Ранним ноябрьским утром 1918 года к перрону томского вокзала подошел поезд. Было морозно. Выпавший накануне снег сахарно белел повсюду — на крышах домов и сараев, на платформе, вдоль рельсового полотна, на площади, примыкающей к вокзалу со стороны города, у низких кирпичных пакгаузов, над которыми тяжело нависали закуржавевшие тополя с черными, точно обугленными, стволами; сидевшие на тополях вороны тоже казались обугленно-черными, застывшими; черен был тендер только что подошедшего и шумно, запаленно дышавшего паровоза — и эта угольная чернота резко бросалась в глаза, выделяясь на фоне девственной белизны первоснежья…

Как только поезд остановился, дверь одного из вагонов со скрежетом отворилась, клубы морозного пара хлынули в нее, и тотчас в проеме двери возникла фигура человека в пальто и без шапки. Оркестр грянул встречный марш, но, кажется, поспешил и заиграл невпопад: человек, Вышедший из вагона, оказался не тот, кого следовало встречать музыкой. Несколько сконфуженный столь непредвиденным оборотом, он постоял, выжидая, когда смолкнет оркестр, и высоким, торжественно-приподнятым голосом объявил:

— Господа! Николай Дмитриевич просит вас войти…

А мы полагали, что он к нам выйдет, — усмехнулся генерал Вишневский, командующий Томским военным округом искоса поглядывая на своих спутников. Генерал держался несколько вызывающе. И хотя он не был тут главной фигурой, однако вид его, генеральская осанка действовали магически — все собравшиеся в этот ранний час на перроне, не сговариваясь, уступали ему первенство, почтительно пропуская вперед. Первым ступил генерал и на обледенелую подножку, а уж следом за ним поднялись в вагон остальные встречающие: председатель Сибирской областной думы Якушев, председатель губернской земской управы Ульянов, начальник гарнизона полковник Вабиков, начальник томской железной дороги Кругликов и еще несколько лиц, желающих, а вернее сказать, долженствующих представиться главе Всероссийского правительства, так называемой Директории, спешно сформированной полтора месяца назад в Уфе, Николаю Дмитриевичу Авксентьеву. Что до генерала — он имел честь познакомиться с Авксентьевым еще в прошлом году будучи в Петрограде, когда после февральских событий Авксентьев вернулся из эмиграции и вскоре возглавил министерство внутренних дел… И вот теперь явился в качестве премьера, находясь, можно сказать, в фаворе… Хотя какой там к дьяволу фавор! «Видимость одна, — сардонически подумал генерал. — Видимость и самообман. Faus pas, как говорят французы: поступок неумный и опрометчивый. Неужто Авксентьев и впрямь думает, что Россия не обойдется без него? Fans pas! — мысленно твердил генерал, сознавая двойственность своего положения. — Не переиграть бы только. — Одно утешало и обнадеживало генерала: он знал, чем и когда по его расчетам должна кончиться эта игра, и делал все зависящее от него, дабы не отдалять этого неизбежного конца… Ну, да теперь ждать осталось недолго. Совсем недолго! Важно, однако, не переиграть. И сохранить хорошую мину при столь опасной игре… А ну как сорвется? Faus pas, faus pas…» — повторял генерал, шагая по коридору правительственного вагона, точно по плацу.

Авксентьев, увидев генерала, тотчас, узнал его и, кажется, обрадовался:

— Приятно, очень приятно, генерал, что и вы здесь! Военный министр много хорошего говорил мне о вас.

Вишневский почтительно наклонил голову:

— Благодарю. Адмирал как всегда преувеличивает мои достоинства. Как доехали? Никаких эксцессов по дороге?

— Доехали благополучно, — улыбнулся Авксентьев. — По нынешним временам — так лучшего и желать нельзя. Почти нигде не задерживались. И главное, — весело прищурился, — не встретили по дороге ни одного большевика… Надеюсь, в Томске их тоже не осталось?

Минут через пять вся свита вышла из вагона и направилась к вокзалу. Авксентьев шел в центре, между Якуниным и генералом Вишневским, раскрасневшийся на морозе, в распахнутом меховом пальто.

Ну, как тут у вас, все спокойно? Заболеваний нет никаких? — живо интересовался.

— Пока нет, — отвечал Якушев. — Если не считать единичных случаев…

Это хорошо. Нам, господа, продержаться бы эту зиму… Но трудностей много. Очень много, — вздохнул премьер. Перед отъездом я разговаривал с военным министром; адмирал только что вернулся с фронта и весьма спокоен: в войске свирепствует сыпняк. А это, сами понимаете, накануне решающих боев нежелательно. Скажите, — повернулся к Якушеву, — завтра дума сможет собраться?

— Да, все уже готово. Члены думы оповещены. Ждем вас — к часу дня.

Хорошо, — кивнул Авксентьев и, приблизившись так, что воротники их пальто соприкоснулись, тихонько добавил: — Главное, чтобы люди осознали значение исторического момента… Сейчас мелкие амбиции не в наших интересax.

Да, да, — согласился Якушев. — Это само собой.

В это время в толпе, собравшейся на перроне, кто-то Неожиданно громко и весело гаркнул:

Да здравствует Директория! Ур-ра Авксентьеву!..

Одинокий голос, точно вспугнутая птица, взметнулся над толпою и, никем не поддержанный, оборвался и замер в колюче-стылом воздухе. Авксентьев приветственно помахал рукой. Оркестр, теперь уже с явным опозданием, грянул марш, слегка фальшивя, но никто, должно быть, этого не заметил.

Прелестное утро! — улыбнулся Авксентьев. Якушев что-то ответил, по голос его потонул в грохоте оркестра: военные музыканты, словно наверстывая упущенное, старались вовсю. Гремели трубы, били литавры… Воздух дрожал. Блескучий куржак сыпался с деревьев.

«Хорош спектакль! — не без ехидства подумал генерал. — И каждому тут своя роль. Ну, да бог с ними! Faus pas! А пальтецо у Николая Дмитриевича, однако, старое, — вдруг заметил и еще больше повеселел. — Старое, старое… Помнится, он щеголял в нем еще до того, как стал министром у Керенского. Ну, да нынче правительства меняются скорее, чем премьеры успевают обновить гардероб», усмехнулся генерал и предупредительно распахнул дверь, пропуская вперед Авксентьева.

Зал, куда они вошли, был небольшой и уютный — диван, стол, несколько кресел, зеркала в нишах, изразцовая печь, от которой исходило ровное, успокоительное тепло… Авксентьев снял пальто и, потирая ладони, сел в кресло, тотчас без всякой подготовки заговорив:

— Ну-с, друзья мои… хотелось бы незамедлительно выяснить обстановку. Положение, как вы знаете, нелегкое. Время не ждет.

Принесли чай. Поставили на стол сахарницу с мелко наколотым рафинадом. Авксентьев положил кусочек рафинада в стакан, проследив, как он растворяется в горячем, помедлил и добавил еще кусочек, виновато улыбнувшись:

— А мне говорили, в Томске нет сахара…

— Да, положение с сахаром неважное, — подтвердил Якушев. — Выдают по рецептам.

— Только ли с сахаром такое положение? — заметил генерал. Он сидел на диване чуть поодаль и с аппетитом курил папиросу.

— Да, да, — сказал Якушев. — Манная крупа тоже по рецептам. Мануфактура отпускается только для новорожденных и умерших. Нет мыла, керосина, галош… — перечислял торопливо, точно боясь что-либо упустить. Авксентьев, помешивая в стакане ложечкой, внимательно слушал.

— Полно, господа, при чем тут галоши! — поморщился генерал.

Якушев смутился слегка:

— Я говорю о нуждах народа…

— Русский народ не в галошах нуждается.

— А в чем? — быстро спросил Авксентьев, повернувшись и с интересом глядя на генерала. — В чем, по-вашему, нуждается русский народ?

— В твердой власти. Нужна соответствующая моменту политическая обстановка. И чем быстрее она появится, эта обстановка, тем больше шансов спасти положение, восстановить правопорядок в стране… Вы знаете, в чем упрекают нас зарубежные друзья?

— В чем же?

— В отсутствии национального флага.

— Кажется, это сказал полковник Уорд на военном совете в Иркутске?

— Не на совете, а на банкете в ресторане «Модерн», — уточнил генерал. — Какая может быть твердая власть в стране, где утрачено национальное чувство… и нет своего флага!..

— Это верно, — согласился Авксентьев. — Твердая власть необходима. И она будет. Она уже есть, — прибавил многозначительно и, помедлив, прибавил еще: — Ничего, господа, будет и флаг. Будет, я в это верю! — И считая, как видно, вопрос исчерпанным, повернулся к Ульянову, безучастно сидевшему у окна: — Ну, а как поживают самоуправления?

— Слава богу… плохо, — смутился Ульянов. Все засмеялись.

— Ничего, — утешил его Авксентьев, — у вашего однофамильца Ульянова-Ленина дела гораздо хуже. — И тут же переключился на другое. — Мне говорили, что в Томске не хватает мелких денег.

— И крупных тоже не хватает.

Авксентьев отодвинул недопитый чай и откинулся на спинку кресла, лицо его выражало крайнюю озабоченность.

— Положение, с деньгами повсюду тяжелое, — пояснил он. — Правительство намерено было установить обмен с Уралом, но и там денежных знаков не хватает.

— Что же делать?

— Требуются героические усилия. Будем предпринимать. Ничего, господа, выплывем. Выплывем, если будет единство.

— Плывем уже, — усмехнулся генерал. — Только вот берега что-то не видно…

Авксентьев внимательно посмотрел на него и не нашел что ответить. Ульянов, воспользовавшись паузой, сказал:

— Недавно выпустили боны. Думали, выйдем из положения. А боны пропали.

— Как пропали?

— Исчезли целиком и бесследно. Надо полагать, не без участия большевиков. Теперь вот ломаем голову: бумаги нет, печатать не на чем… Что делать?

— Керенок и тех не осталось, — добавил Якушев.

— Да, положение серьезное, — согласился Авксентьев. — Но, думаю, не безвыходное. Будем просить помощи у союзников. Отношения у нас налаживаются хорошие — и с Англией, и с Францией…

— Чего не скажешь о Японии, — заметил генерал.

— Почему же? Япония тоже готова помогать. Но на Дальнем Востоке есть некоторые затруднения: там общему делу препятствует сепаратизм Амурской республики, не желающей признавать всероссийскую власть… А это пагубно сказывается на наших отношениях с японцами. Ко явление это временное.

— Есть более серьезное препятствие, — возразил генерал. — Большевики. С амурцами так или иначе можно договориться, а вот с большевиками — ни при каких обстоятельствах! Тут разговор только с оружием в руках. Не на жизнь, а на смерть.

— Тем более необходимо единство, — твердо сказал Авксентьев. — И мы его будем добиваться всеми силами. Некоторые сдвиги уже есть: на днях мы получили телеграмму из Архангельска о признании нашего правительства. Урал тоже примкнул.

— А Украина?

— Украина, по всей видимости, останется самостоятельной. Твердого соображения на этот счет мы пока не имеем… Одно скажу: нелегко в столь сложных условиях оказывать влияние на другие области. Территория огромная, разъединенная… Представьте, с тем же Архангельском приходится сноситься… через Нью-Йорк.

— А что союзники? Намерены они не на словах, а на деле оказывать нам действенную помощь?

— Да, да, разумеется. Канадские войска уже прибыли, английские тоже… — ответил Авксентьев. Генерал хмыкнул и резко поднялся:

— Неужто вы берете в расчет батальон Уорда? Или жалкую кучку канадских солдат с тремя пушками, из которых они и по воробьям-то не сделали ни одного выстрела… — Генерал прошел до двери и обратно, круто повернулся. — Недавно я видел на станции Оловянной японский эшелон. Другой эшелон проследовал на Уфу и там, по имеющимся сведениям, прочно застрял. И это вся помощь? Негусто!..

— На днях должны прибыть американцы…

— На днях — это как понимать? Завтра, послезавтра… или через месяц? В то время, как обстановка требует незамедлительных мер. Неужто правительству это неведомо?

Авксентьев вспыхнул, и на какой-то миг спокойствие изменило ему:

— Ведомо! Правительству все ведомо! И оно отдает себе отчет в том, что положение в стране весьма серьезное. И предпринимает самые решительные меры! — Он перевел дух и уже с меньшей горячностью добавил: — Кроме подкрепления в живой силе, союзники поставляют нам одежду и амуницию…

— А оружие? — въедливо спросил генерал. — Вам, пошлю, известно, что в ряде мест у нас нет возможности Обучать солдат: не во что одеть, не хватает оружия… А союзники отделываются посулами.

Нет, нет, — возразил Авксентьев, — положение меняется: когда в стране существовало одновременно несколько правительств, иностранцы не знали, с каким из них иметь дело… Теперь другая обстановка складывается всю полноту власти берет на себя Директория.

На другой день в большом зале университетской библиотеки открылась Дума. Зал был украшен бело-зелеными флагами думских фракций, гербами сибирских губерний. Во всю стену был раскинут плакат — зеленое по белому, аршинные буквы которого, начертанные славянской вязью, решительно призывали: «Через автономную Сибирь — к возрождению свободной России!»

Отзвенели колокола. Отслужили молебствие в кафедральном соборе. И ровно в час дня председатель Сибирской областной думы Якушев открыл заседание. После вступительной речи, которая вышла у Якушева на этот раз путаной и короткой, слово было предоставлено Авксентьеву. Зал встретил главу правительства гробовым молчаньем. Цель приезда Авксентьева каждому была ясна: склонить думские фракции на свою сторону, добиться от них — любыми средствами! — безоговорочного признания Директории, добровольного отказа от своих полномочий… Одним словом, самороспуска. Какой же еще выход? Положение таково, что вопрос может стоять только так: либо теперь — либо никогда! Настала пора действий решительных. Необходимо всероссийское правительство без всяких оговорок — единое, способное управлять событиями, направлять их в нужное русло. Однако «единые правительства» В те дни возникали одно за другим по всей обширной территории, занятой белогвардейцами от Поволжья до Владивостока, и каждое из них — будь то «Временное Сибирское» во главе с Вологодским или «Временное правительство автономной Сибири» на Дальнем Востоке, или «Деловой кабинет» генерала Хорвата, обосновавшийся в Харбине, не говоря уже о «правительствах» зауральских, прикаспийских, донских, кубанских — все они претендовали на «всероссийское» признание, торопясь заручиться поддержкой иностранных миссий.

Россию рвали на части.

Сибирь бурлила, точно кипящий котел.

Кроме «всероссийских», существовало еще множество «правительств» местного происхождения, всевозможных дум, отделов, управ, комитетов… по спасению, освобождению и возрождению России от большевизма.

Авксентьеву напоминало все это крыловскую басню про лебедя, рака и щуку, которые впряглись в один воз, да — вот беда! — тянули в разные стороны… С этой мыслью он и взошел на кафедру.

— Господа члены Сибирской областной думы! От имени Всероссийского Временного правительства имею честь приветствовать вас и сделать вам определенные предложения… — на слове «определенные» слегка запнулся, но взял себя в руки и дальше уже говорил без запинок, твердо и гладко, точно по писаному, и благополучно довел свою речь до конца. — Разумеется, — говорил Авксентьев, — правительство обязано признать и уважать права областей на автономию. Однако в данный момент, когда с большевизмом еще не покончено, заниматься этой задачей было бы преждевременно… Есть одна подоплека, господа, и я прошу вас обратить на нее внимание: областные правительства возникали отчасти потому, что та или иная территория России, освобождаясь от большевиков, была как бы островом среди бушующего моря большевизма, что и вызвало необходимость создавать свою собственную власть… Теперь эта необходимость отпала. Настало время объединить наши усилия, ибо в единстве и только в единстве — залог наших успехов, нашей окончательной победы.

Зал ответил недружными аплодисментами.

— И еще, господа, есть одна подоплека, — продолжал Авксентьев. — Союзники, выполняя свой долг, поддерживают нас всячески, и недалек тот день, когда мир и порядок воцарятся в России. Поэтому нам уже сейчас нужно позаботиться о том, чтобы страна наша вышла из этих испытаний монолитно-единой, чтобы с нею считались… Вот почему Директория, — подвел к главному, — предлагает всем областным правительствам, независимо от их партийной принадлежности, сложить свои полномочия и подчиниться постановлениям и законам единой всероссийской власти Мы долго и упорно говорили о спасении России. Теперь идет речь о воссоздании России. Будем же, господа, стойкими и мудрыми в эти трудные для России дни и не оставим ее в беде…

Заседание Думы кончилось поздно вечером. После горячих дебатов, вызванных выступлением Авксентьева, мучительных колебаний и некоторых пустых формальностей было, наконец выработано и принято решение: «Сознавая великую жертву ради спасения России, Сибирская областная дума слагает свои полномочия…»

Зима круто набирала силу. Морозы сменились ветрами, задуло, завьюжило — и пошла гулять по Сибири вселенская пурга. Снегу навалило видимо-невидимо, сугробы сравняло с крышами домов.

Таким вот метельным вечером, часу в седьмом, когда вокруг ни зги, по одной из томских улиц пробирался человек с саквояжем в руках. Ветер сек и обжигал ему щеки, мокрым снегом залепляло глаза, и человек, то и дело сбиваясь с дороги и проваливаясь в рыхлых сугробах, шел медленно, с остановками, сильно клонясь вперед и отворачивая лицо от ветра. Сквозь вьюжную мглу изредка проглядывали слабые точки огней, как бы напоминавших о существовании иного, непостижимо далекого и прекрасного мира, доступного лишь воображению…

Наконец, человек добрел до какой-то ограды, с трудом отворил заметенную снегом калитку и, поднявшись на крыльцо, долго и настойчиво стучал в дверь. Прошло несколько минут, прежде чем там, в глубине сеней, хлопнула внутренняя дверь, послышались шаги и встревоженный женский голос спросил:

— Кто там?

— Это я, — ответил человек, — доктор Корчуганов.

— Ах, это вы, Николай Глебович? — облегченно воскликнула женщина, отворяя. — А мы, признаться, не ждали вас нынче. Такой несусветный ветер.

— Да, ветер изрядный, — согласился доктор, старательно сбивая, стряхивая снег с пальто и шапки. Потом он вслед за женщиной вошел в дом и постоял в передней, привыкая к теплу и свету, чувствуя, как все еще свистит и гудит в ушах… Лицо его было красное и мокрое, точно после бани, и он тщательно вытер его платком, отчего лицо покраснело еще больше, сделалось пунцовым…

— Да вы раздевайтесь, Николай Глебович, раздевайтесь, — мягко сказала женщина. Доктор с удовольствием освободился от мокрого пальто и, потирая озябшие ладони, внимательно посмотрел на женщину, подумав: «Вот человек, достойный самых высоких слов. Самых высоких!» Столько лет считают ее, Наталью Петровну Карпову, бывшую учительницу, секретарем Потанина, верной помощницей, а она еще друг, опора в личной его жизни… Впрочем, какая там у него личная жизнь!..

— Ну-с, голубушка Наталья Петровна, — ласково тронув ее за руку, сказал доктор, — вы, как всегда, бодрствуете. А как тут наш пациент поживает? — спросил негромко, однако дверь в смежную комнату была приоткрыта, и оттуда донеслось:

— Входите, доктор, входите! Какие нынче новости в городе? — Последние слова застали доктора уже в комнате, куда он вошел, держа под мышкою саквояж, остановился и неодобрительно-удивленно поглядел на сидевшего подле стола совершенно седого с жиденькой бородкой старика.

— А вот это и есть для меня первейшая новость, Григорий Николаевич, что вижу вас не в постели, — строго сказал. — Кто дозволил вам вставать?

— Так ведь я и не встаю, — кротко и виновато улыбнулся Потанин и как-то неловко подвигал, пошевелил плечами, остро выступающими из-под старого пледа, свисающего почти до пола. — Сижу вот. Да вы, право, не беспокойтесь. Уверяю вас, я чувствую себя вполне сносно.

— Ну что ж, — сказал доктор, щелкнув застежкою саквояжа, — поглядим. Поглядим, любезный Григорий Николаевич! — И долго, внимательно выстукивал и выслушивал его, приставляя трубочку-стетоскоп к груди. Затем точно так же простукал и прослушал спину, укоризненно-строго выговаривая: — Это мы поглядим, поглядим… Ишь взяли моду — наперед доктора прописывать рецепты. Нет, нет, любезный Григорий Николаевич, своевольничать я вам не позволю. Здесь больно? Нет. А здесь? — нажимал пальцами. — Тоже нет. Превосходно. Задержите дыхание. Тэк-с. Хорошо. Дышите. Поглубже. Еще глубже…

Потанин сидел, нахохлившись, как старая обескрылевшая птица, и молча, затаенно смотрел на доктора, твердившего свое излюбленное «поглядим» и продолжавшего манипулировать пальцами, прикосновения которых вызывали легкий озноб, и тело враз покрылось гусиной кожей…

— Вы что, озябли? — спросил доктор, от взгляда которого ничто, казалось, не могло ускользнуть. — Можете одеваться. — И сдержанно заключил: — Ну что ж, инфлюэнцу вашу мы устранили. Это вы и сами, надеюсь, чувствуете. Но полежать еще немного придется. Какой сегодня у нас день? Четверг. Вот до следующего четверга… Еще неделька — и встанете окончательно. Если, разумеется, не будете своевольничать и опережать события. Nuda veritas, как говорится: непреложная истина.

— Спасибо, — кивнул Потанин. — Постараюсь выполнить все ваши предписания. Только ведь вам, дорогой Николай Глебович, лучше моего известны причины моих недугов: девятый десяток за плечами — груз тяжеловатый. Как его снимешь, этот груз? Увы! Закон природы. Или, как вы изволили заметить: nuda veritas. Вот именно! А может, медицина имеет на этот счет иное мнение? — усмехнулся печально-иронически. — Панацею какую-нибудь, а?

— Имеет, — кивнул доктор, пряча стетоскоп в саквояж и поглядывая на Потанина сбоку, как бы со стороны. — Здоровье, Григорий Николаевич, надлежит беречь во всяком возрасте. А в нынешних ваших недугах возраст и вовсе ни при чем. Потому и разговор о нем вести не будем…

Неожиданно он умолк, придвинул стул и сел рядом с Потаниным, уронив руки между колен, чувствуя внезапный, почти обморочный прилив слабости, не физической даже, хотя и работал он в последнее время, доктор Корчуганов, по шестнадцать часов в сутки, а душевной, моральной усталости. Такое вокруг творилось — не приведи бог! Томск переполнен, наводнен беженцами. Население увеличилось почти вдвое, а жилья нет, провианта не хватает… На рынке четверть молока — сто рублей. Холод, голод, хаос и неразбериха. А тут еще ко всему вспыхнула эпидемия тифа. «Вошь съест человека», — сказал на днях один больной старик, которого уже нет в живых: вошь съела…

Страшно становится. Больницы переполнены. Люди гибнут, как мухи. Природа и та ожесточилась — вот уже которые сутки метет и дует, свету белого не видать.

Николай Глебович вспомнил недавний случай — у него и сейчас мороз по коже от той картины, которая возникла вдруг так живо и явственно, что он услышал звяканье ножниц… Стригли больного паренька, почти мальчика, с продолговатым, как бы заострившимся лицом, побитым оспою, точно дробью. Клочья темных волос падали на пол и тотчас, едва упав, начинали шевелиться и двигаться… Николаю Глебовичу показалось, что это у него от переутомления мельтешит в глазах. Но нет: остриженные волосы, падая на пол, тут же словно оживали… И тогда он все понял, понял и содрогнулся. «Вошь съест человека…» И хотя доктор Корчуганов и раньше не однажды сталкивался с бедственным положением сибирского населения, особенно пришлого, переселенческого, на долю которого более всего выпадало испытаний, сталкивался и немало сил отдавал борьбе с эпидемиями, стараясь облегчить участь несчастных людей, однако не представлял себе этого бедствия в столь огромных и ужасающих размерах, каким оно было сейчас, в конце восемнадцатого года… Тем непонятнее были разглагольствования приезжавшего недавно в Томск Вологодского: «Будем продолжать строительство русской жизни». Казалось кощунством говорить об этом сейчас, когда все рушилось, горело, превращаясь в пепел — словно повторялись Помпеи, только в гораздо больших и более трагических масштабах. Что можно возвести на этих руинах? Николай Глебович знал Вологодского давно, еще с тех нор, когда тот занимался адвокатской практикой и о «верховной власти» не помышлял. Вологодский одно время был даже вхож в дом Корчугановых, приятельствовал со старшим Корчугановым, Глебом Фортунатычем. Особенно сблизились они после нашумевшего в Томске процесса по делу об участниках демонстрации в тысяча девятьсот пятом году. Вологодский выступил тогда в качестве защитника, и Глеб Фортунатыч нередко потом говорил об этом, ставил его в пример: «Вот как надо защищать права народа!..»

Но с тех пор много воды утекло, многое изменилось: не было уже Глеба Фортунатыча в живых, и Вологодский был уже не тот, прежний адвокат… Николай Глебович встретил его три дня назад в больничном коридоре, где менее всего ожидал встретить, и несколько растерялся. Хотел пройти незаметно, но Вологодский его остановил и, выговорил:

— Нехорошо, нехорошо проходить мимо… Или не узнаете?

Николай Глебович вспыхнул, будто школяр, уличенный в нечаянной лжи:

— Отчего же… узнаю.

— Ну, здравствуйте, здравствуйте! — раскинув руки, Вологодский шагнул навстречу. — Как поживаете, Николай Глебович? Семья как? Надеюсь, все благополучно? Подумать только, последний раз мы виделись, если мне память не изменяет…

— Три года назад, — подсказал Николай Глебович.

— Да, да, три года… А кажется, было вчера. Помню все, как же… Помню, как ваша дочь, прелестная девочка, музицировала, такие пассажи выделывала на фортепиано… Почел бы за счастье снова услышать ее игру…

— Дочери нет в Томске, — сухо сказал Николай Глебович. Напыщенный тон Вологодского раздражал, хотелось ответить резкостью, но он сдержался. Хотелось рассказать, что случилось с дочерью, но он не стал делать и этого.

— Да, кстати, мне говорили, Потанин болен. Как его состояние?

— Ничего. Поправляется.

— Вот освобожусь и непременно зайду, попроведаю. Николай Глебович быстро и умоляюще глянул на него:

— Прошу вас этого не делать.

— Отчего же? — не понял Вологодский.

— Советую как врач. Потанин пока еще слаб, и всякие излишние волнения ему противопоказаны… — Сказал и подивился сказанному, столь неожиданно пришедшей в голову мысли, внезапному решению: оградить Потанина, во что бы то ни стало оградить от этих мелких и опасных людей, подобных Вологодскому… «Вот ведь никому не придет в голову, — подумалось вдруг, — ни с того ни с сего взяться за скальпель и, не будучи хирургом, решиться на самую даже простейшую операцию. Никто, кроме хирурга, за это не возьмется. А в политику норовят все. Нет, нет, надо оградить Потанина от этих людей. Только вот как оградить Потанина… от самого Потанина, поступки которого в последнее время вызывали недоумение, а подчас и вовсе не поддавались никакой логике?»

— Ну что ж, — согласился Вологодский. — Коли советуете… Советы врача — закон. А законы надлежит выполнять всем, даже главе правительства, — пошутил и сообщил не без удовольствия: — Между прочим, я ведь и в Томск приехал по совету врачей. Представьте: нашли переутомление и предписали двухнедельный отпуск. Пришлось подчиниться. Да я и сам это чувствовал: нужен отдых. После упразднения Директории пришлось работать особенно много…

«Отпуск? — удивился Николай Глебович, глядя на бодрого, розовощекового Вологодского. — Отпуск в тот момент, когда Россия истекает кровью, когда все вокруг рушится!..»

Однако спросил не о том:

— Отчего же Директория пала?

— Да оттого и пала, что не была единой по духу… А без этого… что ж, без этого, как говорится, каши не сваришь.

«Вот, вот, — подумал Николай Глебович, — вот и наварили каши. Кто только будет ее расхлебывать?» Но вслух опять сказал другое:

— Нынешний Томск мало пригоден для отдыха.

— Да, это верно, что мало пригоден, — согласился Вологодский. — Впрочем, у меня дела не только личные. Вам, должно быть, известно имя Катерины Сазоновны Болотовой?

— Нет, не имею чести знать.

— Богатая была особа. Скончалась недавно. А поскольку я состою душеприказчиком, по личному ее завещанию, то должен как следует распорядиться имуществом покойной. Думаю употребить его на нужды города, — сообщил не без удовольствия и даже какого-то самолюбования. — Полагаю все средства покойной пожертвовать на устройство больницы… Как находите мое решение, доктор? — прищурился весело и сделал руками такое движение, словно хотел привлечь к себе, заключить в объятия. Николай Глебович резко отстранился. И долго потом ему было не по себе от этой встречи и разговора с Вологодским, от этого откровенного, недвусмысленного его жеста. «Нет, нет, от этого филистера подальше надо держаться», — решил Николай Глебович и внимательно посмотрел на Потанина, сидевшего в прежней позе.

— Стало быть, так, — мягко сказал, возобновляя прерванный минуту назад разговор. — Недельку еще надо полежать.

— Если бы только недельку, — вздохнул Потанин. — И что за жизнь пошла! Того нельзя, этого не смей… Думать-то мне можно, доктор?

— Думать можно, — улыбнулся Николай Глебович. — И нужно, Григорий Николаевич.

— Благодарю вас. А читать?

— Читать можно. Читайте себе на здоровье. Все кроме томских газет, — прибавил не без ехидства. — Кои заврались окончательно. Лично меня тошнит от их писаний.

— Ага, выходит, сами-то вы почитываете газетки, а мне хотите запретить?

— Ради вашего здоровья, душевного равновесия. Потанин задумался, построжев.

— Благодарю вас, Николай Глебович, вы и вправду много хлопочете о моем здоровье. Только вот кому оно, мое здоровье, нынче нужно?

— России. Обществу.

— России? — печально-иронически усмехнулся Потанин. — Какой России? Какому обществу? Где оно, позвольте спросить, это общество? Нет, дорогой доктор, сегодня интеллигенция никому не нужна. Никому! Ни адмиралу, ни большевикам, ни эсерам… Какой толк, скажите, от того, если партийную диктатуру большевиков заменит партийная диктатура эсеров? И в том, и в другом случае сибирская автономия будет поглощена и раздавлена… Вот что из этого следует, дорогой доктор. А вы печетесь о моем здоровье, ищете средств, чтобы поправить его. Зачем? Поправлять надо другое…

Однако он не сказал, что именно следует поправлять, и Николай Глебович, подождав немного, не то спросил, не то возразил:

— Мне трудно спорить, я не политик. Но разве причина всех бедствий, происходящих в России, только в большевиках или эсерах? И потом, я не понимаю, Григорий Николаевич, почему вы так яростно против большевиков? А ведь за ними идут очень многие, массы идут… Чем это можно объяснить?

— Массы можно повернуть куда угодно, и они пойдут.

— Не знаю, — покачал головой Николай Глебович. — Не знаю. Отчего же другие не повернули, а они сумели это сделать? Не знаю, — в третий раз он сказал и вздохнул, прислушиваясь к шуму и свисту не на шутку разгулявшейся метели. — Может, я не понимаю чего-то, но мне вот что ясно: когда люди гибнут защищая Отечество от иноземных врагов — это одно, а когда вместе с иноземцами топчут свое Отечество — это другое. Россия корчится в муках, агонизирует, гибнет на глазах…

Россия не погибнет, — задумчиво и твердо сказал Потанин. — Россия, как птица-феникс, возродится, поднимется из пепла. И станет еще сильнее и чище. — И кто же, по-вашему, ее возродит?

