалось под этим понятием, я узнала позже.

Торговлей на черном рынке, или спекуляцией, запрещенной Вооруженными силами США, считались продажа немцами и покупка союзниками ценных вещей.

Таковыми считались например, Майсенские и Розентальские фарфоровые статуэтки, а также всевозможная посуда, алмазы, ювелирные изделия и серебро. Средствами обмена обычно служили сигареты и кофе, которые можно было впоследствии обменять на еду. В штате союзников обязательно был какой-нибудь немец, который обладал связями и мог все устроить. Нужно было только спросить: «Где мне найти статуэтку Гуммель?» (вместо статуэтки подставьте любой нужный предмет). Подобное общение тщательно скрывалось от посторонних глаз.

Мои коллеги скупали целые сервизы из превосходного розентальского фарфора и другие ценные вещицы, расплачиваясь кофе и сигаретами. Единственным сокровищем, которое мне самой удалось раздобыть, была Майсенская фарфоровая статуэтка Арлекина и балерины из Дрездена, достигавшая двадцати трех сантиметров в высоту. Эта редкая и ценная вещица, которая досталась мне в обмен за пару пачек сигарет, сейчас оценивается антикварами примерно в тысячу долларов!

А один из наших американских полковников рассказал мне, что купил совершенно новый Фольксваген за четыре блока сигарет стоимостью по 100 долларов каждый.

Однако когда мы отправлялись в небольшие городки вроде Гармиш-Партенкирхена или Регенсбурга, нам было разрешено открыто совершать покупки в местных магазинчиках. За все те же сигареты я приобрела парочку гравюр, которые и по сей день украшают стены моего дома. Я смотрела, как немец, лишившийся рук во время бомбардировки Нюрнберга, откидывается на спинку кресла-лежанки и рисует нюрнбергские пейзажи, сжимая карандаш пальцами ноги. У него получались настоящие шедевры. Людям сложно поверить, когда они слышат, каким именно образом мужчина рисовал эти замечательные картины.

Зарплату должны были выдавать один раз в месяц, с учетом надбавки за работу за границей. Мне платили примерно 5000 долларов в год, а также обеспечивали жилье, служебный транспорт и услуги горничной. Однако мне нужно было платить за еду, которую предоставляла американская армия, и за свои покупки в гарнизонном магазине.

В Нюрнберге не было никакой инфраструктуры, если не считать ту, что предоставляли военнослужащие американской армии и союзников.

Мне приходилось самостоятельно оплачивать все поездки по территории Германии и за ее пределы каждый раз, когда я получала соответствующее распоряжение.

Нам не разрешалось обедать в немногочисленных открытых здешних ресторанчиках, поскольку немцам едва хватало еды даже для самих себя. Молоко они не пастеризовали, а фермерскую продукцию удобряли человеческими экскрементами, которые собирали и перевозили в передвижных будках-уборных, похожих на огромные выдолбленные бревна. Эти будки тянули во всевозможных направлениях крупные быки, медленно и ритмично цокая копытами по брусчатке и всякий раз занимая середину дороги. Об эффективности таких удобрений я узнала, впервые увидев ягоду клубники размером с небольшое яблоко.

Мне выдали талоны для гарнизонного магазина и военной продовольственной лавки, где можно было купить некоторые продукты, туалетные принадлежности и сигареты. Гражданским разрешалось приобретать по три бутылки крепкого алкоголя в месяц, но военный кодекс запрещал нам снабжать этими напитками солдат, которые проходили службу в суде или наших офисах. Им разрешалось пить только пиво и вино. Из-за нарушения этого правила я впоследствии окажусь в офисе капитана Крускалл, где мне придется выслушать ее угрожающее сообщение о том, что мне не избежать военного суда, если я еще хоть раз вручу бутылку крепкого алкоголя кому-либо из солдат, служащих в нашем офисе. Как же она об этом узнала?

Юноша, которому я отдала бутылку, разделил ее с другими служащими блока сержантского состава. Пьяные солдаты развязали драку, в результате чего сильно пострадала мебель, и потребовалось вмешательство военной полиции. Когда нарушителей порядка спросили, где они взяли алкоголь, они честно назвали мое имя. И вот тогда я в полной мере узнала, что значит «запрещенное поведение».

Когда у нас случался отпуск (короткий или длинный), нам разрешалось ездить в города на территории американской, британской и французской зон оккупации (например, в Париж, Брюссель, Прагу или Амстердам) или в Швейцарию. Все железнодорожные перевозки на территории американской зоны находились под контролем Вооруженных сил США и были для нас бесплатны. Цена на еду, однако, была чудовищно высокой. Для этих поездок также требовалось получить соответствующие приказы и визы, в зависимости от того, куда мы направлялись.

Советская зона оккупации была для нас закрыта.

Чтобы получить визу для въезда в Берлин, необходимо было иметь на руках приглашение со стороны кого-то знакомого из этого города. Получить такое приглашение было непросто.

Мое обучение продолжалось каждую неделю пребывания в Германии. Американцы, союзники и всевозможные военнослужащие давали мне различные советы, исходя из собственного жизненного опыта. Я знакомилась с военным жаргоном. Как и большинство тех, кто работал на Нюрнбергских процессах, будь то военные или гражданские, я не говорила на немецком языке, однако мне все-таки удалось выучить простые приветствия и важные фразы.

Был введен комендантский час. Мы могли гулять по разрушенному городу, усеянному обломками, но нас предостерегали от прогулок в одиночестве. После 19 часов находиться на улице запрещалось из соображений безопасности. Вооруженные немецкие бандиты все еще скрывались среди завалов и в катакомбах Старого города, который подвергся мощной бомбардировке и сильно пострадал. Бомбы продолжавших безнадежное сопротивление немцев причинили значительный ущерб американской базе в Штутгарте. Приходилось постоянно быть начеку. В конце концов мне пришлось испытать на себе ужас подобной террористической атаки, когда бомбардировке подвергся «Гранд-Отель», в котором я проживала, – и это спустя двадцать восемь месяцев после окончания войны!

Все военные внедорожники были оснащены проволочными отсекателями – угловыми железными балками, прочно приваренными к переднему бамперу машины. Они поднимались выше головы водителя и предназначались для того, чтобы перерезать тонкую проволоку, которую немцы по ночам натягивали на дорогах с целью обезглавить сидящего за рулем. Также в темное время суток на американских сотрудников устраивали засады. Так мой друг Альфред Корнфельд, военный корреспондент журнала «Life», на свою беду попал в такую засаду по пути из Берлина в Нюрнберг и был убит.

Нам разрешалось посещать блок сержантского состава, каток и бассейн Международного Комитета Красного Креста, а также немецкий оперный театр. В театре немцы ставили полноценные представления. Там же специальные службы США организовали кинотеатр. Поход на кинопоказ стоил 30 центов для гражданских и 15 для военнослужащих. Еще мы бывали в замке Фабершлосс в городке Штайн неподалеку от Нюрнберга, в котором устроили пресс-клуб для международных журналистов.

Главной точкой притяжения был офицерский клуб в Гранд-Отеле. Он был закреплен за военнослужащими и вольнонаемными сотрудниками из США или стран-союзников, которые работали на Нюрнбергских процессах или посещали Нюрнберг в качестве представителей других ведомств. Мы собирались в баре, столовой или в Мраморном зале, где можно было выпить, перекусить и поболтать в окружении самого роскошного убранства, доступного в современном Нюрнберге.

Отопления нигде не было, не считая электрических обогревателей и каминов. Достать обогреватели было непросто, если ты не водил знакомств с нужным поставщиком из гарнизонного магазина.

Все хотели дружить с Джеком Бэрашом – вольнонаемным работником гарнизонного магазина, который являлся гордым обладателем электрического обогревателя.

Какая это была потеха – наблюдать за тем, как собравшиеся в коктейльном баре пытаются подсесть к нему поближе. Джек с семьей в итоге стали моими хорошими друзьями и даже сами предложили пользоваться их обогревателем!

Знакомство с коллегами

Из офиса капитана Крускалл я прошла по еще одному длинному и мрачному коридору, который привел меня в отделение судебных стенографистов – огромный зал с множеством наспех сколоченных письменных столов и стульев и парой столов побольше. Меня радушно встретил главный стенографист – Чарльз Фостер из Калифорнии, после чего я познакомилась с парой десятков своих коллег. Среди них было трое сотрудников моей прежней конторы в Детройте, которые были старше меня и потому смогли оказаться в Нюрнберге раньше: Уэйн Перрин, Гертруда Фельдт и Ферн Примо. Какое же это было чудесное чувство – знать, что четверо из двадцати шести высококвалифицированных судебных стенографистов Америки, направленных на работу в Нюрнберг, были из моей родной детройтской конторы!

Из Мичигана также приехал судья Роберт М. Томс, с которым мне уже приходилось работать в окружном суде Детройта. Этот человек обладал отличной репутацией. Еще один мичиганец, адвокат Джордж Мерфи – высокий и жизнерадостный ирландец, – которого я ранее не встречала, приехал из Анн-Арбора. Он был сотрудником юридического факультета Мичиганского университета, и его назначили судьей двенадцатого из последующих Нюрнбергских процессов (процесса по делу военного командования Германии). Так в нашей маленькой компании из Мичигана – штата, в котором не разрешена смертная казнь, – оказалось двое судей, которым теперь придется, помимо всего прочего, допустить возможность вынесения смертного приговора.

Дочь главы чикагского «Бунда»

Но больше всего меня удивила встреча с Леонор Хубер! Прошло всего четыре года с тех пор, как мы учились в Колледже бизнеса имени Джона Грегга в Чикаго, где стали хорошими подругами. Ее английский был безупречен и никак не выдавал того факта, что из двадцати шести лет своей жизни восемнадцать она провела в Германии, своей родной стране. Разумеется, ей захотелось вернуться.

Я поприветствовала ее с некоторой тревогой. В голове у меня проносились сцены тех странных выходных в мае 1943 года, что я провела в чикагской квартире Леонор и ее родителей.

Я тогда жила в 110 милях к северо-западу от них, в Вудстоке, штат Иллинойс, – маленькой фермерской общине с населением в шесть тысяч человек. Каждое утро в 7:00 я садилась на поезд с номером 400, курсировавший по северо-западной железной дороге, вместо завтрака вдыхая клубы дыма, и каждый вечер возвращалась обратно домой. Путь в каждую сторону занимал полтора часа. Я с радостью приняла приглашение Леонор провести выходные в городе вместе с ее родителями.

Леонор предупредила меня, что ее домочадцы не очень хорошо говорят по-английски, поэтому сама я не смогу вести с ними беседу, однако она вызвалась выступить в роли переводчика, поскольку свободно владела немецким языком. В первый вечер Леонор показала мне множество снимков из Германии, где она была запечатлена вместе со своими друзьями. Нижняя половина у фотографий отсутствовала.

Леонор объяснила, что часть снимков пришлось отрезать, поскольку все люди были одеты в немецкую военную форму.

На следующий день я видела ее родителей, но наше общение ограничивалось приветствиями, поскольку они разговаривали исключительно на немецком языке, даже не пытаясь поддержать беседу со мной при помощи дочери.

К 1943 году война охватила всю Европу и Тихоокеанский регион, и я прекрасно осознавала, что Германия была нашим врагом.

В квартире работало радио, и в новостях трубили что-то о ликвидации нацистами еврейского гетто в Варшаве. Было 16 мая 1943 года. И тут до меня по-настоящему дошел весь ужас происходящего. Я увидела, как резко изменилось поведение герра и фрау Хубер. Услышав новости, эти люди не скрывали своей радости. Их голоса при обмене репликами на незнакомом мне языке были взволнованы и веселы. Стало очевидно, что последние новости, что бы они ни значили на самом деле, их очень обрадовали. Для меня же любое деяние нацистов означало лишь что-то плохое. Как это было странно, в самом деле, ужасно странно!

Я видела, что Леонор смущена происходящим, и меня это встревожило. Тот случай так и не стерся из моей памяти. В том же 1943 году я окончила колледж, и мы с Леонор потеряли связь. Впервые после выпуска мы встретились в Нюрнберге в ноябре 1946 года. Она была там! Мы с ней будем коллегами, вот только снова стать близкими подругами нам было больше не суждено.

И только после того, как пару месяцев спустя я рассказала эту историю своему новому приятелю Аллану Дрейфусу, репортеру Британской радиовещательной корпорации (BBC), он поведал мне, что отец Леонор, герр Хубер, «который не очень хорошо говорит по-английски», в 1943 году был главой чикагского подразделения Германо-американского союза. 22 февраля 1939 года эта организация собрала митинг на нью-йоркской арене Мэдисон-сквер-гарден, в котором приняли участие 22 000 нацистов!

Подготовка к стенографированию

Чарльз Фостер из Калифорнии, главный стенографист процесса, имел полномочия распределять команды своих коллег на двенадцать грядущих процессов. Порой случалось, что два или более процесса должны были проходить одновременно. Обычно в состав одной команды входило шесть стенографистов, которые сменяли друг друга во время заседания каждые пятнадцать минут. Такая система обеспечивала непрерывное ведение стенографического отчета.

Я заявила Фостеру о своей заинтересованности в деле врачей и сообщила ему, что моей специализацией во время обучения стенографии в колледже была медицинская терминология. И я ужасно обрадовалась, когда он включил меня в команду назначенных именно на этот процесс.

Система синхронного перевода, разработанная на базе оборудования компании IBM и обеспечивающая возможность стенографирования во время первого Нюрнбергского процесса, должна была получить продолжение во время последующих. К этому времени специалистам уже удалось исправить практически все неполадки.

Поскольку в процессы были вовлечены люди, говорящие на самых разных языках, для всех присутствующих в зале судебного заседания – судей, адвокатов, ответчиков, стенографистов, журналистов, устных и письменных переводчиков, наблюдателей, прочих работников судебного аппарата и публики – были предусмотрены специальные наушники, благодаря которым они могли слушать перевод и понимать происходящее.

Ответчики и их адвокаты настраивались на немецкий язык. Что касается стенографистов, мы переключали язык на английский. Таким образом, за исключением тех случаев, когда слово брал один из американских судей, англоговорящий свидетель или адвокат, мы записывали слова переводчиков. Эти отрывки позднее правились усилиями устных и письменных переводчиков, которые просматривали стенографические отчеты после окончания судебного заседания, а затем, уже ночью, эти отчеты отправлялись на печать и каждое утро ложились на столы судей, адвокатов и прочих судебных работников, а также вручались представителям международной прессы.

На столах свидетелей, судей и адвокатов были установлены два световых сигнала, которые загорались по желанию переводчиков-синхронистов: желтый сигнал означал просьбу говорить помедленнее, а красный – остановиться. Для того чтобы перевести предложение с немецкого на английский язык, переводчикам приходилось дожидаться его конца (в немецком языке именно в конце предложения обычно находится глагол, важный для понимания всего сказанного ранее), а затем максимально быстро передавать суть целого предложения на английском.

Когда страсти накалялись, речь немецких адвокатов и свидетелей становилась быстрой, приводя к колоссальному перенапряжению переводчиков, из-за чего те нередко ошибались.

Именно в такие моменты переводчики могли зажечь желтый или красный «аварийный» сигнал, получая тем самым возможность «догнать» говорящего.

Иногда нагрузка была столь велика, что в результате перевода «пылесос», превращался в «сосатель пыли», а «искусственное оплодотворение» оборачивалось «искусным удобрением». В процессе работы стенографисты и синхронисты сильно сблизились, поскольку слишком зависели друг от друга. Стенографистам запрещалось говорить или иным способом прерывать судебное заседание, чтобы попросить повторить бесчисленные сложносоставные немецкие слова или названия городов, концентрационных лагерей или организаций. В таких случаях мы просто записывали эти слова так, как их слышали.

В связи с этим рядом с нами сидел англоговорящий наблюдатель – гражданин Германии, освобожденный от подозрений в участии в деятельности нацистской партии, – и от руки писал для нас сложные слова вроде Theresienstadt, Soldatenkonzentrationslager, Hauptsturmsführer и Reichsluftfahrtministerium.

Спустя пятнадцать минут работы стенографист покидал зал суда, и его место занимал коллега, продолжая записи. Выходя из зала, мы проходили на расстоянии вытянутой руки от обвиняемых, после чего удалялись в офис, где печатали свои записи на механических пишущих машинках, стоящих на закрепленных за нами письменных столах.

Во время процессов велась аудиозапись, которая фиксировала каждое слово, произнесенное в зале судебного заседания.

Эти записи были нужны для того, чтобы в конце дня письменные переводчики могли проверить стенографический отчет и исправить места, где синхронисты допустили ошибки.

Каждая страница такого отчета, сопровождаемая именем стенографиста и номером, уходила в отдел трафаретной печати для последующего перепечатывания. Оттуда отчет отправлялся в отдел тиражирования документов, где посредством все той же трафаретной печати создавались его копии и, как правило, уже к следующему утру оказывались в руках всех участников судебного процесса. Этот ежедневный процесс тиражирования является стандартной процедурой в американских судах, а также в Сенате США и в Палате представителей.

Отчеты американских стенографистов также были переведены на немецкий язык для последующей печати. Это был кропотливый ежедневный труд, в результате которого было создано более 330 000 страниц стенографического отчета по последующим Нюрнбергским процессам. 11 530 страниц было посвящено делу врачей.

25 октября 1946 года Соединенные Штаты Америки предъявили обвинение двадцати немецким докторам и трем их сообщникам по четырем пунктам по делу «Соединенные Штаты Америки против Карла Брандта и др.». Так начался первый и самый страшный из последующих двенадцати процессов.

Первый пункт обвинения: общий умысел и заговор по совершению военных преступлений и преступлений против человечности.

Второй пункт обвинения: участие в военных преступлениях.

Третий пункт обвинения: совершение преступлений против человечности, жестокое и безжалостное отношение, пытки, садистские и прочие бесчеловечные деяния.

Четвертый пункт обвинения: членство в организации, известной под аббревиатурой «СС» и объявленной Международным военным трибуналом преступной.

Состав первого Международного военного трибунала включал несколько высокопоставленных лиц.

Уолтер Б. Билс, председатель суда (председатель Верховного суда штата Вашингтон).

Судьи Гарольд Л. Себринг, Уолтер Б. Билс (председатель), Джонсон Т. Кроуфорд и заместитель Виктор К. Свиринген, в зале судебных заседаний Дворца правосудия во время Нюрнбергского процесса по делу врачей

Гарольд Л. Себринг (член Верховного суда штата Флорида).

Джонсон Т. Кроуфорд (в прошлом судья Окружного суда штата Оклахома).

Виктор К. Свиринген, заместитель (в прошлом специальный помощник генерального прокурора США).

Обвинительное заключение по каждому из обвиняемых было вынесено на немецком языке 5 ноября 1946 года. Я оказалась в Нюрнберге уже на следующий день после этого.

Официальное предъявление обвинения в суде

Официальное предъявление обвинения в суде состоялось 21 ноября 1946 года[14]. Председатель Уолтер Билс призвал присутствующих к молчанию таким сильным ударом своего молотка, что звук эхом пронесся по огромному залу заседаний. Он заговорил:

– Сейчас ответчикам по делу, находящемуся в настоящий момент на рассмотрении данного трибунала, будет предъявлено обвинение. По мере того как мы будем называть имена ответчиков, ответчики должны встать со своих мест и не садиться, пока не получат соответствующего распоряжения. Господин генеральный секретарь Трибунала сейчас назовет ответчиков поименно.

Ответчики поочередно вставали со своих мест по мере того, как секретарь называл их имена. Я смотрела на каждого из них.

Они выглядели потрепанными и были одеты либо в мятые костюмы, куртки и брюки, либо в военную форму, лишенную каких бы то ни было знаков различия. На ногах у многих были военные сапоги выше колен. Ответчики выглядели заносчиво: сжатые губы, жесткие взгляды и упрямо стиснутые зубы. Самыми зловещими мне показались доктор Карл Брандт с его пронзительным взглядом и Вольфрам Зиверс, обладатель черной бороды и заостренных усов. Я мысленно присвоила ему прозвище «Синяя Борода». Когда ответчики поднимались на ноги, в зале судебных заседаний царила полная тишина.

– Уважаемый суд, все ответчики присутствуют в зале суда.

– Прошу ответчиков садиться, – сказал судья. – Слово предоставляется представителю со стороны обвинения для официального вынесения обвинения.

Бригадный генерал Телфорд Тэйлор зачитал вслух четыре обвинительных пункта, приведенных в тексте выше, и затем продолжил:

– В период с сентября 1939 года по апрель 1945 года все обвиняемые по настоящему делу добровольно и сознательно, а также с нарушением законодательства, совершали военные преступления в соответствии с определением, предусмотренным статьей 2 Закона № 1 °Cоюзнического Контрольного совета, в которых они являлись основными исполнителями, соучастниками, а также отдавали приказы о совершении таких преступлений, содействовали им и добровольно принимали в них участие, а также были причастны к планированию и осуществлению деятельности, касающейся проведения медицинских экспериментов над гражданскими лицами, лицами, входящими в состав вооруженных сил стран, находившихся на тот момент в состоянии войны с Германским Рейхом, а также над лицами, взятыми в плен Германским Рейхом во время военной оккупации территорий этих стран, без получения согласия участников таких экспериментов.

Во время проведения экспериментов обвиняемые совершали убийства, проявляли безжалостное отношение к своим жертвам, а также осуществляли пытки и прочие бесчеловечные деяния.

Эти деяния включали в себя, но не ограничивались рядом экспериментов.

• Эксперименты по воздействию перепадов давления. Опыты проводились в камерах с низким давлением, в которых воссоздавались атмосферные условия и давление, характерные для большой высоты (вплоть до 20 000 метров над уровнем моря). В результате этих экспериментов многие жертвы погибли, а другие получили тяжкие повреждения и подверглись пыткам и жестокому обращению.

• Эксперименты с гипотермией. Жертв помещали в резервуары, наполненные ледяной водой, где им приходилось находиться до трех часов подряд, либо заставляли находиться голыми на улице в минусовую температуру, в результате чего множество людей погибло.

К этому моменту мне уже требовалось прилагать массу усилий, чтобы эмоционально отстраниться от описаний Тэйлора и сохранить спокойствие. Генерал продолжал.

• Эксперименты с малярией. Более тысячи человек подверглись принудительному заражению с помощью укусов малярийных комаров или инъекций с содержанием плазмодий из слюнных желез комаров-переносчиков болезни, в результате чего жертвы подхватили малярию. Значительная часть пострадавших погибла, в то время как остальные столкнулись с сильными болями и пожизненными нарушениями ряда функций организма.

• Эксперименты с горчичным газом (также известным под названиями «иприт» или «LOST»). Жертв намеренно подвергали воздействию токсичного газа, вызывая серьезные химические ожоги. Некоторых из вынужденных участников опыта ждала смерть, а остальные жертвы в результате нанесенных повреждений испытывали ужасные боли.

• Эксперименты с сульфаниламидом. Подопытным наносили раны, заражая их бактериями стрептококка, анаэробной гангрены и столбняка и помещали в них древесную стружку и куски стекла, в результате чего жертв ждали тяжелые телесные повреждения, ужасные страдания и смерть.

• Эксперименты по регенерации костей, мышц и нервных волокон, а также по трансплантации костной ткани. У жертв извлекали фрагменты костей, мышц и нервов, что приводило к страшным мучениям, увечьям, пожизненной инвалидности и смерти.

• Эксперименты с морской водой. Подопытных лишали пищи, выдавая для питья лишь химически обработанную морскую воду, в результате чего жертвы страдали от ужасных болей и мучений, серьезных физических увечий и даже помрачения рассудка.

• Эксперименты с эпидемической желтухой (гепатит А, болезнь Боткина). Подопытных специально заражали эпидемической желтухой, причиняя боль, страдания и вызывая смерть жертв.

• Эксперименты по стерилизации. Тысячи жертв подверглись стерилизации при помощи радиационного облучения, хирургического вмешательства и различных лекарственных средств, испытывая при этом ужасные физические и душевные страдания.

• Эксперименты с сыпным тифом. В результате опытов по заражению тифом погибли сотни жертв – более 90 % всех подопытных.

• Эксперименты с ядами. Яд тайно добавляли в пищу подопытным. Все они либо погибли, либо были специально убиты для последующего вскрытия. В других подопытных также стреляли отравленными пулями, в результате чего жертвы испытывали ужасные мучения и впоследствии погибали.

• Эксперименты с зажигательными смесями. На кожу подопытных наносили фосфор из зажигательных бомб, что приводило к невыносимым болям, страданиям и серьезным телесным увечьям.

В ходе военных действий и оккупации территорий происходили убийства мирных граждан и служащих вооруженных сил тех стран, которые на тот момент находились в состоянии войны с Германией. Были отобраны и убиты сто двенадцать евреев, с которых сняли плоть для пополнения коллекции скелетов в Страсбургском анатомическом университете СС во время оккупации Франции нацистской Германией.

Десятки тысяч польских граждан, якобы больных неизлечимой формой туберкулеза, были безжалостно уничтожены, в то время как остальных заключили в лагеря смерти с совершенно некорректным отношением к медицинскому уходу.

Вследствие претворения в жизнь программы Германского Рейха по «эвтаназии» были убиты сотни тысяч человек.

В рамках этой программы систематически и в обстановке строжайшей секретности в домах для престарелых и инвалидов, больницах и психиатрических лечебницах совершались казни людей преклонного возраста, страдающих психическими заболеваниями и неизлечимо больных, детей-калек и многих других несчастных посредством отравления газом, смертельных инъекций или при помощи других методов. Этих людей прозвали «лишними едоками» и тяжким бременем для немецкой военной машины. Родственникам жертв сообщили, что те умерли от естественных причин вроде сердечной недостаточности. Немецкие врачи, замешанные в программе по «эвтаназии», также отправлялись на восточно-европейские оккупированные территории для того, чтобы содействовать массовому истреблению еврейского населения.

– А теперь я предоставляю слово ответчикам, чтобы узнать, признают ли они себя виновными в предъявленных им обвинениях, – провозгласил судья Билс. – Каждый ответчик при упоминании своего имени должен встать и говорить в микрофон. Данный этап заседания не предусматривает споров, речей или любого рода обсуждений. Каждый ответчик должен лишь признать себя виновным либо невиновным в преступлениях, в которых его обвиняют согласно настоящему обвинительному заключению.

Начал Билс с Карла Брандта.

– Карл Брандт, вам предоставлен адвокат для данного судебного процесса?

– Да.

– Вы признаете себя виновным в предъявленных вам обвинениях, перечисленных в обвинительном заключении?

– Нет, не признаю.

– Прошу садиться. Зигфрид Хандлозер, вам предоставлен адвокат по этому делу?

– Нет, пока у меня нет адвоката.

– Вы хотите, чтобы Трибунал назначил вам адвоката?

– Я надеюсь сегодня или завтра получить положительный ответ от одного адвоката защиты о представлении моих интересов.

– Вы готовы на данный момент ответить на вопрос о вашей виновности в предъявленных вам обвинениях?

– Да.

– Вы признаете себя виновным в предъявленных вам обвинениях, перечисленных в обвинительном заключении?

– Не признаю.

– Прошу садиться.

Точно так же к ответу призвали и остальных обвиняемых. Интересы каждого ответчика представляли адвокаты. И все они отказались признавать свою вину.

Будучи судебной стенографисткой, хотя до Нюрнберга у меня за плечами было лишь три года работы в судах по уголовным делам в Детройте, я совсем не удивилась заявлениям ответчиков о непризнании своей вины. Скорее меня бы поразило, если хоть один из них признал бы себя виновным в предъявленных обвинениях.

Подсудимые

Значительная часть подсудимых была представлена выдающимися немецкими учеными, главными врачами и хирургами медицинских учреждений, институтов, больниц и университетов, разбросанных по всей территории Германии. Они были врачами или их помощниками в концентрационных лагерях, ставившими или участвовавшими в проведении зверских медицинских экспериментов в Освенциме, Дахау, Бухенвальде, Равенсбрюке, Заксенхаузене, Нацвейлер-Штрутгофе, Берген-Бельзене, Треблинке и других концлагерях.

Далее я привожу краткую справку о каждом из обвиняемых.

1. Карл Брандт, генерал-майор СС; личный врач Адольфа Гитлера и главный архитектор программы, которая обращала врачей в мучителей и убийц несмотря на данную ими клятву Гиппократа и обязательство лечить и помогать людям.

2. Зигфрид Хандлозер, генерал-лейтенант СС, руководитель медицинской службы вермахта.

3. Пауль Росток, хирург и руководитель хирургической клиники в Берлине.

4. Оскар Шредер, начальник медицинской службы Люфтваффе (Военно-воздушных сил Германии).

5. Карл Генцкен, руководитель медицинской службы войск СС.

6. Карл Гебхардт, генерал-майор войск СС и председатель Немецкого Красного Креста.

7. Курт Бломе, полномочный представитель по онкологическим исследованиям.

8. Рудольф Брандт, личный референт рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

9. Иоахим Мруговский, руководитель института гигиены медицинской службы СС.

10. Гельмут Поппендик, начальник личного штаба медицинской службы СС.

11. Вольфрам Зиверс, генеральный секретарь исследовательского общества «Аненербе» («Ahnenerbe» – «Наследие предков», полное название – «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков»).

12. Герхард Розе, бригадный генерал медицинской службы Люфтваффе.

13. Зигфрид Руфф, директор департамента авиационной медицины Немецкого экспериментального института авиации.

14. Ганс-Вольфганг Ромберг, штатный врач Немецкого экспериментального института авиации.

15. Виктор Брак, руководитель административного отдела Канцелярии фюрера НСДАП.

16. Герман Беккер-Фрейзенг, начальник департамента авиационной медицины.

17. Георг Август Вельтц, директор института авиационной медицины.

18. Конрад Шефер, штатный врач института авиационной медицины.

19. Вальдемар Ховен, главный врач концентрационного лагеря Бухенвальд.

20. Вильгельм Байгльбёк, врач-консультант Люфтваффе.

21. Адольф Покорный, врач-специалист по кожным и венерическим заболеваниям.

22. Герта Оберхойзер, врач концентрационного лагеря Равенсбрюк.

23. Фриц Фишер, врач, помощник обвиняемого Карла Гебхардта.

Двадцать человек из тех, кто сидел на скамье подсудимых, были врачами. Трое таковыми не являлись: это были Рудольф Брандт, Вольфрам Зиверс и Виктор Брак.

Всех подсудимых можно было условно разделить на три основные группы. Восемь человек были сотрудниками медицинской службы Люфтваффе (Военно-воздушных сил Германии). Семеро представляли медицинскую службу войск СС. И еще восемь человек, включая тех троих, что не являлись медиками, занимали высокие посты в медицинских структурах нацистской Германии.

Эти врачи нарушили заповеди, провозглашенные в клятве Гиппократа, – в том числе верность основополагающему принципу медицинской этики, который гласит: «Не навреди» (primum non nocere).

Одного из нацистских врачей, которого я буду довольно часто упоминать в этой книге, – врача Люфтваффе (Военно-воздушных сил Германии) Зигмунда Рашера, – не оказалось на скамье подсудимых. Незадолго до окончания войны его вместе с женой казнили за мошенничество и обман руководства. Помимо прочего, супруга Рашера похищала младенцев, впоследствии выдавая их за своих.

Фотография предоставлена канцелярией председателя Совета по расследованию военных преступлений армии США

Скамья подсудимых.

Первый ряд: Карл Брандт, личный врач Гитлера (смертная казнь); Зигфрид Хандлозер (пожизненное заключение); Пауль Росток (оправдан); Оскар Шредер (пожизненное заключение); Карл Генцкен (пожизненное заключение); Карл Гебхардт (смертная казнь); Курт Бломе (оправдан); Иоахим Мруговский (смертная казнь); Рудольф Брандт (смертная казнь); Гельмут Поппендик (10 лет заключения); Вольфрам Зиверс (смертная казнь).

Второй ряд: Герхард Розе (пожизненное заключение); Зигфрид Руфф (оправдан); Виктор Брак (смертная казнь); Ганс Вольфганг Ромберг (оправдан); Герман Беккер-Фрейзенг (20 лет заключения); Георг Август Вельтц (оправдан); Конрад Шефер (оправдан); Вальдемар Ховен (смертная казнь); Вильгельм Байгльбек (15 лет заключения); Адольф Покорный (оправдан); Герта Оберхойзер (20 лет заключения); Фриц Фишер (пожизненное заключение).

Нижний правый угол: немецкие адвокаты защиты;

Верхний правый угол: переводчики-синхронисты.

Также в документах и свидетельских показаниях по этому делу будет часто фигурировать Генрих Гиммлер. Он был рейхсфюрером СС (то есть «имперским вождем охранных отрядов») и начальником немецкой полиции. Следуя приказам фюрера Адольфа Гитлера, он претворял в жизнь идею истребления евреев в рамках «окончательного решения еврейского вопроса» и уничтожения других «нежелательных» групп населения. В конце войны, в мае 1945 года, Гиммлер пытался бежать с помощью поддельных документов, но был пойман и вскоре свел счеты с жизнью.

В июле 1942 года Гитлер издал постановление о создании должности уполномоченного в области здравоохранения и медицины, который должен был находиться в прямом подчинении у фюрера. На эту должность он назначил Карла Брандта. С 1934 года Брандт был личным врачом Гитлера, а на момент принятия новой должности ему было тридцать восемь лет. В августе 1944 года он стал главным лицом здравоохранения и медицинской службы нацистской Германии и был единственным из обвиняемых, кто непосредственно подчинялся Гитлеру.

21 ноября 1946 года Брандт, в возрасте сорока двух лет, оказался на скамье подсудимых во Дворце правосудия города Нюрнберга.

По приблизительным оценкам, преступления, противоречащие принципам медицинской этики, совершали 350 врачей.

Лишь 20 из них, а также трое чиновников предстали перед судом во время Нюрнбергского процесса.

Остальные врачи были преданы суду, признаны виновными и приговорены к смерти через повешение во время других американских процессов в Дахау. Многим медикам удалось бежать. В числе последних оказался и печально известный доктор Йозеф Менгеле по прозвищу «Ангел смерти», который ставил эксперименты и убивал детей (часто близнецов) в Освенциме. Он смог скрыться в Баварии, впоследствии сбежав в Южную Америку.

Рассмотрение дела врачей, как и остальные Нюрнбергские процессы, проходило в открытом режиме. Каждый из обвиняемых выбрал себе немецкого адвоката. После того как 21 ноября состоялось официальное предъявление обвинения, а обвиняемые отказались признавать свою вину в совершении преступлений, судебное разбирательство было отложено до 9 декабря 1946 года.

Временная передышка от первых потрясений

Эта передышка дала нам возможность привыкнуть к новой обстановке и познакомиться с коллегами, которые съехались в Нюрнберг с самых разных уголков Соединенных Штатов.

Мне также предоставился шанс подготовиться к жизни и работе в разбомбленном городе-призраке.

С местным населением мы почти не контактировали, а о неформальном общении речи и вовсе не шло, хотя действие приказа о запрете общения военнослужащих с гражданским населением уже прекратилось. Мы обитали в замкнутом сообществе военных и гражданских сослуживцев из Америки и союзнических стран, не выходя за пределы территории Германии от Нюрнберга до Фюрта.

За время двухнедельного перерыва между заседаниями я смогла окончательно приспособиться к нюрнбергской зиме, которая, как оказалось, выдалась самой холодной и снежной за последние годы. Хотя в доме на Бюловштрассе (моем первом доме в Нюрнберге) и имелась кухня, я не помню, чтобы я хоть как-то ею пользовалась за исключением тех многочисленных случаев, когда хотелось выпить чашку горячего чая.

Время от времени я заводила короткие беседы с моими соседками – англичанкой и француженкой, – но в нашей работе было мало общего. Они были офисными сотрудниками и трудились в отделе документации. Однако у нас случались интересные разговоры, когда девушки рассказывали о своей жизни в Лондоне и Париже до поездки в Нюрнберг. Я никогда не бывала в их странах, а они не бывали в моей.

Мне повезло, и я быстро подружилась со стенографистками Пиилани Ахуной из Гонолулу и Дороти Фитцджеральд из Кливленда, штат Огайо. Они обе работали на Нюрнбергском процессе над бывшими главными руководителями нацистской Германии, также известном как процесс в отношении Геринга. Эти стенографистки остались в Нюрнберге и продолжили трудиться на последующих процессах. Через них я завела еще одного приятеля в лице Зигфрида (Зиги) Рамлера из Лондона, который тоже работал на процессе Геринга и свободно говорил на нескольких языках.

Найти лингвистов, которые бы обладали достаточной квалификацией, чтобы устно переводить с немецкого языка на английский и наоборот, было очень сложно, однако Зиги соответствовал всем требованиям и стал одним из переводчиков процесса по делу врачей. Он был высокого мнения о судебных стенографистах и ценил наш труд, и я довольно быстро усвоила, насколько сильно переводчики и стенографисты зависели друг от друга.

В первые выходные после объявления перерыва в заседаниях 21 ноября, Лани, Зиги и Дороти пригласили меня разделить с ними завтрак и ужин в «Гранд-Отеле» и немного прогуляться по близлежащим районам. Я взяла с собой фотоаппарат и сделала свои первые снимки превращенного в руины города: вокруг были одни развалины и частично сохранившиеся остовы зданий. Со второго этажа одного из домов свисала ванна.

Чуть позже мы встречались в коктейльном баре «Гранд-Отеля», который, кажется, служил местом всеобщих сборищ, и ужинали в ресторане. Лани и Зиги обладали достаточно высоким положением, чтобы их разместили в самом «Гранд-Отеле». Дороти же жила в огромном и изящном трехэтажном доме, располагавшемся по адресу Хебельштрассе № 8, где компанию ей составляла Энн Дэниелс из Вашингтона, округ Колумбия. На процессе Геринга Энн была главной стенографисткой и прибыла в Нюрнберг прямо после работы на Потсдамской конференции, участниками которой были председатель Совета народных комиссаров СССР Иосиф Сталин, президент США Гарри Трумэн и премьер-министр Великобритании Клемент Эттли.

«Гранд-Отель»

Будучи единственным сохранившимся зданием в центре Нюрнберга, «Гранд-Отель» гордо возвышался над развалинами поблизости. Когда-то он был одним из лучших отелей Европы и служил штаб-квартирой Гитлеру и прочим высшим чинам нацистской Германии во время их визитов в Нюрнберг на съезды Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Рестораны, лобби и величественный бальный зал были пышно украшены и обставлены солидной немецкой мебелью.

Во время бомбардировки Нюрнберга отель практически раскололся на два отдельных здания.

Чтобы попасть из службы приема и размещения в задние помещения, нужно было пройти по двум доскам, соединявшим расщелину на третьем этаже.

Уорент-офицер и судебный стенографист Джек Рунд из Вашингтона, округ Колумбия, одним из первых прибыл в Нюрнберг после войны для того, чтобы работать над созданием стенографического отчета свидетельских показаний во время досудебных допросов Германа Геринга и других бывших руководителей нацистской Германии, еще до того, как 20 ноября 1945 года начался процесс по их делу.

Джек рассказал мне, что во время одного из своих выступлений от имени Объединенных организаций обслуживания вооруженных сил для солдат в Нюрнберге Боб Хоуп поставил стул прямо в центр этих досок, уселся на него и заявил, что это «лучший номер во всей Германии, поскольку вид отсюда открывается на все четыре стороны света!».

В 1945 году армия США потратила более миллиона долларов на восстановление и ремонт отеля и приведение его в приемлемое для жилья состояние. Открыв свои двери для гражданских и военных сотрудников оккупационных держав, отель превратился в центр социальной жизни американцев.

Через дорогу от отеля располагались разбомбленные останки старой крепостной стены. Сохранились лишь небольшие ее участки и чудом уцелевшая орудийная башня. Высохшие рвы внизу были завалены обломками. Черно-серый скелет главной железнодорожной станции тоже находился через дорогу, и зияющие провалы выбитых окон неотрывно глядели на отель.

«Гранд-Отель». Снимок сделан во время войны, но до того, как 90-минутная бомбардировка города союзниками уничтожила прекрасную крепостную стену, окружающую Старый город (на снимке слева).

Прямо за дверью главного входа за полукруглой стойкой вестибюля сидел полицейский Вооруженных сил США, проверяя пропуска всех входящих. Помогали ему в этом и другие охранники.

В большом ресторане находился один круглый стол, судя по всему, закрепленный за моими новыми приятелями – стенографистами, переводчиками и представителями прессы. Для меня было честью оказаться в их рядах.

Нашим официантом был допущенный к работе немец по имени Генри, высокий и приветливый мужчина с приятной искренней улыбкой. Жестокую бомбардировку союзнических сил пережил только сам Генри и один из его младших сыновей. Его жена и пятеро остальных детей погибли. Он был благодарен за возможность здесь работать. Мы стали его друзьями. Каждую неделю мы покупали в гарнизонном магазине разные мелочи и полезные припасы вроде мыла, зубной пасты и зубных щеток для него и сына. Я помню, как однажды отдала ему заказанный на ужин стакан молока. Он отнес его на кухню и приберег для сынишки. А еще мы всегда оставляли чаевые.

Было принято оставлять две сигареты, которые немецкие официанты впоследствии могли использовать в качестве обменной валюты.

Я не имела ни малейшего понятия об их жизнях. Жили ли они в подвалах разрушенных зданий, сбившись в кучу с другими выжившими немцами и делясь всем, что удалось раздобыть? Об этом я никогда не спрашивала.

В выходные мы частенько ужинали в обеденной зоне элегантного бального зала, носившего название «Мраморного». Иногда там даже можно было послушать выступления оркестра или музыкальной группы. Высшее командование вооруженных сил США, осознавая, какие кошмарные истории нам приходилось слышать каждый день, организовало в Мраморном зале прекрасную развлекательную программу выходного дня. Довольно часто приглашали датский выездной цирк – воздушных гимнастов и танцоров. Неизменно были и танцы с оркестром, который играл не только великолепные венские вальсы и энергичную польку, но и самые популярные американские хиты той эпохи. Вряд ли можно было сделать больше, чтобы приблизить окружающую нас действительность к нормальной жизни, которую мы когда-то вели в Штатах. А короткие поездки по Баварии и соседним странам почти примиряли нас с необходимостью каждый раз возвращаться в зал судебных заседаний за очередной порцией кошмаров.

Без этих активностей выходного дня, благодаря которым я могла психологически отстраниться от услышанного в зале заседаний за неделю, все мои усилия по сдерживанию эмоций на процессе пошли бы прахом. Чем дольше я находилась в Нюрнберге, тем лучше себя чувствовала, ведь у меня была возможность обсудить свои ужас и потрясение с другими судебными стенографистами и представителями прессы, которые пребывали здесь уже больше года, успев поработать еще на самом первом международном Нюрнбергском процессе. В конце концов, у меня был заключен контракт на целый год, и я не могла себе позволить просто взять и все бросить. Чем больше злости я ощущала от услышанного, увиденного и записанного во время заседаний, тем больше во мне росла мотивация продержаться до конца. Я была не одинока, – подобные чувства испытывали многие мои коллеги, – но я была самой юной из всех стенографистов: некоторые из них были ни много ни мало на двадцать лет старше меня.

День благодарения в 1946 году

Наша небольшая компания из стенографистов, переводчиков-синхронистов и журналистов встретилась в коктейльном баре «Гранд-Отеля», чтобы немного выпить (самым расхожим напитком был горячий ром с маслом), после чего мы устроили в ресторане настоящий американский ужин в честь Дня благодарения – с индейкой, клюквенным соусом и благодарственными молитвами. Пусть на улице было холодно, и под тяжестью сугробов земля превратилась в ледяную глыбу, зато нас согревал дух товарищества, царивший в ресторане отеля. Мы праздновали, а снег падал с унылых небес подобно замерзшим слезинкам.

В пятницу 29 ноября группа судебных стенографистов и работавших в нашем офисе солдат забралась в автобус армии США и отправилась в небольшое путешествие на знаменитый баварский курорт Гармиш-Партенкирхен. Это была моя первая поездка с момента прибытия в Нюрнберг, сулившая открытия и приключения. Гармиш-Партенкирхен оказался маленьким и красивым высокогорным городком с невероятно живописными пейзажами.

Все выглядело так, словно этого места и вовсе не коснулась война.

Фронтоны пасторальных домов были украшены фресками. Наиболее ярко был декорирован дом на улице Цугшпитцштрассе, скульптурные композиции и фрагменты фресковой живописи на котором восходили к 1690 году. Этот небольшой отдых вдали от разрушенного Нюрнберга очень помог мне восстановить силы.

Мы поднялись на вершину Цугшпитце, самой высокой горы на территории Германии, и насладились видом на уютно расположившееся у ее подножия озеро Айбзее. В самом центре оно было глубокого синего цвета, а у берегов сверкало изумрудной зеленью. Местные лавочники с радостью откликнулись на наше желание приобрести сувениры: деревянные резные фигурки и гравюры с изумительными видами. Они знали, что мы были частью американских оккупационных войск, а потому держались с нами вежливо, но несколько скованно. Однако некоторые так страстно хотели продемонстрировать свое дружелюбие, что буквально рассыпались в любезностях.

9 декабря 1946 года

Во Дворце правосудия было ужасно холодно. В офисе стенографистов я набросила на себя пальто и, прихватив паркеровскую ручку и специальным образом разлинованную тетрадь для стенографии, прошла длинным коридором до огромных двустворчатых дверей зала судебных заседаний на втором этаже восточного крыла. Тогда я впервые оказалась в этом грандиозном помещении, где мне предстояло провести добрую часть последующих девятнадцати месяцев моей жизни. Перед тем как войти, я сняла пальто, положив его на скамью за пределами зала, предъявила свой пропуск американскому военному полицейскому, после чего он отворил передо мной двери. Сделав глубокий вдох и дрожа от волнения, я шагнула внутрь и прошла мимо нацистских врачей и их помощников, сидевших на скамье подсудимых, и немецких адвокатов защиты. Все они расположились по левую сторону от меня. По правую находились американская сторона обвинения и прочий судебный персонал. Рабочее место стенографистов представляло собой длинный стол под высоким помостом, который занимали четверо американских судей. Я развернулась и села на свое место. Было 10:00 утра.

Я оглядела огромный зал. Несмотря на внушительные размеры, помещение было набито битком.

Стены были обшиты чудесными панелями из красного дерева, а потолок поддерживали мраморные колонны. Слева от меня, на том же ярусе, сидела публика. Места для представителей прессы располагались на основном ярусе. Застекленная будка переводчиков-синхронистов находилась на небольшом возвышении справа от скамьи подсудимых. Справа от меня стояла свидетельская трибуна. Рядом с ней сидел маршал США, полковник Чарльз У. Мэйз. Военные полицейские США в белых подшлемниках и с ремнями поверх камуфляжной формы несли караул по обе стороны от скамьи подсудимых, прямо за ней, а также у главного входа в зал судебных заседаний, который находился слева от скамьи подсудимых. Над каждой дверью, ведущей в зал судебных заседаний, красовалось по внушительному барельефу с символикой немецких апелляционных судов разных регионов Германии.

Фотография предоставлена канцелярией председателя Совета по расследованию военных преступлений армии США

Судебное заседание по делу нацистских врачей. В верхнем левом углу помещения – два оператора кинохроники. Две судебных стенографистки США сидят на левом дальнем конце стола, находящемся перед помостом судей. Вивьен Шпиц – стенографистка, которая сидит с самого края, приложив руку ко лбу. Рядом со стенографистками сидят двое немецких наблюдателей. Генерал Телфорд Тэйлор (запечатлен стоящим) выступает в качестве обвинителя. На переднем плане снимка запечатлены немецкие адвокаты защиты, сидящие перед скамьей подсудимых.

Я взглянула на обвинителей слева от меня. Военнослужащие были облачены в форму, гражданские – в костюмы. Потом я перевела взгляд на свидетелей защиты, облаченных в черные мантии. Многие из них заталкивали под мантии смятые газетные листы, надеясь защититься от царившего в помещении холода. Стоило им пошевелиться, как неизменно слышался шорох (я же старалась одеваться многослойно: блуза, шерстяной свитер, пиджак и юбка).

Мой взгляд упал на обвиняемых: 23 человека – врачи и чиновники – были одеты в форму немецкой армии без знаков различия либо в гражданские костюмы.

Я внимательно обвела взглядом их всех, пока наконец не остановилась на обвиняемом номер один, который сидел на скамье подсудимых в первом кресле слева. Это был доктор Карл Брандт, личный врач Гитлера и изобретатель тех самых программ медицинских экспериментов, из-за которых обвиняемые и оказались на скамье подсудимых.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Карл Брандт, генерал-майор СС и личный врач Адольфа Гитлера

Пока я разглядывала Карла Брандта, он вдруг пристально посмотрел на меня с такой яростной и пронзительной ненавистью, что я вздрогнула и приросла к своему месту, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Разорвав этот зрительный контакт, я опустила глаза и приготовилась начать записи.

Вступительное заявление генерала Тэйлора

Бригадный генерал Телфорд Тэйлор, председатель Совета по расследованию военных преступлений и весьма привлекательный мужчина военной выправки, встал за кафедру и выступил со вступительным заявлением стороны обвинения:

– Ответчикам по этому делу вменяются в вину убийства, пытки и прочие акты жестокости, совершенные ими во имя медицинских целей. Жертвы этих преступлений исчисляются сотнями тысяч.

Этих безымянных, обреченных людей сгоняли, как скот, в группы, состоящие из двух сотен евреев в хорошей физической форме, пятидесяти цыган, пяти сотен больных туберкулезом поляков или одной тысячи русских.

Одним лишь наказанием обвиняемых… никогда не исправить тех кошмарных увечий, нанесенных нацистами этим несчастным. Для жертв этих преступлений гораздо важнее будет установить подлинность этих событий с помощью публичной огласки и наглядных доказательств, чтобы никто никогда не смог усомниться в том, что это не выдумка, а истинная правда… И сделать так, чтобы этот суд… выступая в роли защитника человечности, заклеймил эти деяния и породившие их убеждения варварскими и преступными[15].

Генерал Тэйлор отметил, что бомбы союзников сровняли с землей дома, башни и церкви Нюрнберга, однако истинная Германия была уничтожена гораздо раньше – с посеянными в медицину семенами идей, разрешающих эвтаназию и проведение экспериментов над людьми и означающих полное моральное разложение медицинской практики.

После этого Тэйлор в общих чертах обозначил доказательства того, что сам он назвал медицинской проституцией Германии под властью нацистов. Нападения на еврейских врачей начались в Берлине в апреле 1933 года. Тогда их внесли в отдельный список, озаглавленный: «Враги государства, или евреи». Страховым компаниям запретили делать выплаты еврейским врачам, их исключили из научного и профессионального сообществ. У них изъяли сертификаты и лицензии, заставив носить поверх одежды голубые опознавательные знаки с изображением Звезды Давида. На витринах аптек появились таблички: «Евреям вход воспрещен». В конце концов евреям и вовсе запретили заниматься медициной.

Все принципы медицинской этики начали подчиняться нацистской политике НСДАП и расовым идеям, популярным среди населения.

В 1935 году доктор Артур Гютт, начальник департамента общественного здравоохранения Имперского министерства внутренних дел, в книге, озаглавленной «Структура общественного здоровья в Третьем Рейхе», провозгласил: «Совершенно неоправданная идея “возлюби ближнего своего” должна исчезнуть, особенно применительно к низкосортным или асоциальным созданиям. Первостепенный долг любого национального государства – даровать жизнь и средства к существованию исключительно здоровой и генетически полноценной части населения, чтобы поддержать генетически полноценный и расово чистый генофонд нашего народа на веки вечные. Жизнь отдельного человека имеет значение только в контексте этой высшей цели – иначе говоря, в контексте значения этого человека для его семьи и его национального государства»[16].

Массовые уничтожения людей

Деградация медицинской науки и медицинских исследований началась с развития теорий о совершенстве арийской расы.

Слабых, а также физически или психически неполноценных людей окрестили «недостойными жизни». Немецкий губернатор северо-западной части Польши, территорию которой Германский Рейх поглотил в начале 1942 года, истреблял евреев десятками тысяч. С помощью Адольфа Гитлера он получил разрешение Генриха Гиммлера, рейхсфюрера СС, уничтожить более 230 000 больных туберкулезом поляков. Гиммлер предупредил губернатора, чтобы тот осуществлял свои планы, не привлекая к ним излишнего внимания. Обвиняемые Рудольф Брандт и Курт Бломе были замешаны в программе так называемого «особого обращения», которая проводилась путем беспощадного уничтожения жертв или их отправки в уединенные лагеря, где несчастные гибли тысячами[17].

Незаконная эвтаназия

В сентябре 1939 года Гитлер в письменной форме возложил на Карла Брандта ответственность за реализацию широкомасштабной программы по эвтаназии – якобы для того, чтобы обеспечить «милосердную смерть» тем, кого посчитали неизлечимо больными. По оценкам исследователей, в результате этого распоряжения были убиты около 5000 психически и физически неполноценных людей, а также тяжело больных детей.

Обвиняемые Карл Брандт, Вальдемар Ховен, Виктор Брак и Курт Бломе обрекли на смерть от трех до четырех сотен евреев, в основном негерманского происхождения, отправив их на фабрику убийств в Бернбурге. Министерство внутренних дел высылало специальные списки обреченных пациентов в психиатрические лечебницы, чтобы впоследствии перевезти их в нужные места.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Курт Бломе, полномочный представитель по онкологическим исследованиям

В свою очередь, родственники несчастных получали сфабрикованные свидетельства о смерти, в которых утверждалось, что смерть наступила в результате естественных причин.

К лету 1940 года об этих секретных манипуляциях стало известно всей Германии. Церковные власти и различные судебные чиновники тщетно выражали свой протест, обращаясь к министру юстиции и министру внутренних дел, встревоженные новостями об убийствах людей. Родственники погибших, получившие поддельные свидетельства о смерти, зачастую подвергали сомнению причины смерти своих близких.

В декабре 1940 года Гиммлер заявил Браку, что им придется отказаться от продолжения работы центра эвтаназии в замке Графенек, поскольку «народ знает, что происходит» в непрерывно дымящем крематории.

Идея о «милосердной смерти» начала жить своей собственной жизнью.

Престарелые, умалишенные и неизлечимо больные пациенты домов престарелых, психиатрических лечебниц и больниц были немногими, кого убивали без всяких на то причин. Чехословацкая комиссия по расследованию военных преступлений подсчитала, что в общей сложности были убиты не менее 275 000 подобных пациентов, а также людей, неугодных нацистскому режиму[18].

Защита животных

Ирония заключалась и в том, что во время описания всех преступлений, в которых обвинялись нацистские врачи и их пособники и которые включали в себя обморожение, утопление, сожжение и отравление жертв, генерал Тэйлор также процитировал строки из закона, принятого нацистами 24 ноября 1933 года и направленного на защиту животных. Закон был недвусмысленно призван <…> предотвращать жестокость и безразличие человека по отношению к животным, а также пробудить и развить понимание и сострадание как одну из важнейших моральных ценностей человеческого рода. Духовная природа немецких граждан должна противиться принципу одной лишь утилитарности, не принимающей во внимание моральные аспекты.

Далее в законе оговаривается, что все операции и процедуры, которые влекут за собой причинение боли или увечий, в особенности эксперименты, связанные с использованием слишком низких и высоких температур или инфицирования подопытных животных, запрещаются.

Судебно-медицинские экспертизы, вакцинация, отбор образцов крови для диагностических целей, а также испытания вакцин, разработанные в соответствии с общепризнанными принципами проведения научных исследований разрешены лишь при условии, что после проведения подобных экспериментов подопытные животные будут немедленно и безболезненно умерщвлены[19].

Врачам не разрешалось проводить эксперименты на собаках, чтобы оттачивать свои хирургические навыки, однако использование для этих целей людей, судя по всему, допускалось.

После этого трибунал объявил о перерыве в судебном заседании до 10 декабря 1946 года.

10 декабря 1946 года

В этот день заседание началось с того, что Джеймс МакХэйни, обвинитель со стороны США, сделал вводное заявление, объяснив, когда и как именно особые подразделения американской армии обнаружили и сохранили документальные свидетельства, отчетные данные и архивные материалы.

Когда армия США вошла на территорию Германии, специальные поисковые отряды захватили вражескую документацию, отчеты и архивные материалы, после чего передали их в центры по обработке документации. Далее выездные группы отправились в эти центры для того, чтобы отсортировать, изучить и выполнить перевод на английский язык тысячи документов, которые должны были впоследствии отправиться в Нюрнберг.

МакХэйни описал, как строилась иерархия медицинской службы Германии, опираясь на список обнаруженных документов, имеющих непосредственное отношение к двадцати трем обвиняемым по делу, их должностям и обязанностям. Среди этих документов в числе прочего были указы Гитлера о предоставлении обвиняемым полномочий, указы о субординации и правомочиях, штатные расписания, а также документы под грифом «секретно», подписанные Карлом Брандтом[20]. Это были важные информационные документы, к которым обращались множество раз как до начала, так и после окончания судебного процесса.

Эксперименты по воздействию перепадов давления были призваны установить пределы человеческой выносливости и нахождения на большой высоте с доступом и без доступа к кислороду. Исследования проводились в концентрационном лагере Дахау приблизительно с марта по апрель 1942 года для целей Люфтваффе.

Для этого жертв помещали в герметичную барокамеру с низким давлением, предоставленную Военно-воздушными силами Германии, создавая внутри нее атмосферные условия и давление, типичные для нахождения на большой высоте, вплоть до 20 000 метров над уровнем моря.

Преступное предложение провести эксперименты по воздействию перепадов давления впервые поступило 15 мая 1941 года от Зигмунда Рашера, врача Люфтваффе, который обратился с ним к Генриху Гиммлеру, рейхсфюреру СС. Гиммлер с готовностью дал Рашеру разрешение на их проведение. Немецкие эксперименты в воздухе и на воде, а также опыты, призванные разработать стратегии по спасению солдат, в основном фокусировались именно на испытаниях с перепадами давления (с имитацией условий, типичных для высоты в 11 000 метров и более), испытаниях по воздействию низких температур, а также на изучении способности человеческого организма перерабатывать морскую воду (о последнем мы поговорим позже).

Обвиняемый Ромберг сообщил, что проводилось четыре подобных эксперимента: имитация медленного снижения с большой высоты без доступа к кислороду, имитация медленного снижения с доступом к кислороду, имитация падения без доступа к кислороду и имитация падения с доступом к кислороду[21]. Первые два эксперимента имитировали спуск с большой высоты с раскрытым парашютом, тогда как последние моделировали ситуацию свободного падения до открытия парашюта.

В отчетах нацистов невольные участники экспериментов фигурировали как VP (Versuchsperson, в переводе с немецкого – «подопытные»).

Методом случайной выборки отобрали примерно двести человек. Часть из них составляли советские мирные жители и военнопленные, поляки, евреи (граждане разных стран), а также немецкие политические заключенные. Из двухсот отобранных к смерти было приговорено не более сорока (тот факт, что субъекты экспериментов были обладателями смертных приговоров, обвиняемые использовали в качестве оправдания их умерщвления). В результате эксперимента были убиты 78 человек. Доктор Рашер пообещал некоторым узникам, что их освободят, если они вызовутся добровольцами. Из-за этого обещания кто-то рискнул пойти на участие в эксперименте по собственному желанию. Однако обещания Рашер не сдержал.

В отчете, написанном в мае 1942 года, зафиксированы некоторые испытания, которые проводили на еврейских преступниках, осужденных за так называемое расовое осквернение (Rassenschande, в буквальном переводе с немецкого – «расовый позор»). Расовым осквернением, по мнению немцев, считались брак или половая связь между арийцами и неарийцами (арийцами, в представлении нацистов, были чистокровные немцы).

Обвиняемый Георг Август Вельтц обладал юрисдикцией над деятельностью доктора Рашера. Здесь стоит отметить один интересный факт: ранее Вельтц уже обращался с предложением принять участие в этих экспериментах к двум выдающимся экспертам в области авиационной медицины, доктору Вольфгангу Лутцу и доктору Гансу-Иоахиму Вендту. Оба отказались, руководствуясь моральными принципами. Они отметили, что разницы в реакции людей и животных на подобные опыты недостаточно для того, чтобы оправдать проведение потенциально опасных для жизни экспериментов на людях.

Поскольку Вельтцу не удавалось найти специалистов, которые могли бы сотрудничать с доктором Рашером, новичком в своей сфере, запуск экспериментов состоялся лишь 22 февраля 1942 года. Проводились они в концентрационном лагере Дахау, неподалеку от Мюнхена.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Георг Август Вельтц директор института авиационной медицины

В экспериментах по имитации спуска с парашютом были замешаны обвиняемые Георг Август Вельтц, Зигфрид Руфф, Ганс-Вольфганг Ромберг, Рудольф Брандт и Вольфрам Зиверс. Барокамеры низкого давления, в которые насильно помещали подопытных, поставлялись в Дахау из института Зигфрида Руффа в Берлине.

Жертв по одному запирали в герметичных капсулах. После этого давление внутри капсулы устанавливалось на значениях, типичных для большой высоты, вплоть до 21 000 метров. Подопытным либо поставляли кислород, либо нет[22].

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Зигфрид Руфф директор департамента авиационной медицины Немецкого экспериментального института

Все обвиняемые знали, что планируемые эксперименты на насильственно отобранных узниках с большой вероятностью приведут к смерти подопытных.

Обвиняемые утверждали, что эксперименты проводились на осужденных закоренелых преступниках, которых они называли «добровольцами». Гиммлер приказал доктору Рашеру освобождать таких жертв от отбывания наказания лишь в том случае, если их можно «вернуть к жизни» после того, как они перестали дышать, а их грудную клетку вскрыли. Такое «помилование», впрочем, было несколько условным. Как заявил Гиммлер, «…лицо, приговоренное к смерти, может получить смягчение наказания путем пожизненного нахождения в концентрационном лагере»[23].

В одном отчете об экспериментах, направленном Рашером Гиммлеру и датированном 4 апреля 1942 года, доктор сообщал: «Только продолжительные эксперименты с имитацией условий на высоте более 10,5 километров приводили к смерти подопытных. Эти эксперименты свидетельствуют, что остановка дыхания происходила спустя приблизительно 30 минут после начала эксперимента, в то время как в двух случаях электрокардиограмма зафиксировала работу сердца на протяжении еще 20 минут.

Третий эксперимент подобного рода принял настолько непредвиденный характер, что я вызвал в качестве свидетеля врача СС нашего лагеря, поскольку все эксперименты я проводил самостоятельно. Это был продолжительный эксперимент без доступа к кислороду с симуляцией условий на высоте 12 километров[24], который проводился на тридцатисемилетнем еврее в хорошей физической форме. Он продолжал дышать вплоть до тридцати минут. Через четыре минуты подопытный начал потеть и трясти головой; через пять минут случились судороги; между шестой и десятой минутой эксперимента дыхание ускорилось, и подопытный потерял сознание; между одиннадцатой и тридцатой минутой частота дыхания снизилась до трех дыхательных циклов в минуту, после чего дыхание полностью остановилось.

За время проведения эксперимента развился серьезный цианоз [синюшность кожных покровов], а изо рта подопытного пошла пена… Спустя примерно полчаса после остановки дыхания началось вскрытие».

Протокол результатов вскрытия

Приведенный ниже текст является выдержкой из протокола результатов вскрытия «тридцатисемилетнего еврея в хорошей физической форме», составленного доктором Рашером:

«После вскрытия грудной полости обнаружилось, что перикард [околосердечная сумка] переполнен [тампонада сердца – сдавление сердца кровью или патологической жидкостью, скопившейся в перикарде]. На этапе вскрытия перикарда вылилось восемьдесят кубических сантиметров прозрачной желтоватой жидкости. В тот момент, когда тампонада прекратилась, правое предсердие [камера сердца] принялось активно сокращаться. Сперва частота сокращений составляла 60 ударов в минуту, после чего стала постепенно замедляться. Через 20 минут после вскрытия перикарда я выполнил вскрытие правого предсердия путем прокола. В течение примерно 15 минут оттуда лился довольно мощный поток крови, после чего произошла закупорка прокола в предсердии в связи с коагуляцией крови [свертыванием крови и образованием кровяных свертков], и возобновилось учащение ритма правого предсердия.

Через час после остановки дыхания спинной мозг был полностью поврежден и было произведено извлечение головного мозга. Вследствие этого произошла остановка работы предсердия на сорок секунд. После чего оно возобновило сокращения, полностью прекратив активность восемь минут спустя. В головном мозге была обнаружена церебральная эдема [скопление жидкости в клетках и межклеточном пространстве мозга с увеличением объема содержимого черепа и повышением внутричерепного давления, а также между паутинной и мягкой мозговыми оболочками, которые, в том числе, входят в состав гематоэнцефалического барьера, который защищает мозг от инфекций, распространяющихся через кровь]. В венах и артериях головного мозга присутствовало значительное количество воздуха».

В качестве доказательства прилагались фотографии головного мозга подопытного.

В приложении к обвинительному заключению № 61 от 11 мая 1942 года также приводится выдержка из секретного отчета, направленного Рашером Гиммлеру:

«…Исходя из практических результатов более двухсот экспериментов, проведенных в Дахау, можно предположить следующее:

<…> Использовались настоящие еврейские преступники, которые совершили осквернение расы. В десяти случаях изучался вопрос эмболии [внезапной закупорки сосудов]. Некоторые из подопытных умерли во время продолжительных экспериментов по воздействию перепадов давления.

<…> После вскрытия полости черепа под водой в кровеносных сосудах головного мозга была обнаружена массивная воздушная эмболия и, в частности, скопление воздуха в желудочках [полостях] мозга.

<…> Однако после относительного восстановления подопытных от подобного испытания, имитирующего спуск с высоты с парашютом, но еще до прихода в сознание некоторых подопытных держали под водой до наступления смерти. Когда под водой были вскрыты черепа, а также плевральные и брюшные полости таких подопытных, в кровеносных сосудах головного мозга, коронарных артериях, сосудах печени, кишечника и других внутренних органов обнаружилась серьезная воздушная эмболия»[25].

Выходит, жертв этих экспериментов намеренно умерщвляли для выявления нужных результатов.

В число жертв экспериментов доктора Рашера, о которых он сообщает Гиммлеру в своем отчете от 11 мая 1942 года, приведенном выше, входили «профессиональные еврейские преступники», которые совершили осквернение расы, вступив в сексуальные отношения с немкой по обоюдному согласию сторон.

В одном промежуточном отчете доктор Рашер также писал:

«Беспрецедентные и крайне рискованные эксперименты будут проведены на специально отобранных подопытных; в противном случае было бы невозможно осуществлять строгий контроль, который невероятно важен с практической точки зрения»[26].

Доводы обвиняемых в пользу того, что, хотя эксперименты и могли оказаться смертельными для подопытных, они не подразумевали пыток и причинения боли, провалились благодаря полученным фотографическим доказательствам. Так, в одной из захваченных союзниками немецких кинохроник были показаны судорожные конвульсии, а также искаженные от боли и измученные пытками лица узников, тем самым полностью опровергая аргументы защиты[27].

В документе № 402, приложении к обвинительному заключению № 66[28], указано: «После имитации максимально быстрого набора высоты с использованием аппарата неограниченной подачи кислорода, по достижении условий, идентичных для высоты в 15 000 метров, подопытного незамедлительно лишали маски, после чего начиналось снижение».

На высоте в 15 000 метров подопытный оставался без кислородной маски, переживая острую высотную болезнь и клонические судороги [быстро чередующиеся ритмичные сокращения и расслабление мышц].

На высоте в 14 300 метров руки подопытного оказывались вытянуты вперед и сильно напряжены; он садился в позу собаки, раздвинув скованные и неподвижные ноги. На высоте в 7 200 метров подопытный демонстрировал нарушение координации при движении конечностями. На высоте 6 000 метров у него начинались клонические судороги, и он стонал. На высоте 5 500 метров он уже пронзительно кричал. На высоте 2 900 метров он продолжал громко кричать; его руки и ноги сводило судорогами, а голова клонилась вперед. На высоте в 2000 метров он судорожно кричал, его лицо искажала гримаса боли, и он прикусывал язык. При «приземлении» он никак не реагировал на обращенную к нему речь и производил впечатление человека, полностью лишившегося рассудка. После того как в камере устанавливались обычные условия уровня поверхности земли, жертве требовалось 24 часа, чтобы восстановить ясность речи. Ни один из подопытных не смог восстановить в памяти проведенного над ним эксперимента.

Доводом, к которому часто обращались обвиняемые, был «долг перед государством».

Этот аргумент использовался, словно все происходящее было в порядке вещей: им оправдывали заключение сотен тысяч несчастных в концентрационные лагеря и принуждение узников к рабскому труду, а также убийство миллионов евреев. Сторона обвинения возразила, что «долг перед государством» не имел под собой никаких оснований, что он не освобождает от ответственности. Эти эксперименты нельзя было назвать «ни долгом, ни достижением науки»[29].

Показания свидетеля Вальтера Неффа

Ниже приводится выдержка из свидетельских показаний, данных Трибуналу 17 декабря 1947 года Вальтером Неффом, бывшим узником концентрационного лагеря. Допрашивал Неффа обвинитель Джеймс М. МакХэйни[30].

Обвинитель МакХэйни:

– Когда в Дахау начались эксперименты по воздействию перемен давления?

Свидетель Нефф:

– Первые эксперименты по воздействию перемен давления состоялись 22 февраля 1942 года. Так называемые барокамеры низкого давления доставили в лагерь и установили раньше. Но точное время доставки барокамер мне неизвестно.

Обвинитель:

– Вы можете рассказать трибуналу, кто работал над этими экспериментами?

Свидетель:

– Эксперименты проводили доктора Рашер и Ромберг. Они отобрали десять пленников и забрали в барокамеры в качестве постоянных подопытных, сказав, что с ними ничего не случится. Вначале, на протяжении первых трех недель, эксперименты проходили без происшествий. Однако однажды Рашер сообщил мне, что на следующий день он собирается провести серьезный эксперимент, и для этого ему понадобится 16 русских, приговоренных к смерти. Он получил этих русских, после чего я сказал Рашеру, что не стану ему помогать, и, как ни странно, мне удалось убедить Рашера отправить меня в туберкулезный блок. Я знаю наверняка, что в тот день эксперименты проводил помощник Рашера Эндрес или кто-то другой из эсэсовцев. Доктора Ромберга в тот день не было в лагере.

Все фотографии предоставлены Мемориальным музеем Холокоста США

Узник концентрационного лагеря Дахау в барокамере низкого давления. На снимках запечатлены разные стадии эксперимента по моделированию условий нахождения на большой высоте. Документ № 610. Приложение к обвинительному заключению № 41.

Эндрес привел Рашеру русских военнопленных, а вечером они уже выносили тела.

На следующий день, когда я вернулся в медицинский блок, Эндрес уже был там и сказал, что убиты будут еще два человека. Два еврея. Это цитата. Я снова ушел из медпункта, но внимательно наблюдал, кого отберут для экспериментов. Я увидел, как сажают в машину одного. Его профиль показался мне знакомым. Мне было известно, что этот мужчина работал портным в госпитале. Я попытался разузнать, был ли это и в самом деле он. Я отправился туда, где он работал, и мне сказали, что Эндрес и впрямь только что его забрал.

Первым, кому я об этом сообщил, стал доктор Ромберг, на которого я наткнулся в коридоре. Я рассказал Ромбергу, что этот человек не был приговорен к смерти, что не приходилось сомневаться в том, что Эндрес явно замышлял убийство. Ромберг вместе со мной отправился к Рашеру, чтобы все прояснить.

В итоге обнаружилось, что Эндрес отправил портного на эксперимент потому, что тот отказался сшить ему гражданский костюм.

Рашер вернул мужчину обратно в лагерь; с ним пришел и Эндрес, отметив: «Что ж, в таком случае сегодня тебе предстоит инъекция». Должен сказать, что Рашер вмешался и на этот раз, посадив мужчину в бункер, где тому ничего не угрожало.

Эндрес тем временем нашел другого подопытного. Это был чех, с которым я был очень хорошо знаком. И вновь мы с Ромбергом поговорили с Рашером, убедив его остановить этот эксперимент или хотя бы выяснить, почему какой-то Эндрес просто отбирает для опасных испытаний людей, которым никогда не выносили смертного приговора. Рашер пошел к коменданту лагеря, Пиорковски, и тот лично явился в медблок, после чего Эндреса немедленно перевели в Люблин.

Обвинитель:

– Сколько примерно узников концентрационного лагеря подверглись этим экспериментам по воздействию перепадов давления?

Свидетель:

– Всего было от ста восьмидесяти до двухсот узников, которые подверглись этим экспериментам с давлением…

Обвинитель:

– Свидетель, ответьте на вопрос: когда закончились эксперименты с давлением, то есть когда они были полностью завершены?

Свидетель:

– В течение июня – или, возможно, в начале июля – барокамеры с низким давлением уже забрали. Правда, я не могу вспомнить точную дату.

Обвинитель:

– И вы утверждаете, что в период между 22 февраля 1942 года и концом июня или началом июля 1942 года проводились эксперименты на узниках концентрационного лагеря числом от ста восьмидесяти до двухсот человек?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Гражданами каких стран были подопытные?

Свидетель:

– Не могу сказать наверняка, но, мне кажется, что среди подопытных были представители всех национальностей. Я имею в виду, всех национальностей, в целом представленных в лагере. В основном русские, поляки, немцы и евреи, обладатели гражданства разных стран. Не припомню, чтобы там были люди других национальностей.

Обвинитель:

– Были ли среди подопытных военнопленные?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Какой они были национальности? Вы помните?

Свидетель:

– Они были русскими.

Обвинитель:

– Сможете ли вы рассказать Трибуналу, как отбирали подопытных для этих экспериментов?

Свидетель:

– Подопытных для жестоких экспериментов и экспериментов, которые неминуемо должны были закончиться смертью, Рашер запрашивал у администрации лагеря, после чего их доставляли эсэсовцы. Однако эта процедура могла быть иной в случае так называемых серий экспериментов и некоторых других испытаний. В этом случае людей приводили на испытательную станцию из лагеря, то есть прямо из блоков.

Обвинитель:

– Известно ли вам, предпринимались ли в лагере какие-то попытки найти добровольцев для этих экспериментов?

Свидетель:

– Были определенные люди, вызывавшиеся на эксперимент в качестве добровольцев. Это было связано с тем, что Рашер пообещал некоторым, что их выпустят из лагеря, если они согласятся поучаствовать в этих экспериментах.

Иногда узникам обещали, что поручат какую-нибудь более приятную работу.

Обвинитель:

– Сколько добровольцев вызвалось для участия в экспериментах с давлением?

Свидетель:

– Я не знаю их точного числа. Их было не очень много, примерно человек десять…

Обвинитель:

– Не считая этих десяти человек, которые, как вы заявили, вызвались добровольцами, остальных подопытных выбирали методом случайного отбора, после чего привозили в лагерь и ставили на них эксперименты?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Отпустили ли кого-нибудь из узников концентрационного лагеря, на которых ставили эксперименты, после того как они подверглись этим экспериментам?

Свидетель:

– Был только один человек, которого освободили после экспериментов по воздействию перепадов давления.

Обвинитель:

– И кто это был?

Свидетель:

– Узник по имени Собота.

Обвинитель:

– Помогал ли Собота Рашеру в проведении этих экспериментов, не считая того, что он сам принимал в них участие? Был ли он кем-то вроде помощника Рашера?

Свидетель:

– Нет. Собота был одним из тех людей, которым пришлось принять участие в большинстве экспериментов. Также его использовали в качестве подопытного в одном эксперименте, который проводили в присутствии рейхсфюрера СС [Гиммлера]…

Обвинитель:

– Помимо узника Соботы, был ли еще кто-либо освобожден в результате успешного завершения экспериментов по воздействию перепадов давления?

Свидетель:

– Я не знаю ни об одном подобном случае, за исключением ситуации с Соботой.

Обвинитель:

– Известно ли вам о случаях, когда узнику, приговоренному к смерти, смягчили приговор, добившись для него пожизненного заключения, в связи с успешным завершением экспериментов с давлением?

Свидетель:

– Нет.

Обвинитель:

– Свидетель, использовались ли в качестве подопытных для этих экспериментов с давлением политические заключенные?

Свидетель:

– Да, политические заключенные участвовали в этих экспериментах.

Политическими заключенными считались все иностранцы.

Обвинитель:

– Свидетель, расскажите Трибуналу, чем отличаются политические заключенные и уголовные преступники в концентрационных лагерях?

Свидетель:

– У всех заключенных были определенного вида квадратные нашивки с буквенными обозначениями. У политических заключенных нашивки были красными; у немецких политических заключенных это был однотонный красный квадрат, у поляков – красный квадрат с буквой «П», у русских – с буквой «Р». Национальность любого человека легко можно было определить по первой букве названия его страны.

Красный квадрат с желтой звездой обозначал евреев. Зеленый же квадрат был знаком так называемых профессиональных преступников…

Обвинитель:

– Эти нашивки были именно квадратными или треугольными?

Свидетель:

– На самом деле это были треугольники, перевернутые вершиной вниз. Если вершина треугольника смотрела вверх, такая нашивка означала члена Вермахта [вооруженных сил Германии], которого отправили в лагерь в качестве наказания.

Обвинитель:

– Свидетель, проводились ли эти эксперименты по воздействию перепадов давления на евреях?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Расскажите Трибуналу, сколько, по приблизительным подсчетам, узников концентрационного лагеря были убиты во время проведения экспериментов с давлением?

Свидетель:

– Во время проведения экспериментов с давлением были убиты от семидесяти до восьмидесяти человек.

Обвинитель:

– Проводились ли эксперименты на людях, которые не были приговорены к смерти?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– У вас есть мысли насчет того, сколько из них могло быть убиты?

Свидетель:

– Убитых могло быть примерно сорок человек.

Обвинитель:

– Вы хотите сказать, что из семидесяти человек, убитых в результате этих экспериментов, сорок человек не были приговорены к смерти?

Свидетель:

– Да…

Обвинитель:

– Вы можете вспомнить, свидетелем скольких смертей в результате этих экспериментов по воздействию перепадов давления стал Ромберг, если такие смерти вообще случались при нем?

Свидетель:

– Я помню пять случаев, когда Ромберг присутствовал при смерти подопытных. Случалось ли ему становиться свидетелем других смертей, я не знаю. Это возможно, но все же я в этом не уверен.

Показания обвиняемого Рудольфа Брандта

Далее приводится краткая выдержка из показаний обвиняемого Рудольфа Брандта, прямой допрос которого с 24 по 26 марта 1947 года проводил его немецкий адвокат Курт Кауфман[31]. Доктор Кауфман начал допрос так:

– Теперь я хотел бы поговорить с вами о втором томе сборника материалов, речь в котором, в числе прочего, идет об экспериментах доктора Рашера. Сегодня утром вы сказали, что вы были знакомы с Рашером, это верно?

Свидетель Брандт:

– Да.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Рудольф Брандт, личный референт рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера

Адвокат защиты:

– Вы часто с ним виделись?

Свидетель:

– Наши встречи на протяжении четырех или пяти лет можно перечесть по пальцам…

Адвокат защиты:

– Но вы не станете отрицать, что вам было известно об экспериментах Рашера, которые он проводил на людях в Дахау?

Свидетель:

– Да, мне было это известно.

Адвокат защиты:

– Вы сами когда-нибудь были в Дахау?

Свидетель:

– Нет. Я никогда не был ни в Дахау, ни в каком-либо другом концентрационном лагере…

Адвокат защиты:

– Теперь попрошу вас обратиться к странице 53. Здесь приводится письмо, направленное Рашером Гиммлеру. В этом письме Рашер впервые предлагает Гиммлеру проводить эксперименты над людьми в Дахау. Он также отмечает, что подобные эксперименты, по его ожиданиям, непременно приведут к фатальным последствиям для некоторых подопытных. Вы помните, чтобы вы получали это письмо?..

Свидетель:

– Я не помню этого письма…

Адвокат защиты:

– А теперь будьте добры, взгляните на страницу 57 немецкого сборника материалов. Это документ № 1582-PS, приложение к обвинительному заключению № 45. Он представляет собой ваше письмо Рашеру, в котором вы сообщаете ему, что, разумеется, доктору с радостью предоставят заключенных концентрационного лагеря для проведения экспериментов по воздействию перепадов давления. Было ли это письмо написано по вашей собственной инициативе или это один из тех случаев, о которых вы нам уже сообщили на этом процессе, то есть письмо было написано по приказу Гиммлера?

Свидетель:

– Идея о написании этого письма зародилась не у меня. Можно установить, что это письмо восходит к прямым приказам Гиммлера…

Адвокат защиты:

– А сейчас я попрошу вас взглянуть на документ № 1971-D-PS, приложение к обвинительному заключению № 52. По всей видимости, это телетайпограмма, направленная вам Рашером. В ней Рашер спрашивает, следует ли также освободить от отбывания наказания русских и поляков в том случае, если они переживут несколько опасных для жизни экспериментов. Документ № 1971-E-PS, приложение к обвинительному заключению № 53, представляет собой ваш ответ на телетайпограмму… В своем сообщении вы заявляете, что подопытные, которые являются русскими или поляками, не подлежат освобождению от отбывания наказания. Сторона обвинения делает особый упор на данный документ, подчеркивая его жестокий и чудовищный характер. Помните ли вы этот документ и можете ли дать какое-либо объяснение тому, как на телетайпограмме оказалась ваша подпись?

Свидетель:

– Я не могу вспомнить подобного обмена сообщениями.

Рудольф Брандт не отрицал, что на письме стояла его подпись; он лишь сказал: «Я не могу вспомнить…»

Подобный ответ часто слышали от обвиняемых, которым предъявляли какой-либо документ с их подписью после того, как они заявили, что ничего о подобном не слышали.

Эти показания заметно отличаются от воспоминаний предыдущего свидетеля, Вальтера Неффа, заключенного концентрационного лагеря, который, исполняя приказы, вынужденно работал на экспериментальной станции. Он был освобожден до начала судебного процесса и страстно желал рассказать всему миру о зверских злодеяниях, которые, судя по всему, живо отпечатались в его памяти.

Показания обвиняемого доктора Ганса-Вольфганга Ромберга

И, наконец, я привожу выдержки из показаний обвиняемого Ромберга, прямой допрос которого с 1 по 6 мая 1947 года проводил его немецкий адвокат, доктор Бернд Форверк[32].

Адвокат защиты Форверк:

– По вашему мнению, в чем заключается разница между вашим присутствием на проведении экспериментов по исследованию возможностей выживания после падения с большой высоты и периодическими появлениями во время проведения экспериментов доктора Рашера?

Свидетель Ромберг:

– На экспериментах по исследованию возможностей выживания я не просто присутствовал. Я их проводил…

Адвокат защиты:

– Когда случилась вторая смерть, при которой вы присутствовали?

Свидетель:

– Это произошло спустя несколько дней после моего возвращения в Дахау.

Адвокат защиты:

– Смерть подопытного произошла таким же образом, как и в первом случае?

Свидетель:

– В общих чертах да. Я не знаю, что именно произошло. Насколько я помню, это был эксперимент, воспроизводивший условия нахождения на достаточно большой высоте, и смерть наступила быстрее, куда более неожиданно.

Адвокат защиты:

– А когда наступила третья смерть, при которой вы присутствовали?

Свидетель:

– Это случилось сразу после этого, на следующий день или через день.

После этого адвокат обвиняемого сослался на письмо № 1971-B-PS, приложение к обвинительному заключению № 51, и спросил доктора Ромберга:

– Что означает это письмо?

Свидетель:

– Что ж, оно демонстрирует, что Гиммлер и в самом деле приказывал провести эти эксперименты и, следовательно, обладал полной официальной информацией о том, что подопытные должны быть освобождены от отбывания наказания. В письме говорится следующее:

«Разумеется, лицо, приговоренное к смерти, может получить смягчение наказания путем пожизненного нахождения в концентрационном лагере…»

Адвокат защиты:

– Были ли в Германии какие-либо возможности оказывать противостояние действующему режиму? И в чем вы видели такие возможности?

Свидетель:

– Было только три возможных варианта противостояния. Прежде всего, эмиграция для тех, кому она была доступна. Второй вариант – открытое противостояние, которое означало отправку в концентрационный лагерь или смертный приговор и, насколько мне известно, ни разу не увенчалось успехом. Третий вариант – пассивное сопротивление путем мнимого согласия с режимом, утери приказов или отсрочки их выполнения, критики происходящего в тесном кругу друзей; иными словами, всего того, что современные писатели окрестили «внутренней эмиграцией».

* * *

Насколько оправданы были эксперименты по воздействию перепадов давления с научной точки зрения? Приложение к обвинительному заключению № 66, касающееся отчета, озаглавленного «Эксперименты по исследованию возможностей выживания после падения с большой высоты» и подписанного доктором Рашером и доктором Ромбергом, гласит:

«Поскольку было очевидно, что поиск решения поставленной проблемы не терпит отлагательств, было необходимо, особенно учитывая заданные условия эксперимента, на некоторое время пренебречь тщательным исследованием чисто научных вопросов»[33].

Из этого заявления становится совершенно ясно, что обвиняемые понимали, что эти эксперименты не были оправданы с научной точки зрения и не соблюдали общепризнанные правила проведения медицинских экспериментов, касающиеся добровольного участия. Исходя из этого можно подвести итог.

Всего этим экспериментам подверглось от 180 до 200 жертв, в результате чего многие получили тяжкие увечья, а от 70 до 80 человек погибли.

Хотя обвиняемые Оскар Шредер, Карл Гебхардт, Рудольф Брандт, Вольфрам Зиверс, Зигфрид Руфф, Ганс-Вольфганг Ромберг, Герман Беккер-Фрейзенг и Георг Август Вельтц получили обвинение в соучастии и совершении преступлений, включавших в себя проведение экспериментов по воздействию перепадов давления, виновными были признаны только Рудольф Брандт и Вольфрам Зиверс.

Эксперименты с гипотермией проводились в Дахау с августа 1942 года по май 1943 года, главным образом отвечая интересам Военно-воздушных сил Германии. В ходе этих опытов производились попытки понять, как лечить людей, которые подверглись серьезному переохлаждению или обморожению. Эксперименты с погружением в ледяную воду или долгим стоянием на морозе имитировали нахождение немецких летчиков в холодной воде при крушении самолета с последующим падением в воду и моделировали ситуации, когда армейским частям Германии приходилось вести бои в условиях минусовых температур и глубокого снега.

Обвиняемые Карл Брандт, Зигфрид Хандлозер, Оскар Шредер, Карл Гебхардт, Рудольф Брандт, Иоахим Мруговский, Гельмут Поппендик, Вольфрам Зиверс, Герман Беккер-Фрейзенг и Георг Август Вельц получили обвинение в совершении преступлений путем проведения экспериментов с гипотермией.

Департамент авиационной медицины, возглавляемый Беккером-Фрейзенгом, выпустил распоряжение о проведении научного исследования[34]. Обвиняемому Вельтцу и его подчиненному, доктору Зигмунду Рашеру, было приказано приступить к проведению экспериментов.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Гельмут Поппендик, начальник личного штаба медицинской службы СС

В группу экспериментаторов также вошли профессор Эрнст Хольцленер и доктор Эрих Финке из Кильского университета, а также два офицера медицинской службы Военно-воздушных сил Германии.

Исследователи проводили два вида экспериментов с гипотермией: в первом случае подопытных погружали в ледяную воду, во втором – держали голыми на улице при низкой температуре воздуха. В общей сложности невольными участниками экспериментов с ледяной водой стали от 280 до 300 политических заключенных, не являющихся гражданами Германии, а также военнопленных. Всего было проведено от 360 до 400 подобных экспериментов. От 80 до 90 подопытных погибли.

Рашер проводил дополнительные эксперименты, в которых приняло участие от 50 до 60 человек, от 15 до 18 из которых погибли.

Лучший способ описать эти эксперименты – обратиться к показаниям свидетеля Трибунала Вальтера Неффа, узника концентрационного лагеря, работавшего ассистентом исследователей. 17 и 18 декабря 1946 года Неффа допрашивал обвинитель Джеймс МакХэйни.

Обвинитель Джеймс МакХэйни:

– Когда начались эксперименты с гипотермией?

Свидетель Нефф:

– Первый эксперимент начался где-то в августе или в конце июля…

Обвинитель:

– Хорошо. Как бы вы описали резервуар для экспериментов?

Свидетель:

– Резервуар для экспериментов был изготовлен из дерева. Он был два метра в длину и два метра в ширину. Он поднимался примерно на пятьдесят сантиметров выше уровня пола и находился в блоке № 5. В экспериментальной камере и самом резервуаре было множество осветительных приборов и других приспособлений, которые использовались для осуществления измерений…

Обвинитель:

– Можете ли вы сообщить трибуналу, приблизительно сколько людей было задействованы в экспериментах в течение всего периода проведения? То есть с учетом участников обеих групп, которые вы упомянули ранее.

Свидетель:

– В экспериментах с гипотермией было задействовано от двухсот восьмидесяти до трехсот подопытных. Вообще проведено было от трехсот шестидесяти до четырехсот экспериментов.

Многих подопытных использовали не единожды: порой один человек мог стать участником сразу трех экспериментов.

Обвинитель:

– В таком случае расскажите, сколько человек из двухсот восьмидесяти или трехсот узников концентрационного лагеря, принявших участие в экспериментах, погибли?

Свидетель:

– В результате этих экспериментов с гипотермией погибли от восьмидесяти до девяноста подопытных.

Обвинитель:

– Вы можете вспомнить, сколько подопытных было задействовано в экспериментах Хольцленера, Финке и Рашера?

Свидетель:

– В тот промежуток времени для экспериментальных целей было задействовано примерно пятьдесят-шестьдесят подопытных.

Обвинитель:

– Кто-либо из этих подопытных погиб?

Свидетель:

– Да. В тот промежуток времени было около пятнадцати, а может, даже и восемнадцати смертей.

Обвинитель:

– Когда завершилась эта серия экспериментов?

Свидетель:

– Она завершилась в октябре. Мне кажется, это было уже в конце месяца…

Обвинитель:

– И после этого Рашер продолжил проводить свои собственные эксперименты?

Свидетель:

– Да…

Обвинитель:

– В течение какого времени Рашер продолжал проводить эксперименты с ледяной водой?

Свидетель:

– До мая 1943 года…

Обвинитель:

– Я правильно понимаю, что подопытными для экспериментов с гипотермией были политические заключенные?

Свидетель:

– Там был ряд политических заключенных, а также некоторое количество иностранцев.

Среди подопытных также были военнопленные и узники концлагеря, приговоренные к смерти.

Обвинитель:

– Эти люди не были добровольцами, не так ли?

Свидетель:

– Нет, не были.

Обвинитель:

– Опишите, пожалуйста, как именно проходили эти эксперименты с гипотермией, а именно: какие испытания проводились, как измерялась температура, каким образом понижали температуру воды в резервуаре и тому подобное.

Свидетель:

– Резервуары были наполнены водой, после чего в нее добавляли лед, пока температура воды не падала до трех градусов [по Цельсию]. Подопытных либо одевали в летные комбинезоны, либо помещали в ледяную воду обнаженными… Всякий раз, когда подопытные находились в сознании, требовалось достаточно много времени, чтобы наступила так называемая анестезия переохлаждения. Температуру тела подопытных измеряли ректально или через желудок с помощью использования гальванометра.

Понижение температуры тела до тридцати двух градусов оказывалось кошмарным. При такой температуре подопытные теряли сознание. Этих людей «замораживали» до достижения температуры тела в двадцать пять градусов, и, чтобы вы лучше понимали масштабы проблемы, я бы хотел кое-что объяснить о периоде проведения экспериментов Хольцленера и Финке. Во время их активной экспериментальной деятельности ни один подопытный не погиб непосредственно во время нахождения в воде. Стремительная смерть наступала уже после, поскольку во время восстановления после этих ледяных ванн температура тела продолжала падать, что в итоге приводило к остановке сердца. Некоторые из этих смертей также были вызваны неправильным лечением – так что, в отличие от экспериментов в камерах низкого давления, здесь смерти были непреднамеренными, в то время как ни одну смерть в барокамере нельзя было назвать несчастным случаем. Все они были преднамеренными убийствами.

Однако все изменилось, когда Рашер взялся за эти эксперименты лично. После этого огромное количество подопытных держали в воде до наступления смерти…

Обвинитель:

– Вы можете вспомнить случаи, когда эти эксперименты с гипотермией проводились на русских офицерах?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Вы сможете поведать об этом трибуналу?

Свидетель:

– Да. Это был самый кошмарный эксперимент из всех проведенных до этого. Двух русских офицеров вытащили из бункера. Нам было запрещено с ними разговаривать. Их доставили на станцию примерно в 4 часа дня. Рашер приказал их раздеть, и им пришлось опуститься в резервуар с водой голыми. Проходил час, другой, и, хотя обычно переохлаждение наступало спустя минут 60, эти двое русских оставались в сознании даже два часа спустя. Все наши мольбы к Рашеру, просьбы сделать им инъекцию оставались тщетны. После трех часов в ледяной воде один русский сказал другому: «Товарищ, скажи этому офицеру, чтобы он нас пристрелил». На что тот ему ответил: «Не жди милосердия от фашистской псины».

После этого пленные пожали руки и сказали друг другу: «Прощай, товарищ».

Если вы вообще можете представить, что нам, другим заключенным концлагеря, пришлось стать свидетелями подобной смерти, но мы ничего не могли сделать, чтобы ее предотвратить, – тогда вы в состоянии понять, насколько ужасно было быть приговоренным к работе на экспериментальной станции.

После того как один юный поляк перевел слова русских Рашеру, хотя и в несколько искаженной форме, тот ушел в свой офис. Поляк тут же попытался дать несчастным анестетик с хлороформом, однако Рашер немедленно вернулся и пригрозил пристрелить нас из собственного пистолета, если мы осмелимся еще хоть раз подойти к подопытным. Эксперимент продолжался не менее пяти часов, после чего наконец наступила смерть. Трупы отправили на вскрытие в клинику «Швабинг» в Мюнхене.

Обвинитель:

– Свидетель, сколько обычно требуется времени, чтобы лишить жизни человека в подобном эксперименте с гипотермией?

Свидетель:

– Эксперименты были разными, их длительность зависела от конкретного случая. Также имело значение, был ли подопытный одет или раздет. Если подопытный был хрупкого телосложения и обнажен, смерть часто наступала спустя всего восемьдесят минут. Но был ряд случаев, когда подопытным удавалось оставаться в живых вплоть до трех часов.

Выживших держали в воде до тех пор, пока в конце концов не наступала смерть.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер писал доктору Рашеру 24 октября 1942 года о врачах и помощниках врачей, которые открыто отказывались участвовать в экспериментах на людях без добровольного согласия жертвы, руководствуясь своими моральными принципами[35]. В числе прочего, он заявил: «Я вменяю в вину этим людям, которые и сегодня отказываются участвовать в экспериментах над людьми и вместо этого готовы позволить немецким солдатам умереть в результате обморожения, измену – государственную измену».

Концентрационный лагерь Дахау был местом, среди заключенных которого было множество представителей религиозных сообществ. Среди узников насчитывалось свыше 2070 священнослужителей, более 1000 из которых погибли. И хотя большинство подобных людей были польскими католическими священниками, среди них были и протестанты, и православные, и мусульмане. Более 300 польских священников погибли в результате медицинских экспериментов или не выдержав пыток.

Один из тех, кому повезло выжить, отец Лео Мичаловский, впоследствии стал участником Нюрнбергского процесса и давал показания в качестве свидетеля обвинения[36]. Вот что он сообщил Трибуналу.

Обвинитель МакХэйни:

– Святой отец, можете ли вы рассказать Трибуналу, что с вами произошло после вашего ареста?

Свидетель Мичаловский:

– Первые два месяца после моего ареста меня держали в тюрьме, а оттуда нас отправили в монастырь. Там собирали и других священников, пока не собралось около девяноста человек, после чего нас отправили в концентрационный лагерь Штуттгоф недалеко от Данцига[37]. Уже оттуда пятого или девятого февраля нас перевели в Заксенхаузен в Ораниенбурге, поблизости от Берлина. 13 декабря 1940 года нас ждал очередной перевод, на этот раз в Дахау. Я находился в Дахау вплоть до прибытия американцев, то есть до самого освобождения, – это случилось двадцать девятого апреля 1945 года.

Обвинитель:

– Святой отец, вы были в Дахау политическим заключенным?

Свидетель:

– Да, я носил красный опознавательный знак, который должны были носить все те, кого арестовали по политическим причинам.

Обвинитель:

– Святой отец, расскажите, случалось ли вам становиться жертвой экспериментов в концентрационном лагере Дахау?

Свидетель:

– Да. Это были эксперименты с малярией, а как-то раз мы оказались вовлечены в высотный эксперимент.

Обвинитель:

– Святой отец, вы сказали «высотный эксперимент»? То есть эксперимент с давлением?

Свидетель:

– Нет, я сказал «пилотный эксперимент».

Обвинитель:

– Что вы имеете в виду?

Свидетель:

– Я так сказал, потому что нас одели в форму пилотов, а потом погрузили в контейнеры, наполненные водой со льдом.

Затем свидетеля расспросили об экспериментах с малярией, которым он также подвергся в Дахау (об этих экспериментах мы подробнее поговорим в главе 7), после чего допрос продолжился следующим образом.

Обвинитель:

– Вы можете рассказать трибуналу об этом эксперименте?

Свидетель:

– Однажды, во время всей этой истории с малярией, меня вызвал к себе доктор Прахтоль. Меня обследовал польский врач, после чего доктор Прахтоль сказал: «Я тебя позову, если ты окажешься мне полезен». Однако я даже не подозревал, что он собирается со мной делать. Несколько дней спустя – это было 7 октября 1942 года – ко мне подошел один из узников и сказал мне немедленно явиться в госпиталь. Я подумал, что меня снова будут обследовать, и меня провели через станцию с малярией к блоку № 5 концлагеря Дахау, а потом на четвертый этаж блока. Там… там находилась так называемая авиационная комната, экспериментальная авиационная станция. А еще там был забор – деревянный забор, – чтобы никто не смог увидеть, что происходит внутри. Меня провели туда, внутри оказался резервуар с водой и льдом, куски которого плавали на поверхности. Еще там стояли два стола, а на них два приспособления. Рядом валялась куча одежды, в которой я разглядел военную форму, а еще там был доктор Прахтоль и два офицера в форме Военно-воздушных сил Германии. Правда, их имена мне неизвестны[38].

Тогда мне велели раздеться. Я разделся, и меня осмотрели. Врач отметил, что все в порядке. К спине и нижнему отделу прямой кишки мне прикрепили провода. Потом я должен был надеть свою рубаху и кальсоны, но после этого мне приказали облачиться в один из комплектов военной формы, что там лежали. Мне также пришлось надеть высокие сапоги с кошачьим мехом и летный комбинезон. После этого вокруг моей шеи обернули трубку и наполнили ее воздухом. А провода, которые были подсоединены ко мне, – их подключили к устройству на столе, а затем меня бросили в воду.

Ни с того ни с сего мне стало ужасно холодно, и я весь затрясся.

Я сразу же повернулся к тем двум мужчинам и попросил вытащить меня из воды, потому что я не смогу этого вытерпеть. Впрочем, они только со смехом сказали: «Ну, это продлится совсем недолго». Я сидел в этой воде, и у меня… – и я находился в сознании где-то полтора часа. Точно я этого не знаю, потому что у меня не было часов, но мне кажется, что прошло примерно столько времени.

Поначалу температура понижалась очень медленно, а потом уже более стремительно. Когда меня бросили в воду, температура моего тела составляла 37,6 градусов. Затем она снижалась, достигнув 33, а затем и вовсе опустившись до 30 градусов, но к тому моменту я уже почти потерял сознание, а каждые 15 минут у меня брали кровь из уха. После того как я просидел в воде около полутора часов, мне предложили сигарету. Чуть позднее мне дали маленький стакан шнапса и спросили, как я себя чувствую. Спустя еще какое-то время мне вручили кружку грога. Грог этот был не особенно горячим. Скорее едва теплым. Я так сильно замерз, сидя в этой воде. К этому моменту ступни у меня совсем не гнулись, словно превратившись в куски железа, то же самое можно было сказать и о руках. Затем мне стало трудно дышать. Я снова начал трястись, а на лбу выступил холодный пот.

Мне казалось, что я вот-вот умру, и я продолжал просить их вытащить меня, потому что я не мог больше терпеть этой муки.

Потом пришел доктор Прахтоль, держа в руках маленькую бутылочку. Он заставил меня выпить несколько капель какой-то жидкости, я понятия не имел, что я пью. У жидкости был немного сладковатый вкус. Потом я потерял сознание. Не знаю, сколько еще я провел в воде, поскольку все это время находился без сознания. Когда я наконец пришел в себя, было что-то между 8:00 и 8:30 вечера. Я лежал на носилках, укрытый одеялами, а надо мной стоял какой-то электроприбор с лампами, которые меня согревали.

Вместе со мной в комнате находились только доктор Прахтоль и двое узников. Доктор Прахтоль спросил меня, как я себя чувствую. Я ответил: «я совершенно изможден и жутко голоден». Доктор Прахтоль немедленно приказал принести мне еду получше и сказал, что мне нужно лечь в кровать. Один из узников помог мне сесть на носилках, подхватил меня под руки и повел по коридору в свою комнату. Пока мы шли, он заговорил со мной, и вот что он мне сказал: «Ты ведь даже не знаешь, через что тебе пришлось пройти». Когда мы оказались в нужной комнате, этот мужчина вручил мне полбутылки молока, кусок хлеба и немного картошки, что была частью его собственного пайка. Чуть позже он привел меня на станцию малярии[39] в третьем блоке, где меня уложили в кровать. В тот же вечер ко мне пришел польский узник – он был врачом, его звали Адам, но я не помню его фамилии. Он явился по официальному распоряжению и сказал мне: «Все, что с тобой произошло, – военная тайна. Тебе нельзя ни с кем это обсуждать. Если ты ослушаешься, то знаешь, какие тебя ждут последствия. Ты достаточно умен, чтобы это понимать».

Разумеется, я полностью осознал, что мне придется держать рот на замке.

Хотя однажды я все-таки упомянул эти эксперименты в разговоре с одним приятелем. Об этом тут же прознал медбрат, который пришел ко мне и спросил, не надоело ли мне жить, раз я болтаю о таких вещах. Но, возвращаясь к тому, как именно проводились эти эксперименты, мне больше нечего добавить.

Обвинитель:

– Сколько прошло времени, прежде чем вы смогли восстановиться от последствий эксперимента с гипотермией?

Свидетель:

– На это ушло много времени. У меня также было несколько… (пауза) У меня было довольно слабое сердце, а еще меня мучили ужасные головные боли, а ноги очень часто сводило судорогой.

Обвинитель:

– Дают ли о себе знать последствия этого эксперимента до сих пор?

Свидетель:

– Сердце у меня все такое же слабое. Например, я больше не могу быстро ходить и слишком сильно потею. Разумеется, это пожизненные последствия, некоторые из этих недугов сопровождают меня с тех самых пор, как завершился эксперимент.

Обвинитель:

– Прежде чем вас подвергли экспериментам с малярией и гипотермией, вы находились в хорошей физической форме?

Свидетель:

– Из-за истощения я весил 57 килограммов. Когда я только-только оказался в Дахау, мой вес составлял около центнера – то есть я потерял почти половину первоначального веса. Меня взвешивали в начале эксперимента, а потом я примерно неделю провел в постели. И тогда мой вес снизился до 47 килограммов.

Обвинитель:

– Святой отец, какой у вас вес сейчас?

Свидетель:

– Точно не скажу, я за последнее время ни разу не взвешивался, но, полагаю, сейчас мой вес составляет примерно 55 килограммов.

Обвинитель:

– Вам известно, как вас отогревали после экспериментов с гипотермией?[40]

Свидетель:

– Меня согревали лампами, но позднее до меня дошел слух, что некоторых людей отогревали при помощи женщин.

Обвинитель:

– Вам известно, сколько приблизительно узников концлагеря подверглись экспериментам с гипотермией?

Свидетель:

– Я ничего не смогу вам об этом рассказать, потому что все тщательно хранили в тайне; а еще потому, что сам я был там, скажем так, в индивидуальном порядке, и на протяжении всего эксперимента находился в одиночестве.

Обвинитель:

– Вам известно, умер ли кто-либо в результате этого эксперимента?

Свидетель:

– Об этом я тоже ничего не знаю. Я ни с кем особо не виделся. Но в лагере поговаривали, что во время этого эксперимента умерло довольно много людей.

Использование женщин для отогревания подопытных

Женщин, к услугам которых обращались для отогревания подопытных в экспериментах с гипотермией, называли лагерными проститутками. В информационном письме от 5 ноября 1942 года[41] доктор Рашер писал:

«Для экспериментов по восстановлению жизненных функций подопытных после обморожения путем использования животного тепла, в соответствии с распоряжением рейхсфюрера СС, я выписал себе четырех женщин из женского концентрационного лагеря Равенсбрюк.

Одна из выделенных мне женщин являла собой пример бесспорно нордической внешности: светлые волосы, голубые глаза, соответствующие форма черепа и сложение. Ее возраст составлял 21 год и 9 месяцев. Я спросил эту девушку, почему она вызвалась доброволицей в бордель. Ответ я получил такой: «Чтобы выбраться из лагеря, поскольку нам пообещали, что доброволиц, которые проведут в борделе полгода, выпустят на свободу». На мое возражение, что добровольно вызваться на роль проститутки – это огромный позор, она сообщила:

«Лучше уж полгода в борделе, чем полгода в концентрационном лагере».

После чего я получил от нее целый отчет об удивительно специфичных условиях, созданных для узниц лагеря Равенсбрюк. Большую часть того, о чем мне поведала эта голубоглазая девушка, подтвердили и три другие проститутки, а также надзирательница, которая сопровождала женщин из Равенсбрюка.