— Найдутся такие силы. Найдутся! — уклончиво и не сразу ответил Потанин. — Каких только нашествий за многие века не претерпела она, великая наша Россия, а не сломилась, выдержала — и шла своим путем. И сейчас выдержит, не сломится. Жаль только, что мне уж не доведется увидеть ее обновленной… Жаль, — повторил с грустью и помолчал, зябко кутаясь в плед. — Слыхали новость? — Вдруг спросил. — Гуркина арестовали.

— Да, читал в «Народной газете». Хотя верить этой газете боюсь. Давно ли она извещала о том, что Шаляпин расстрелян большевиками? Помните, даже стихи этому событию посвятила: «Как великих избранников божьих истребляла косматая лапа…» А Шаляпин был жив, здоров — и его как раз в эти дни чествовали в Большом театре…

— Нет, газета на этот раз не наврала, — вздохнул Потанин. — Гуркин арестован и находится в бийской тюрьме.

— Кто же его арестовал, большевики?

— Нет, не большевики. Да это сейчас никакого значения не имеет. Сейчас важно добиться его освобождения. Пока Сибирь не потеряла лучшего своего художника. Как потеряла уже писателя Новоселова…

— Сибирь многих потеряла. И потеряет, наверное, немало еще лучших своих людей, — горестно сказал Николай Глебович, думая сейчас не столько о Гуркине, сколько о дочери, о Тане… «Боже, да ведь ее тоже могут арестовать! — встревожился. — Это сейчас так просто делается, так просто… После всего, что с нею случилось… Но не должно же это повториться, не должно. Это было бы несправедливо. Нет, нет и нет! — твердил он мысленно, точно заклиная, точно в самом этом слове заложена была некая сила, заговор, способный уберечь, оградить дочь от всяких бед и несчастий. Только бы не случилось с нею ничего, только бы она осталась живой и невредимой среди этого хаоса… — думал он взволнованно. — Иначе я не переживу. Иначе…»

Николай Глебович вдруг заспешил, засобирался — надо идти. И сколько его ни уговаривали, ни убеждали остаться, не ходить по такому бурану, он и слушать не хотел: нет, нет, надо идти!

— Да вы хоть чаю попейте, — попросила Наталья Петровна. — Самовар сейчас будет готов.

Он и от чаю отказался, сославшись на то, что надо еще зайти в больницу — сегодня как раз его дежурство… Быстро оделся, подхватил саквояж и поспешно вышел — в темноту, на ветер, ударивший с такою силой, что он едва устоял на ногах. И долго шел наугад, оглохнув, ничего не видя, чувствуя лишь резкие удары ветра… Вдруг показалось, что он не туда идет. Николай Глебович остановился. Ветер дул с прежней силой и даже сильнее, чем прежде, яростно набрасывался то с одного бока, то с другого, толкая в спину, наотмашь бил по лицу… Какое-то злое, нескончаемое кружение, дьявольская пляска! И ничего вокруг, кроме сырой и вьюжной мглы — ни домов, ни улиц, ни единого огонька… «Что же это такое?» — с тревогой подумал Николай Глебович, не зная совершенно, в какую сторону, куда идти. Ничего не видать. Горело исхлестанное ветром лицо, глаза и рот забивало снегом, и знобящий, едучий страх медленно, по-змеиному вползал в душу.

— Да ведь так и заблудиться можно, — вслух он сказал. И не услышал собственного голоса.

Год восемнадцатый, завершая свой круг, подходил к концу. Только память могла вернуть к его началу — как возвращаются к истоку большой реки, чтобы увидеть, понять и во всей полноте представить величие и силу могучего течения…

Было начало марта одна тысяча девятьсот восемнадцатого года — первого месяца весны.

Возвращался на родину, в прикатунское село Безменово, балтийский матрос Степан Огородников. Пять лет без малого не был он дома. Позади, как в тумане, остались Либава, Кронштадт, Питер… Позади — война, Февральская, а затем Октябрьская революция. «Вся власть Советам, а земля — крестьянам!» — вот с чем возвращался домой Степан Огородников.

Эшелон, под завязку набитый фронтовиками, пересек пол-России, отсчитав не одну тысячу верст, и прибыл, наконец, в Новониколаевск. Здесь надо было менять курс: эшелон уходил дальше, на восток, а Степану предстояло двигаться на юг, до Бийска, а уж оттуда… оттуда рукой подать и до Безменова. Нетерпение овладело Степаном — такой желанной и близкой была встреча с родными. Остаток пути он готов был отшагать пешком. Ничто, казалось, не могло теперь остановить его, задержать, никакие препятствия.

Едва поезд остановился, приткнувшись к дощатой платформе, Степан спрыгнул с подножки и невольно зажмурился. Мартовское солнце светило вовсю, хотя утренний морозец еще держался. Свежий воздух покалывал и холодил в горле. Степан застегнул бушлат на все пуговицы, поправил вещмешок за спиной и улыбнулся: «Стоп, машина! Отвоевались. Баста!»

А из вагонов хлынул и разом захлестнул перрон буйный прибой серошинельной братвы — шум, гам, смех, веселая перебранка… Кто-то громко выкрикивал:

— Эй, братцы, кому на Бийск — подходи! Бийские есть?

Около этого крикуна, маленького, коренастого солдата в обмотках и с котелком на боку, собралось уже человек двадцать, когда подошел и присоединился к ним Степан Огородников. Лицо солдата было веснушчатое, улыбчивое, солдат подмигнул Степану как давно знакомому.

— Во! Теперя полный ажур: пехота здесь, пушкари имеются, флотские прибыли… Смирна-а! — гаркнул с дурашливой веселостью. — На первый — второй рассчитайсь… Отставить! Сам рядовой.

Подошло еще несколько человек. И веснушчатый солдат, добровольно взявший на себя командование, деловито распоряжался:

— Перво-наперво надо разведать: когда на Бийск будет поезд.

— На Бийск? — удивился Степан. — Какой поезд?

— Железный, с трубой, а из трубы дым в небо… — сказал солдат.

— Когда я уезжал — никаких вроде поездов не было.

— А когда ты уезжал?

— В тринадцатом.

— Ха, в тринадцатом… А сейчас какой? — подмигнул солдат и засмеялся, показав частокол желтоватых, прокуренных зубов. — То-то и есть, что восемнадцатый! Или ты и вправду не знаешь, что железку до Бийска провели? Во, флотский, довоевался!

Пошли узнавать насчет поезда. Оказалось, поезд на Бийск отправляется через полчаса, стоит уже на первом пути, и чумазый и длиннотрубый паровозик вовсю разводит нары. Однако вагоны были переполнены — не только что яблоку, зернышку негде упасть. Попытались фронтовики штурмом взять товарные вагоны, прицепленные в хвосте но и те были забиты грузами до отказа. Что делать? Кинулись к дежурному: подавай вагоны! Но тот и слушать не хотел: «Где ж я их возьму? Нет вагонов». Кто-то вознамерился взять его за грудки, припугнуть — не поимело действия.

— Да вы хоть в доску разбейтесь, хоть на кресте меня распните, — выстанывал дежурный, — а толку не будет. Нету вагонов. Русским языком говорю: не-ту! Через два дня уедете.

— Да ты что, дядя, в своем уме? Два дня сидеть!.. Дежурный тоже вскинулся:

— А ты не суй, не суй мне под нос кулаки. А то я и сам могу… Много вас нынче развелось таких нетерпеливых.

— Как это… развелось? — спросил Степан. Дежурный взглянул на него и сбавил на полтона:

— Нету вагонов — и точка. Освободите помещение.

— Работнички… туды вашу мать! Да у вас тут и не пахнет Советской властью. Ишь, спаситель нашелся… на кресте его распните. Пошли, братцы! Чего тут с ним канителиться…

Вышли. А следом какой-то парень, железнодорожник, с фанерным сундучком, тронул Степана за руку:

— Слышь, матрос, могу дельный совет дать.

— Давай, коли дельный.

— Во-он там, — махнул рукой парень, — в тупике стоит вагон. Теплушечка. Колеса целы, дверь на месте… Остальное, ежели с мозгами, сами докумекаете.

Сказал и пошел вдоль состава. А тут и кумекать нечего — все ясно. Степан облегченно засмеялся и крикнул вдогонку парню:

— Спасибо, браток! Докумекаем. — И обернулся к оторопевшим солдатам. — За мной, окопники! На абордаж!..

И первым заспешил, побежал мимо пыхтевшего паровичка, мимо водокачки, вытянувшей свой хобот, через рельсы, по шпалам, увлекая за собой остальных.

— Живее, товарищи, живее! Надо успеть, пока поезд не ушел.

И как-то так вышло, что с этой минуты командование перешло к Степану, чему веснушчатый солдат не препятствовал, а даже напротив — охотно уступил первенство.

Потом дружно, всем гамузом навалились, столкнули вагон и покатили в сторону вокзала… Дежурный подоспел, когда теплушка уже была прицеплена к составу.

— Назад! Назад! — размахивал руками дежурный. Кто вам дозволил самовольством заниматься?

— Революционная необходимость, — ответил Степан.

— Анархисты вы, а не революционеры. А ну отцепляй!

Степан не шелохнулся. Остальные плотно стояли за ним. Дежурный побледнел и тихо, со сдержанной яростью, повторил:

— Кому говорят — отцепляй! Или я вызову наряд…

— А вот этого не хочешь? — повертел Степан перед носом дежурного увесистым кулаком. — Кого решил пугать… фронтовиков, окопников? — Голос его накалялся, накалялся, как металл в горне, и вспыхнул, зазвенел угрожающе. — А ну табань отсюда! И на носу себе заруби: мы кровью заплатили за это право… и за этот вагон. Да поезд, смотри, не задерживай! — крикнул вдогонку. — Революция должна двигаться вперед, а не стоять по тупикам…

Так и отстояли вагон. И вздохнули облегченно, когда прозвенел станционный колокол и поезд тронулся наконец. Мелькнуло и отодвинулось, точно растаяло, сердитое лицо дежурного, проплыл и откатился назад вокзал, понеслись, все ускоряя и ускоряя бег, станционные, городские строения, оглушающе, как весенний гром, прогрохотал железный мост через Иню. и густой сумрачный лес, как бы рассеченный надвое, рванулся навстречу, наполняясь протяжным и низким гулом.

Город раскинулся по обе стороны Бии, скованной еще льдом. И хотя кое-где темными пятнами уже проступала наледь и переправа день ото дня становилась опаснее, ездили по реке вовсю. Туда и сюда сновали подводы, груженные сеном, дровами, какими-то ящиками, бочками и мешками, громоздкие возы были укрыты брезентом, перетянутые веревками… Возчики зычно покрикивали, понужая лошадей. И Степан тоже направил коня поперек реки. Полозья саней с легким шуршаньем заскользили по размякшему льду, оставляя за собой блескучие следы. Пеган, пугливо озираясь, ступил в наледь, свинцово-холодные брызги ударили из-под копыт.

А до вскрытия реки оставались считанные дни. Потому и спешили предприимчивые хозяева загодя управиться, перекинуть с одного берега на другой срочные грузы.

Правобережье, где из сорока тысяч жителей обитало больше половины, выглядело и того оживленнее. Здесь, между рекой, опоясывающей эту часть города с юга, и продолговатой возвышенностью, вытянувшейся с запада на восток, размещались все основные казенные учреждения, торговый центр, банк, всевозможные конторы и концессии, народный дом, городская и земская управы… Впрочем, ни той, ни другой уже не существовало и упоминались они горожанами лишь по привычке. Сейчас же в обиходе было короткое, резкое и не всем понятное — совдеп. И то сказать: столько их за это время перебывало, совдепов — со счета можно сбиться! И кто только не возглавлял эти совдепы — от унтер-офицера Арапова, ярого сторонника «учредилки», до некоего Пашки Дорошенко, превратившего «совдеп» в сборище доморощенных эсеров… Но это было в семнадцатом году. А нынче весна восемнадцатого. И Степану Огородникову край как необходимо побывать в совдепе — он и разыскал ого без особого труда. Красный флаг, развевающийся над зданием, был виден издалека. «Такой же, как и у нас в Безменове», — не без гордости отметил Степан. Поставил мерина к коновязи, опустил чересседельник, бросил охапку сена… И поднялся по узкой скрипучей лестнице на второй этаж. Тут и столкнулся, в коридоре, с невысоким рыжеватым солдатом. Спросил:

— Послушай, браток, где тут солдатский совдеп, не подскажешь?

Тот молча уставился, глядел, глядел, вдруг хлопнул себя ладонями по бокам, глаза округлились и сделались чуточку шальными.

— Смирна-а! — гаркнул весело и засмеялся, показав частокол желтоватых, прокуренных зубов. — Отставить, сам рядовой. Во! А я гляжу, вроде знакомая личность… Или не признаешь меня? Да ты разуй, разуй глаза-то матрос! Забыл, как вместе катили вагон из туника? А дежурный хотел отнять… В Новониколаевске.

— Ну как же, как же забыл! — вспомнил Степан и тоже засмеялся. — Такую теплушечку отстояли. А ты ж, кажись, и ехал с нами недолго, исчез по дороге. Хватились, а твой и след простыл. Думали, отстал. Или в самом деле отстал?

— Отстал… — хитро подмигнул солдат. — От одних отстал, а к другим пристал… Было дело. Иначе сказать, рекогнисцировку произвел, — вставил словечко. — Ну, а ты как? Где твой причал?

— Дома пока, в деревне.

— Женился, поди?

— Когда ж?

— А я, брат, того… обзавелся.

— Когда ж ты успел?

— А тогда, когда отстал…

— Вон, значит, по какой причине сошел ты на полпути!

— Да оно как сказать: путь-то мой, может, оттуда и начинался, — загадочно проговорил.

— И где ты сейчас, чем занимаешься? — поинтересовался Степан.

— Служу в милиции.

— Как в милиции?

— А так: взял и поступил. Мобилизовали, одним словом. У-у, что тут было у нас неделю назад! Настоящий переворот. Милиция ж состояла на содержании городской управы, а теперь подчиняется впрямую совдепу. И начальнику старому дали по шапке. Теперь новый. Товарищ Нечаев. Послушай, а зачем тебе солдатский совдеп? — вдруг вспомнил и с удивлением посмотрел на Степана. — Во, хватился! Да мы по этому совдепу давно уже поминки справили…

— Мели, Емеля!..

— Правду говорю. Раньше-то и верно, что не один был совдеп — и городской, и крестьянский, и солдатский наособицу… Теперь объединили. И правильно сделали, — разъяснил, слегка важничая, словно все это дело его рук. — А ты по какому делу-то в совдеп?

— Дела разные… в двух словах не объяснишь.

— Ну тогда дуй прямо к Захару Яковлевичу.

— Кто такой Захар Яковлевич?

— Во! Да это ж товарищ Двойных, председатель совдепа. Толковый мужик. Вон его кабинет — по коридору направо. Ну, держи, — подал руку. Степан тиснул ее от души и пошел по коридору к указанной двери. Но, пройдя немного, остановился, обернулся и окликнул уже сбегавшего по лестнице солдата:

— Эй, друг, скажи хоть как тебя зовут?

Тот приостановился, держась рукой за перила, и вскинул голову:

— Степаном зовут. Степан Романюта. А тебя?

— И меня тоже Степаном. Выходит, мы тезки?

— Родня, — засмеялся Романюта и взмахнул рукой, Как бы отдавая честь. — Ну, бывай!

Настроение у Степана поднялось, в таком настроении он и предстал перед товарищем Двойных. И хотя в кабинете оказалось двое, угадать председателя было нетрудно, поскольку сидел он за своим председательским столом. Вид у него был усталый и озабоченный. Другой человек, худощавый, в очках, придававших ему солидность и некоторую загадочность, заложив за спину руки, ходил туда-сюда по кабинету и глуховато о чем-то говорил. Когда Степан вошел, он умолк и посмотрел на него внимательно, с интересом. Точно так же внимательно, только несколько строже посмотрел на него и Двойных.

Степан поздоровался, кинув по привычке ладонь к виску, и отрапортовал:

— Балтийский матрос Огородников. Прибыл по делам неотложным… Поговорить надо, товарищ Двойных.

— Давай поговорим. Садись, — кивнул на стул. — Давно со службы?

— Полмесяца как дома.

— Бийский?

— Никак нет, из Безменова.

— Ну, и как там у вас?

— Сложно, Захар Яковлевич. Двойных вздохнул и покивал:

— Сейчас везде сложно. Большевик? — вдруг спросил, глядя в упор. Степан несколько растерялся, пожал плечами:

— Да как вам сказать… если но душе — то да.

— Главное, чтобы по душе, — серьезно и даже сурово сказал Двойных. — Ну, выкладывай, товарищ Огородников, какие у тебя дела. Что там у вас в Безменове, чем дышит народ?

— Народ, Захар Яковлевич, дышит по-разному, — ответил Степан, искоса поглядывая на человека в очках, который хоть и стоял, отвернувшись к окну, как бы занятый своими мыслями, но к разговору, но всему видать, прислушивался внимательно. Двойных перехватил взгляд Степана, истолковав его, должно быть, по-своему, и с запоздалой поспешностью отрекомендовал:

— Товарищ Малетин, комиссар просвещения. Так что по всем этим вопросам прямо к нему и обращайтесь.

Степан от удивления даже привстал, обрадовался:

— Так у меня ж поручение он нашей учительницы. Вот! Целый список, — достал из кармана, развернул листок и протянул Малетину. Тот сел напротив и, поправив очки, пробежал глазами по бумаге.

— Так. Это найдем, — сказал как бы для себя, не отрывая взгляда от бумаги. — А этого нет…

— Чего нет? — поинтересовался Степан.

— Многого у нас нет. Учебников не хватает, карандашей, тетрадей… Но тетрадей немного дадим. Перья, чернильный порошок — это найдем.

— Ну вот! — обрадовался Степан. — Да она вам, Татьяна Николаевна, и за это будет знаете как благодарна!..

И Степан рассказал о том, как нелегко ей работать, молодой учительнице, в Безменове, как Барышев хотел недавно школу закрыть и как они, бывшие фронтовики, дали ему отпор, отстояли, можно сказать, не только школу, но и Советскую власть; рассказал и о том, как устанавливали они в Безменове Советскую власть, как создали союз фронтовиков…

— Это вы правильно сделали, что дали укорот вашим безменовским хозяйчикам, — сказал Двойных, поднимаясь и выходя из-за стола. Он был среднего роста, но хорошо сложен, крепкоплеч, с большими рабочими руками. — А положение сельских учителей нам, товарищ Огородников, хорошо известно. Тяжелое положение. И трудности не только в том, что учебников нет или тетрадей, карандашей не хватает… Скажи, — повернулся к Степану, — какое жалованье получает ваша учительница? И кто ей платит это жалованье?

Степан пожал плечами — не знал он этого, и ему неловко стало: заботу решил проявить, а главного узнать не удосужился.

— Ну вот, — с легким укором продолжал Двойных. — А я тебе скажу: положение нынче таково, что учителя, которые остаются еще и работают в деревне, месяцами не получают жалованья. А как им жить? Они же зачастую люди приезжие, хозяйства не имеют, хлебопашеством не занимаются… Вон Галактион Дмитриевич подтвердит, обрисует картину, какая сложилась на данный момент.

— Что же делать? — спросил Степан, думая в этот миг о Татьяне Николаевне. Хотелось порадовать ее подарками. Двойных вернулся за стол, еще больше построжевший и озабоченный:

— Давайте думать вместе. Тетради, перья, чернильный порошок… Что еще? — глянул на Малетина. — Все это вы получите. Только сегодня, товарищ Огородников, есть и другие, не менее важные вопросы, забывать о которых мы не имеем права. Вот ты говорил о союзе фронтовиков. И много вас в этом союзе?

— Пока немного.

— А нужно, чтобы много было. Иначе нас задушат. И в Безменове, и в Бийске, и во всей России… Оружие у вас имеется?

— Два дробовика, винтовка и револьвер.

— При себе револьвер?

— Так точно. Всегда при мне.

— Понятно, — Двойных, прищурившись, посмотрел на Степана. — Считаете, что с этим оружием можно отстоять Советскую власть? Или надеетесь, что все завоеванное само по себе утвердится?

— Нет, не надеемся. Обстановка текущего момента, Зaxap Яковлевич, нам понятна. И сидеть сложа руки мы не собираемся.

— Обстановка сейчас такая, товарищ Огородников, что если мы сегодня не соберемся со всеми силами, завтра нам будет еще тяжелее. Контра тоже ведь не сидит сложа руки. Действует исподтишка и открыто. Ты что-нибудь знаешь о Каракоруме? — вдруг спросил. Степан покачал половой:

— Нет, не знаю. А что это такое?

— А говоришь, обстановка понятна. Вот что я скажу тебе, матрос, — строго заметил Двойных и даже слегка пристукнул кулаком по столу. — То, что подняли вы красный флаг в Безменове — это хорошо. Очень даже хорошо. И обстановку в своем селе знаешь ты, должно быть, назубок. А вот какая обстановка в соседних деревнях, в Шубинке, скажем, или в Березовке, много ли воротилось туда фронтовиков и с каким настроением они пришли, что у них за душой — это ты знаешь?

— Никак нет, не знаю.

— А знать надо. Советскую власть утверждаем не на один день и не в одной деревне.

— Это я понимаю, — кивнул Степан. И тут же высказал сомнение. — Поехать по селам, конечно, можно, только в качестве кого я туда явлюсь, от чьего имени буду вести разговоры?

— От имени Советской власти. Другой задачи у нас нет.

— А то вон вчера Барышев потребовал мандат, — как бы оправдываясь, сказал Степан. — Предъяви, говорит, бумагу. А у меня, кроме револьвера, ничего… Бумага тоже имеет силу.

— Ну, коли имеет, дадим тебе бумагу, — улыбнулся Двойных. — Только воздействовать на людей надо не бумагой, а настоящим большевистским словом. И чтобы слова твои не расходились с действиями: как скажешь — так и сам поступишь, подашь пример. Каракорумцы вон слов не жалеют, действуют, можно сказать, по всему фронту — от Улалы до Онгудая, а может, и того дальше. Погоди, ты еще столкнешься с ними, — как бы предупредил. — Так что обстановку знать надо пошире.

— Да что это за Каракорум? Обрисуйте хотя бы в двух словах, — попросил Степан.

— Двумя словами тут не обойдешься. Одно скажу: председатель Каракорумской управы художник Гуркин, личность, прямо сказать, непростая, авторитетом среди туземного населения пользуется большим. Только не он там играет первую скрипку. Есть там другие, которые лишь прячутся за его спину, прикрываются его именем, от его имени зачастую и вершат свои дела… Это тебе тоже надо знать.

— Что это за люди?

— Отпетая контра. Некий Донец, врач по образованию и эсер по призванию, одно время подвизался в барнаульских газетах, сейчас тенью ходит за Гуркиным… Подполковник Катаев, военспец, организатор каракорумской гвардии, монархист по убеждениям — этот спит и видит во сне возвращение Романовых. Есть у них даже бывший министр некто Шатилов, спец по туземным делам, живет он, правда, не в Улале, а в Томске… Одним словом, «спецов» у них наберется не один десяток. И у тебя будет еще случай познакомиться с ними поближе… Ну, — глянул повеселев, — что еще, товарищ Огородников, какие дела-заботы волнуют тебя?

Март к полнолунию потеплел. Ночи стояли тихие, звездные. А днями все оживало, приходило в движение: рушился с крыш и карнизов подтаявший снег, пушечно громыхали в водосточных трубах обломившиеся глыбы сосулек, и гвалт одуревших от тепла и солнца воробьев сотрясал воздух.

Этой весной — весной 1915 года — открылась, наконец, в Томске долгожданная выставка Гуркина, картины которого казались Тане чудом. Ошеломленная, она целый час простояла у «Озера горных духов» забыв обо всем на свете. А когда опомнилась, увидела, что Вадим Круженин стоит рядом и смотрит не на картину, а на нее, и глаза его, как небо на гуркинских пейзажах, полны мартовской синевы.

— Ну что же ты! — сказала она обиженно. — Разве тебе неинтересно?

— Отчего же… — смутился Вадим, застигнутый врасплох этим вопросом. — Очень даже интересно!

— Хитрить надумал? А не получается: все написано у тебя на лице.

— Что написано? — спросил он удивленно. — Что у меня может быть написано на лице?

— Все, — усмехнулась Таня. — Жаль, конечно, что картины Гурки на тебя не тронули. И не спорь, пожалуйста, я вижу.

— Это неправда! — возразил он, слегка покраснев. — Гуркин замечательный художник, другого такого художника, может, и нет в Сибири… И не в его картинах причина.

— В чем же? Вадим помедлил.

— Будь на месте этих картин другие… даже сама «Джоконда» — я все равно бы смотрел на тебя! — признался он вдруг с такой отчаянной решимостью, что теперь смутилась и покраснела Таня.

— Ну, будет, будет выдумывать…

Работа с утра не заладилась и весь день пошел наперекосяк. Гуркин писал и не мог дописать, закончить новую картину, которую начал вскоре после приезда из Томска. Краски будто смеялись над ним, ложась на холст неровным, грязно-серым слоем. Выходило не то, совсем не то… Гуркин шлепал кистью, растирал некоторые места пальцем, чувствуя пружиняще-податливую упругость холста, но добиться нужного тона никак не мог — словно впервые он взял в руки палитру и кисть и словно стоял перед ним не мольберт, а стена возвышалась, преодолеть которую не было сил. Как же так? — думал он. — Теперь, когда были написаны и по всей Сибири известны такие его картины, как «Хан-Алтай» и «Озеро горных духов», десятки других пейзажей, когда друзья говорили и газеты писали о нем не иначе, как о мастере и певце Горного Алтая, когда и сам он в это поверил, краски и кисти вдруг вышли из повиновения… Неужто «Хан-Алтай» и «Озеро горных духов» — это его вершины? И выше ему уже не подняться, лучше не написать?

Гуркин положил палитру, отступил к окну и долго смотрел на мольберт, стоявший посреди мастерской, как распятие… Пахло сухим нагретым деревом, красками. Стены мастерской были сплошь увешаны этюдами, и Гуркин не, глядя мог сказать, где и какой из них висит, когда и где написаны — «Пруд» или «Цветы у пруда», «Юрта в саду художника»… Он повернулся и посмотрел в окно: юрта] стояла в глубине двора, окруженная молодыми березами, пихтами и лиственницами, посаженными лет семь назад.

Тогда ему пришло в голову — вот здесь, под окнами, вблизи мастерской, на берегу пруда, воссоздать во всей красе и во всем многообразии уголок алтайской природы. Кроме берез, пихт и лиственниц, он посадил еще несколько елок и три кедра, провел через сад ручей… Юрту же он построил тремя годами раньше, в то лето, когда переехали они из Улалы и, облюбовав на окраине села, у подножия горы Ит-Кая, поляну, срубили дом, а потом и мастерскую, просторную, светлую, окнами на восток и юг. Здесь и написал он все свои лучшие картины.

А юрта зимой пустовала. Снегом ее заносило — и она стояла, похожая на стог сена. Зато летом лучшего жилья не придумаешь — прохладно в жару и уютно в ненастье.

Сейчас вокруг юрты бегали ребятишки, громко смеялись. День был тихий, солнечный. Тонкая струйка дыма над конусообразной юртой едва была заметна в воздухе…

Прошла мимо окон Марья Агафоновна, держа в одной руке охапку дров, а в другой ведро с водой, прикрикнула на ребятишек — тех словно ветром сдуло.

Гуркин проводил взглядом жену. И расстроился окончательно. Теперь лучше и не подходить к мольберту. Все! Он постоял еще немного, поколебался и вышел из мастерской. Направился к пруду, но передумал, круто повернул, взял под навесом конюшни уздечку, подозвал младшего сынишку и велел ему привести Гнедка. Спутанный конь ходил неподалеку, за огородами. Мальчик охотно побежал, звеня удилами. А Гуркин стоял, ждал и поглядывал на жену, возвращавшуюся от юрты к дому.

— Поеду в Узнези, — как бы между прочим сказал он. Марья Агафоновна остановилась.

— Чего там забыл?

— Степана повидать надо.

— Степан сколько уж времени глаз не кажет. Брат называется.

— Ну, ладно, ладно, — обрывает он жену. И она уходит, широко, по-мужски размахивая руками. Гуркина раздражает и эта мужская походка, и грубость жены, и весь ее неряшливый вид — в сорок-то лет могла и не опускаться до такой степени. Он понимал, что в чем-то несправедлив к жене, безропотно тащившей свой крест: и дети на ее руках, четверо детей, обмыть, обшить и накормить надо, и хозяйство какое ни есть, а тоже требует рук и глаз, он понимал это сознанием, но душа оставалась холодной. Столько лет прожили, детей нарожали, а близости настоящей так и не обрели. И у него язык не поворачивается признаться жене в том, что удача, как видно, отвернулась от него, краски перестали повиноваться, и картина, над которой он бьется вот уже не один месяц, не получается. Разве она поймет? Всю жизнь видела она в нем только работника, мужика — и не замечала художника. А мужик и художник в нем неразделимы, как вот эти кроны деревьев неотделимы от корней.

Нет, нет, и он, конечно, в чем-то не прав и несправедлив к жене. Надо оторваться от привычных дел, успокоиться, тогда и мысли придут другие, и чувства обновятся…

Гуркин вдыхает запах трав, молодо зеленеющих по косогорам, в лесу. Тропа огибает каменистый склон, который словно залит розовой пеной — цветет маральник. Сколько раз Гуркин пытался передать на холсте вот это причудливое сочетание красок земли и неба, горных вершин и рек, но даже в лучших своих картинах не смог достичь желанного эффекта. А может, он слишком многого хочет, Чорос-Гуркин, ученик великого Шишкина, и взваливает на себя непосильную ношу? Вот и последняя картина… Столько надежд он на нее возлагал! «Нет, нет, — думает Гуркин, — сложность не в красках, а в душе человеческой».

Конь привычно ступает по тропе, хорошо ему знакомой, и вскоре выходит на ровное и довольно обширное плато. Свежестью потянуло из распадка. Гуркин подобрал и натянул поводья, поворачивая коня влево, на чуть приметный развилок. Гнедко, мотая головой и брезгливо обнюхивая на ходу верхушки низкорослого чернобыльника, пошел быстрее. Обогнули крутой лог. Лес подступил вплотную и снова расступился, дав глазу простор. И Гуркин увидел неподалеку, на поляне, знакомый аил. Он бывал здесь не раз, хорошо знал хозяина, Бодыйку Тудуева и его жену Алмын, добрую и неглупую, хотя и носила она такое унизительное имя.[2] Занимался Бодыйка охотой, пушным промыслом, но сеял также и ячмень на кое-как взрытом и разровненном клочке земли. Осенью ячмень выдергивали с корнями, связывали в пучки и развешивали на жердях для просушки. Потом разводили костер, брали ячмень за верхушки и держали над огнем, сжигая солому… А сухие колосья обмолачивали палками.

Гуркин привез однажды серп с деревянной ручкой и показал, как легко и просто можно срезать им ячмень. Бодыйка взял серп, недоверчиво поцокал языком, трогая пальцем лезвие: таким запросто можно отхватить голову курану! И засмеялся.

Гуркин оставил ему серп, сказав, что у него такого добра хватает. А когда приехал недели через две, увидел, что ячмень, как и всегда, выдернут с корнем и развешен для просушки на жердях. Гуркин огорчился: что же так? Бодыйка виновато улыбнулся: «А ну его, этот серп, ходит в руках, как змея, того и гляди ужалит…» И показал порезанный палец. Алмын подала Гуркину чашку чая — чегеня. Терек, младший сын Тудуевых, мальчик лет семи, живой, смышленый и тоненький, как хворостинка, с восхищением смотрел на художника. Гуркин казался ему всесильным, делавшим такие чудеса, какие даже бешпельтирскому каму Савоку Балташову, дальнему родственнику Тудуевых, было не под силу… Иногда Терек увязывался с Гуркиным и целыми часами стоял за его спиной, удивляясь, как он, орудуя кисточкой и красками, переносит на холст то гору ближнюю, поляну, то аил… Чудно! Был один аил, а стало два и оба одинаковые, как пара глаз. Только в одном жить можно, а к другому пальцем боязно прикоснуться — любоваться со стороны.