Мое расовое чувство не позволяет мне использовать девушку с чисто нордической внешностью в качестве проститутки, поскольку ей придется иметь дело с расово неполноценными элементами, в то время как поручение ей подобающей работы могло бы наставить ее на путь истинный.

Вследствие этого я отказался использовать эту девушку в своих экспериментальных целях и предоставил надлежащие доклады начальнику лагеря, а также адъютанту рейхсфюрера СС»[42].

Ниже приводится письмо Рашера Гиммлеру, датированное 17 февраля 1943 года. В этом письме Рашер кратко резюмирует эффективность использования человеческих существ в процессе отогревания подопытных.

«Мюнхен, 17 февраля 1943 года

Рейхсфюреру СС и главе немецкой полиции Генриху Гиммлеру

Берлин, п/о SW 11, Принц-Альберт-штрассе, 8

Уважаемый рейхсфюрер!

К настоящему письму я прилагаю сжатое резюме по результатам экспериментов, заключавшихся в отогревании людей, подвергшихся обморожению, путем использования животного тепла.

Прямо сейчас, при помощи экспериментов на людях, я пытаюсь доказать, что людей, которые получили обморожение находясь на морозе, можно отогреть столь же быстро, как и людей, которые получили обморожение вследствие пребывания в холодной воде. Начальник медицинской службы СС, обергруппенфюрер Гравиц, выразил значительные сомнения в том, что это возможно, и сообщил, что мне сперва придется доказать это путем проведения ста экспериментов. На настоящий момент мне удалось подвергнуть обморожению около тридцати человек, которые, будучи нагими, находились на улице на протяжении от девяти до четырнадцати часов при температуре от двадцати семи до двадцати девяти градусов. Спустя некоторое время, соответствующее транспортировке в течение одного часа, я поместил подопытных в горячую ванну. До настоящего момента все до единого пациенты полностью отогрелись в течение максимум одного часа; хотя у некоторых кисти рук и ступни замерзли добела. В некоторых случаях на следующий день после проведения эксперимента у подопытных наблюдалась легкая усталость вкупе с несколько повышенной температурой тела. Я не зафиксировал никаких фатальных последствий столь быстрого отогревания. Пока мне не удалось провести эксперимент по отогреванию подопытных в «сауне», как было приказано вами, мой глубокоуважаемый рейхсфюрер, поскольку погода в декабре и январе стояла слишком теплая для проведения экспериментов на открытом воздухе; а прямо сейчас лагерь закрыт в связи с распространением тифа, и в связи с этим мне не разрешено использовать подопытных для экспериментов с «сауной».

С величайшей покорностью и искренней благодарностью к Вам. Хайль Гитлер!

Самый преданный вам, Рашер»

(Приложение)

Прилагаемый к письму документ под грифом «Секретно» представляет собой текст следующего содержания:

«Эксперименты по отогреванию получивших сильное обморожение людей путем использования животного тепла

А. Цель экспериментов:

Установить, является ли отогревание получивших сильное обморожение людей путем использования животного тепла, т. е. тепла звериных или человеческих тел, столь же эффективным или даже более эффективным, нежели отогревание с использованием физических мер или лекарственных средств.

B. Методика проведения экспериментов:

Подопытных подвергали обморожению стандартным путем – в одежде или нагими, – погружая в холодную воду, температура которой варьировалась от 4 до 9 градусов по Цельсию.

Ректальная температура каждого подопытного фиксировалась термоэлектрическим термометром. Снижение температуры происходило в течение стандартного промежутка времени, несколько различаясь в зависимости от общего физического состояния подопытного и температуры воды. Подопытных извлекали из воды, когда их ректальная температура опускалась до 30 градусов по Цельсию. К этому времени все подопытные находились без сознания. В восьми случаях подопытных поместили на просторную кровать между двумя обнаженными женщинами. Женщины должны были как можно крепче прижаться к получившему обморожение подопытному, после чего всех троих накрывали одеялами. Попытки ускорить процесс отогревания с помощью ламп или лекарственных средств не предпринимались.

C. Результаты эксперимента:

1. Когда в следующий раз была измерена температура тела подопытных, для нас было большой неожиданностью обнаружить, что произошло вторичное понижение температуры тела, доходившее до падения температуры еще на три градуса Цельсия, что гораздо больше, чем было засвидетельствовано в случае использования других методов отогревания подопытных. Однако было сделано наблюдение, что сознание к подопытным вернулось раньше, иначе говоря, при меньшей температуре тела, чем в случае использования других методов. Как только подопытные приходили в себя, они уже больше не теряли сознание, а вместо этого быстро могли сориентироваться в ситуации и принимались прижиматься к обнаженным женским телам. После этого температура тела повышалась примерно с той же скоростью, как в случае с подопытными, которых укутывали одеялами. Исключение составили четверо подопытных, которые при температуре тела от 30 до 32 градусов по Цельсию совершили половой акт с женщинами. У этих подопытных температура тела повысилась очень быстро после сношения, и скорость повышения их температуры можно сравнить со стремительным повышением температуры тела у подопытных, помещенных в горячую ванну.

2. Другая серия экспериментов была посвящена отогреванию получивших сильное обморожение людей с помощью одной женщины. Во всех случаях процесс отогревания происходил значительно быстрее, чем в случае использования для этих целей двух женщин одновременно. Мне кажется, это может быть связано с тем, что в случае отогревания с помощью одной женщины уходит стеснение и какие-либо ограничительные факторы, и женщина прижимается к получившему обморожение лицу сильнее и ее движения становятся интимнее. В этих случаях также отмечалось невероятно быстрое полное возвращение сознания. Только один подопытный не пришел в сознание в результате эксперимента, и согревающий эффект оказался совсем незначительным. Этот подопытный умер, проявив симптомы, свидетельствующие о внутримозговом кровоизлиянии, что и было подтверждено в результате проведенного позднее вскрытия.

D. Заключение:

Результаты экспериментов по отогреванию получивших серьезное обморожение подопытных продемонстрировали, что отогревание с использованием животного тепла происходит очень медленно. Только те подопытные, чье физическое состояние позволяло им совершить половой акт, согрелись удивительно быстро и продемонстрировали столь же потрясающий по своей скорости полный возврат к нормальному физическому состоянию. Поскольку излишне долгое пребывание в условиях низких температур влечет за собой угрозу повреждения внутренних органов, необходимо выбирать тот метод отогревания, который гарантирует наиболее быстрое восстановление нормальной температуры тела. Опираясь на полученный нами опыт, мы делаем вывод, что таким методом является максимально быстрое погружение пострадавшего в теплую среду посредством использования горячей ванны.

Таким образом, отогревание получивших серьезное обморожение лиц путем использования человеческого или звериного тепла рекомендуется только в тех случаях, когда другие варианты для отогревания пострадавших недоступны, а также в тех случаях, когда пострадавший обладает чрезмерной чувствительностью и в связи с этим может не выдержать быстрое погружение в теплую среду. К примеру, я склоняюсь к использованию этого метода в случае серьезного обморожения маленьких детей, которых лучше всего согреет тепло тел их собственных матерей и бутылочек с горячей водой.

Дахау, 12 февраля 1943 года.

(Подпись) Доктор З. Рашер

Гауптштурмфюрер СС»

* * *

Свидетели вплоть до 14 апреля 1947 года продолжали давать показания касательно проведения испытаний с гипотермией.

В отдельных экспериментах, которые лично проводил доктор Рашер, участвовали от пятидесяти до шестидесяти подопытных, из которых погибли от пятнадцати до восемнадцати человек.

Обвиняемые Хандлозер, Шредер, Рудольф Брандт и Зиверс были признаны виновными в совершении преступлений, включавших в себя проведение экспериментов с гипотермией.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Зигфрид Хандлозер, генерал-лейтенант СС, руководитель медицинской службы вермахта

Более 1084 заключенных самых разных национальностей, включая католических священников, стали невольными участниками экспериментов с малярией (которые включали в себя испытания различных вакцин и методик лечения). Опыты проводились в концентрационном лагере Дахау приблизительно с февраля 1942 года по апрель 1945 года, закончившись буквально перед самой капитуляцией Германии в начале мая 1945 года.

Узников концлагеря, которых посчитали достаточно здоровыми, намеренно заражали малярией при помощи малярийных комаров, либо делали им инъекции с инфицированной кровью. Чтобы поддерживать неиссякаемый источник зараженного биологического материала, каждый месяц малярией заражали от трех до пяти человек, используя взятую у них кровь для инфицирования других узников.

Малярия, эпидемическая желтуха и сыпной тиф были главными болезнями, вспышки которых случались на оккупированных Германией территориях.

Хотя обвиняемые Карл Брандт, Хандлозер, Росток, Гебхардт, Бломе, Рудольф Брандт, Мруговский, Поппендик и Зиверс получили обвинение в соучастии и совершении преступлений, включавших в себя проведение этих экспериментов, виновным на этом процессе был признан только Вольфрам Зиверс. При этом Зиверс отрицал какое бы то ни было участие в экспериментах с малярией.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Пауль Росток, хирург и руководитель хирургической клиники в Берлине

Подробности экспериментов с малярией стали известны на отдельном судебном процессе, который начался 13 ноября 1945 года на территории концентрационного лагеря Дахау после окончания войны 8 мая 1945 года, но еще до начала первого Нюрнбергского процесса по делу главных руководителей нацистской Германии 20 ноября 1945 года.

Военный суд США, утвержденный 2 ноября 1945 года, рассматривал в Дахау дело врачей и других служащих концлагеря, носящее официальное название «Соединенные Штаты Америки против Мартина Готтфрида Вайса, Фридриха Вильгельма Рупперта и др.». В число обвиняемых также входил доктор Клаус Карл Шиллинг. На процессе в Дахау им вынесли обвинение и признали «виновными в нарушении законов и обычаев войны, в результате чего они действовали из побуждений общего умысла, поощряли, помогали и в целом оказывали всяческое содействие, а также непосредственно участвовали в жестокостях и несправедливом обращении по отношению к гражданам стран-союзников и военнопленным на территории концентрационного лагеря Дахау и других концлагерей»[43].

Все обвиняемые были приговорены к смерти через повешение, за исключением семерых человек, приговоренных к пяти годам каторжных работ. Исходя из анализа приговоров, вынесенных судом военной администрации США, установленные в ходе разбирательства факты и приговоры были признаны законными 24 января 1946 года и оставлены в силе, не считая смягчения обвинений для четырех подсудимых.

Письменные заявления под присягой и показания свидетелей во время процессов в Дахау были также приняты в качестве доказательств на Нюрнбергском процессе по делу врачей. В Дахау обнаружилось, что доктор Клаус Карл Шиллинг после запланированной встречи с Генрихом Гиммлером затребовал и получил разрешение на проведение экспериментов с малярией. Шиллинг не проходил обвиняемым по делу врачей, поскольку уже был осужден и приговорен к смерти через повешение во время процесса в Дахау.

Шиллинг заслуживает порицания больше всех остальных врачей, вовлеченных в эксперименты над узниками, поскольку проявил полную готовность насильственно применять экспериментальные методы нацистов на жертвах концлагеря, в то время как многие другие немецкие врачи и ученые либо отказывались принимать участие в подобных экспериментах, либо бежали из страны.

Шиллинг верил, что его долг перед человечеством заключается в поиске лекарства от малярии, а уж насколько опасными для жизни были используемые методы, – не имело ровным счетом никакого значения.

30 октября 1945 года доктор Шиллинг собственноручно написал досудебное заявление под присягой в присутствии второго лейтенанта Вернера Конна. Это письменное заявление также вошло в список доказательств в качестве приложения к обвинительному заключению № 122. Шиллинг заявил, что он лично заразил малярией от 900 до 1000 узников концлагеря. В числе прочих, в эксперименте было задействовано множество католических священников. Шиллинг упомянул отцов Викки и Стаховски, погибших в результате исследований, а также Генриха Рупьепера, Петера Бауэра, Густава Шпицика, Амона Буркхардта, Фрица, Келлера и Касинемара Гасимера Рикофского.

Многие зараженные малярией заключенные умерли от туберкулеза, дизентерии и тифа. В соответствии с письменным заявлением Шиллинга, он наблюдал за вскрытием одного из подопытных и потребовал отдать ему мозг, печень, почки, селезенку и часть кишечника погибшего узника[44].

Во время процесса в Дахау отец Кох – один из католических священников, отбывавших заключение в концлагере, – давал показания в качестве свидетеля и заявил о том, что сначала его подвергли рентгеновскому обследованию, после чего отправили на экспериментальную станцию малярии. Мужчину поместили в маленькое помещение, где ему ежедневно приходилось держать в руках коробку с комарами. В послеобеденное время каждого дня еще одну коробку с комарами помещали между его ног, пока он лежал в постели. Кроме того, каждое утро в течение недели у него брали мазок крови из уха.

Отец Кох покинул госпиталь примерно через семнадцать дней. Восемь месяцев спустя у него случился приступ малярии, который повторялся каждые три недели в течение полугода. У мужчины наблюдалась высокая температура, его мучили озноб и боли в суставах. Русские и польские узники концлагеря заражались малярией через укусы самих малярийных комаров либо с помощью инъекций с содержанием плазмодий из слюнных желез комаров-переносчиков болезни. Малярия стала непосредственной причиной тридцати смертей, в то время как осложнения, вызванные перенесенной болезнью, унесли жизни еще трех-четырех сотен человек, что составляло треть от первоначального числа подопытных (1200 человек).

Выдержки из показаний отца Лео Мичаловского

Отец Лео Мичаловский, которому удалось пережить эксперименты с малярией и гипотермией, ранее рассказавший о пытках с переохлаждением, также дал свидетельские показания об экспериментах с малярией, выдержки из которых представлены ниже.

Обвинитель:

– Святой отец, можете ли вы рассказать Трибуналу, что именно с вами происходило, когда вас подвергли экспериментам с малярией? Иначе говоря, когда это произошло и как вышло, что вас выбрали в качестве подопытного?

Свидетель Мичаловский:

– Я был так слаб, что как-то раз упал прямо посреди дороги, поскольку в лагере царил голод. Я хотел, чтобы меня перевели на какую-нибудь другую работу, где дают хлеб между приемами пищи; так, получая больше еды, я смог бы несколько поправить свое здоровье. Пришел мужчина и отобрал около тридцати человек для какой-то якобы простой работы. Мне тоже хотелось, чтобы меня выбрали. Всех, кого отобрали, куда-то повели. Мы пошли в том направлении, где находился участок для этой работы, но в самый последний момент, вместо того чтобы пойти прямо туда, нас вдруг повели в лагерный госпиталь[45]. Мы не знали, что с нами будут делать. В тот момент я подумал, что, возможно, нам сейчас дадут инструктаж по легкой работенке в самом госпитале.

Нам приказали раздеться. После того как мы это сделали, они записали наши номера, и тогда мы спросили, что происходит, на что нам с улыбкой ответили: «Это ради воздушных подразделений», так и не сказав, что нам предстоит. Потом пришел врач, сказал нам оставаться ждать и пояснил, что нам сделают рентген. Поскольку номера уже записали, после рентгена нам было велено отправляться в свои блоки.

Я просидел в блоке два дня, после чего меня снова вызвали в госпиталь и заразили малярией.

Это было сделано вот каким способом: там были маленькие сетчатые контейнеры с зараженными комарами, на который я должен был положить руку, а один из комаров меня укусил. После этого я провел в госпитале еще пять недель. Хотя в течение какого-то периода симптомы болезни никак не проявлялись.

Спустя некоторое время, – не помню точно, сколько прошло времени, должно быть, две или три недели, – у меня случился первый приступ малярии. Эти приступы повторялись довольно часто, и нам давали разные лекарства для… то есть, против малярии. Мне дали лекарство под названием неосальварсан и сделали две инъекции хинина. Однажды мне также дали атабрин, а хуже всего был случай, когда во время приступа я получил так называемый перифер. Мне сделали девять инъекций этого препарата, по одной в час вплоть до седьмой вакцины включительно, а вот самую последнюю мне сделали уже на второй день. В какой-то момент мне вдруг показалось, что сердце вот-вот разорвется на части. Я потерял рассудок. Язык словно отнялся – я полностью утратил способность говорить. Это продолжалось до вечера. Вечером пришел медбрат, собираясь сделать мне восьмую инъекцию. На тот момент я уже мог говорить и рассказал медбрату обо всех осложнениях, с которыми я столкнулся, и заявил, что не хочу делать следующую инъекцию. Медбрат уже заполнил шприц и сказал, что сообщит обо всем доктору Шиллингу. Примерно через десять минут явился другой медбрат и сказал, что инъекцию все же придется сделать. Тогда я повторил сказанное ранее: что я не собираюсь ничего делать.

Медбрат ответил, что у него есть приказ. Тогда я заявил, что, какой бы приказ он ни получил, я не желаю идти на самоубийство[46].

Тогда он ушел, вернувшись спустя десять минут. Он сказал: «Я знаю: ты понимаешь, что может произойти, если ты не согласишься». Однако, несмотря ни на что, я сказал: «Я отказываюсь получать очередную инъекцию, и я готов прямо сообщить об этом профессору». Я потребовал рассказать обо всем профессору, чтобы тот и сам знал, что я не желаю, чтобы мне делали укол. Чтобы у медбрата через двадцать минут не возникло очередной сложности.

Доктор Плетнер сам пришел ко мне в сопровождении четырех медбратьев из числа узников и сказал моим товарищам: «Кажется, здесь грядет серьезный дебош».

На что я заявил: «Если уж я так долго сопротивлялся, я буду продолжать это делать». Доктор Плетнер, однако, сохранял полное молчание. Он взял мою руку в свою и проверил пульс, после чего положил ладонь мне на лоб и спросил, с какими осложнениями я столкнулся. Я рассказал ему обо всем, что мне пришлось пережить после инъекции. И тогда Плетнер приказал медбрату дать мне две таблетки, чтобы избавить меня от головной боли и боли в почках.

Когда я получил лекарство, доктор Плетнер уже собрался уходить, велев медбратьям сделать мне оставшиеся инъекции. Тогда я сказал: «Гауптштурмфюрер, я отказываюсь от этих инъекций».

После этих слов врач развернулся, посмотрел на меня и сказал: «Это я несу ответственность за твою жизнь, а не ты». Он вновь отдал приказ медбратьям, и те в конце концов сделали мне укол. Это была все та же инъекция, от которой я все это время отказывался. Странным оказалось то, что после восьмой инъекции со мной ничего не случилось, в отличие от всех предыдущих, так что у меня есть подозрения, что мне все-таки ввели какое-то другое лекарство.

Утром была девятая инъекция. Когда я проснулся, последствия были мне знакомы.

Мне было плохо, я очень сильно мерз, и заметно поднялась температура.

[Все инъекции представляли собой экспериментальные препараты для лечения малярии.]

Обвинитель:

– Святой отец, правильно ли я вас понял? Вы сказали, что вас заразили малярией в середине 1942 года?

Свидетель:

– Была приблизительно середина 1942 года[47].

Обвинитель:

– И у вас не спрашивали вашего согласия на проведение экспериментов с малярией?

Свидетель:

– Нет. Моего согласия не спрашивали.

Обвинитель:

– И вы не вызывались добровольцем для участия в этом эксперименте?

Свидетель:

– Нет. Я описал, каким образом я оказался подопытным этого эксперимента.

Обвинитель:

– Выражали ли вы свой протест?

Свидетель:

– В 1942 году было очень сложно выражать свое несогласие. Когда я воспротивился восьмой инъекции, я совершенно ясно осознавал, какие последствия могут меня ждать. Позже уже можно было рисковать подобным образом, но я до сих пор считаю, что в тот год у меня просто не было возможности этого сделать, и я не думаю, что от этого был бы хоть какой-то толк.

Обвинитель:

– В таком случае расскажите, сколько человек стало подопытными вместе с вами, то есть подверглись экспериментам с малярией?

Свидетель:

– Пока у меня происходили приступы, в госпитале находилось примерно пятьдесят-шестьдесят человек; их число постоянно менялось.

Обвинитель:

– А известно ли вам хотя бы примерно общее число узников Дахау, на которых проводили эксперименты с малярией?

Свидетель:

– Я слышал, что к концу этих экспериментов количество подопытных достигало одной тысячи двухсот человек.

Обвинитель:

– Вам известно, умер ли кто-либо из этих подопытных в результате экспериментов с малярией?

Свидетель:

– Несколько человек умерли, но я не знаю, было ли это прямым последствием малярии. Я знаю об одном случае, когда пациент умер после инъекций перифера. Опять же, я знаю, что еще один священник умер, но уже после эксперимента, – и незадолго до смерти его перевели в отдельную комнату.

Обвинитель:

– Можно ли назвать обычной практикой перевод пациентов из блока, в котором они подвергались экспериментам с малярией, в том случае, когда казалось, что они могут умереть?

Свидетель:

– У меня сложилось впечатление, что того пациента, о котором я только что говорил, перевели из блока для того, чтобы не было очевидным, что его смерть произошла в результате малярии; но я не знаю, умирали ли люди именно из-за малярии, поскольку я не могу назвать себя экспертом в этой области[48].

Обвинитель:

– Святой отец, сколько раз у вас случались рецидивирующие приступы малярии?

Свидетель:

– Сейчас я уже не смогу назвать вам точное их число. Однако рецидивы случались неоднократно, может, около пяти раз, после чего я еще какое-то время оставался в постели и получал лечение. Потом случилось еще несколько приступов; в общем и целом их было десять, по одному за день. А потом температура у меня поднялась до 41,6 градусов.

Обвинитель:

– На данный момент вы все еще ощущаете какие-то последствия перенесенной малярии?

Свидетель:

– Я все еще сталкиваюсь с некоторыми отсроченными последствиями, но я не знаю, связано ли это только с малярией или еще и с тем, что я подвергался и другому эксперименту.

После этого отец Мичаловский подтвердил, что он подвергался экспериментам с гипотермией, о которых мы говорили в главе 6.

Выдержки из показаний Августа Г. Фивега

Ниже приводится выдержка из показаний Августа Г. Фивега, еще одного подопытного эксперимента с малярией. Допрос свидетеля проводил Александр Харди.

Обвинитель Харди:

– Подвергались ли вы во время вашего пребывания в концентрационном лагере каким-либо медицинским экспериментам?

Свидетель Фивег:

– Меня использовали в качестве подопытного в экспериментах с малярией, которые проводил профессор Дахфинни в концентрационном лагере Дахау.

Обвинитель:

– Сколько раз вас подвергал экспериментам с малярией доктор Шиллинг?

Свидетель:

– Мне пять раз вводили по пять кубических сантиметров крови, инфицированной острозаразной малярией.

Обвинитель:

– Трибунал будет вам весьма признателен, если вы расскажете, какие последствия имели для вас эти эксперименты. Другими словами, поднималась ли у вас температура, испытывали ли вы серьезные недомогания и тому подобное?

Свидетель:

– Довольно часто у меня очень сильно поднималась температура. Я чувствовал себя совершенно обессиленным, а после инъекции я также получал огромные дозы медицинских препаратов: хинин, эфедрин и многие другие. Я неделями оставался в постели, а после одного курса лечения и вовсе случилось так, что на протяжении 1943, 1944, 1945 и 1946 годов у меня случилось от двадцати до двадцати шести приступов малярии, так что я довольно часто был не в состоянии работать.

Обвинитель:

– В настоящее время у вас случаются рецидивирующие приступы малярии?

Свидетель:

– В этом году я пробыл в госпитале с первого по пятнадцатое августа.

Обвинитель:

– Сколько рецидивирующих приступов малярии у вас случилось с тех пор, как доктор Шиллинг ставил на вас эксперименты?

Свидетель:

– После того как закончилось мое лечение на экспериментальной станции, я оставался на попечении доктора Шиллинга, и за это время меня двадцать раз лечили от рецидивов.

Обвинитель:

– Свидетель, сейчас вы уже полностью излечились?

Свидетель:

– Нет.

Обвинитель:

– После того как вы подверглись различным экспериментам доктора Шиллинга, вы стали работником лаборатории Шиллинга?

Свидетель:

– После того как завершилось мое первое лечение с помощью так называемой вакцинации, начальник медицинской службы того отделения отправил меня в отделение доктора Шиллинга для выполнения лабораторной работы.

Обвинитель:

– Свидетель, мы сейчас ненадолго вернемся к обсуждению экспериментов с малярией. Какой национальности были люди, которых использовали в качестве подопытных для экспериментов, и что это были за люди?

Свидетель:

– Самый большой процент подопытных для экспериментов с малярией составляли немцы, их было около двухсот человек.

Очень много было польских священников, а среди остальных были русские, ряд югославов и поляков.

Обвинитель:

– Были ли среди подопытных для этих экспериментов военнопленные?

Свидетель:

– Среди русских было много военнопленных.

Обвинитель:

– Сколько всего, по вашим сведениям, было подопытных в экспериментах с малярией?

Свидетель:

– Насколько мне известно, в экспериментах с малярией была задействована одна тысяча восемьдесят четыре человека.

Обвинитель:

– Свидетель, можете ли вы нам сообщить, сколько из этих подопытных умерли в результате экспериментов?

Свидетель:

– Насколько мне известно, на экспериментальной станции малярии погибли семь или восемь человек, как непосредственно от малярии, так и в результате медикаментозного лечения. Могу рассказать подробнее, если нужно. Первым был австриец, который заболел спустя некоторое время после завершения эксперимента. Лаборантом на тот момент был доктор Брахтель, который также занимал должность заместителя главного врача госпиталя.

Брахтель сделал пациенту пункцию печени, в результате чего тот истек кровью и умер.

Обвинитель:

– Свидетель, вы утверждаете, что, насколько вам известно, в результате экспериментов погибли семь или восемь человек. Наступили ли какие-то из этих смертей на самой станции малярии?

Свидетель:

– Было некоторое количество погибших, которых мы не переводили в другой отдел, но которые умерли на нашей станции, либо через несколько часов после перевода на другую станцию.

Обвинитель:

– Известно ли вам что-либо о том, что случилось с пациентами, которых перевели на другие станции после завершения экспериментов? Иначе говоря, умер ли кто-то еще после завершения экспериментов?

Свидетель:

– Я помню, что еще шестьдесят пациентов из тех, кто на протяжении последующих лет приходили к нам на осмотр, тоже умерли. Я не могу с уверенностью сказать, умерли ли они от малярии или от других последствий этих экспериментов.

* * *

Во время процесса по делу Шиллинга в Дахау тот выдвигал в качестве возражения тот факт, что считал работу своим долгом, утверждая, что суд в Дахау должен сделать все возможное, чтобы помочь ему завершить эксперименты во имя науки[49].

Мне не довелось побывать на суде в Дахау в качестве стенографистки. Этот процесс не входил в тринадцать Нюрнбергских процессов.

Было совершенно очевидно, что для доктора Шиллинга интересы науки были куда важнее интересов его пациентов.

Вынося судебное решение по делу врачей, судьи учредили Нюрнбергский кодекс, состоящий из десяти пунктов, который был призван положить конец подобному извращенному мышлению и подчинить медицинскую практику клятве Гиппократа.

Одними из самых варварских, садистских и бесчеловечных экспериментов были эксперименты по регенерации костей, мышц и нервных волокон, а также эксперименты по трансплантации костной ткани. У здоровых узников концентрационных лагерей извлекали фрагменты костей, ампутировали ноги от самого бедра и целые руки вместе с лопатками, удаляли мышцы и нервные волокна, после чего пытались осуществить трансплантацию частей этих тел другим жертвам. Обычно такие попытки оканчивались смертью, а тех, кто умудрялся выжить, ждали ужасные увечья и инвалидность.

Ту же группу молодых полячек, узниц концентрационного лагеря Равенсбрюк, которых подвергли экспериментам с сульфаниламидом (о них мы поговорим позже), заставили принять участие в исследованиях по регенерации костей, мышц и нервных волокон, а также в экспериментах по трансплантации костной ткани. Оба вида экспериментов проводились в один и тот же период времени.

Доктор Фриц Фишер (войска СС), обвиняемый по делу врачей, бывший помощником другого обвиняемого, генерала Карла Гебхардта, в своем письменном заявлении под присягой сообщил, что в качестве анестезирующих средств во время операций использовались эвипан и эфир. На внешней стороне бедра жертвы делали надрез, удаляя мышцы, после чего надрез зашивали и внедряли протез. Спустя неделю рану вновь раскрывали по шву и удаляли следующую порцию мышц[50].

Обвиняемая Герта Оберхойзер в своем письменном заявлении под присягой сообщила, что за ней были закреплены следующие обязанности: отбирать молодых и здоровых польских узниц, ассистировать во время всех хирургических процедур, а также обеспечивать послеоперационный уход. Она заявила, что за период с конца 1942 года по 1943 год этим экспериментам подверглось от пятнадцати до двадцати узниц.

Доктор Мачка заявила, что обвиняемый Гебхардт осуществлял надзор и контроль как над экспериментами с сульфаниламидом, так и над экспериментами по регенерации костей, мышц, нервов и костной трансплантации. Она признала, что ни одну подопытную не освободили от отбывания наказания после проведения экспериментов.

Из вступительного заявления судьям со стороны обвинения стало ясно, что обвинители рассчитывали на то, что свидетельские показания смогут подтвердить вину обвиняемых, – но мне, судебной стенографистке, никогда ничего не сообщали заранее о подробностях предъявляемых ответчикам обвинений. Я не знала, сколь кошмарными будут показания свидетелей, до тех самых пор, пока не услышала их лично, дословно воспроизводя слова жертв в стенографическом отчете.

Принятое в качестве доказательства по делу приложение к обвинительному заключению № 232 представляет собой письменное заявление под присягой бывшей узницы концлагеря доктора Зофии Мачка от 16 апреля 1946 года (уже после войны), в котором она рассказывает об экспериментах, которые начали проводить в женском концентрационном лагере Равенсбрюк летом 1942 года и которые продолжались около года. В этом заявлении предъявлялись обвинения врачам Фишеру и Оберхойзер, действовавшим под руководством доктора Гебхардта.

Свидетель обвинения доктор Мачка была практикующим врачом и выпускницей медицинского факультета Краковского университета. Уже будучи узницей, она получила должность рентгенолога в концентрационном лагере Равенсбрюк. Она дала показания о том, что, исполняя свои обязанности, стала свидетельницей примерно 13 случаев проведения экспериментов с костными тканями на других узницах.

Доктор Мачка делала рентгеновские снимки узницы Кристины Домбской, на которых было ясно видно небольшие удаленные фрагменты малоберцовых костей (костей голени). На одной ноге также была удалена надкостница (соединительная ткань, покрывающая кость снаружи).

От переломов костей пострадали Зофия Бай, Янина Марчевская и Леонарда Бень. Доктор Мачка сообщила: «Большеберцовая кость (в голени) была сломана в нескольких местах…», что сильно затрудняло двигательную активность жертвы. Рассечения костей проводили на Барбаре Петржик, шестнадцатилетней польской девушке, всего на которой провели шесть операций[51]. У Барбары удалили фрагменты обеих большеберцовых костей.

Доктор Мачка также рассказала, что на одной и той же подопытной было проведено сразу несколько экспериментов с мышцами. У Марии Грабовской удалили некоторые мышцы, из-за чего впоследствии у подопытной развился остеомиелит (воспалительное заболевание костей). Во время последующих операций у подопытной изъяли еще несколько фрагментов мышечной ткани из одного и того же места, так что с каждой операцией ноги жертвы становились все тоньше и слабее[52].

В своих показаниях Мачка утверждала, что для эксперимента по трансплантации отобрали около десятка умственно неполноценных узниц. В их случае производилась трансплантация целых конечностей от одной жертвы другой. Так одной подопытной ампутировали ногу, после чего убили.

В другом случае была произведена операция на женщине с расстройством личности, в результате которой ей ампутировали целую руку вместе с лопаткой, из-за чего несчастная больше не могла поднимать оставшуюся руку выше уровня, параллельного полу[53].

Доктор Мачка также заявила, что жертвами экспериментов стали 74 польских политических заключенных, все здоровые, в возрасте от 16 до 48 лет.

В соответствии с ее показаниями, все операции на ногах проводились с помощью анестетиков. Жертвам также разрезали икры и намеренно заражали открытые раны стафилококком, анаэробной гангреной и столбняком. Первые трое подопытных умерли через несколько дней после операции.

Мачка сообщила следующее:

«Эксперименты с мышцами включали в себя множество операций, которые всегда проводили на одном и том же месте, на бедре или голени, удаляя все больше мышечной ткани с каждой последующей операцией. Однажды в мышцу установили небольшой фрагмент кости… Во время операций на нервах у подопытных удаляли фрагменты нервных волокон».

Когда свидетельницу спросили: «Какую проблему профессор Гебхардт и его последователи хотели решить с помощью этих экспериментов?», она ответила: «Проблему регенерации костей, мышц и нервов. Действительно ли они работали над решением этой проблемы? – задала она риторический вопрос. – Нет. Они совсем не проверяли, возможно ли этого добиться, либо же работали над этим в недостаточной мере».

Доктор Мачка также поделилась, что эти «особые операции» в то же самое время проводились и на психически неполноценных узницах: «…проводились ампутации целых ног (на уровне тазобедренного сустава, а в иных случаях – ампутации целых рук (вместе с лопаткой). После этого жертв экспериментов (если они вообще выживали) убивали при помощи инъекций эвипана, а ампутированную конечность забирали в лечебницу «Хоэнлихен»… Всего таких операций было проведено около десяти.

Все то время, что продолжались эти операции, я трудилась в этом отделении госпиталя и внимательно следила за происходящим, рискуя собственной жизнью.

В заключение я хочу задать два вопроса. Что может предложить этот мир в качестве компенсации тем, над кем проводили подобные операции? Как этот мир может покарать тех, кто оперировал этих несчастных?»

Письменное заявление, данное под присягой Густавой Винковской, подтверждало показания Мачки относительно трансплантации целых конечностей. Благодаря заявлению Винковской также выяснилось, что впоследствии подопытные были убиты[54].

Приложение к обвинительному заключению № 230 представляло собой письменное заявление, данное под присягой доктором Зденкой Недведовой-Неедлой, которая сообщила, что ее привезли в Равенсбрюк из Освенцима, и в женском концентрационном лагере она исполняла обязанности врача. Вот что она рассказала:

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Контейнер для отрезанных ног из концентрационного лагеря

«Операции проводили на одной югославке, одной чешке, двух украинках, двух немках и приблизительно восемнадцати польках, из которых шесть женщин подверглись операции в бункере, насильно удерживаемые с помощью эсэсовцев. Двух из них застрелили, как только зажили их раны после перенесенных хирургических вмешательств.

После окончания операций к жертвам не подпускали никого, за исключением медбратьев-эсэсовцев.

Ночами напролет несчастные не получали никакой помощи, и нам запрещалось давать им болеутоляющие даже в случае самых страшных послеоперационных болей. Из тех, кто подвергся подобным операциям, одиннадцать человек умерли или были убиты, а семьдесят один человек остались инвалидами».

Вот что заявил в своей заключительной речи защитника адвокат обвиняемого Гебхардта относительно трансплантации лопатки, о которой мы говорили выше: «В этом конкретном случае эксперимент был оправдан, поскольку он преследовал интересы пациентки, жизни которой угрожала серьезная опасность. Подопытная, у которой удалили лопатку, также была членом Сопротивления и благодаря этому эксперименту смогла избежать казни. Более того, лопатка, о которой идет речь, соединялась с ограниченной в движениях рукой»[55].

20 декабря 1946 года, перед Рождеством, Нюрнберг смогла посетить для дачи свидетельских показаний тридцатисемилетняя полячка из Варшавы по имени Владислава Каролевская, которой повезло выжить в результате чудовищных экспериментов. Ее вызвал к свидетельской трибуне обвинитель со стороны Соединенных Штатов. Женщина давала показания как раз в тот момент, когда была моя очередь находиться в зале судебных заседаний. Владислава стала жертвой сразу двух видов исследовательских опытов: экспериментов с сульфаниламидами, а также экспериментов по регенерации и трансплантации костей, мышц и нервных волокон. Всего доктор Фишер прооперировал Каролевскую шесть раз, начиная с 14 августа 1942 года.

Свидетельница подтвердила, что обвиняемые Гебхардт, Фишер и Оберхойзер кромсали ее тело и ставили над ней эксперименты, насильно подвергая наркозу и совершенно не заботясь о предоперационном уходе и о том, чтобы хотя бы обмыть перед операцией ее тело, грязное после лагерных работ.

Выдержки из показаний Владиславы Каролевской

Прямой допрос Каролевской проводил обвинитель МакХэйни, и с его содержанием можно познакомиться ниже[56].

Обвинитель МакХэйни:

– Назовите вашу фамилию.

Свидетель Каролевская:

– Каролевская.

Обвинитель:

– Вы родились 15 марта 1909 года в Журомине?

Свидетель:

– Я родилась 15 марта 1909 года в Журомине.

Обвинитель:

– Вы являетесь гражданкой Польши?

Свидетель:

– Да, я гражданка Польши.

Обвинитель:

– И вы добровольно явились сюда в качестве свидетеля?

Свидетель:

– Да, я добровольно явилась сюда в качестве свидетеля.

Обвинитель:

– Назовите свой домашний адрес.

Свидетель:

– Варшава, улица Инженерская, дом 9, квартира № 25.

Обвинитель:

– Вы состоите в браке?

Свидетель:

– Нет.

Обвинитель:

– Ваши родители живы?

Свидетель:

– Нет, моих родителей нет в живых.

Обвинитель:

– Можете ли вы рассказать трибуналу, какое вы получили образование?

Свидетель:

– Я окончила школу начальной подготовки и в 1928 году завершила обучение в педагогическом училище.

Обвинитель:

– Чем вы занимались в период между 1928 годом и началом войны в 1939 году?

Свидетель:

– Я работала учителем в начальной школе Груденца[57].

Обвинитель:

– А когда вы ушли с этой должности?

Свидетель:

– Я закончила там работать в июне 1939 года и ушла в отпуск.

Обвинитель:

– Вернулись ли вы на эту должность после отпуска?

Свидетель:

– Нет, не вернулась, поскольку началась война и я осталась в Люблине.

Обвинитель:

– А что вы делали во время пребывания в Люблине?

Свидетель:

– Я жила со своей сестрой и нигде не работала.

Обвинитель:

– Являлись ли вы членом движения Сопротивления в Польше?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– И чем вы занимались, будучи членом движения Сопротивления?

Свидетель:

– Я была курьером.

Обвинитель:

– Вас когда-либо арестовывали за деятельность, связанную с движением Сопротивления?

Свидетель:

– Я была арестована гестапо 13 февраля 1941 года.

Обвинитель:

– Вашу сестру арестовали вместе с вами?

Свидетель:

– Вместе со мной в тот день арестовали двух моих сестер и двоих зятьев.

Обвинитель:

– Что с вами произошло после ареста?

Свидетель:

– Меня забрали в гестапо.

Обвинитель:

– Что с вами делали в гестапо?

Свидетель:

– В первый день гестаповцы записали мои личные данные и отправили в тюрьму в Люблине.

Обвинитель:

– А что произошло после этого? Продолжайте и расскажите нам все о том, что с вами делали в гестапо и куда вас отправили.

Свидетель:

– Две недели я провела в тюрьме Люблина, а потом меня снова забрали в гестапо. Там меня допросили: они хотели силой заставить меня признаться в том, какую работу я выполняла для Сопротивления.

Гестаповцы хотели, чтобы я назвала имена людей, с которыми я работала. Я отказалась называть им имена, из-за чего меня избили.

Один гестаповец долго избивал меня, делая лишь краткие перерывы. Потом меня отвели в камеру. Два дня спустя, ночью, меня снова привели на допрос и снова избили. В подразделении гестапо я провела неделю, после чего меня снова отправили в люблинскую тюрьму. В тюрьме я оставалась до 21 сентября 1941 года, после чего вместе с другими заключенными меня перевели в концентрационный лагерь Равенсбрюк, куда мы прибыли 23 сентября 1943 года…

Обвинитель:

– Хорошо. Вы можете рассказать трибуналу, что с вами происходило в Равенсбрюке?

Свидетель:

– В Равенсбрюке у нас отобрали одежду и выдали обычные тюремные робы. После этого меня отправили в мой блок, где я три недели просидела на карантине. Через три недели нас забрали на работы. Работа подразумевала тяжелый физический труд. Весной мне дали уже другую работу и перевели в мастерскую, которую по-немецки называли «Betrieb». Там тоже приходилось нелегко: одну неделю я работала в дневную смену, а на следующей неделе нужно было выходить в ночь. С приходом весны условия в лагере становились все хуже и хуже, воцарился голод. Порции еды стали меньше. Мы недоедали, были совершенно измождены, у нас не оставалось сил, чтобы работать.

Весной того же года у нас забрали ботинки и чулки, и нам приходилось работать босыми.

В лагере все было усыпано гравием, и ступни от этого болели. Больше всего утомляли так называемые «переклички», когда нам приходилось часами стоять на месте, а иногда перекличка занимала и вовсе часа четыре. Если кто-то из заключенных пытался подложить под ступни лист бумаги, его избивали и обходились совершенно бесчеловечным образом. Нам приходилось стоять на плацу по стойке «смирно» – не разрешалось даже пошевелить губами, поскольку это могло означать, что мы молимся, а молиться нам тоже не разрешали.

Обвинитель:

– Свидетель, расскажите, проводили ли на вас операции во время вашего пребывания в концентрационном лагере Равенсбрюк?

Свидетель:

– Да, проводили.

Обвинитель:

– Когда это происходило?

Свидетель:

– 22 июля 1942 года нас – семьдесят пять заключенных, которых привезли из Люблина, – вызвали к коменданту лагеря. Мы стояли снаружи, перед помещениями лагерного руководства, и там были Кегель, Мандель и человек, в котором я уже позднее признала доктора Фишера. После этого нас отправили обратно в блок с приказом ожидать следующих распоряжений.

25 июля всех женщин, свезенных из Люблина, вызвала Мандель, которая сообщила, что нам не разрешается работать за пределами лагеря. Одновременно с нами вызвали пятерых женщин, которых доставили из Варшавы. На следующий день они снова вызвали 75 женщин, и нам пришлось выстроиться перед лагерным госпиталем. Там присутствовали Шидлауски, Оберхойзер, Розенталь, Кегель, а также доктор Фишер.

Обвинитель:

– Свидетель, посмотрите, присутствует ли Оберхойзер на скамье подсудимых в этом зале?

В это время в допрос вмешался переводчик:

– Свидетель просит разрешения подойти к скамье подсудимых, чтобы их разглядеть.

Обвинитель:

– Да, разумеется.

Я наблюдала за тем, как свидетельница выходит из-за трибуны, подходит к скамье подсудимых, встает напротив единственной женщины среди всех обвиняемых, доктору Оберхойзер, сидящей во втором ряду, и указывает на нее.

Обвинитель:

– Не могли бы вы также указать на Фишера?

Не отходя от скамьи подсудимых, свидетельница указала на доктора Фишера.

Обвинитель:

– Свидетель, вы сообщили Трибуналу, что в июле 1942 года 75 полячек, которые прибыли в лагерь Равенсбрюк из Люблина, получили приказ явиться к лагерным врачам.

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Сколько женщин из общего числа выбрали для проведения операций?

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Фриц Фишер, врач, помощник обвиняемого генерала Карла Гебхардта

Свидетель:

– В тот день мы еще не знали, зачем нас вызвали к лагерным врачам. Тогда же десять из двадцати пяти женщин забрали в госпиталь, но мы не знали, зачем. Четверо из них вернулись, а шестеро остались в госпитале. Все в тот же день шесть этих женщин вернулись в блок после того, как им сделали какую-то инъекцию, но мы не знали, что это был за препарат.

1 августа этих шестерых снова вызвали в госпиталь; тех девушек, кто получил инъекции, оставили в госпитале, но мы никак не могли с ними связаться, чтобы понять, зачем их туда поместили. Через несколько дней одна из моих приятельниц смогла подобраться к госпиталю поближе и узнала от одной из заключенных, что все шесть девушек находились в койках, а на их ноги был наложен гипс.

14 августа все того же года меня тоже вызвали в госпиталь и записали мое имя на листе бумаги. Я не знала, для чего это все. Помимо меня, в госпиталь вызвали еще восемь девушек.

Нас вызвали в то время, когда обычно проходили казни, и я подумала, что сейчас меня убьют.

В лагере уже были случаи, когда некоторых девушек расстреливали.

В госпитале нас положили на койки, а отделение, в котором мы находились, заперли на ключ. Потом пришел немецкий медбрат и сделал мне укол в ногу. После этого укола меня вырвало, и я почувствовала слабость. Потом меня положили на медицинскую каталку и отвезли в операционную… Потом я потеряла сознание, а когда очнулась, то обнаружила, что нахожусь в обыкновенной больничной палате. Еще какое-то время я пыталась полностью прийти в себя, меня мучила ужасная боль в ноге. Потом я снова потеряла сознание. Вновь я очнулась уже утром, после чего обнаружила, что на мою ногу от щиколотки и до самого колена наложен гипс. Нога невыносимо болела, меня мучил жар. Я также обратила внимание на то, что нога вся распухла: начиная от пальцев и заканчивая паховой областью. Боль только усиливалась, температура тоже повышалась, а на следующий день я увидела, что из ноги сочится какая-то жидкость.

На третий день меня погрузили на каталку и отвезли в перевязочную. Там я снова увидела доктора Фишера. На нем был хирургический халат, а руки обтягивали резиновые перчатки. На голову мне набросили покрывало, и я не знала, что он делал с моей ногой, но я чувствовала ужасную боль, и у меня сложилось впечатление, что из ноги вырезали какую-то часть… Через две недели всех нас снова отвезли в операционную и положили на операционные столы. Бинты сняли, и тогда я впервые увидела свою ногу. Разрез был настолько глубоким, что была видна кость…

8 сентября меня отправили обратно в мой блок. Я не могла ходить. Из ноги сочился гной, она распухла, и передвигаться было невозможно. Неделю я была прикована к постели, после чего меня снова вызвали в госпиталь. Поскольку ходить я не могла, туда меня отнесли приятельницы.

В госпитале я встретила некоторых знакомых, которые на тот момент отходили от операций. В этот раз я была совершенно уверена, что меня ждет казнь, поскольку увидела у здания санитарный автомобиль, который немцы использовали для перевозки людей, приговоренных к казни. Нас всех отвели в перевязочную, где доктор Оберхойзер и доктор Шидлауски осмотрели наши ноги. Нас снова отправили в койки, и в тот же день меня отвезли в операционную, где провели вторую операцию. Меня усыпили точно таким же образом, как и в первый раз, – сделав какой-то укол. В этот раз я тоже видела доктора Фишера. Проснувшись все в той же палате, я почувствовала еще более нестерпимую боль, у меня была высокая температура. Симптомы были все те же. Нога была распухшей, и из нее вытекал гной… После этой операции я чувствовала себя еще хуже и не могла даже пошевелиться.

Во время моего пребывания в госпитале доктор Оберхойзер обращалась со мной очень жестоко.

Обвинитель:

– Свидетель, вы сообщили трибуналу, что второй раз вас прооперировали 16 сентября 1942 года. Это верно?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Когда вы покинули госпиталь после этой второй операции?

Свидетель:

– После второй операции я покинула госпиталь 6 октября.

Обвинитель:

– Ваша нога к этому времени зажила?

Свидетель:

– Нога была распухшей и причиняла мне ужасную боль, из раны по-прежнему сочился гной.

Обвинитель:

– Вы были в состоянии работать?

Свидетель:

– Я была не в состоянии работать и мне приходилось оставаться в постели, потому что я не могла ходить.

Обвинитель:

– Вы можете вспомнить, когда вы встали с постели и смогли ходить?

Свидетель:

– Я оставалась прикованной к постели в течение нескольких недель, и только потом я наконец смогла встать и попыталась ходить.

Обвинитель:

– Сколько прошло времени, прежде чем ваша нога зажила?

Свидетель:

– Гной из ноги сочился до июня 1943 года; вот к тому времени рана и зажила.

Обвинитель:

– Вас снова прооперировали?

Свидетель:

– Да, меня снова прооперировали, в бункере.

Обвинитель:

– В бункере? То есть не в госпитале?

Свидетель:

– Да, не в госпитале, а в бункере…

В конце февраля 1943 года нас вызвала доктор Оберхойзер и заявила: «Эти девушки будут новыми подопытными кроликами».

Это прозвище закрепилось в лагере. Тогда мы поняли, что были нужны им для экспериментов, и решили выступить против совершения подобных операций на здоровых людях.

Мы составили возражение в письменной форме и отправились к коменданту лагеря. К нему пришли не только те девушки, которые уже подверглись операциям, но и те, кого только сейчас вызвали в госпиталь. Девушки, которые перенесли операции, воспользовались костылями и пришли туда самостоятельно. Но мы не получили никакого ответа, и нам даже не разрешили поговорить с комендантом.

15 августа 1943 года пришла сотрудница полиции и зачитала очередной список с именами десяти заключенных. Она приказала нам следовать за ней в госпиталь. Мы отказались туда идти, поскольку думали, что на нас планируют проводить очередные операции… Всем заключенным лагеря было велено оставаться в своих блоках. Все женщины, которые жили в одном блоке со мной, должны были покинуть блок и в определенный момент выстроиться в ряд перед блоком № 10. Затем появилась надзирательница Бинц и назвала десять имен. Среди них оказалось и мое.

Мы вышли из строя и выстроились в ряд перед блоком № 9. Тогда Бинц сказала: «Вы чего выстроились, как будто вас собираются казнить?» Мы сообщили ей, что операции для нас хуже казни и что мы бы предпочли, чтобы нас казнили вместо того, чтобы снова переживать этот ужас… Тем временем мимо нас прошла наша товарка по заключению, которая работала в столовой, сказавшая что Бинц попросила помощи у эсэсовцев, чтобы силой доставить нас в госпиталь… Потом появилась и сама Бинц в сопровождении лагерной полиции.

Они силой выдернули нас из рядов других женщин. Бинц сказала, что в качестве наказания за непослушание нас посадят в бункер.

В бункере нас поместили в камеры-одиночки, посадив в каждую по пять человек. Было довольно темно, поскольку там не было освещения. Мы оставались в бункере всю ночь и весь следующий день… Потом охранница отперла нашу камеру и выдернула меня оттуда. Я подумала, что меня будут допрашивать или избивать. Охранница повела меня по коридору и распахнула одну из дверей. За ней стоял врач СС доктор Троммель[58]. Троммель сказал следовать за ним вверх по лестнице. Ступая за ним, я обратила внимание, что в бункере находились и другие камеры, с койками и даже матрасами. Он поместил меня в одну из камер, после чего спросил, не соглашусь ли я на проведение одной маленькой операции. Я сказала, что не согласна, потому что и так перенесла две операции. Он сообщил, что на этот раз процедура будет совсем незначительной и не причинит мне никакого вреда. В ответ я сообщила, что являюсь политической заключенной и что они не имеют права проводить операции на политических заключенных без их согласия.

Он велел мне лечь на койку; я отказалась. Он дважды повторил свой приказ, после чего вышел из камеры, а я последовала за ним. Он быстро спустился вниз по лестнице и запер дверь. Стоя перед камерой, я увидела камеру на противоположной стороне лестницы, а также мужчин в хирургических халатах. Там же стояла и медсестра со шприцом наготове. У лестницы стояли носилки. Так я поняла, что меня снова собираются прооперировать, на этот раз в бункере.

Я решила защищаться до последнего. Уже через мгновение Троммель вернулся с двумя эсэсовцами. Один из них приказал мне войти в камеру. Я отказалась это делать, поэтому он силой затолкал меня внутрь и швырнул на койку.

Доктор Троммель схватил меня за левое запястье и выкрутил мне руку назад. Другой рукой он пытался заткнуть мне рот, засунув туда какие-то отрепья, потому что я закричала. Второй эсэсовец взял мою правую руку и вытянул ее. Еще двое эсэсовцев держали меня за ноги. Полностью обездвиженная, я почувствовала, как кто-то сделал мне укол. Я долго сопротивлялась, но в конце концов ослабла.

Инъекция начала действовать; на меня навалилась усталость. Я слышала, как Троммель сказал: «Вот и все».

Я еще раз приходила в сознание, но не знаю, когда именно. Потом я заметила, что медсестра снимает с меня тюремную робу, после чего снова потеряла сознание и пришла в себя утром. Тогда я увидела, что обе мои ноги скованы железными шинами и забинтованы от кончиков пальцев до паха. Ступни раздирала сильная боль, и у меня снова был жар.

Днем пришла медсестра-немка и сделала инъекцию какого-то препарата. Несмотря на все мои протесты, она сделала укол мне в бедро и сказала, что это ее обязанность.

Через четыре дня после операции прибыл доктор из лечебницы «Хоэнлихен». Меня снова усыпили, и, пока я отчаянно протестовала, он сказал, что только сделает мне перевязку. Я почувствовала еще больший жар, а в ногах разгоралась нестерпимая боль.

Обвинитель:

– Сколько раз вы видели Гебхардта?

Свидетель:

– Дважды.

Обвинитель:

– Я попрошу вас снова спуститься с трибуны и подойти к скамье подсудимых. Скажите, видите ли вы человека по фамилии Гебхардт на скамье подсудимых?

Свидетельница подчинилась и указала на обвиняемого Гебхардта.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Карл Гебхардт, генерал-майор войск СС и председатель Немецкого Красного Креста

Обвинитель:

– Спасибо. Вы можете сесть.

– Желает ли кто-либо из адвокатов защиты осуществить перекрестный допрос этого свидетеля? – вмешался судья Билс.

Адвокат обвиняемых Гебхардта, Оберхойзер и Фишера, Альфред Зайдль, ответил:

– Я не намерен осуществлять перекрестный допрос этого свидетеля, но это не означает, что мой клиент признает правдивость сделанных ей заявлений.

– Желает ли кто-либо из остальных адвокатов защиты осуществить перекрестный допрос свидетеля?

Остальные адвокаты промолчали.

Выдержка из показаний привлеченного эксперта доктора Лео Александра

Обвинитель МакХэйни:

– Доктор, вы можете выразить свое мнение относительно целей того вида операции, которому она [свидетель Каролевская] подверглась, а именно – операции по удалению костей?

Свидетель Александр:

– Должно быть, это был один из тех экспериментов, которые ставили своей целью изучить саму возможность костной регенерации или трансплантации. Вполне вероятно, что либо трансплантат этой большеберцовой кости был имплантирован другому человеку, либо же эти трансплантаты меняли местами. Разумеется, на настоящий момент, через три года после проведения эксперимента, не осталось ни следа проведения трансплантации у этого человека. Или, в случае, если целью эксперимента была попытка, – как утверждается в показаниях некоторых лиц, которые я успел выслушать, – поменять костные трансплантаты из двух ног одного человека местами, нам остается заключить, что эксперимент оказался неудачным, поскольку у нас нет доказательств, что хотя бы один трансплантат прижился.

Все, что можно увидеть сейчас, – это последствия удаления трансплантата, и такой трансплантат, судя по всему, включал в себя всю компактную костную ткань, иначе последующее заживление проходило бы успешнее. Если бы у жертвы оставили какую-то часть компактной костной ткани, то надкостница [соединительная ткань, покрывающая кость снаружи], скорее всего, уже успела бы обновиться, и тогда сегодня, через три года после операции, ни один рентгеновский снимок не показал бы наличия патологии. Поэтому у меня складывается ощущение, что для трансплантации был произведен достаточно глубокий пропил в костную ткань, вплоть до губчатого вещества. Были ли сделаны какие-либо протезы, которые впоследствии уничтожили, – этого я сказать не могу; не считая того, что пациентка упомянула наличие гнойных выделений, указывающих на то, что в рану была занесена инфекция, а также показаний пациентки о проведении последующей операции или, собственно говоря (если я ничего не путаю), даже двух последующих операций, которые, в свою очередь, указывают на возможность того, что трансплантаты не прижились и были удалены, когда стало совершенно очевидным развитие инфекции[59].

* * *

Зденка Недведова-Неедла, заключенная из Праги, исполнявшая обязанности врача, прибыла в Равенсбрюк из Аушвица 19 августа 1943 года и работала в женском концентрационном лагере вплоть до мая 1945 года. В своем письменном заявлении, данном под присягой и касающемся экспериментальных операций, проводившихся на узниках концлагеря, она сообщает: «Всех женщин, на которых проводили экспериментальные операции, помещали в один блок, и они были известны под прозвищем «подопытные кролики»[60].

От медицинского персонала она узнала, что раны жертв инфицировали культурами стрептококка, стафилококка и анаэробной гангрены, чтобы экспериментальным путем вызвать остеомиелит (воспалительное заболевание костей).

У женщин удаляли части костей в ногах, достигавшие пяти сантиметров в длину. Сразу после операции жертв, как правило, убивали инъекцией эвипана.

Ампутированные руки и ноги оборачивали в стерильную перевязочную марлю и забирали в ближайший госпиталь СС в качестве образцов для испытаний, чтобы попробовать сделать трансплантацию потерявшим конечности немецким солдатам.

К узницам концлагеря, на которых проводили экспериментальные операции, допускались только медсестры СС. Несчастные вынуждены были изнывать от невыносимых болей ночи напролет, поскольку применение болеутоляющих средств не разрешалось. Одиннадцать заключенных погибли или были убиты в результате этих экспериментов, в то время как семьдесят один человек превратился в инвалидов[61].

Обвиняемые Гебхардт, Оберхойзер и Фишер были признаны виновными в соучастии и совершении преступлений, включавших в себя проведение этих экспериментов.

Раны, нанесенные боевыми отравляющими веществами, вызывали серьезное беспокойство военно-медицинских кругов Германии. Эксперименты с газом удушающего действия Lost (он же – иприт), более известным под названием горчичного, проводились в Заксенхаузене, Нацвейлер-Штрутхофе и других концентрационных лагерях на протяжении всей Второй мировой войны (с сентября 1939 по апрель 1945 года), преследуя интересы вооруженных сил Германии. В марте 1944 года Гитлер выпустил декрет, согласно которому обвиняемый на Нюрнбергском процессе по делу врачей Карл Брандт должен был ускорить процесс медицинских исследований по вопросам химического оружия. Немцам срочно нужно было найти эффективное медикаментозное лечение ожогов, которые вызывал горчичный газ.

В ходе экспериментов одним подопытным специально наносили открытые раны, после чего подвергали воздействию горчичного газа. Других заставляли вдыхать газ, употреблять внутрь в жидком состоянии либо переносить его инъекции. В отчете от 1939 года описывается, как «подопытным кроликам» наносили открытые раны на обе руки, после чего применяли горчичный газ: «В большинстве случаев руки сильно опухали, и подопытные испытывали чудовищную боль»[62].

Заключенные концентрационного лагеря Нацвейлер стали подопытными в этих экспериментах, начиная с ноября 1942 года. Исследования проводил доктор Август Хирт из университета Страсбурга, находившегося на территории оккупированной Германией Франции. Он работал совместно с Вольфрамом Зиверсом. Невольными участниками экспериментов с горчичным газом стали примерно 220 узников концлагеря, включая русских, поляков, чехов и немцев. Около 50 человек погибли.

Сорок русских военнопленных, представленных врачами как люди среднего возраста, слабые и истощенные от недоедания, подверглись лечению экспериментальным препаратом, разработанным специально для борьбы с последствиями отравления фосгеном. Четверо подопытных умерли. Остальные страдали от серьезных отеков и чрезмерного скопления жидкости в легких.

В отчете, датированном 31 марта 1945 года, Фердинанд Холл описывает эксперименты с горчичным газом, проводившиеся в концентрационном лагере Нойенгамме[63]. По профессии Холл был шахтером, во время войны получил статус политического заключенного, а в лагере занимал должность капо[64] госпиталя. Холл стал свидетелем обвинения на Нюрнбергском процессе по делу врачей и давал показания 3 января 1947 года. Он сообщил, что, несмотря на обещания доктора Хирта вступиться за заключенных перед Гиммлером и выступить с просьбой об их освобождении, если они вызовутся добровольцами на эти эксперименты, добровольцев так и не нашлось.

Отчет Холла гласит:

После того как немцы, предприняв попытку нападения на Советский Союз, понесли тяжелые потери из-за случаев анаэробной (газовой) гангрены на русском фронте зимой 1941–1942 годов, немецкие врачи начали проводить эксперименты с сульфаниламидом, чтобы понять, можно ли использовать этот препарат на солдатах на поле боя с целью помочь им выжить во время продолжительной транспортировки до эвакуационного госпиталя. Союзники называли сульфаниламид «чудодейственным препаратом». Прознав про это, немецкие солдаты бросились расспрашивать своих военных врачей: почему же они его не используют? Если раны невозможно вылечить в полевых условиях, необходимо было обеспечить наличие госпиталей на линии фронта, чтобы лечить раненых солдат с помощью хирургического вмешательства[69].

Эксперименты, направленные на проверку эффективности сульфаниламидов при лечении инфекций, проводились в женском концентрационном лагере Равенсбрюк с 20 июля 1942 года по август 1943 года.

Экспериментам подверглись пятнадцать мужчин и шестьдесят польских женщин: женщин разделили на пять групп по двенадцать человек в каждой.

Обвиняемый Гебхардт в предварительном отчете от 29 августа 1942 года заявил:

«По поручению рейхсфюрера СС, 20 июля 1942 года я запустил серию клинических экспериментальных исследований в женском концентрационном лагере Равенсбрюк с целью проанализировать течение болезни, известной как анаэробная гангрена… и проверить терапевтическую эффективность известных медикаментов, предназначенных для ее лечения.

Помимо этого, перед нами стояла цель провести испытания методов хирургического вмешательства для лечения простых инфекций, возникающих у солдат в время боевых действий, а также испробовать новый вариант терапевтического воздействия помимо известных методов хирургического вмешательства»[70].

В июле 1942 года предварительные эксперименты проводились на пятнадцати мужчинах-узниках концентрационного лагеря с целью понять, как можно вызвать гангрену искусственным образом.

На мышцах делали надрез длиной в десять сантиметров, после чего рану заражали опасными бактериями и помещали в них древесную стружку. Каждый раз эксперимент сопровождался попытками усугубить инфекцию еще больше.

После этого эксперименты продолжились на польских женщинах.

В письменном заявлении обвиняемого Фишера, данном под присягой, сообщается, что: «проводилось три ряда операций, в каждом из которых было задействовано по десять человек. В одном случае мы использовали бактериальные культуры и фрагменты древесины, в другом случае – бактериальные культуры и осколки стекла, а в третьем – бактериальные культуры вместе с древесиной и стеклом одновременно»[71].

Поскольку экспериментаторам так и не удалось вызвать ни одну смерть, было решено усугубить занесенную инфекцию. «Для того чтобы усугубить инфекцию еще больше, мы провели новую серию экспериментов с участием 24 заключенных полек. В этой серии экспериментов мы приостанавливали циркуляцию крови в подверженной инфекции области, перевязывая мышцы с обеих сторон. Эта серия экспериментов привела к развитию очень серьезных инфекций, а в нескольких случаях даже наступила смерть подопытных»[72].

Все показания свидетельствуют о том, что пять человек погибли непосредственно в результате этих экспериментов, а еще шестеро были казнены путем расстрела по прошествии некоторого времени[73].

Четыре полячки, которые были подопытными в этих исследованиях, давали свидетельские показания перед Трибуналом. Для участия в экспериментах привлекали только здоровых заключенных, при этом ни один из них не вызывался добровольцем. Все они возражали против проведения экспериментов, высказываясь как устно, так и в письменной форме. Они были убеждены, что их в любом случае ждет смерть, и заявляли, что предпочли бы умереть вместо того, чтобы продолжать участвовать в этих опытах[74].

Свидетельницы заявили, что «эксперименты проводились на 74 польках, одной немке и одной украинке». Шестнадцать женщин из тех, кого упомянули свидетельницы, могли быть подопытными в экспериментах по регенерации костной ткани, мышц и нервных волокон[75].

Свидетельница Мария Кусьмерчук была гражданкой Польши, оказавшейся в лагере Равенсбрюк осенью 1941 года[76]. После того как на ней провели операцию в рамках экспериментов с сульфаниламидом в октябре 1942 года, у женщины развилась серьезная инфекция. Рана не заживала вплоть до июня 1944 года, и Кусьмерчук получила пожизненные увечья.

Эксперт-свидетель Зофия Мачка, которую арестовали за причастность к движению Сопротивления, работала в концентрационном лагере рентгенологом. Она подтвердила, что пять польских подопытных погибли в результате экспериментов с сульфаниламидом. Один из самых кошмарных случаев произошел со здоровой двадцатитрехлетней польской девушкой по фамилии Куровская, которую искусственным образом заразили гангреной. Ее нога чернела и распухала. За ней ухаживали лишь в первые дни, после чего девушку поместили в палату № 4 лагерного госпиталя. Проведя несколько дней в постели в неописуемых страданиях, она в конце концов скончалась.

Мачка свидетельствовала, что немедленная ампутация поврежденной конечности спасла бы девушке жизнь. Если бы гангрена угрожала жизни немецкого солдата, ему наверняка обеспечили бы ампутацию.

Кусьмерчук стала единственной, кто выжил в результате той серии экспериментов. Все подопытные испытывали ужасную боль. Трибуналу предоставилась возможность увидеть своими глазами, какие увечья были нанесены узницам, выступающим на процессе в роли свидетелей. В качестве доказательств на руках у трибунала оказались фотографии их шрамов, ставшие впоследствии неотъемлемой частью стенографического отчета.

В случае со многими жертвами обвиняемая Оберхойзер приказывала не давать им никаких обезболивающих лекарств или морфия[77].

Перевязки делались изредка, из-за чего в палатах стоял невыносимый гнойный смрад.

Свидетельница Мария Янина Броэль-Платер заявила: «Нога болела; она причиняла мне ужасную боль, и из нее постоянно текла кровь. По ночам нас оставляли совсем одних, без какого бы то ни было присмотра. Я слышала лишь крики моих товарок по заключению, а еще я слышала, как они просят воды. Но никто не приносил нам ни воды, ни уток для того, чтобы справить нужду»[78].

Свидетельница Каролевская, которая была подопытной в экспериментах по костной, мышечной и нервной трансплантации, также подверглась и экспериментам с сульфаниламидом. Ей повезло выжить, и она смогла явиться на Нюрнбергский процесс и дать свидетельские показания. Она сообщила:

«Я находилась в своей палате и, обращаясь к другим узницам, заметила, что нас оперировали в очень плохих условиях, что нас оставили в палате совсем одних и не предоставили никакой возможности восстановиться. Мои замечания, должно быть, услышала немецкая медсестра, которая сидела в коридоре…

Медсестра вошла в палату и велела нам встать и одеться. Мы сказали, что не можем выполнить ее приказ, поскольку нас мучила ужасная боль в ногах, и ходить мы бы не смогли. Тогда медсестра вернулась в палату уже с доктором Оберхойзер.

Доктор Оберхойзер также велела нам одеться и отправиться в перевязочную. Поскольку мы были не в состоянии ходить, до операционной пришлось прыгать на одной ноге.

После каждого такого прыжка нам приходилось делать передышки. Доктор Оберхойзер никому не позволяла нам помогать.

Когда нам наконец удалось добраться до операционной, мы совершенно выбились из сил. Тогда появилась доктор Оберхойзер и приказала возвращаться в палату, поскольку сегодня перевязка не состоится. Я совсем не могла идти, но другая узница, имени которой я не помню, помогла мне добраться до палаты»[79].

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемая Герта Оберхойзер, врач концентрационного лагеря Равенсбрюк

Обвиняемый Фриц Эрнст Фишер в своем письменном заявлении от 19 ноября 1946 года касательно экспериментов с сульфаниламидом, проводившихся в концентрационном лагере Равенсбрюк (приложение к обвинительному заключению № 206), заявил, что в первой серии опытов участвовали пять человек. Им делали надрез от пяти до восьми сантиментов длиной и от одного до полутора сантиметров в глубину на внешней стороне голени.

Он также сообщил, что культуры гангрены изначально вводили в раствор декстрозы и этим раствором обрабатывали рану, после чего рану закрывали и накладывали на нее гипс. «Первые эксперименты не вызвали никаких серьезных заболеваний»[80].

После этого были проведены третья и четвертая серии экспериментов, – каждая из которых проходила с участием новых, все более вирулентных микроорганизмов. Поскольку инфекции, которые до сих пор удавалось вызвать экспериментаторам, «не были похожи на гангрену, полученную на поле боя», было решено вместе с опасными культурами заносить в раны древесную стружку и осколки стекла.

Когда доктор Гравиц спросил Фишера, сколько наступило смертей, и тот ответил, что ни одной, доктор Гравиц приказал проводить следующие эксперименты путем нанесения пациентам настоящих пулевых ранений.

Когда решение о проведении подобного рода экспериментов все же было отложено, поступил приказ провести два дополнительных ряда испытаний. В одном случае в раны подопытных заносили культуры стрептококка и стафилококка, в результате чего те страдали от ужасных инфекций, сильного жара и отеков.

Во всех экспериментах надрезы делали на голени, чтобы оставить возможность ампутации конечности. Но, поскольку воспаление распространялось стремительно, а инфекции уже через три недели носили острый характер, ни одной ампутации в итоге сделано не было.

Обвиняемый доктор Гебхардт в своем отчете на заседании Вермахта (вооруженных сил нацистской Германии) объявил: «Я несу полную ответственность – как человек, хирург и политик – за эти эксперименты». Со стороны врачей Вермахта не последовало никаких возражений.

В дополнительном письменном заявлении обвиняемый Фишер также сообщил: «В результате этих экспериментов погибли три человека»[81].

Показания Ядвиги Дзидо

20 декабря 1946 года на допрос в качестве свидетеля обвинения вызвали Ядвигу Дзидо. Далее читатель может ознакомиться с фрагментом ее свидетельских показаний[82].

Обвинитель Харди:

– Свидетель, назовите ваше полное имя.

Свидетель Дзидо:

– Ядвига Дзидо.

Обвинитель:

– Свидетель, вы родились 26 января 1918 года, верно?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Вы являетесь гражданкой Польши?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Вы явились сюда, в Нюрнберг, для дачи свидетельских показаний добровольно?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Можете ли вы назвать Трибуналу ваш домашний адрес на текущий момент?

Свидетель:

– Варшава, улица Гурносленская, 14.

Обвинитель:

– Вы состоите в браке?

Свидетель:

– Нет.

Обвинитель:

– Ваши родители живы?

Свидетель:

– Нет, моих родителей нет в живых.

Обвинитель:

– Какое вы получили образование?

Свидетель:

– Я окончила школу начальной подготовки, а также старшую школу в Варшаве. В 1937 году я начала изучать фармакологию в Варшавском университете.

Обвинитель:

– Вы окончили Варшавский университет?

Свидетель:

– Нет.

Обвинитель:

– Чем вы занимались после завершения обучения в Варшавском университете?

Свидетель:

– Я начала изучать в университете фармакологию, а когда я была на втором курсе, началась война.

Обвинитель:

– Что вы делали, когда началась война?

Свидетель:

– В 1939 году я работала в аптеке по выходным.

Обвинитель:

– Являлись ли вы членом движения Сопротивления?

Свидетель:

– Осенью 1940 года я вступила в подпольное движение Сопротивления.

Обвинитель:

– И чем вы занимались, будучи членом движения Сопротивления?

Свидетель:

– Я была курьером.

Обвинитель:

– Впоследствии вас схватили и арестовали сотрудники гестапо?

Свидетель:

– Я была арестована гестапо 28 марта 1941 года.

Обвинитель:

– Что с вами произошло после того, как вас арестовали сотрудники гестапо?

Свидетель:

– Меня допрашивали гестаповцы, это происходило в Люблине, Лукуве и Радзыни.

Обвинитель:

– Что было дальше?

Свидетель:

– В Люблине меня избивали, нагую.

Обвинитель:

– Продолжали ли с вами взаимодействовать в гестапо? Или вас освободили?

Свидетель:

– Я провела в Люблине шесть недель, все это время находясь в подвале здания гестапо.

Обвинитель:

– И после этого вас отправили в концентрационный лагерь Равенсбрюк?

Свидетель:

– 23 сентября 1941 года меня перевезли в концентрационный лагерь Равенсбрюк.

Обвинитель:

– Госпожа Дзидо, можете ли вы рассказать суду своими словами, что с вами случилось по прибытии в Равенсбрюк?

Свидетель:

– Когда я оказалась в концентрационном лагере Равенсбрюк, то подумала, что останусь там до конца войны. Условия в тюрьме не предполагали долгое там пребывание. А в лагере нам приходилось работать, хотя там не было так грязно, а еще там было не так много вшей, как в тюрьме.

Обвинитель:

– Свидетель, какую работу вы выполняли в лагере?

Свидетель:

– Я занималась физическим трудом как на территории, так и за пределами лагеря.

Обвинитель:

– Вас когда-либо оперировали в концентрационном лагере Равенсбрюк?

Свидетель:

– Мне делали операцию в ноябре 1942 года.

Обвинитель:

– Не могли бы вы поделиться с Трибуналом подробностями этой операции?

Свидетель:

– В 1942 году в лагере царили голод и ужас. Нацистская Германия достигла пика своего расцвета. Лицо каждой эсэсовской женщины излучало гордость и надменность. Нам каждый день повторяли, что мы ничего из себя не представляем, а вместо имен нам полагаются порядковые номера.

Нам твердили, что мы должны забыть о своей принадлежности к человеческому роду, что никто нас не помнит, что мы никогда не вернемся в свою родную страну.

Говорили, что мы стали рабами и теперь должны выполнять свою работу и ничего больше. Нам не разрешали улыбаться, плакать, молиться. Нам не разрешали защищаться, когда нас избивали. Надежды на то, чтобы вернуться на родину, не было.

Обвинитель:

– Хорошо, свидетель, вернемся к тому, что вы сказали ранее. Вас прооперировали в концентрационном лагере Равенсбрюк в ноябре 1942 года, все верно?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– В таком случае, можете ли вы рассказать Трибуналу, что произошло 22 ноября 1942 года, в день операции?

Свидетель:

– В этот день к нам пришла сотрудница полиции – сотрудница лагерной полиции – с листком бумаги, на котором было написано и мое имя. Она назвала наши имена и приказала следовать за ней. Когда я спросила ее, куда нас ведут, она сказала, что не знает. Она привела нас в госпиталь.

Я не знала, что со мной будет. Я ожидала чего угодно: казни, транспортировки к новому месту работы, операции.

Потом пришла доктор Оберхойзер. Она велела мне раздеться и обследовала меня. Потом мне сделали рентген, и я осталась в госпитале. Робу у меня забрали. Утром 22 ноября 1942 года мне сделали операцию. Пришла немецкая медсестра, побрила мне ноги и дала что-то выпить. Когда я спросила ее, что она собирается со мной делать, она ничего не ответила. Днем меня отвезли на маленькой каталке в операционную. Должно быть, я устала или была совершенно измождена, потому что не помню, делали ли мне укол или закрыли лицо маской. Операционную я уже не увидела.

Помню, что, когда я пришла в сознание, на ноге не было никаких ран, только след от укола. И после этого я уже ничего не помню, вплоть до наступления января. От своих соседок по палате я узнала, что мне сделали операцию на ноге. То, что происходило в январе, я уже помню и точно знаю, что несколько раз мне меняли повязки…

Обвинитель:

– Свидетель, вы можете спуститься с трибуны свидетеля, подойти к скамье подсудимых и сказать, узнаете ли вы кого-либо из тех, кто находился в концентрационном лагере Равенсбрюк в тот период времени и конкретно в тот момент, когда вам сделали операцию?

Ядвига указала на одного человека.

Обвинитель:

– Вы можете сказать, кто это?

Свидетель:

– Доктор Оберхойзер…

Обвинитель:

– Узнаете ли вы еще кого-нибудь из тех, кто сейчас находится на скамье подсудимых?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Пожалуйста, укажите на тех, кого вы узнали.

Ядвига снова делает жест рукой.

Обвинитель:

– Вы можете сказать, кто этот человек?

Свидетель:

– Доктор Фишер.

Обвинитель:

– Свидетель, вам приходилось когда-либо слышать о человеке с фамилией Бинц в концентрационном лагере Равенсбрюк?

Свидетель:

– Я очень хорошо ее знаю.

Обвинитель:

– Вы помните, в какое время ваших подруг вызвали на операцию в августе 1943 года?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Можете ли вы рассказать трибуналу некоторые подробности, а также назвать имена людей, которые подверглись операциям?

Свидетель:

– Весной 1943 года операции прекратились. Мы подумали, что все кончено. Но 15 августа пришла сотрудница лагерной полиции и назвала имена десяти девушек… Мы не хотели отпускать наших подруг из блока. Потом сотрудница полиции пришла снова, в компании помощников и наблюдателей. С ними была и Бинц. Нас выгнали на улицу. Мы выстроились в десять рядов, и Бинц сама зачитала имена нужных им девушек. Они отказывались идти с ней, потому что боялись новой операции и совершенно не хотели подвергаться новым истязаниям, но надзирательница дала слово чести, что никакой операции не будет, и велела им следовать за ней.

Мы же остались стоять у блока. Через несколько минут к нам прибежали наши подруги и рассказали, что сейчас появятся эсэсовцы, чтобы не дать им сбежать. Подоспела лагерная полиция и вытащила наших подруг из общей шеренги. Нас, оставшихся, заперли в блоке. Ставни закрыли. Три дня мы провели без еды, свежего воздуха и передач, которые в то время еще отправляли заключенным в лагерь.

В первый день к нам пришел комендант лагеря вместе с Бинц.

Она сказала, что никогда прежде в лагере не было бунта и за него следует наказывать.

По словам Бинц, она верила, что мы исправимся, и такого больше не повторится. А если все-таки повторится, бунтовщиков быстро вразумят эсэсовцы.

Моя подруга, владевшая немецким языком, ответила, что произошедшее не было бунтом – мы лишь не желали, чтобы нас оперировали, поскольку после подобных операций пятеро наших товарок погибли, а шестерых застрелили после долгих страданий.

Бинц заявила: «Смерть – это победа. Для нее нужно постараться, а вы никогда не выберетесь из лагеря». Три дня спустя мы узнали, что наших подруг прооперировали в бункере.

Обвинитель:

– Свидетель, теперь скажите, сколько – приблизительно – женщин подверглись операциям в Равенсбрюке?

Свидетель:

– В Равенсбрюке провели операции на 74 женщинах. Многим из них пришлось перенести операцию неоднократно.

Обвинитель:

– Вы сообщили нам, что в результате этих операций погибли пять человек, это верно?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– И еще шестерых застрелили после проведения на них операций, это верно?

Свидетель:

– Да…

Обвинитель:

– Когда операцию проводили вам, вы выступали против?

Свидетель:

– Я не могла этого сделать.

Обвинитель:

– Почему?

Свидетель:

– Мне не разрешалось ничего говорить, а наши вопросы всегда оставались без ответов.

Обвинитель:

– Свидетель, скажите, на данный момент вы все еще страдаете от последствий перенесенной операции?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Просили ли вас подписать какие-либо документы, касающиеся проведения операции?

Свидетель:

– Нет, никогда.

Обвинитель:

– Когда вы наконец покинули Равенсбрюк?

Свидетель:

– 27 апреля 1945 года.

Обвинитель:

– Проходили ли вы какое-либо лечение в течение последнего года, после того как вы покинули Равенсбрюк?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Расскажите нам об этом лечении.

Свидетель:

– В Варшаве доктор Грузан произвел трансплантацию сухожилий на моей ноге.

Обвинитель:

– Когда он это сделал?

Свидетель:

– 25 сентября 1945 года.

Война завершилась 8 мая 1945 года капитуляцией Германии, соответственно, лечение, на которое ссылается свидетельница, имело место лишь немногим больше, чем через четыре месяца после этого.

Обвинитель:

– Свидетель, теперь вам нужно носить специальную обувь?

Свидетель:

– Да, мне стоило бы ее носить, но я не могу себе позволить подобную покупку.

Обвинитель:

– Чем вы занимаетесь в настоящее время? Вы работаете или ведете какой-то иной род деятельности?

Свидетель:

– В настоящее время я продолжаю учиться по той же специальности, обучение которой я начала еще до войны.

Обвинитель:

– Понятно. Сейчас я попрошу свидетеля рассмотреть эти фотографии… Свидетель, скажите, эти снимки с вами были сделаны в Нюрнберге в один из последних дней?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Свидетель, можно ли попросить вас снять чулок и туфлю с вашей правой ноги? И, будьте любезны, сделайте шаг в сторону и продемонстрируйте трибуналу последствия проведенной в Равенсбрюке операции.

Сняв правый чулок и туфлю, Ядвига Дзидо отошла в сторону от свидетельской трибуны, приподняла свою юбку, продемонстрировав длинные и глубокие шрамы.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Свидетель Ядвига Дзидо, которая подверглась экспериментам с сульфаниламидом и экспериментам по костной трансплантации во время пребывания в концентрационном лагере Равенсбрюк в качестве заключенной. Документ № 1082 A. Приложение к обвинительному заключению № 214 A.

Обвинитель:

– На этом все, свидетель. Можете занять свое место. Ваша честь, у меня больше нет вопросов, мы можем завершить прямой допрос.

Судья:

– Желает ли кто-либо из адвокатов защиты осуществить перекрестный допрос этого свидетеля?

Слово берет доктор Зайдль, адвокат обвиняемых Гебхардта, Оберхойзер и Фишера:

– Я не планирую осуществлять перекрестный допрос этого свидетеля; однако мне не хотелось бы, чтобы из этого следовал вывод, будто мои клиенты признают правдивость заявлений, сделанных этим свидетелем.

Показания доктора Лео Александра

Доктор Лео Александр, выдающийся бостонский врач, был призван на процесс по делу врачей и приведен к присяге в качестве свидетеля обвинения и привлеченного эксперта по медицинским вопросам. Ниже приведена выдержка из его показаний от 20 декабря 1946 года.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Доктор Лео Александр указывает на шрамы на ноге свидетельницы Ядвиги Дзидо

Обвинитель Харди:

– Доктор Александр, проводили ли вы когда-либо медицинское обследование госпожи Дзидо до сегодняшнего дня?

Свидетель Александр:

– Да, сэр. Несколько раз на протяжении последних трех дней.

Обвинитель:

– Делали ли вы рентгеновские снимки ноги пациентки во время ваших обследований?

Свидетель:

– Да, делал, сэр.

Обвинитель:

– Сейчас я хочу обратиться к документу № 1091, который представляет собой рентгеновский снимок свидетеля, госпожи Дзидо. Доктор Александр, не будете ли вы так любезны проанализировать эти снимки на английском языке и после этого повторить свои заключения на немецком языке в интересах ответчиков?

Свидетель:

– Хорошо, сэр.

Обвинитель:

– Доктор, можете ли вы расшифровать для трибунала рентгеновский снимок, который представляет собой документ № 1091?

Свидетель:

– Да. Это рентгеновский снимок, на котором изображены две нижние трети берцовой кости, бедренная кость и коленный сустав…

Обвинитель:

– Доктор, рентгеновский снимок, о котором вы сейчас говорите, является документом № 1092?

Свидетель:

– Это документ № 1091. Стрелка указывает на очаг остеопороза большеберцовой кости. Документ № 1092 представляет собой рентгеновский снимок ноги. На нем изображена малоберцовая кость, которая является меньшей из двух самых крупных костей ног, примерно в центре между только что упомянутых мною областей, прямо под диапазоном, обозначенным буквой B… На снимках 1093 и 1094 заметны артритические изменения клино-ладьевидного сустава [сустава, соединяющего три клиновидных кости стопы с ладьевидной костью], сопровождаемые сужением суставной щели и существенным субхондральным склерозом суставных поверхностей…

Это воспаление сустава в первую очередь связано с ограничением подвижности правой стопы. Также на него повлияли мышечные изменения, в особенности паралич малоберцового нерва. Это воспаление явно носит характер обездвиживающего, что также видно невооруженным глазом при обследовании стопы пациентки…

Обвинитель:

– По вашему мнению, возможно ли определить цель эксперимента, которому подверглась госпожа Дзидо?

Свидетель:

– Судя по всему, в ходе эксперимента подопытным вживляли чрезвычайно сильных возбудителей инфекции. Возможно, было использовано некое бактериостатическое средство вроде сульфаниламида, в результате чего инфекция вышла из-под контроля и приняла чрезвычайно серьезный и обширный характер.

* * *

Эти эксперименты не стали свидетельством научного успеха, а также «были совершенно нецелесообразными, поскольку похожих результатов можно было бы добиться благодаря лечению раневых инфекций у немецких солдат, инфицированных естественным путем в ходе ведения военных действий»[83].

Обвиняемый Гебхардт аргументировал свои действия тем, «что эти женщины являлись членами движения Сопротивления и были приговорены к смерти, и таким образом им предоставлялась возможность добиться оправдательного приговора и, следовательно, избежать смертной казни»[84].

Показания последующих свидетелей подтвердили, что выжившим в результате экспериментов свидетелям ни разу не предоставили возможность пройти через честное судебное разбирательство, и у них не было ни единого шанса каким-либо образом защитить себя.

Их арестовали сотрудники гестапо и устроили допрос, после чего отправили в концентрационный лагерь[85].

Статья 30 Положения о законах и обычаях сухопутной войны, принятой в рамках Гаагской конвенции, прямо предусматривает, что «лазутчик, пойманный на месте, не может быть наказан без предварительного суда».

Обвиняемые Карл Брандт, Хандлозер, Гебхардт, Мруговский, Оберхойзер и Фишер были признаны виновными в соучастии и совершении преступлений, включавших в себя проведение экспериментов с сульфаниламидом.

Концентрационный лагерь Дахау стал местом проведения экспериментов с морской водой, которые преимущественно отвечали интересам военно-воздушных сил и военно-морского флота нацистской Германии. Целью исследований стал поиск методов опреснения соленой воды. Пилотам Люфтваффе, а также немецким морякам, потерпевшим крушение, порой приходилось проводить длительное время посреди океана.

Серию таких экспериментов провели с июля по сентябрь 1944 года на 44 подопытных в возрасте от 16 до 49 лет. В основном это были немцы, чехи и польские цыгане. Подопытные не получали никакой еды в течение пяти-девяти дней.

В других лагерях объявляли набор добровольцев в «рабочие команды уборщиков» в Дахау. Прошел слух, что условия в Дахау были лучше, а потому добровольцев вызвалось много.

Уже после доктор Байгльбек, который контролировал проведение экспериментов, сообщил новоприбывшим, что им предстоит стать участниками экспериментов с морской водой. Так и формировались «рабочие команды уборщиков»[87].

Байгльбек пообещал выделить им дополнительный паек и легкую работу, но обещания не сдержал. Жертв экспериментов обвели вокруг пальца.

19 мая 1944 года обвиняемый Беккер-Фрейзенг представил отчет, в котором сообщал, что им не удалось провести эксперименты с морской водой на добровольцах, не являющихся заключенными концентрационного лагеря Дахау, соблюдая достаточно реалистичные условия морского бедствия. Он доложил, что руководитель медицинской службы Люфтваффе (Военно-воздушных сил Германии) «был убежден, будто проявлений признаков нанесенного здоровью вреда можно было ожидать не позднее, чем через шесть дней после употребления беркатита [специальным образом обработанной морской воды, в которой не чувствовался вкус соли, однако содержание ее оставалось неизменным] и что такие признаки в итоге нанесут непоправимый ущерб здоровью подопытных и приведут к их смерти не позднее, чем через двенадцать дней после употребления беркатита»[88].

Подопытных разделили на четыре группы. Первая группа не получала никакой воды. Вторая пила обычную морскую воду. Третья пила морскую воду, обработанную методом Берка и получившую название беркатита. Четвертая группа пила морскую воду, прошедшую процедуру опреснения.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Герман Беккер-Фрейзенг, начальник департамента авиационной медицины

Во время проведения эксперимента подопытные, которые входили в «третью группу», не получали никакой еды. Остальным предоставляли аварийный морской паек, специально разработанный для жертв кораблекрушений и состоявший из 28 граммов сухого печенья, сгущенного молока, сливочного масла, жира или маргарина с шоколадом. На день каждому подопытному выдавался один такой паек.

В июне 1944 года обвиняемый Оскар Шредер написал Генриху Гиммлеру (главе гестапо) письмо, в котором сообщил о третьей группе подопытных, которые употребляли внутрь морскую воду, специальным образом обработанную, чтобы скрыть соленый вкус, но содержавшую стандартный объем солей (документ № 185):

«С медицинской точки зрения к этому методу стоит относиться критически, поскольку прием концентрированных соляных растворов может вызвать симптомы серьезного отравления.

Учитывая, что эти эксперименты до настоящего момента продолжались на протяжении лишь четырех дней, в то время как нужды наших военных требуют разработки лекарства для тех, кто вынужден, оказавшись в критической ситуации, проводить в море вплоть до двенадцати дней, необходимо обеспечить проведение надлежащих экспериментов»[89].

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Оскар Шредер, начальник медицинской службы Люфтваффе

Свидетель обвинения австриец Йозеф Ворличек, заключенный концентрационного лагеря Дахау, во время проведения опытов с морской водой выполнял роль младшего медбрата на экспериментальной станции лагеря.

Однажды Ворличек пролил на пол немного воды и забыл убрать тряпку, которой он вытер образовавшуюся лужицу. Подопытные сразу же схватили грязную тряпку и высосали скопившуюся в ней влагу.

Доктор Байгльбек пригрозил Ворличеку, что он сам станет участником эксперимента, если подобное повторится[90].

Бурление страстей в зале судебных заседаний

Одна из наиболее драматичных сцен всего процесса разыгралась на моих глазах, когда вновь настала моя очередь стенографировать заседание суда. Карл Холленрайнер, невысокий темноволосый мужчина, который явно нервничал, легко приходя в состояние крайнего возбуждения, занял свидетельскую трибуну. На него сурово смотрел главный зал заседаний Дворца правосудия. Было 27 июня 1947 года.

Обвинитель Харди:

– А теперь, свидетель, расскажите, по какой причине вас арестовали сотрудники гестапо 29 мая 1944 года.

Харди обратился к свидетелю по-английски, его вопрос синхронно перевели на немецкий. Затем ответ, который Холленрайнер дал на немецком языке, прозвучал в моих наушниках на английском.

Свидетель Холленрайнер:

– Поскольку я являюсь цыганом смешанной крови.

Закон о защите немецкой крови и немецкой чести от 14 ноября 1935 года – еще один из печально известных Нюрнбергских законов – запрещал заключение браков между цыганами и немцами. «Брак более не может быть заключен, если дети от такого брака могут поставить под угрозу чистоту немецкой крови»[91].

Немцы считали цыган асоциальными существами вне зависимости от того, совершали ли они какие бы то ни было преступления или нет.

Сначала Карла Холленрайнера отправили в Освенцим, затем в Бухенвальд и уже после – в Дахау, где тело и разум мужчины долгие недели истязали экспериментами с морской водой. Во время допроса обвинитель Харди попросил Холленрайнера опознать личность врача, проводившего эти эксперименты.

Обвинитель:

– Вы смогли бы узнать этого врача, если бы увидели его сегодня?

Свидетель:

– Да, и притом немедленно. Я бы сразу его узнал.

Обвинитель:

– Могу я попросить вас подняться со своего места, снять наушники и подойти к скамье подсудимых? Посмотрите, сможете ли вы узнать профессора, которого встретили в Дахау?

Все присутствующие напряженно ждали. Я наблюдала за тем, как этот хрупкий мужчина встает со своего места. Он замер всего на мгновение – казалось, его взгляд буквально прикован к врачу, сидевшему во втором ряду на скамье подсудимых.

В следующую секунду мужчина молниеносно выскочил из-за свидетельской трибуны! Перемахнув через столы немецких адвокатов защиты, Холленрайнер вдруг оказался в воздухе, вытянув правую руку, сжимавшую кинжал, и ринулся к скамье подсудимых, целясь в доктора Байгльбека, врача-консультанта Люфтваффе.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Вильгельм Байгльбек, врач-консультант Люфтваффе

Адвокаты защиты пытались отстраниться, зал суда потрясенно замер, но трое сотрудников американской военной полиции не растерялись и бросились наперерез Холленрайнеру, схватив его практически в воздухе. Им удалось поймать нападавшего буквально за секунду до того, как он достиг бы своей цели, не позволив мужчине совершить самосуд.

Я не смогла разглядеть его оружия, но позже один из сотрудников военной полиции рассказал мне, что свидетелю удалось припрятать под одеждой маленький кинжал.

Несколько минут спустя в зале суда вновь воцарился порядок. Свидетель оказался перед председателем Уолтером Билсом из Сиэтла.

Судья Билс:

– Может ли судебный пристав-исполнитель подвести свидетеля сюда? Также я прошу подойти кого-нибудь из переводчиков, чтобы переводить мои слова свидетелю. Свидетель, вас призвали явиться перед трибуналом в качестве свидетеля, чтобы вы дали свидетельские показания.

Свидетель Холленрайнер:

– Да.

Судья:

– Вы находитесь в судебном учреждении.

Свидетель:

– Да.

Судья:

– И своим поступком, осуществив попытку напасть на обвиняемого Байгльбека на скамье подсудимых, вы проявили неуважение к этому суду.

Свидетель:

– Уважаемый суд, прошу вас простить мой проступок. Я очень взволнован.

Судья Билс повернулся к переводчику:

– Спросите свидетеля, может ли он что-то сказать в оправдание своего поступка.

Свидетель:

– Уважаемый суд, пожалуйста, извините меня. Я слишком взвинчен.

Этот мужчина – убийца. Он сломал мне жизнь.

Судья:

– Ваши заявления не могут служить оправданием такого поступка. Вы проявили неуважение к суду, совершив проступок в присутствии судей, и решением этого Трибунала вас ждет заключение в нюрнбергскую тюрьму на срок в 90 дней в качестве наказания за проявление неуважения.

Свидетель:

– Может ли Трибунал простить меня? Прошу вас. Я женат, и у меня есть маленький сын. Этот мужчина – убийца. Он давал мне соленую воду и делал пункцию печени. Я все еще вынужден проходить лечение. Пожалуйста, не отправляйте меня в тюрьму.

Судья:

– Это не является оправданием вашего поступка. Проявление неуважения к суду подлежит наказанию. Все должны понимать, что в суде нельзя вести себя подобным образом. Судебный пристав-исполнитель, будьте добры, позовите охранника и отправьте свидетеля в место отбывания наказания, назначенного за проявление неуважения к суду. Разумеется, обвиняемый не может быть приговорен к каторжным работам. Он лишь подлежит заключению в тюрьму в связи с проявлением неуважения к суду в ходе открытого судебного заседания путем совершения попытки нападения на одного из обвиняемых, находящихся на скамье подсудимых[92].

Сердце у меня ушло в пятки. Я ничего не могла сделать, кроме как опустить голову, чтобы никто не заметил моих слез. В тот момент я никак не могла совладать со своими эмоциями.

Почему 90 дней? Почему не день или два – просто чтобы преподать урок? Мне казалось, что такое наказание было совершенно возмутительным после всех мучений, которые пришлось пережить этому свидетелю.

В заседании суда сделали перерыв.

Четыре дня спустя, 1 июля 1947 года, свидетеля снова доставили в зал судебных заседаний для продолжения допроса, выдержки из которого представлены ниже[93].

Обвинитель Харди:

– Свидетель, в конце предыдущего допроса вы собирались рассказать Трибуналу о том, чем вы занимались по прибытию в концентрационный лагерь Дахау.

Свидетель:

– Да…

Обвинитель:

– Что с вами произошло после прохождения медицинского обследования и рентгеновского анализа?

Свидетель:

– Потом мы отправились в так называемое отделение хирургии. Нас было 40 человек. Пришел врач из Люфтваффе, который осмотрел нас, приказав снять одежду и выстроиться в ряд. Потом тот доктор сказал: «Ну что ж, в ближайшее время вам предоставят хорошую еду, какой вы отродясь не пробовали, – после чего вы перестанете получать пищу, а вода для питья будет морской».

Один из заключенных, – его звали Руди Таубман, – шумно запротестовал. Ранее он уже участвовал в эксперименте с холодной водой, и больше не желал иметь с этим ничего общего.

Врач из Люфтваффе сказал: «Если ты не прекратишь возмущаться, я пристрелю тебя на месте».

Он всегда носил с собой пистолет. Мы затихли. Где-то в течение недели нам выдавали печенье, сухари и коричневый сахар. Кроме двадцати небольших печенюшек в пайке было три или четыре кусочка декстрозы. Не считая этого, больше нам ничего не давали.

Обвинитель:

– Вы когда-либо вызывались добровольцем на эти эксперименты?

Свидетель:

– Нет…

Обвинитель:

– Разговаривал ли профессор (или какой-либо врач Люфтваффе) с заключенными и уведомляли ли они об опасности этих экспериментов до непосредственного их начала?

Свидетель:

– Нет.

Обвинитель:

– Можете ли вы в подробностях рассказать Трибуналу, какую еду подопытные получали до начала экспериментов, во время проведения экспериментов, а также после их окончания? По мере вашего рассказа, свидетель, я попрошу вас говорить очень медленно и отчетливо, чтобы у переводчиков была возможность выполнить более качественный перевод ваших показаний.

Свидетель:

– Да. Сначала нам давали картофель, молоко, а потом – печенье, декстрозу и сухари. Это продолжалось примерно в течение недели, после чего выдавать еду перестали. Потом этот доктор из Люфтваффе заявил: «А теперь вам нужно пить морскую воду на пустой желудок». Это продолжалось в течение одной или двух недель.

Этот Руди Таубман, как я уже говорил, очень волновался и не хотел в этом участвовать, и врач сказал: «Если будешь горячиться и возмущаться, я тебя пристрелю». Потом мы начали пить морскую воду. Я пил самую ужасную, которая была желтоватого цвета. Мы пили дважды или трижды в день, а по вечерам давали вот эту желтую. Всего было три разновидности воды, прозрачная и желтая (два варианта желтой); я пил желтую. Через несколько дней люди окончательно сошли с ума, у них изо рта шла пена.

Пришел этот врач из Люфтваффе, презрительно рассмеялся и заявил: «Пришло время сделать пункцию печени». Я очень хорошо это помню.

Обвинитель:

– Свидетель, будьте добры, говорите помедленнее. Спасибо.

Свидетель:

– Разумеется. Первым, кому он сделал пункцию, был человек на второй кровати в первом ряду: слева, как заходишь. Он совсем обезумел и начал лаять как собака. Изо рта у него шла пена. Врач уложил его на носилки, накрыв белой простыней, а потом воткнул в его правый бок иглу примерно вот такой длины, – (показывает), – рана у него кровоточила, и он очень мучился от боли. Мы замерли от ужаса. Когда все закончилось, пришла очередь остальных. Люди с ума сходили от жажды и голода, мы так сильно хотели есть… но врач не знал жалости, он человек без сердца. Мы его совершенно не интересовали. А потом один цыган, – его имени я уже не вспомню, – как-то то ли съел крошечный кусок хлеба, то ли выпил воды; я уже не помню, что именно он сделал. Но этот врач очень разозлился, пришел в ярость. Он схватил этого цыгана, привязал его к кровати и заклеил ему рот.

Обвинитель:

– Свидетель, вы имеете в виду, что он заклеил рот этому цыгану скотчем?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Прошу, продолжайте.

Свидетель:

– Потом другой цыган, его койка была справа, – такой большой, сильный и дюжий детина, – отказался пить воду. Он попросил врача из Люфтваффе его отпустить. Он сказал, что больше не может продолжать пить эту воду. Ему было плохо. Но врач не сжалился. Он только сказал: «Нет, ты будешь ее пить», – а потом приказал одному из помощников пойти и принести некое «солнце». Само собой, мы понятия не имели, что за солнце они имели в виду. Потом один из помощников врача вернулся с красной трубкой примерно вот такой длины, – показывает, – и засунул эту трубку сперва в рот цыгана, а потом и в желудок[94].

Обвинитель:

– Одну секунду. Насколько длинной была эта трубка?

Свидетель:

– Приблизительно вот такой длины, – снова показывает.

Обвинитель:

– То есть примерно с полметра?

Свидетель:

– Да, приблизительно с полметра. Врач засунул трубку в желудок нашего товарища и принялся заливать туда воду.

Цыган опустился перед ним на колени и умолял о пощаде, но врач был непреклонен.

Обвинитель:

– Свидетель, скажите, измеряли ли у вас температуру тела во время проведения экспериментов?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Кто измерял вам температуру?

Свидетель:

– Там было два француза, один высокий и худой, а другой маленького роста и со светлыми волосами. Обычно температуру измеряли они, но иногда это делал и врач из Люфтваффе.

Обвинитель:

– Когда вы говорите «тот врач из Люфтваффе», вы имеете в виду того же самого человека, которого вы раньше называли «профессором»? Профессор и врач из Люфтваффе – это один и тот же человек или двое разных людей?

Свидетель:

– Один и тот же.

Обвинитель:

– Понятно, спасибо. Теперь скажите, кто проводил пункции печени?

Свидетель:

– Врач из Люфтваффе всегда проводил пункции сам. Некоторым людям одновременно делали пункцию печени и пункцию спинного мозга. Это было очень больно. Что-то в это время стекало по спине. Вода или что-то вроде, – я не знаю, что это было.

Обвинитель:

– А вы? Вам делали пункцию печени?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Сообщил ли вам профессор, зачем он проводил пункцию печени?

Свидетель:

– Как-то он пришел ко мне и сообщил: «А теперь, Холленрайнер, пришла и твоя очередь». Я лежал на койке и был очень слаб из-за того, что пил эту воду, и еще из-за того, что ничего не ел. Он сказал: «Давай, ложись на левый бок и обнажи правый». Я держался за раму кровати сверху, а врач сел на койку рядом со мной и воткнул в меня длинную иглу. Было очень больно.

Я спросил: «Доктор, что вы делаете?», и он ответил: «Нужно сделать пункцию, чтобы из твоей печени вышла соль».

Обвинитель:

– Свидетель, можете ли вы рассказать, были ли среди подопытных исключительно цыгане немецкого происхождения или в их числе были цыгане других национальностей?

Свидетель:

– Да, там было около семи или восьми немцев, а остальные были польскими или чешскими цыганами.

Обвинитель:

– Случалось ли, что подопытных выводили во двор бараков для экспериментов?

Свидетель:

– Да, в самом конце, когда все эксперименты были окончены. Трех человек вынесли во двор на носилках, накрыв белыми простынями. Их накрыли простынями, но я не знаю, были ли они мертвы. Мы больше никогда не видели тех троих, ни на работе, ни где бы то ни было еще. Мы часто об этом вспоминали и гадали, где же они. Мы никогда их больше не видели. Мы решили, что они мертвы.

Обвинитель:

– Вы знаете, куда именно их забрали?

Свидетель:

– Нет, не знаю.

Обвинитель:

– Скажите, во время проведения экспериментов вас взвешивали каждый день?

Свидетель:

– Да. Нас взвешивали.

Обвинитель:

– Это происходило каждый день или через день?

Свидетель:

– Я точно не помню.

Обвинитель:

– В таком случае расскажите, что произошло с вами по окончанию экспериментов в начале сентября? <…> Я сейчас говорю о завершении экспериментов, то есть о том времени, когда все эксперименты были окончены. Вы можете нам рассказать, в какой именно день закончились эксперименты с вашим участием и когда вас перевели с экспериментальной станции?

Свидетель:

– Тот эксперимент длился около четырех или пяти недель. Точных дат я вам не назову.

Обвинитель:

– То есть эксперименты завершились в начале сентября, верно?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– После окончания экспериментов вы вернулись в лагерь или вас перевели в лагерный госпиталь?

Свидетель:

– Нет, в сам лагерь, в блок № 22. Мы не могли самостоятельно передвигаться и помогали друг другу. У нас совсем не осталось сил. И я забыл вам кое о чем рассказать. Еще до начала экспериментов и той недели, что нам давали полноценную еду, врач вывел нас во внутренний двор лагерного госпиталя. Пришел тот врач из Люфтваффе. В руке у него была маленькая бутылочка. Нам приказали выстроиться в ряд. В бутылке оказалась какая-то жидкость, и с ее помощью он нарисовал на груди каждого из нас номер. У меня был номер 23. Грудь сильно жгло. Потом мы вернулись в наш блок. На каждой койке оказался номер, тот же самый номер, что теперь был нарисован у нас на груди. Кто-то из заключенных, – я не помню, кто именно это был, – сказал: «Они это называют номером мертвеца». Я был очень напуган, а другие заключенные подтвердили: «Да, это номер мертвеца; с его помощью врач из Люфтваффе сразу будет знать, кто из нас умер».

Мы не хотели участвовать в этих экспериментах, но разве у нас был выбор? Мы были лишь слабыми узниками. Никому не было до нас дела.

– Нам приходилось позволять им делать с нами все что угодно. Мы не могли им сопротивляться… У меня больше нет сил рассказывать об этом…

Перекрестный допрос Холленрайнера проводил адвокат защиты Густав Штайнбауэр.

Адвокат защиты Штайнбауэр:

– Вы отказались подчиняться приказу?

Свидетель:

– Да.

Адвокат защиты:

– Вас ведь поэтому отправили в концентрационный лагерь?

Свидетель:

– Нет, меня отправили в концентрационный лагерь лишь по той причине, что я цыган. Мои братья были на войне. Когда они вернулись из России, их отправили в Заксенхаузен и там убили, потому что в немецкой армии больше не могло быть никаких цыган.

Адвокат защиты:

– Какую нашивку вы носили в лагере?

Свидетель:

– Черную.

Адвокат защиты:

– Вы, как и ваша супруга, заявили, что вы участвовали в экспериментах с малярией, флегмоной, тифом, а также в экспериментах с морской водой?

Свидетель:

– Нет, только в этом последнем эксперименте. Никакой малярии.

Адвокат зашиты:

– Вы признаете, что лгали молодому врачу, который с вами разговаривал?