Гуркин предложил как-то мальчику самому попробовать что-нибудь нарисовать, перенести на бумагу и протянул ему кисточку. Терек вспыхнул и спрятал руки за спину. Однако позже он все же насмелился, взял кисть, и Гуркин увидел, как загорелись у него при этом глаза.

Вечером Гуркин говорил Бодыйке: хватит вам жить вот так в одиночку, на отшибе, переезжайте поближе к людям — в Узнези или в Анос. Построите дом, отдадите детей в школу… Бодыйка соглашался, кивал головой: «Надо, Крикорий Ваныч, надо. — И спрашивал: — А что, Крикорий Ваныч, Терек наш и вправду может научиться рисовать, как ты рисуешь?» Гуркин отвечал твердо: «Сможет. Непременно сможет. Тяга к рисованию у него есть. Но для этого надо учиться. Да и вам с Алмын разве не надоело так жить?» Бодыйка виновато улыбался: «Надоело, надоело, Крикорий Ваныч…»

Гуркин подъехал к аилу, остановил коня. Никто его, однако, не встречал. Пусто было на поляне и непривычно тихо: ни собачьего лая, ни детских голосов… ни единой души. Гуркин почувствовал неладное, быстро спешился и подошел к юрте. Налетевший ветер взвинтил на тропинке пыль, зашелестел сухим корьем и берестою, отдирая их от жердяного остова… Дверь в юрту была распахнута, впрочем, двери как таковой здесь и не было, завешивался вход большой тяжелой кочмой, а теперь черная дыра провально зияла. Гуркин осторожно вошел, пусто было и внутри. Только сухая кучка пепла на месте очага, клочья сухой травы да обрывок волосяного пута валялись в углу…

Гуркин обошел вокруг юрты, ничего не понимая. Что случилось? Куда исчезли Тудуевы? Может, решились, наконец, и переехали в Узнези? Давно собирались… Конечно, как это ему сразу не пришло в голову!

Гуркин сел на Гнедка и заспешил в Узнези.

Дом брата стоял четвертый с краю. Хороший дом, с крыльцом и сенками, под тесовой крышей. Жердяная ограда вокруг. Жердяные ворота. Степан был дома, наводил порядок во дворе. Увидев брата, обрадовался, прислонил метлу к поленнице и пошел навстречу:

— Здорово, Григорий! То-то у меня сегодня правая ладонь чесалась, — протянул руку. — Как надумал?

— Надумал вот… Ты же сколько времени глаз не кажешь.

— Дел много. Что у вас, как живете?

— Живем, — уклончиво ответил Гуркин. И, помедлив сказал: — Заезжал к Бодыйке — никого не застал. Пустой аил. Может, думаю, в Узнези переехали…

— Бодыйка-то? Нет, — помотал головой Степан, — он откочевал с неделю назад.

— Куда откочевал?

— Место оказалось тут несчастливым, проклятым… Савок Балташов заезжал вчера, говорил, что сын у Бодыйки помер.

— Какой сын? — побледнел Гуркин. — Не Терек?

— Не знаю, может, и Терек. Савок ездил камлать, хотел спасти мальчика, да горные духи не пожелали… А ты что так расстроился? — тронул брата за локоть. Они присели на березовый комель, закурили. — Что нового? — опять спросил Степан. Гуркин, попыхивая папироской, задумчиво молчал. И Степан, вздохнув, тоже посидел молча.

Из пригона с кудахтаньем вылетела курица, пронеслась через двор, бестолково и суматошно мотая крыльями — перья летели в разные стороны. Степан усмехнулся:

— Во раскудахталась. Яйцо снесла — и весь мир оповестила.

— Яйцо снести тоже дело, — сказал Гуркин. — А бывает, что иное дело и выеденного яйца не стоит.

— Бывает. — согласился Степан. — Случилось что-нибудь? Не в духе ты сегодня.

— Случилось, — кивнул Гуркин, медленно выпустив изо рта дым, и еще раз кивнул. — Случилось. Ослеп я окончательно.

— Как ослеп? — недоверчиво глянул Степан. Брат сидел к нему боком, и один его глаз, бельмом затянутый, казалось, побелел еще больше. — Как ослеп?

— Так и ослеп: ничего не вижу. Работа совсем разладилась.

— Ну-у, а я-то думал, после томской выставки все у тебя горит в руках. Может, устал? Съездил бы в горы, на Каракол, в верховья Катуни… Пройдет хандра. Впервые, что ли?

— Не в хандре дело.

— А в чем же тогда?

Гуркин опять замолчал, задумчиво глядя перед собой.

— Меня называют певцом Алтая, — сказал, наконец, — и сам я поверил в это. А сейчас понял: народу нашему не до картин. Знаешь, что сказал доктор Корчуганов? С открытием выставки, говорит, заболеваний в городе намного убавилось… Искусство, оказывается, может исцелять.

— Вот видишь! — воскликнул Степан. Гуркин внимательно посмотрел на него:

— Отчего же мои картины не исцелили сына Бодыйки?

— Так он же не видел твоих картин.

— Об этом я и говорю: народу нашему не до живописи пока… не до моих картин. Народу нашему дорога нужна…

— Какая дорога? — удивленно посмотрел на него Степан.

— Большая, широкая… по которой народ наш выйдет из темноты.

— Разве одно другому мешает?

— Может, и не мешает. Но заниматься сегодня только картинами — нельзя. Вон Шишков хороший писатель, а занят другим: повез в Петербург проект Чуйского тракта, которому столько лет посвятил. Обещал написать, как только проект будет утвержден. Надо строить дорогу, — сказал задумчиво и твердо. — А картины мои подождут.

— И что же ты… вместо кисти лопату в руки возьмешь?

— Надо будет — и лопату возьму.

Возвращаясь домой, Гуркин опять сделал крюк и завернул к аилу Бодыйки Тудуева, хотел еще раз убедиться — не поблазнилось ему, не померещилось?

Вершины дальних гор были освещены солнцем, огнем горели лесистые склоны, а здесь, в логах и низинах, в узких межскальных расщелинах, копились густые синие сумерки, и холодом тянуло оттуда, как из каменных погребов. Конь всхрапывал громко, сторожко ступая по тропе. Гуркин подъехал к аилу, постоял, не слезая с коня. Длинные тени пересекали поляну, и трава на ней казалась черной. Какая-то птица бесшумно и стремительно вылетела из юрты, чуть не задев его крылом. Гуркин вздрогнул. И долго не сводил взгляда с темневшего входа, ожидал, что кто-то еще должен появиться. Но никто больше не появился. Тихо было. Пустынно-кладбищенская тишина давила, заполняя собою все вокруг. «Проклятое место, — вспомнил Гуркин слова брата. И подумал еще, решая про себя — художник в нем все-таки брал верх. — Надо приехать сюда завтра и написать эту поляну и этот заброшенный аил… ак и назвать картину. «Проклятое место». И вдруг пришло в голову: а сколько таких мест по Алтаю? Весь Горный Алтай — проклятое место.

Добрые духи отвернулись от людей. Добрые духи бес-сильны. Кто же поможет людям, кто?…

Гуркин тронул коня и, едва отъехав, услышал дробные удары бубна… А может, это сердце его колотилось, как бубен. Воображение тотчас дорисовало картину. И он отчетливо представил себе, как это было: увидел мальчика, разметавшегося на душных шубах в углу юрты, лицо мальчика горело, капли пота выступили на лбу… Рядом сидела убитая горем Алмын. А кам Савок, приседая на коротких негнущихся ногах, разбрызгивал из чашки араку во все стороны и низким надтреснутым голосом выкрикивал, обращаясь уже не к самому Ульгеню, богу добра, а к его дочери Чимай: «Скажи, Чимай, достаточно ли теперь приношений? Мало? Мало, говорит, Чимай! Мало!..»

Бодыйка метался около юрты, развешивая на веревках какое-то тряпье и шкуры, стараясь задобрить богов…

Удары бубна гудели в горах.

Глухо шумела Катунь.

И в звуках этих, в самом воздухе, прохладном и чистом, рождались иные, более протяжные и печальные звуки — вдруг он отчетливо услышал голос Алмын. И это был не просто голос, это был плач матери по умершему сыну: «Адап ак чечек, ак чечек, анарбас эрьгэ барынсын… — причитала мать, и голос ее долго не отпускал Гуркина, эхом доносился издалека. — Ах ты, белый цветок, белый цветок, взошел ты в месте неизведанном, дитя мое, любимое отцом, ушел ты в страну, откуда не возвращаются…»

Казалось, голосом Алмын плачет сама родина-мать, и плач — призыв ее ни днем, ни ночью не умолкает в горах.

Гуркин спустился к реке, спешился. И стал ждать парома с той стороны. Хотелось поскорее переехать, вернуться домой, увидеть детей… «Ах ты, белый цветок, белый цветок… Адап ак чечек, ак чечек…»

Гуркин помахал паромщику: давай поскорее!

Паромщик тоже помахал, как бы успокаивая: еду, еду!

Канат натянулся и заскрипел. Шуршала вода по галечнику. Катунь текла мимо, не останавливаясь ни на секунду. И так изо дня в день, из года в год…

Сколько же богов на земле и в небе! Какому из них поклоняться, какого задабривать больше?

Дедушка Тыдык рассказывал: в ту пору Улалушка была еще полноводной, и русские мужики — из «каменных» людишек — сплавляли по ней лес. Вся Уймонская долина была уже занята, деревни вырастали одна за другой: Катанда, Усть-Кокса, Уймон… «Каменные» людишки селились поначалу в самых глухих, отдаленных местах, среди камней и непролазной черни — оттого и прозвали их «каменными». Бежали они сюда не по своей воле, а от гонений и притеснений никонианских попов, подальше от глаза жандармского, держались кучно, скопом, старообрядчество блюли пуще глаза, крестясь только двоеперстно…

А места вокруг были отменно щедры: землицы хлебны, леса собольны, реки рыбны… Засельщики рубили кондовые дома, занимали места лучшие, вытесняя туземцев на неудобицы. Противиться этому не было сил у туземца — и затаил он обиду на «каменных» людишек, годами копил, передавая от отца к сыну, из поколения в поколение. «Каменные» же людишки смотрели на туземца презрительно, словно и не был он человеком, поганая нехристь — да и только. Правду сказать, с годами и среди «каменных» людишек происходил раскол: одни жили на широкую ногу, другие концы с концами едва сводили, попадали в кабалу к богатым кержакам, гнули спину… Что уж говорить о кочевых инородцах, которых носило с места на место, как носит оторвавшийся от ветки сухой лист… А богатые кержаки — это амбары хлеба, табуны лошадей, множество другого скота, дома просторные, в горницах чисто, геранью пахнет, сундуки набиты всякой всячиной, в погребах бочки солений, медовух и травяных настоек, на всю зиму впрок…

Попробуй-ка с ними тягаться — куда там! Разве баи да зайсаны могли на равной ноге с ними быть.

Шло время. И через два года Гуркин снова вернулся к старому замыслу. Но так и не смог дописать картину…

Опустив руки, он долго стоял у мольберта, разглядывая так и не оживший на холсте пейзаж. А за окном виднелся другой пейзаж, с высоким опалово-синим небом и острыми подпирающими небо вершинами гор. И все вокруг было переполнено светом. Однако избыток света и буйство красок не нарушали общего тона, а напротив, как бы уравновешивали и приводили в гармонию весь этот кажущийся хаос окружающего мира… «Вот этого равновесия и не хватает моей картине», — подумал Гуркин. Из открытой двери мастерской виднелась гора Ит-Кая, похожая на неоседланного скакуна с разметавшейся по ветру гривой.

«Куда ты несешь меня, мой конь? — вслух произнес Гуркин, глядя на гору. — И не сбросишь ли по пути? Но теперь уже все. Все! Картину оставим до лучших времен…»

Гуркин решительно вышел, закрыл мастерскую. И в тот же день, поспешно собравшись, уехал в Улалу, где ждали его дела, далекие от живописи — работа в Горной думе. И Гуркин, словно желая поскорее забыть о своих последних неудачах, весь ушел в эти дела. Иногда он и вовсе забывал об отдыхе.

Доктор Донец, недавно приехавший из Барнаула — единственный врач на весь округ — строго выговаривал:

— Зря вы, Григорий Иванович, не щадите себя. Делаете вы, разумеется, большое дело, но забываете о том, что вы не один и что немалую долю трудов могли бы взять на себя ваши друзья…

— Что делать, — виновато разводил руками Гуркин. — Вот когда упорядочим жизнь, тогда и об отдыхе будем думать. Нам бы, Владимир Маркович, как следует подготовить и провести съезд… Как думаете, не помешает этому бийский совдеп?

— Поддержки, во всяком случае, не ждите.

— Знаю. Знаю, что совдеп не поддержит. Одного понять не могу: отчего все, как огня, боятся и даже слышать не хотят это слово — самоопределение? Разве автономия Горного Алтая идет вразрез с интересами революции?

— Не все боятся, Григорий Иванович, далеко не все…

— Да, пожалуй, вы правы, — согласился Гуркин. — Есть люди, которые хорошо понимают и горячо, искренне поддерживают наши стремления. Например, Василий Иванович Анучин…

— Он обещает приехать?

— Да. Непременно.

— Это было бы хорошо. Анучин — превосходный автономист и его влияние на съезд может оказаться решающим. Хотя, по правде говоря, нынешнее положение весьма зыбко и неустойчиво. Но будем надеяться, будем уповать на бога…

Разговор с доктором успокоил, снял нервное напряжение, однако не освободил от многих сомнений. И чем ближе подходил день открытия съезда, тем больше волновался и переживал Гуркин: а вдруг сорвется? И все усилия окажутся напрасными… Поскорее бы приехал Анучин. А еще лучше, если бы приехал Потанин…

Хотелось, чтобы в этот день, в день открытия съезда, рядом были друзья. Но Потанин стар и болен. Шишков далеко и ему теперь не до этого, доктор Корчуганов привязан к Томску, Гуляева тоже какие-то дела держат в Барнауле… Кто же будет?

Накануне, дня за три до открытия съезда, Гуркин спросил секретаря Горной думы Вильдгрубе:

— Павел Дмитриевич, насчет нового стиля все уведомлены, путаницы не будет?

— Не должно быть, — заверил Вильдгрубе. — Все волостные управы оповещены о том, что с первого февраля исчисление идет по новому стилю — и что съезд, таким образом, откроется не в феврале, как намечалось, а пятого марта. Не беспокойтесь, Григорий Иванович, я еще раз промерю.

— Хорошо. Аргымай еще не приехал?

— Пока не видно.

— И Анучина до сих пор нет, — вздохнул Гуркин.

— Анучин приедет завтра.

— Знаю, что завтра. Но лучше, если бы он приехал сегодня.

Потом он подписал бумагу, адресованную (уже вторично) его преосвещенству епископу Бийскому Иннокентию, в которой излагалась просьба передать в распоряжение Горной думы имеющийся в епархиальной типографии алтайский шрифт. «Ибо, — как было сказано в бумаге, — Горная дума ощущает полную необходимость в создании своего печатного органа с целью поднятия культуры инородцев Алтая путем широкого ознакомления их с живым печатным словом на родном языке…»

— Если епископ и на этот раз промолчит, поеду к нему сам, — сказал Гуркин. — И не отступлюсь, пока не возьму шрифт.

Поздно вечером, вернувшись в свою комнату, Григорий Иванович принес дров и растопил печку. Сухие березовые поленья, постреливая искрами, быстро разгорались. Гуркин придвинул стул поближе к огню и долго сидел, задумавшись. Было грустно и беспокойно. И он опять пожалел о том, что самых близких друзей в этот торжественный день рядом не будет.

Морозно потрескивали углы бревенчатого дома. Пламя в печке гудело, и в комнате становилось уютнее и теплее.

Гуркин решил написать письма друзьям.

«Простите, что редко пишу, — извинялся он перед Гуляевым. — Но чувства мои, любовь и самые лучшие пожелания всегда с вами, а потому не обижайтесь на Алтайца вашего. Мне взгрустнулось, когда нужно радоваться, когда любовь, счастье идет навстречу народу Алтая. Тысяча вопросов… — рука его дрогнула, и перо в этом месте прошлось по бумаге с большим нажимом. — Исполним ли мы, сыны Алтая, возложенные на нас обязанности, по плечу ли нам общественная работа, крепко ли мы любим свой парод, свою родину — Голубой Алтай?»

Ночью приснился ему Анос, мастерская, из двери которой виднелась гора Ит-Кая, похожая на неоседланного скакуна с разметавшейся по ветру гривой… И Гуркин в который уже раз подумал: «Куда вынесет меня мой конь? И не сбросит ли по пути…»

Летом 1917 года, в начале июля, в Бийске был созван первый съезд представителей инородческих волостей Горного Алтая. Гуркину казалось тогда, что съезд положит начало благотворным переменам в жизни алтайского народа — и все как будто шло к тому. Съезд постановил учредить Алтайскую Горную думу, положение которой определялось рамками уездного земства. Иными словами — Горный Алтай мог и должен был стать самостоятельной, автономной единицей, о чем и говорилось на съезде.

Председателем Горной думы почти единогласно (57 делегатов проголосовало «за» и только шестеро «против») был избран Гуркин. И он горячо взялся за дело. Однако с первых же шагов почувствовал урезанность своих прав. Ну какая же это самостоятельность, если Горной думе предложено было оставаться в Бийске! Почему в Бийске, а не в Улале или Чемале? Попытка Гуркина добиться отмены этого решения ни к чему не привела.

И вот прошел почти год, а положение не только не менялось к лучшему, а еще больше усугублялось, поскольку Бийский совдеп отказался признавать постановления съезда И полностью узурпировал власть. И хотя формально Горная дума еще существовала, влиять на ход событий она уже не могла. В этой обстановке и решено было созвать учредительный съезд представителей Горного Алтая, чтобы определить основные задачи в борьбе за право на автономию. Гуркин возлагал большие надежды на этот съезд. Хотя и опасался: обстановка сложная, запутанная — удастся ли собрать всех делегатов? Но опасения его были напрасными: делегаты съехались дружно — со всех уголков Горного Алтая, из самых дальних урочищ, больше ста представителей инородческих и крестьянских общин. Приехали Аргымай Кульджин и Товар Чекураков, самые знатные и могущественные люди, известные своими бесчисленными табунами не только на Алтае, но и по всей Сибири. Да что там Сибирь! Белых чистокровных кобылиц Аргымая знал царский двор, видели в Лондоне и Париже… Аргымай хвастался: «Если пожелаю, я на своих белых кобылицах до самого бога доскачу, а в доказательство клок бороды у него вырву и привезу напоказ».

Слушать такие речи — и то страшно. А он, Аргымай Кульджин, не боялся ни бога и ни черта, ни Эрлика и ни Ульгеня, потому что первейший бог, по его разумению, — богатство, деньги. А значит, он, Аргымай Кульджин, и есть бог, или, по меньшей мере, наместник бога на алтайской земле — и в его власти изменять не только судьбы людей, но саму религию, если надо… Бок о бок с Аргымаем и Товаром Чекураковым — Тужелей и Чендеков, Суртаев и Шаткий, тоже богатые и сильные мира сего. Тут же Чевалков и Кайгородов, будущие военспецы Каракорума. А рядом с ними подполковник Катаев, приехавший из Томска вместе с Анучиным…

Василий Иванович сидит по правую руку от Гуркина, по главе стола, на председательском месте, лицо строгое, лоб с крутыми залысинами. Чуть подавшись вперед и положив подбородок на ладони, он с интересом разглядывает делегатов. Задерживает взгляд на Аргымае, тот улыбчиво сощуривается.

— Кто это? — повернулся к Гуркину.

— Аргымай Кульджин.

— А-а, так это и есть тот самый Аргымай, который разводит лучших в мире белых кобылиц? Это хорошо, что и Он здесь, — Анучин снял очки, тщательно протер, надел снова тихо сказал: — Начнем, Григорий Иванович? С богом!

Гуркин почувствовал, как горло сжалось от волнения, пришлось выждать немного, чтобы успокоиться, собраться С духом — и произнести первые слова:

— Граждане дорогой нашей родины, Голубого Алтая! Гад видеть вас и приветствовать в этом зале…

Делегаты отозвались дружными рукоплесканиями. И Гуркин еще с минуту выжидал, переводя взгляд с одного лица на другое — были среди них знакомые и незнакомые… В зале было прохладно, и люди сидели одетыми — в бараньих шубах и козьих дохах, в кафтанах и суконных зипунах… Запах овчины и табака витал в воздухе.

Аргымай тоже был в шубе, покрытой темно-синим плисом и окаймленной узкими полосками лошадиной кожи, на ногах у него остроносые, с широкими голенищами сапоги — черки. Сегодня Аргымай Кульджин — истинный алтаец. А бывает, вырядится под европейца — не подступишься.

Шумок в зале, вызванный первыми словами Гуркина, улегся, и Гуркин более уверенным и спокойным голосом продолжал:

— Прошло около года с тех пор, как в Бийске на первом съезде представителей инородческого населения была созвана Горная дума, и мне была оказана честь возглавить ее. Большие надежды мы возлагали на думу, но далеко не все наши надежды оправдались. И не наша в том вина. Горная дума всей душой желала добрых отношений с Бийским уездным земством, отстаивая лишь одно право — право на самоопределение алтайского народа. Однако бийское земство чинило этому всяческие препятствия — и выделение Горного Алтая в самостоятельный округ отодвигалось, откладывалось… И по сей день этот жизненно важный вопрос остается нерешенным. Вот почему Горная дума поставлена перед выбором: быть ей или не быть? Можем ли мы, граждане делегаты, равнодушно смотреть на это, мириться с таким положением?

— Хватит мириться! Сколько можно? — раздались голоса, заскрипели скамейки, качнулись головы. — Решать надо… Давайте решать!

Анучин подбадривающе кивнул Гуркину, как бы говоря: правильный тон, так и продолжайте. И Гуркин, понимая всю значимость этой минуты, продолжал с еще большим подъемом и воодушевлением:

— Степное население Бийского уезда не считается с вполне естественным желанием туземной части Алтая устроить свою жизнь так, как это более соответствует особенностям горного края. Ведь уже одно то, что территория Бийского уезда непомерно велика, а главное, разнохарактерна по своим климатическим, географическим и этнографическим особенностям, одно это наталкивает на мысль о выделении Горного Алтая… Но вчера этому препятствовало земство, сегодня этому препятствует Бийский совдеп.

Шумок недовольства опять пронесся, по залу:

— Отчего же совдеп чинит препятствия?

— Причин много, — ответил Гуркин. — Ходят даже такие слухи, будто инородцы решили вытеснить русских с Алтая. Но это абсурд! Законы для всех едины. И всякие слухи в этом направлении — провокационны. А если неоспоримое право народа такой большой площади как Горный Алтай на самоопределение кем-то превратно понято и по-своему истолковано, будем надеяться, что со временем нас правильно поймут и не осудят. Итак, граждане делегаты, с божьего благословения и благословения народа, пославшего нас на этот съезд, объявляю заседание открытым.

Первым приветствовал съезд священник Стефан Борисов. Речь его была стихотворной и заканчивалась мажорно, хотя и несколько туманно:

Мира, однако, не предвиделось. Съезд проходил бурно. Правда, после доклада секретаря Горной думы Вильдгрубе о текущем положении делегаты немножко приуныли и даже растерялись: больно уж неутешительным был доклад, безрадостной выглядела картина, которую он нарисовал. Особенно тяжело обстояли дела с хлебом — и чтобы предотвратить голод и хоть как-то дотянуть до нового урожая, необходимо иметь пятьсот тысяч пудов… Пятьсот тысяч!

— А сколько запасено? — спросили из зала. — Или Горная дума не занимается этими делами?

— Занимается, — отвечал Вильдгрубе. — Григорий Иванович лично сам обращался в губернский продовольственный комитет за разрешением на покупку хлеба в соседних уездах. Инструктора думы Тюкин, Манеев и Степан Иванович Гуркин были командированы с этой целью в Змеиногорский, Кузнецкий и другие уезды. Но у нас мало средств. Сто тридцать тысяч рублей, собранных путем добровольного самообложения — вот и все. Этого, как вы понимаете, господа… — оговорился Вильдгрубе, смутился несколько и тут же поправился: — Это, граждане делегаты, капля в море. Нынче пуд пшеницы обходится в десять целковых Вот и посчитайте, сколько требуется…

— Положение трудное, — вставил Анучин, — но я уверен, что после съезда дела будут поправлены. Есть еще вопросы?

— Какие могут быть вопросы! — вскинул руку и даже привстал со своего места Аргымай. — Все ясно. Большевики разграбили, продали Россию, а теперь вот и до Алтая добираются… Можем ли мы это допустить?

— Нельзя допускать! — раздались в ответ выкрики.

— Пусть Бийский совдеп у себя хозяйничает! Анучин, в общем-то довольный ходом съезда, мягко пояснил:

— Бийский совдеп — это еще не все зло. А притеснение алтайского туземного населения длится давно. Очень давно. Знаете, кто такой Четов? — оглядел зал и чуть помедлил. — Полковник Четов был основателем Бикатунской крепости. Весной 1709 года, когда он эту крепость возводил, ему, наверное, и в голову не приходило что вскоре вырастет здесь город Бийск и станет одним из центров засилия и обмана алтайских инородцев… Вот откуда идет! — многозначительно сказал Анучин и с улыбкой добавил. — Но давайте будем великодушными и не станем винить в сложившейся обстановке полковника Четова, мир праху его… Поищем причины в другом.

— Пусть Бийский совдеп у себя хозяйничает! — выкрикнули опять из зала.

После перерыва Анучин выступил с основным на съезде докладом: «О необходимости объединения земель бывшего государства Ойрат в самостоятельную республику».

— Итак, граждане Горного Алтая, наступил решающий момент, — говорил Анучин твердым, хорошо поставленным голосом, речь его была гладкой, ровной, но не лишенной внутреннего накала. — Сегодня от вашего благоразумия зависит судьба огромного края, ваша судьба, граждане…

Два дня в доме купца Асанова, по улице Казачьей, продолжался учредительный съезд представителей инородческого и крестьянского населения Горного Алтая. Кипели страсти, дебатам, казалось, не будет конца. Однако споры сводились лишь к частностям, по главному же вопросу мнение было единым: Горный Алтай должен отделиться от Бийского уезда.

Было принято постановление: «В силу права на самоопределение народностей, созданного великой русской революцией, съезд признает за благо объединить в республику все земли, входившие некогда в состав государства Ойрат, а именно: русский Алтай, Урянхай, Монгольский Алтай и Джунгарию. Новая республика должна быть составной частью общероссийской Федерации».

Чувствовалась рука Анучина — первейшего сибирского автономиста.

Постановили также: центром Каракорум-Алтайского округа считать временно Улалу, в ближайшее же время начать постройку новой столицы — города Каракорума.

— А почему именно Каракорум? — оживились делегаты. — Разве Улала совсем уже непригодна?

— Улала останется на своем месте, — пояснил Гуркин. — А Каракорум будет стоять на своем. Каракорум — это название древней монгольской столицы, местонахождение которой долгие века оставалось загадкой. Только тридцать лет назад Каракорум был открыт известным сибирским писателем и путешественником Ядринцевым. Как видите, все имеет свой смысл и свои исторические корни.

— А где будет построен алтайский Каракорум?

— Место выбрано — лучше не придумаешь! — ответил Гуркин. — Правый берег Катуни, между селениями Маймой и Манжероком.

— Хорошее место.

На последнем заседании была избрана управа Каракорум-Алтайского округа. Председателем стал Гуркин.

Съезд завершил свою работу под звуки и пение «Марсельезы».

Вечером в улалинской церкви отслужили молебствие и освятили национальное знамя Алтая.

— Ну что ж, Григорий Иванович, начало положено, — сказал Анучин, когда после молебна возвращались они по опустевшей, обезлюдевшей улице к дому управы. — Поздравляю вас от души!..

Гуркин с чувством пожал сухую энергичную ладонь Анучина:

— Спасибо, Василий Иванович, за все, что вы сделали для Алтая! Знаете, как у алтайцев? — душевно проговорил. — Считается, что миром управляют два начала: доброе — Ульгень и злое — Эрлик. Два бога. И обоим приходится поклоняться, обоих задабривать. Но алтайцы поклоняются еще горам и лесам, озерам и рекам, луне и солнцу тоже поклоняются… Может, вам наивным покажется, но я хочу, чтобы в центре герба нашей республики было Солнце. Восходящее солнце свободы, — добавил Гуркин, и единственный глаз его заблестел, словно отразив свет еще невзошедшего, но уже совсем близкого солнца. Гуркин улыбнулся и тихо добавил: — Эскиз герба я уже сделал. Покажу вам сегодня. Может, Василий Иванович, и вы что-нибудь подскажете…

Отшумело апрельское водополье, согнав мутные ручьи в лога и долины и напоив землю досыта. Оживало все вокруг. После жарких стремительных палов обожженная земля по косогорам и лесным опушкам стала буреть — и вдруг в один из дней покрылась ярко-свежей ликующей зеленью.

Ударил первый гром, и длинные стрелы молний с сухим треском переломились, вонзившись в скалы… Леса наполнились шорохами, звуками, пением птиц. Расцвела белая ветреница. Алтайцы называют ее кандышной матерью, потому что вскоре после того, как зацветет ветреница, появится сочный и сладкий кандык, а следом за ним — желтые и синие фиалки, стародубка, лютики и марьины коренья, горный лук и луговой чеснок, колба, кроваво-алые шапки татарского мыла и что-то еще, еще и еще, зарождаясь в недрах земли, пробивается, тянется к свету, цветет и зеленеет, подчиняясь закону вечного обновления. Медовый запах наполняет воздух.

Наступает кандышный месяц — май.

Гуркину в эти дни особенно тягостно и невыносимо кабинетное сидение. Душа просится на волю, руки тоскуют по кисти и краскам… Ночами снится ему незаконченная картина. А днем ложатся на его председательский стол пачки неотложных бумаг: справки, постановления, обращения, протоколы каких-то заседаний и совещаний, письма и телеграммы, которые он просматривает и прочитывает в первую очередь. Бумаги по большей части идут из волостных управ. Гуркин читает, подчеркивая карандашом наиболее важные места. Вопросов — уйма.

«Едем сегодня пятый день, — сообщает брат, инструктор управы Степан Гуркин. — Вернее, сидим, а не едем, потому что нет лошадей. Катандинское волостное земство вводит порядки — не подчиняться никакой власти. Спрашиваю: а как же вы собираетесь жить? Будем, говорят, жить по своим порядкам. Это, считай, никакого порядка! С чего они начали? Прежде всего, решили упразднить земскую гоньбу. Теперь добираются до учителей, хотят закрыть школу… Вся деревня слепо настроена против Каракорума, чему немало способствуют русские переселенцы».