Свидетель:

– Нет, я не лгал врачу. Я сказал ему истинную правду. Нам с моей женой не разрешали пожениться. Когда у нее родился ребенок, его кремировали в Биркенау. Точно так же кремировали мою сестру и обоих ее детей.

Адвокат защиты:

– Не нервничайте. Я лишь спросил, говорили ли вы молодому врачу, что вы участвовали в четырех различных экспериментах. Вам нужно ответить: да или нет.

Свидетель:

– Я сказал врачу, что пил морскую воду.

Адвокат защиты:

– Послушайте, герр Холленрайнер, прекратите увиливать, как это часто делают все цыгане. Я хочу услышать прямой ответ. Ответ свидетеля под присягой. Вы сказали тому врачу, что вы участвовали в других экспериментах? Да или нет?

Свидетель:

– Нет. Я только пил морскую воду.

В этот момент в допрос вмешался обвинитель Харди:

– Ваша честь, показания этого врача не были приняты в качестве доказательства для слушания дела перед Трибуналом. Я не понимаю, о чем говорит доктор Штайнбауэр…

Адвокат защиты Штайнбауэр:

– Перед началом экспериментов профессор объяснил вам их цель? Что это было во имя спасения людей, пострадавших от кораблекрушения? И что в эксперименте была задействована морская вода?

Свидетель:

– Да, разумеется.

Адвокат защиты:

– Он объяснил вам, что вы будете испытывать жажду?

Свидетель:

– Да.

Адвокат защиты:

– И что эта жажда будет весьма мучительной?

Свидетель:

– Да…

Адвокат защиты:

– Свидетель, от жажды у вас пересыхало во рту?

Свидетель:

– Да.

Адвокат защиты:

– Как вы объясните то, что у людей шла пена изо рта?

Свидетель:

– У людей случались припадки и шла пена изо рта; случались приступы буйного помешательства.

Адвокат зашиты:

– Я спрашиваю, как вообще возможно, что у этих людей шла пена изо рта, если их рты полностью пересохли?

Свидетель:

– Я не знаю.

Адвокат защиты:

– Вы не знаете. Потом кто-то из них сошел с ума?

Свидетель:

– Да.

Адвокат защиты:

– Вы, цыгане, ведь держитесь вместе?

Свидетель:

– Да, конечно.

Адвокат защиты:

– Тогда вы наверняка сможете мне сказать, кто именно сошел с ума.

Свидетель:

– Я не помню.

Адвокат защиты:

– А должны бы знать. Если бы какой-нибудь мой приятель, – а я дважды был в армейских рядах, – так вот… если бы мой приятель сошел с ума, я бы наверняка это заметил.

Свидетель:

– Это был высокий мужчина, койка которого стояла в первом ряду. Он был первым, у кого это началось. У него случилось буйное помешательство, у него были приступы, и он бился в агонии, размахивая руками и ногами. Это был высокий и худой цыган.

* * *

Свидетели обвинения дали показания о том, что жертвы экспериментов испытывали ужасные мучения, страдали от диареи, судорог, галлюцинаций.

Они рассказали, что у подопытных шла пена изо рта, а в большинстве случаев все для них заканчивалось помешательством или смертью.

Доктор Штайнбауэр, адвокат доктора Байгльбека, заявил: «Всем прекрасно известно, что не существует юридически закрепленного определения преступления против человечности. Согласно юристам-теоретикам, подобные преступления совершаются исключительно против тех лиц, которых подвергают преследованиям по политическим, религиозным или расовым мотивам».

Обвиняемые Шредер, Гебхардт, Зиверс, Беккер-Фрейзенг и Байгльбек были признаны виновными в соучастии и совершении преступлений, включавших в себя проведение экспериментов с морской водой.

К тому времени как в заседаниях был объявлен перерыв, приуроченный к наступлению праздников, мое первоначальное воодушевление от возможности присутствовать в Нюрнберге и вести стенографический отчет исторически важного процесса испарилось. Ужасные истории, рассказанные свидетелями, выбили меня из колеи, – порой волнение было настолько сильным, что у меня сбивалось дыхание, а на глазах выступали слезы.

Я провела в Нюрнберге почти два месяца, проживая в небольшом двухэтажном доме на Бюловштрассе. Помнится, что в моей спальне едва-едва помещались кровать, шкаф, маленький столик и стул. Я также помню толстое пуховое одеяло и то, как сильно была ему рада в те холодные ночи, когда не было других способов согреться. Но я не помню, чтобы я провела хоть сколько-нибудь времени в крошечной гостиной или столовой, а на кухне я появлялась только за тем, чтобы сделать себе чашку горячего чая.

Поскольку с соседками – англичанкой и француженкой – у меня оказалось мало общего, я нечасто коротала время за дружескими беседами. У француженки, кажется, было сразу несколько приятелей из союзнических государств, которые частенько навещали ее один за другим. Я старалась держаться от них подальше.

В доме на Бюловштрассе я бывала мало – там я только спала, принимала холодные ванны и переодевалась. Остаток времени я проводила за работой во Дворце правосудия или в компании своих друзей, с которыми мы общались в «Гранд-Отеле» после работы.

Американские солдаты, работавшие с нами в офисе судебных стенографистов, начали приглашать меня в сержантский клуб, что располагался неподалеку от «Гранд-Отеля». Там мы болтали, пили пиво или вино, отдыхали, ужинали и танцевали под музыку из музыкального аппарата. Больше всего мне запомнился сержант Джо Прантл из Феникса. В клубе я встретила и других солдат, а также женщин, которые работали на многочисленные департаменты и отделы, так или иначе связанные с проходящими процессами. Я помню Вернона Дейла и Дороти Нолл, Джона Секстона и Рут Прайс.

Сержант Дейл и Дороти Нолл в конце концов поженились. После моего возвращения в США я не виделась с ними вплоть до третьей (и последней) встречи бывших сослуживцев, работавших над Нюрнбергскими процессами, которая состоялась в Вашингтоне, округ Колумбия, в 1996 году. Поскольку во время процесса по делу врачей мне было всего 22 года, я была одной из самых молодых гостей, в то время как некоторые сидели в инвалидных креслах. Однако во времена моего с ними знакомства Дейл и Дороти тоже были достаточно молоды. Это были одни из самых замечательных людей, которых мне довелось встретить в Нюрнберге. Я была совершенно счастлива снова их увидеть после стольких лет разлуки.

Мне очень нравилось ходить в этот клуб, и довольно скоро я выяснила, что от офицерского клуба в «Гранд-Отеле» этих ребят отделяла разница в рангах и социальном положении. С солдатами мне никогда не было скучно; они брали меня с собой на каток Красного Креста и в оперный театр. Мы смотрели не только американские фильмы, но и живые представления немцев, которые ставили различные оперы вроде «Женитьбы Фигаро» Моцарта и «Севильского цирюльника» Россини.

Пиилани Ахуна, судебная стенографистка из штата Гавайи, а также Зигфрид Рамлер, устный переводчик из Лондона, длительное время работавшие на процессе над Германом Герингом, обладали достаточно высоким положением, чтобы жить в «Гранд-Отеле». Складывалось впечатление, будто жить там хотят абсолютно все. Я надеялась, что когда-нибудь и я займу достаточно высокое положение, чтобы получить в нем номер. Позже так и случилось.

Мои подруги, Энн Дэниелс из Вашингтона, округ Колумбия, и Дороти Фитцджеральд из Кливленда (обе – судебные стенографистки), жили в огромном и изысканном трехэтажном особняке по адресу Хебельштрассе, дом № 8, и были совершенно счастливы.

Я упаковала единственную сумку и переехала в чудесную комнатку в противоположном от своих подруг конце вестибюля. Отопления и горячей воды по-прежнему не было, но жизнь в этом элегантном доме была гораздо удобнее! К тому же я начала постепенно привыкать к постоянному холоду. Впрочем, к принятию ледяных ванн привыкнуть не удалось, а душа в особняке не было.

Никто из нас не знал, кем были обеспеченные владельцы дома № 8 на Хебельштрассе и где они теперь. Скоро нас почти перестало это заботить, поскольку мы были слишком глубоко погружены в ужасные истории, услышанные в зале судебных заседаний. Детство у меня было бедным, и потому в этом особняке я ощущала себя настоящей принцессой в роскошном замке. А еще мне просто нравилось жить вместе с Энн и Дороти, которые были старше меня на пятнадцать и пять лет соответственно.

Особняк окружал высокий железный забор, а в маленькой караульной будке у главных ворот сидел охранник из союзнических сил. На заднем дворе у нас был пустой бассейн и теннисные корты. На первом этаже особняка располагались бальный зал и кухня. Жилые помещения занимали второй этаж и представляли собой огромные (все в этом доме было огромным) гостиную, столовую, еще одну кухню, музыкальный зал, библиотеку и ванные комнаты. Спальни и прилегающие к ним собственные ванные комнаты находились на третьем этаже.

Каждое окно – от пола до потолка – закрывали тяжелые шторы из темно-бордового, глубокого зеленого или золотистого бархата. На окнах не было решеток, и в хорошую погоду мы с наслаждением распахивали створки. Та зима выдалась одной из самых суровых. Само собой, немцам, оказавшимся в разбомбленном городе без отопления, эти зимние месяцы должны были показаться особенно трудными. Но и мне казалось, что всю зиму город был погружен в холод и мрак. Улицы были пустынными и неприветливыми, и почти все время шел снег или дождь.

Вивьен Шпиц на заднем дворе своего дома по адресу Хебельштрассе № 8

Особняк был обставлен массивной, но элегантной старинной мебелью в традиционном немецком стиле. Вместо обоев стены украшала ткань с объемными бархатными узорами насыщенно-винного, зеленого или золотого цвета.

Ванные комнаты поражали своими размерами. В каждой помещалось по семь или восемь огороженных кабинок, а все фарфоровые раковины были украшены сверкающими золотыми или медными деталями. Думаю, что до войны в этом доме устраивали роскошные приемы, поскольку ванных комнат было достаточно, чтобы разместить огромное количество гостей.

В бальном зале армия США организовала пункт питания, который все называли столовой. Здесь могли завтракать все служащие США или союзников (как военные, так и гражданские), которым предоставили жилье неподалеку. Отсюда во Дворец правосудия нас забирали на автобусе американской армии. Это было обусловлено как соображениями безопасности, так и довольно большим расстоянием, которое нам нужно было преодолеть.

Нам было велено не пользоваться трамваями, на которых немцы ездили даже снаружи, зацепившись за что-нибудь, если внутри не хватало места. Нас бы все равно не пустили. Мы были врагами, и нас ненавидели.

Ко времени переезда в дом № 8 на Хебельштрассе минуло семь недель моего пребывания в Нюрнберге, но багаж все еще не прибыл. От коллег я слышала истории, как кто-то ждал свои вещи по три месяца. Некоторые чемоданы добирались до своих хозяев после того, как их вскрывали в Бремерхафене, пункте пропуска через государственную границу.

Одежду и личные вещи разворовывали, и чемоданы возвращались к своим хозяевам, полные песка и тяжелых якорных цепей.

Немец-наблюдатель по фамилии Фишер, работавший с нами в зале судебных заседаний, как-то сжалился надо мной и познакомил меня со своим немецким приятелем-портным, который сшил мне подпоясанный костюм немецкого кроя из серовато-белой ткани на основе древесного волокна. Я была счастлива получить третий костюм и щедро заплатила портному сигаретами, которые служили основным средством расчетов в тех случаях, когда одного кофе было недостаточно. В гарнизонном магазине нам разрешалось покупать очень ограниченное количество блоков американских сигарет и, как я уже отмечала выше, мы могли брать не более трех бутылок крепкого алкоголя в месяц, в то время как солдатам и вовсе приходилось рассчитывать только на пиво и вино. Это было еще одним отличием между военнослужащими сержантского и командного состава. Судебные стенографисты причислялись к последним благодаря наличию образования и особых навыков.

В отсутствие чемодана у меня была только пара туфель и ботинки, которые я носила, когда выпадал толстый слой снега. Стенографистка Ардис Нинабак из Цинциннати, которая приехала в Нюрнберг раньше меня, одолжила мне еще одну пару туфель. Мне повезло, что у нас с ней был один размер обуви, а ее чемодан успешно добрался до своей хозяйки целым и невредимым. Мы не могли отправиться по магазинам в поисках новой одежды. Магазинов не было. Бомбы стерли их с лица земли. Одежду или какие-либо другие вещи, которые было невозможно найти в гарнизонном магазине, нужно было специально заказывать из Соединенных Штатов или покупать во время поездок в соседние страны.

У нас была немецкая домработница, состоявшая на службе у союзников, которая убирала весь этот огромный дом. Она гладила нам одежду, а мы платили за услуги кофе и сигаретами. Днем она вывешивала наши пуховые одеяла за окна, чтобы их проветрить. Было так странно видеть белые пуховые одеяла, качающиеся на ветру в окнах верхних этажей всех этих особняков, которые занимали союзники.

Мы не пытались дружить, а женщина не вступала в разговоры с нами.

Раньше она была нашим врагом, а теперь в ее врага превратились мы. Мои коллеги частенько сообщали о краже обуви и одежды из своих комнат.

Мой пароходный кофр все-таки приехал. Это произошло вскоре после моего переезда на Хебельштрассе. Наконец-то у меня снова появились одежда, свитера, обувь, нижнее белье и украшения. Последние я оставляла на комоде по ночам и иногда днем, пока сама я была на работе. Однажды утром я заметила, что чего-то из украшений не хватает. Сначала эта пропажа была для меня загадкой (учитывая, что исчезла всего одна сережка). А как-то ночью, оставив окно и ставни открытыми, я проснулась от хлопающих звуков и обнаружила огромную птицу, которая кружила по моей комнате, сжимая в клюве сережку и пытаясь выбраться наружу. Я выбралась из постели и принялась гоняться за птицей по всей комнате, тщетно размахивая тряпкой. Сережку она так и не выронила, и ей все-таки удалось ускользнуть через открытое окно и унести в клюве свою добычу.

На следующее утро я рассказала о ночной гостье Дороти и Энн, и они расхохотались. Да, это такая птица-воришка, которая тащит все блестящее, что можно унести в клюве. Она в буквальном смысле крадет вещи! После этого случая я хранила украшения в закрытой шкатулке, опасаясь, что эта птица может украсть мои часы!

Для пущей сохранности я решила хранить свое красивое кольцо с голубым сапфиром в бархатном футляре, который помещала в шкатулку с украшениями (та, в свою очередь, отправлялась в самый дальний угол на верхней полке шкафа). Однажды утром, когда я хотела его надеть на торжественный ужин в Мраморном зале «Гранд-Отеля», кольца не оказалось на месте. Его никак не могли взять ни мои соседки, ни птицы!

Еще один исторический дом на Хебельштрассе

На Хебельштрассе, через дорогу от нас, стоял еще один огромный трехэтажный особняк, в котором позднее, в 1961 году, снимут фильм «Нюрнбергский процесс» со Спенсером Трейси, Марлен Дитрих и Максимилианом Шеллом в главных ролях. Во время моего пребывания в Нюрнберге в этом особняке разметили других американских судебных стенографистов, которые также работали на Нюрнбергских процессах. Я много раз бывала в этом доме на разнообразных вечеринках, куда приглашали американских офицеров, судебных стенографистов, адвокатов, журналистов и устных переводчиков. Для меня первое подобное мероприятие состоялось во время декабрьских праздников в 1946 году.

В 1962 году, через четырнадцать лет после моего возвращения в Штаты, я побывала на ежегодном съезде Национальной ассоциации судебных стенографистов в Портленде, штат Орегон. Главным докладчиком оказался судья Джеймс Т. Брэнд, которого я знала по Нюрнбергу. Он председательствовал на третьем из малых Нюрнбергских процессов (процесс по делу судей). Мне кажется, кроме меня на том съезде больше не было ни одного стенографиста, работавшего в Нюрнберге. После своей речи Брэнд подошел ко мне и сказал:

– Нужно найти тихое местечко и поболтать. Как насчет коктейльного бара?

В фильме судью Брэнда сыграл Спенсер Трейси. Сценарий, написанный Эбби Манном, описывает процесс по делу нацистских судей, который завершился уже после моего возвращения домой. Я спросила судью Брэнда, насколько достоверным по отношению к сценарию получился голливудский фильм.

Брэнд сказал, что Манн как-то связался с ним и сообщил, что пишет сценарий для фильма о процессе по делу судей. Манн спросил, можно ли взять у Брэнда интервью. Потом, по приглашению судьи, Манн на две недели поселился у того дома. Как сказал мне Брэнд:

– К счастью, Манн тоже оказался большим любителем шотландского виски!

В результате их бесед родился сценарий фильма «Нюрнбергский процесс», и Брэнд подтвердил, что в плане фактического содержания он получился достоверным. Он также признался, как его удивило, что Манн включил в сценарий такие мелкие случаи, как история жены повешенного нацистского генерала (в фильме ее сыграла Марлен Дитрих), которая вернулась в дом, откуда ее выселили американские военные, и попросила разрешения спуститься в подвал и забрать некоторые вещи ее мужа.

Притупленное чувство человечности

Во всех домах, где размещались работники союзнических государств, были приняты строжайшие меры безопасности. Нацисты уже бросали бомбы в занятые союзниками здания в Штуттгарте.

Во время рождественского перерыва у меня как будто начало притупляться осознание того, что значит быть человеком.

Я провела в зале суда много часов, ежедневно выслушивая новые и новые ужасы. В какой-то момент я стала несколько спокойнее относиться к услышанному и лучше справлялась со своими чувствами, но мне все равно приходилось каждый раз усердно над этим работать.

Впервые я проводила Рождество вдали от дома, но в этой же ситуации оказались и другие гражданские работники союзнических сил, а также только-только переброшенные в Германию войска. Рождественский перерыв в заседаниях предоставлял отличную возможность устроить настоящие празднества и отдохнуть от всего, с чем мы сталкивались в зале суда. У нас появился шанс восстановиться от полученных психологических травм, отдохнуть и попытаться хотя бы ненадолго вернуться к нормальной жизни.

Работавшие на союзников немцы поставили рождественские ели, украсив их традиционными гирляндами с разноцветными огоньками, клюквой и воздушной кукурузой. На ветви повесили резные игрушки-елочки из дерева с нарисованными узорами и маленьких тканевых Святых Николаусов, восседающих в крошечных деревянных санях. Помимо этого, там были фигурки ангелов и звезды из золотистой ткани.

В это время я постоянно общалась с американскими военными в коктейльном баре «Гранд-Отеля», ужинала в компании одного, двух или сразу нескольких новых друзей, а потом отправлялась в Мраморный зал, украшенный хрустальной люстрой, где танцевала под живую музыку и слушала немецких певцов.

Оркестр играл совершенно изумительные венские вальсы, польку и другую танцевальную музыку, в основном американскую. Все это то и дело перемежалось популярными немецкими песнями вроде «Лили Марлен». В праздники каждый из нас мечтал оказаться на месте Бинга Кросби в его песне «Я буду дома на Рождество». Оркестр играл «Тихую ночь» в версии Бинга Кросби, после чего слышалась немецкая версия, Stille Nacht, слова которой многим из нас были знакомы со школы.

Меня приглашали на праздничные вечеринки в частных домах, где квартировались служащие американской армии и мои коллеги по процессам. Журналисты международной прессы и фотографы, проживавшие в замке в городке Штайн, устраивали праздничные мероприятия в своем пресс-клубе. Мы с друзьями тоже получили приглашение.

В 1760 году Каспар Фабер основал в Штайне, пригороде Нюрнберга, фабрику по производству графитовых карандашей. Позднее наследниками и продолжателями дела Каспара в Штайне был построен замок, получивший название Фабершлосс. На огромных стенных фресках в замке были изображены рыцари верхом на вставших на дыбы конях. Вместо копий рыцари держали в руках карандаши. Задолго до Нюрнбергских процессов, еще в школе, мы с одноклассниками пользовались карандашами Фабер № 2.

Для многих людей, как гражданских, так и членов оккупационных сил, Рождество было, в первую очередь, религиозным праздником. Особенно для иудеев и христиан. На процессах работало множество еврейских адвокатов, переводчиков, стенографистов и других служащих. Вплоть до того момента, когда в мае 1948 года я вернулась в Соединенные Штаты, я даже не осознавала, насколько тяжело приходилось евреям, находившимся на процессах. Многие из них потеряли родных, которые погибли в лагерях смерти или были сожжены в печах крематориев.

В лагеря входили живые люди, превращаясь в не подлежащие опознанию хлопья пепла.

Я происходила из маленькой сельской общины (Вудсток, штат Иллинойс) к северо-западу от Чикаго. Население Вудстока составляло всего 6000 человек. Так что я имела слабое представление о том, кто такие евреи, и совершенно ничего не слышала об антисемитизме. Когда в кинотеатрах я смотрела кинохроники «Мувитона», демонстрировавшие все зверства, происходившие на территории освобожденных концентрационных лагерей и лагерей смерти, я ничего не знала об окончательном решении еврейского вопроса – плане Гитлера уничтожить всех евреев Европы. Я не подозревала, как все это скажется на мне как христианке. Я так стремилась попасть в Нюрнберг, потому что я была наполовину немкой и всегда гордилась матерью и бабушкой – двумя совершенно замечательными немецкими женщинами. Когда я получила работу на процессе по делу нацистских врачей, я была совсем юной, но благодаря всему тому, что я узнала на этом процессе об антисемитизме, и благодаря моей христианской морали мне стало ясно, что теперь до конца своей жизни мне придется противостоять ксенофобии и различным предубеждениям.

Волшебство праздничного перерыва сработало. Мы все чувствовали себя отдохнувшими. Возвращаясь в зал судебных заседаний за очередной порцией ужасов, мы помнили, насколько большую ценность имеет жизнь. Я постоянно думала о матери, сестре и брате, которые остались дома, в Детройте, – они были смыслом моей жизни.

Бомбардировка столовой «Гранд-Отеля» нацистами

Где-то в конце лета 1947 года наработанный стаж позволил мне перебраться в «Гранд-Отель», в номерах которого проживали мои друзья – Пиилани Ахуна и Зигфрид Рамлер. Сколь бы я ни радовалась возможности жить в особняке на Хебельштрассе вместе с Дороти Фитцджеральд и Энн Дэниелс, мне хотелось переехать в «Гранд-Отель» из соображений безопасности и более удобного доступа к завтраку и ужину. Казалось, что именно «Гранд-Отель» был средоточием общения и различных мероприятий, которых нам так не хватало.

Мне дали просторный номер на четвертом этаже со смежной ванной комнатой, которую я делила с другой судебной стенографисткой, Эдной Маллой из Омахи. Ее номер находился по другую сторону от ванной. Как я уже не раз упоминала, жить в «Гранд-Отеле» было очень здорово.

Однажды днем, около пяти часов пополудни, ожидая лифт, чтобы спуститься в столовую, я услышала ужасный взрыв и поняла, что отель бомбят.

Я бросилась вниз по лестнице, где мне нужно было миновать три пролета (что мне уже приходилось делать несколько раз во время учебных тренировок по эвакуации в случае пожара или бомбардировки), и по пути мне встретилось множество людей, в спешке покинувших свои номера. Все вместе мы сбежали вниз по лестнице и высыпали на улицу.

Уже на улице мы узнали, что двое немецких террористов выбрались из катакомб под разбомбленным Старым городом. Оказавшись через дорогу от отеля, они бросили бомбу через огромное витринное окно, выходившее на улицу. Это окно вело прямо в битком набитую столовую, где собралось множество гражданских и военных. Бомба попала в стену над столом, из-за которого буквально за несколько секунд до этого вышло два человека. Чудесным образом никто не погиб, но многие получили ранения от осколков стекла и произошедших обрушений.

После этого случая сотрудники нашей военной полиции отправились в катакомбы на поиски террористов. Я не знаю, смогли ли они их поймать, однако меры безопасности вокруг отеля (и без того достаточно серьезные) были значительно усилены. Нам всем было известно, что подобные бомбардировки случались в Штутгарте и других городах, где жили и работали представители союзнических сил. Мы получали постоянные напоминания о том, что нельзя терять бдительность.

После этого жуткого события я полностью осознала, насколько опасной была жизнь в Германии даже спустя двадцать восемь месяцев после окончания войны. Мне стало страшно гулять с друзьями по ближайшим улочкам. С тех пор я все время была настороже и внимательно поглядывала по сторонам, с подозрением обводя взглядом всех немцев, что попадались мне на пути, занимаясь своими делами: кто-то пытался поймать трамвай, кто-то ехал на велосипеде или на машине.

Когда я писала очередное письмо матери, я ни словом не обмолвилась об этом случае с бомбой.

Эксперименты с эпидемической желтухой проводились с июня 1943 года по январь 1945 года на заключенных концентрационных лагерей Заксенхаузен и Нацвейлер-Штрутгоф и преследовали интересы Люфтваффе (военно-воздушных сил Германии). Врачи-нацисты исследовали причины возникновения вспышек эпидемической желтухи (гепатита), а также пытались найти вакцину, которая эффективно действовала бы против этого заболевания.

После того как Германия напала на Советский Союз, в некоторых немецких подразделениях эпидемическая желтуха становилась причиной до 60 % от общих человеческих потерь[95]. Единого мнения о причинах возникновения болезни не было.

1 июня 1943 года доктор Гравиц, врач СС, попросил Генриха Гиммлера предоставить ему узников концентрационных лагерей для последующего заражения, отметив, что часть подопытных ожидает смерть[96]. Гиммлер дал свое согласие на проведение экспериментов, и в Заксенхаузене подопытными стали восемь польских евреев, которых приговорили к смерти в Освенциме за участие в польском движении Сопротивления. Обвиняемый Рудольф Брандт в своем письменном заявлении под присягой заявил следующее: «На настоящий момент с помощью экспериментов удалось выяснить, что эта заразная желтуха переносится вирусом… Мне известно о проведении этих экспериментов, а также о том, что некоторые из заключенных в результате экспериментов погибли. Разумеется, о проведении этих экспериментов было также прекрасно известно и Карлу Брандту, поскольку он лично их продвигал»[97].

Доктор Розе в своих свидетельских показаниях заявил: «Специалисты в области гигиены не считают эпидемический гепатит как таковой опасной болезнью. В Германии проводились эксперименты с участием вируса гепатита. <…> Не было никаких несчастных случаев. Все эксперименты были завершены без каких-либо негативных последствий. Разумеется, в данном конкретном случае речь идет об очень ограниченном объеме экспериментального материала, однако в Англии и Америке публиковались исследования об экспериментах на материале, составлявшем сотни случаев заболеваний, из которых уже можно получить более точное представление. На сегодняшний день мне известно приблизительно о шестидесяти экспериментах с гепатитом, проводившихся на людях, и при этом не было сообщений ни об одном несчастном случае».

Ниже представлена выдержка из показаний обвиняемого доктора Карла Брандта, данных им во время прямого допроса, который проводил его адвокат доктор Серватиус.

Адвокат защиты Серватиус:

– В обвинительном заявлении упоминаются эксперименты с гепатитом. В письме, отправленном Гравицем Гиммлеру, говорится, что вы продвигали эти эксперименты. Вы сами принимали активное участие в этих экспериментах?

Свидетель Брандт:

– Я никогда не принимал никакого участия в экспериментах с эпидемическим гепатитом, ведь это происходило, судя по всему, во время войны, поскольку до войны этой болезни в Германии не придавали особого значения. А во время войны я не принимал никакого участия в этих экспериментах, поскольку был слишком занят другими вещами, а также по причине того, что эта болезнь – исключительно внутреннего характера; и если специалисту в области гигиены она может показаться значимой, то для меня, как хирурга, не представляет ни малейшего интереса.

Карл Брандт был признан виновным в соучастии и совершении преступлений, включавших в себя эксперименты с эпидемической желтухой (гепатитом). Доктор Брандт получил обвинение по всем пунктам обвинительного заключения, и в этом случае не имело никакого значения, занимался ли он проведением каких-либо опытов лично или нет. Именно его Гитлер назначил ответственным за всех врачей и их эксперименты, а также за программу «эвтаназии» (на деле – массовых убийств).

Уже ближе к концу заседания судья Себринг также допросил Карла Брандта.

Судья Себринг:

– Свидетель, что касается вопроса необходимости в проведении этого эксперимента: вы полагаете, что государство может определять крайнюю необходимость в проведении подобного эксперимента и что те, кто служит своему государству, не могут не подчиниться? Думаю, вы можете ответить кратко: «да» или «нет».

Свидетель Брандт:

– Из этого процесса становится совершенно очевидно, что задачей государства будет при любых обстоятельствах разъяснить этот момент на будущее.

Судья:

– Свидетель, насколько я понял из ваших показаний, вы утверждаете, что врач, когда-то бывший солдатом, должен, в связи с наличием этого опыта, отодвигать свои взгляды по вопросам медицинской этики на второй план в том случае, если они противоречат военному приказу со стороны вышестоящего лица; верно?

Свидетель:

– Я бы выразился иначе. Я не имел в виду, что врач – в тот момент, когда он становится врачом военным, – должен поменять свои основные врачебные принципы. Такой приказ может быть отдан и врачу, никак не связанному с военной службой. Я говорил о той ситуации, которая возобладала в Германии во время авторитарного правления. Это авторитарное правление подавило личность и личные чувства одного конкретного человека.

Вследствие этого нужды общества стоят выше каждого человека как правового субъекта, и этот правовой субъект, этот человек, может быть использован полностью в интересах этого самого общества[98].

Эти эксперименты проводились с марта 1941 года по январь 1945 года (прекратившись за четыре месяца до окончания войны) в Освенциме, женском концентрационном лагере Равенсбрюк и в некоторых других концентрационных лагерях. К 1941 году Третий Рейх уже взял политический курс на истребление всех евреев в Германии и странах, захваченных и оккупированных нацистами. Однако, поскольку рабочих рук не хватало, было принято решение стерилизовать работоспособных евреев вместо того, чтобы покончить с ними раз и навсегда[99].

Была установлена цель разработать быстрые методы стерилизации. Неудивительно, что подопытными были выбраны узники концентрационных лагерей, которых подвергали экспериментам с использованием радиационного облучения, различных лекарственных средств и хирургического вмешательства. Основную задачу эксперимента в своем письменном заявлении под присягой описал обвиняемый Рудольф Брандт:

«Данный способ можно было бы применять к врагам Германии – например, русским, полякам и евреям. Таким образом, перед нами появлялся шанс не только победить врага, но и полностью его уничтожить. Работоспособность стерилизованных лиц могла бы пригодиться Германии, но в то же время было необходимо исключить риск размножения таких лиц. Поскольку политика массовой стерилизации являлась частью расовой теории Гиммлера, этим экспериментам уделялось особое внимание и отводилось много времени. Разумеется, в Германии был известен и активно применялся способ хирургической стерилизации; сюда же относилась и кастрация. Тем не менее эта процедура не годилась для массового использования, поскольку подразумевала слишком большие временные и финансовые затраты. Поэтому было целесообразно найти такой способ, благодаря которому стерилизация могла проходить максимально гладко и незаметно[100].

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Адольф Покорный, врач-специалист по кожным и венерическим заболеваниям

В октябре 1941 года обвиняемый Адольф Покорный известил Гиммлера о том, что доктору Герхарду Мадаусу удалось добиться развития бесплодия у животных с помощью лекарственного препарата синтетического происхождения, полученного из растения каладиум. Его можно было применять внутрь или вводить с помощью инъекций.

В своем письме Покорный заявил, что ему «открылось огромное значение этого препарата для борьбы, которую в настоящее время ведет наш народ.

Если в результате этого исследования нам удастся создать препарат, способный быстро и незаметно приводить к бесплодию, то в нашем распоряжении окажется новое могущественное оружие.

Сама мысль о том, что три миллиона большевиков, которые в данный момент являются пленниками Германии, могут быть стерилизованы, и, следовательно, их можно будет использовать в качестве рабочих рук, исключив возможность их дальнейшего размножения, открывает нам совершенно новые грандиозные возможности»[101].

Гиммлер дал свое согласие и приказал продолжать следовать намеченному плану действий. Затем, в июне 1942 года, вдруг выяснилось, что тот самый вид растения рода каладиум, что был необходим для разработки препарата, произрастал только на территории Северной Америки.

Приложение к обвинительному заключению № 528 представляет собой письменное заявление доктора Карла Вильгельма Фридриха Таубека, в котором он сообщил, что родиной вида каладиум сегвинум является Бразилия, и что коренные жители Бразилии использовали его для стерилизации врагов путем добавления растения в пищу или применения отравленных стрел. Попытки вырастить эти растения из семян в тепличных условиях оказались весьма успешными в ранних опытах над животными, однако процесс разработки такого препарата оказался слишком медленным, а урожайность растений – недостаточной для проведения крупномасштабных экспериментов[102].

Обвиняемый Рудольф Брандт в своем письменном заявлении сообщил, что «…эксперименты проводились на узниках концентрационных лагерей с целью проверить эффективность препарата, изготовленного на основе растения рода каладиум. Для выращивания растений использовались теплицы, удалось достичь определенных успехов, <…> и эксперименты продолжились»[103].

На встрече, состоявшейся 7 и 8 июля 1942 года, Гиммлер, обвиняемый по делу врачей доктор Гебхардт, а также доктора Рихард Глюкс и Карл Клауберг обсуждали возможности стерилизации евреек. Гиммлер пообещал предоставить для экспериментов Освенцим.

Врачам открывалась возможность ставить испытания по стерилизации без ведома подопытных.

Также на этой встрече обсудили возможность мужской стерилизации с помощью рентгеновского облучения, и тут прозвучало предостережение, что такие эксперименты должны проходить в режиме строжайшей секретности[104].

10 июля 1942 года обвиняемый Рудольф Брандт написал доктору Клаубергу письмо, в котором сообщил, что ему, Клаубергу, приказано доложить Гиммлеру, сколько понадобится времени для стерилизации одной тысячи евреек. Обвиняемый Рудольф Брандт также заявил, что «в некоторых случаях легко организовать практический эксперимент, заперев вместе еврея и еврейку и оставив их на некоторое время наедине, после чего можно будет изучить полученные результаты». Предполагалось, что таким образом можно легко удостовериться в успехе экспериментов по стерилизации без ведома подопытных[105].

7 июня 1943 года доктор Клауберг, основываясь на результатах уже проведенных экспериментов, доложил, что существует возможность стерилизовать от нескольких сотен до тысяч человек в день, и также добавил, что стерилизацию можно «проводить путем одной-единственной инъекции, выполненной через вход в шейку матки во время планового гинекологического обследования»[106].

Обвиняемый Рудольф Брандт в своем письменном заявлении сообщил, что «доктор Клауберг также разработал метод для женской стерилизации. Этот метод основывался на введении препарата раздражающего действия в матку путем инъекции. Клаубергу удалось провести широкомасштабные эксперименты на еврейках и цыганках концентрационного лагеря Освенцим. Всего Клауберг стерилизовал несколько тысяч узниц»[107].

Стерилизация с помощью рентгеновского облучения

Весной 1941 года обвиняемый по делу врачей Виктор Брак предложил Гиммлеру попробовать стерилизовать евреев при помощи рентгеновского облучения[108]. Гиммлер попросил Брака выяснить, возможно ли проводить кастрацию без ведома жертв[109].

28 марта 1941 года Брак отчитался перед Гиммлером. Результаты проведенных экспериментов показали, что массовая стерилизация при помощи рентгеновского облучения не должна вызвать никаких проблем. Он подсчитал, что двадцати рентгеновских установок должно быть достаточно для того, чтобы стерилизовать от трех до четырех тысяч жертв в день[110].

Нападение Германии на Советский Союз летом 1941 года приостановило внедрение этих планов в жизнь. Еще через год, 23 июня 1942 года, обвиняемый Брак предложил Гиммлеру подвергать стерилизации работоспособных евреев, а тех, кого нельзя было использовать в качестве рабочей силы, – уничтожать[111].

11 августа 1942 года Гиммлер написал обвиняемому Браку письмо, в котором заявил, что последующие эксперименты на узниках концентрационных лагерей, призванные подтвердить эффективность стерилизации при помощи рентгеновского облучения, должны проводить профессиональные врачи[112].

В конечном счете, эксперименты в концентрационном лагере Освенцим проводил доктор Шуман[113]. После получения серьезных доз рентгеновского облучения в зоне гениталий один из подопытных подвергся кастрации хирургическим путем, чтобы можно было определить эффективность использования рентгеновских лучей[114].

Невольными подопытными этих экспериментов стали не менее сотни поляков, русских, французов и военнопленных. Для участия отбирали только молодых и здоровых заключенных.

Почти все жертвы в конце концов были убиты, потеряв работоспособность из-за серьезных лучевых ожогов[115].

В письме от 28 марта 1941 года, направленном обвиняемым Браком Генриху Гиммлеру, содержался отчет о результатах экспериментов по стерилизации и, в частности, о результатах экспериментов по кастрации при помощи рентгеновского облучения:

«Если необходимо осуществить постоянную стерилизацию какого-либо лица, такого результата можно добиться путем рентгеновского облучения в дозировке, которая вызывает кастрацию со всеми вытекающими из нее последствиями, поскольку высокие дозы рентгеновского излучения нарушают процесс внутренней секреции в яичниках и яичках. В то же самое время меньшие дозы излучения парализуют репродуктивные функции только на некоторый промежуток времени. Последствиями кастрации, о которых идет речь, среди прочего являются прекращение менструации, климактерический синдром, изменения в процессе образования капилляров, нарушения обмена веществ и т. д. Как бы то ни было, необходимо иметь в виду подобные неблагоприятные факторы.

Подопытных можно подвергать воздействию действующей дозы различными способами, а облучение может проходить практически неощутимо.

Для мужчин необходима локальная доза облучения – 500–600 Р, для женщин – 300–350 Р. В большинстве случаев достаточным является облучение в течение двух минут для мужчин и трех минут для женщин, при условии самого высокого напряжения, тонкого рентгеновского фильтра и минимального расстояния между аппаратом и подопытным. Тем не менее в таком случае придется столкнуться с одним недостатком такого метода. Поскольку незаметно прикрыть остальные части тела подопытного свинцом не представляется возможным, в процессе облучения произойдет также поражение и других тканей, вследствие чего неизбежно развитие так называемого «лучевого похмелья» (Röntgenkater), то есть лучевой болезни. Если интенсивность рентгеновских лучей окажется слишком высокой, то на протяжении последующих дней или недель на тех частях тела, которые попали под облучение, обнаружатся симптомы лучевых ожогов – разной степени серьезности для каждого отдельного случая.

Возможный способ решить эту проблему – подвести тех, кто подлежит стерилизации, к специальной стойке, где им нужно будет, скажем, ответить на несколько вопросов или заполнить анкету, для чего им понадобится от двух до трех минут. Служащий за стойкой может управлять рентгеновской установкой путем переключения рычага, который активировал бы две ставни установки одновременно (поскольку облучение должно происходить с обеих сторон). С помощью такой двухстворчатой рентгеновской установки можно проводить стерилизацию от пятидесяти до двухсот человек в день, следовательно, использование двадцати подобных установок позволит увеличить это число до трех-четырех тысяч человек. В любом случае, по моим подсчетам, подвергнуть этой процедуре большее число заключенных будет невозможно…

Подводя итог, следует отметить, что, принимая во внимание текущее состояние рентгенологических технологий и уровень научных изысканий в этой сфере, можно без каких-либо трудностей проводить массовую стерилизацию. Тем не менее не представляется возможным избежать того, что лица, прошедшие стерилизацию, рано или поздно осознают произошедшее и смогут с уверенностью сказать, что их подвергли стерилизации или кастрации при помощи рентгеновского облучения.

(Подпись) Брак»[116]

В приложении к обвинительному заключению № 163, которое представляет собой письмо, направленное обвиняемым Браком Гиммлеру и датированное 23 июня 1942 года, сообщается:

«Среди десяти миллионов европейских евреев, полагаю, найдется, по крайней мере, от двух до трех миллионов работоспособных мужчин и женщин. Принимая во внимание невероятные трудности, связанные с нехваткой рабочих рук, я придерживаюсь мнения, что эти два-три миллиона человек необходимо отобрать и сохранить для работы. Однако это возможно только в том случае, если все эти лица признаны неспособными к дальнейшему размножению. Около года назад я уже докладывал Вам, что мои доверенные лица завершили эксперименты, необходимые для достижения этой цели. Я бы хотел еще раз отметить полученные данные. Стерилизация в том виде, в каком она обычно проводится на лицах с наследственными заболеваниями, в данном случае исключена, поскольку занимает слишком много времени и обходится слишком дорого. В то же время, кастрация и стерилизация при помощи рентгеновского облучения не только является относительно недорогим методом, но и может использоваться для стерилизации тысяч человек в кратчайшие сроки. Мне кажется, что на настоящий момент уже не имеет значения, станет ли известно подвергшимся такой стерилизации людям о том, что с ними сделали, спустя несколько недель или месяцев после того, как они обнаружат какие-либо последствия проведенной процедуры…

Хайль Гитлер!

Ваш покорный слуга, (подпись) Виктор Брак»[117]

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Виктор Брак, руководитель административного отдела Канцелярии фюрера НСДАП

Показания Виктора Брака, где он отказывается признать вину

Обвиняемый Виктор Брак заявил, будто Гиммлер сказал ему, что в связи с укреплением положения евреев в Польше «необходимо что-то предпринять, чтобы это остановить, поскольку в случае смешения крови польских евреев с кровью евреев Западной Европы перед Германией встает еще более серьезная опасность, чем до войны, и еще он сказал, что он намеревается подвергнуть евреев стерилизации при помощи надежных способов и в порядке, который обеспечит возможность массовой стерилизации…»

Далее следует выдержка из прямого допроса Виктора Брака его адвокатом, доктором Георгом Фрешманом, проводившегося с 7 по 19 мая 1947 года:

Адвокат защиты Фрешман:

– Расскажите, какое впечатление произвело на вас подобное заявление со стороны Гиммлера?

Свидетель Брак:

– <…> Во время допроса я заявил допрашивавшему меня лицу, что я счел подобный план по истреблению евреев недостойным Германии и ее руководителей. <…> Мне казалось, что я обязан сделать все, что в моих силах, чтобы это предотвратить. Открыто высказав хотя бы малейшее возражение, я тем самым навлек бы на себя серьезные подозрения и вызвал неправильную реакцию со стороны Гиммлера. В связи с этим мне пришлось довольствоваться малым и играть роль, будто я согласен с планами Гиммлера. Я притворился, будто бы горю желанием прояснить вопрос с массовой стерилизацией при помощи рентгеновского облучения[118].

Осенью 1941 года, после нападения Германии на Советский Союз, главной медицинской проблемой стал тиф. Поскольку вакцины в то время были в дефиците, от тифа были привиты только медицинские работники, которым угрожала непосредственная опасность заражения.

Целью программы было исследование различных вакцин от тифа, желтой лихорадки, оспы, паратифа А и В, холеры и дифтерии. Экспериментаторы надеялись разработать конвалесцентную сыворотку (сыворотку на основе крови переболевших тифом лиц).

Во время Нюрнбергского процесса по делу врачей было установлено, что подопытными в экспериментах с тифом стали 729 заключенных концентрационных лагерей; 154 человека погибли. Кроме того, умерли практически все заключенные, названные «проходными», которых искусственным путем заражали тифом (по приблизительным подсчетам, их было от 90 до 120 человек).

Хотя обвинение в совершении преступлений, в число которых входило проведение экспериментов с тифом, получили обвиняемые Хандлозер, Шредер, Генцкен, Рудольф Брандт, Мруговский, Зиверс, Розе и Ховен, большую часть экспериментов в концентрационном лагере Бухенвальд проводил печально известный доктор Эрвин Оскар Динг-Шулер, который совершил самоубийство вскоре после окончания войны, а потому не был предан суду. После него остался дневник, в котором сохранились описания его профессиональной деятельности. В конце концов этот дневник оказался в руках генерала Телфорда Тэйлора, председателя Совета по расследованию военных преступлений, и стал одним из документальных свидетельств, подготовленных самими немцами, общее число которых составил 1471 документ. Этот дневник сыграл большую роль в вынесении обвинения врачам-злодеям.

Доктор Ойген Хааген, офицер ВВС, сотрудник медицинской службы и профессор Страсбургского университета в оккупированной нацистами Франции, проводил эксперименты с тифом в лагере Нацвейлер.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Карл Генцкен, руководитель медицинской службы войск СС

Поначалу заключенных заражали вирусом через поверхностные и глубокие порезы на плече. Других подопытных заражали путем внутривенной инъекции свежей крови, содержащей вирус тифа[119]. На подопытных испытывали действие вакцины от тифа, изготовленной из желтков куриных яиц. Также уже была доступна доказанно эффективная вакцина из содержимого кишечника вшей, разработанная доктором Рудольфом Вайглем. Однако разработка этой вакцины была слишком дорогостоящей, а процесс сопровождался определенными сложностями. В связи с этим было необходимо найти более дешевую альтернативу.

Начиная с 6 января 1942 года, в Бухенвальде проводили широкомасштабные эксперименты, призванные проверить эффективность сразу нескольких вакцин. В результате экспериментов погибло множество узников. Обычно в каждом испытании были задействованы от сорока до шестидесяти человек.

В период с 24 апреля по 1 июня 1943 год тифом заразили тридцать девять узников концентрационного лагеря; двадцать один человек погиб[120].

Поначалу подопытных заражали искусственным путем: делая надрезы на коже и вводя в раны культуры тифа от заразных вшей. Ситуация изменилась в 1943 году, когда подопытным начали делать внутривенные или внутримышечные инъекции свежей крови, в которых содержался вирус тифа. Из двадцати пяти участников эксперимента погибли девятнадцать человек[121].

Показания Ойгена Когона

Для описания этих экспериментов следует обратиться к показаниям свидетеля обвинения Ойгена Когона, врача из числа заключенных, допрос которого проводил обвинитель МакХэйни[122].

Обвинитель МакХэйни:

– Не могли бы вы рассказать Трибуналу своими словами, каким образом проводились эксперименты с тифом?

Свидетель Когон:

– После того как для экспериментов отбирали от 40 до 60, а порой и до 120 человек, треть из них отделяли от остальных, в то время как две трети либо получали профилактическую прививку, либо принимали лекарство в каком-либо ином виде, если речь шла о медикаментозном лечении… Заражали подопытных по-разному. Участникам делали внутривенные или внутримышечные инъекции со свежей кровью, содержащей вирус тифа.

В самом начале подопытным царапали кожу или делали небольшие надрезы на руках, чтобы ввести в раны культуры тифа.

Третью категорию подопытных использовали для того, чтобы поддерживать культуры тифа. Этих людей называли «проходными», и в месяц их могло быть от трех до пяти. Их заражали тифом исключительно с той целью, чтобы обеспечить постоянный доступ к свежей крови, содержащей вирус. Практически все эти люди погибли. Не думаю, что будет преувеличением, если я скажу, что в 95 % случаев таких подопытных ждал смертельный исход.

Обвинитель:

– Свидетель, вы имеете в виду, что в процессе экспериментов от трех до пяти человек в месяц заражали тифом только для того, чтобы сохранять вирусы активными и обеспечить запас зараженной крови?

Свидетель:

– Да, их заражали именно с этой целью.

Обвинитель:

– Вы можете назвать Трибуналу приблизительное число погибших, которые были заражены для сохранения вирусов активными?

Свидетель:

– Как я уже сказал, в месяц было от трех до пяти «проходных» подопытных, – во всяком случае, пока я работал на доктора Динга-Шулера. Это происходило каждый месяц вплоть до освобождения концентрационного лагеря Бухенвальд. Иначе говоря, с апреля 1943 года по март 1945 года…

Обвинитель:

– Свидетель, расскажите, заражали ли подопытных с помощью вшей?

Свидетель:

– Насколько мне известно, в Бухенвальде проходил всего один эксперимент, где тифом заражали напрямую с помощью вшей. Зараженных вшей брали в Институте изучения тифа и вирусов в Кракове и доставляли в лагерь курьером, после чего отправляли их в блок № 46. Там их хранили в маленьких сетчатых боксах, которые приставляли к бедрам испытуемых, в результате чего тифом заражались некоторое число людей, – не могу сказать, сколько именно их было…

Кто-то из наших товарищей выпустил нескольких вшей из комнаты блока № 46, однако все держалось под строгим контролем, и скоро о побеге вшей доложили капо (заключенному Дитчу). <…> После этого доктор Ховен, послушавшись совета Дитча, приказал уничтожить зараженных вшей…

Обвинитель:

– Вы можете сообщить трибуналу, страдали ли подопытные в ходе проведения экспериментов с тифом (если вообще возможно оценить степень их страданий)?

Свидетель:

– Здесь нам придется четко разграничить общее психологическое состояние таких подопытных и последствия болезни для их физического здоровья.

Любому человеку в лагере было известно, что блок № 46 – кошмарное место.

Но что именно там происходило знали немногие. Первобытный страх охватывал каждого, кто вдруг оказывался так или иначе связан с этим местом. Если людей отбирали и забирали через лазарет в блок № 46, они знали, что их ждет неминуемая смерть. Атмосфера невыразимого ужаса, что окутывала этот блок, только усугубляла ситуацию.

Кроме того, в лагере было прекрасно известно, что капо Артур Дитч держал блок № 46 в ежовых рукавицах. Там и впрямь безраздельно господствовали кошки-девятихвостки[123]. В связи с этим любому, кто отправлялся в блок № 46 в качестве подопытного для экспериментов, не только приходилось готовиться к смерти (которая при определенных обстоятельствах была очень долгой и мучительной). Их также ждали пытки и лишение остатков личных прав и свобод.

Готовясь к худшему, такие подопытные какое-то время проводили в лазарете. Они могли провести там целые сутки, ожидая момента, когда за ними наконец придут.

Узники не знали, что с ними будут делать, но догадывались, что в итоге их ждет страшная смерть.

Если подопытные оказывались в группе, которая получала вакцины, порой случались совершенно страшные сцены с их участием. Несчастные думали, что им хотят сделать смертельную инъекцию. Тогда капо Артуру Дитчу приходилось восстанавливать порядок и железную дисциплину.

Через определенный период времени, когда после заражения болезнь вступала в права, у подопытных начинали проявляться симптомы тифа, который, как всем прекрасно известно, является одним из самых опасных заболеваний. Инфекция, как я уже успел вам рассказать, за последние два с половиной года стала настолько серьезной, что в большинстве эпизодов тиф проявлялся самым страшным образом. Были случаи буйного помешательства, горячечного бреда. Кто-то отказывался от еды, а огромный процент подопытных ждала смерть.

Тех, кто переболел в легкой форме (может быть, в связи с более мощным телосложением, либо получением эффективной вакцины), заставляли смотреть на смертельные мучения остальных. Атмосферу этих экспериментов едва ли возможно вообразить. Те, кому удалось выжить, на протяжении всего периода выздоровления оставались в неведении, что их ждет. Останутся ли они в блоке № 46, где им найдут еще какое-нибудь применение? Превратятся ли они в помощников врачей? Станут ли врачи опасаться их новой роли – роли выживших свидетелей экспериментов на людях, – а потому убьют их? У них не было ответа ни на один вопрос, что только усугубляло условия проведения этих экспериментов.

Показания доктора Герхарда Розе, где он отказывается признать вину

Обвиняемый доктор Розе был одним из восьми ответчиков, обвиненных в совершении преступлений, в числе которых было проведение экспериментов с тифом. Во время перекрестного допроса, который проводил обвинитель МакХэйни, Розе несколько раз заявил, что не имел ни малейшего понятия об экспериментах с тифом, а также не принимал в них никакого участия, пока ему не предъявили неопровержимые доказательства в виде полученных им документов.

Ссылаясь на эксперименты с тифом, которые проводились доктором Хаагеном в концентрационном лагере Нацвейлер-Штрутгоф, обвинитель МакХэйни задал следующий вопрос:

Обвинитель МакХэйни:

– Когда вам впервые стало известно, что Хааген проводил эксперименты на заключенных концентрационного лагеря?

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Герхард Розе, бригадный генерал медицинской службы Люфтваффе

Свидетель Розе:

– Что Хааген проводил эксперименты на узниках концентрационного лагеря? Я и сейчас в это не верю. Мне, однако, было известно, что он проводил в лагерях вакцинацию. Не могу вспомнить, когда я впервые об этом узнал… возможно, в 1943 году…

Обвинитель:

– В таком случае ответьте, было ли вам известно о том отвратительном случае, когда Хааген допустил смерть выделенных для него восемнадцати человек во время их перевозки?

Свидетель:

– В то время я об этом совершенно ничего не знал. Я узнал об этом уже позже, из документов. Я не знал, что узников специально доставляют в эти концентрационные лагеря на вакцинацию…

После того как ему был предъявлен документ № 1059, приложение к обвинительному заключению № 490, – письмо, адресованное полковнику медицинской службы профессору Розе в инспекцию медицинской службы Люфтваффе, – обвиняемого попросили зачитать этот документ вслух:

«Уважаемый господин Розе!