Гуркин откладывает письмо, придвигает список волостных земских управ, входящих в Каракорум-Алтайский округ: Улалинская, Паспульская, Успенская, Тюдралинская, Чибит-Кынарадская, Мыютинская, Алтын-Кольская, Урсуло-Теньгинская, Улаганская, Кош-Агачская, Усть-Канская, Песчанская, Чемальская, Уймонская, Катандинская, последнюю Гуркин подчеркнул двумя линиями, — Шебалинская, — и эту тоже подчеркнул: шебалинцы особенно решительно настроены против, — Верх-Уймонская, Айская, Онгудайская, Караколо-Куротинская, Баргашанская, Бешпельтирская, Имеринская, Четинская, Солдамская, Ябоганская, Абайская, Келейская, Кырлыкская, Ыныргинская, Алтыганская, Бойгольская, Ново-Демитриевская, Киргизская, Чергинская, Челушманская… Тридцать шесть волостей. Но пока что это только на бумаге, а на деле еще неизвестно, сколько волостей пожелают поддерживать Каракорум, а сколько пойдет за Бийским совдепом. Все же есть надежда, что таких окажется меньше. Инструктора управы разъехались по волостям, ведут активную агитацию. Однако вести приходят неутешительные. Как вон из Катанды. Или Из Ябогана. Месяц назад отдел народного образования управы запросил сведения о состоянии школьных дел в волостях. Положение выяснилось — хуже некуда. Семь двухклассных и три десятка одноклассных школ на весь округ, не хватает учителей, а в шести школах учителей совсем нет — куда же еще хуже! «На ваше предписание от 24 марта 1918 года волостная управа имеет честь доложить, что в Ябоганской волости школ нет», — перечитывает Гуркин и горестно усмехается: «Какая же это честь — нет школ?»

Гуркин похудел за последнее время, осунулся, стал еще более замкнут и раздражителен. Служащие управы старались поменьше попадаться ему на глаза, чтобы не нарваться на резкость с его стороны, а то и на грубость. Причин тому немало, но главная из них, по мнению доктора Донца, неоспорима: художественная натура Гуркина не в силах мириться с нынешним положением. Донец не однажды видел подписанные Гуркиным бумаги, оборотная сторона которых испещрена была его рисунками…

— Мне кажется, Григорий Иванович, — посоветовал он Гуркину, — один день в неделю вам необходимо заниматься живописью. Отложите все дела — и на этюды. Это я вам говорю как врач.

Гуркин возмутился:

— Прошу вас впредь не говорить мне об этом. Вы заведующий здравотделом, а не личный врач председателя управы. Подумайте лучше о том, как наладить медицинское обслуживание в округе.

И спустя три дня на заседании управы Гуркин как бы уточнил и расширил эту свою мысль:

— Давайте строить больницы, интернаты, — говорил он, — чтобы дети кочевых и полукочевых инородцев росли здоровыми и могли учиться. А то вон из Бешпельтира пишут, что в единственной на всю волость школе на двадцать шесть учеников — лишь два инородца. Горный Алтай богат природой, но люди его бедны и невежественны. Кто им поможет, если не мы, представители нового национального округа? Я настаиваю на том, чтобы уже в этом году были открыты высшие училища в Чемале и Онгудае, а в Улале гимназия… И давайте же, наконец, решим вопрос об издательстве. Для начала можно было бы выпустить «Азбуку» и «Сказки» на алтайском языке.

— А шрифт?

— Шрифт епархиальная типография дает.

— Потребуется немало средств. Где их взять?

— Средства будем изыскивать через местные кооперативы, устроим заем, заручимся кредитами в центрах… Давайте действовать. Если мы это не сделаем, история нам не простит.

После совещания военный инструктор управы подъесаул Кайгородов, желчно усмехаясь, говорил подполковнику Катаеву:

— Знаете, Всеволод Львович, а по-моему, история не простит нам другое: если мы будем заниматься сейчас издательскими делами, а большевики тем временем соберутся с силами и выдворят нас отсюда. Выдворят — как пить дать!

— Да кто же заставляет вас заниматься издательскими делами? — возразил Катаев. — Наше дело солдатское — вот этим делом и будем заниматься.

Приснилось однажды Кайгородову, будто скачет он на белой кобылице, подаренной Аргымаем. А следом за ним на рыжих, буланых и вороных жеребчиках несется отряд молодых алтайцев, парни один к одному, бронзовеют на солнце скуластые лица, сверкают сабли в руках… «Туземный дивизион», — догадывается Кайгородов. И с этой мыслью просыпается. Видение долго стоит перед глазами.

— Какой мне сон приснился, Всеволод Львович! — встретив подполковника, мечтательно вздохнул Кайгородов. Катаев слушал с улыбкой, а выслушав, сказал:

— Кони, Александр Петрович, снятся к болезни. Не иначе, заболеете неизлечимо идеей сформирования туземного дивизиона. И не во сне, а наяву.

— А что! — подхватил Кайгородов. — Разве плохая идея? Туземный дивизион будет стоить десяти караульных отрядов, состоящих из разного сброда. Надо только внушить каждому инородцу, что дерется он за свободу Алтая, под знаменем Алтая, вооружить его… Такому бойцу равных не будет!

Вот с этой минуты мысль о туземном дивизионе не оставляла Кайгородова. Будучи по натуре человеком решительным и деятельным, он не терпел пустого разглагольствования, потому и решил приступить к делу немедленно. «Волка ноги кормят, а под лежачий камень вода не течет», — соединив две поговорки, обосновал он свое решение — тотчас, не откладывая на завтра, выехать в горы. Гуркин одобрил эту идею и попросил Кайгородова заехать по пути в Келейскую волость, население которой, сплошь состоящее из инородцев, не хотело, однако, признавать Каракорум.

— Узнайте, в чем дело, — наказывал Гуркин. — И постарайтесь убедить их в том, что заблуждаются они самым роковым образом.

— Постараюсь, Григорий Иванович, — заверил Кайгородов и, козырнув, как и подобает военному человеку, быстро вышел.

Стояло тихое парное утро. Текучие волны тумана почти до краев заполняли лога и каменистые лощины. Конь шел неторопко, и Кайгородов не беспокоил его, зная по опыту, что в многодневном пути следует придерживаться принципа: тише едешь — дальше будешь.

Часам к одиннадцати туман рассеялся, истаял, и горы открылись во всем своем непреходящем величии. Кайгородов любил эти края бывал здесь не раз, многих знал и в Шебалино, и в Теньге, и в Урсуле… Но эта поездка была особой. Вот потому, когда подполковник Катаев посоветовал взять конвой из трех-четырех гвардейцев, Кайгородов решительно отказался: «Нет! Они ж мне, ваши гвардейцы, всю обедню испортят».

И поехал один.

Поздно вечером Кайгородов добрался до Обогона. Можно было миновать его, либо не задерживаться здесь, а ехать сразу до Черного Ануя, но слишком велико было искушение — и десять верст крюка ничего не значили: в Обогоне жила знакомая учительница, бывшая монашка, кроме того, были тут доверенные люди, от которых намеревался он разведать обстановку… Хотел пробыть только до утра, но задержался еще на сутки — такая крепкая была арака[3] у обогонских друзей и такой мягкой оказалась перина у бывшей монашки… Потом он казнил себя за столь необдуманный шаг, за мягкотелость и безволие, раскаивался и давал себе слово не вилять больше, не кружить, а ехать прямо на Черный Ануй.

Так или иначе, а в Ануй приехал Кайгородов только спустя трое суток. Вернее, сначала-то он заехал в Верх-Ануйское, тут у него тоже были знакомые… Они и посоветовали ему зайти к алтайцу Мендешу, который замещал председателя сельского комитета.

Мендеш, однако, не захотел вести разговоры насчет присоединения, торопливо стал собираться, волновался и никак не мог засунуть кисет за голенище сапога. Кайгородов взял его за плечо, крепко сжал и повернул к себе:

— Послушай, Мендеш, ты чего это мечешься, как заяц в петле? Никто тебя за горло не берет и душу из тебя пока не вытряхивают… Одно спрашиваю: слыхал ли ты что-нибудь о вашем законном правительстве, которое находится в Улале и во главе которого стоит знаменитый алтайский художник Чорос-Гуркин?

— Куркин слыхал… правительств не знаю, — бормотал Мендеш, мотая головой. — Пойдем к председателю. Кужай Тобоков все знает, все скажет… А я ничего не знаю.

Кайгородов понял, что от Мендеша добиться ничего не удастся, и пошел к председателю (вернее, поехал), юрта которого находилась в полуверсте от деревни, в небольшой продолговатой лощине. Кужай Тобоков увидел их еще издалека, вышел навстречу, цыкнув на кинувшихся было с лаем собак, и те, опустив хвосты, скрылись за юртой.

Кужай был невысок, приземист, шел он как-то боком, припадая на одну ногу, и голову держал неестественно прямо, а если поворачивал, то и сам весь, всем туловищем поворачивался, лицо его при этом страдальчески морщилось, искажалось.

— Чирьи замучили, кермес их задери! — объяснил он столь странное свое состояние. — Всего испятнали. Болят — спасу нет.

— Чем лечишь? — поинтересовался Кайгородов. Кужай поморщился.

— Все уже перепробовал: и волчью кожу прикладывал, и лягушку живую держал за пазухой, пока она не сдохнет…

— Сдохла? — насмешливо спросил Кайгородов.

— Скорее сам сдохнешь. Ох-хо! — застонал и вопросительно глянул на Мендеша: что это, мол, за человек и по какой такой надобности ты его привел? Но Мендеш вильнул глазами, отвернулся, стал смотреть на горы, будто он их увидел впервые.

— Ладно, Тобоков, — пообещал Кайгородов, — вылечим мы тебя. А теперь давай знакомиться: военный инструктор Каракорум-Алтайского округа подъесаул Кайгородов… А может, Кужай, ты и округа своего не знаешь, не признаешь? А мне Гуркин велел: потолкуй, говорит, прежде всего с Кужаем Тобоковым, посоветуйся с ним, он человек умный…

— Откуда Гуркин знает меня?

— Гуркин всех знает. И очень удивляется, что вы его знать не хотите.

— Почему не хотим?

— Да потому, что ни на одну бумагу округ не получил от вас ответа.

— Бумаг у нас нет в Верх-Ануе… — вздохнул Тобоков. — Вот и не посылаем.

— Как это нет бумаг? — не понял Кайгородов.

— Секретаря нет, — уточнил Мендеш. — Писать некому.

— А вы тут для чего, написать не можете?

— Ага, не можем, — признался Тобоков, пошевелив пальцами правой руки. — Совсем не можем.

— Как же вы подписываете бумаги?

— А никак. Когда был секретарь, он все бумаги подписывал. А теперь ни секретаря, ни бумаг…

Кайгородов засмеялся: впервые он встречал председателя без бумаг.

— Меня народ избрал, — обиделся Тобоков. — Как я мог отказаться?

— Единогласно избрали, — подтвердил Мендеш. И вдруг спросил: — А может, Верх-Аную присоединиться к округу?

— Тебя, Мендеш, понять — пуд соли съесть надо, — глянул на него Кайгородов. — То из тебя слова клещами не вытянешь, то ты вон какую прыть выказываешь — за весь Ануй расписываешься. А если другие не захотят?

— Почему не захотят? — возразил Тобоков. — Если скажем, захотят.

— Ну, так и скажите! И не только здесь, в Ануе, но и на волостном собрании послезавтра… Скажете?

— Почему не сказать? Если надо — скажем.

— Надо, надо, дорогой Кужай! Договорились, значит? — облегченно вздохнул и подал руку Кайгородов. И улыбнулся. — И что вы за люди- не знаешь, с какого боку к вам подъехать.

— Человека по одежке, а коня по потнику не узнаешь, — засмеялся и поморщился тут же Тобоков, напомнил, должно быть, чирей о себе. Кайгородов махнул рукой:

— Ерунда! Все как раз наоборот. Ладно, — махнул еще раз. — Поглядим.

Вечером, приехав в Черный Ануй, Кайгородов разыскал председателя волостного комитета Пиляша Алагызова предъявил ему свой мандат. Алагызов долго его изучал, Кайгородов, не выдержав, спросил:

— Неразборчиво написано? Или, может, читать не умеешь? Как верхануйский председатель…

Алагызов молча вернул удостоверение.

— Моя фамилия… — начал было Кайгородов, но председатель его опередил:

— Знаю, что Кайгородов… В бумаге написано.

— Вот и хорошо! — сказал Кайгородов. — С грамотным человеком легче разговаривать. А ты чего это как будто не в себе?

Алагызов, глянув исподлобья, достал кисет и стал закуривать.

— Не в духе, говорю, чего? — переспросил Кайгородов. Алагызов поморщился:

— Зубы замучили, болят пятый день…

— Да вы что! — засмеялся Кайгородов. — Одного чирьи одолели, другого зубы замучили… Как сговорились. А может, и вправду сговорились? — глянул в упор. — Больно уж все у вас шито-крыто. Послушай, Алагызов, что-то я не пойму: население вашей волости сплошь инородческое, русских почти нет, а тянетесь к Бийскому совдепу…

— Ни к кому мы не тянемся, — возразил Алагызов. — И до Бийска от нас далеко, и до Улалы тоже не близко…

— Разве это причина? Улала защищает интересы всего алтайского народа, хочет, чтобы он самостоятельно жил. Почему не цените этого, не понимаете?

— Больно налоги большие, — после некоторого раздумья ответил Алагызов.

— Налогов бояться нечего, — Кайгородов встал и прошел по комнате взад-вперед, поскрипывая половицами. — Вы же получили окладные листы из Улалы?

— Получили.

— Ну? Разве обложения округа больше совдеповских налогов?

— Может, и не больше. А кому платить?

— Если вы поймете свои интересы и присоединитесь к округу, вопросов таких задавать не будете.

Алагызов помолчал ровно столько, чтобы осмыслить слова Кайгородова, провел растопыренной пятерней, как гребнем, по густым черным волосам и, вздохнув, покачал головой:

— Нет, ничего не выйдет. Песчанская волость тоже не присоединяется, а они рядом с нами.

— Ну и что, что рядом? — нахмурился Кайгородов. — В Песчанской волости много русских, там дело ясное… Может, вы русских боитесь? — внушительно спросил.

Алагызов опять помедлил, что-то осмысливая и снизу вверх поглядывая на Кайгородова.

— Бояться русских нечего, — сказал Кайгородов. И пояснил: — Безнаказанно им не пройдет, если они вздумают применить силу. А интересы Алтая должны защищать сами алтайцы. Понимаешь?

Алагызов удивленно подумал: «Он говорит так, будто сам алтаец, а не русский».

— Понимаю, конечно. Только шибко далеко до Улалы, — высказал сомнение. — Вот если бы центром Каракорума сделали Черный Ануй или Онгудай, тогда другое дело…

— Ишь чего захотел! До Онгудая тоже не близкий свет. Или, может, до Бийска ближе? — внешне спокойно, но с внутренним негодованием спросил Кайгородов. — Послушай, Алагызов, так мы ни до чего не договоримся. Придется созвать собрание.

— Кого сейчас соберешь?

— Придется собрать. Пусть сам народ и решает. Алагызов пожал плечами:

— Пусть решает. Я разве против?

На другой день в волостной управе собралось человек тридцать. Люди не понимали, зачем такая спешка, настороженно и с интересом поглядывали на русского офицера, который хоть и улыбался, выступая перед собравшимися, но по глазам и по голосу было заметно — сердит и сильно чем-то недоволен.

— Мы, представители Каракорума, истинные защитники алтайского инородческого населения, огорчены тем, что до сих пор вы не приняли никакого решения. А это на руку вашим врагам. Одно скажу: по темноте своей вы упустили из рук то, что вам и только вам принадлежало и принадлежит по праву — леса и земли, все неисчислимые богатства вашей родины, Голубого Алтая. Пользуются же этими богатствами другие… Но Алтай должен принадлежать алтайцам! Разве вы с этим не согласны? А если согласны и если вы действительно хотите быть самостоятельными и свободными сыновьями Алтая, вы должны прежде всего и немедленно присоединиться к округу и не признавать в дальнейшем никаких распоряжений Бийского совдепа…

Секретарь волостной управы Угрюмов, рыжеватый, худой, лет сорока человек, переводил выступление Кайгородова для тех, кто не понимал по-русски (а таких было большинство), и Кайгородов, прислушиваясь к глуховатому и неторопливому голосу секретаря, вдруг насторожился: несколько раз в переводе отчетливо прозвучало слово «революция», которого он не произносил. Кайгородов глянул на секретаря вопросительно-гневно, тот отвернулся. Когда же началось голосование — большинство было против присоединения к округу, только несколько человек проголосовали за Каракорум.

Кайгородов решил после собрания поговорить в этими людьми отдельно, рассказать им о туземном дивизионе, который приказано ему сформировать… Удивил его верх-ануйский председатель Кужай Тобоков, два дня назад обещавший выступить в защиту Каракорума. Сегодня же он сидел, как воды в рот набрав, и одним из первых поднял руку против присоединения. Кайгородов подошел к нему после собрания, кивком головы поздоровался, но руки не подал:

— Как чирьи, Тобоков? — спросил насмешливо.

— Болят, кермес их задери!..

— Ну, погоди немножко… вот подыщем средство — и вылечим тебя, — недобро щурясь, пообещал. — Огорчил ты меня сегодня, Тобоков. Обещал голосовать за округ, а проголосовал за совдеп. Как прикажешь тебя понимать?

— Пока поживем по-старому, а там посмотрим, — простодушно ответил Тобоков. — Будет в округе лучше — перепишемся.

Кайгородов посмотрел на него в упор, подозревая, что он только прикидывается простачком, а на самом деле…

— Лучшую жизнь, Тобоков, надо завоевывать, а не ждать, когда тебе эту жизнь преподнесут на блюдечке, — сухо и жестко сказал. — А то ведь и опоздать можно… Понял?

Угрюмова он остановил во дворе, тронул за плечо:

— Послушай, секретарь, а ты ведь сегодня переводил не мои слова, а свои, которые носишь за пазухой, как камни…

— Слова в голове надо держать, а не за пазухой, — ответил Угрюмов, ничуть не смутившись, и слегка дернул плечом, высвобождая из-под руки Кайгородова.

— Ну смотри… чтобы голове от этих слов тяжелее не стало, — предупредил Кайгородов, придвинулся почти вплотную, глаза в глаза, и тихо добавил: — Совдепу служишь, Угрюмов?

— А ты кому?…

Из Черного Ануя Кайгородов выехал в Барагаш, где встретил Степана Гуркина. И обо всем ему рассказал. Тот махнул рукой:

— Черт с ними, обойдемся. Большинство волостей присоединились. А как с туземным дивизионом? — поинтересовался.

— Троих завербовал в Черном Анус. Остальных будем искать в других местах. Найдем! Алтай большой.

После хлесткого проливного дождя, прошедшего утром, дорога потемнела и взбухла. Кони шли оскальзываясь, ошметки грязи летели из-под копыт… Всадников было пятеро. Ехали не спеша, негромко переговариваясь. И вскоре достигли леса, свернули с тракта на проселочную дорогу, которая версты через три или четыре вывела их к деревне Шубинка.

Миновали поскотину, по-хозяйски открыв и закрыв за собой скрипучие жердяные ворота. И ехавший впереди на пегом коне всадник обернулся и сказал:

— Тихо-то как. Будто вымерли все.

— Вздремнули малость, — усмехнулся другой всадник, совсем молодой, с густым ломким голосом. Остальные, невольно подобравшись, натянули поводья.

Но тишина оказалась обманчивой. Едва миновали первые избы, как где-то неподалеку раздался глухой размеренный стук: похоже было, кто-то приколачивал доски. Потом с противоположного конца деревин донесся истошный визг поросенка, тявкнула собака…

Конники проехали еще немного и увидели слева, у третьего с краю дома, высокого бородатого мужика с молотком и доской в руках. Мужик тоже заметил приближающуюся кавалькаду, смотрел на верховых удивленно и несколько, пожалуй, растерянно.

— Здорово были, хозяин! — поприветствовал его всадник на пегом коне, подъезжая к ограде.

— Здорово, коли не шутишь. Всадник засмеялся.

— Плохо гостей встречаешь, Корней Лубянкин. А приглашал: будет путь — заезжай. Вот я и заехал.

— А-а, матрос, — узнал, наконец, и мужик всадника, подошел к пряслу, не выпуская из рук молотка и доски, искоса поглядывая на стоявших чуть в стороне остальных конников. — Степан Огородников… Каким ветром к нам?

— Попутным. А уговор наш, видать, позабы-ыл, Корней Лубянкин.

— Какой уговор?

— Плохая у тебя память. А кто ж хвастался, что лучших невест, чем у вас в Шубинке, нигде не сыскать? Вот мы и приехали.

— Ну дак… милости просим, коли приехали, настороженно отозвался Лубянкин. В это время из дома вышла девушка, замерла на миг, увидев незнакомых верховых, пружинисто сбежала с крыльца, стрельнув колюче-острым и насмешливым взглядом. И бросила на ходу:

— Тятенька, я к Лукьяновым, пряслицу заберу…

— Нашла заделье, — недовольно буркнул Лубянкин. И добавил вслед. — Да не засиживайся… Слышь, Варвара?

Девушка бежала по тропинке через огород, прямая и гибкая. Приталенная синяя кофточка плотно облегала плечи и спину, подчеркивая особенную стать девически-ладной ее фигуры. Степан смотрел на нее и мысленно гадал: обернется или не обернется? Если обернется — увидятся еще.

Девушка пересекла огород, приоткрыв узенькую калитку, повернулась и вскинула голову. Степану показалось, что она улыбается. Он тоже улыбнулся, глядя на нее, и на какой-то миг забыл о стоявшем рядом Корнее Лубянкине. Тот кашлянул, как бы напоминая о себе. Степан посмотрел на него, продолжая улыбаться, и эта улыбка была сейчас не совсем уместной.

— Такие вот дела… — сказал, слегка растягивая слова, и вдруг заметил прислоненные к стене дома обрезки тесин и забранное такими же тесинами, наглухо заколоченное окно. Степан смотрел и ничего не понимал: зачем это Корней Лубянкин заколачивает окна? — Лишние, что ли? — полюбопытствовал.

— Теперь много чего лишнего… Шкуру с мужика сдерут и скажут: лишняя.

— А при чем тут, скажи на милость, окна твои?

— При том… — сузил глаза Лубянкин. — При том, что нашего брата, мужика, любая власть норовит взять за глотку.

— Что-то не пойму тебя, объясни толком, — попросил Степан, — что стряслось, чем ты недоволен?

— А ты всем доволен?

— Нет, не всем. Вот и давай разберемся.

— Чего разбираться, небось и без меня все знаешь…

— Чего я знаю?

— А того… того, что совдеп отвалил налоги, каких и при царе не было. Слава богу, дождались новой власти!..

— Погоди, — остановил его Степан. — Какие налоги?

— Такие… не мазаные, сухие! — горячился Лубянкин, губы его обиженно тряслись. — Такие, что куры смеются, а петухи слезы льют…

— Вот и скажи, может, и я посмеюсь…

— Да уж посмеетесь, посмеетесь, когда мужика по миру пустите.

— Послушай, ты вроде и меня в чем-то обвиняешь? Если так, скажи прямо.

— Прямо и говорю. Думаешь, испугаюсь?

— Тебя никто не пугает. А коли спрашивают, говори толком, без всяких околичностей. А то заладил: налоги, налоги… Какие налоги-то?

— А ты вон иди по деревне, тебе скажут.

— Я тебя спрашиваю.

— Дак я и говорю: окна-то не я один заколачиваю. Собак начали вешать, скотину резать… Виданное ли дело — по весне скот изводить! А куда денешься? Тридцать рубликов с лошади, двадцать пять с коровы… Кур и тех обложили. Раскошеливайся, мужик!..

— Это что же, совдеп обложил такими налогами?

— А то кто ж!

— Странно. Я вчера только был в совдепе, разговаривал с товарищем Двойных — ни о каких налогах не было речи. Вам что, и листы окладные уже вручили?

— Листов пока нет, но сказали, что будут. Ясно было сказано: налогом облагаются не только лошади и коровы, но и всякая другая домашняя живность, мелкий скот… Даже собаки. Окна, ежели их больше четырех, тоже подлежат обложению. А у нас тут редко у кого меньше четырех. Во, додумались!

— Да уж додумались, — усмехнулся Степан, начиная кое о чем догадываться. — Значит, так: окладных листов никто еще в глаза не видел, а скот уже начали резать и окна заколачивать… И сколько же окон надо тебе заколотить, Корней Лубянкин, чтобы от налогов увильнуть?

— Сколько надо, столько и заколочу.

— Ясно. Послушай, а кто вас об этих налогах оповестил?

— Оповестили, стало быть… Степана, однако, ответ не удовлетворил.

— Ладно, ты не ерепенься, — миролюбиво он попросил, — а толком все объясни: откуда это пошло? Слухи про налог.

Лубянкин потер переносицу ладонью, припоминая, должно быть, откуда в самом деле пошел слух о непомерных совдеповских налогах. Вспомнил:

— Дак третьеводни приезжали так же вот верховые… Собрали народ и объявили, все как есть зачитали по гумаге…

— По бумаге? — покачал головой Степан, окончательно уяснив для себя ситуацию. — Обманули вас, Корней… Как тебя по батюшке-то?

— Парамонычем был с утра…

— Вот я и говорю, Корней Парамоныч, вокруг пальца вас обвели. А вы уши развесили и все приняли за чистую монету.

— Это как обманули… зачем?

— А затем, чтобы панику посеять в народе, — твердо сказал Степан. — Чтобы вызвать у вас недоверие к Советской власти, к делу революции. Понял теперь?

— Дак это, выходит, наговор насчет налогов-то? — растерянно поморгал Корней. — Как же теперь?

— А чего тебе горевать, — язвительно посмеялся Степан. — Окна ты заколотил, собак попрятал — с тебя и взятки гладки!

— Да будет тебе, не до смешков. Это же по всей деревне такая кутерьма…

— Ладно, — построжел Степан и, подумав, прикинув что-то в уме, сказал: — Соберем народ и объясним положение. Нельзя, чтобы такие слухи брали верх.

Дальнейшие события развивались необычно и с такою быстротою, что Корней Лубянкин и глазом не успел моргнуть, как ударили церковные колокола и поплыл, поплыл над селом тугой звон, всполошив шубинцев. Вскоре на небольшой площади собрались и стар, и мал, удивленно смотрели на стоявших у церковных ворот пятерых всадников. Гадали, переговариваясь вслух: «Кабыть война не началась… Ой, лихо, лихо! Объявють, должно, набилизацию. Да когда ж этому будеть конец?»

Слабый ветерок шевелил гривы коней, шелестели в церковной ограде старые тополя, и распуганные внеурочным звоном галки, покружив, опустились на их раскидистые верхушки.

Степан выехал вперед, чтобы его лучше видели, и, набрав полную грудь воздуха, шумно выдохнул:

— Товарищи! Граждане села Шубинка! Сегодня узнали мы новость, которая, как говорится, ни в какие ворота… Враги революции бессовестно обманули вас, ввели в заблуждение насчет налогов, которыми якобы обложил население совдеп. Сделано это было с дальним прицелом. Прежде всего для того, чтобы вызвать у вас панику и недоверие к Советской власти. И теперь вы творите, сами не ведая что: губите скот, заколачиваете окна… Зачем? — Он приподнялся на стременах и вдруг увидел Варю Лубянкину, стоявшую поодаль, чуть в стороне. «Ну вот и свиделись опять», — подумал Степан и уже не терял ее из виду, пока говорил, разъяснял шубинцам истинное положение. — Это наглая ложь врагов революции, товарищи. И я как представитель Бийского совдепа категорически прошу вас не верить всяким подобным слухам, не поддаваться на провокацию. Революция завоевала правду и свободу, и она, пролетарская революция, никогда не обманет народ, но никогда и никому но уступит своих завоеваний. Верьте этому, товарищи, и давайте решительный отпор любым и всяким провокаторам и врагам революции.

Степан кончил говорить и, натянув поводья, медленно поехал вдоль городьбы, краем глаза видя стоявшую все там же, чуть в стороне, Варю Лубянкину… Потом он увидел шубинского священника, выходившего из церковных ворот, маленького и растерянного (все ж таки под угрозой оружия пришлось звонить), в черной рясе с непомерно широкими и длинными рукавами, точно ряса была ему не по росту, с чужого плеча.

Проезжая мимо, Степан кивнул весело:

— Спасибо, отец Игнатий, сегодня ты послужил не только богу, но и революции…

Отец Игнатий голову наклонил и ничего не ответил.

Время шло, но ничто, казалось, не могло изменить привычных устоев города. Все так же, как и год и два года назад, на старой Базарной площади, в «железном» ряду, лавочник Махалов продавал крашеные сундуки, обитые узкими жестяными полосками, а в лавке Еремеева, на Пермской улице, можно было приобрести шевровые ботинки с галошами и швейные ножные машинки… Контора Линда предлагала зимние крытые повозки, а доктор Ваксман, как и прежде, вел прием по внутренним, кожным и венерическим болезням, применяя свой фирменный и загадочный препарат «сальварсан-914». Одинокие интеллигентные люди искали небольшую квартиру за умеренную плату, и газета «Думы Алтая» иронизировала по этому поводу: «Разве в Бийске сохранились еще интеллигенты?»

И слухи, слухи… Они, как снежный ком, пущенный с горы, мгновенно увеличивались, обрастая все новыми и новыми подробностями. Газеты с готовностью подхватывали и раздували еще больше, делая из мухи слона.

Эсеро-кадетский листок сообщал: «Петроград обречен на вымирание. Люди надают на улицах. Обуховский завод и некоторые другие предприятия выступили против Советов…»

А на другой день очередная новость: «Настроение в Москве антибольшевистское, за исключением замоскворецких заводов… Большевики обратились к немцам за помощью. Немцы согласились при условии оккупации Москвы, которая им нужна как операционный базис. Вся работа комиссии Дзержинского проводится теперь под контролем и руководством немецкого шпиона Мирбаха…»

Вот как!..

На улицах Бийска появились воззвания: «Граждане и солдаты! Вас обманули большевики — вместо хлеба дали вам в руки фиговый листок, вместо обещанного мира усилили против вас войну. Власть над вами и над Россией взяли бывшие каторжники, воры. Вот кому вы доверили свою судьбу и судьбу несчастной Родины! Большевики продались Германии, получив от немецкого штаба взятки: Ленин ежемесячно получает миллион рублей, Троцкий — 900 тысяч, Свердлов — 800, Каменев — 700… Дальше шли члены ВЦИКа, получавшие от 500 до ста тысяч рублей. Среди названных «председателей Сибири» фигурировал и Захар Двойных. Правда, сумма, которую он получал «от немецкого штаба», не указывалась.

Воззвание было подписано комитетом Учредительного собрания и открыто призывало к свержению Советской власти.

Призывы эти, «экстренные» газетные сообщения, зачастую опережавшие события и выдававшие желаемое за действительность, для врагов революции — как бальзам на старые, незажившие еще раны. Однако положение с каждым днем становилось сложнее. Вести одна хуже другой шли из Иркутска, Тюмени, из-за Урала: белочешские войска двигались по Сибири… Враги революции выползали из своих укрытий, поднимали головы. Все более враждебными становились действия Каракорум-Алтайской управы.

Двойных связался с Барнаульским ревкомом: что делать?

Предревкома Матвей Цаплин посоветовал: «Постарайтесь договориться мирным путем».

Однако последний случай перечеркнул все надежды на примирение. Три дня назад в Шубинку был направлен отряд из двадцати красногвардейцев для учета и реквизиции излишков хлеба. И вот каракорумцы при поддержке местных кулаков напали на красногвардейцев, один из которых был убит, один ранен и двое взято в плен. Поспешивший на выручку отряд Огородникова каракорумцев не застал.

Когда приехали в Шубинку, Михайлов распорядился сколотить деревянные подмостки и установить посреди села, на площади, примыкающей к церковной ограде. На них положили убитого красногвардейца, прикрыв изуродованное лицо белой холстиной, и два караульных встали подле с винтовками к ноге, хмуро и настороженно поглядывая на подходивших людей и тихо, вполголоса переговариваясь:

— Поди ж ты, какая жара, прямо пекло…

— И то сказать, сушь несусветная.

И хотя труп лежал под открытым небом, на свежем воздухе, запах от него шел непереносимо тяжелый, и караульные, чтобы отвлечься, старались не смотреть на него и разговоры вели посторонние… Но куда же денешься, если вот он, рядом!..

— Можа, зря его тут выставили? — сказал один караульный другому. — Закопать бы его, как полагается… а то ж вроде не по-христиански.

— Коли выставили, стало быть, надо, — возразил другой. — Нехай народ поглядит.

— Дак смердит же… нехорошо.

— Ох-ха! А дома, поди, ждуть мужика…

— Ждуть, а то как же… Нас вот с тобой тоже небось ждуть?

Люди подходили, останавливались поодаль, а кто и поближе и, постояв, молча удалялись, как бы уступая место другим.

Вороны кружили над церковной оградой, потом уселись на вершину старого тополя. Подул ветерок, взвинтив на дороге пыль, тронул покрывало, задрав уголок и обнажив светлые спутанные волосы и белый, как холстина, лоб красногвардейца… Один из караульных поправил покрывало, но тут же новый порыв подхватил его и задрал еще больше. Тогда караульный поднял из-под ног обломок камня и положил на уголок помоста, натянув холстину. И отвернулся, замер с винтовкой к ноге.

Вороны бесшумно снялись с тополя и улетели за реку.

Люди все подходили и подходили, собирались кучками. Тревожно было, душно. Ветер стих. И сизой морочью, словно пеплом, затянуто небо. Солнце едва проглядывало, лишь по горизонту багрово отсвечивали редкие перистые облака, и сам горизонт, как бы отсеченный от земли темной полосой леса, горячо плавился и кровенел…

— Нехорошее небо, — сказал караульный. Другой подтвердил:

— Смурное. Грозу, должно, натянет. Часа через два караульные сменились. Близился вечер. Тревога нарастала.

Двое парламентеров были отправлены в Улалу для переговоров с каракорумцами. Что выйдет из этих переговоров и что будет с парламентерами — никто не знал. Михайлов был против этих переговоров и ни за что бы на них не пошел, если бы не распоряжение председателя совдепа Двойных.

Деревня притихла.

Обошли Мыюту слева, по горной тропинке, то и дело теряющейся в густых зарослях молодого травостоя. Метелки борщовника хлестали всадников по ногам, и они, срывая ломкие дудчатые стебли, очищали их и ели на ходу, аппетитно похрумкивая. Пучек нынче росло великое множество. И травы были хороши, ровные и густые. Митяй Сивуха вздыхал:

— Вот бы скотину куда загнать — не молоко, а мед бы нагуливали!..

— А ты, дядька Митяй, как утвердим окончательно Советскую власть, перебирайся в эти места, — посоветовал, посмеиваясь, Михаил Чеботарев. — Заживе-ешь!..

— Мне и в Безменове глянется… только б порядок навести.

— Наведем, дядька Митяй, наведем. Неужто сомневаешься?

— Отставить разговоры! — вполголоса приказал Огородников. И команду его тотчас передали по цепочке.

Вечером остановились в глубоком сумрачном распадке, верстах в трех от деревни. И командиры, спешившись, коротко посовещались. Решено было выслать вперед лазутчиков, чтобы разведать обстановку и действовать наверняка.

— Может, мне пойти — спросил Селиванов. — В Мыюте я уже бывал, председателя Совета знаю…

— Этого еще не хватало! — мотнул головой Огородников. — Нет, нет, Матвей Семеныч, ты комиссар и должен быть постоянно с отрядом. А пойдут… — поискал глазами кого-то среди бойцов. — Пойдут Романюта и Чеботарев. Где Романюта и Чеботарев?

Разведчики ушли потемну. И потянулись томительные часы. Огородников прислушивался к каждому звуку. Вкрадчиво шелестели над головой деревья. Пасмурное небо казалось низким и черным. И в этой густой дегтярной темноте крик филина, доносившийся из глубины леса, как из преисподней, был колдовски сумным и жутким. Теплый воздух, скопившийся с вечера в низине, постепенно выветривался и остывал, трава волгло отмякла — и в логу теперь стало, как в выстоявшейся бане, знобко и сыро. Огородников застегнул кожанку на все пуговицы, прислушался. От сильного напряжения звенело в ушах.

— Что-то долго их нет, — сказал Селиванов, останавливаясь рядом. — По времени пора бы уже вернуться.

— Подождем еще. Матвей Семеныч, я вот все хочу спросить тебя, — совсем о другом заговорил. — До войны где ты жил, чем занимался?

— А до какой войны-то? — усмехнулся Селиванов. — Столько уж войн было на моей памяти! И на Востоке, и на Западе…

— На Востоке?

— Ну да, в Порт-Артуре.

— Так ты и в Порт-Артуре успел повоевать?

— И в Порт-Артуре, в девятьсот четвертом, и в Галиции, в девятьсот четырнадцатом… Оттрубил я свое, Степан Петрович, под завязку. А после, как ранило, вернулся в Бийск. Работал в типографии.

— Свое, говоришь, оттрубил, а теперь чье трубишь?

— Теперь наше, — сказал Селиванов. И хотя лицо его в темноте смутно различалось, улыбка угадывалась по голосу. — Наше, Степан.

Они пошли, шурша сапогами по волглой траве, чувствуя сырость и холодок даже сквозь кожу подметок и голенищ. Рядом, в темноте, негромко переговаривались бойцы.

— И чего это нет лазутчиков наших? — сетовал низким глуховатым голосом, судя по всему, пожилой человек.

Другой голос помоложе и позадорнее:

— Загуляли. Вдовушек небось подыскали и спят себе на перинах… Ха-ха! — сочно засмеялся.

— Хватит зубоскалить! — вмешался третий, по голосу Огородников узнал Митяя Сивуху. — Нашли время…

Первый вздохнул:

— Эх, жаль, нету подозрительной трубы!

— Какой, какой трубы? — спросил молодой.

— Подозрительной, — повторил первый. — Какие у офицерья были. Глянешь — и все, как на ладошке.

— Не подозрительной, а подзорной.

— Подозрительной, — упрямо стоял на своем первый.

— Да замолчите вы, брехуны! — оборвал кто-то и потише добавил: — Командиры вон места себе не находют, а вам и горя мало.

— Отдыхайте, товарищи, — сказал Огородников, проходя мимо. — Да лошадей в темноте не растеряйте. А то тогда никакая подозрительная труба не поможет, — посмеялся вместе со всеми. Селиванов, шагая рядом, тоже улыбался и думал: с иным человеком живешь не один год, не один пуд соли съешь вместе, а понять до конца не можешь; а с иным и двух дней оказывается достаточно, как вот с Огородниковым, чтобы понять его и поверить без оглядки, от всей души. Рядом с такими людьми и свою жизнь понимаешь лучше. И мысли его словно бы передались Степану, вызывая в нем ответное чувство. Он остановился, тронув Селиванова за руку, и тихо проговорил:

— А я, Матвей Семеныч, знаешь, о чем подумал сейчас? — И снова умолк, задумался. Сказал еще тише: — Хочется человеческой жизни… нормальной. Мне ведь уже скоро тридцать, а я еще как следует и не жил…

— И какой же ты ее представляешь, эту жизнь? — спросил Селиванов.

— Справедливой. Это главное. Чтоб люди во всем были равны.

— Считаешь, возможно такое? Чтобы все были равны…

— А ты что же, не веришь в равенство? — удивился Огородников.

— Да ведь люди-то разные: одни умнее, проворнее, а другой ленивее да хитрее, один будет работать не покладая рук, а другой так себе… спустя рукава. Какое же тут равенство? — посмеивался Селиванов, умышленно обостряя вопрос.

— Это другое дело, — возразил Огородников. — Люди, конечно, разные, но связывать их будет общее дело, одна идея. А если ты умнее да проворнее других, не кичись этим, а на пользу общего дела направляй свой ум. Вот как должно быть!

— Должно или будет?

— Будет.

— Да-а, — мечтательно вздохнул Селиванов. — Красивую ты картину нарисовал.

— За то и боремся. Или не веришь?

— Верю, Степан, верю, — улыбнулся Селиванов, что чувствовалось по голосу. Потом спросил: — Скажи, ты женат?

— Пока нет, — виновато как бы даже ответил Огородников. — Некогда было, служба, война…

— Ну вот, стало, быть, и жизнь у тебя со всех сторон будет новая: вернешься вот домой, женишься, детей нарожаете… Видал, какая дочь у Корнея Лубянкина? Чем не жена будет?

— Не до женитьбы сейчас.

— Ну-у, ты это брось, жизнь — она всегда жизнь… Вкрадчиво шелестели над головой деревья, и сквозь проредившиеся облака проглянули звезды. Чуточку посветлело.

На другой день после мыютинских событий состоялся разговор по прямому проводу между заместителем председателя Барнаульского губсовета Казаковым и председателем Каракорум-Алтайской управы Гуркиным.

— Что у вас происходит? — спросил Казаков. — Чем вызваны эксцессы на Алтае?

— Отряды Бийского совдепа продолжают бесчинствовать, — ответил Гуркин. — Везде, куда они приходят, начинаются насилия и грабежи.

— Какие грабежи? — усомнился Казаков. — Кстати, Шатилов, бывший министр Временного сибирского правительства и нынешний член вашей управы, где сейчас находится? Есть сведения, что он в Улале.

— Это неверные сведения. Нет Шатилова в Улале.

— А господин Анучин, вдохновитель и организатор Каракорума, не там ли сейчас?

— Анучина тоже нет.

— Понятно. Неделю назад в Березовке и Шубинке в результате спровоцированного конфликта было убито несколько красногвардейцев…

— Двое было убито, — уточнил Гуркин. — И трое взято в плен. Только по счастливой случайности с нашей стороны жертв не было.

— Поздравляю. А что произошло в Мыюте? Нам стало известно, что жертвы там были с обеих сторон.

— Да. Кажется, были.

— А не кажется вам, что это слишком далеко зашло?

— Мы не раз предупреждали Бийский совдеп, требовали не посылать в пределы округа свои летучие отряды, но к нашим требованиям Бийск не прислушивался.

— Сколько ваших людей участвовало в этой операции?

— Около ста человек.

— У нас есть сведения, что больше трехсот.

— Нет, около ста человек. Может, туда пришли еще какие-то люди… Не знаю.

— А как они вооружены, ваши гвардейцы? Нам известно, что, кроме винтовок, есть у вас пулеметы и даже артиллерия.

— Артиллерия — что это такое? Нет у нас никакой артиллерии. Гвардейцы вооружены винтовками, дробовиками, вилами…

— Понятно. А против кого они воюют, ваши гвардейцы? И в чьих интересах, кому это выгодно — разжигать вражду, сеять рознь, между русским и инородческим населением? Разве у них не один общий враг — недобитая контра, буржуазия?

— Наши отряды состоят из беднейшего населения.

— Вот это и обидно, — сказал Казаков. — Политический авантюризм тем и опасен, что вводит людей в заблуждение.

— Какие меры будут приняты? — спросил Гуркин.

— Самые решительные. Сегодня в Мыюту выезжает следственная комиссия. Есть еще вопросы?

— Пусть Бийск не вмешивается в дела округа. И не вторгается в его пределы…

— А как же защищать Советскую власть в Горном Алтае от контрреволюции?

— Каракорум-Алтайская управа не отделяет себя от Советской власти.

— Пока это только слова. А на деле совсем другое…

После разговора с Барнаулом Гуркин вернулся в управу мрачный и подавленный, прошел в свой кабинет, сел за стол, облокотившись и подперев ладонями подбородок. «А на деле совсем другое, — вспомнил и мысленно повторил слова Казакова, брошенные в конце разговора. — А на деле… Весна-а! — вдруг подумал, глядя в окно, и глубоко вздохнул. — Сейчас в горах цветет белая ветреница — кандышная мать… Или уже отцвела? Как время бежит!..»

Он так ушел в себя, что не заметил вошедшего следом Донца. А тот не спешил напоминать о себе, молча и выжидательно поглядывал на Гуркина со стороны. «Опять он впал в ипохондрию, — думал доктор. — И вывести его из этого состояния нелегко. Беда в том, что занимается он не своим делом…»

Тем временем Гуркин, словно в подтверждение этой мысли, взял карандаш, придвинул к себе лист бумаги, скользнув взглядом по тексту, перевернул чистой стороной и, коротко взглядывая в окно, несколькими штрихами набросал рисунок… Неожиданно, будто спохватившись, прервал это занятие, положил карандаш, резко отодвинул бумагу, перевернув ее рисунком вниз, и только сейчас заметил Донца.

— Не помешаю? — спросил доктор. Взял со стола рисунок и долго его рассматривал. — Завидую я вам, Григорий Иванович, вашему дару, умению так топко схватывать и переносить на бумагу…

Гуркин усмехнулся:

— Умение, Владимир Маркович, это не талант, а ремесло. И рисовать сходно — достоинство не великое.

— Но я имею в виду ваш талант.

— А-а! — поморщился и махнул рукой Гуркин. — Не тратьте слов попусту, прошу вас.

— Почему же? Факт общеизвестный.

— Общеизвестный… — задумчиво и недовольно повторил. — А известно ли вам, доктор, что за последние полтора года художник Гуркин не написал ни одного приличного этюда?

— Мне это известно. Но это ни о чем не говорит.

— Это, милейший Владимир Маркович, говорит о том, что выше «Хан-Алтая» мне уже не подняться. А впрочем, и этой вершины не достичь…

— Не могу с вами согласиться. Просто вы сегодня не в духе, потому и видится вам все в черном цвете. Это пройдет, поверьте, говорю вам как доктор. И хочу дать вам один совет… — пристально смотрел на Гуркина. — Вам, Григорий Иванович, надо изменить нынешний свой распорядок. Да, да, решительно перестроить. Вы художник и вам необходимо иметь хотя бы один свободный день в неделю, чтобы заниматься живописью. Ибо от этого во многом зависит состояние вашего духа…

— Ладно, ладно, оставьте вы это… — прервал его Гуркин. — О состоянии своего духа я сам позабочусь. А может, Владимир Маркович, вы заинтересованы в том, — глянул в упор, — чтобы художник Гуркин отдалился от основных дел в управе и не мешал вершить их другим?…

Донец выпрямился, как бы отшатнувшись, и слегка покраснел:

— Это вы зря, Григорий Иванович… Ничего, кроме добра, я вам не желаю. Это вы зря… — не на шутку обиделся.

— Ладно, ладно, — смягчился Гуркин. — Давайте впредь не возвращаться к этому.

Гуркину казалось иногда, что доктор слишком злоупотребляет своим положением и ходит за ним неотступно, как тень, избавиться от которой, как бы она тебе ни мешала, невозможно. Впрочем, в последнее время доктор Донец, кроме прямых своих обязанностей по здравоохранению, исполнял еще и обязанности секретаря управы и оказывал на Гуркина немалое влияние. Поговаривали, что доктор Донец обладает гипнозом и тем самым подчиняет себе Гуркина, диктуя свою волю. Причем делал он это столь умело и с таким тактом, что создавалась видимость, будто последнее слово принадлежит Гуркину. Иногда так и было. Но случалось, что Гуркин проявлял невиданное упорство — и тогда даже доктор Донец со своим гипнозом оказывался бессильным. Вот и сегодня Гуркин выказал характер. Поводом послужила бумага, которую принес на подпись подполковник Катаев. Гуркин взял в руки отпечатанный на машинке текст:

— Что это?

— Обращение к населению Горного Алтая, — ответил подполковник. Гуркин внимательно и долго читал. Донец подошел ближе и, заглядывая через его плечо, быстро пробежал по тексту: «Всем волостным и сельским комитетам! Всем гражданам Горного Алтая! Доводим до вашего сведения, что в пределы округа вновь вошла банда грабителей и насильников, которая действует с благословения Бийского совдепа. Военный отдел Каракорум-Алтайской управы призывает всех, кто может держать в руках оружие, встать на защиту дорогого Алтая. Имеющим оружие и лошадей надлежит безотлагательно явиться в Улалу. Не имеющим таковые немедленно будут предоставлены…»

— Где ж вы наберете столько лошадей? — спросил Гуркин, словно в этом и заключалось главное.

— Аргымай обещал дать. За лошадьми, Григорий Иванович, дело не станет.

— А почему обращение написано от имени военного отдела?

— Это можно поправить.

Гуркин, кажется, не расслышал последних слов, и довод этот как бы остался втуне, не возымев действия.

— Нет, — сказал он, помедлив, — это обращение я не подпишу.

— Но почему? — несколько растерянно спросил подполковник и повернулся к Донцу, как бы ища у него поддержки. Донец, однако, остался безучастным — то ли момент выжидал, не чувствуя себя готовым к активному вмешательству, то ли не хотел преждевременно вмешиваться, чтобы не испортить дела.

— Я не хочу напрасного кровопролития, — сказал Гуркин.

— Но как же иначе? Отношения с Бийским совдепом крайне обострены.

— А вы решили обострить их еще больше?

— Не мы, Григорий Иванович, а совдеповцы всячески усложняют эти отношения. Разве события в Мыюте не подтверждают этого?

Гуркин хмуро смотрел куда-то в сторону.

— Идти на поводу у военного отдела я не намерен.

Сказано это было резко, пожалуй, даже грубо. Подполковник вспыхнул и едва сдержался, чтобы не ответить такой же грубостью, однако вовремя спохватился.

— Простите, Григорий Иванович, но речь идет о защите интересов алтайского народа, и я не вижу другой возможности защитить эти интересы.

— Ну, коли не видите, стало быть, и не знаете, как их защитить. Тогда и поспешность ваша неуместна.

— Мне, как военспецу, тактика и стратегия борьбы давно ясна… Скажу одно: всякая нерешительность в нынешней обстановке чревата опасными последствиями.

— Тактика и стратегия у нас одна, — холодно возразил Гуркин. — Там, где можно избежать кровопролития, надо его избегать.

— Каким же образом намерены вы отстаивать автономию Горного Алтая? И как в таком случае прикажете понимать лозунг: «Алтай — для алтайцев!» Лично я вижу в этом идею борьбы.

— Идея борьбы, Всеволод Львович, не в том, чтобы к месту и не к месту размахивать дубинкой, — вмешался Донец.

— Но и не в том, чтобы сидеть сложа руки. Такая идея мне непонятна.

— Правильно. Правильно! — энергично повторил Донец. — Сидеть сложа руки обстановка не позволит. Однако ж и тактика, о которой изволили вы заговорить, должна быть разумной. Тут я полностью согласен с Григорием Ивановичем. А у вас что? Что это за формулировки? — взял со стола обращение, подержал на ладони, точно взвешивая. — Не слова, а булыжные камни.

— Простите, но я не писарь, а офицер. И слова подбирать — не по моей части. Возможно, и есть там какие-то неточности. Вполне возможно, — согласился. — Только сегодня не формулировки важны, а действия. Действия, господа! — вырвалось непроизвольно. — Честь имею.

Он шагнул к двери, но не вышел, круто повернулся и посмотрел на Гуркина:

— Мне казалось, что все это в наших общих интересах, в интересах народа…

Гуркин поморщился:

— А вам не кажется, что слишком много вы говорите об интересах народа? Смею вас заверить: мне интересы моего народа понятны и дороги не меньше, чем вам. Вот из этих интересов, уверяю вас, Всеволод Львович, — глянул на подполковника, — и, Владимир Маркович, — перевел взгляд на доктора, — и вытекает моя позиция: избегать напрасного кровопролития.

— Это невозможно! Война без кровопролития не бывает.

— О какой войне вы говорите?

— Говорю о войне, которая только начинается. И война эта будет не на жизнь, а на смерть, — сказал подполковник. — А как же иначе расценить мыютинские события? — уже в который раз говорил он об этом. — Совдеповцы не считаются с вашими национальными интересами. Так что же делать: ждать? Чего?

— Только что я разговаривал по прямому проводу с Барнаулом, просил губсовет принять срочные меры.

Подполковник усмехнулся:

— И что губсовет… обещал помочь? В какой форме?

— Завтра в Мыюту прибудет комиссия.

— И вы уверены, что эта комиссия не оправдает действий Бийского совдепа?

— Завтра я сам поеду в Мыюту.

— Вы? — удивился Донец — А вот этого делать, Григорий Иванович, ни в коем случае нельзя. Риск совершенно неоправданный. А если такая необходимость есть, ехать должен кто-то другой.

— Нет, поеду я сам.

И как потом ни пытались отговорить его, Гуркин остался непреклонным и решения своего не изменил.

Зыбкие полосы света просачивались сквозь щели неровных досок, студено розовело небо над вершинами гор, отчетливо видных в проеме сенника. А снизу, от настывшей за ночь земли, тянуло прохладой и пахло дегтем. Огородников поднялся, с хрустом потянувшись, и подошел к проему. Базлали петухи во всех концах деревни. Всхрапывали кони, привязанные к городьбе. Несколько бойцов смазывали втулки колес и оси телег, о чем-то негромко переговариваясь. Как будто ничего не случилось, а все вчерашнее — кошмарный сон. И утро такое тихое и ясное, что, кажется, в самой изначальности его нет ничего, кроме добра и света… «Откуда же тогда берется зло и неправда, если сама природа этому противится?» — думает Огородников.

И эта мысль еще не раз придет к нему, особенно в те минуты, когда прибывшая комиссия начнет выяснение причин, вызвавших вооруженное столкновение… Огородникову эти причины ясны — и он считает свое участие в работе комиссии лишь формальной необходимостью. Раз надо — значит, надо.

Комиссия состоит из трех человек, прибывших из Барнаула, и заседает в небольшой комнате волостного Совета, председатель которого Савелий Мыльников, освобожденный из-под ареста каракорумцев, находится здесь же, сидит, как гость, в сторонке и без конца смолит самокрутки, прикуривая одну от другой… Глаза у него красные, с набрякшими веками, вид усталый, подавленный, и говорит он тихим усталым голосом:

— Никаких противозаконных действий, о чем докладывал тут подъесаул Кайгородов, мы не совершали…

— Кайгородов не докладывал, а давал показания, — мягко поправляет председатель комиссии, член губисполкома Фадеев, бритоголовый, добродушного вида человек. — Мы хотим понять, Савелий Акимыч, причину возникшего конфликта.

— А это, товарищ, Фадеев, не просто конфликт, — вставляет Огородников, — а непримиримая борьба с врагами революции.

Фадеев коротко взглядывает на него и коротко кивает:

— Да, да, конфликт не простой.

Тут же еще два представителя Барнаула: инструктор губсовета Лапердин, худощавый, резкий, несколько даже нетерпеливый и горячий человек, о таких говорят — рубит сплеча; и следователь губревтрибунала Линник, напротив, спокойный, сдержанный, таким, вероятно, и полагается быть судебному следователю. Голос у него ровный, твердый, каждое слово будто взвешено и вымерено семь раз. И хотя формально комиссию возглавляет Фадеев, фактически все дело ведет Линник. Он и сидит за председательским столом, невозмутимо-строгий, в полувоенном френче; очки в металлической оправе придают ему вид некоторой загадочности и даже недоступности. Изредка он снимает очки и тщательно протирает носовым платком, и тогда в строгом и бледном его лице, как бы обезоруженном, проглядывает какая-то детская беззащитность. Очки как бы дополняют его характер.

— Скажите, товарищ Мыльников, — обернулся он к мыютинскому председателю, — каким образом вас арестовали? И какие при этом были предъявлены обвинения?

— А никаких, — вздохнул Мыльников. — Кончилась, говорят, ваша власть, освободите место. И поставили председателем Арюкова, он у них всегда на подхвате…

— Кто это заявил — о перемене власти?

— Кайгородов. Ну и без Короткова, этого кровососа, конечно, не обошлось.

— Понятно, — Линник снял очки, протер и снова надел. — Давайте послушаем Короткова. Пусть войдет.

— Короткое! — позвал стоящий у входа красногвардеец. — Кто тут Коротков? Входи.

Коротков не вошел, а как-то боком протиснулся в дверь и боком же встал поодаль, то ли не решаясь, то ли не желая подходить ближе, сцепив на животе большие пухловатые руки.

— Прошу садиться, — пригласил Линник. Короткое поколебался несколько, прошел все же и сел на табуретку боком к столу, оказавшись таким образом лицом не к следователю, а к Мыльникову, что, как видно, ему не понравилось и он, развернувшись, сел прямо.

— Скажите, гражданин Короткое, — спросил следователь, — каковы отношения были у вас до прихода каракорумцев с местным Советом?

— Это с Мыльниковым, што ли? — покосился тот на мыютинского председателя и, усмехнувшись, покашлял в кулак.

— Разве я не ясно задаю вопрос? Не с Мыльниковым, а с мыютинским Советом, — уточнил Линник.

— А никаких, — вскинул голову Коротков. — Потому как я еще в марте отписался к Каракорумскому округу. А Мыльников, стало быть, не признавал этого и требовал с меня налоги.

— И вы платили?

— А куда денешься, если грозят арестом.

— И какая сумма была внесена?

— Три тыщи семьсот двадцать пять рублей и тридцать копеек.

— Смотри, какая точность! — удивился Лапердин. И поинтересовался: — Считаешь, несправедливо тебя обложили?

Коротков покосился на Лапердина, точно но голосу и внешнему виду пытаясь определить, какое он тут положение занимает, этот человек, и сдержанно покашлял в кулак:

— А то справедливо? Они у меня, деньги-то, не на грядках растут…

— Моя воля, я бы с тебя не три тыщи, а все десять сдернул, — не выдержал Мыльников.

— Известное дело, сдернул бы, — насмешливо-зло согласился Коротков. — Своего нет, дак хоть чужим поживиться…

— Гражданин Коротков! — прервал его Линник. — Говорите по существу. Обложение было сделано исходя из реальных ваших доходов, и никаких нарушений я здесь не вижу.

— Две шкуры с одного вола не дерут.

— Говорите яснее.

— Ясно и говорю: отписался я к округу стало быть, и все повинности должен отбывать там, а не в совдепии…

— Поглядите на него, какой умник — вскинулся опять Мыльников. — Да ты не две, а три шкуры дерешь с мужиков, живодер проклятый!

— Товарищ Мыльников, — постучал согнутыми пальцами по столу Линник, — прошу без эмоций… по существу.

— А это и есть по существу, — повернулся к следователю Мыльников. — Он знаете, что удумал нынешний весной, этот живодер? Кончилась в потребительской лавке соль, вот он и воспользовался этим, а иначе сказать, решил руки на этом погреть… И погрел… Снарядил подводы и привез из села Алтайского без малого сорок пудов соли. Там по тринадцать рублей за пуд платил, а в Мыюте продавал по сорок. Во как!

— То есть втридорога? — напомнил о себе Фадеев. — Гражданин Коротков, вы не отрицаете этот факт?

— Отрицаю! Они думают, соль досталась мне даром. А я подводы гонял туда-сюда, лошадей маял, сколько труда положил…

— А сколько барыша положил в карман? — усмехнулся Мыльников. — Керосин по восемь рублей фунт продавал. Совести у тебя нет.

— За керосин мужики меня благодарили, — не сдавался Коротков. — Потребиловка ваша пустыми полками мужиков-то привечала, а у меня завсегда можно было разжиться…

— Разжился ты, а не мужики. А когда прижали тебя немножко, тут ты и кинулся отписываться в округ.

— Не я один кинулся.

— Знамо, не ты один.

— Вы свободны, гражданин Коротков, — вдруг объявил Линник, как бы пресекая ненужные препирательства. И видя, что тот медлит в нерешительности, добавил: — Пока свободны. Когда понадобитесь, пригласим.

Потом один за другим входили мужики, опасливо озираясь. Говорили разное. Одни жаловались на Кайгородова, который вместе с новым председателем Арюковым кого силой, а кого обманом заставили отписаться в Каракорум: угостят водкой или бражки ковш поднесут, а после той бражки хочь што подпишешь.

— И многие расписывались таким образом? — спросил Фадеев.

— Дак по глупости и спьяну, товарищ комиссар, — виновато опускали глаза мужики. — Разве ж то законно?

— Голову на плечах надо иметь, — подсказал Лапердин.

Другие высказывали недовольство: отродясь такого не бывало, чтобы в одном селе — две власти. А теперь выходит: половина села к совдепу, а другая — к Каракорумскому округу. Разве ж то дело?

— Советская власть одна, — сказал Фадеев. — Вот перед ней и держите ответ.

Потом явился старик Евтифеев, по-петушиному задиристый, в цветастой ситцевой рубахе и латаных-перелатаных холщовых портках, вправленных в какие-то немыслимые опорки; картуз лихо заломлен, от лакированного козырька остался лишь уголок, что и придавало старику комически-ухарский, петушиный вид. Держался он без робости, вызывающе даже. Сел на табуретку, поставив меж колен кривой березовый батог, достал табакерку, взял из нее щепоть табаку и, задрав голову, шумно втянул сначала одной ноздрей, потом другой, замер в такой позе, словно к чему-то прислушиваясь, и громко чихнул. Потом еще… Нюхательный табак у него, по всему видать, был крепкий.

Огородников посмотрел на Фадеева, Фадеев, посмеиваясь, на Линника, тот пожал плечами: ничего, мол, не поделаешь, придется подождать. Наконец, старик Евтифеев ссыпал в табакерку с ладони остатки табака, спрятал табакерку и обвел взглядом находившихся тут людей.

— И хто ж у вас будет за старшого?

— Говорите, мы вас слушаем, — сказал Фадеев, как бы тем самым дав понять, что старшим по положению является тут он, член губсовета, к нему и следует обращаться по всем главным вопросам. — Что вы хотели нам сообщить?

— Жалобиться я пришел, — заявил старик.

— На кого жаловаться?

— А на Ваську Гилёева, коий сбёг третьеводни, — ответил старик и, поморщившись, еще раз запоздало чихнул.

— Будь здоров! — пожелал ему Фадеев. — И за что ты решил жаловаться на Гилева, чем он тебе досадил?

— Изгалялся он, Васька-то, над людьми, — старик опять поморщился, губы его задрожали, покривился рот, но на этот раз он сдержался, не чихнул, только посопел, раздувая ноздри. — Изгалялся как есть, — глубоко вздохнул. — Бегал по деревне с берданкой и всем грозил: вы, грит, раньше перед кем на дыбочках ходили? Перед исправником да приставом. А нонеча слухайте меня. А не будете, грит, слухать, засажу в каталажку и будете у меня как миленькие сидеть! — Старик опять вздохнул. — Выходит, нонеча тот и начальник, у кого оружие в руках?

— Нет, — возразил Фадеев, — это неверно. Для того мы и приехали, чтобы установить правду. Ну, а вас лично чем он ущемлял, этот Гилев?

— Помереть не дал.

— Как помереть?

— А так, дышал я, прости господи, уже на ладан, лежал безо всяких движениев — так скрутило… Чую, каюк! Призвал старуху: кликай, грю, батюшку, срок, одначе, приспел… Ну, стало быть, батюшка и явился вскорости, исповедал меня, соборовал. Лежу я на лавке, под божницей, свечки горят, петухи под окном кукарекают, а я, стало быть, лежу и жду своего часа… Дождался, распротудыт-твою в аршин!.. — выдохнул шумно и глаза его увлажнились, так, должно быть, тронул его собственный рассказ. — Думал, явилась карга, а приперся Васька Гилев. И прямешенько ко мне: вставай, грит, старый хрыч! А как я встану, ежли соборовался уже и жду своего часа? А он бердану из руки в руку перекинул, будто на артикулах, и штыком, штыком в меня целит… Это как, грит, помирать, ежли ты с обложеньем ишшо не ращитался? А ну, грит, вставай такой-растакой, а не то я, грит, оружие применю. И ну чикать у меня перед носом, порох я почуял, ну и вскочил…

— А зачем вскочил-то? — насмешливо поинтересовался Огородников. — Тебе ж все равно помирать — вот и помирал бы…

— Дык я ж своей смертью хотел, а он меня, Васька-то Гилев, за шиворот да из избы, да ишшо вдогонку штыком… Веришь, нет ли, а я три дня дык ни сесть, ни лечь — во как угостил, супостат, распротудыт-твою…

— А не брешешь про штык-то? — спросил Лапердин.