<…> Сто человек из местного концентрационного лагеря оказались в моем распоряжении для вакцинации и последующего заражения. К сожалению, эти люди находились в столь плохом состоянии здоровья, что восемнадцать из них погибли во время транспортировки. Остальные находились в настолько плохой физической форме, что их не представляется возможным использовать для вакцинации. Вместе с тем я дополнительно запросил Главное управление СС предоставить еще одну сотню человек, которые должны быть в хорошей физической форме и получать достаточно питания, а это значит, что эксперименты можно будет провести на материале [выделено автором письма], состояние здоровья которого, по крайней мере, отдаленно напоминает физическое состояние наших солдат.

А пока мы сосредоточимся на эпидемическом вирусе, который нам уже удалось получить от [Поля] Жиру. Эта культура кажется очень качественной.

С наилучшими пожеланиями,

Хайль Гитлер!»

Обвинитель МакХэйни:

– Кажется, пару минут назад вы сказали, будто вам ничего не известно о том несчастном случае, когда восемнадцать заключенных, оказавшихся в распоряжении Хаагена, погибли во время транспортировки.

Свидетель Розе:

– Да, это правда. Я действительно так сказал. Я совсем об этом забыл. Мне казалось, что я впервые узнал о том случае из отчетных документов. Если бы я об этом помнил, то, разумеется, не стал бы себя подставлять, отрицая произошедшее. Но вот теперь я увидел это письмо…

* * *

Еще один аргумент защиты заключался в том, что жертвы экспериментов якобы являлись добровольцами. Но люди не вызываются добровольцами на верную смерть.

В одной серии проводимых опытов часть заключенных согласилась на участие в экспериментах, когда их заверили, что им не причинят никакого вреда, и пообещали дополнительные порции еды. После проведения первых экспериментов узников больше не удавалось обмануть. И после этого, вплоть до осени 1943 года, подопытных отбирали произвольным образом из рядов профессиональных преступников, политических заключенных или гомосексуалов, включая немцев, поляков, французов, а также русских военнопленных. В Бухенвальде были убиты девять с половиной тысяч русских военнопленных. Приложение к обвинительному заключению № 470 свидетельствует о том, что испытаниям также должны были подвергнуть тридцать «подходящих цыган».

Фотография предоставлена Национальным управлением архивов и документации США

Обвиняемый Герхард Розе в своей тюремной камере работает над возражением ответчика

Свидетель обвинения и бывший узник концентрационного лагеря Ойген Когон во время дачи свидетельских показаний заявил, что обвиняемый доктор Мруговский «систематически отбирал инвалидов и лиц преклонного возраста, особенно французов, для “малого лагеря” концентрационного лагеря Бухенвальд с целью взятия крови, которую впоследствии использовали для получения плазмы»[124].

Когда Когона спросили, погиб ли кто-то из доноров крови «малого лагеря» в результате подобного взятия крови, он ответил:

– Сам этот вопрос наглядно демонстрирует, насколько сложно по-настоящему понять, что из себя представлял «малый лагерь» Бухенвальда. Люди там умирали постоянно.

По ночам в блоках лежали обнаженные трупы, потому что их скидывали с коек другие заключенные, чтобы освободить себе хоть немного места.

Невозможно сказать, умер ли кто-то непосредственно в результате взятия крови, потому что множество людей в «малом лагере» то и дело просто падали замертво[125].

Тот факт, что к заключенным концлагерей, которые становились участниками экспериментов, относились как к подопытным кроликам, становится очевидным из свидетельских показаний и документов, в которых людей называют материалом.

В приложении к обвинительному заключению № 293 (это письмо от Хаагена, врача концентрационного лагеря Нацвейлер, доктору Хирту), в частности, говорится: «<…> В связи с этим я прошу направить мне сто заключенных в возрасте от двадцати до сорока лет. Заключенные должны быть здоровыми и обладать таким телосложением, чтобы из них мог выйти материал соответствующего качества».

Около десяти лет назад я познакомилась с участником этого эксперимента, который является одним из многочисленных членов еврейской общины Денвера, выживших в годы Холокоста. Он рассказал мне, что из пятидесяти заключенных, отобранных для экспериментов с тифом и живших с ним в одном блоке в концентрационном лагере Бухенвальд, выжили лишь семнадцать человек, включая его самого. Своей историей он поделился в интервью для Фонда исторических видеоматериалов «Шоа» Стивена Спилберга.

Эксперименты с ядами, проводимые Бухенвальде и Заксенхаузене, не ставили перед собой никакой научно объяснимой цели по разработке лекарства или какого-либо спасительного средства. Их задача состояла лишь в том, чтобы измерить, насколько быстро наступала смерть подопытных, а также изучить степень переносимой боли и мучений, вплоть до наступления кончины.

В заключительной аналитической записке против обвиняемого Мруговского, сторона обвинения заявила, что «Мруговский признал свое участие в этих экспериментах. Его защита строилась на том, что его на законных основаниях назначили палачом. Даже если предположить, что это абсурдное заявление является правдивым, нельзя считать юридически обоснованными смертельные пытки военнопленных, даже если их действительно приговорили к смерти на законных основаниях»[126].

В своем последнем заявлении в качестве аргумента защиты адвокат Мруговского заявил, что использование русскими отравленных пуль «усилило беспокойство касательно того, что скоро отравленные пули будут активно применяться на [русском] фронте… и было необходимо выяснить, сколько времени остается у солдата после получения такого ранения для применения противоядия»[127].

Ниже приводится выдержка из показаний бывшего узника концентрационного лагеря Ойгена Когона, свидетеля обвинения. Допрос Когона проводил обвинитель МакХэйни.

Обвинитель МакХэйни:

– Известно ли вам что-нибудь об экспериментах с ядами, проводившихся в концентрационном лагере Бухенвальд?

Свидетель Когон:

– Мне известно о двух таких случаях. Первый произошел на рубеже 1943–1944 годов или поздней осенью 1943 года, а второй, наверное, летом 1944 года. В обоих случаях подопытными для экспериментов были русские военнопленные. В первом случае экспериментаторы добавляли различные препараты так называемого алкалоидного состава в суп с лапшой и давали этот суп четырем таким военнопленным, которые находились в блоке № 46. Разумеется, им ничего не было об этом известно. Двум подопытным стало так плохо, что их вырвало, один потерял сознание, а у четвертого не проявилось никаких симптомов.

Впоследствии всех четырех задушили в крематории. Их тела вскрыли, чтобы изучить содержимое желудков и другие последствия воздействия ядов на их организмы.

Обвинитель:

– Свидетель, прежде чем мы перейдем к описанию второго эксперимента, я бы хотел вас спросить: вы можете назвать трибуналу причину, по которой проводился эксперимент с ядом, который вы только что нам описали?

Свидетель:

– <…> Для того, чтобы определить летальную дозу для ядов этого типа, суд СС постановил провести эксперимент на четырех русских военнопленных. Это как раз и был тот эксперимент в блоке № 46, о котором я только что рассказал… Как бы там ни было, подопытные отправились в крематорий, а не в блок № 46.

Приложение к обвинительному заключению № 290 представляет собой отчет Мруговского, датированный 12 сентября 1944 года, в котором описаны эксперименты на пяти узниках, в которых выстрелили пулями, содержащими кристаллизованный яд:

«Каждый подопытный, находясь в лежачем положении, получил выстрел в верхнюю часть левого бедра. В двух случаях пули пробили бедра насквозь. Никаких симптомов отравления не обнаружилось даже спустя длительное время, вследствие чего этих подопытных освободили от дальнейшего участия в эксперименте…

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Иоахим Мруговский, руководитель института гигиены медицинской службы СС

Симптомы троих оставшихся обладали удивительным сходством. В самом начале не проявлялось никаких специфических признаков. Через 20–25 минут проявились двигательное возбуждение и незначительная гиперсаливация [увеличение секреции слюнных желез], после чего эти симптомы исчезли. Через 40–45 минут вновь наблюдалась повышенная выработка слюны, на этот раз – более серьезная. Получившие отравление подопытные постоянно сглатывали, однако чуть позднее слюноотделение стало настолько чрезмерным, что его нельзя было побороть даже путем глотания. Изо ртов подопытных текла пенистая слюна. Потом они начали задыхаться и извергать рвотные массы.

Через 58 минут после начала эксперимента у двоих подопытных уже не прощупывался пульс. <…> Один из получивших отравление попытался вызвать рвоту. Для этого он ввел в горло четыре пальца руки по самые костяшки, но вызвать рвоту не удалось. Его лицо сильно покраснело.

Двое других подопытных ранее сильно побледнели. Остальные симптомы у них были такими же. Двигательные расстройства усилились до такой степени, что подопытных буквально бросало вверх-вниз, у них закатывались глаза и они совершали бессмысленные движения руками».

В конце концов возбуждение спало, зрачки расширились до предела, и подопытные застыли без движения… <…> Смерти наступили на 121, 123 и 129 минуте после введения поражающего вещества.

* * *

На то, чтобы убить этих людей, ушло два часа и девять минут.

Хотя обвинение в совершении преступлений путем проведения этого эксперимента получили ответчики Генцкен, Гебхардт, Мруговский и Поппендик, признан виновным был только Иоахим Мруговский.

Эксперименты с зажигательными смесями проводил в Бухенвальде доктор Динг-Шулер. Целью этих экспериментов была проверка эффективность препарата, изготовленного на основе жидкого тетрахлорида углерода (растворителя), известного как R17, а также других мазей или растворов для наружного применения, предназначенных для лечения полученных во время военных действий травм и ожогов, причиной которых стали зажигательные бомбы. В случае успешного прохождения испытаний такие мази должны были отправиться в амбулаторные пункты противовоздушной обороны, где военные врачи могли бы применять их для лечения всех потенциальных жертв таких бомб.

В период между 19 и 25 ноября 1943 года доктор Динг отобрал «пять подопытных, [которым] намеренно наносили ожоги фосфором, использовавшимся в качестве начинки для зажигательных бомб. Полученные химические ожоги были очень сильными, и жертвы экспериментов страдали от невыносимой боли, а их здоровью был нанесен непоправимый ущерб»[128].

Приложение к обвинительному заключению № 288 представляет собой отчет, датированный 2 января 1944 года, о результатах испытания мази для наружного применения – R17 – для лечения фосфорных ожогов. Ниже приводится выдержка из этого отчета:

«19 ноября. Смесь, нанесенную на гладкий участок кожи предплечья, удалили с помощью двухпроцентного раствора медного купороса. На пораженном участке кожи появилось черно-коричневое и в высокой степени вязкое образование с металлическим отливом. После попыток удалить образование оно распространялось по всему экспериментальному участку. После первоначального образования черного дыма (фосфорных паров) и сильного свечения фосфоресценция (в связи с образованием пленки из фосфатов меди) прекратилась практически сразу»[129].

25 ноября фосфорную смесь нанесли на кожу заключенного и немедленно подожгли. Двадцать секунд спустя горящую смесь потушили водой и удалили с кожи с помощью растворителя R17 – жидкого тетрахлорида углерода.

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Фосфорный ожог, нанесенный узнику концентрационного лагеря Бухенвальд. Документ № 579. Приложение к обвинительному заключению № 288.

В другом эксперименте, также проводившемся 25 ноября, смесь нанесли на участок кожи другого несчастного и тоже немедленно подожгли. Смесь полыхала огнем в течение 55 секунд, а затем погасла сама собой, после чего ее удалили с кожи с помощью растворителя R17.

Во время проведения других подобных экспериментов смесь продолжала гореть 30, 40 и 60 секунд. В каждом из этих случаев огонь потухал сам собой.

«Миновало шестьдесят семь секунд, прежде чем все сгорело. Весь кусок ткани, если не считать небольшого клочка, который не пострадал, обуглился»[130].

Во всех этих экспериментах после лечения пораженного участка тетрахлоридом углерода и иными целебными мазями (включая мазь, изготовленную из жира печени трески), на коже жертв появлялись отеки, волдыри и струпья. На то, чтобы залечить химические ожоги, полученные подопытными, требовалось до шести недель.

Показания Ойгена Когона

Ниже приводится выдержка из показаний свидетеля обвинения Ойгена Когона, прямой допрос которого проводил МакХэйни.

Отвечая на заданный обвинителем МакХэйни вопрос, Когон сказал:

– Благодаря участию оберштурмбаннфюрера доктора Коха и старшего сотрудника дрезденской полиции в Бухенвальд отправили содержимое фосфорных бомб; эту фосфорную жидкость нанесли на предплечья четырех подопытных из блока № 46, которым удалось выжить в результате других экспериментов. После нанесения эту массу поджигали, а поврежденные участки кожи впоследствии лечили различными способами.

Обвинитель МакХэйни:

– Свидетель, вы видели кого-либо из подопытных, которые получили ожоги этой фосфорной смесью?

Свидетель:

– Я собственными глазами видел всех подопытных, поскольку эксперимент проводился в личном кабинете доктора Динга, располагавшемся в блоке № 50, а также в библиотеке Института гигиены на территории все того же блока № 50. Связано это было с тем, что проведение эксперимента в блоке № 46, на глазах у всех подопытных, которые предназначались для иных целей, вызвало бы слишком большой переполох.

Обвинитель:

– Были ли ожоги подопытных серьезными?

Свидетель:

– Насколько я помню, в трех из четырех случаев ожоги были очень серьезными.

Обвинитель:

– Испытывали ли подопытные боль?

Свидетель:

– Капо Артур Дитч предложил дать подопытным обезболивающее средство, как только они появятся в блоке № 50, чтобы избежать сцен излишней жестокости. В блоке № 50, который был совершенно не похож на блок № 46, не поощрялось использование наручников, хотя в блоке № 46 это было совершенно обычным явлением…

Обвинитель:

– Известно ли вам, были ли травмы, полученные подопытными, неизлечимыми?

Свидетель:

– Можно с точностью утверждать, что в ряде случаев полученные ранения неизлечимы. Наверняка у подопытных остались очень глубокие шрамы, поскольку раны были довольно большими, а глубиной достигали двух – двух с половиной сантиметров.

Обвинитель:

– Известно ли вам о смерти кого-либо из этих подопытных?

Свидетель:

– Все четверо вернулись в блок № 46, и я не знаю, какая судьба ждала их после этого. Использовали ли их в качестве подопытных для дальнейших экспериментов, мне также неизвестно.

Обвинитель:

– Вам известно, какой национальности были подопытные?

Свидетель:

– Нет. Однако все четверо носили нашивку в виде зеленого треугольника, которая означала, что они немцы и что они являются профессиональными преступниками.

Обвиняемый Мруговский во время дачи показаний заявил:

– Когда по прошествии значительного промежутка времени я так и не получил ответа от врача Рейха, нужно ли известить амбулаторные пункты противовоздушной обороны о препарате R-17, я снова спросил его об этом во время личной встречи. Он заявил, что этот препарат не будет использоваться в амбулаторных пунктах, поскольку он лишь обладает способностью растворять фосфор, но не способствует заживлению химических ожогов напрямую[131].

* * *

Хотя обвиняемые Генцкен, Гебхардт, Мруговский и Поппендик получили обвинение в соучастии и совершении преступлений, включавших в себя эксперименты с зажигательными смесями, все они были оправданы.

Три вида экспериментов, о которых пойдет речь в этой главе, – эксперименты с флегмоной, полигалом и фенолом – не были отдельно отмечены в шестом параграфе обвинительного заключения. Тем не менее сторона обвинения представила доказательства, демонстрирующие, что бесчеловечные деяния и зверства, упоминаемые в шестом параграфе, были совершены во время проведения этих экспериментов.

Моделируя ситуации с полученными в боях ранениями, эксперименты с острыми воспалениями и инфекциями проводились осенью 1942 года в концентрационных лагерях Дахау и Освенцим.

Одну половину подопытных лечили с помощью биохимиотерапии (с применением химиопрепаратов и средств иммунотерапии), а другую половину – с помощью сульфаниламида. Серьезно больные люди отказывались принимать биохимические препараты, поскольку им нужно было это делать каждые пять минут в течение суток, и такой режим быстро превращался в настоящую муку.

В одной серии исследований были задействованы двадцать немецких заключенных, семеро из которых погибли. В следующих экспериментах участвовали сорок священнослужителей различных национальностей; двенадцать человек погибли[132].

Свидетель обвинения Генрих Вильгельм Штер, бывший заключенный и медбрат концентрационного лагеря Дахау, давал показания 17 декабря 1946 года.

Обвинитель Харди:

– Свидетель, вам что-нибудь известно об экспериментах с сепсисом [инфекциями] или флегмоной [острыми воспалениями], проводившихся в концентрационном лагере Дахау?

Свидетель Штер:

– Да, эти эксперименты проводились на моей станции.

Обвинитель:

– Свидетель, не будете ли вы любезны объяснить Трибуналу, каким образом проводились эти эксперименты? Иными словами, расскажите все в подробностях. Что именно экспериментаторы делали с жертвами?

Свидетель:

– В основном в ходе экспериментов лечили флегмону. В лагере это было обычным явлением. Флегмона была распространенным заболеванием. Лечение происходило следующим образом: исследовалось сразу три похожих случая. Первый подопытный получал аллопатические препараты[133], второй – биохимические, а третий – только стандартное хирургическое лечение. То есть третий подопытный совсем не получал никаких лекарств, а рану лечили, меняя повязки и все в этом духе. Такие указания дали ответственные врачи. Мы стали свидетелями многих случаев, когда пациенты выздоравливали гораздо быстрее, не получая никаких лекарств и инъекций.

Эксперименты такого рода проводились в течение многих недель, и я, – если позволите мне выразить мнение простого обывателя, – должен сказать, что врачи (насколько я мог судить) не были удовлетворены их результатами.

Подчеркну, что этими методами лечили не только внешние раны, но и заболевания внутренних органов. Экспериментаторы пытались выяснить, подходит ли лечение биохимическими препаратами для излечения неутолимой жажды, столь часто встречающейся среди заключенных концлагеря. Мы видели, что в случае этого недуга биохимические препараты оказывались совершенно бесполезны.

Осенью доктор Шютц велел лагерному врачу по имени Бабо сделать некоторому числу людей инъекции гноя. Нам, медбратьям, об этом ничего не сказали, и цель испытаний была нам неизвестна. Эксперименты проводились на группе мужчин, и все это растянулось приблизительно на шесть или семь недель.

Сначала группе немцев сделали инъекции. Мы, медбратья, ничего не знали о причинах их заболевания и давали пациентам препараты в соответствии с указаниями врачей. Я снова хочу подчеркнуть, что одна половина этих людей получала аллопатическое лечение, а другая половина – биохимическое.

Будучи медбратьями, мы получили возможность наблюдать за проведением этих экспериментов, и заметили следующее: те пациенты, что получали аллопатическое лечение, поправлялись гораздо быстрее, – во всяком случае, если их организм вообще был способен хоть как-то сопротивляться болезни.

Все пациенты, принимавшие неправильные препараты, за исключением одного человека, погибли.

Всего в то время инъекции гноя получило около десяти человек.

Вторая группа подопытных состояла из сорока священнослужителей всевозможных национальностей и членов религиозных братств. Этих пациентов отбирали из блока, где размещались священнослужители. Отбором руководил главный врач Вальда, после чего подопытных отправляли в операционную концлагеря Дахау. Их оперировали доктор Шютц и доктор Кизельвеккер[134], они же ставили эти эксперименты. Некоторые медбратья и прочий персонал операционной (в том числе и я) видели, как происходило заражение подопытных. Мы все находились в тамбуре операционной комнаты.

Обвинитель:

– Свидетель, вы не могли бы объяснить трибуналу, что означает слово «флегмона»?

Свидетель:

– Не являясь профессионалом в этой области, я полагаю, что флегмона – это гнойное воспаление тканей. В концлагере Дахау оно встречалось в огромных масштабах, потому что больных зачастую отправляли в госпиталь слишком поздно. Насколько мне известно, обычную лагерную флегмону вызывают бактерии. Флегмона также поражала тех, кто страдал от недостатка воды в организме.

Обвинитель:

– Свидетель, вы сказали, что заключенных концентрационного лагеря использовали в качестве подопытных для экспериментов, в которых у них вызывали гнойные воспаления, все верно?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Вы видели, как этим подопытным делают инъекции гноя?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Как проходил отбор подопытных? Каким образом врачи отбирали заключенных для участия в экспериментах, где подопытным делали инъекции гноя? Другими словами, как выбирали подопытных? Какие именно заключенные становились подопытными? Какой они были национальности и так далее?

Свидетель:

– Подопытных было сорок человек, все они были из так называемого блока священников.

Обвинитель:

– Были ли заключенные, которых использовали в качестве подопытных для этих экспериментов с гноем, здоровыми?

Свидетель:

– Это были полностью здоровые и сильные мужчины.

Обвинитель:

– Вы упомянули, что в эксперименте была задействована еще одна, самая первая группа заключенных, состоявшая из немцев. Сколько человек из этой группы погибли?

Свидетель:

– Кажется, первая группа состояла из десяти человек, семеро из которых погибли.

Обвинитель:

– Хорошо. Затем вы также рассказали о второй группе, состоявшей из сорока священнослужителей. Сколько человек погибли в этой группе?

Свидетель:

– Я видел список выживших, согласно которому погибли двенадцать священнослужителей, точнее, членов религиозных братств.

Обвинитель:

– После инъекций гноя жертв экспериментов лечили профессиональные врачи?

Свидетель:

– Операцию проводили врачи.

Обвинитель:

– Хорошо, а как лечили жертв уже после того, как у них было вызвано гнойное воспаление?

Свидетель:

– После заражения штурмбаннфюрер Шютц дал медбратьям указания, согласно которым половина жертв должна принимать аллопатические препараты, а другая – биологические. Хочу подчеркнуть, что группа, получавшая аллопатическое лечение, принимала специальные препараты, известные под названием сульфаниламидных.

Обвинитель:

– Свидетель, то есть вы хотите сказать, что половина подопытных принимали сульфаниламидные препараты, а еще половина – биологические средства?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– После инъекций гноя у жертв экспериментов развились абсцессы?

Свидетель:

– У огромного числа подопытных, получавших лечение биологическими средствами – или, возможно, даже у всех до единого, – развились серьезные абсцессы. У некоторых участников эксперимента, получивших аллопатическое и профилактическое лечение с приемом сульфаниламидных препаратов, гнойного воспаления не развилось.

Обвинитель:

– Испытывали ли участники этих экспериментов боль?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– Сильную боль?

Свидетель:

– Насколько я знаю, боль была очень сильной.

По обвинению в проведении этих экспериментов обвиняемые Поппендик, Оберхойзер и Фишер были оправданы. Отвечая на вопрос своего адвоката, обвиняемый Гебхардт заявил: «Я не имел ни малейшего понятия об этих экспериментах». Однако его признали виновным по пунктам 2 (совершение военных преступлений), 3 (совершение преступлений против человечности) и 4 (членство в СС) обвинительного заключения, а также виновным в соучастии не только в экспериментах с флегмоной, но и в двенадцати ранее описанных экспериментах. Гебхардт был приговорен к смерти через повешение.

Эксперименты с полигалом (препаратом, якобы повышающим свертываемость крови) не называются напрямую в обвинительном заключении, описывающем двенадцать основных экспериментов нацистских врачей. Проводившиеся снискавшим дурную славу доктором Зигмундом Рашером на заключенных концентрационного лагеря Дахау, в которых стреляли пулями, эти убийственные опыты ставили перед собой цель проверить эффективность полигала, который выступал в качестве препарата, способного мгновенно повысить свертываемость крови.

Приложение к обвинительному заключению № 462 представляет собой письменное заявление, данное под присягой Фрицем Фридрихом Карлом Рашером, дядей Зигмунда Рашера, 31 декабря 1946 года. Сторона обвинения заявляет, что в августе 1943 года Фриц Рашер навещал своего племянника Зигмунда Рашера в Дахау и что, когда Зигмунд вышел из своего кабинета, Фриц Рашер увидел на его столе отчет, который он описывает следующим образом:

«Это был отчет о расстреле (казни) четырех человек с целью проведения эксперимента с применением кровоостанавливающего средства под названием “полигал 10”. Насколько я помню, среди них были русский комиссар и какой-то идиот; не могу вспомнить, кем были еще два. Эсэсовец, стоявший на стуле, выстрелил русскому в плечо по направлению сверху вниз.

Пуля вышла из тела рядом с селезенкой. В отчете описывалось, как русский судорожно дернулся, после чего сел на стул и умер спустя двадцать минут.

В протоколе вскрытия говорилось о разрыве легочных сосудов и аорты. Дальше описывалось, что разрывы были тампонированы [закупорены] плотными кровяными свертками. Это могло быть единственным объяснением относительно долгой продолжительности жизни мужчины после выстрела. Прочитав первый протокол, я был так потрясен, что не стал читать остальные.

В конце 1943 или уже в начале 1944 года я получил от племянника письмо, в котором он сообщил мне, что его с женой арестовали по подозрению в незаконном усыновлении (и регистрации) ребенка.

С того самого момента в 1943 или 1944 году я больше не получал никаких вестей ни от Зигмунда Рашера, ни от его супруги. Лишь в 1946 году мне стало известно, что моего племянника расстреляли в Дахау прямо перед освобождением лагеря американцами, а его жену повесили то ли в Равенсбрюке, то ли в Берлине по приказу Гиммлера»[135].

Приложение к обвинительному заключению № 247 описывает применение полигала после ампутации ноги от самого бедра сорокалетнего «пациента», проведенной врачом концентрационного лагеря Дахау Карлом Каром: «Что касается эффективности полигала, совершенно очевидно, что ткани кровоточили совсем незначительно. <…> В этом случае эффективность полигала можно оценить как стопроцентную»[136].

Приложение к обвинительному заключению № 221 представляет собой письменный отчет, данный под присягой Освальдом Полем. Он сообщает следующее: «Вот что сказал мне Зиверс. Общество Аненербе, директором которого он являлся, занимается по приказу Гиммлера разработкой в Дахау лекарственного препарата, который повышает свертываемость крови. Он сказал, что разработка этого препарата очень важна для боевых подразделений, поскольку он минимизирует риски солдата истечь кровью. Эксперименты, проводившиеся в Дахау, во время которых в одного из узников стреляли, подтвердили эффективность препарата»[137].

Обвинение в проведении этих экспериментов было выдвинуто только Зиверсу. Он был признан виновным по пунктам 2 (совершение военных преступлений), 3 (совершение преступлений против человечности) и 4 (членство в СС) обвинительного заключения и приговорен к смерти через повешение.

Это уже третья группа экспериментов, которая не была отдельно отмечена в обвинительном заключении, однако в связи с их проведением ответчикам также были выдвинуты обвинения, поскольку имелись доказательства совершения экспериментаторами бесчеловечных и жестоких деяний.

Фенол является сильным разъедающим ядом, а его водный раствор (карболовая кислота) применяют в качестве антисептического средства. Инъекции фенола также использовались с целью умерщвления большого количества людей в рамках программы эвтаназии. Эта программа не преследовала никаких научных целей по исцелению или оказанию помощи людям и была направлена исключительно на «оздоровление» немецкого народа путем искоренения всех «недолюдей». Этих несчастных также условно делили на категории, среди которых были евреи, цыгане и славяне; «жизни, недостойные жизни» – заметно больные или хилые, психически неполноценные, слабоумные, страдающие эпилепсией или психическими расстройствами, слепые и обезображенные; а также «нежелательные» группы населения – преступники, гомосексуалы и алкоголики. Впрочем, этот список можно было бы продолжить.

Обвиняемый Мруговский во время дачи показаний в марте 1947 года заявил, что «в хирургической сфере ни одна инфекция не сравнится по серьезности с анаэробной гангреной, поскольку уровень смертности в результате этого заболевания был крайне высок»[138].

Приложение к обвинительному заключению № 473 представляет собой отчет об экспериментах с анаэробной гангреной, направленный Гравицем Гиммлеру и датированный 7 сентября 1942 года. В этом отчете среди всего прочего содержится доклад обвиняемого Гебхардта о клинических хирургических экспериментах, которые он проводил на узницах женского концентрационного лагеря Равенсбрюк. Обвиняемого Фишера он указал как своего коллегу, которому также помогали обвиняемые доктор Мруговский и доктор Оберхойзер.

После того, как врачи делали надрезы в мышечной ткани, они вживляли в пораженные участки культуры бактерий. В первой серии экспериментов проводилась инокуляция подопытных бактериями стафилококка и стрептококка. После этого в раны добавляли древесную стружку.

В своем письменном заявлении от 24 октября 1946 года, ставшем приложением к обвинительному заключению № 281, обвиняемый Ховен дает показания в качестве главного врача концлагеря Бухенвальд:

«Эти умерщвления происходили в лагерном госпитале, и мне ассистировало несколько других заключенных. Однажды в госпиталь пришел доктор Динг, чтобы понаблюдать за умерщвлениями с помощью фенола, и заявил, что я делаю все неправильно, после чего сделал несколько инъекций самостоятельно. В тот раз с помощью инъекций фенола было умерщвлено трое заключенных. Их смерть наступила в течение одной минуты.

Всего были убиты около 150 предателей, 60 из которых умерли от инъекций фенола, сделанных либо мною лично, либо под моим надзором в лагерном госпитале; остальные были убиты различными способами (включая избиение до смерти) другими заключенными»[139].

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Вальдемар Ховен, главный врач концентрационного лагеря Бухенвальд

Избиения, на которые ссылается доктор Ховен, происходили по той причине, что некоторые заключенные обладали привилегированным положением. Узники, получавшие в лагере ответственные посты (обычно это происходило с теми, кого лишили свободы не по «политическим» причинам), часто могли рассчитывать на более мягкие условия. Это вызывало зависть у менее привилегированных узников, и те шли на месть, в том числе и на убийство. Подобное поведение было крайне распространено. Используя слово «предатели», Ховен подразумевает, что в роли подопытных выступали политические заключенные.

Показания Динг-Шулера

Приложение к обвинительному заключению № 283 представляет собой показание под присягой, данное доктором Эрвином Шулером, снискавшим дурную славу как «доктор Динг». Будучи свидетелем проведения эвтаназии в Бухенвальде с помощью чистого, неразбавленного фенола, он заявил:

«Одного за другим в помещение ввели четверых или пятерых заключенных. Верхняя часть тела у них была обнажена, а потому невозможно было определить их принадлежность к той или иной национальности по нашивкам, которые крепились к одежде заключенных. Все они были в плохой физической форме и находились в преклонном возрасте. Я не помню, какой у них был диагноз, раз была необходима эвтаназия, но, возможно, я просто не спрашивал.

Они тихо садились на стул рядом с источником света, не выказывая ни единого признака волнения. Медбрат ограничивал циркуляцию крови в руке, а доктор Ховен быстро вводил в вену каждого заключенного фенол.

Подопытные умерли после кратких судорог всего тела, начавшихся прямо во время введения фенола, не выказывая никаких признаков боли. По моим подсчетам, между началом инъекции и смертью прошла приблизительно половина секунды.

Остаток дозы вводили уже в качестве меры предосторожности, хотя для летального исхода было бы достаточно и меньшего количества препарата (я бы сказал, примерно пяти кубических сантиметров).

Медбратья отнесли мертвецов в прилегающее помещение. На все, по моим меркам, понадобилось около десяти минут»[140].

* * *

В проведении эвтаназии путем введения фенола были признаны виновными обвиняемые Мруговский и Ховен, Хандлозер же был оправдан.

В рамках программы эвтаназии, о которой мы еще поговорим позже и которая, по сути, представляла собой не что иное как проект массовых убийств, инъекциями фенола умерщвляли целые палаты. Всего таким образом были убиты более 20 000 человек.

Обвиняемые Рудольф Брандт и Вольфрам Зиверс получили обвинение в, пожалуй, самых возмутительных преступлениях – убийстве гражданских лиц и членов вооруженных сил, происходивших из стран, находящихся в состоянии войны с Германией. Говоря точнее, их обвинили в убийстве 112 евреев с целью пополнения коллекции скелетов Имперского университета в Страсбурге на территории оккупированной Германией Франции. Эти кровавые деяния совершались на территории концентрационного лагеря Нацвейлер.

Приложение к обвинительному заключению № 175 представляет собой отчет доктора Хирта, направленный в феврале 1942 года Рудольфу Брандту Зиверсом. В этом отчете Хирт сообщает:

В нашем распоряжении оказалась почти полная коллекция черепов представителей всех рас и народов.

Однако получено совсем мало черепов представителей еврейской расы, в связи с чем представляется невозможным прийти к каким-либо точным выводам в результате их изучения. Война на восточном фронте открывает перед нами возможность восполнить этот пробел.

Если мы сможем раздобыть черепа еврейских большевиков, которые представляют собой образчик омерзительных, но нетривиальных недолюдей[141], нам наконец предоставится шанс обзавестись физически ощутимыми научными данными.

Наилучший практический способ раздобыть и собрать этот черепной материал – дать указание Вермахту [армии] выдать всех захваченных еврейских большевиков полевой жандармерии.

В обязанности специального уполномоченного, ответственного за обеспечение «материала», будут входить предварительно утвержденная фотосъемка, измерение антропометрических признаков, а также, по мере возможности, выяснение биографических сведений, даты рождения и прочих личных данных пленника. После наступления смерти еврея, чья голова должна остаться целой и невредимой, уполномоченное лицо должно отделить голову от тела и направить ее в надлежащий пункт назначения в герметично закрытой жестяной таре, специально изготовленной для этих целей и наполненной консервирующей жидкостью.

После прибытия головы в лабораторию можно будет заняться проведением сравнительных испытаний и анатомического исследования черепа, а также определением расовых особенностей формы черепа, формы и размера головного мозга и т. д. В основе этих исследований будут лежать фотоснимки, результаты измерений и прочие полученные данные о голове, а также результаты исследования самого черепа»[142].

После этого Гиммлер, Зиверс и Рудольф Брандт решили добыть необходимые черепа не у евреев, погибших на полях битвы, а у узников концентрационного лагеря Освенцим. В июне 1943 года Зиверс написал: «Всего удалось обработать 115 человек: семьдесят девять евреев, тридцать евреек, двух поляков и четырех азиатов»[143].

Трупы отправили в Страсбург. Через год армия союзников оказалась близ Страсбурга, где содержалась эта чудовищная выставка, олицетворявшая культуру «высшей расы». Зиверса настолько встревожили продвигающиеся вперед войска противников, что в сентябре 1944 года он отправил Рудольфу Брандту телеграмму, которая гласила:

«Профессору Хирту удалось собрать такую коллекцию скелетов, какой раньше не видел свет. В связи с огромным объемом научных исследований, связанных с этим проектом, работа по уничтожению плоти и превращению трупов в скелеты пока не завершена. <…> С полученных трупов можно снять плоть, и тогда они не будут подлежать опознанию»[144].

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Вольфрам Зиверс, генеральный секретарь исследовательского общества «Аненербе»

Вскоре после этого доктор Хирт приказал двум ассистентам разрезать на куски восемьдесят шесть трупов и кремировать останки, но такой объем работ оказался непосильным для двух человек. Свидетельства этих умышленных убийств и снятия с трупов плоти не подлежали полному уничтожению. «Сделанные французскими властями после освобождения Страсбуга снимки этих трупов и фотографии газовых камер в концентрационном лагере Нацвейлер, где убивали жертв для этой коллекции еврейских скелетов, стали куда более наглядным свидетельством реальности этой мрачной истории, чем те, что могли бы предоставить любые свидетели или документы»[145].

1 сентября 1939 года Гитлер возложил на Карла Брандта ответственность по претворению в жизнь программы эвтаназии «путем расширения полномочий определенных врачей, которые будут поименно включены в особые списки, таким образом, что лицам, которые, согласно здравым рассуждениям и в соответствии с максимально точно поставленным диагнозом, являются неизлечимо больными, может быть дарована милосердная смерть»[146]. Под действие этой программы попадали все, кого такие врачи в произвольном порядке назвали бы «неизлечимо больными».

Было учреждено особое подразделение для убийства психически и физически неполноценных детей.

При этом никто не проводил предварительных бесед с их родителями или родственниками. Информация о том, что тот или иной ребенок будет убит, носила гриф «совершенно секретно». Согласно подсчетам, всего былы убиты около 5000 детей, среди которых оказались и здоровые дети-«полуевреи».

Более неспособных к физическому труду узников концентрационных лагерей отбирали для уничтожения в газовых камерах. В приложении к обвинительному заключению № 411 упоминаются евреи, которых маркировали как «профессиональных преступников», «трутней» или «осквернителей расы». Они тоже подлежали уничтожению. Немецкие и польские евреи, поляки и русские, а также представители других негерманских национальностей подвергались «эвтаназии»[147].

Имперский министр внутренних дел разослал по всем психиатрическим лечебницам Германии опросники, которые нужно было заполнить, предоставив информацию о каждом пациенте учреждения, и отправить обратно в Имперское министерство. Помимо всего прочего, опросники содержали поле для обозначения расы. Здесь предлагалось выбрать один из следующих вариантов: немецкой или иной крови, еврей, метис разряда 1 или 2, чернокожий (метис)[148]. Опросники были изучены тремя экспертами, которые направили свои личные медицинские заключения в Имперскую службу труда, в результате чего были убиты взрослые цыгане[149]. Доктор Брандт делал исключения для раненых на войне и тех, кто лишился рассудка в результате воздушных нападений. Пациенты, признанные подлежащими эвтаназии, отправлялись в специальные пункты сбора, а оттуда – в центры эвтаназии.

Пациенты домов престарелых, психиатрических лечебниц и больниц, которые достигли преклонного возраста, были умалишенными или страдали от артеросклероза, туберкулеза, рака или других инвалидизирующих заболеваний, стали именоваться «лишними едоками». Людей, которые больше не могли принести никакой пользы государству, ждала «милосердная смерть» от голода[150].

«Подчеркивалось, что во время войны здоровым людям приходилось умирать, в то время как серьезно больные люди продолжали жить – и будут продолжать, если не обратиться к эвтаназии»[151]. Учитывая нехватку продовольствия и медицинского персонала, устранение таких людей было признано оправданным.

В своем последнем обращении к суду Карл Брандт заявил: «Целью эвтаназии было решить давнишнюю проблему в области медицины»[152].

В письменном заявлении Альфреда Рюггеберга (приложение к материалам дела Карла Брандта № 16) сообщалось о радиоинтервью диктора лондонского радио Роберта Грэма с пастором Фридрихом фон Бодельшвингом, основателем и руководителем центра «Бетель» для душевнобольных в Билефельде (Германия), состоявшемся летом 1945 года, после окончания войны. Бодельшвинг заявил, что Карла Брандта нужно считать не преступником, а, как это ни парадоксально, идеалистом.

Гитлер велел Адольфу Эйхману устранить евреев, не годящихся для работ на Востоке. В соответствии с планом, разработанным летом 1941 года, для окончательного решения еврейского вопроса на территории Европы был учрежден особый отдел гестапо, во главе которого встал Эйхман. По его собственным словам, «взятый нами курс привел к умерщвлению шести миллионов евреев, из которых четыре миллиона были убиты в концентрационных лагерях»[153].

«Врачей, осуществлявших эвтаназию, предупредили, что отказ от выполнения работы повлечет за собой суровое наказание»[154].

Чтобы избежать массовых волнений, «программу эвтаназии необходимо было держать в тайне»[155]. Чехословацкая комиссия по расследованию военных преступлений подсчитала, что в домах престарелых, больницах и психиатрических лечебницах были убиты по крайней мере 275 000 престарелых, умалишенных и неизлечимо больных людей, а также тех, кто был враждебно настроен по отношению к нацистскому режиму.

Обвиняемые Карл Брандт и Виктор Брак признали, что в рамках программы эвтаназии в одних только Германии и Австрии были убиты от 50 000 до 60 000 человек.

Начиная с окончания Второй мировой войны в 1945 году, «немецкие и австрийские суды неоднократно повторяли, что убийство лиц любой национальности под видом эвтаназии нарушает уголовный кодекс Германии и предусматривает ту же меру наказания, что и в случае совершения преднамеренного убийства»[156].

Свидетели Вальтер Шмидт и Фридрих Меннеке, дававшие показания перед Трибуналом, были впоследствии признаны виновными в участии в программе эвтаназии и приговорены к пожизненному заключению и смерти соответственно[157]. «Таким образом, было установлено, что в соответствии с немецким законодательством эвтаназия считается преднамеренным убийством»[158].

25 марта 1946 года на выездной сессии суда присяжных в Берлине обвиняемых Хильде Вернике и Хелене Вечорек признали виновными в убийстве и приговорили к смерти. С окончания войны прошло уже десять месяцев.

Приложение к обвинительному заключению № 246 представляет собой письмо, датированное 13 августа 1941 года и направленное епископом Лимбургским Антониусом Хильфрихом имперскому министру юстиции в Берлине. В этом письме епископ выражает свой протест против убийств психически больных людей. Хильфрих, прекрасно осознававший, что эта кровавая бойня приведет к краху Третьего Рейха, писал:

«Примерно в восьми километрах от Лимбурга, в маленьком городке Хадамаре, – на холме, с которого открывается вид на городок, – находится учреждение, которое ранее служило различным целям, а в последнее время использовалось в качестве дома престарелых. Здание отремонтировали и оборудовали под место, где по единодушному согласию вот уже несколько месяцев систематически проводят вышеупомянутую эвтаназию – приблизительно с февраля 1941 года. <…>

Несколько раз в неделю в Хадамар прибывают автобусы, которые привозят немалое количество будущих жертв. Школьники, проживающие поблизости, уже узнают этот транспорт издалека и говорят: «А вот и снова едет труповозка». После прибытия автобуса жители Хадамара наблюдают за тем, как из трубы поднимается дым, и неизменно мучаются мыслями о том, в каком направлении подует ветер.

Те, кто не хотят вступать в брак или не видят возможности для этого, твердят: «Жениться? Никогда! Производите на свет детей, чтобы закупорить воронку убийств! Когда со слабоумными будет покончено, придет очередь других лишних едоков – стариков».

Все богобоязненные люди полагают подобное уничтожение беспомощных созданий вопиюще несправедливым. А когда кто и говорит, что Германии не выиграть не войну, если есть где-то в мире справедливый Бог, то эти изъявления – не от недостатка любви к Отечеству, а от сильнейшего беспокойства о нашем народе. <…> В результате этих событий высшая власть как нравственный ориентир пережила серьезнейшее потрясение. <…> Я всепокорнейше прошу вас, герр Имперский министр, в ключе доклада Епархии от 16 июля сего года, предотвратить дальнейшие нарушения пятой заповеди Божией».

Далее я привожу выдержку из допроса на месте преступного события офицера СС Курта Герштейна 26 апреля 1945 года, где приводятся описания массового удушения газом евреев и других «нежелательных» элементов. Давая показания под присягой, Карл Герштейн начал свое выступление так:

«Меня потрясли и глубоко взволновали новости о кровавых расправах с идиотами и слабоумными людьми в Графенеке, Хадамаре и других местах, поскольку это коснулось и моей собственной семьи. У меня было лишь одно-единственное желание – проникнуть в сущность этого кровавого механизма и затем протрубить о нем всему миру! Благодаря двум рекомендательным письмам, которые написали сотрудники гестапо, работавшие по моему делу, я без труда поступил на службу в СС. <…>

19 января 1942 года меня назначили руководителем технической службы дезинфекции, работающей с сильнодействующими ядовитыми газами. 8 июня 1942 года в моей кабинет вошел штурмбаннфюрер СС Ганс Гюнтер из РСХА [Главного управления имперской безопасности]. Он был в штатском, и я не был с ним знаком. Он приказал мне взять сто килограмм синильной кислоты и проследовать за ним в место, которое было известно одному лишь водителю грузовика. Мы отправились на калийный завод рядом с Колином (Чехословакия). Погрузив кислоту в грузовик, мы поехали в Люблин (Польша). С нами отправился Вильгельм Пфанненштиль, профессор гигиены Университета Марбурга-на-Лане[159]. В Люблине нас принял группенфюрер СС Одило Глобочник. Он заявил:

«Сведения абсолютно секретные. Возможно, даже наисекретнейшие. Любой, кто проговорится, немедленно получит пулю в лоб. Только вчера умерли двое особо разговорчивых».

Потом он объяснил, что на настоящий момент – на 17 августа 1942 года – существует четыре комплекса.

1. Белжец, на трассе Люблин-Львов, в секторе демаркационной линии СССР. Максимум пятнадцать тысяч людей в день. Этот лагерь я видел!

2. Собибор. Не знаю, где именно он находится, там я не был. Двадцать тысяч людей в день.

3. Треблинка, 120 километров на северо-восток от Варшавы. Двадцать пять тысяч человек в день. Видел!

4. Майданек, рядом с Люблином. Видел – на стадии строительства.

Потом Глобочник сказал: «Вам придется заниматься дезинфекцией огромного количества одежды, в десять или двадцать раз больше всего объема немецкой текстильной промышленности, чтобы было непонятно, кому она принадлежала раньше – евреям, полякам, чехам или остальным. Также в ваши обязанности входит изменение принципа работы наших газовых камер (на настоящий момент они работают за счет выхлопных газов от старых дизельных двигателей). Нужно пустить в ход более ядовитое и эффективное вещество – синильную кислоту. Фюрер и Гиммлер, побывавшие здесь 15 августа, позавчера, приказали мне лично проследить за выполнением операции».

Профессор Пфанненштиль уточнил: «Что именно сказал фюрер?» Глобочник, который на тот момент руководил полицией и СС в зоне Адриатического побережья до самого Триеста, ответил: «Быстрее, быстрее! Нужно сейчас же запустить программу!» И тогда Герберт Линден, начальник отдела Имперского министерства внутренних дел, спросил: «Может быть, тела лучше сжигать, а не закапывать? Как ко всему этому отнесутся наши потомки?» В ответ Глобочник заявил: «Но, господа, если наши потомки окажутся столь малодушными и слабыми, что не смогут оценить наши усилия – столь правильные и необходимые – по заслугам, то, господа, это будет означать, что национал-социалистические начинания были напрасны. Напротив, каждому из нас нужно воздвигнуть памятник и указать, что именно мы осмелились взять на себя выполнение этой грандиозной цели». Гитлер оценил такой ответ: «Верные слова, мой дорогой Глобочник, я разделяю вашу точку зрения».

На следующий день мы отправились в Белжец. Это была небольшая железнодорожная станция с двумя платформами, у подножия небольшого холма из желтого песчаника, поблизости от железнодорожной ветки и трассы Люблин-Львов. К югу от станции у дороги стояло несколько административных зданий под вывеской «Командование СС в Белжеце». Глобочник представил меня гауптштурмфюреру Обермайеру из Пирмазенса, который с большой неохотой провел мне экскурсию по комплексу. В тот день не было видно трупов, но по всей округе разносилось удушающее зловоние, доходившее даже до главной дороги. Рядом с крошечной станцией находился большой барак с надписью «Гардероб» и окошком, на котором красовалась пометка «Ценные вещи». Дальше располагалось помещение на сотню парикмахерских кресел. После него шел открытый проход метров 150 в длину, по обеим сторонам огороженный колючей проволокой. Над проходом висела вывеска: «Душ и ингаляции». Впереди оказалось похожее на купальню здание, справа и слева от которого стояли бетонные лотки с геранью или похожими на нее цветами. Мы поднялись по ступенькам. По обе стороны от нас обнаружилось по три комнаты, похожих на гаражи, площадью 4 на 5 метров, высотой 1 метр 90 сантиметров. В задней части здания находились неприметные деревянные двери. На крыше возвышалась медная звезда Давида, а над входом было написано: «Фонд Гекенхольта». Это все, что мне удалось увидеть в тот день.

На следующее утро, за пару минут до наступления 7 часов, мне сообщили, что через десять минут должен прибыть первый эшелон. И действительно, несколько минут спустя появился состав из Лемберга (Львова). В 45 вагонах доставили 6700 человек, 1450 из которых не пережили дорогу. В узких, затянутых колючей проволокой окошках были заметны пожелтевшие лица смертельно перепуганных детей, мужчин и женщин. Поезд остановился, и 200 украинцев, которых вынудили заниматься этой работой, раздвинули двери и принялись выгонять новоприбывших из вагонов, понукая их кожаными хлыстами. Затем из огромного репродуктора послышались указания. Прибывшие в Белжец должны были снять с себя всю одежду, отдать очки и зубные протезы. Кто-то раздевался в бараках, а кому-то пришлось делать это прямо на улице. Обувь необходимо было связать попарно коротким шнурком, который каждому выдавал маленький еврейский мальчик лет четырех.

Все драгоценности и деньги сдавались в окошко с надписью «Ценные вещи», где не выдавали никаких квитанций или расписок о получении.

После этого женщин и девочек отправили к парикмахеру, который срезал их волосы буквально парой взмахов своих ножниц. Отрезанные волосы складывали в огромные мешки из-под картошки для того, чтобы впоследствии, как объяснил мне унтершарфюрер СС, «использовать их с целью изготовления специального снаряжения для подводных лодок, дверных ковриков и тому подобного».

Затем колонна двинулась вперед: слева и справа – колючая проволока, сзади – две дюжины вооруженных украинцев. Возглавляемая юной девушкой невероятной красоты, колонна приблизилась к нам. Я стоял рядом с капитаном полиции Кристианом Виртом прямо у входа в камеры смерти. Мужчины, женщины, дети, младенцы, одноногие – все до единого обнаженные, они прошли мимо нас. В углу стоял крупный эсэсовец. Глубоким сильным голосом он заявил этим несчастным: «С вами ничего не случится. Вам только нужно сделать глубокий вдох; это полезно для легких. Ингаляция необходима для того, чтобы предотвратить распространение инфекционных болезней. У нас здесь отличное дезинфекционное средство!» Когда его спросили, что с ними будет потом, он ответил: «Мужчинам, конечно, придется работать. Они будут строить дороги и дома. А женщинам работать необязательно. Но если кто-то вдруг захочет, то можно будет помогать кому-нибудь по дому или на кухне». И вновь эти бедолаги увидели проблеск надежды. Этого слабого лучика оказалось достаточно для того, чтобы они все без принуждения вошли в камеры смерти.

Хотя большинство из них все же понимали, что происходит: они учуяли запах и осознали, какая участь их ждет. Потом они поднялись по ступенькам… Узрите же эту картину: матери, прижимающие к груди младенцев – нагие, множество детей самых разных возрастов – тоже нагие. Они колеблются, но все же входят в газовые комнаты, как правило, в полном молчании, подталкиваемые теми, кто идет следом, и подгоняемые хлыстами эсэсовцев. Еврейка лет сорока с горящими углями глаз принялась осыпать эсэсовцев проклятиями за пролитую кровь своих детей. Ее пять раз ударили плеткой по лицу, – дело рук самого капитана Вирта, – и загнали в камеру. Многие молились на своих языках, другие вопрошали: «Кто подаст нам стакан воды перед смертью?»

Уже в камерах эсэсовцы начали сгонять людей все плотнее и плотнее друг к другу; капитан Вирт отдал им приказ: «Камеры набить битком».

Обнаженные люди наступали друг другу на ноги. От семисот до восьмисот людей оказались сбиты в кучу на площади двадцать пять квадратных метров: это сорок пять метров кубических! И тут двери закрылись!

В это время остальные эшелонцы – нагие – ждали своей очереди. Кто-то мне сказал: «Голышом, и зимой! Этого уже хватит, чтобы их убить». Последовал ответ: «Этого они и заслуживают!» И в тот самый момент я понял, почему это место носило название «Фонда Гекенхольта». Гекенхольтом звали мужчину, который отвечал за тот самый дизельный двигатель, выхлопные газы которого должны были вот-вот прикончить этих бедолаг в камерах. Унтершарфюрер Гекенхольт попытался запустить свой двигатель, но он никак не хотел заводиться! Подошел капитан Вирт. Он, очевидно, испугался, что я стал очевидцем этой неудачи. И да, действительно, я все видел и смиренно ждал. Мои часы с секундомером с точностью фиксировали происходящее. Прошло пятьдесят, потом семьдесят минут, но двигатель все не заводился! Люди ждали, запертые в газовых камерах, – и все без толку. Было слышно, как они плачут. «Прямо как в синагоге», – заметил профессор Пфанненштиль, штурмбаннфюрер СС и профессор кафедры общественного здоровья в Университете Марбурга-на-Лане, прижимая ухо к деревянной двери! Капитан Вирт, вне себя от ярости, одарил украинца, помогавшего Гекенхольту, одиннадцатью или двенадцатью ударами плети. Спустя два часа и сорок девять минут, – если верить моим часам, – дизельный двигатель наконец завелся. Все это время люди в четырех камерах, – четыре раза по 750 человек, четыре раза по сорок пять кубических метров, – были еще живы! Прошло еще двадцать пять минут. К этому времени, надо признать, многие из них уже были мертвы. Мы увидели это через маленькое окошко, когда свет электрической лампочки на мгновение озарил камеру изнутри.

Через двадцать восемь минут в живых осталось буквально несколько человек. Через тридцать две минуты все были мертвы!