— Чего мне брехать, чать, я не пес брехливый.

— Когда это было?

— Дык ден семь тому, почитай, неделя.

— А ну снимай, — потребовал Лапердин.

— Кого сымать? — не понял старик.

— Портки. Будем смотреть колотые твои раны. И если все так и есть, как ты говоришь, не поздоровится Гилеву.

Старик заколебался, с опаской поглядывая на Лапердина. Тот был серьезен.

— Дык чего их глядеть… затянуло, поди, чать, и следов никаких. Чего глядеть? Вона латка на заду, старуха зачинила… — И он привстал, показывая эту латку. Все дружно засмеялись. Даже, Линник, невозмутимо сидевший за столом, не удержался от улыбки.

— Какая латка-то, какая латка? — сквозь смех спрашивал Лапердин. — Там у тебя этих латок дюжина… Да тебе благодарить надо красногвардейца Гилева, который спас тебя, можно сказать, от смерти. Сам говоришь: на ладан уже дышал. А теперь вон, гляди, гоголем ходишь.

— Дык я спроть того ничего не имею.

— А против чего ты выступаешь?

— Дык обложенье ж не всем по карману. А Гилев того не берет в толк, ему лишь бы чем ни попало размахивать…

— Разберемся, — пообещал Фадеев. — А ты небось тоже к Каракоруму приписался?

Старик Евтифеев достал табакерку:

— Не, гражданин-товарищ, я сам по себе…

Вечером, уже в сумерках, огородниковский отряд вошел в Шубинку. Собаки дружным лаем встретили вступивших в деревню конников. И улица, пустынная и безлюдная до того, враз наполнилась голосами, стуком копыт, всхрапыванием лошадей, почуявших, должно быть, желанную передышку. Когда поравнялись с лубянкинским домом, Огородников весь как-то подобрался и натянул поводья, придерживая коня. Показалось, мелькнуло в окне знакомое лицо… Варя?! Огородников вглядывался напряженно, до рези в глазах, в тускло отсвечивающие окна, переводя взгляд с одного на другое, но Варя больше не появлялась. Дом Лубянкиных остался позади, но Огородников все еще не мог успокоиться. Хотелось увидеть Варю, поговорить с ней. И это желание овладело Огородниковым столь остро, что никаких колебаний уже не осталось. «Надо сегодня же зайти к Лубянкиным», — решил он.

Пока отряд устраивался на ночлег, расквартировываясь, пока продолжалась колготня и Огородников был занят неизбежными в таких случаях делами, хлопотами, мысль о Варе отступила, заслонилась другими мыслями; но как только расквартировка закончилась и суета улеглась, Огородников облегченно вздохнул и снова подумал о Bape… Дегтярною чернотой наливалось небо, и чем темнее оно становилось, тем ярче и крупнее разгорались звезды. Посвежело. Огородников подошел к Селиванову, стоявшему у ворот. Цигарка во рту у него то потухала, то вспыхивала, когда он сильно затягивался, лицо смутно различалось в густеющих сумерках — казалось, и не стоял он, а медленно плыл в темно-сизом воздухе, плыли вместе с ним высокие жердяные ворота, подле которых он стоял, плыли амбары, пригоны, улица, делавшая тут крутой поворот… Огородников остановился рядом — и тоже поплыл, ощутив это странное движение; потом движение прервалось — и он почувствовал под ногами землю.

— О чем думаешь, Матвей Семеныч?

— Да так… о многом. Трудные дни предстоят нам, командир.

— Трудные. А когда они были легкими у нас? Ничего, выстоим. Выстоим! — Он помолчал немного. — Пройдусь перед сном. Заодно и посты проверю. Не желаешь?

— Да нет, — уклонился Селиванов. — Зачем вдвоем? А ты иди. Иди, конечно, — добавил понимающе. — Кто знает, когда еще доведется быть в Шубинке.

— Да, — сказал Огородников, — кто знает… Ладно, не теряйте меня. Скоро вернусь.

Помедлил еще, потом, опершись руками о жердину, легко перемахнул через прясло и зашагал по улице, тотчас растворившись в текучих пепельных сумерках. И чем дальше уходил, вернее, чем ближе подходил к дому Лубянкиных, тем короче и медленнее становился его шаг. Света в доме Лубянкиных не было, как не было его и в других домах — кто ж об эту пору жгет керосин! Огородников остановился подле ограды, смиряя волнение. Тихо было. Лишь переливчатый и резкий стрекот сверчка доносился откуда-то из-под дома. Да чьи-то шаги звучали неподалеку… Огородников прислушался. И в это время кто-то вышел из-за дома и остановился посреди ограды, наверное, заметив стоявшего у ворот человека. Кашлянул упреждающе:

— Кха… кто тут?

— Гостей, Корней Парамоныч, принимай, — отозвался Огородников.

— Гостей вроде не ждем. Неоткуда. Что-то вы зачастили в Шубинку. Тихо у нас теперь как будто, никакого звону… — сказал не без ехидства, и в голосе его прозвучала затаенная и глубокая, как заноза, обида.

— Никакого, говоришь, звону? — вглядывался в его лицо Огородников. — Тишь да гладь?… Ты-то как поживаешь. Корней Парамоныч?

— Живу. Кабыть за неделю какие могут быть перемены…

— Могут. События, Корней Парамоныч, могут повернуться не только за неделю, но и за один день.

— Оно, конечно, всяко бывает. Да наше-то дело такое — день прожил и ладно.

— Незавидное ваше дело, — усмехнулся Огородников. Он уже понял, что в дом его приглашать не собираются, сел на бревно у прясла, предложив хозяину: — Садись и ты, Корней Парамоныч, в ногах правды нет.

— А где она, правда?

— Вот и давай разберемся.

— Больно вы разбираетесь.

— Разберемся, — сказал Огородников. — Ты мне вот что скажи: кто ты есть, Корней Лубянкин, и какое оно главное твое дело, применительно к нынешней обстановке? Или нынешняя обстановка тебя и вовсе не касается?

— Коснулась уже, — буркнул Корней. — Кабыть на собственной шкуре спытал.

— Понятно. И обиду затаил неискоренимую. Так?

— Может, и так. Перетакивать не будем.

— А зря. Зря, Корней Парамоныч…

— Не я заварил эту кашу.

— Кто ж ее заварил?

— Тебе виднее. А мое дело — пахать да сеять. Спокон Лубянкины ничем другим не занимались.

— Ну, и для кого ж ты сеешь?

— Кабыть не для чужого дяди.

— Своя рубашка ближе к телу?

— Знамо, что ближе.

— Вот и я говорю: ты вон, когда услыхал про совдеповские налоги, перво-наперво кинулся окна заколачивать, чтобы лишнего не переплатить…

— Правильно — кинулся. Потому как несправедливо.

— Ну, про справедливость лучше не говори: знаешь ведь, чем все кончилось. Окна-то, гляжу, все у тебя на виду… И налогов с тебя лишних никто не берет. А вот когда хотели взять у тебя излишки хлеба, ты перво-наперво схватился за дробовик — мое не трожь!.. Так?

— Может, и так. А может, и не так. Дробовик-то двадцать годов не заряжается…

— Это неважно, что не заряжается. Главное, что за свое ты, Корней Лубянкин, живота не пожалеешь. А вот за общее дело… Тут, мол, пусть другие бьются, головы кладут, а мы, Лубянкины, поглядим пока со стороны… Так?

Корней хмыкнул.

— Советская власть, видишь ли, не угодила тебе, не с того боку подошла… Извини, Корней Лубянкин, за беспокойство!

— А што она мне такого сделала, Советская власть, штоб я ей поклоны отвешивал?

— А ты что сделал для Советской власти? Ты что сделал? — поднялся Огородников, подступая вплотную, лицо его белым размытым пятном колыхнулось рядом, и Лубянкин чуть отступил. — Эх ты, голова садовая, ничего-то ты не видишь и не слышишь вокруг, кроме вон сверчка запечного… Промашек своих не хочешь видеть, признавать. А зря. Зря, Корней Парамоныч!

— Промашек и у вас хватает. Кабыть и вы не больно их видите да признаете.

— Видим. Видим, Корней Парамоныч, и признаем. Только за свои-то промашки мы кровью расплачиваемся. А вы чем? Ладно, — махнул рукой, — я ведь не за тем шел, чтобы тянуть тебя силой в революцию… Обойдемся. Хотя, по правде сказать, так буду рад, если ты возьмешь свой дробовик и встанешь в наши ряды.

— Некогда мне с дробовиком разгуливать. Кабыть и без того дел по горло.

— А мы, значит, от нечего делать взяли в руки оружие? — усмехнулся Огородников. — По-твоему, революцию защищают бездельники? Ну, ладно, живи себе, Корней Парамоныч… Будь здоров! — подал руку, и Лубянкин, должно быть, сознавая, что вышло не совсем хорошо, а может, и совсем нехорошо, попытался все же сгладить эту неловкость:

— Ты на меня, Степан Петрович, не серчай, я ведь от души с тобой.

— И я от души, — сказал Огородников, помедлил и признался: — Варю я хотел повидать. Да вот, видишь, как вышло…

— Варьку? — удивился Лубянкин. — А ее нет. Уехала она.

— Ну, ладно, нет так нет… На нет и суда нет! — Огородников круто повернулся и пошел. Лубянкин его окликнул:

— Постой-ка… чего ты? Правду ж говорю: нету Варьки. Уехала к деду на заимку. Или не веришь?

Огородников остановился.

— Верю. Ты вот что, Корней Парамоныч, передай Варе: заеду еще, пусть ждет. Непременно заеду.

Огородников глубоко вздохнул. Свежий воздух царапнул в горле, опахнув его холодком. И что-то сжалось, заныло внутри… Вот и все! Когда теперь доведется приехать в Шубинку? Огородников вышел на дорогу. Темнота, казалось, еще больше сомкнулась над ним. И тихо было по-прежнему. Только из лубянкинской ограды, от дома, как будто из-под земли, доносилось резкое переливчатое стрекотанье сверчка… Небо сплошь было в звездах. И среди них не было двух одинаковых, каждая гляделась и светилась по-своему. Огородников шел и думал о Варе, зная теперь, что думать о ней будет всегда.

Время по-разному измеряется, неодинаково течет — иной день покажется вечностью, а бывает, мелькнет, словно и не было его… А в последние дни Захар Двойных как будто и вовсе перестал замечать время. Случалось, забывал о еде и сне, сутками дома не был, дневал и ночевал в совдепе. Похудел, щеки ввалились и посерели, точно их пеплом присыпало, усы обвисли, только глаза не утратили прежнего блеска… Тревожные дни наступили. Захар Яковлевич особенно остро почувствовал эту тревогу после разговора с Цаплиным и неожиданной встречи на другой день с бийским мануфактурщиком Бородиным. Встреча была случайной. Но не было случайным появление в городе Бородина.

— Ну что, председатель, пора и честь знать, — заговорил он, едко сощуриваясь. — Спросить хочу: когда вы намерены фабрику мне вернуть? Или не наигрались еще в хозяев?

— А вам не терпится снова хозяином стать? Неужто вы еще не поняли, что Советская власть победила навсегда и бесповоротно, — спокойно ответил Двойных.

Два месяца назад текстильная фабрика братьев Бородиных, одно из самых крупных и прибыльных предприятий Сибири, была национализирована и взята под контроль рабочего Совета.

Двойных помнит, как разворачивались события. Однажды в совдеп зашел рабочий-текстильщик, старый большевик Федор Бурыкин и с возмущением рассказал: Бородины решили закрыть фабрику, объявили уже об увольнении рабочих… Чем они объясняют это решение? Известно чем: мол, топлива не хватает, сырья и тому подобное. Дело не в сырье, конечно, старая песня… Советская власть пришлась им не по вкусу — вот и решили саботировать. Положение между тем складывалось критическое. Война расшатала, подорвала и без того слабую экономику города В Бийске, как и во всем уезде, по всей Сибири, не хватало продовольствия, росли спекуляция, дороговизна, цены подскочили — не подступиться. А тут еще саботаж — несколько заводов и предприятий было уже закрыто — и сотни рабочих остались не у дел. Нужны были ответные меры. И вот в конце марта в Бийске состоялся уездный съезд рабочих и крестьянских депутатов. Съезд постановил: во избежание дальнейшей дезорганизации экономики города и уезда передать под контроль рабочих Советов заводы и предприятия. Так были национализированы фабрика братьев Бородиных, кожевенный завод Лермана, кинотеатры «Мир» и «Косморама», Народный дом, все городские аптеки… Закрыта была кадетская газета «Алтай» — за клевету на Советскую власть, распространение провокационных слухов и подстрекательство к беспорядкам, как подчеркивалось в постановлении. Создан был Совет рабочего контроля, председателем которого избрали Федора Бурыкина. Совет организовал и наладил строжайший учет наличного сырья, полуфабрикатов и готовой продукции на городских предприятиях, регулировал размеры доходов, получаемых владельцами этих предприятий, следил за правильной и своевременной выдачей зарплаты рабочим и служащим… Все это не могло не беспокоить затаившихся на время врагов революции, всякого рода «недобитков», как называли их рабочие: кадетов, эсеров, меньшевиков, местную буржуазию… Они распространяли злобные слухи, путем различных ухищрений пытались спровоцировать беспорядки, посеять смуту в среде самих рабочих.

Восемнадцатого апреля в результате такой провокации средь бела дня был зверски убит председатель городского революционного суда Фомченко. Здесь же, на площади, неподалеку от совдепа, где разыгрались кровавые события, он и был похоронен со всеми революционными почестями.

Было сыро и пасмурно. Двойных стоял с обнаженной головой у гроба товарища, друга, большевика, и слова его звучали как клятва: «Враги революции пытаются задушить Советскую власть, уничтожить сам дух ее в народе, убивают лучших ее сынов… Но время не повернуть вспять. Мы выстоим!»

Слова эти Захар Двойных повторял еще не раз — наступили дни суровых испытаний. Весть о наступлении чехословаков, двигавшихся по железной дороге от Новониколаевска, хотя и не вызвала паники среди членов совдепа, но потребовала от них предельной выдержки и напряжения всех сил: надо было в кратчайший срок провести мобилизацию, сформировать отряды и выйти навстречу противнику. Надо было помнить и о том, что врагов революции и в самом городе немало, они уже подняли головы, зашевелились, почуяв момент для новых провокаций и авантюр, открытых вылазок… «Сегодня мы находимся между двух огней, — говорил Захар Яковлевич на экстренном заседании совдепа. — С одной стороны, движется вооруженная до зубов армада чехословацких интервентов, а с другой — повыползали из всех щелей разного рода недобитки, начиная от кадетско-эсеровских группировок и кончая авантюристами Каракорума, которые в любое время ударят в спину… Положение сложное, товарищи. Но Ленин верит нам, большевикам Сибири, и мы выстоим. Должны выстоять!»

Воскресным вечером в конце мая 1918 года в Бийске состоялся митинг, посвященный столетию со дня рождения Маркса. Актовый зал Народного дома был переполнен — людей собралось больше, чем мог вместить зал, и многие, оказавшись без мест, теснились у входа, стояли вдоль стен, украшенных флагами и лозунгами, и даже у самой сцены, в глубине которой на красном полотнище висел портрет Маркса, а чуть пониже, под портретом, крупными буквами по красному фону было начертано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Жарко, тесно, шумно было в зале. Протяжный гул перекатывался по рядам, от стены к стене, точно тугой и сильный ветер нагонял крутые волны, и они, сшибаясь одна с другой, с глухим и яростным шумом оседали и снова накатывались. Степану Огородникову почудилось в многоярусном шуме этих приливов и отливов дыхание балтийского шторма… Он даже ощутил на губах соленый привкус, испытывая знакомое волнение, какое бывало всякий раз перед выходом эсминца «Рьяный» в море…

Кто-то тронул его за плечо. Огородников вскинул голову, повернулся и увидел Селиванова и Линника.

— Зовем тебя, зовем, а ты ноль внимания, — сказал Селиванов.

— Шумно. Ничего не слыхать, — Огородников взглянул на Линника. — А я думал, вы в Улале. Не поехали?

— Ездил, но вернулся, — ответил следователь. — Делать там нечего. Да и небезопасно долго задерживаться. Фадеев и Лапердин тоже вернулись. А Соболевского арестовали, — чуть помедлив, сообщил новость.

— Как арестовали? Кто?

— Военспецы Каракорума.

— Этого следовало ожидать! Теперь-то, надо думать, Соболевский понял, что мирным путем с ними не договориться. А Гуркин что же? Три дня назад Соболевский грудью встал за него, а теперь…

— Гуркин и подписал постановление об аресте.

— Отблагодарил, значит?

В это время шум в зале усилился, заглушив последние слова. Огородников повернулся и увидел вышедшего на сцену Двойных. Захар Яковлевич был необычно бледен и строг, даже торжественно-строг, в белой сорочке с галстуком, на лацкане пиджака красный бант. Он постоял, выжидая, когда уляжется шум, и сцена под ним как будто раскачивалась — словно стоял он не на сцене, а на гребне волны, куда вынесло его горячим, неистовым порывом…

— Товарищи! — сказал он слегка дрогнувшим, взволнованным голосом и шагнул навстречу залу, чувствуя, должно быть, окрыляющую легкость во всем теле. — Сегодня мы собрались, чтобы отметить в торжественной обстановке столетие со дня рождения Карла Маркса, который еще полвека назад предвидел и предсказал неизбежный крах капитализма и переход власти в руки пролетариата. Это его предвидение и предсказание оправдалось и осуществилось в России. Подтверждение тому — Октябрьская революция! Оправдалось, товарищи, и другое предвидение Маркса, — спокойно и твердо продолжал Двойных, и лицо его порозовело. — Вот что говорил Маркс: дело заключалось в экспроприации народной массы узурпаторами, теперь народной массе предстоит экспроприировать своих узурпаторов… Пролетариат России и это сделал! Но это еще не все, товарищи. Взять власть в свои руки — это лишь полдела. Надо еще отстоять эту власть, удержать в своих руках. А для этого, товарищи, надо быть едиными и твердыми, как монолит, и верить в правоту своего дела несокрушимо. — Двойных подошел к самому краю сцены, точно хотел в этот миг быть как можно ближе к залу, к людям, собравшимся здесь. — Особенно сегодня, товарищи, как никогда, необходимы твердость и единство, — сказал он. — Сегодня, когда международный капитал и внутренняя контрреволюция, объединившись, пытаются остановить революционное движение…

Огородников слушал оратора, краем глаза смотрел в зал, притихший и как бы впитывавший в себя каждое слово. Вдруг что-то остановило его, удивило, и он, еще не понимая причины, вызвавшей это удивление, медленно повел взгляд в обратном направлении… споткнулся и замер, не веря собственным глазам: Варя?! Это было так неожиданно и столь невероятно, что в какой-то миг он перестал что-либо соображать и видеть вокруг, кроме одного-единственного лица, заполнившего собою, казалось, весь мир. Огородников смотрел на Варю, не веря, боясь поверить в то, что это она, теряясь в догадках: откуда она тут взялась, Варя Лубянкина, как и почему оказалась в этом зале? Огородников смотрел на нее долго, настойчиво, надеясь, что и она тоже увидит его, узнает, но Варя не обращала на него никакого внимания, взгляд ее был устремлен на сцену, с которой Захар Двойных призывал бийский пролетариат встать на защиту завоеваний революции. Огородников тоже стал смотреть на сцену, где появился уже другой оратор — начштаба Тимофей Бачурин, но полностью переключиться и сосредоточить внимание на нем так и не смог. Селиванов, заметив его беспокойство, спросил:

— Ты что все оглядываешься? Огородников смутился:

— Варя Лубянкина здесь. Откуда она взялась? Не пойму.

Двадцать седьмого мая Бийск был объявлен на военном положении. Город притих, насторожился. Тревожные слухи поползли от дома к дому. Говорили, что чехословаки уже заняли Бердск, Черепаново и движутся к станции Алтайской… «Бийская правда» напечатала обращение к населению города, призывая сохранять спокойствие и выдержку. Отряд Плетнева спешным порядком был отправлен по железной дороге на соединение с основными красногвардейскими силами. Отряд Огородникова оставался пока в городе. Степан был решительно против этой непонятной и ненужной, как он считал, отсидки.

— Захар Яковлевич, товарищ Бачурин! — горячился он, обращаясь сразу к обоим. — Вы ж сами говорили, что мой отряд наиболее подготовленный и проверенный в деле… Зачем же тогда отсиживаться, чего выжидать? Прошу, нет, я требую немедленной отправки на фронт!

— Погоди! — остановил его Бачурин. — Фронт сегодня там, а завтра может оказаться здесь…

— Вот и нужно быть сегодня там, чтобы завтра фронт не оказался здесь. Нельзя время упускать.

— И мы так же думаем, — сказал Двойных. — Как ты не можешь понять, что нельзя сейчас отправлять ваш отряд. Нельзя!

— Это почему же нельзя?

— Да потому, что отряд ваш на сегодня, можно сказать, единственная опора и сила в городе. А ты хочешь лишить город этой опоры. Подумай: сегодня мы ваш отряд отправим на чехословаков, а завтра со стороны Улалы нагрянут каракорумцы. Что прикажешь делать, какими силами обороняться?

— А пополнение мобилизованных?

— Какое пополнение? — возразил Бачурин. — Пресное тесто, сам понимаешь, еще не калачи. Двести человек вон призвали, а среди них всего лишь два десятка фронтовиков. Остальные, кроме вил да пил, ничего в руках не держали.

— Вилы держать тоже надо уметь.

— Правильно. Кто спорит? Правильно, товарищ Огородников, — согласился Бачурин. — Только настало время создавать по-настоящему организованную, боевую красногвардейскую армию. И Ленин об этом сказал: нужна регулярная революционная армия, без нее Советскую власть не отстоять. Так что вилы придется поменять на винтовку. Теперь вопрос: как в короткий срок подготовить такого бойца, который мог бы обращаться с винтовкой не хуже, чем с вилами? А главное — сознательного бойца. Как? Может, у тебя, товарищ Огородников, есть на это резонный ответ?

Степан хмуро молчал, отвернувшись к окну. Гулко и почти непрерывно хлопала внизу входная дверь. Напротив совдепа, через дорогу, у длинной бревенчатой коновязи — со второго этажа хорошо было видно — стояло несколько оседланных лошадей.

Мимо окон прошла группа бойцов, с красными повязками на рукавах, с винтовками за плечами. Отсюда, от совдепа, начиналась главная улица города — Успенская, имевшая, впрочем, не одно, а два названия: от совдепа до Нардома улица называлась Успенской, а дальше именовалась Большой. Сейчас и по Успенской-Большой, и по улице Льва Толстого, но всему городу, круглосуточно патрулировали усиленные наряды красногвардейцев. Степан проводил взглядом патруль, направлявшийся вверх по Успенской, узнал в одном из бойцов брата и подивился, радуясь в душе, его хорошей выправке — настоящим бойцом становился Павел. Когда патруль скрылся за углом, Огородников повернулся к Бачурину и сказал:

— Ответ может быть только один: не ждать, когда калачи сами на березах вырастут.

— Значит?… — прищурился Бачурин.

— Значит, обучать надо людей.

— Согласен. Вполне с тобой согласен. — Бачурин подошел ближе. — Вот тебе и поручим это важное дело, товарищ Огородников. Будешь отвечать за подготовку боевых кадров для революционной армии. Общая задача ясна?

— Ясна.

— Вот и хорошо, — кивнул Бачурин. — А детали обговорим чуть позже. Подумай, как лучше поставить дело.

— Подумаю. Но прежде чем взяться за обучение, людей надо обуть, одеть.

— Вчера я видел в цейхгаузе тюки обмундирования, — вспомнил Двойных. — Как привезли, так и лежит нераспакованное. Там его на целый полк.

— Белогвардейское, что ли?

— Солдатское, — поправил Бачурин. — Какая разница? Я тоже видел эти запасы. Сапог там нет. Гимнастерок и нижнего белья много, а обувь не завезли… Ладно. Будем искать выход. Найдем! Главное, за эту неделю сформировать отряды, подготовить людей… Вот тебе, товарищ Огородников, сроки: пять дней. Достаточно?

— Пять — значит пять! — И если бы ему сказали не пять а четыре, три или даже два дня, он бы не счел это невозможным, а воспринял как должное и выполнил бы задание беспрекословно и в срок, ибо революция, как он считал, выдвигала свои сроки и свои требования — и он, Степан Огородников, ко всему был готов.

Ночью прошел дождь с грозой. Ударило так, что дрогнули и затрещали бревенчатые стены казармы. Мертвенно-синим светом полоснуло по окнам, послышался звон… Кто-то вскочил, белея исподниками, метнулся к двери.

— Братцы, артиллерия! — истошно завопил. Среди новобранцев началась паника. Кое-как их успокоили, привели в чувство.

Утром Степан Романюта (это в его взводе случилось недоразумение), прохаживаясь перед строем, сердито выговаривал:

— Стыд, позор… Бойцы первого взвода революционной Красной гвардии испугались грозы. Теперь вы понимаете, какую смуту может посеять один паникер? А завтра… — Он круто повернулся на осклизлой от дождя дорожке и зашагал вдоль строя, но, сделав несколько шагов, остановился. — А завтра встретитесь с настоящим противником, и он вам задаст такого грому… Тогда как? Затылки врагу показывать? А ему только этого и надо!..

Взвод стоял в две шеренги. Лица у новобранцев напряженные, растерянные. Гимнастерки, три дня назад полученные в цейхгаузе, еще не обмялись, сидели мешковато, косо и слабо затянутые ремни свисали, как опояски… Романюта поморщился, глядя на это воинство, и коротко приказал:

— Поправить амуницию! Взво-од… — Однако передумал и не подал другой команды. Строй, качнувшись, замер выжидающе. — Зарубите себе на носу, — сказал Романюта. — Вы есть бойцы первого взвода рабоче-крестьянской Красной гвардии и труса играть вам не к лицу! И всякое паникерство будет караться со всей строгостью революционной дисциплины. Поняли?

Шеренги неровно качнулись. И кто-то неуверенно возразил:

— Так то ж спросонья, не разобрав, что к чему… вот и повскакивали.

— А тут ишшо энтот Кержак благим матом завопил, — добавил другой. — Мертвый и то не улежить…

— Разговорчики! — оборвал Романюта. И поискал глазами того, которого называли Кержаком. Невысокий худощавый парень стоял на левом фланге во втором ряду, наклонив голову, и лица его не было видно. — Равняйсь! скомандовал Романюта, не спуская глаз с парня. Тот чуть поднял и повернул голову. — Отставить! Вы что, разучились команды выполнять? Чему вас три дня учили? Равня-яйсь! — еще громче и резче подал команду Романюта и сам тоже подтянулся и задержал дыхание. — Смирно! На-пра…во! Ша-агом…арш!

Непросохшая грязь чавкнула под ногами. Обширный квадрат плаца, вытоптанный и выбитый за эти дни до дегтярной черноты, как бы вбирал, всасывал, рассеивал звуки. Сырой и мглистый туман стлался над землей, медленно стекая в низину, к реке. Романюта шагал сбоку своего взвода, твердо и зло ступая разбитыми, скособоченными сапогами в грязь и слыша, краем уха улавливая доносившиеся с другого конца поля отрывистые, короткие команды: «Длинным коли! Коротким… Как, как ты держишь винтовку?» — строжился новоиспеченный взводный Михаил Чеботарев. Романюта тряхнул головой, не позволяя себе расслабиться, зашагал тверже и шире, кося взгляд на разнобойно топающих по грязному плацу тридцать парней и мужиков, которых, как было приказано, за пять дней надо научить всем необходимым приемам и навыкам… И он учил.

Вечером, после многочасовой муштровки, люди буквально валились с ног. Романюта подбадривал бойцов, стараясь вселить в них уверенность:

— А что Суворов говорил? Тяжело в ученье — легко в бою. А у нас, товарищи, впереди немало боев.

— Было ж замиренье, — сумрачно проронил Кержак, сидевший, как всегда, чуть в стороне. Потому и прозвище получил, что скрытно, особняком держался. Но тут не выдержал, высказал сомнение: — Какие ж еще бои? На кой ляд они нам сдались!

Романюта внимательно посмотрел в его худощавое, крапленное оспой лицо:

— Замиренья с врагами революции у нас не было. Думай, что говоришь, — повысил голос. — А революция для того и совершалась, чтобы таким, как ты, как вот он, — кивнул на белобрысого бойца, курившего самокрутку, — и он, — кивнул на третьего, — чтобы таким, как вы, землю отдать, освободить вас от буржуазно-кулацкого гнета и всякой другой эксплуатации… А ты чего тут городишь?

— А я чего? Я ничего, — вяло сопротивлялся Кержак; и на бледном корявом его лице проступила обида. — Сам же сказываешь: ослобонили мужика от всякой ксплотации. А раз ослобонили, вот и нехай живет слободно. Зачем же его приневоливать, гнать силком?

— Ага! Вон, значит, какую антимонию ты развел, — строго смотрел Романюта. — Свободу тебе подавай, от свободы ты не отказываешься, а защищают эту свободу пусть другие. Хорошо придумал. Ах, как ловко!

— А мне, мужики, и вправду неколи воевать, — вздохнул белобрысый, докуривая самокрутку частыми затяжками. — Делов дома во! — черкнул ладонью над головой. — По самую макушку. И баба на сносях…

— А у нас, думаешь, делов нету? — вмешался третий. Заспорили. — Нам, думаешь, воевать охота?

— Дак и не воюй, коли неохота.

— Как это не воюй, как это неохота? Да ты што, паря!

— Сгинем зазря — вот што.

— Как это зазря? Ты, паря, голову нам не морочь.

— Так и зазря: вон отец мой и дядька, младший отцов брат, головы поскладали на японской, другой дядька сгинул на германской… А за что? Теперь вот наш черед. А я не хочу… не желаю не за понюх табаку гибнуть, детей сиротить, жинку вдовой оставлять. Не хочу! Это ж не при старом режиме, чтобы силком гнать мужика… Правильно говорит Кержак.

— А кто ж воевать будет, ежли все с женками поостанутся?

— Нехай тот и воюет, у кого руки чешутся.

Романюту словно обожгли эти слова. «Смотри-ка, никакой управы на них, — подумал он сердито. — Совсем выпряглись». И понял, что разлагающим и ненужным разговорам этим пора дать укорот.

— Вы это что, о чем это вы? — сдержанно и твердо заговорил, глядя поочередно то на одного, то на другого. — Чего хочу, то и ворочу? Не выйдет. Анархию разводить никто вам не позволит. А всевозможных паникеров и бузотеров Советская власть не потерпит… Все! Кончай перекур! И чтоб разговоров подобных я больше не слышал.

«Нет, нет, — мысленно рассуждал он, как бы споря с самим собой, — иного решения быть не могло. Всякое иное решение — во вред революции. Эта жестокость оправдана и неоспорима. Но почему, почему так смутно и нехорошо на душе?»

Его окликнули. Огородников повертел головой, увидел наконец человека, спешившего ему наперерез. Чередниченко… Иосиф Николаевич?

— А я тебя не узнал, — сказал Огородников, останавливаясь. — Разбогатеешь.

— Представь себе, ты не ошибся! — весело подтвердил Чередниченко. Настроение у него, видать, было хорошее, и он этого не скрывал. — Разбогател уже. Не веришь? Ладно, сейчас убедишься. Дай отдышусь немного, — лицо у него красное, распаленное, усы лихо закручены, а в глазах загадочный блеск. — Черт побери, ты себе представить не можешь, Огородников, какое богатство привалило не далее как полчаса назад…

— Какое богатство? — заинтригованно смотрел на него Огородников. — Откуда?