А еврейские работники снаружи уже открывали деревянные двери. В качестве вознаграждения за этот кошмарный труд им пообещали свободу, а также скромный процент полученных ценных вещей и денежного фонда. Мертвецы остались стоять подобно статуям из камня. Места не хватало, чтобы упасть или хотя бы наклониться. Хотя они все и были мертвы, еще можно было различить среди них членов семей, которые держали друг друга за руки. Таких людей сложно было отделить друг от друга, чтобы освободить камеру для следующей порции несчастных. Тела бросали на улицу – посиневшие, мокрые от пота и мочи, с покрытыми экскрементами и менструальной кровью ногами. Глаз то и дело спотыкался о тела детей и совсем еще крошечных младенцев.

Но времени в обрез! Два десятка работников уже суетились, открывая рты мертвецов железными крюками: «С золотом налево, без золота – направо!»

Другие проверяли анальные отверстия и гениталии погибших, надеясь обнаружить деньги, бриллианты, золото или другие ценности. Зубные врачи, вооруженные долотом, вырывали золотые зубы, протезы и коронки.

Руководил всем капитан Вирт. Здесь он был в родной стихии. Он вручил мне огромную банку, доверху набитую зубами, и сказал: «Ты сам попробуй на вес, сколько здесь золота! А ведь это только со вчерашней и позавчерашней партий! Ни за что не поверишь, что мы здесь находим каждый день. Доллары, бриллианты, золото! Да ты сам погляди!»

Фотографии Эдвина Горака

Трупы узников, убитых в Дахау

Концентрационный лагерь Дахау

Крематорий в Дахау, полный костей сожженных узников

И он подвел меня к ювелиру, который отвечал за все эти ценные находки. Потом меня отвели к одному из директоров огромного магазина в Берлине, носившего название «Торговый дом Запада», и к низенькому мужчине, которого они заставили играть на скрипке. Оба стояли во главе еврейских рабочих групп. «Вот он – капитан Императорско-королевской армии Австрийской Империи, и у него есть немецкий железный крест первого класса», – поделился со мной гауптштурмбаннфюрер Обермайер.

Тела бросили в огромные сточные канавы размерами 100 x 20 x 12 метров, вырытые неподалеку от газовых камер.

Через несколько дней тела раздуются, и содержимое канавы поднимется на два-три метра из-за образующихся в процессе гниения газов. Еще через несколько дней процесс разбухания трупов прекратится, и они начнут распадаться. На следующий день канавы пополнили новыми телами, после чего засыпали слоем песка толщиной в десять сантиметров. Я слышал, что несколько позже в лагере соорудили решетчатый настил из рельсов и использовали его для сжигания тел, поливая их дизельным топливом и бензином, чтобы от них не осталось и следа.

В Белжеце и Треблинке никто не заботился о том, чтобы предпринять хоть какие-нибудь меры по подсчету точного количества убитых.

По правде говоря, в этих лагерях были уничтожены не только евреи, но и множество поляков и чехов, которые, по мнению нацистов, принадлежали к испорченным семьям. Имена большинства погибших неизвестны.

Комиссии так называемых «врачей» (которые на самом деле были лишь молодыми эсэсовцами в белых халатах) разъезжали в автомобилях с шофером по городам и деревням Польши и Чехословакии, отбирая стариков, туберкулезников и изможденных болезнями людей, чтобы впоследствии избавиться от них в газовых камерах. Эти люди были поляками и чехами третьей категории, которые не заслуживали жизни, будучи неспособными работать и приносить пользу.

Капитан полиции Вирт попросил меня не вносить никаких изменений в проекты газовых камер в Берлине и оставить все как есть. Я солгал (точно так же, как я поступал каждый раз), сказав, что во время транспортировки синильная кислота была испорчена и теперь представляла огромную опасность и что в связи с этим я вынужден захоронить ее запасы. Это было немедленно исполнено.

На следующий день мы отправились в Треблинку, находящуюся примерно в семидесяти пяти милях на северо-восток от Варшавы. Этот комплекс смерти едва ли чем-то отличался от того, что я увидел в Белжеце, однако оказался еще масштабнее. В Треблинке нас ждали восемь газовых камер и целые горы одежды и нижнего белья, высота которых доходила до тридцати пяти или даже сорока метров. В нашу «честь» был дан банкет, на который пришли все сотрудники этого учреждения.

Оберштурмбаннфюрер Пфанненштиль, профессор кафедры гигиены в Университете Марбурга-на-Лане, выступил с речью. «Работа, которую вы выполняете – это серьезный долг, дело необходимое и правильное». В личном разговоре со мной он говорил об этом лагере смерти, используя такие выражения как «прелесть этой работы» и «гуманистические идеалы», а потом, вновь обращаясь ко всем, сказал: «Видя перед собой тела всех этих евреев, осознаешь важность своего усердного труда!»[160]

Американская медицинская ассоциация предложила военному министру США назначить медицинским консультантом по делу врачей и экспертом-свидетелем со стороны обвинения всемирно известного доктора Эндрю К. Айви. Его показания в суде послужили ориентиром для формирования десяти пунктов Нюрнбергского кодекса, оговаривавшего ограничения для проведения медицинских экспериментах на людях.

Далее приводится выдержка из показаний Эндрю К. Айви, перекрестный допрос которого проводил адвокат защиты Роберт Серватиус.

Адвокат защиты Серватиус:

– Свидетель, представьте следующую ситуацию. Вы находитесь в городе, где бушует чума. Вы, будучи врачом, обладаете лекарством, с помощью которого можно чуму побороть. Однако сначала вам нужно провести на ком-то испытания этого лекарства. Ваш командир или, скажем, мэр этого города, приходит к вам и говорит: «У нас есть преступник, приговоренный к смерти. Спасите нас, проведя эксперимент на этом человеке». Что бы вы сделали? Выполнили бы его просьбу или отказались бы это делать?

Свидетель Айви:

– Я бы отказался выполнять эту просьбу, поскольку я не верю, что подобная ситуация служит оправданием для нарушения этических и моральных принципов. Именно для этого были приняты Гаагская и Женевская конвенция – чтобы превратить войну, совершенно варварское предприятие, в нечто чуть более человечное.

Адвокат защиты:

– Вы полагаете, что население такого города смогло бы понять ваши действия?

Свидетель:

– Они явно должны понимать, насколько важно придерживаться принципов медицинской этики в долговременной перспективе, а не применительно к нескольким годам.

Если это будет продолжаться на протяжении долгого времени, есть риск испортить и подвергнуть серьезной угрозе сам подход к сотворению добра. Если ученый-медик нарушит кодекс медицинской этики и скажет: «Убейте этого человека», чтобы сделать то, что ему кажется добрым делом, с течением времени такие случаи будут повторяться и в конце концов приведут к тому, что вера общественности в представителей врачебной профессии будет подорвана, а следовательно, сами представители врачебной профессии не смогут и дальше делать благие дела на пользу общества. Причина, по которой мы обязаны соблюдать огромную осторожность при использовании людей в качестве подопытных в медицинских экспериментов, заключается в том, что существует опасность испортить и подвергнуть серьезной угрозе наш подход к сотворению добра, заставив общественность воспротивиться этому подходу.

Адвокат защиты:

– Свидетель, вам не кажется, что такая идеалистическая позиция в определенной степени является позицией одного конкретного человека, противостоящего мнению общественности?

Свидетель:

– Нет, мне так не кажется. Именно поэтому вчера я зачитывал принципы медицинской этики и именно поэтому Американская медицинская ассоциация когда-то изъявила свое полное согласие с этими принципами. Именно поэтому эти принципы – этические принципы, регулирующие использование людей в качестве подопытных медицинских экспериментов, – в прошлом были практически едины в самых разных странах мира.

Адвокат защиты:

– В таком случае не кажется ли вам, что экстренное положение и нужда, в состоянии которых оказался этот воображаемый город, вынуждают нас пересмотреть такую позицию?

Свидетель:

– Нет, если речь идет об угрозе смерти людей в результате проведения испытаний нового препарата или лекарства.

Адвокат защиты:

– То есть вы придерживаетесь мнения, что необходимо сохранить жизнь этому заключенному даже в том случае, если в результате погибнет весь город?

Свидетель:

– Да. Для того, чтобы сохранить наш подход к сотворению добра.

Адвокат защиты:

– Как вы полагаете, можно ли считать добрым делом действия политика, если он позволит всему городу погибнуть ради сохранения этого принципа и сохранения жизни одного заключенного?

Свидетель:

– У политика, если только он не знаком с медициной и медицинской этикой, нет оснований для принятия такого решения.

Адвокат защиты:

– Но ведь как политик он обязан принять решение о том, что должно произойти. Должен ли он принудить врача к проведению эксперимента? Или он должен защитить врача от ярости большинства?

Свидетель:

– На этот вопрос невозможно дать ответ. Но я должен сказать, что во всем этом мире нет ни одного государства и ни одного политика, которые заставили бы меня провести медицинский эксперимент, который, по моему мнению, не является оправданным с моральной точки зрения.

Адвокат защиты:

– То есть вы, несмотря на приказ, не стали бы этот приказ выполнять и предпочли бы смерть мученика?

Свидетель:

– Верно. И я знаю, что тысячи людей в Соединенных Штатах поступили бы точно так же[161].

Далее я предлагаю читателю ознакомиться с показаниями Айви, данными им во время прямого допроса обвинителем Харди:

Обвинитель Харди:

– Итак, профессор Айви, до перерыва в заседании вы начали говорить о медицинской этике в Соединенных Штатах. Существуют ли там, помимо всего прочего, принципы и правила, установленные Американской медицинской ассоциацией?

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– На основе чего Американская медицинская ассоциация приняла эти правила?

Свидетель:

– Я предоставил ассоциации отчет об определенных экспериментах, которые проводились на людях, сопроводив его моими собственными умозаключениями о том, какими этическими принципами необходимо руководствоваться при использовании людей в качестве подопытных медицинских экспериментов. Я попросил Американскую медицинскую ассоциацию предоставить свою позицию касательно принципов медицинской этики, а также касательно использования людей в качестве подопытных медицинских экспериментов.

Обвинитель:

– Что ж, согласно этим принципам, проведение экспериментов на людях, прежде всего, подразумевает выполнение следующих требований: «Первое. Необходимо получить добровольное согласие лица, на котором планируется проведение такого эксперимента».

Свидетель:

– Да.

Обвинитель:

– «Второе. Риски, которые влечет за собой каждый такой эксперимент, необходимо предварительно исследовать путем проведения экспериментов на животных», а также «Третье. Эксперимент необходимо проводить под надлежащим медицинским контролем и в соответствии с надлежащими медицинскими практиками». Скажите, являются ли эти положения теми самыми принципами, которыми руководствуются все врачи и ученые Соединенных Штатов, прибегая к проведению экспериментов на людях?

Свидетель:

– Да. Они воплощают собой основные принципы использования людей в качестве подопытных медицинских экспериментов, утвержденные Американской медицинской ассоциацией.

В этот момент в допрос вмешался судья Себринг:

– Насколько принципы, которые вы только что изложили, соотносятся с принципами медицинской деятельности, принятыми в других цивилизованных странах?

Свидетель:

– По имеющимся у меня данным, они абсолютны идентичны. И именно этим я руководствовался, ссылаясь на принципы, изложенные в этом циркулярном письме имперского министра иностранных дел, датированном 28 февраля 1931 года, – чтобы продемонстрировать, что этические принципы проведения экспериментов на людях в Германии 1931 года [до прихода Гитлера к власти в 1933 году] были точно такими же, как те, о которых я только что говорил и которые были одобрены Палатой делегатов Американской медицинской ассоциации.

Обвинитель:

– Вам известно о проведении каких-либо экспериментов на территории Соединенных Штатов, где бы не соблюдались обозначенные вами требования?

Свидетель:

– Мне о таких экспериментах неизвестно.

Обвинитель:

– Доктор Айви, нуждаются ли медицинская наука и медицинские исследования в проведении экспериментах на людях?

Свидетель:

– Да, в ряде случаев.

Обвинитель:

– Такая необходимость возникает часто и приносит большую пользу человечеству, так?

Свидетель:

– Да. Именно так.

Обвинитель:

– По вашему мнению, может ли государство (например, Соединенные Штаты Америки) перенимать на себя обязательства врача перед своим пациентом или подопытным или это моральная обязанность исключительно самого врача или ученого?

Свидетель:

– Я не думаю, что государство может взять на себя моральную ответственность, которую врач несет перед своим пациентом или подопытным.

Обвинитель:

– Что лежит в основе такого суждения? Чем вы руководствуетесь?

Свидетель:

– В основе такого суждения лежат принципы этики и морали, обозначенные в клятве Гиппократа. Мне кажется вполне очевидным, что государство не может контролировать ежедневную деятельность врача, проверяя, насколько успешно такой врач несет связанную с этой деятельностью моральную ответственность. Эта моральная ответственность, которой медик руководствуется или, во всяком случае, должен руководствоваться во время исполнения своих обязанностей, находится у каждого врача на подкорке вместе с любой другой моральной ответственностью. И эти принципы ясно обозначены и изложены в клятве Гиппократа, которая должна быть знакома каждому врачу.

Обвинитель:

– Является ли клятва Гиппократа золотым правилом медиков на территории Соединенных Штатов и, если вы располагаете такой информацией, во всем остальном мире?

Свидетель:

– Клятва Гиппократа представляет собой золотое правило медицинской профессии. В ней обозначено, какое лечение хотел бы получить врач от другого врача в случае своей болезни, и как врачу следует относиться к своим пациентам или подопытным.

Обвинитель:

– Несколько ответчиков по этому делу отметили, что клятва Гиппократа уже устарела. Вы поддерживаете такую точку зрению?

Свидетель:

– Нет, не поддерживаю. Я считаю, что моральный долг, налагаемый на врача клятвой Гиппократа, необходим для дальнейшего существования медицинской науки и лечебного дела[162].

После вынесения Трибуналом решения по делу врачей были разработаны принципы проведения медицинских экспериментов над людьми, получившие название Нюрнбергского кодекса. Этот документ гласит:

«Благодаря огромному массиву собранных нами доказательств можно сделать вывод, что некоторые виды медицинских экспериментов на людях в целом отвечают этическим нормам медицинской профессии, но лишь в том случае, если их проведение ограничено соответствующими четко определенными рамками. Сторонники практики проведения экспериментов на людях аргументируют свою позицию тем, что результаты проведения таких экспериментов несут огромную пользу обществу, каковой невозможно достичь, прибегая к другим методам исследования. Однако все сходятся во мнении, что необходимо соблюдать определенные принципы, отвечающие требованиям морали, этики и законодательства.

1. Абсолютно необходимым условием проведения эксперимента на человеке является добровольное согласие последнего.

Это означает, что лицо, привлекаемое к участию в эксперименте в качестве подопытного, должно обладать дееспособностью и свободой выбора без вмешательства каких-либо элементов насилия, обмана, мошенничества, хитрости или других скрытых форм давления или принуждения; а также знаниями, достаточными для того, чтобы понять суть эксперимента и принять осознанное решение. Для соблюдения последнего условия необходимо, чтобы до принятия подопытным утвердительного решения относительно своего участия в том или ином эксперименте подопытного проинформировали о характере, продолжительности и цели данного эксперимента; о методах и способах его проведения; обо всех предполагаемых неудобствах и рисках, связанных с проведением эксперимента; и, наконец, о последствиях для физического или психического здоровья подопытного, к которым может привести участие в эксперименте.

Обязанность по оценке полученного согласия и ответственность за нее лежит на каждом из тех лиц, кто занимается организацией, руководством или непосредственным проведением эксперимента. Это личная обязанность и ответственность каждого такого лица, которые нельзя безнаказанно переложить на другое лицо.

2. Результаты эксперимента должны приносить пользу обществу, недостижимую в случае применения других методов или способов исследования; такой эксперимент не может носить случайный, необязательный по своей сути характер.

3. Эксперимент должен быть разработан на основе данных, полученных в результате проведения лабораторных исследований на животных, информации о течении исследуемого заболевания или иных изучаемых проблем. Проводить эксперимент необходимо таким образом, чтобы ожидаемые результаты оправдывали сам факт его проведения.

4. При проведении эксперимента необходимо избегать всех необязательных физических и психических страданий и травм подопытных.

5. Ни один эксперимент не должен проводиться в том случае, если еще до его начала есть основания предполагать возможность смерти или инвалидизирующей травмы подопытного; возможным исключением могут являться случаи, когда врачи-исследователи сами выступают в качестве подопытных при проведении своих экспериментов.

6. Степень риска, связанного с проведением эксперимента, никогда не должна превышать гуманистической важности проблемы, на решение которой направлен данный эксперимент.

7. Эксперименту должна предшествовать соответствующая подготовка и подбор надлежащего оборудования, необходимого для защиты подопытного даже от самых незначительных рисков получения травмы, лишения трудоспособности или смерти.

8. Правом на проведение экспериментов обладают только исследователи, отвечающие определенным критериям. На всех этапах проведения эксперимента те, кто его проводит или каким-либо иным образом в нем задействован, должны демонстрировать высшую степень профессионализма и аккуратности.

9. В ходе проведения эксперимента подопытный должен иметь возможность остановить этот эксперимент в любой момент по своему выбору, если, по мнению подопытного, его физическое или психическое состояние делает невозможным продолжение эксперимента.

10. В ходе проведения эксперимента исследователь, отвечающий за его проведение, должен быть готов остановить его на любой стадии в том случае, если профессиональные соображения, добросовестность и осторожность в суждениях, которые от него требуются, дают резонные основания полагать, что продолжение эксперимента может привести к нанесению травмы, инвалидности или смерти подопытного»[163].

Роберт Х. Джексон, главный обвинитель от США, в своем вступительном заявлении на процессе Международного военного трибунала против основных руководителей нацистской Германии сказал:

«Из-за некогда высокого положения ответчиков, скандальности их деяний, а также их поведения, провоцирующего отмщение, становится весьма сложно провести грань между потребностью в вынесении справедливого и выверенного наказания и бездумного призыва к отмщению, обусловленного жестокими страданиями, причиненными войной. Наша задача – сделать все, что в человеческих силах, чтобы провести грань между двумя этими крайностями.

Мы не должны забывать, что по протоколам судебного процесса, которым мы судим этих людей сегодня, история будет завтра судить нас самих»[164].

Именно эта мысль лежит в основе большинства соображений, на которые я ссылалась в этой книге. Я надеюсь, что в ходе истории эта мысль не будет забыта.

Первый военный трибунал был создан 25 октября 1946 года в соответствии с Правилами судопроизводства № 68, изданными по приказу американской военной администрации. В американской зоне оккупации Германии, в соответствии с Постановлением № 7 американской военной администрации, было учреждено сразу несколько военных трибуналов для расследования противозаконных действий, которые были признаны преступлениями законом № 10 Контрольного совета Германии[165].

Обвинительный акт был представлен 25 октября 1946 года и предъявлен каждому ответчику по делу на немецком языке 5 ноября 1946 года. Официальное предъявление обвинения ответчикам в суде состоялось 21 ноября 1946 года, при этом каждый ответчик отказался признать вину за предъявленные обвинения.

Сторона заявления начала представление доказательств 9 декабря 1946 года. Выдвижение версии стороны обвинения заняло 25 судебных дней. После этого начала представление доказательств сторона защиты, и это заняло еще 107 судебных дней. Представление доказательств завершилось к 3 июля 1947 года.

Слушания заключительных доводов обеих сторон начались 14 июля 1947 года, а личные заявления ответчиков были заслушаны 19 июля 1947 года, в последний день процесса.

Процесс по делу врачей шел 139 судебных дней и проводился на двух языках: английском и немецком. Со стороны обвинения выступили 32 свидетеля, а со стороны защиты выступили 53 свидетеля, включая 23 обвиняемых. Сторона обвинения представила 570 документальных доказательств, включая письменные заявления под присягой, отчеты и различные документы; сторона защиты представила 901 письменное доказательство. Таким образом, всего на процессе было рассмотрено 1471 письменное доказательство.

Каждого ответчика представлял на суде адвокат по его (или ее) собственному выбору. У каждого адвоката было право проводить перекрестный допрос свидетелей обвинения и предлагать к рассмотрению любые доказательства, имеющие доказательную ценность в соответствии с Постановлением № 7. Во время судебных заседаний консультации адвокатов с клиентами запрещались.

Полный стенографический отчет процесса по делу врачей можно найти в Библиотеке Конгресса США, Национальных архивах США, университетах и других местах.

Карл Брандт

«Не играет никакой роли, проводится ли эксперимент по воле или против воли подопытного. <…>

Значение имеет мотив – преданность своему сообществу… моральные принципы той или иной формы определяются приказом или повиновением».

Зигфрид Хандлозер

«Если и есть в этом мире хоть что-то, что может принести мне утешение, несмотря на перенесенные в течение последних месяцев моральные страдания, – так это осознание того, что на этом суде всему немецкому народу и всем людям в мире стало ясно, что серьезные обвинения, выдвинутые против медицинской службы вооруженных сил Германии, лишены каких бы то ни было оснований».

Пауль Росток

«На протяжении всей своей жизни я никогда не работал ни на одно государство и ни одну политическую партию Германии, а единственно лишь служил своим пациентам и на благо медицинской науки».

Оскар Шредер

«Что мне, обвиняемому, сказать в ответ на эти обвинения? <…> Не жажда славы и чести были смыслом работы всей моей жизни, а твердое намерение посвятить все мои знания и умения служению моему любимому Отечеству; помогать солдатам – как врач залечивать раны, возникшие в результате военных действий или на службе в мирное время – как врач для одного конкретного пациента и как начальник медицинской службы для всех тех войск, что находились на моем попечении».

Карл Генцкен

«Хотя здесь, в этом зале суда, уже упоминали мою отеческую заботу о 2500 врачей и 30 000 других сотрудников медицинской службы войск СС, я все равно считаю своим долгом выступить с этой трибуны от лица людей, которые в большинстве своем были порядочными и храбрыми врачами и медицинскими работниками. Я горжусь тем, что был их руководителем. Руководителем тех, кто приносил в жертву свою жизнь и платил кровью, неустанно стремясь помочь мне в построении медицинской службы войск СС и пережить гигантские потери в рядах наших товарищей на фронте. <…>

У меня есть только одна просьба и одно желание: чтобы наши бывшие противники осознали искреннюю преданность этих людей своим идеалам, чтобы они воздали должное этой преданности и вернули им веру в справедливость».

Карл Гебхардт

«Я знал о грядущих экспериментах на людях в моей области хирургии, приказ о проведении которых отдали государственные власти, но лишь потому, что я являлся ответственным и квалифицированным профессиональным хирургом. После получения приказа вопрос стоял уже не о предотвращении проведения этих экспериментов, а о методиках их проведения. <…>

Я и раньше сталкивался с критикой, даже со стороны зарубежных коллег, и не пытался держать ее в тайне. Но я также не чувствую ни малейшей вины за мои действия в качестве профессионального хирурга.

Я верю, что эта груда развалин – Германия – со всем ее растраченным понапрасну биологическим материалом не может себе позволить такую роскошь: допустить, чтобы эти талантливые молодые врачи сгинули в лагерях или в бездействии».

Курт Бломе

«Я не чувствую на своих плечах гнета вины, поскольку я никогда не совершал и не содействовал совершению преступлений против человечности».

Иоахим Мруговский

«Моя жизнь, мои поступки и мои намерения чисты. И потому сейчас, по окончании этого процесса, я могу провозгласить, что лично ни в чем не виновен».

Рудольф Брандт

«В соответствии с истиной я вновь повторяю то, что уже сказал со свидетельской трибуны: что я обладал общими сведениями о проведении экспериментов на людях; я уже не могу сказать, когда и каким именно образом мне стало это известно. Но одно лишь это обстоятельство не заслуживает вынесения смертного приговора, поскольку самому мне никогда не казалось, будто я принимал участие в совершении подобных преступлений, работая в качестве личного референта [в административном отделе]».

Гельмут Поппендик

«То, что мне было известно о проведении экспериментов в СС, как мне кажется, имеет столь же слабую связь с преступными деяниями, как и те самые эксперименты, о которых мне было известно из клинической практики еще до 1933 года. <…>

До этого суда эти эксперименты не вызывали у меня никаких вопросов. Я не подозревал ни о каких прегрешениях. Более того, я всегда был убежден, что все эксперименты на людях в государственных клиниках до 1933 года и в рамках СС в последние годы, информацию о которых доводили до моего сведения, были свидетельством добросовестных трудов серьезных ученых на благо человечества.

И точно так же до этого суда у меня не возникало никаких сомнений в этических основаниях этих экспериментов. Ввиду этого, после искреннего разговора с собственной совестью я не сумел найти ни намека на чувство вины и потому буду ждать вердикта трибунала с чистой и мирной совестью».

Вольфрам Зиверс

«Тот факт, что полностью осознавая последствия для меня и моей семьи, которых я ждал ежедневно, я посвятил свою жизнь противодействию, продолжал заниматься своим делом, никогда не падая духом, и не отрекся от него, – это единственная причина, по которой я оказался на скамье подсудимых. И потому я с нетерпением и с упованием буду ждать решения этого трибунала, поскольку я убежден, что я жил, преследуя благие цели и благими же целями руководствуясь, ради дела, которому я был на тот момент (и остаюсь по сей день) искренне предан».

Зигфрид Руфф

«Я и сегодня, после тщательного расследования моей совести, придерживаюсь мнения, что я никогда не погрешил против моего человеческого и врачебного долга».

Виктор Брак

«Все эти годы у меня не было никаких оснований для сомнений в том, что касается личности Гитлера. Следовательно, я верил и в законность декрета об эвтаназии, поскольку он исходил непосредственно от главы нашего государства. Государственные чиновники и врачи, которых на тот момент времени я считал компетентными, твердили, что эвтаназия всегда была научным достижением человечества и что эта процедура оправдана как с точки зрения морали, так и с точки зрения медицины. Поэтому я никогда не ставил под сомнение юридическую правомерность этого закона».

Вольфганг Ромберг

«Я стал свидетелем того, как члены трибунала благодаря тщательно проведенным допросам смогли пролить свет на произошедшее, и мне нечего добавить к заявлениям моего адвоката, поскольку они являются полностью достоверными».

Герман Беккер-Фрейзенг

«Несмотря на совершенно неуместные и полные желчи слухи, которыми люди, никак не связанные с происходящим, надеялись взять верх над объективностью этого судебного процесса, подобно острым шипам терновника, что терзают плоть, вердикт этого трибунала должен стать (и станет) единственным верным решением. Я с нетерпением жду вынесения этого вердикта, будучи твердо убежденным в том, что я сам никогда не отрекался от своего долга, который я несу перед человечеством как врач и как ученый, а еще – как солдат своего Отечества».

Герхард Розе

«Предмет предъявленных мне обвинений – мое отношение к экспериментам на людях, заказанных государством и реализованных другими немецкими учеными, специализирующимися на тифе и малярии. Деяния подобного характера не имеют ничего общего с политикой или идеологией. Они направлены на благо человечества. И при этом те же самые проблемы и нужды можно встретить в любой точке земного шара, вне зависимости от политической идеологии, – там, где людям приходится бороться с реальной угрозой эпидемии».

Георг Август Вельтц

«Мне нечего добавить к заявлению моего адвоката защиты. Я признателен Зигфриду Вилле за старания, приложенные во время выступлений в мою защиту».

Герта Оберхойзер

«Оказывая медицинскую помощь и уход, а также следуя установленным принципам медицинской деятельности, я, будучи женщиной на непростом посту, делала все от меня зависящее».

Вальдемар Ховен

«Мне больше нечего добавить к вчерашнему заявлению Ганса Гавлика. Здесь мне хотелось бы поблагодарить своего адвоката за серьезную помощь, которую он мне оказал».

Фотография предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Обвиняемый Конрад Шефер, штатный врач института авиационной медицины

Конрад Шефер

«Уважаемый трибунал! Поскольку я абсолютно не считаю себя виновным, мне больше нечего добавить к уже сказанному. Я прошу, чтобы меня оправдали; если это возможно, то до вынесения вердикта».

Вильгельм Байгльбек

«Мною никогда не руководили иные убеждения, кроме как убеждения врача и человека. Действительно проводившиеся эксперименты никогда не выходили за рамки того, что мог бы оправдать любой врач. Я считаю, что ни как человек, ни как врач я ни в чем не повинен».

Адольф Покорный

«С надеждой я жду вынесения вашего решения и здесь я тут же думаю о своих детях, которые вот уже несколько лет живут под защитой союзной державы и которые ни за что не поверят, что их отец, после всего, что ему пришлось пережить, мог бы стать нарушителем прав человека».

Фриц Фигер

«За всю свою жизнь я никогда не руководствовался эгоистичными принципами, и мною никогда не двигали низменные инстинкты. По этой причине я не чувствую за собой никакой вины. Я вел себя так, как подобает солдату, и, будучи солдатом, я готов нести ответственность. Тем не менее мне и в голову не придет жаловаться на то, что я родился немцем»[166].

Приговоры – 20 июля 1947 года

Нацистским врачам было предъявлено обвинение по четырем пунктам:

Пункт 1 – общий умысел и заговор по совершению военных преступлений и преступлений против человечности.

Пункт 2 – участие в военных преступлениях.

Пункт 3 – совершение преступлений против человечности, жестокое и безжалостное отношение, пытки, садистские и прочие бесчеловечные деяния.

Пункт 4 – членство в организации, известной под аббревиатурой «СС» и объявленной Международным военным трибуналом преступной.

Четверо врачей (Карл Брандт, Карл Гебхардт, Иоахим Мруговский и Вальдемар Ховен) были в судебном порядке признаны виновными и приговорены к смерти через повешение. Они получили обвинение по пунктам обвинения 2, 3 и 4.

Трое чиновников (Рудольф Брандт, Вольфрам Зиверс и Виктор Брак) тоже были в судебном порядке признаны виновными и приговорены к смерти через повешение. Они получили обвинение по пунктам обвинения 2, 3 и 4.

Зигфрид Хандлозер, Оскар Шредер и Герхард Розе были в судебном порядке признаны виновными по пунктам обвинения 2 и 3. Все они были приговорены к пожизненному заключению.

Карл Генцкен и Фриц Фишер были в судебном порядке признаны виновными по пунктам обвинения 2, 3 и 4 и приговорены к пожизненному заключению.

Гельмут Поппендик был в судебном порядке признан виновным по пункту обвинения 4 и приговорен к десяти годам тюремного заключения.

Герман Беккер-Фрейзенг и Герта Оберхойзер были в судебном порядке признаны виновными по пунктам обвинения 2 и 3. Оба были приговорены к двадцати годам тюремного заключения.

Вильгельм Байгльбек был в судебном порядке признан виновным по пунктам обвинения 2 и 3. Он был приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения.

Пауль Росток, Конрад Шефер, Курт Бломе, Зигфрид Руфф, Ганс Вольфганг Ромберг, Георг Август Вельтц и Адольф Покорный были в судебном порядке оправданы по всем пунктам обвинения и освобождены из-под стражи после роспуска трибунала[167].

Обжалования и приведение приговоров в исполнение

Статья 15 Постановления № 7 американской военной администрации содержит положения, согласно которым решения суда являются окончательными и обжалованию не подлежат[168].

Статья 17 содержит положения, согласно которым начальник военной администрации наделяется полномочиями смягчать, сокращать или вносить иные изменения в вынесенные приговоры, не имея при этом полномочий повышать строгость наказания. Все шестнадцать ответчиков, признанные трибуналом виновными, подали ходатайства о помиловании начальнику военной администрации американской зоны оккупации.

Все осужденные ответчики, за исключением Поппендика, подали ходатайства Верховному суду США о выпуске приказа о доставлении в суд содержащихся под стражей лиц для выяснения правомерности их содержания под стражей, а также о выпуске приказа о запрещении производства по делу или приказа, согласно которому процесс будет признан недействительным, а ответчики будут отпущены на свободу.

За исключением Беккера-Фрейзенга, все ответчики подали апелляционные жалобы военному министру США.

22 ноября 1947 года начальник американской военной администрации утвердил вынесенные приговоры.

Верховный суд США отклонил выдачу приказа о доставлении в суд содержащихся под стражей лиц для выяснения правомерности их содержания под стражей 16 февраля 1948 года. Приговоры были приведены в исполнение 2 июня 1948 года в Ландсбергской тюрьме (Бавария).

Перед казнью 2 июня 1948 года Карл Брандт сказал: «Мне не стыдно стоять на этом эшафоте. Я служил своему Отечеству, как делали и многие другие до меня».

Иоахим Мруговский перед казнью заявил:

«Я умру как немецкий солдат, приговор которому вынес враг, осознавая, что я никогда не совершал преступлений, в которых меня обвиняют».

Ни один из обвиняемых не продемонстрировал ни толики раскаяния. Во время процесса меня до глубины души поразили зловещие, хладнокровные и жесткие лица этих врачей и чиновников. Часто во время дачи показаний на их лицах было написано отвращение, и они буквально выплевывали оправдания и отрицали свою вину.

После приведения приговоров в исполнение дело № 1 – Нюрнбергский процесс по делу врачей – было закрыто.

* * *

Остаток своей жизни я буду пытаться прийти в себя после всего, что мне довелось услышать и записать по делу, которое «не подлежит забвению».

Нюрнбергский процесс по делу нацистских врачей – это история о массовых нарушениях основных прав человека и человеческого достоинства, о безразличии к злу, о людях, которые все знали, но хранили молчание, и о главах государств, которые предпочли отвернуться от происходящего. Слишком многие церковные деятели не решались выступить против происходящего из страха за собственную жизнь. Многие из отважных священнослужителей, которые все-таки это сделали, были задержаны и отправлены в концентрационный лагерь Дахау, располагавшийся к северо-западу от Мюнхена. Это было место сбора для более 2 770 католических священников и членов религиозных орденов, представителей протестантской и православной церквей, а также мусульманских священнослужителей. Восемьсот шестьдесят польских священников погибли. Гибель трехсот из них наступила в результате проведения медицинских экспериментов или пыток[169].

Хотя неприязнь по отношению к евреям на почве культурных различий была обычным явлением, западноевропейские епископы все-таки пытались их спасти. «Многие епископы полагали, что перед лицом жестокости нацистского режима католики могут добиться большего, укрывая у себя хотя бы горстку гонимых евреев вместо того, чтобы открыто возражать против их массового убийства. <…> Ряд епископов, вероятно, не побоялся бы открытого противостояния, если бы так же поступил Папа Пий II (или если бы он призвал их к этому)[170].

Я не была ни жертвой, ни непосредственным свидетелем нацистских зверств, но, будучи судебным стенографистом, я слово в слово записывала истории, слетавшие с языка свидетелей и жертв, выступавших на Нюрнбергском процессе. Впервые я об этом подумала, когда услышала, как Петер, Пол и Мэри поют песню «Витает в воздухе» (Blowing in the Wind).

В песне Боба Дилана были такие слова: «Сколько раз человек может отворачиваться, притворяясь, будто бы ничего не видит?»

В оригинале: “Yes, and how many times can a man turn his head and pretend that he just doesn’t see?”

Я не смогла бы ответить лучше, чем известный немецкий пастор исповедующей церкви[171], Мартин Нимеллер. Он сказал:

«Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Потом они пришли за евреями, и я молчал, я же не еврей. Потом они пришли за членами профсоюза, и я молчал, я же не член профсоюза. Потом они пришли за католиками, и я молчал, я же протестант. А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать[172].

12 апреля 1945 года генерал Дуайт Дэвид Эйзенхауэр, Верховный главнокомандующий экспедиционными войсками союзников в Европе, в своем письме начальнику штаба армии США, генералу Джорджу Кэтлетту Маршаллу, написал следующие строки, рассказывая про свой визит в Ордруф, исправительно-трудовой и концентрационный лагерь – один из тех, что были освобождены американскими войсками:

«То, что я видел, не подлежит описанию… Наглядные и устные свидетельства голода, жестокости и скотства были столь сокрушительны, что я испытал приступ тошноты.

В одну из комнат, где грудой лежало двадцать или тридцать нагих мужчин, умерших от голода, Джордж Паттон даже входить отказался. Он сказал, что его стошнит, если он туда войдет.

Я намеренно туда приехал, чтобы получить возможность давать показания непосредственного свидетеля, если вдруг когда-нибудь в будущем у кого-то появится тяга относить подозрения в этих зверствах на счет «пропаганды»[173].

И именно это сейчас происходит в мире, по мере того как в разных странах получает распространение гнусная идея об отрицании Холокоста.

Разве могла столь кошмарная история произойти в современном цивилизованном обществе? Что стало столь благодатной почвой, в которую посеяли семена массового истребления людей? В предисловии к этой книге данные вопросы поднимает Фредрик Абрамс, доктор медицинских наук и директор Консультационной комиссии по клинической этике штата Колорадо. Эти вопросы – одна из причин, по которым я решилась на написание этой книги, ориентированной на широкую публику.

Я хочу предостеречь своих читателей от нетерпимости, ненависти и зла, что порождают безразличие.

Мой годовой контракт, заключенный с Военным министерством США, истекал 1 ноября 1947 года. Я донесла до сведения начальства (из числа военных и гражданских), что хочу вернуться домой. Я с трудом справлялась с эмоциями после всех тех кошмарных историй, которые мне довелось услышать от выживших жертв и свидетелей, после всего того, что я увидела на немецких кинопленках и фотоснимках, принятых на процесс в качестве документальных свидетельств.

Я была не единственной, кому хотелось сбежать домой. Впервые мне стало ясно, почему такое огромное количество стенографистов, адвокатов, переводчиков, лингвистов и других работников уехали из Нюрнберга сразу после окончания процесса по делу главных руководителей нацистской Германии.

Военные не могли предоставить мне место на самолете или корабле, которые шли из Европы в Соединенные Штаты, из-за русской коммунистической угрозы, зарождавшейся в Берлине.

После окончания Второй мировой войны Германию поделили на четыре зоны оккупации, которые управлялись четырьмя державами-победительницами. Такая ситуация должна была продолжаться вплоть до того момента, как в Германии установится режим демократии, после чего оккупационные войска обязались покинуть территорию страны.

Берлин тоже оказался разделен. Поскольку Соединенные Штаты начали отправлять членов семей военнослужащих – детей и взрослых – из Берлина обратно в Штаты, эвакуация требовала огромного количества единиц транспорта, которых уже не хватало для других целей. Так начался один из первых кризисов холодной войны.

Поскольку не в моих силах было что-то изменить, я вернулась к работе и стала трудиться над следующими процессами. Оставалось еще одиннадцать процессов: какие-то уже находились в работе, какие-то должны были начаться в ближайшее время. Два или даже три судебных дела могли идти одновременно.

Всем нам теперь приходилось жить и работать в постоянной тревоге. Мы не знали, что будет происходить в Берлине дальше.

Прошли выходные по случаю Дня благодарения, и нам удалось немного отвлечься от мучившей нас неизвестности. Я постоянно проверяла, не появилась ли возможность уехать домой – на военном самолете или корабле – но тщетно.

В выходной день 17 февраля 1948 года около дюжины стенографистов и несколько солдат, работавших в нашем офисе, а также пара устных переводчиков и представителей прессы получили приказ отправиться на выходные в Прагу (Чехословакия) на автобусе, предоставленном армией США. Прага была моим любимым городом. Ее дружелюбные и приветливые жители, красивые ночные заведения и ресторанчики, располагавшиеся в подвалах, помогли нам забыть о зале судебных заседаний. Мы словно оказались в другом мире. Когда улицы наверху погружались во тьму, а лавки закрывались на ночь, не верилось, что под землей скрываются столь прекрасные, тихие и умиротворяющие места. По ресторану бродили музыканты, исполнявшие чудесную классическую музыку. Ужин начинался около десяти часов вечера. В своих номерах мы оказывались не раньше двух часов ночи. Ничто не предвещало того, что случится всего через неделю.

Когда в воскресенье мы вернулись в Нюрнберг, кто-то уже начал подумывать о том, чтобы снова съездить в Прагу на следующих выходных. У меня сохранилось около трехсот долларов в чешской валюте, которые я не успела обменять. Я все еще их храню. Но на следующие выходные я слегла с простудой, а мои друзья отправились в поездку, чтобы пережить пугающие, вошедшие в историю дни.

В Нюрнберге до нас дошли новости, что чешские коммунисты ночью захватили министерства и правительства.

Когда мои коллеги проснулись в Праге на следующее утро, на каждом углу стояли пулеметы. Их арестовали, задержав на двадцать четыре часа и подвергнув допросам.

После вмешательства американских военных их наконец отпустили, и они вернулись в Нюрнберг на армейском автобусе. Как мне хотелось быть рядом!

29 февраля 1949 года руководители коммунистической партии в Чехословакии под командованием премьер-министра Клемента Готвальда захватили власть над страной[174].

Коммунисты закрыли границу между Чехословакией и Германией, и поехать в Прагу мы больше не могли. Мы наблюдали за отчаянием и болью чешских дипломатов и работников, которые трудились над оставшимися процессами вместе с нами. Некоторые из них приняли решение не возвращаться домой к своим семьям, потому что в таком случае им пришлось бы жить под коммунистическим режимом. Они стали вынужденными мигрантами.

Этот коммунистический переворот в Чехословакии привел к усилению мер безопасности в Нюрнберге. Мы с тревогой ждали, что же случится в Берлине дальше.

Наши сомнения разрешились 24 апреля, когда Советский Союз начал блокаду Берлина, пытаясь вытеснить из города союзников. Были перекрыты железнодорожные и автомобильные пути, ведущие из советской зоны оккупации в западную часть города, запрещены все поставки союзникам. Все предпринимаемые Советским Союзом действия усугубляли атмосферу разворачивающейся холодной войны.

Хотя авиаперевозки не были запрещены, советские истребители штурмовали американские самолеты, доставляющие продукты питания и все необходимое союзникам и жителям Берлина. 25 июня блокада усилилась. Русские начали перехватывать баржи из Гамбурга, запретили поставки угля и почти прекратили электроснабжение.

В ответ союзники полностью запретили поставки продовольствия в советский сектор, а также закрыли поставки угля и стали. К 28 февраля 1949 года (шел восьмой месяц авиаснабжения Западного Берлина продовольствием) в Западный Берлин был доставлен миллион тонн грузов благодаря так называемому «воздушному мосту» через советскую блокаду. Этот мост обеспечивал два с половиной миллиона людей, запертых в Западном Берлине, продовольствием и топливом. Блокада была снята 12 мая 1949 года после переговоров с Нью-Йорком под эгидой Организации Объединенных Наций. На авиаснабжение союзники потратили два миллиона долларов, а в авиакатастрофах погибли пятьдесят пять человек[175].

Все это время я неоднократно пыталась попасть домой на военных самолетах – как, впрочем, и многие другие.

Я твердо решила найти способ выбраться из Европы, даже если мне придется сильно потратиться на путь домой. Я добралась до Парижа, а потом и до Брюсселя, где выяснила, что ни на кораблях, ни на самолетах, покидавших Европу, не было ни одного свободного места. Меня включили в списки ожидания вместе с откомандированными в эти города людьми. В конце концов меня вызвали и сообщили, что для меня есть место на трансатлантическом лайнере «Юнайтед Стейтс», который отправлялся из Гавра (Франция). Я самостоятельно купила билет за четыреста долларов: в 1948 году это была огромная сумма, даже для путешествия через океан (хотя позже я отправила правительству США счет, и мне компенсировали эти затраты!).

Мне выдали все необходимые документы, после чего я отправилась обратно в Париж, а оттуда – в Гавр. Я взошла на борт лайнера, и в первую неделю мая 1948 года мы поплыли домой. Одиннадцать дней спустя я оказалась в Нью-Йорке. На борту корабля находились сотни чехов – множество из них были беженцами-евреями. Так я стала свидетельницей самой драматичной сцены в моей жизни: все они упали на колени, разразившись рыданиями, когда лайнер «Юнайтед Стейтс» вошел в Нью-Йоркскую бухту и нашим глазам предстала Статуя Свободы.

Шел 1948 год. Я только что вернулась в Соединенные Штаты из разбомбленной, истерзанной войной и бездыханной страны. Девятнадцать месяцев я прожила в домах без отопления и горячей воды, пила только хлорированную воду и постоянно находилась в условиях серьезнейших военных мер безопасности. В Нюрнберге Соединенные Штаты все еще судили нацистских преступников. После моего возвращения домой пройдет еще больше года, прежде чем эти процессы подойдут к концу.

Они отказывались поверить, что эти процессы, а также все фотографические, заснятые на пленку и письменные документы, представленные в качестве доказательств, не были подделкой, частью грандиозного надувательства. Их приглашали прийти на процесс и занять место в зале судебных заседаний в специальной части, отведенной для посетителей, чтобы увидеть и услышать свидетельства того, что их предводители сотворили со своей страной и своим народом. Большинство из них не явилось ни на один процесс, и суду они предпочитали не верить.

Я ненадолго осталась в Нью-Йорке с друзьями. В Америке почти ничего не напоминало о том, что всего три года назад, в 1945 году, закончилась длительная и жестокая война. Казалось, совсем немногие знают о том, что в этот самый момент продолжались процессы над военными преступниками. Меня совершенно обескуражила такая смена приоритетов по сравнению с моей жизнью в Нюрнберге.

Улицы Нью-Йорка были наводнены людьми, которые в спешке уворачивались от шумного транспорта. Постоянно слышались гудки машин. Отовсюду, куда бы я ни шла, на меня смотрели яркие, мерцающие неоновые вывески. Они манили меня, уговаривая зайти в кинотеатры, на выставки, в магазины, рестораны, отели и всевозможные заведения, крупные и мелкие. Все вокруг меня было полной противоположностью скудной и ограниченной жизни, которую я вела совсем недавно. Мне почти хотелось развернуться и пойти куда-нибудь обратно – хоть куда! – в любое тихое и спокойное место, где я смогла бы обдумать то, откуда я вернулась и куда мне идти теперь.

В это время меня начали мучить ужасные кошмары. В них я все время пыталась сбежать из концентрационного лагеря вместе с четырьмя или пятью маленькими детьми, сделав подкоп под оградой с колючей проволокой. Я пыталась убедить детей не шуметь, потому что иначе их услышит нацистский охранник, который шагал туда-сюда прямо над нашими головами, вооруженный винтовкой с примкнутым штыком.

А потом я вспоминала о детях: что же с ними? Они так хорошо себя вели. Они были как мышки. Но как громко стучали их маленькие сердечки! В руках у меня была какая-то маленькая лампа, и я то и дело пыталась разглядеть свет в конце тоннеля.

После этих кошмаров, начавшихся вскоре после возвращения в Америку, я вдруг осознала, насколько сильно на меня повлияли все те ужасы, которые день за днем, месяц за месяцем я записывала со слов свидетелей в стенографический отчет. Я ведь только что вернулась из места, где мне приходилось слушать историю о том, что из себя представляло «окончательное решение еврейского вопроса», предложенное Гитлером и обличенное во время Нюрнбергских процессов.

Это были тщательно спланированные зло и ненависть беспрецедентных масштабов, сотворенные представителями современного цивилизованного общества одного со мной происхождения. А ведь Германия произвела на свет столь великолепных писателей, композиторов и ученых, в числе которых были Иоганн Вольфганг Гете, Иммануил Кант, Иоганн Себастьян Бах, Рихард Вагнер (любимчик Гитлера), Вильгельм Конрад Рентген и Альберт Эйнштейн.

Адольф Гитлер не был невменяемым. Он полностью осознавал масштаб совершенных им преступлений. Наша человечность прочно связана с теми шестью миллионами евреев и миллионами людей других национальностей, которые стали жертвами Холокоста общим числом в одиннадцать миллионов погубленных жизней. Эту цифру не так-то просто осмыслить, пока своими глазами не увидишь, скажем, копию приказов об умерщвлении 14 000 людей за один-единственный день в лагере смерти Треблинка на территории Польши.

Кошмары, которые начали меня преследовать в 1948 году, всегда были одними и теми же. Они вторгались в мой сон на протяжении трех с лишним лет – примерно до 1951 года. Мне пришлось как-то двигаться дальше. Я вышла замуж за служащего военной полиции армии США, который отвечал за нескольких главных руководителей нацисткой Германии, преданных суду, и моя жизнь продолжалась уже в новом качестве: в качестве жены военного и в качестве судебной стенографистки на военных базах, где мне приходилось вести стенографические отчеты во время судебных заседаний. По прошествии некоторого времени у нас родились двое сыновей, а в 1956 году мы переехали в Денвер. Я получила официальную лицензию окружного суда, в котором проработала до 1972 года.

В 1969 году ко мне впервые обратился главный стенографист Сената США Чарльз Дрешер, предложив мне должность официального стенографиста заседаний Сената. Приняв его предложение, я стала бы первой женщиной-стенографисткой в Сенате. На протяжении последующих трех лет я брала краткие отпуска за свой счет, покидая привычный денверский суд с благословения судьи. Во время отпуска я отправлялась в Вашингтон, округ Колумбия, чтобы вести стенографические отчеты заседаний вместе с другими стенографистами Сената, а также проходила обучение профессии парламентского стенографиста.

Всю первую неделю июня я провела в зале судебных заседаний денверского окружного суда, работая на суде присяжных. В какой-то момент в зал вошел судебный секретарь и положил на стол судьи Роберта Кингсли записку. В этот момент один из адвокатов допрашивал свидетеля. Судья прервал заседание и сказал:

– Дамы и господа, сейчас мы с вами сделаем небольшой перерыв. Спикер Палаты представителей США, Карл Берт Альберт, сейчас на телефоне. Он желает поговорить с Вивьен.

Это объявление всех очень удивило. Во всяком случае, меня точно. Понадобилось три года, чтобы должность стенографиста наконец освободилась, и в итоге мне предложили работу не в Сенате, как предполагалось в самом начале, а в Палате представителей. Я сказала спикеру Карлу Альберту, что действительно заинтересована в этой работе. Он спросил, успею ли я приехать в Вашингтон к полудню следующего дня, чтобы принять присягу, а потом вернуться в Денвер, чтобы надлежащим образом предупредить о своем уходе.

В июне 1972 я переехала в город Маклин, штат Вирджиния, став одной из восьми парламентских стенографистов по государственной деятельности. Главным результатом нашей работы стал «Отчет Конгресса». Всего в нашей команде были две женщины и четверо мужчин.

Мне казалось, что только сами евреи в течение тридцати лет после случившегося занимались увековечением памяти погибших. Я никак не могла понять, почему так происходит. Я благодарила Господа Бога, что каждый год они отмечают день памяти жертв Холокоста в своих синагогах, школах и общественных центрах. Они не могли допустить, чтобы это позорное пятно на истории исчезло или забылось. Но где же были все остальные? Где были христиане? Мы ведь должны были оберегать память не только шести миллионов евреев, погибших в результате этого геноцида, спонсируемого государством, но и пяти миллионов жертв Холокоста, которые евреями не были. Я никак не могла выбросить это из головы.

Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированной нацистами Польши и один из главных руководителей нацистской Германии, которых предали суду и которым предъявил обвинения Международный военный трибунал, непосредственно перед своим повешением в Нюрнберге заявил: «Пройдет тысяча лет, но эта вина все еще будет оставаться на совести Германии»[176].

В 1978 году произошло сразу два значимых события. Первое – создание минисериала под названием «Холокост», который показывали по государственному телевидению на протяжении четырех вечеров подряд. Сразу несколько членов конгресса попросили меня посмотреть этот сериал и потом обсудить его вместе с ними. Я посмотрела то, что показывали в первый вечер: пылающую синагогу, плотно набитую еврейскими мужчинами, женщинами и детьми. И тогда ко мне вернулся первобытный ужас моих кошмаров: я снова увидела тот сон, что приходил ко мне за тридцать лет до этого. Сон, в котором я пыталась сбежать из концлагеря вместе с маленькими детьми по прорытому тоннелю. Охранник-нацист, вооруженный все той же винтовкой с примкнутым штыком, шагал туда-сюда по ограде с колючей проволокой прямо над нашими головами. Смогу ли когда-то увидеть свет в конце тоннеля? Я не смогла смотреть сериал дальше. Мои друзья, коллеги и представители конгресса – как иудеи, так и иноверцы, – рассказывали, что их совершенно потрясло увиденное и услышанное.

Еще одно значимое событие произошло 1 ноября 1978 года, когда я все еще работала в конгрессе. Президент Джимми Картер учредил Президентскую комиссию по Холокосту, назначив ее председателем Эли Визеля, знаменитого писателя и общественного деятеля, пережившего концентрационный лагерь Бухенвальд.

2 апреля 1979 года президент Картер сделал официальное объявление, провозгласив 28 и 29 апреля 1979 года «Днями памяти жертв Холокоста», и попросил граждан Соединенных Штатов «отпраздновать мрачную годовщину освобождения концлагеря Дахау вооруженными силами США 28 и 29 апреля 1945 года»[177].

Джимми Картер пожимает руку Вивьен Шпиц перед обращением к Конгрессу США с речью, которую она будет стенографировать

24 апреля 1979 года в ротонде Капитолия США в Вашингтоне, округ Колумбия, Конгресс США провел первую Национальную гражданскую церемонию в честь Дней памяти. Президент Картер и Эли Визель произнесли трогательные речи. Поскольку мне довелось побывать судебным стенографистом на Нюрнбергских процессах, а на момент проведения церемонии я была действующим стенографистом заседаний Конгресса, я получила приглашение на эту церемонию. И была счастлива там присутствовать.