— Наследство получил. О-о! — воскликнул Чередниченко, коротким и быстрым движением поправляя ремни на плечах. — Представь себе: кроме винтовок и бердан, имеются теперь у нас пушки. И не одна, не две, а целых три… даже четыре! Разве это не богатство?

— Но откуда они взялись, пушки? — все еще не верил Огородников.

— Оттуда, — неопределенно взмахнул рукой Чередниченко. — Хочешь, покажу тебе свое наследство?

Они пересекли обширный пустырь, заросший бурьяном, прошли переулком и вскоре оказались на Успенской, неподалеку от рынка. Место здесь было шумное, оживленное. И рынок, несмотря на военное положение, работал вовсю. Шла бойкая торговля разноцветной пестрядью, другими всевозможными товарами… и свеженькими, горячими новостями, которые, судя по всему, пеклись прямо здесь, на рынке.

— Слыхали, граждане? Деньги с будущей недели будут отменены…

— Быть не может такого! Это же гибель — без денег. Кто их отменит?

— Говорят, совдеп вводит в оборот свои талоны. Будут выдавать только по спискам.

— По каким спискам? Чушь! Совдеп и сам уже на ладан дышит.

— Слыхали? Чехи заняли Барнаул и Алтайскую, со дня на день нагрянут в Бийск…

— Господи, что же будет?

— Сладкие леденцы… леденцы сладкие. Кому леденцы? Медовые пряники… Брошки, сережки, перламутровые пуговицы… Подходи, подешевело, расхватали, не берут!..

И совсем рядом чей-то скрипучий, вкрадчивый голос:

— Имеется в продаже русско-чешский разговорник. Карманный. На двести слов. Весьма удобный. Осталось три экземпляра. Спешите приобрести. Цена умеренная…

— Сволочи! — рванулся было на голос в толпу Степан. — И разговорник уже заготовили… Ждут.

Но Чередниченко удержал его, остановил:

— Черт с ними! Пусть. Мы им заготовим кое-что другое…

Прошли мимо полотняного навеса, подле которого толпилось особенно много людей. Маленький, юркий, как юла, китаец показывал фокусы. Извлекал из широкого, необъятного рукава халата разноцветные ленты, собирал их, сжимал ладонями, потом подбрасывал вверх — и ленты на глазах изумленной публики превращались в настоящего, живого петуха, с большим ярко-красным гребнем. Петух опустился на плечо фокусника, хлопая крыльями, и огласил рынок победно-ликующим звонким кликом… Публика восторженно гудела, аплодировала. Огородникову тоже было удивительно.

— Ты гляди, что он вытворяет!

— Ерунда, — пренебрежительно махнул рукой Чередниченко. — Я тебе сейчас не такое покажу…

Рынок остался позади. Шум, постепенно стихая, отодвинулся. Узкая аллея старого, запущенного парка вывела к подъезду небольшого двухэтажного здания, принадлежавшего некогда военной комендатуре. Чередниченко остановился и хитро глянул на Огородникова.

— Ну? — взмахнул рукой, подражая рыночному фокуснику, ремни на плечах его туго натянулись и скрипнули. И Огородников, проследив за движением его руки, увидел прямо перед собой, шагах в десяти, черное жерло пушки… Глазам не поверил! Шагнул вперед, наклонился и потрогал рукой, словно желая удостовериться в натуральности этой пушки, провел пальцами по шероховатой, местами выщербленной поверхности ствола, ощущая твердость и теплоту нагревшегося на солнце металла.

— Ну? — повторил Чередниченко, посмеиваясь. — Убедился? Это тебе не путух из рукава, а пушка… И не одна. Вон погляди.

И Огородников увидел еще одну и еще — стволы покоились на каменных основаниях, наполовину вросших в землю, густо затянутых травой, трава торчала даже из самих стволов…

— Ну? — в третий раз спросил Чередниченко. — Полезные ископаемые! То-то и оно.

— Но это же только стволы… Как ты из них стрелять собираешься?

— Очень просто. Установим на привода молотильных машин, — пояснил Чередниченко. — Будут разворачиваться по всей окружности… Как башенные орудия на корабле. Все уже продумано.

— А снаряды?

— Зачем они?

— Как зачем? Не солью ж ты стрелять собираешься.

— Заготовим мешочки с порохом… Будут действовать по принципу запалов.

— Но чем ты все-таки стрелять собираешься?

— Железом.

— Каким железом?

— Обыкновенным. Соберем всякий лом, нарубим картечи… Представляешь, какого шуму наделаем!

Огородников, однако, не очень ясно себе представлял, как все это будет выглядеть на деле. Хотя сама по себе идея бывшего артиллерийского прапорщика — установить стволы старых, музейных можно сказать, пушек на привода молотильных машин — показалась ему забавной. Да и не только ему так показалось. Когда Чередниченко изложил свой план в штабе, Двойных и Михайлов горячо его поддержали:

— Правильно! Поставим пушки за городом, на бугре, и будем держать на прицеле железную дорогу, подступы к станции… Это ж какое подспорье! — Захар Яковлевич взглянул на Бачурина, сидевшего молча. — А как считает начштаба?

— Бутафория, конечно, — помедлив, сказал Бачурин. — Но делу не повредит. Можно попробовать.

Ранним утром, по холодку, «артиллерию» Чередниченко погрузили на платформу, и поезд, в котором ехал и отряд Степана Огородникова, добившегося наконец отправки на фронт, двинулся в сторону Новониколаевска, оставляя позади одну за другой знакомые станции — Уткуль, Загайново, Алтайская, Повалиха, Тальменка… Поезд шел без задержек и к вечеру, еще засветло, прибыл в Черепаново.

Здесь его встретил командующий Алтайским фронтом Иванов, невысокий, медлительный человек, с тяжелым квадратным подбородком. Огородников узнал его тотчас, как только увидел — недели две назад Иванов приезжал в Бийск по заданию губревкома; и он тоже, как видно, узнал Огородникова, но никак этого не выказал. Поздоровался сухо, официально. Спросил, какова численность отряда, как и чем вооружены. И несколько повеселел, оживился, узнав о том, что бийчане прибыли со своей «артиллерией».

— Это хорошо! Пушек у нас нет.

Однако никаких распоряжений с его стороны не последовало. Да и фронта как такового здесь, в Черепаново, по существу не было. Степан удивился:

— А мы считали, что чехословаки уже на подступах к Черепанову…

— Нет, чехословаки находятся пока за Евсиным, — пояснил командующий. — Дней пять уже стоим и ждем…

— Стоим и в ус не дуем, — едко заметил высокий, крест-накрест перетянутый ремнями человек. И подал Степану руку, представился: — Долгих Иван. Командир сводного барнаульского отряда.

— И никаких действий за пять дней? — не мог скрыть удивления Огородников.

— Если не считать сторожевого охранения, — ответил Долгих. Командующий недовольно покосился на него, лениво повернув голову, и слегка покраснел:

— Зря вводишь в заблуждение. Люди только что прибыли и мало осведомлены о действительной обстановке…

— А это и есть действительная обстановка.

— Штаб разработал детальный план обороны…

— Почему только обороны?

— А вы собираетесь наступать? — спросил командующий, нахмурился и добавил, как бы оправдывая бестактность своего вопроса: — Нам неизвестны силы противника, — обращался теперь не столько к Долгих, сколько к Огородникову. — Атаковать же вслепую — по меньшей мере неразумно.

— А выжидать? — возразил Долгих. — Сидеть и ждать, когда противник сосредоточится и обрушит все свои силы, какой в этом смысл?

Видимо, разговор на эту тему у них был не первый. Иванов не ответил, круто повернулся и пошел по перрону в сторону вокзала.

— Товарищ командующий! — догнал его и зашагал рядом Огородников. — Какие же будут распоряжения? Что нам делать?

Иван как будто не слышал вопроса, шел молча, не глядя на Огородникова. Степан переспросил.

— Разгружайтесь пока, — сказал наконец Иванов. — Задание получите. — И, чуть помедлив, добавил с легкой и сумрачной насмешкой: — Не спешите, успеете еще навоеваться…

Ответ командующего поразил Огородникова. Он остановился, растерянно глядя ему в спину, и не заметил подошедшего Долгих. Тот положил руку на его плечо, Огородников обернулся.

— Ну, — спросил Долгих, — какую картину он тебе нарисовал?

— Безрадостную, — ответил Огородников, поражаясь открытой неприязни Долгих к командующему. — Скажи, он что… случайный здесь человек, Иванов? Как же он здесь оказался? Кто он, откуда?…

Долгих пожал плечами.

— Бывший капитан инженерной службы. Говорят, хорошо строил когда-то мосты…

— Вот и строил бы мосты!

Долгих улыбнулся, тронув Степана за локоть. И они пошли по шаткому дощатому перрону, сквозь который там и сям пробивалась пыльно-зеленая жесткая трава.

— Покажи мне свои пушки, — попросил Долгих. — Это правда, что они еще при Петре Великом состояли на вооружении? Ну, и как они стреляют, петровские мортиры?

— Не знаю, — ответил Огородников. — Стрелять пока не приходилось.

Утром из Евсино донесли: несколько составов противника приближаются к станции. Что за составы, сколько? Штаб снова заседал, разрабатывал планы. А у Долгих возник свой план. Взяв несколько бойцов, он сел в паровоз и налегке, отцепив вагоны, помчался в Евсино, чтобы самолично разведать обстановку.

Доехали минут за пятнадцать. И вот он фронт — как на ладони. Местность за станцией ровная, поросшая лишь мелким и низким кустарником, и полотно железной дороги просматривается до самого горизонта. Далеко на этом открытом и ровном поле виднелись паровозные дымки. Долгих насчитал их пять, таких дымков — пять неприятельских поездов, растянувшись по всей видимой равнине, двигались на Евсино. А это значит, что при благоприятно сложившейся для них обстановке не далее как к вечеру, а то и раньше могут выйти они и на Черепаново… Теперь промедление могло стоить жизни. Долгих приказал машинисту возвращаться — и они, наддав пару, помчались обратно.

Тем временем отряд Огородникова и приданная ему «артиллерия» Чередниченко, получив задание прикрывать левый фланг между Евсино и Черепаново, вышли на исходный рубеж. Пушки установили на невысоком бугре — позади березовой перелесок, дальше поле, поросшее кустарником, а впереди железнодорожное полотно, по прямой до него не больше сорока саженей…

Взошло солнце. И поляна вспыхнула и занялась белым пламенем. Цвела ромашка. И так ее было много вокруг, так буйно и чисто она цвела, на этом бугре — некуда ногой ступить. Чередниченко, увидев, как лошади топчут и с хрустом ломают копытами цветы, несколько даже растерялся.

— Ты погляди! — сказал он шедшему рядом Огородникову. — Сколько цветов… Может, сменить позицию? Жалко топтать.

Огородников посмотрел на него и ничего не сказал Подошел к пушкам. Две из них были установлены рядом, третья чуть поодаль. Огородников придирчиво их осматривал, время от бремени поворачиваясь к Чередниченко:

— Не шибко высоко забрались?

— Нет, в самый раз. Траектория с этой точки отличная, — пояснил Чередниченко. — Кроме того… видишь поворот? Поезд непременно здесь притормозит, замедлит ход — вот тут мы его и угостим. Жахнем, как вон говорит товарищ Романюта, по кумполу. Все рассчитано.

— Ясно, — кивнул Огородников, направляясь к третьей пушке, сделанной рабочими механических мастерских и удивляясь несуразному ее виду: ствол пушки, установленный на колеса от жнейки, был слегка изогнут и смотрел куда-то в сторону и чуть вверх. — А это что за кичига? — спросил. — По кому вы из нее собираетесь палить?

— По аэропланам, товарищ командир, — весело ответил невысокий, коренастый боец, выглядевший рядом с этой пушкой не менее живописно: на нем была солдатская гимнастерка и синие плисовые шаровары, заправленные в сапоги. Огородников улыбнулся, узнав Тихона Мурзина, двоюродного брата Вари Лубянкиной.

— Ясно, — кивнул он и построжел. — Ну что ж, товарищи, шутка дело хорошее, только сегодня ждут нас дела не шуточные. Так что будьте готовы. — И, увидев Романюту, подбадривающе спросил: — Ну как, товарищи артиллеристы, жахнем по кумполу?

— Жахнем, как пить дать! — сказал Романюта.

Подул слабый ветерок, и поляна колыхнулась, белые волны пошли по ней из конца в конец. Сухо и жестко зашумела трава.

Романюта сорвал ромашку и ловко, двумя пальцами стал отделять белые продолговатые лепестки, приговаривая:

— Любит — не любит… к сердцу прижмет, любит — не любит… к черту пошлет! — Бойцы собрались вокруг него, сдержанно посмеиваясь, ждали, чем кончится этот наговор. — Любит! — объявил Романюта, оборвав последний лепесток.

— А ты, товарищ комвзвода, насчет чехов погадай, — попросили его. — Побьем мы их или не побьем?

— Насчет этого я и гадать не собираюсь, — сказал Романюта. — Побьем непременно. Не сегодня, так завтра. Иначе и не может быть. Все, товарищи. По местам!

Ветер то стихал, то снова подхватывался, и густой, неровный шум наполнял воздух. Со стороны Евсино доносилась перестрелка. Там, должно быть, вступили в бой сторожевые охранения. Алтайский фронт — одно лишь название — разворачивался медленно да и силами располагал он весьма незначительными. «Так что надеяться на поддержку сегодня не приходится», — думал Огородников.

Ждали противника с утра. Но он и к обеду не подошел, и к паужину не появился. И Огородников сильно обеспокоился, опасаясь наступления темноты, которая усложнит дело и не позволит вести прицельной стрельбы. Тогда противник может проскочить в Черепаново беспрепятственно, не понеся никакого урона, а это в планы обороняющихся не входило.

Опять подул ветер, зашумела трава по косогору. Но шум доносился теперь и со стороны Евсино, размеренно-ровный, все более слышный и нарастающий.

— Ну, братцы, кажись, идут! — Романюта поправил фуражку, шагнул к орудию. Артиллеристы заняли свои места — наводчики, запальщики, подносчики «снарядов»…

А шум все нарастал, приближаясь, и вот бронепоезд появился, наконец, из-за поворота. Пуская тугие сизые клубы пара, он сбавил ход. И в первый миг показался каким-то неуклюжим. «Под стать нашим пушкам», — подумал Романюта.

Бронепоезд, пыхтя и погромыхивая, медленно распрямлялся, подставляя бок, и весь теперь был как на ладони — со всеми своими башнями, бронеплощадками, боевой рубкой, расположенной между кабиной и трубой паровика… И эта труба особенно была заметной.

— То-овсь! — протяжным и низким голосом скомандовал Чередниченко, не спуская глаз с дымившей трубы и хорошо теперь видя, что паровоз движется не обычно, как это полагается, а толкая впереди себя платформу. — Вот сволочи, зад подставляют! — выругался Чередниченко.

— Ничего, достанем и до переда, — пообещал Романюта, и нетерпение отразилось на его лице. — Запалы!..

— Спокойно, — сказал Чередниченко, глаза его сузились, лицо побледнело и капельки пота выступили на лбу. — Спокойно. Пусть подойдут поближе. Броню его вряд ли пробьют наши «снаряды», и вот трубу… Романюта. видишь трубу?

— Ви-ижу!

— Давай по ней… чтоб грохоту побольше. Постарайся зацепить.

— Заце-епим!

Чередниченко вскинул руку, подержал ее над головой и резко опустил:

— Пли!

Вспыхнули запалы. Тугим ветром ударило в грудь, опахнув лицо. И в тот же миг раздался оглушительный грохот, скрежет и звон металла… Рядом кто-то, не выдержав, крикнул «ура». И Чередниченко увидел, что верхняя часть трубы напрочь снесена. Бронепоезд остановился, пыхтя и отдуваясь, из жерла покалеченной трубы со свистом вырывался пар.

— Молодцы! — похвалил Чередниченко. — С первого залпа.

Романюта, вскинув голову, беззвучно смеялся:

— Жаль, котел не разнесло… Вот было бы пару! Несколько солдат соскочило с платформы, суетливо осматривая полотно. В это время со стороны леса, где находился отряд Огородникова, открыли ружейный огонь. Один солдат нелепо взмахнул руками, падая, другие подхватили его и проворно ретировались. А от леса, через поле, вниз к железнодорожному полотну уже катилась человеческая лавина. Степан Огородников попытался с ходу атаковать бронепоезд. Но оттуда, опомнившись и придя в себя после первого замешательства, ударили пулеметы, подкосив и заставив залечь атакующих.

И тотчас оглушенный и как бы враз осевший бронепоезд, громыхнув и пробуксовав, сдвинулся с места.

— Заряжай! — крикнул Чередниченко, видя, как медленно и тяжело набирает он ход и как медленно и грозно разворачиваются короткие башенные стволы. «Семидесятки», — отметил про себя Чередниченко. Надо было во что бы то ни стало опередить, выиграть время и задержать бронепоезд на этом крутом и затяжном повороте. — Романюта! — крикнул Чередниченко, не выпуская из поля зрения двигавшийся и набирающий скорость состав, — Башню… головную башню постарайся зацепить. Давай, Романюта!

— Зацепим… по кумполу! — блеснул рыжими глазами Романюта, лицо его было красное, потное, в пятнах копоти.

— Пли! — вскинул и опустил руку Чередниченко. Белое нескончаемое поле колыхнулось перед глазами, ослепив на миг, и косо поплыло, пошло кругами… И еще в какой-то миг Романюта увидел, как вздыбленный ствол пушки развернуло на приводе, крутнуло в обратном направлении и отбросило в сторону. Комья земли шуршали, осыпаясь в траву. «Пушку разорвало», — догадался Романюта, качнувшись вперед. Но какая-то сила толкнула его назад, ударила так, что он враз ослеп и оглох, и упал навзничь, что-то крикнув или силясь закричать — и в этом долгом, бесконечном и беззвучном крике свело его рот. Он еще силился что-то сказать и с трудом пошевелил окровавленными губами, царапая и шаря рукой по траве, точно пытаясь найти опору, чтобы встать, и не находя… Чередниченко бросился к нему, наклонился, но тут же отпрянул, выпрямился и громко закричал:

— Санитары! Повозку… Где санитары?

Последние слова его потонули в грохоте и гуле проносившегося мимо бронепоезда. Обдало гарью, запахом железа… Снаряды рвались и там, где находился отряд Огородникова, и совсем близко, слева и справа. Кто-то рядом стонал и матерился. Чередниченко попытался еще установить порядок и кинулся к пушке, но пушка была опрокинута и привод вдребезги разбит. Тогда он рванулся к той, что стояла поодаль, на самом скосе, выкрикивая на бегу:

— Заряжай! По головной башне…

— Заклинило, товарищ командир, — сиплым и сдавленным голосом пояснил Тихон Мурзин. Чередниченко остановился, уронив руки, и тело его враз отяжелело, будто налилось свинцом.

— Что же вы так? — сказал он с упреком и посмотрел на пушку, ствол которой был повернут куда-то в сторону.

Момент был упущен.

— А трубу мы им все же покалечили… — сказал кто-то, словно оправдываясь.

— Трубу покалечили, — согласился Чередниченко. И вдруг вспомнил о Романюте и кинулся назад. — Отходим, товарищи, отходим! Спокойно, без паники… Раненых собрать.

— А убитых?

Он вздрогнул, резко обернулся, голос этот показался ему чужим и непонятным. Чередниченко остановился у разбитой пушки, рядом с которой в траве, среди ромашек, лежал Романюта. Несколько крохотных белых лепестков прилипло к небритой щеке — и эта холодноватая белизна уже разливалась по всему его лицу… Чередниченко зябко передернул плечами и отвел глаза.

— Собрать всех! — приказал. — Будем отходить к станции.

Почему к станции — было неясно. Бронепоезд чехословаков, отделавшись легким испугом и небольшими повреждениями, ворвется туда раньше — и может статься, что идут они на верную гибель. Имеют ли они право на такой риск? Чередниченко сказал об этом Огородникову. Степан, помедлив, ответил:

— Права на защиту Советской власти никто нас не лишал.

Ночью Татьяна Николаевна услышала осторожный и настойчивый стук в раму. Показалось, что за окном, в темноте, мелькнуло чье-то лицо. Пересиливая страх и минутную растерянность, она приблизилась, на цыпочках подошла к окну. Снаружи тотчас возникло и снова обозначилось за стеклом лицо. Татьяна Николаевна отшатнулась, прижалась щекой к косяку. Сердце стучало, подкатывая к горлу. И в это время с улицы донеслось:

— Татьяна Николаевна, это я… Павел Огородников. Не бойтесь. Я на минутку… Татьяна Николаевна!..

Она узнала его голос, обрадовалась. И заволновалась еще больше:

— Павел? Откуда вы, что случилось?

— Оттуда… от Березовки.

— Господи, как темно… Почему вы так поздно?

— Мне сказать вам надо… Татьяна Николаевна. Очень нужно. Откройте, не бойтесь. Я на минутку…

Татьяна Николаевна ничего пока не могла понять. Голос Павла, взволнованный и прерывистый, насторожил ее, испугал, но теперь это был уже другой испуг:

— Что с вами? Павел!..

Она кинулась к двери, в сени, и долго не могла найти задвижку, открыла наконец и чуть отступила, посторонилась, пропуская Павла. Он тяжело ступил через порог, запнулся в темноте…

— Осторожно, — шепотом она сказала, — Ничего не видно.

— Не бойтесь, Татьяна Николаевна, я на минутку… — успокоил ее Павел, хотя сам, наверное, нуждался в этом не меньше.

— Да что вы, Павел, я не боюсь. С чего вы взяли? — Ее всю трясло. Она закрыла дверь, громыхнув деревянной задвижкой, и позвала: — Идите за мной. — И вовсе растерялась, когда вошли в комнату и остановились рядом, не видя друг друга. — Керосин кончился, — виновато сказала она, — света зажечь не могу…

— Не надо свет. Табуретку, если можно… я чуточку посижу.

Она мигом нашла табуретку, придвинула. И Павел медленно опустился, табуретка скрипнула под ним.

— Что случилось, Павел? Откуда вы так поздно?

— И вправду поздно, — согласился он и глубоко вздохнул. — Оттуда я, Татьяна Николаевна, откуда никто уже не вернется… Все полегли, — прерывисто и как-то бесстрастно говорил он. И оттого, что самого Павла не было видно, голос его в кромешной тьме звучал как бы сам по себе, отдельно, то падая, опускаясь до свистящего шепота, то неожиданно взлетая… Слушать его было жутко. — Все полегли, Татьяна Николаевна, почти все… Осталось несколько человек. Чудом вырвались…

— Павел, что вы говорите… как же так? Как случилось? А Степан Петрович… что с ним? — вдруг она вспомнила.

— Не знаю. Не знаю, что с ним…

— Господи! — ее всю колотило, голос тоже дрожал. — Да что же случилось, Павел? — никак она толком не могла добиться от него ясности.

— Под Березовкой это случилось, верстах в двух… Там лес и овраги. Урёмное место. Мы в деревню не заходили, — глухо говорил Павел. — Степан решил, что идти через деревню опасно — каракорумцы в последнее время вовсе обнаглели. А тут еще какой-то штабс-капитан Сатунин объявился. А у нас патронов почти не осталось, голыми руками много не навоюешь… Мы обошли деревню, держались в стороне от тракта. Но они как будто знали, где мы пойдем, как будто сорока на хвосте им принесла… Они врасплох напали. И смяли нас… у них же кони, винтовки, сабли… Что мы могли сделать? — словно оправдывался он, пытаясь снять с себя какую-то вину, голос его опустился до шепота и приблизился. — Татьяна Николаевна, уходить вам надо из Безменовки. Уходите нынче же, нельзя вам здесь оставаться…

— Да куда же… куда я уйду? Такое кругом творится! Хотела съездить в Томск, но разве сейчас это возможно.

— Пойдемте вместе, — Павел поднялся, и стул опять скрипнул под ним. Пойдемте, Татьяна Николаевна. Опасно вам тут оставаться. — Он перевел дыхание и, подождав, спросил: — Ну а как тут наша деревня?

— Притихла. Как-будто что-то выжидает.

— Выжидает. Ясно, чего они выжидают… Ну, ничего, ничего, ничего! — трижды повторил. — Татьяна Николаевна, а может, решитесь? Пойдемте.

— Нет, Павел, это невозможно. Спасибо. Но уходить мне нельзя. Занятия скоро начнутся… Вы устали, наверное, и голодны? — вдруг спохватилась: — Сейчас я что-нибудь…

— Не надо, — остановил ее Павел. — Не надо, Татьяна Николаевна, я должен идти. Мне очень хотелось вас повидать.

— Ну вот, — огорченно и растерянно сказала она, — хотели повидать — и не увидели. Ой, знаете, — вспомнила, — у меня, кажется, свеча есть… огарочек… Я сейчас…

— Не надо, Татьяна Николаевна, — опять он ее остановил, — я вас и так хорошо вижу… Пойду я, до утра мне нельзя.

Она совсем растерялась:

— Но как же, Павел? Куда же вы теперь?

Не знаю. Утром виднее будет… — отозвался он уже из сеней. Громыхнул засов, отворяя дверь, с улицы по тянуло холодом. Павел остановился на пороге, задержался еще на несколько секунд. — Татьяна Николаевна, а может… — но то ли слов не нашел, то ли духу не хватило, — Прощайте!

А утром, когда Татьяна Николаевна проснулась, комната была озарена светом, и ей показалось, что никого ночью не было, никто не приходил, а разговор с Павлом приснился. И вправду, хотелось, чтобы это был сон. Но она увидела посреди комнаты табуретку, на которой ночью сидел Павел, и поняла, что все это было явью… Она заспешила. Что-то надо было делать. Быстро собралась и вышла.

Утро было яркое, звонкое. Пели петухи. Дымили трубы. Неподалеку, на задворках, кто-то отбивал литовку, молоток частил, дзенькал по металлу… Татьяна Николаевна перешла на другую сторону и заспешила к Огородниковым, не зная еще, что она им скажет и нужно ли вообще что-то говорить…

И как раз в этот момент навстречу ей, со стороны трак та, проскакали всадники. Татьяна Николаевна остановилась поближе к изгороди, невольно заслоняя лицо ладонью.

— Эй, красавица, погодь чуток! — крикнул один из них. — Чья такая будешь?

Ее обдало горячей пылью, запахом сбруи. Ноги словно прикипели к земле, и она стояла не в силах сдвинуться с места.

Пыль еще не улеглась, а улицу уже запрудили новые верховые, ехавшие в отличие от первых шагом и в строгом порядке, по четыре в ряд. Собаки, сбежавшиеся, казалось, со всей деревни, встретили всадников дружным и отчаянным лаем. Особенно усердствовала одна из них, черная, с желтыми подпалинами на боках, бросаясь лошадям под ноги. Лошади прядали ушами и брезгливо всхрапывали. Вдруг хлопнул выстрел, сухой и короткий, как щелчок бича. Собака взвизгнула, перевернулась и закрутилась на одном месте, кровеня траву. Ехавший впереди всадник неторопливо и деловито вложил наган в кобуру. Он был маленький, коротконогий, что было заметно и по тому, как высоко вздернуты стремена, и по туловищу его, словно обрубленному, узкоплечему, погоны были ему великоваты, как будто с чужого плеча; но голова у него крупная, тыквообразная, с чуть оттопыренными ушами, отчего казалось, что фуражка держится не на голове, а на ушах… Поравнявшись с Татьяной Николаевной, он круто, всем туловищем повернулся и посмотрел на нее холодно и пристально. Смуглое лицо его было угрюмо и некрасиво, почти безобразно. Татьяну Николаевну покоробил его взгляд, но некуда было деться от него…

Неожиданно ударили колокола. Татьяна Николаевна вздрогнула. Передний всадник вскинул голову и слегка привстал на стременах, лошадь зашагала быстрее.

Когда конники проехали и пыль на дороге улеглась, Татьяна Николаевна увидела обочь, на траве, лежащую собаку. И вдруг узнала в ней огородниковского Черныша, охнула, пальцы, сжимавшие жердину, побелели. А над деревней, над купами тополей и берез, росших в церковной ограде, над высоким катунским берегом гудел и гудел колокольный звон.

Выехав на площадь, передний всадник остановил коня и посидел в седле прямо и неподвижно, точно отдыхая. Потом снял фуражку, размашисто перекрестился и спрыгнул на землю, передав поводья подошедшему ординарцу. И вышел чуть вперед, чтобы лошадь его не заслоняла. А навстречу ему уже спешил Илья Лукьяныч Барышев, держа в руках на расшитом полотенце каравай, испеченный специально по этому случаю из отменной крупчатки; поверх каравая стояла маленькая хрустальная солонка…

— Добро пожаловать, ваше высокое благородие господин Сатунин! — приветствовал Барышев. — Заждались мы вас, Дмитрий Владимирович. Денно и нощно лелеяли надежду… Вот и свершилось! Просим принять наш хлеб-соль!

Буханка была огромная, и Сатунин слегка стушевался, не зная, как следует поступить — принять ли ее целиком, из рук в руки, или отщипнуть кусочек и, обмакнув в соль, попробовать… «Черт бы их побрал, с этими церемониями!» — мысленно выругался он, сделал неловкое движение и опрокинул солонку… Густо покраснел, еще больше рассердившись, и хлеб пришлось отведать без соли. Неловкость эта вскоре сгладилась, а потом и вовсе забылась в гостеприимном барышевском доме.

Днем подле сборни, на пустыре собрались безменовцы — все от мала до велика; люди томились на жаре, невесть чего ожидая, переговаривались тихо:

Чего это нас держуть? Чать, не праздник ноне…

А верховые все еще рыскали по деревням, из конца в конец, выискивая — нет ли охотников уклониться от схода, отсидеться в домах либо на задворках. Пригнали напоследок столетнего старика Чеботарева, он еле ноги передвигал, был глух, как пень, ничего не мог понять, крутил головой и хорохорился:

— Дак ето чё, разопасна твоя боль, опеть новая власть? А я надысь прикорнул на солнышке и будто вижу…

Сатунин, глянув на старика, поморщился:

— А этого на кой черт приволокли? Ладно, — махнул рукой и отвернулся, — пусть поглядит.

— Прикажете начинать? — спросил корнет Лебедев.

Собравшиеся приняли поначалу его за главного — маленький кривоногий Сатунин рядом с ним гляделся невзрачно и незаметно. Подбоченясь и положив одну руку на эфес шашки, корнет оглядел толпу и громко объявил:

Граждане села Безменова! Отныне, чтоб вам было известно, Горный Алтай и вся прилегающая к нему территория объявляется автономией. А вся полнота власти переходит в руки Военного совета во главе с атаманом Сатуниным… Слово атаману.

Сатунин изумленно глянул на корнета, столь неожиданно и самовластно присвоившего ему это звание, но Лебедев был спокоен и невозмутим. «Вот хитрая бестия, — подумал новоиспеченный атаман, — такое придумал… А что? Нынешнее мое положение вполне соответствует… вполне!» — решил Сатунин, принимая это как должное. Он поднялся на ступеньку выше, чем стоял корнет, и заговорил жестким суховатым голосом:

— Советы пали! Иркутск, Новониколаевск, Барнаул, Бийск освобождены! И наш долг — очистить от большевистской заразы Горный Алтай. Как говорится, дурную траву — с поля вон!.. И мы ни перед чем не Остановимся во имя обновления России! — Он умолк, подыскивая слова, и, не найдя, махнул рукой. — Все! Начинайте, корнет. Хватит переливать из пустого в порожнее…

Корнет сбежал с крыльца. Приблизился к тесно сдвинувшейся и настороженно-молчаливой толпе.

— Огородников Петр! — нерасчетливо громко выкрикнул и тут же добавил потише: — Петр Степанович Огородников, подойти к атаману. Живо!