Дни памяти

23 сентября 1980 года я вела стенографический отчет резолюции Палаты представителей № 8081 – законопроекта, учреждавшего Мемориальный совет Холокоста США. В совет входило шестьдесят членов с правом голоса, назначаемых президентом. Возглавлял совет Эли Визель.

Совет должен был определить приемлемые способы ежегодного увековечения памяти жертв Холокоста гражданским населением в рамках Дней памяти.

На совет была возложена обязанность оказывать финансовую и любую другую поддержку празднеств, посвященных Дням памяти, на территории Соединенных Штатов Америки. Кроме того, в задачи совета входило проектирование, строительство и мониторинг деятельности постоянно действующего мемориального музея жертв Холокоста. В рамках этого законопроекта также учреждались образовательный фонд и Комитет по совести, призванные помочь в заблаговременном предупреждении об угрозе геноцида в любой точке земного шара. Помимо всего вышеперечисленного, в законопроекте также оговаривалось, что каждый год Дни памяти жертв Холокоста будут проводиться в течение одной недели, которая будет отмечена национальными гражданскими праздниками на всей территории Соединенных Штатов.

Наконец-то! Все свершилось. А в 1982 году губернатор Колорадо Ричард Ламм открыл первую гражданскую церемонию в честь Дней памяти жертв Холокоста в Колорадо.

Встреча с пресс-секретарем Гитлера

В 1976 году (год двухсотлетия независимости США) исполнилось двадцать восемь лет со дня моего возвращения из Нюрнберга. Национальная ассоциация судебных стенографистов проводила съезд в Вашингтоне, округ Колумбия, чтобы отметить свое семидесятипятилетие, а заодно и двухсотлетие нашей страны. Поскольку на тот момент я уже работала в Конгрессе, ассоциация попросила меня стать председателем съезда, участие в котором готовились принять около девятисот судебных стенографистов из Соединенных Штатов и из-за рубежа. Особые приглашения получили стенографисты из четырнадцати зарубежных стран, в том числе и из Германии. В итоге на съезде были представлены все страны, стенографисты из которых получили приглашения ассоциации. Поездки некоторых стенографистов финансировались правительствами их стран.

В июле, незадолго до съезда, когда я еще работала в Конгрессе США, в моем офисе внезапно появился Хайнц Лоренц, судебный стенографист немецкого Бундестага. Он искал именно меня. Он представился, говоря на безупречном на английском, и произвел на меня впечатление дружелюбного и легкого в общении человека. Я была несколько ошарашена. Мы вспомнили свою встречу в 1972 году, когда ежегодный съезд ассоциации проходил в Денвере. Поскольку в тот раз я была председателем комитета съезда и к тому же должна была вернуться к своей новой работе в Конгрессе, мы совсем не успели тогда побеседовать. К потенциальной встрече со стенографистами из Германии я относилась с некоторым беспокойством.

Хотя я понимала, что Лоренцу явно было известно о моей работе на Нюрнбергских процессах, он ни словом об этом не обмолвился. Я тоже не стала ничего говорить. Мы не затрагивали эту тему. После этого я часто терзалась вопросом, почему же во время наших частых дружеских бесед в 1976 году я ни разу не спросила его, чем он занимался во время войны. Служил ли он в армии Германии? В военно-воздушных силах? На флоте? Работал ли он секретарем у нацистских высших чинов?

Я никак не могла заставить себя спросить, был ли Хайнц одним из нацистских штурмовиков или, может быть, работал в каком-нибудь концентрационном лагере? Я боялась того, что он может ответить. В конце концов, мы с ассоциацией пригласили его быть нашим гостем вместе с его коллегой-стенографисткой Гизелой Майер и другими стенографистами из Германии. Ради сохранения собственного душевного равновесия я давно вычеркнула из памяти историю всех тех ужасов.

После того как я провела ему впечатляющую экскурсию по Палате представителей и Сенату США, мы обсудили отличия в парламентских системах наших государств и различные методы судебной стенографии, – ручную и машинную – которые использовались для стенографии заседаний. По его просьбе я договорилась о том, чтобы он выступил на нашем съезде с речью по этому вопросу.

Хайнц и Гизела в конце концов поженились и еще дважды приезжали в Штаты на наши съезды судебных стенографистов. Я всегда была рада их видеть – точно так же, как и мои коллеги. Мы с удовольствием беседовали на самые разные темы и обсуждали проблемы, вызывающие общее беспокойство. Но мы никогда не касались темы Нюрнбергских процессов или жизни в нацистской Германии во время войны.

И только после смерти Лоренца в конце 1980-х годов его вдова Гизела призналась, что во время войны Хайнц был одним из пресс-секретарей Гитлера и журналистом.

Лоренц стал одним из тех, кто покинул бункер фюрера последним – 29 апреля 1945 года, за день до самоубийства Гитлера.

Меня и моих коллег потрясли эти сведения. Как же мне хотелось, чтобы я узнала обо всем раньше, чтобы у меня была возможность поговорить обо всем с самим Хайнцем. Согласно словам Гизелы, он боялся, что, если мы обо всем узнаем, то подвергнем его остракизму (особенно с учетом того, что я работала на Нюрнбергском процессе по делу врачей).

В апреле 1988 года, вскоре после смерти Лоренца, немецкий судебный стенографист Герхард Херргезель написал статью под заголовком «Стенографисты в штабе Гитлера» («Reporting at Hitler’s Headquarters»), опубликованную в Национальном журнале судебных стенографистов и затем с разрешения автора переизданную в газете «Новая стенографическая практика» («Neue Stenographische Praxis»). В своей статье Херргезель написал о том, что он сам, а также Лоренц и их коллега по фамилии Хааген были тремя стенографистами, находившимися в бункере с Гитлером в конце войны. Всего в бункере скрывалось несколько сотен подчиненных фюрера. В задачи стенографистов входило ведение отчета последних совещаний вплоть до самоубийства Гитлера 30 апреля 1945 года. Херргезель и Хааген покинули бункер 22 или 23 апреля, и стенографировать три заключительных совещания остался только Хайнц Лоренц. Последнее совещание состоялось 29 апреля.

Херргезель заявляет, что Лоренцу удалось сбежать из бункера, пока русские наверху бомбили Тиргартен и Канцелярию. Многие из тех, кто пытался ускользнуть в это же самое время, погибли в бомбардировке. Лоренцу удалось прорваться через русский фронт, после чего он попал к интернировавшим его британцам.

Вдова Лоренца, Гизела, сообщила, что вшила стенографические записи в подкладку гражданского костюма своего мужа, но во время интернирования они были обнаружены, и его заставили делать их расшифровку в Эзельхайде, лагере для интернированных. Секретная разведывательная служба Великобритании отправила расшифровку записей в Англию. Гизела также рассказала, что с Лоренцем связывались журналисты из Германии и других стран с просьбой дать им интервью и поделиться, что же содержалось в его отчете, но он каждый раз давал им отказ. Спустя много лет немецкий журнал «Шпигель» (Der Spiegel) заполучил заветную копию этих отчетов «из частной собственности» и опубликовал их текст в выпуске от 10 января 1966 года.

Последние тактические совещания Гитлера стали достоянием общественности в том виде, как их задокументировал Лоренц, находясь в бункере фюрера.

Я прочитала книгу Уильяма Л. Ширера под названием «Взлет и падение Третьего Рейха» вскоре после ее публикации в 1960 году. После того как я узнала об истинной роли Хайнца Лоренца в гитлеровском Рейхе – роли стенографиста и журналиста, прикрепленного к Министерству народного просвещения и пропаганды – я достала книгу Ширера с полки и пролистала до последней главы под названием «Последние дни», чтобы перечитать сцену из бункера. Ниже приводится отрывок из этой главы:

«Политическое завещание», как он назвал его, делится на две части. Первая представляет собой обращение к потомкам, где он возложил всю ответственность за миллионы погибших на полях сражений и в разбомбленных городах на евреев. Во второй части «политического завещания» рассматривается вопрос о преемнике. «На пороге смерти я изгоняю из партии бывшего рейхсмаршала Германа Геринга и лишаю его всех прав, которые предоставлялись ему декретом от 20 июня 1941 года. Вместо него я назначаю адмирала Деница президентом Рейха и верховным главнокомандующим вооруженными силами». После этого Гитлер продиктовал свое личное завещание.

В Берлине забрезжил рассвет, вот только солнце заслонял дым битвы. В электрическом свете бункера предстояло сделать еще многое.

Самым важным оставался вопрос: как пронести завещание Гитлера через линии расположившегося неподалеку русского фронта, чтобы доставить его гранд-адмиралу Карлу Деницу и остальным, а также сохранить для потомков.

Выбрали трех курьеров, которые должны были вынести наружу копии бесценных документов: это были майор Вилли Йоханнмайер, личный адъютант Гитлера; Вильгельм Цандер, офицер СС и личный референт Мартина Бормана; а также Хайнц Лоренц, сотрудник Министерства народного просвещения и пропаганды, который за день до этого принес ошеломляющие новости о предательстве Гиммлера»[178].

Допрос адмирала Карла Деница во Дворце правосудия 17 апреля 1947 года после того, как его приговорили к десяти годам лишения свободы. Этот снимок был сделан через несколько секунд после того, как Дениц, заметив неугодное ему присутствие фотографа, назвал допрашивающих его лиц «американскими скотами». Слева направо: адмирал Карл Дениц, устный переводчик Фриц Кауфман (частично закрыт на снимке), устный переводчик Фред Триделл, судья Майкл А. Масманно, судебная стенографистка Вивьен Шпиц.

Йоханнмайер должен был доставить свою копию фельдмаршалу Фердинанду Шернеру. Копии Цандера и Лоренца должны были оказаться в руках Деница. Трое мужчин покинули бункер в полдень 29 апреля 1945 года, за день до того, как Гитлер совершил самоубийство.

Во время попытки пробраться через русский фронт они разделились. Лоренц попал в руки британцам, которые его задержали и интернировали. Он никогда ничего не писал о том, что ему пришлось пережить во время нацистского режима, и о своей жизни в послевоенной Германии. И здесь кроется история, подробности которой мы, возможно, так никогда и не узнаем.

Прошло много лет с тех пор, как я избавилась от своих кошмаров, которые вновь начали преследовать меня после попытки посмотреть мини-сериал «Холокост». После 1978 года я уложила все воспоминания об ужасах Нюрнбергского процесса по делу врачей в герметичный ящик и задвинула на самую дальнюю полку памяти, решительно настроенная на то, чтобы продолжать вести спокойную жизнь.

Но эти меры предосторожности не помогли, и ящик оглушительно взорвался в 1987 году, когда я прочитала новости в газете «Дэнвер Пост» (The Denver Post). Сообщалось, что преподавательница немецкой словесности, рассказывая своим ученикам о Холокосте, назвала его «псевдохолокостом»![179] То есть уничтожение нацистами одиннадцати миллионов людей, евреев и не только, во время Второй мировой войны – это вымысел?

В «Дэнвер Пост» сообщалось, что после использования термина «псевдохолокост» преподавательница была смещена с должности главы департамента языковых дисциплин. Она подала жалобу, но школьный округ отказался принимать решение третейского судьи от июля 1988 года, согласно которому ее должны были восстановить в должности. После этого, в мае 1990 года, преподавательница обратилась в суд с иском против округа средних школ Ороры, утверждая, что школьный округ лишил ее академических свобод. Она пыталась доказать, что, используя слово «псевдохолокост», она учит своих учеников критическому мышлению, и обвинила округ в нарушении условий ее трудового договора и цензурировании, что также нарушает ее академические свободы как преподавателя.

Далее я прочитала, что она заявила следующее: «Я только выразила свое мнение о том, что в Холокосте не все так однозначно». В ее иске было указано, что школьный округ заставляет ее излагать «исключительно взгляды большинства», тем самым игнорируя ее «право на свободу выражения мнений и право на академическую свободу»[180].

Вот ее точные слова: «Для кого-то это Холокост, а для кого-то – псевдохолокост»[181].

Мой приятель, переживший лагерь смерти Освенцим и тоже проживавший в Денвере, сказал:

Псевдохолокост! Я была вне себя от ярости и так распалилась, что тут же достала все расшифровки, судебные материалы и оригинальные фотографии журналистов, которые я привезла из Нюрнберга и все эти годы хранила в коробках подальше от собственных глаз. На основе этих документов я составила лекцию и презентацию, с которыми выступаю вот уже более пятнадцати лет. В презентации показываю тридцать слайдов со снятыми на пленку зверствами нацистских врачей. В своей речи я, прежде всего, руководствуюсь основными правами человека и человеческого достоинства, отличиями между добром и злом, а также рассуждаю о том, что может произойти, если мы будем безмолвными наблюдателями, которые ничего не предпринимают, когда зло вползает в нашу жизнь.

За период с 1987 по 2004 год я провела презентации в тридцати девяти штатах, а также в Канаде и Сингапуре, выступив перед сорока с лишним тысячами людей в юридических вузах, ассоциациях адвокатов, колледжах, университетах, больницах, синагогах, католических и протестантских церквях, средних и старших школах, ассоциациях судебных стенографистов, военных и ветеранских организациях, профессиональных группах, а также в группах выживших жертв Холокоста и освободителей концентрационных лагерей. У меня никогда не было агента, и я никогда не занималась саморекламой. Обо мне узнавали благодаря сарафанному радио, и точно так же я вдруг нашла свое призвание.

В 1987 году меня пригласили стать членом комитета Института памяти о Холокосте в Центре еврейских исследований при Университете Денвера. Я также стала докладчиком лектория этого Института.

В 1990 году я дала интервью двадцати трем государственным радиоканалам по всей стране, от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. Я также множество раз давала интервью по телевидению и для американских газет.

7 мая 1990 года Эли Визель – знаменитый лауреат Нобелевской премии мира, писатель и лектор, переживший концентрационный лагерь Бухенвальд, – давал лекцию в Университете Денвера на тему «Нравственное ли мы общество?» Будучи членом комитета Института памяти о Холокосте при этом университете, я получила приглашение на его выступление. Книга Эли Визеля «Ночь» произвела на меня очень тягостное впечатление невыразимого ужаса, и мне захотелось непременно познакомиться с этим человеком. С выжившим. В прошлый раз я была близка к этому знакомству 24 апреля 1979 года, когда меня как единственного стенографиста Конгресса, которому довелось работать на Нюрнбергских процессах, пригласили на Национальную гражданскую церемонию в честь Дней памяти жертв Холокоста, проводившуюся в ротонде Капитолия США в Вашингтоне, округ Колумбия, когда президент Картер удостоил Эли Визеля чести стать председателем Президентской комиссии по Холокосту.

Моя приятельница, Поли Броуди, одна из спонсоров мероприятия в Университете Денвера, пригласила меня на VIP-встречу с Эли Визелем, запланированную после его лекции. Мы с ней ждали в конце очереди из людей, которые хотели с ним познакомиться и немного поболтать. Когда мы наконец подобрались ближе, Поли представила меня, сказав:

– Эли, хочу вас познакомить с самой юной судебной стенографисткой Нюрнберских процессов, Вивьен Шпиц.

Я протянула руку для рукопожатия. Он крепко за нее ухватился и, устремив на меня свой глубокий взгляд, сказал лишь:

– О! О! О!

Затем я рассказала ему, что была в ротонде Капитолия 24 апреля 1979 года, на том мероприятии, посвященном памяти жертв Холокоста, куда Визель привел своего маленького сынишку. Этот комментарий вызвал у Эли Визеля усмешку, и он поделился, что ему пришлось знатно потрудиться, чтобы убедить сына не кривляться. После этого мы с ним немного побеседовали. И пусть разговор вышел кратким, он не стал от этого менее значимым.

В декабре 1995 года мне позвонил Гэри Лабелл, преподаватель по исследованиям Холокоста старшей школы в пригороде Денвера. Он пригласил меня поучаствовать в записи видеоинтервью для Фонда исторических видеоматериалов «Шоа» Стивена Спилберга в Лос-Анджелесе. Сам он уехал в Лос-Анджелес, чтобы пройти обучение на интервьюера, работающего с жертвами и свидетелями Холокоста для известной программы Спилберга, цель которой заключалась в сохранении свидетельских показаний. По приглашению Лабелла я несколько раз выступала с лекциями для учеников старшей школы. А однажды я беседовала с преподавателями по исследованиям Холокоста в рамках организованного Лабеллом курса повышения квалификации.

Для меня было честью получить звание свидетеля, который заслуживает того, чтобы его рассказ сохранился для потомков. Три видеокассеты с моим интервью хранятся в фонде «Шоа» в Лос-Анджелесе.

29 апреля 2004 года я получила личное письмо от Стивена Спилберга, в котором он благодарил меня за готовность вспомнить, пересказать и записать события прошлого. В 2004 году фонд «Шоа» отметил десятую годовщину с момента начала проведения интервью с жертвами и свидетелями Холокоста. Этот юбилей ознаменовал собой успех грандиозного архива, который на данный момент насчитывает более пятидесяти двух тысяч записей разговоров с жертвами, свидетелями и освободителями из самых разных точек земного шара.

В июле 1997 года я провела презентацию для Ассоциации адвокатов и судей округа Эль Пасо штата Колорадо в отеле «Антлерс», расположенном в городе Колорадо-Спрингс. Незадолго до начала нашего завтрака мы вместе с президентом ассоциации просматривали программу, когда к нам подошел один из адвокатов и сообщил, что в вестибюле отеля кто-то выдает пропагандистские листовки всем, кто регистрируется на мероприятие. В этот самый момент к нам приблизился энергичный мужчина с широкой улыбкой на лице, вручил мне трехстраничный буклет и спросил, знакома ли я с их Институтом пересмотра истории. Этот институт находился в городе Ньюпорт-Бич, штат Калифорния, неподалеку от Лонг-Бича.

Я взглянула на заголовок буклета и сказала:

– Я очень хорошо знакома с вашим институтом, но вот здесь у вас указан неверный заголовок. Он должен гласить: «Институт пересмотра истории и отрицания Холокоста».

После этого мужчина немедленно озлобился и вызвал меня на дебаты на тему Нюрнбергских процессов и Холокоста. Потрясенная, я ответила:

– Я не только не собираюсь с вами дискутировать, но и не удостою вас чести получить ответ ни на один вопрос. Мне больше нечего вам сказать.

Один из адвокатов, родителей которого кремировали в печах Освенцима, уведомил охрану отеля, и в помещение вошли сотрудники службы безопасности. Человек, который бросил мне вызов, отошел к столу в дальней части зала и, как только я закончила свою презентацию, встал и быстро ушел.

У меня сохранился его буклет. В нем на трех страницах было изложено шестьдесят шесть пунктов, которые ставили под сомнение подлинность Холокоста и достоверность Нюрнбергских процессов.

На Институт пересмотра истории также ссылается Дебора Эстер Липштадт, профессор Университета Эмори в Атланте, в восьмой главе своей замечательной книги «Отрицание Холокоста: усиление атаки на правду и память» («Denying the Holocaust – The Growing Assault on Truth and Memory»).

6 февраля 1999 года я проводила презентацию в гостинице «Хилтон» в Лонг-Биче для одной профессиональной организации. В газете «Лос-Анджелес Таймс» (Los Angeles Times) грядущую презентацию здорово разрекламировали незадолго до самого события, в результате чего «Хилтон» сообщил о телефонных звонках от людей, представлявшихся историками и просивших проинформировать их о точном времени и месте проведения презентации. Когда сотрудники гостиницы информировали звонящих о том, что мою презентацию заказала частная профессиональная организация и что это будет мероприятие закрытого характера, они требовали, чтобы им тоже разрешили его посетить. Представляете? Требовали!

Сотрудники «Хилтона» попросили президента ассоциации позвонить мне в Денвер и предложить зарегистрироваться по прибытии под вымышленным именем, сообщив, что они набирают дополнительных сотрудников охранной службы. Я приехала в Лонг-Бич в пятницу, зарегистрировалась под вымышленным именем, а в субботу уже читала лекцию для аудитории из более двухсот человек, приехавших со всей Калифорнии. После этого я отвечала на вопросы аудитории.

Внезапно двери, ведущие в вестибюль, резко распахнулись, и вооруженный сотрудник службы безопасности с револьвером у бедра поднялся ко мне на трибуну и тихо, но настоятельно сказал:

– Я должен немедленно увести вас с трибуны.

Я услышала какую-то суматоху в вестибюле и поняла, что происходит что-то серьезное. Не думаю, что люди, которые задавали мне вопросы после лекции, осознали, что что-то пошло не так.

Ни слова не говоря собравшимся, я сразу же проследовала за сотрудником службы безопасности. Мы вышли из зала через дверь прямо за трибуной и прошли к лифту напротив вестибюля. Охранник провел меня в подвал, а потом через кухню гостиницы к главному лифту. После этого я поднялась в свой номер на десятом этаже. Я сообщила охраннику, что собиралась поужинать со своими приятелями-стенографистами. Но он заявил:

– Не покидайте свой номер, не уведомив меня.

Он сообщил мне, что в вестибюле собрались люди, которые требовали, чтобы их пустили на презентацию. Сотрудники гостиницы попросили собравшихся удалиться, но они отказались.

В августе 1999 года со мной связались Майкл Кэри, продюсер телеканала CNN в Лос-Анджелесе, и корреспондент Энн Макдермотт, чтобы в течение нескольких дней организовать со мной встречу у меня дома. Они заметили публичное освещение моей презентации в «Лос-Анджелес Таймс». Сотрудники CNN прилетели в Денвер вместе со своим оператором. Они пришли ко мне домой и взяли полуторачасовое интервью. Наша беседа вышла в эфир 18 августа и была доступна для просмотра из любой точки мира в течение нескольких дней с комментариями Энн Макдермотт.

В течение последующей недели мне позвонил корреспондент англоязычного новостного агентства в Тегеране (Исламская Республика Иран) и спросил, не желаю ли я записать интервью с человеком, который утверждает, что Холокоста никогда не было и что все это было выдумкой.

Еще через пару дней мне позвонили из новостного агентства в Вене (Австрия). Этот звонок оказался куда приятнее и в итоге вылился в получасовое интервью, которое синхронно переводили на немецкий, албанский, сербский, боснийский и хорватский языки. Интервью получилось замечательным.

В апреле 2001 ныне покойный актер театра и кино Тони Рэндалл спродюсировал постановку «Нюрнбергского процесса» Эбби Манна на бродвейской сцене в Нью-Йорке. В то время Рэндалл занимал пост президента Национального театра Нью-Йорка. Сценарий Манна был посвящен рассказу о суде над четырьмя главными нацистскими судьями, которые отступились от профессиональной независимости и позволили судебной системе принять политический характер во имя национализма гитлеровской эпохи. Это было дело № 3 в последующих Нюрнберских процессах, процесс по делу нацистских судей.

Мне в Денвер позвонил Генри Корн, нью-йоркский адвокат, который приглашал меня читать лекцию в синагоге Ларчмонта в 2000 году. Генри сказал мне, что Тони Рэндалл обратился к нему с вопросом, остался ли в живых кто-то из стенографистов Нюрнбергских процессов. Корн ответил ему: «Я как раз знаю того, кто тебе нужен».

Я договорилась о проведении еще одной презентации в синагоге Ларчмонта за неделю до той даты, когда меня хотел увидеть на бродвейской сцене Тони Рэндалл. Марлен Варшавски Яхалом, директор по образованию Американского общества поддержки «Яд ва-Шем», договорилась о моем появлении на постановке в воскресенье 22 апреля 2001 года на сцене бродвейского театра «Лонгакр», где я и встретилась с Тони Рэндаллом. В программе вечера помимо меня был и профессор Харри Райхер, ведущий эксперт по международному праву, и наши имена красовались на программке спектакля.

После представления зрителей пригласили остаться, чтобы послушать наши короткие выступления и задать свои вопросы. Сама постановка была исполнена виртуозно и собрала полный зал.

После окончания представления на сцене выставили ряд кресел. Мы с профессором Райхером оказались в самом центре. Рядом с нами на сцене сидели все актеры, включая звезд Максимилиана Шелла и Джорджа Гриззарда.

Тони Рэндалл следил за беседой. К тому времени как я закончила отвечать на очень глубокие вопросы, я уже дала сжатую версию своей подготовленной речи. Вопросов могло быть и больше, но рано или поздно нам пришлось бы завершить мероприятие.

После этого Тони Рэндалл пригласил меня на вечеринку для актерского состава в нью-йоркский «Клуб актеров». Он лично провел для меня экскурсию по комнатам, в которых поселились образцы масляной живописи, изображавшие популярных бродвейских звезд, начиная с Хелен Хейс и Бэрриморов и заканчивая звездами, которые только недавно зажглись на бродвейском небосклоне. После ужина ко мне подошли несколько актеров, чтобы поговорить о моей жизни в Нюрнберге. Этот вечер запомнится мне надолго. А когда я вернулась в Денвер, мне прислали огромную картонную афишу с фасада театра, на которой было написано: «Вивьен – от Тони Рэндалла». Все остальные актеры, участвовавшие в постановке, тоже оставили на афише свои подписи.

В свете непрерывно ведущихся судебных процессов по расследованию военных преступлений в Гааге и в других местах, а также судов, которые в будущем непременно развернутся против военных преступников в Ираке и других странах этого, полного бесконечного геноцида и массовых убийств мира, можно сделать вывод, что нарушение основных прав человека и человеческого достоинства происходит и по сей день.

Мы не прислушиваемся к словам Джорджа Сантаяны, который предупреждал: «Тот, кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь». Все, что случилось с нами, – лишь пролог.

Прошлое превратилось в настоящее, поскольку разные народы приняли решение не вспоминать. Но все народы должны учиться на уроках прошлого и учить этим урокам друг друга, чтобы построить более человечный мир, где будут царствовать свобода и справедливость. Справедливость и мир невозможны без свободы.

У меня открылись глаза на правду сразу после событий моей юности. Мне было сложно постичь ту глубину зла, на которую были способны опуститься обычные немцы. Будучи судебным стенографистом, за плечами которого на сегодняшний день более сорока лет опыта, я ни разу не встречала ответчиков, которых обвиняли бы в преступлениях более серьезных, чем на Нюрнбергских процессах.

Я никак не могла поверить в заявления обычных немцев о том, что они не поддерживали и не помогали своим военным силам, ничего не зная ни о лагерях, ни о крематориях.

В 1966 году, через двадцать лет после окончания Нюрнбергского процесса по делу главных руководителей нацистской Германии перед Международным военным трибуналом, в Берлине поставили пьесу «Дознание». Один из героев пьесы говорит: «Каждому из шести тысяч сотрудников лагерной администрации было все известно, и каждый на своем посту делал все от него зависящее для того, чтобы система работала. Каждый начальник эшелона, каждый стрелочник, каждый служащий станции, которые имели дело с транспортировкой людей, знали, что происходит в лагере. Каждая телеграфистка и машинистка, передававшая или печатавшая приказы о депортации, знали об этом. Каждый отдельный чиновник в сотнях и тысячах учреждений, связанных с лагерем, знал, что там творится»[182].

В июле 2004 года во время очередного интервью корреспондент из Мэриленда спросил меня:

– Какое впечатление на вас произвели сидящие на скамье подсудимых врачи? Был ли очевиден затаившийся в них порок? Или они казались вам обычными людьми, которые вполне могли бы быть вашими соседями, продавцами в бакалейной лавке, или водителями машины, стоящей в соседнем ряду?

Чтобы ответить на этот вопрос, можете обратиться к фотографиям каждого из двадцати трех обвиняемых, представленные в этой книге.

В этой книге я писала о мимолетных видениях за дверью зала судебных заседаний, которых не найти в обезличенном официальном стенографическом отчете Нюрнбергского процесса по делу врачей, который я помогала составлять. Тем, кто не работал на этих уникальных процессах и при этом писал о них, никогда не понять, что это такое – слышать голоса и видеть перед собой жертв и свидетелей, когда они подавали голос из-за свидетельской трибуны. Им никогда не понять, что это такое – вести отчет о подобных жестокостях. Обескураживающая безжалостность, которую я описываю, не случайна и уж точно не является продуктом художественного вымысла. Насколько же порочными и злыми мы, представители человеческого вида, можем быть в глубине души?

Рождаясь сегодня, мы обретаем дар, который воспринимаем как должное. Нас не станут арестовывать, бить дубинкой, истязать пытками или истреблять только из-за нашей расы, религии или политических взглядов. Рождаясь свободными, со свободой воли, записанной в нашу историю, мы инстинктивно понимаем, чем хорошее отличается от плохого. Но каждый из нас должен вести свою личную войну против подчинения злу, лишенному морали и нравственности и не знающему буквы закона. Своим умением нести ответственность за свои поступки мы обязаны всему человеческому роду.

Но в чем же вина безмолвного наблюдателя? Хватит ли обычным людям смелости стать спасителями, подвергая угрозе собственную безопасность, а порой и рискуя потерять жизнь? Как оказалось – да.

Среди многих героев-спасителей нацистской эпохи были христиане, которые рисковали собственной жизнью, пряча в своих домах еврейских детей, которых им поручили родители перед отправкой в концентрационные лагеря и лагеря смерти.

Я испытываю благоговейный трепет перед неукротимым духом, который продемонстрировали знакомые мне люди из денверского сообщества и со всей страны, пережившие медицинские эксперименты и нацистские лагеря.

Как международный оратор на тему Нюрнбергского процесса по делу нацистских врачей, своей миссией я вижу повышение осведомленности. Для этого я провожу просветительскую работу и заставляю людей задуматься. Мы не должны забывать жестокое прошлое – войну и геноцид – двадцатого века, вслед за которым уже вступил в свои права век двадцать первый. Мы не должны позволить порокам беспрепятственно господствовать среди нас.

В двадцать первом веке это грязное пятно на истории человечества ставит перед нами довольно провокационные вопросы. Уменьшаются ли шансы целого поколения, воспитанного на телевизионном и кинематографическом насилии и насилии видеоигр, стать блюстителями добра? Окажется ли это поколение еще более безразличным ко злу, чем наши общие предки в нацистской Германии?

На самом первом Нюрнбергском процессе над главными руководителями нацистской Германии перед Международным военным трибуналом судья Роберт Х. Джексон сказал: «Злодеяния, которые мы стремимся осудить и наказать, были так просчитаны, настолько пагубны и разрушительны, что цивилизация не сможет закрыть на них глаза, ибо она не сможет пережить их повторения»[183].

Первый военный трибунал Нюрнбергского процесса по делу врачей заседал 139 раз.

Обвинительный акт был представлен 25 октября 1946 года.

Обвинительный акт был предъявлен каждому ответчику по делу 5 ноября 1946 года.

Официальное предъявление обвинения в суде состоялось 21 ноября 1946 года.

Вступительное заявление со стороны обвинения было сделано 9 декабря 1946 года.

Вступительное заявление со стороны защиты было сделано 29 января 1947 года.

Заключительное заявление со стороны обвинения было сделано 14 июля 1947 года.

Заключительное заявление со стороны защиты было сделано с 14 по 18 июля 1947 года.

Допрос свидетелей, вызванных стороной защиты, занял 25 дней судебного присутствия.

Допрос свидетелей, вызванных стороной защиты, занял 107 дней судебного присутствия.

Сторона обвинения представила 570 письменных доказательств.

Сторона защиты представила 901 письменное доказательство.

Со стороны обвинения выступали 32 свидетеля.

Со стороны защиты выступали 30 свидетелей и все обвиняемые.

Сторона обвинения представила 49 письменных заявлений, данных под присягой.

Сторона защиты представила 535 письменных заявлений, данных под присягой.

Решение было вынесено 19 августа 1947 года.

Приговоры были вынесены 20 августа 1947 года: четыре врача и трое чиновников были приговорены к смерти через повешение, пять человек были приговорены к пожизненному заключению, двое – к двадцати годам лишения свободы, один – к пятнадцати годам лишения свободы и еще один – к десяти годам лишения свободы. Семь человек были признаны невиновными и освобождены от ответственности.

Военный губернатор Американской зоны оккупации Германии утвердил вынесенные приговоры 25 ноября 1947 года.

Приказ Верховного суда Соединенных Штатов Америки, отклонивший предписание о доставлении в суд содержащихся под стражей лиц для выяснения правомерности их содержания под стражей, был издан с занесением в производство 16 февраля 1948 года.

После завершения своей работы в должности стенографистки на Нюрнбергском процессе по делу нацистских врачей я пятьдесят лет откладывала написание этой книги. Находясь в первых рядах, я услышала истории выживших из их собственных уст, и эти истории сильно повлияли на всю мою последующую жизнь. Мне хотелось оставить весь этот ужас в прошлом.

Потрясение, которое я испытала, впервые столкнувшись с идеей отрицания Холокоста в 1987 году, заставило меня осознать, что я должна наконец открыто рассказать всю правду, должна выступить против этих злокозненных заявлениях о «псевдохолокосте». Мне уже удалось достучаться до более чем сорока тысяч людей во многих странах мира. На тот момент я еще не думала о создании книги. Однако каждый раз, стоило мне появиться на каком-либо мероприятии, включая десятки разговорных телевизионных шоу, радиопередач и интервью с различными журналистами, меня спрашивали, нет ли у меня книги. После серьезных стычек с отрицателями Холокоста в 1997 и 1999 годах я наконец приступила к ее созданию.

Я выражаю особую признательность всем людям, кто вдохновлял меня, направлял, подталкивал к действию и оказывал мне всяческую поддержку на этом тернистом пути.

Уильям Сильверс, клинический профессор центра медицинских наук Университета Колорадо, в конце 1980-х годов работал вместе со мной над созданием Института памяти о Холокосте в Центре еврейских исследований при Университете Денвера. С тех самых пор и по настоящее время он рассказывает мне об университетских конференциях в Колорадо с разбором клинических случаев из Нюрнбергского процесса по делу врачей, а также подсказывает, какие нам нужно извлечь уроки из прошлого. Фредрик Р. Абрамс, выдающийся специалист по этике, любезно согласился написать предисловие к этой книге. Мишель Рейндерс, один из спасителей, написал мне свою историю для страниц раздела «Посвящение».

Тереза и Пол Мессингеры помогли мне организовать множество площадок для лекций. Мы с ними проработали двенадцать лет на Конкурсе искусства и писательства имени Анны Франк, где Тереза была председателем.

Бригадный генерал ВВС США (в отставке) Джозеф Р. Альби, в 1993 году организовал самую первую из множества последующих лекций для офицеров и курсантов Академии ВВС США.

Профессор Фрэнсис Пилч, доктор философии, продолжил читать мои лекции в академии и за последние несколько лет обеспечил несколько новых площадок для моих выступлений.

Марлен Варшавски Яхалом, доктор философии и директор по образованию Американского общества поддержки «Яд ва-Шем», договорилась о проведении моих лекций в Нью-Йорке.

Нью-Йоркский адвокат Генри Корн два года подряд составлял мне плотный график выступлений на самых различных площадках. Также по просьбе покойного Тони Рэндалла он обеспечил мое появление на бродвейской сцене в 2001 году после окончания спродюсированного Рэндаллом представления «Нюрнбергский процесс».

Джон Цеч, декан колледжа «Роки Маунтин» в Биллинге, штат Монтана, организовал совместную лекцию для студентов колледжа и Университета штата Монтана. Директор колледжа «Роки Маунтин» Артур Генри Дерозье-младший присудил мне награду «За выдающиеся заслуги».

Судья Лесли Дж. Джонсон, директор Судейского колледжа штата Миссисипи в Джексоне, устроил несколько презентаций для судебных стенографистов Миссисипи. После него мои лекции продолжила бронировать и профессор Джанис Келлум Баундс из Университета Миссисипи.

Национальная ассоциация судебных стенографистов удостоила меня чести стать главным докладчиком на съездах стенографистов в Нью-Йорке, Бостоне и Финиксе, на которых собирались тысячи человек – чем я и занималась более шестнадцати лет. Гэри Креймер, научный сотрудник Академии профессиональных стенографистов из пригородного района Лос-Анжелеса Чатсворта, штат Калифорния, поддержал вручение мне премии за гуманистическую деятельность от Национальной ассоциации судебных стенографистов, первую за 106-летнюю историю существования этой организации. Ассоциация судебных стенографистов штата Колорадо несколько раз вручала мне различные награды.

Бывший президент Национальной ассоциации судебных стенографистов Уильям К. Оливер, доктор философии, два года подряд организовывал мои лекции в Нортвудском университете Далласа, на других площадках Далласа, а также в Литл-Роке, штат Арканзас.

Действительный член Академии профессиональных стенографистов Х. Аллен Беновиц из Майами несколько лет помогал мне в организации презентаций, в результате чего Еврейская федерация Большого Майами в 1996 году вручила мне премию за гуманистическую деятельность. Я в долгу перед всеми стенографистами Штатов, а также перед канадскими ассоциациями, которые приглашали меня читать лекции.

Кантор Бёрди Беккер из еврейской организации «Бней-Брит» в Колорадо организовала мои лекции для межконфессиональной программы, а также на съезде членов организации «Бней-Брит» Западного региона США. Я благодарна всем раввинам синагог в Колорадо, в других штатах и в Сингапуре, позволившим мне обратиться с речью к их прихожанам. Я очень признательна денверской синагоге «Бет Джозеф» и Лиге дружбе Америки и Израиля, которые также вручили мне премии за гуманистическую деятельность. Помимо этого, я хотела бы выразить благодарность католическим и протестантским пасторам, которые дали мне возможность выступить в своих церквях. Я благодарна Его Высокопреосвященству Чарльзу Джозефу Шапью, архиепископу Денвера, за то, что он позволил мне высказаться с точки зрения католика на семинаре, посвященном диалогу между католиками и иудеями.

Профессор Майкл Файер, доктор философии, одаренный писатель и научный сотрудник программы «Фулбрайт», организовал мою лекцию в Иезуитском университете «Маркетт» в Милуоки. Это было знаменательное событие, поскольку в университете как раз проводились мероприятия в честь годовщины Хрустальной ночи (также известной как Ночь разбитых витрин) 9 ноября 1938 года, с которой началось скоординированное политическое преследование и уничтожение европейских евреев.

Профессор Дэн Клейтон из Университета Реджис в Денвер последние четыре года занимался организацией моих лекций для сотрудников, студентов и широкой публики в рамках постоянных семинаров на тему Второй мировой войны.

Одному преподавателю из Столичного государственного университета Денвера я выражаю особую признательность. Это Гэри Лабелл из школьного округа Черри-Крик, который в 1995 с удивительной чуткостью взял у меня интервью для Фонда исторических видеоматериалов «Шоа» Стивена Спилберга. Он же несколько раз приглашал меня читать лекции для преподавателей и студентов его округа.

Во время двух моих посещений Мемориального музея Холокоста США в 1996 и 1998 году архивист Генри Майер и сотрудница фотоархива Шерон Мюллер (а в 2004 году Марен Рид) великодушно поделились со мной очень полезной информацией и помогли достать материалы и фотографии, которые были нужны мне для написания этой книги. Архивист по правительственным документам из Денверской общественной библиотеки очень мне помог, предоставив доступ к первому и второму томам Нюрнбергского процесса по делу врачей. В 1998 году Дэн Пегадорн и Пол К. Маккатчен предоставили мне доступ к книге «Справочник Джейна по всем летательным аппаратам мира 1945/1946 гг.» (Jane’s All the World’s Aircraft 1945/1946) из архивов Национального музея воздухоплавания и космонавтики в Вашингтоне, округ Колумбия, откуда я смогла почерпнуть подробную информацию об американском воднотранспортном самолете Дуглас С-54 «Скаймастер» и о Дугласе С-47 «Скайтрэйн» – тех самых самолетах, на борту которых я когда-то добиралась до Нюрнберга.

 Перевод О. Б. Румера.

 (ивр. ‏יוֹם כִּיפּוּר‏‎, «День Искупления», «День Всепрощения») – в иудаизме самый важный из праздников – день поста, покаяния и отпущения грехов. Согласно Талмуду в этот день Бог выносит свой вердикт, оценивая деятельность человека за весь прошедший год. Традиционно в этот день верующие евреи соблюдают почти 25-часовое воздержание от приема пищи, проводя большую часть дня в усиленных молитвах и в обязательном порядке посещая синагогу. – Прим. пер.

 Мартин С. Перник, доктор философии, «Роль пациента в принятии врачебных решений: социальная история информированного согласия в медикаментозном лечении» (The Patient’s Role in Medical Decision Making: A Social History of Informed Consent in Medical Therapy) в «Приложения, исследование принципов информированного согласия» (Appendices, Study on the Foundations of Informed Consent), том 3 сборника «Принятие решений в области здравоохранения» (Making Health Care Decisions) (Президентская комиссия по изучению этических проблем медицинских, биомедицинских и поведенческих исследований, октябрь 1982 г.)

 Филип Р. Рейли, «Хирургическое решение: история принудительной стерилизации в Соединенных Штатах Америки (The Surgical Solution: A History of Involuntary Sterilization in the United States) (Балтимор, штат Мэриленд: Издательство Университета Джона Хопкинса, 1991 г.)

 В Российской Федерации материал признан экстремистским. – Прим. ред.

 Гетц Али, Петер Хруст, Кристиан Просс, «Чистка отечества: нацистская медицина и расовая гигиена» (Cleansing the Fatherland: Nazi Medicine and Racial Hygiene), пер. с нем. Белинды Купер (Балтимор, штат Мэриленд: Издательство Университета Джона Хопкинса, 1994 г.)

 Гетц Али, Петер Хруст, Кристиан Просс, «Чистка отечества: нацистская медицина и расовая гигиена» (Cleansing the Fatherland: Nazi Medicine and Racial Hygiene), пер. с нем. Белинды Купер (Балтимор, штат Мэриленд: Издательство Университета Джона Хопкинса, 1994 г.)

 Бенно Мюллер-Хилл, «Убийственная наука: устранение путем научного отбора евреев, цыган и других наций в Германии 1933–1945 гг.» (Murderous Science: Elimination by Scientific Selection of Jews, Gypsies, and Others in Germany 1933–1945), пер. с нем. Джордж Р. Фрейзер, (Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 1984 г.)

 Роберт Джей Лифтон, «Нацистские врачи: медицинское убийство и психология геноцида» (The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide) (Издательство Basic Books, 1986 г.).

 «Чистка отечества».

 «Ценность человеческой жизни: медицина в Германии 1918–1945 гг.» (The Value of the Human Being – Medicine in Germany 1918–1945), Врачебная палата Берлина, издательство «Хентрих» (Hentrich), 1991 г.

 What’s past is prologue. Цитата из «Бури» Уильяма Шекспира (The Tempest by William Shakespeare), акт II, сцена 1. Перевод Михаила Александровича Донского. – Прим. пер.

 Международный военный трибунал, расшифровка стенограммы судебного процесса над главными руководителями нацистской Германии: вступление, Государственная типография Соединенных Штатов, сс. 24, 25.

 Нюрнбергские военные трибуналы, Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, Государственная типография Соединенных Штатов, с. 18. Настоящий документ представляет собой сжатый вариант стенографического отчета по делу.

 Там же, с. 27.

 Там же, с. 58.

 Там же, с. 62.

 Расшифровка стенограммы судебного процесса над главными руководителями нацистской Германии, том 1, с. 247; приговор Международного военного трибунала, приведенный в стенографическом отчете Нюрнбергского процесса по делу врачей, том 1, с. 67.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 71.

 Эти документы были подробно описаны в рамках текста «Организация медицинской службы Германии», том 1, сс. 81–91, документ № 080, приложение к обвинительному заключению № 5; документ № 081, приложение к обвинительному заключению № 6; документ № 082, приложение к обвинительному заключению № 7; документ № 227, приложение к обвинительному заключению № 11; документ № 303, приложение к обвинительному заключению № 32; документ № 422, приложение к обвинительному заключению № 33; документ № 894, приложение к обвинительному заключению № 38; документ № 645, приложение к обвинительному заключению № 3.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 104, документ № 476, приложение к обвинительному заключению № 40.

 Там же, с. 104. Фотодокумент № 610 (приложение к обвинительному заключению № 41), демонстрирует узников концлагеря во время проведения экспериментов по моделированию нахождения на большой высоте в барокамерах низкого давления.

 Там же, с. 100, приложение к обвинительному заключению № 51.

 Там же, с. 146.

 Там же, с. 154.

 Там же, с. 105.

 Там же, с. 899, документ № 610, приложение к обвинительному заключению № 41.

 Там же, с. 161, документ № 402, приложение к обвинительному заключению № 66.

 Там же, с. 113.

 Там же, с. 177.

 Там же, с. 183.

  Там же, с. 186.

 Там же, с. 157.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, с. 18, приложение к обвинительному заключению № 88.

 Там же, с. 245, приложение к обвинительному заключению № 92.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 874.

  Ныне – Гданьск. – Прим. пер.

 Там же, с. 879.

 Там же, с. 881.

 Там же, с. 882.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 245, приложение к обвинительному заключению № 94.

 Там же, с. 245, приложение к обвинительному заключению № 94.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, сс. 297-98.

  Там же, с. 295.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 875.

 Там же, с. 876.

 Там же, с. 876.

 Там же, с. 878.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 294.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 392.

 Там же, с. 393.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 1447.

 Там же, с. 4235.

 Документ № 865, приложение к обвинительному заключению № 230.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 399.

 Там же, с. 409; оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, 20 декабря 1946 г., сс. 815–832.

  Ныне – Грудзендз. – Прим. пер.

 В официальном стенографическом отчете Нюрнбергского процесса по делу врачей, выдержку из которого приводит автор, допущена ошибка, возможно, самой свидетельницы. Имеется в виду доктор Рихард Троммер. – Прим. пер.

 Показания, изложенные в оригинальном мимеографированном издании стенографического отчета, 20 декабря 1946 г., сс. 832–838.

 Приложение к обвинительному заключению № 230, документ № 875.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 400.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 44.

 Приложение к обвинительному заключению № 446.

 Капо (предположительно сокращение от Kameradschaftspolizei, т. е. «товарищеские полицейские силы») – привилегированный заключенный в концлагерях нацистской Германии, сотрудничавший с нацистской администрацией. (Прим. ред.)

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, сс. 1052-53.

 Там же, сс. 1034-35.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 2383.

 Приложение к обвинительному заключению № 263.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, сс. 4010-14.

 Приложение к обвинительному заключению № 473, документ № 2734.

 Приложение к обвинительному заключению № 206, документ № 228.

 Там же.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, сс. 1438, 1449, 797, 845, 863.

 Там же, сс. 795, 824, 863.

 Там же, с. 1462.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 857.

 Приложение к обвинительному заключению № 228.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 790.

 Там же, с. 822.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 372.

 Приложение к обвинительному заключению № 234.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, сс. 838–847.

 Там же, сс. 3334, 3338.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 397.

 Там же, с. 831.

 Имперский вестник законов 1, с. 268; том 1, с. 442.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 10201.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 419.

 Там же, с. 420.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 9387.

 Имперский вестник законов 1, с. 1334; том 1, с. 442.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, сс. 457–458.

 Там же, 458.

 Возможно, свидетель на самом деле услышал слово Sonde, созвучное слову Sonne, которое как раз и переводится с немецкого языка как «солнце». Это кажется довольно логичным объяснением, поскольку, судя по описаниям свидетеля, «солнцем» оказалась гастростомическая трубка (на немецком языке – Gastrostomie-Sonde, сокращенно – Sonde). – Прим. пер.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 495, приложение к обвинительному заключению № 187.

 Там же.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 503, приложение к обвинительному заключению № 186.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 2, с. 29.

 Приложение к обвинительному заключению № 163, документ № 205.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 699, приложение к обвинительному заключению № 141, документ № 440.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 696.

 Приложение к обвинительному заключению № 148.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 696, приложение к обвинительному заключению № 141.

 Приложение к обвинительному заключению № 170.

 Приложение к обвинительному заключению № 171.

 Приложение к обвинительному заключению № 173.

 Приложение к обвинительному заключению № 141.

 Приложение к обвинительному заключению № 160.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 7484.

 Приложение к обвинительному заключению № 161.

 Приложение к обвинительному заключению № 163.

 Приложение к обвинительному заключению № 164.

 Приложение к обвинительному заключению № 166.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 541.

 Там же, сс. 543, 557.

 Приложение к обвинительному заключению № 161.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 722.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, сс. 7413–7772.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 509, дневник доктора Динга, документ № 265.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, сс. 510, 511, приложение к обвинительному заключению № 286, документ № 582.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 517, приложение к обвинительному заключению № 287.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, сс. 583–586, оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, сс. 1151–1883, 6–9 января 1947 г.

 Кошка-девятихвостка (англ. cat o’nine tails) – плеть с девятью и более хвостами, обычно с твердыми наконечниками, специальными узлами либо крючьями на концах, наносящая рваные раны. – Прим. пер.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 518, оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, сс. 1194–1196.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 518.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 632.

 Там же, с. 634.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 640.

 Там же, с. 644.

 Там же, с. 645.

 Там же, с. 653.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 657, приложение к обвинительному заключению № 249.

 Аллопатия – это система лечения болезней, при которой у пациента вызываются симптомы, несовместимые или противоположные симптомам того состояния, что подлежит излечению или частичному ослаблению. Такая система противоположна гомеопатии (определение по медицинскому словарю Дорланда, 25-е издание).

 Возможно, в официальном стенографическом отчете Нюрнбергского процесса по делу врачей, выдержку из которого приводит автор, допущена ошибка (либо же ошибку в фамилии врача допустил сам свидетель). Скорее всего имеется в виду доктор Герман Кизеветтер. – Прим. пер.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 678.

 Там же, с. 681.

 Там же, с. 682.

 Там же, с. 688.

 Там же, с. 686.

 Там же, сс. 687–688.

  Выделено автором.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 739.

 Там же, с. 751.

 Там же, сс. 739–759; том 2, с. 262.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 741, документ № 483, приложение к обвинительному заключению № 184; документ № 807, приложение к обвинительному заключению № 185.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 795, приложение к обвинительному заключению № 330.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 798, приложение к обвинительному заключению № 366.

 Там же, приложение к обвинительному заключению № 357.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 799, приложение к обвинительному заключению № 371.

  Там же, приложения к обвинительному заключению № 370, 372, 399.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 801.

 Там же, с. 813.

 Приложение к обвинительному заключению № 505.

 Оригинальное мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей, с. 1894.

 Там же, с. 1923.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 806.

 Там же

 Закон, легализовывавший убийства, завуалированно именуемые «эвтаназией», так никогда и не был принят в Германии.

 С 1977 года – Марбург. – Прим. пер.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 1, с. 865–870.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 2, сс. 42–43.

 Там же, сс. 82–86. Полные показания внесены в мимеографированное издание стенографического отчета Нюрнбергского процесса по делу врачей (12, 13, 14 и 16 июля 1947 г.), сс. 9029–9324.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 2, сс. 181–183.

 Расшифровка стенограммы судебного процесса над главными руководителями нацистской Германии, с. 33.

 Союзнический Контрольный совет – орган верховной власти в оккупированной Германии, образованный после Второй мировой войны державами-победительницами. – Прим. пер.

 Нюрнбергский процесс по делу врачей, том 2, сс. 130–170.

 Там же, сс. 298–300.

 Там же, с. 301.

 «Священники Дахау» (The Priests of Dachau), преподобный Уильям Дж. О’Мэлли, член Общества иезуитов, журнал «Америка», 14 ноября 1987 г.

 «Католическая церковь и Холокост» (The Catholic Church and the Holocaust), 1930–1965, Майкл Файер, Издательство Индианского университета, 2000 г.

 Исповедующая церковь (нем. Bekennende Kirche) – движение внутри евангелической церкви, христианское движение Сопротивления в нацистской Германии. – Прим. пер.

 «Известные цитаты Бартлетта» (Bartlett’s Familiar Quotations), Мартин Нимеллер (1892–1984), Дахау 1944 г.

 Мемориальный музей Холокоста США.

 Клифтон Дэниел, изд., «Хроника XX века» (Chronicle of the 20th Century), Хроники Нью-Йорка, 1987 г., с. 637.

 Там же, сс. 641–662.

 «Анатомия Нюрнбергских процессов» (The Anatomy of the Nuremberg Trials), Телфорд Тэйлор, Альфред А. Кнопф, Нью-Йорк, 1992 г., с. 539.

 «Отчеты Конгресса» (The Congressional Record), 23 сентября 1980 г., с. H9426.

 «Взлет и падение Третьего Рейха» (The Rise and Fall of the Third Reich), Уильям Л. Ширер, издательство Simon & Schuster, 1960 г., глава 31 «Последние дни Третьего Рейха».

 «Дэнвер Пост» (The Denver Post), выпуск от 3 декабря 1990 г.

 Там же.

 Там же.

 Вайс Петер. Дознание и другие пьесы. Перевод с немецкого М. Прогресс 1981 г. 432 с.

 Расшифровка стенограммы судебного процесса над главными руководителями нацистской Германии, вступительное заявление, с. 33; а также «Анатомия Нюрнбергских процессов», Телфорд Тэйлор, Альфред Кнопф, 1992 г., с. 167.