Люди все так же молча смотрели на корнета, и взгляды их показались ему враждебными. Наконец, передние зашевелились и нехотя раздвинулись, пропуская вперед Петра Степановича. Он прошел, едва не задев плечом корнета, прямиком к крыльцу сборни, где рядом с новоявленным атаманом и его офицерами стояла безменовская «знать» — Барышев, Брызжахин и Епифан Пермяков. Не хватало тут отца Алексея, но тому, видимо, сан не позволяет… «Волк волка видит издалека», — подумал Петр Степанович, переиначив поговорку на свой лад. Сатунин оглядел его внимательно. Старик был еще крепок, осанист.

— Ну, что будем делать, Огородников?

— А чего делать? Дела у нас разные… — ответил Петр Степаныч.

— Это верно, — сдержанно и как бы даже миролюбиво согласился Сатунин. — Дела разные: у одного они хороши, у другого… А скажи-ка, любезный, кем доводится тебе Степан Огородников?

— А то неизвестно вам?

— Известно или неизвестно, а ты отвечай, коли спрашивают тебя. Ну, а другой сын где находится в настоящий момент?

— Может, там, где и первый… Не знаю, — пожал плечами Петр Степанович. — Я за них не ответчик.

— Как это не ответчик? Ты их породил.

— Они взрослые. Сами за себя ответят.

— Сами? — не выдержал Барышев. — А когда твои сыны баламутили село, где ты был, Петр Степанович?

— А там, где и ты. Или, думаешь, у меня только и делов, что за сынами глядеть?

— А ты говорун, как я погляжу, — прищурился Сатунин и посмотрел на Петра Степановича в упор. — Сам-то небось тоже за Советы обеими руками?

— Мне все равно, какая власть, лишь бы мужика не притесняла.

— Какого мужика?

— Известно какого: крестьянина.

— А коли этот мужик душу дьяволу запродал? Врешь! Вижу тебя насквозь. И скажу тебе прямо: породивший дьявола — не может быть святым. А ты породил не одного, а двух дьяволов…

— Да я в святые не записываюсь.

— И на что ты надеешься? — Сатунина раздражало, сбивало с толку и в то же время удерживало от крайностей непонятное спокойствие старика. — На что надеешься? — повторил он, глядя ему в лицо. — Ведь я ж тебя расстрелять могу. Засечь могу! Имею на то полное право. По закону военного времени. Что ты на это скажешь?

— А что сказать? Прав тот, у кого сила.

— И то верно! — Сатунин резко повернулся, отыскивая корнета, тот стоял рядом. — Всыпать ему для начала два десятка плетей… нет, не два, а три! — Но и этого показалось мало, и он тут же переиначил: — Отставить! Слишком легко хочешь отделаться, старик, — говорил таким тоном, будто не он, штабс-капитан Сатунин, назначал ему эту меру, а сам он, Петр Огородников, выбирал ее для себя. — Нет, старик, так легко ты у меня не отделаешься…

Петр Степанович стоял, не опуская глаз, но и не глядя на Сатунина, смотрел куда-то мимо, на пустырь, уходивший к реке. Сомлевшие от жары травы, буйно и вольно разросшиеся здесь, отдавали горечью. И этот запах отвлекал Петра Степановича. «Пора и сенокос начинать», — подумалось вдруг. Однако голос атамана не дал ему далеко уйти в своих мыслях, вернул к действительности:

— Ну, вот что я тебе скажу: завтра утром чтоб духу твоего не было в Безменовке! Понял? Дарую тебе жизнь… Уезжай.

— Куда ж я поеду? Здесь мой дом, земля…

— Земля? Ах, земля! — коротко и едко усмехнулся Сатунин. — Смотри, старик, а не то понадобится тебе земли не больше трех аршин… Повторяю: чтоб духу твоего здесь не было! А вздумаешь ослушаться, — медленно, сквозь зубы цедил Сатунин, — расстреляем без суда и следствия.

По закону военного времени. Запомни, старик, я своих слов на ветер не бросаю. Все! Иди. Иди, иди, чего стоишь?

Петр Степанович хотел что-то сказать, но только глотнул воздух открытым ртом, поперхнулся и, пересиливая кашель, пошел прочь, мимо стоявших тут и смотревших на него с виноватым сочувствием односельчан…

А солдаты во главе с унтер-офицером Найденовым уже тащили, подталкивали в спину Михея Кулагина. Пустой левый его рукав, выбившийся из-под опояски, болтался, словно отмахиваясь и защищаясь… Лицо, изуродованное шрамами, болезненно кривилось и морщилось, и Михей, мучительно заикаясь, твердил:

— П-пус-стите, я сам… п-пустите, сволочи!

Его подтолкнули напоследок так, что он едва удержался на ногах. И в тот же миг раздался пронзительный женский голос:

— Да что ж вы делаете, ироды? Креста на вас нет! — кричала Стеша, жена Михея. Кто-то пытался ее удержать, она вырывалась. — Больной же человек, с войны покалеченный… Что ж вы делаете, ироды!

Михея трясло, он пытался засунуть пустой рукав под опояску, шрамы на лице, казалось, еще резче обозначились и густо побагровели.

— Кто такой? — спросил Сатунин.

— А ты к-кто? — Михей никак не мог сладить с рукавом и, оставив наконец это занятие, презрительно посмотрел на штабс-капитана.

Барышев поспешил атаману на помощь:

— Это ж, Дмитрий Владимирович, тот самый мой конкурент, — пояснил он с усмешкой, — который хотел мне хвост прижать… Да руки оказались коротки. Одну вон и вовсе укоротили…

— П-придет время, я т-тебя и одной рукой п-придавлю, вошь ты л-людская! — пообещал Михей. Щеки его дергались в бессильной ярости. Барышев посмеивался:

— Близок локоток, да не укусишь… Нет! Ушло ваше время.

— Врешь, н-наше время т-только начинается, т-только…

— Ну, хватит! — оборвал его Сатунин. — Насчет времени ты не спеши — оно пока в наших руках. Найденов! — позвал унтер-офицера, тот мигом подлетел, вытянулся. — Пятьдесят плетей. Всыпь ему по всем правилам, — приказал атаман. — А мало будет — добавим еще.

Кулагина потащили к стоявшей неподалеку от сборни широкой скамье, подле которой суетилось несколько солдат. Когда содрали с Михея рубаху — увидели, что спина у него вся в шрамах, как и лицо, живого места нет.

— Да он ужо битый… куда ж его еще? — проговорил кто-то из солдат. Найденов цыкнул на него и велел подать плети. Михей лег на скамью лицом вниз, насмешливо сказав:

— П-подремлю пока… разбудите п-потом.

— Мы тебя разбудим, мы тебя так разбудим, вовек не проснешься! — пригрозил Найденов. Он злился отчего-то, нервничал и никак не мог подобрать подходящую плетку. — Чего ты мне даешь, чего даешь? — сердито выговаривал солдату. — Этой плеткой мух отпугивать. Нету лучше?

Солдат оправдывался:

— Дак в Шебалино все как есть поисхлестали…

— А ты для чего приставлен? Смотри у меня! — Найденов покачал увесистым кулаком перед носом солдата. — Еще раз повторится — выпорю самого.

Наконец плетка была подобрана. И Найденов, примерившись, взмахнул ею пока вхолостую — витой конец, с поблескивающим жалом вплетенной проволоки, со свистом рассек воздух… Найденов подошел к лавке, на которой, распластавшись почти во всю длину, лежал Михей Кулагин. Опять закричала, заголосила Стеша, вырываясь из чьих-то рук, заплакали дети: «Тя-ятька!»

— Да заткните им глотки! — выругался Найденов, свирепея, и в первый удар вложил всю свою силу. Михей дернулся, но веревки держали его крепко. Толпа охнула, качнулась, словно и по ней пришелся этот удар. Стеша охрипла от крика. А Найденов все больше входил в раж и только крякал, словно дрова рубил, отсчитывая удары:

— Семь… восемь… девять!.. Не уснул еще, краснопузый? Десять!..

Жарко было. Душно. Солнце стояло над головой — некуда деться от него. Даже деревья в этот полуденный час не давали тени. Спина у Найденова взмокла, пот выступил на лице, застилал глаза, но вытереть его не было времени…

— Семнадцать… восемнадцать…

Хоть бы ветерок подул, остудил лицо. Татьяне Николаевне захотелось поскорее уйти отсюда, чтобы не видеть и не слышать ничего этого… Но куда она могла уйти? Голова кружилась, во рту было сухо и горько.

— Двадцать четыре… двадцать пять!

Татьяна Николаевна, задохнувшись от бессилия, не выдержала и рванулась из толпы:

— Прекратите! Прошу вас… Это же бесчеловечно. Кто-то резко и грубо схватил ее за руки:

— Назад! Куда прешь?

И в тот же миг она услышала другой голос, очень знакомый:

— Таня?! Откуда ты, как ты здесь оказалась? Да отпустите вы ее, чего держите… Таня!..

Она как сквозь туман видела шедшего к ней человека, лицо его как бы отдельно плыло, медленно приближаясь, и вдруг она узнала его:

— Вадим? Круженин… Боже мой, ты-то как здесь оказался?

Вадим растерянно и радостно улыбался:

— А я, когда увидел тебя, глазам не поверил… Никогда не думал встретить тебя здесь.

— И я никогда не думала… встретить тебя здесь, — горестно проговорила она и внимательно посмотрела на него. — Вадим, что происходит? Объясни мне. Как ты с ними оказался?

— Потом… потом, Таня, я все тебе объясню. Нам непременно надо поговорить. Это хорошо, что мы встретились… Очень хорошо! А теперь тебе лучше уйти. Уходи, Таня. Тебе не нужно этого видеть… не нужно. Пойдем, я провожу тебя.

Она кивнула. «Тридцать семь… тридцать восемь!» — уже не выкрикивал, а выхрипывал опьяневший от ярости Найденов, и плетка со свистом рассекала воздух…

— Но как ты можешь на это смотреть? — спросила она.

— Потом я тебе все объясню… потом. Слышишь, Таня?

— А ты слышишь? Боже мой, ты с ними! — как будто только сейчас поняла она все окончательно, впрочем, только сейчас и поняла, ужаснулась и не поверила. — Вадим, как ты мог? Ты с ними… с ними? Это мерзко. Это… это не похоже на тебя!

— Нет! Нет, Таня, поверь… Она поморщилась:

— Если ты ничего не сделаешь, я это сделаю сама… — Не надо, Таня, я тебя прошу, — побледнел Вадим. — Это безумство. Не надо.

— А это не безумство? Это, по-твоему… Трус! — Она оттолкнула его и кинулась вслепую, не зная, что сделает в следующий миг, зная лишь одно: что-то надо делать. — Прекратите! Что же вы молчите, люди?

Ее опять схватили. И она, кажется, на какое-то время лишилась чувств. Когда же пришла в себя, увидела совсем близко чье-то лицо, большую тыквообразную голову, с оттопыренными ушами, отчего казалось, что фуражка держится не на голове, а на ушах… Она узнала это лицо и содрогнулась, но не от страха — от омерзения и ненависти к нему. Сатунин смотрел на нее холодно и прямо, как спрут из воды.

— Кто такая?

Татьяна Николаевна молчала.

— Учительша, — подсказал Барышев. — Приезжая. Одного поля ягода…

— Понятно. Откуда приехала? — спросил Сатунин.

— Отвечать я вам не буду. Пока вы не прекратите экзекуцию. Кто вам дал право истязать людей?

Сатунин сощурился:

— Права, милая барышня, не дают, права завоевывают. — Он покосился в сторону усердно работавшего унтер-офицера, плетка в руках которого змеисто извивалась, поблескивая проволочным жалом: «Сорок восемь… сорок девять… Пятьдесят!» — выдохнул Найденов, устало уронив руки, лицо его было красное и потное. — Вот видите, экзекуция прекращена, — сказал Сатунин с усмешкой. — Так откуда вы приехали?

— Она из Томска, — попытался выручить ее Вадим, отчаяние и растерянность были написаны на его лице. Сатунин повернулся к нему:

— А ты, прапорщик, поперек батьки не суйся. Кто тебя спрашивает?

— Простите. Но мы хорошо знакомы. Отец ее, между прочим, известный в Томске врач…

— Меня интересует барышня, а не ее отец. Найденов! — отвернувшись и как бы тем самым считая разговор оконченным, громко позвал. Унтер-офицер на сей раз подошел не так проворно — видно, работа у него была не из легких. — Двадцать плетей! — приказал Сатунин. — И не смотри на меня такими глазами. Барышня заслуживает большего, но для начала ограничимся…

Татьяна Николаевна с ужасом видела, как спрут зашевелился и выполз из воды, протягивая к ней свои щупальцы… Она вздрогнула и невольно отступила.

— Пойдемте, барышня, — позвал Найденов и взял ее за руку. — Пойдемте. Все одно не миновать…

Вадим шагнул к нему, резко оттолкнул и заслонил Таню:

— Прочь, унтер! Иначе я тебя… — Лицо Вадима вспыхнуло, даже шея покраснела, и он, чтобы освободить ее, расстегнув ворот мундира, скользнул рукой вниз, по бедру, зашарив по кобуре. Сатунин зорко следил за каждым его движением, сам же пока стоял неподвижно, ничего не предпринимая. — Не смейте! — повернулся к нему Вадим. — Это, штабс-капитан, недостойно русского офицера. Немедленно отмените свой приказ.

— Посторонись, прапорщик, — холодно и тихо сказал Сатунин. — Приказа своего я не отменю.

Вадим не сдвинулся с места.

— Дурак ты, Круженин, — поморщился Сатунин. — Дурак и размазня. Не понимаешь ситуации…

— Вы правы, штабс-капитан, я многого не понимал. А теперь начинаю понимать…

— Мальчишка… сойди с дороги!

— Ни за что! Если вы посмеете…

— Посмею. Посмею, прапорщик. Посторонись! Ты застишь мне свет… Найденов! — вдруг закричал, багровея. — Чего стоишь как истукан? Исполняй приказ!

Найденов шагнул было вперед, по остановился, увидев в руке прапорщика револьвер.

— Не подходи, унтер, — предупредил Вадим. — Прочь!

— Ты это брось… не шути с этим, — хрипло сказал Найденов, не спуская глаз с прапорщика. И в этот миг сухой и короткий звук, словно щелчок бича, ударил в уши. Вадим вздрогнул, ощутив пронзительно-горячую пустоту в груди, жар хлынул в лицо, опалив горло… Он медленно повернулся и удивленно посмотрел на Сатунина:

— Вы не посмеете, штабс… — И не договорил. Земля косо ушла из-под ног, и небо, опрокинувшись, как бы накрыло его. Никогда прапорщик Круженин, за все свои двадцать два года, не видел так близко над собою небо…

— Так-то вот, — сказал Сатунин, засовывая в кобуру наган. Круто повернулся и пошел к сборне. Следом за ним, чуть поотстав и не проронив ни слова, двинулись Барышев и корнет Лебедев. Трава шуршала под сапогами — и в наступившей тишине шаги звучали глухо и тяжело, так будто земля противилась и не желала их принимать…

Среди ночи вспыхнул в Безменове пожар. Пламя взметнулось к небу, слизывая звезды, и в жарком свете его видно было, как трещат и рушатся стропила дома…

Лаяли с протяжным воем собаки в разных концах деревни.

Люди выскакивали на улицу, спрашивали друг друга.

— Где горит? Кто горит?

— Кажись, Огородниковы…

Однако сатунинские солдаты никого близко не подпускали.

И к утру от огородниковского дома остались одни головешки.

И середине лета раздробленные остатки красногвардейских и повстанческих частей пытались еще оказывать сопротивление двигавшимся с юга, от Кош-Агача, по Чуйскому тракту, карательным отрядам Серебренникова и штабс-капитана Сатунина, объявившего себя «военным диктатором» Горного Алтая, а с северо-запада, со стороны Бийска и села Алтайского, регулярным соединениям полковника Хмелевского и капитана Федоровича… Однако остановить их не могли — слишком неравны были силы. Обескровленные, обезглавленные красногвардейские группы, лишенные прилива свежих сил, боезапасов и продовольствия, не имевшие к тому же никакой связи друг с другом, поспешно отходили одни к Уймону, в глубину гор, другие к станице Чарышской, надеясь найти там поддержку среди казачьего населения. Увы! Поддержки не было — знать, не приспело еще время. Обстановка же для контрреволюционных сил складывалась благоприятной — и силы эти выглядели в то лето грозными и несокрушимыми. Помимо регулярных частей, действия которых координировались главнокомандованием Временного Сибирского правительства, в предгорных районах и по Чуйскому тракту, в больших и малых деревнях, усилиями кулаков и монархически настроенных офицеров, выжидавших и выждавших своего часа, спешно сколачивались добровольческие дружины. Все они считали себя так или иначе обиженными Советской властью и мстили ей с особой яростью и злобой, подавляя малейшие признаки и остатки ее в деревнях. Особой жестокостью отличались «Алтайская дружина» урядника Кирьянова и «туземный дивизион» подъесаула Кайгородова. Но и они выглядели ангелами в сравнении с «атаманом» Сатуниным, зверства которого доходили до садизма и вызывали ропот и недовольства даже среди его приближенных… Несколько дней назад в Онгудае он учинил расправу над совдеповцами, которых выдали местные кулаки; в Мыюте арестовал около шестидесяти человек, заподозренных в сочувствии большевикам, — и пошла в ход плетка. Десять человек были замучены. В Безменове остались два трупа — бывший фронтовик Михей Кулагин скончался, не приходя в себя, после тяжких побоев, нанесенных плеткой унтер-офицера Найденова, и прапорщик Круженин…

Оттуда Сатунин двинулся на Улалу, захватив с собой пленных, среди которых была и безменовская учительница… Сатунин понимал, что в Улале никто не ждет его с распростертыми объятиями, поскольку никому не хочется добровольно выпускать из рук власть — и был готов к любым неожиданностям.

Телега поскрипывала и тарахтела на колдобинах и ребристо выступающих на дороге корнях, чиркала ступицами колес по пням, торчавшим по обочинам из травы — и от звуков этих, от этой монотонной и бесконечной тряски тело как бы задеревенело и налилось тяжестью. Рану разбередило. И Огородников не знал, как держать и куда девать левую руку: он ее то опускал вниз, защемляя коленями, то, придерживая правой рукой, прижимал к груди и покачивал слегка, точно баюкал. Во рту пересохло и сильно, до тошноты горчило.

Варя время от времени оборачивалась и, глядя на него тревожно-сочувствующе, спрашивала:

— Болит? Огородников через силу улыбался:

— Не очень. Вот здесь болит сильнее, — трогал рукою грудь.

Варя вздыхала. От жалости к Степану, попавшему в столь тяжкую беду, у нее у самой сжималось и ныло сердце.

— Потерпи, — ласково и тихо говорила она. — Понимаю, что больно, но ты потерпи, Степан, потерпи немножко. Огородников кивал:

— Потерплю. Я потерплю, Варя, ты не беспокойся. Ты мне лучше скажи: Корней Парамоныч обо всем знает?

— Обо всем-то он, может, и не знает, но догадывается… Зря ты сам-то к нему не пришел, — сказала Варя с легким упреком. — Думаешь, совсем он без головы, отец-то, не понял бы тебя?

— Может, и понял бы, не знаю. Только не имел я права рисковать. Нельзя мне было так сразу, без раздумья…

— А ко мне можно? — глянула влажно блеснувшими глазами.

— Тебе, Варя, я доверяю, потому что…

— Почему?

— Потому что дорогой ты мне человек. Тебе, Варя, за все, что ты сделала для меня, спасибо!

Он прикоснулся к её виску кончиками пальцев, и Варя, чуть повернув и склонив голову, прижалась к его большой горячей ладони. Потом выпрямилась и посмотрела на него внимательно:

— Получшало? Или все еще болит?

— Получшало, Варя, получшало.

Боль и вправду отпустила немного, утишилась, и он с облегчением перевел дух. Некоторое время ехали молча, думая каждый о своем, а может, об одном и том же, но каждый по-своему.

Варя сидела вполоборота к нему, одну ногу положив на телегу, а другую свесив, держа вожжи в обеих руках и время от времени подергивая, похлестывая ими кобылу и громко, как заправский возница, почмокивая губами. Рядом бежал рыжий, как и кобыла, тонконогий жеребенок, с такою же, как у кобылы, белой отметиной на лбу. Иногда жеребенок отставал далеко и шел, опустив голову, как бы нехотя, с ленцой, кобыла начинала беспокоиться, оглядывалась и тревожно-призывно подавала голос… Жеребенок тотчас отзывался звонким отрывистым ржаньем и махом догонял повозку.

— Ах ты, резвунчик! — ласково говорила Варя и легонько шлепала жеребенка по мягкому крупу. — Зачем пужаешь мамушку?

Дорога пошла ровнее. И то справа, то слева на опушках и в густо-зеленой чаще, неподалеку от дороги, проглядывали стеблистые мальвы, рдели кусты шиповника, а по закраинам согры, вдоль которой они ехали, чернела черемуха и крушина — и над всем этим витал пряный запах перестоявших трав и слежавшейся прошлогодней листвы… И чем дальше ехали, тем глуше и сумнее становился лес. Внезапно лес расступился, как бы выпуская их из своих объятий, и глазу открылась небольшая солнечная луговина, с темневшими на ней колодами ульев, пестрая вся, оранжево-белая от цветущих клеверов… Дальше, у кромки леса, виднелась бревенчатая изба, крытая на один скат, а еще дальше, чуть в стороне, стоял приземистый омшаник, рядом еще какое-то строение — и все это обнесено невысоким трехжердным пряслом. Большая рыжая собака выскочила из ограды с отчаянным лаем — и тут же умолкла, радостно завиляв хвостом. Узнала Варю. Появился и сам хозяин пчельника (а может, и всей тут таежной округи), высокий сухопарый старик, в белой холщовой рубахе, остановился у прясла и посмотрел на них из-под руки.

— Дедушка это, — шепнула Варя. И погромче, с шутливой интонацией в голосе: — Здоровьичка вам, Филофей Демьяныч!

— Слава богу, здоров, — ответил старик неожиданно густым и сочным голосом. Лицо его, обрамленное рыжей с проседью бородой, было розовым и крепким, почти без морщин. — Отец-от чего не приехал?

— Приедет скоро. А я тут тебе гостинцев привезла: серянок вот, соли… И гостя вот привезла, — добавила с улыбкой. Старик пристально посмотрел на Огородникова.

— Ну дак и милости просим, коли гости… Места всем хватит.

— А я что говорила? Все будет хорошо, — шепнула опять Варя и облегченно, радостно засмеялась. — Ой, медом пахне-ет, аж во рту засластило! Дедуня, а кормить нас будешь?

После обеда Варя и Степан походили немного вокруг заимки, по лесу. Ягодная была пора — и земляника еще не отошла, а уж и клубника подоспела, и костяника наливалась алым соком…

— Господи, как хорошо-то! — радовалась Варя. — Сколь ни хожу, ни гляжу, а все одно не могу наглядеться… Ой, погляди-ко, гриб! — воскликнула. Степан рядом с нею наклонился:

— Масленок.

Руки их столкнулись подле этого гриба, запутавшись в траве, и Варя тихонько засмеялась.

Рыжий Полкан, увязавшийся за ними, носился как угорелый, появляясь то здесь, то там, спугивая каких-то птиц, загоняя на деревья бурундуков и громко взлаивая, должно быть, от избытка чувств…

Степан и Варя дошли до ручья, журчавшего в траве, попили из него — вода была родниково-чистая и холодная до ломоты в зубах. Постояли, заглядывая в ручей, как в зеркало; рядом, почти слившись, заколебались в воде их отражения…

— Живая вода, — улыбнулась Варя. — Теперь мы долго-долго будем жить!

— Будем, — согласился Степан и осторожно, одной рукой, привлек ее к себе. Она прижалась к нему, слегка запрокинув голову и зажмурив глаза… Губы ее были прохладно-мягки, с привкусом родниковой воды.

— Господи, Степан, какой ты близкий! — шептала она горячо. — Только боюсь я, ох, как боюсь…

— Чего ж ты боишься? — удивился Степан.

— Боюсь что сегодня все-то у нас хорошо, а завтра ничего не будет.

— Не бойся, я никогда тебя не оставлю. Слышишь? Никогда. Поженимся вот — и всегда будем вместе.

— Да когда ж мы поженимся?

— А хоть когда… хоть сегодня.

— Как? Нешто так можно?

— Можно, Варя. Можно. Поженимся вот… Детей нарожаем. Сначала сына, потом дочку. А потом еще одного сына…

Варя засмеялась:

— Эко, распределил! А ничего еще и неизвестно. Время-то какое…

— Время, Варя, самое подходящее. Главное, чтобы желание у нас было обоюдным…

— Да есть, Степа, есть у меня желание-то… Ой, погляди-ка! — вдруг повернула она голову и повела глазами в сторону. И Степан посмотрел в ту же сторону. Неподалеку, наструнившись, стоял Полкан и глядел на них удивленно-прямо, с осуждением.

— Ах ты, бесстыдник!.. — сказала ему Варя. — Места в лесу тебе мало?

— Ну вот, — весело нахмурился Степан, — свидетели уже есть. Куда ж нам теперь деваться?…

Погода в тот день, когда Степан Гуркин приехал в Онгудай, была сухая и жаркая. Где-то в полуверсте от деревни каракорумцев остановил конный разъезд.

— Кто такие? — строго спросил молодой прапорщик, подъезжая вплотную. Гуркин показал свой мандат. Прапорщик долго разглядывал бумагу, затем вернул и усмехнулся: — Какая честь! Сам Гуркин пожаловал…

— Ты вот что, — угрюмо посоветовал Степан Иванович, — оставь свои телячьи восторги для другого раза.

— Другого раза может и не быть.

— Я член Военного совета — и тебе надлежит это знать.

— Знаю. Следуйте за мной. Но предупреждаю: любая попытка с вашей стороны… — Прапорщик не договорил и, развернув коня, поехал, не впереди, а чуть сбоку, видимо, из каких-то своих тактических соображений. «Щенок лопоухий, — глядя на него, подумал Степан Иванович. — Да я тебя уложу в два счета, если захочу… Нужен ты мне!»

А вслух спросил:

— Капитан Сатунин где сейчас?

— Атаман там, где ему и надлежит быть. Зачем он вам? — в свою очередь поинтересовался прапорщик. — Насколько мне известно, Каракорум гнет свою линию и атамана не поддерживает…

— А вот это не твоего ума дело. Твое дело — службу нести.

— Вот я и несу. А вам советую поменьше разговаривать.

— Послушайте, вы…

— Отставить! — решил показать себя прапорщик. — Вот доставлю вас в штаб, там и поговорите.

Он отвернулся и не проронил больше ни слова. Степан Гуркин тоже молчал. Самолюбие было задето. И когда вскоре подъехали к штабу и он увидел Сатунина, стоявшего подле ограды в окружении нескольких офицеров, первым желанием было — сказать ему что-то резкое, прямое, без всяких обиняков. Но Сатунин встретил его приветливо, даже как будто обрадовался его приезду:

— Очень хорошо, Степан Иванович, что приехали!

— Приехал, как видите, под конвоем, — обиженно усмехнулся Гуркин. Сатунин развел руками:

— Что поделаешь? Военное положение.

— Каракорумская управа — единственная законная власть на территории Горного Алтая, и члены управы могли бы свободно и беспрепятственно передвигаться по этой территорий…

— Свободно будем передвигаться, когда покончим с большевиками. Неужто Каракоруму неясно, что враг у нас один? И связаны мы одной ниточкой…

— Зачем же тогда рвать эту ниточку?

— Кто ж ее рвет? А-а, вы, наверное, имеете в виду арест вашего доктора? А что по просьбе Григория Ивановича освободили учительницу — это не в счет?

— Доктор Донец — член Каракорумуправы.

— Мразь этот ваш доктор. И зря вы о нем хлопочете.

— Это единственный на весь округ врач. И мне поручено во что бы то ни стало его освободить.

— Интересно! Каким же образом вы собираетесь это сделать?

— Полагаясь на ваше благоразумие.

— А если мы уже расстреляли вашего доктора? Или живьем закопали?…

— Этого быть не может!..

— Ну, а если… Тогда что?

— Тогда я окончательно перестану вас понимать. Сатунин засмеялся:

— Слава богу, не все еще потеряно! — И вдруг, построжев, сухо сказал: — Можете забирать своего доктора. Не велика потеря.

— Когда это можно сделать? — серьезно держался и Степан Гуркин.

— Да хоть сегодня.

Стоявший рядом корнет Лебедев напомнил:

— Но доктор Донец сейчас там… — И неопределенно махнул рукой.

— Знаю, что там, — сказал Сатунин. Степан Иванович вопросительно посмотрел на него:

— Где там?

— Зря беспокоитесь, цел будет ваш доктор… если, конечно, сам не окочурится от страха. Хотите убедиться? Прошу вас… поедемте.

И минут через пять они уже ехали но главной улице села, безлюдной и тихой в этот полуденный час.

— Поверьте, — все с той же миролюбиво-обезоруживающей улыбкой говорил Сатунин ехавшему рядом, стремя в стремя, Степану Гуркину, — никуда нам не уйти друг от друга. Никуда! И это не простое стечение обстоятельств, а логика событий. Смысл борьбы, Степан Иванович, если хотите. Поэтому смею надеяться, что скоро, очень скоро Каракорум изменит свое отношение ко мне.

Степан Гуркин разговора на эту тему не поддержал.

— Куда мы едем?

— Скоро увидите, — Сатунину, должно быть, доставляло удовольствие держать его в неведении. — Надеюсь, нервы у вас крепкие? В отличие от вашего доктора…

— Нервы у меня крепкие. Что вы хотите этим сказать? Сатунин ответил не сразу.

— Зрелище будет не из приятных. А что делать? Война приятным зрелищем никогда не была. И нравы в ней всегда победители. Победителей, как известно, не судят. А вот побежденных…

Деревня осталась позади. И некоторое время они ехали высоким обрывистым берегом, потом резко повернули, как бы окунувшись в прохладу узкого каменистого распадка, и вскоре опять выехали к реке, на ровную небольшую поляну, залитую солнцем. Но еще до того, как они выехали сюда, на эту поляну, окруженную горами и лесом, до слуха явственно донеслись глухие твердые звуки, словно чем-то тяжелым долбили каменистую землю… Оказалось, что так и было: несколько человек, орудуя заступами, копали неширокую продолговатую яму… Тут же стояло несколько солдат и казаков, мирно беседующих и дымивших самокрутками. Увидев Сатунина, от этой группы отделился дюжий, плечистый унтер-офицер и торопливо пошел навстречу. Землекопы остановились, перестав работать, смотрели на подъехавшего атамана с каким-то напряженным ожиданием.

Картина и в самом деле могла показаться мирной — так тихо и солнечно было вокруг и таким покоем, такой нерушимостью веяло от близких гор… Однако стоило подъехать ближе — и картина предстала совсем иной: и мужики с заступами в руках, одетые кто во что, босые, простоволосые, уже не производили впечатления обычных землекопов, а выглядели — как и было на самом деле — людьми подневольными, обреченными, и яма, выкопанная ими, была не простой ямой…

Сатунин, поравнявшись с унтер-офицером, спросил:

— Ну, что тут, Найденов… все в порядке?

— Так точно, господин атаман! Яма почти готова.

— Сколько человек работает?

— Девять человек. Десятый был доктор. Но с ним сделалось плохо, пришлось отвести его под кусточки…

— Как плохо? Что вы тут натворили? — притворно возмутился Сатунин. — Я же вас предупреждал. Или не поняли?

— Никак нет, все поняли. Но он хлипкий больно, доктор-то, непригодный к такому делу… — оправдывался Найденов. — Дали ему в руки заступ, велели копать… ну, для порядка малость припугнули его: копай, копай, мол, для себя стараешься… Он и сморился.

— Ладно, — махнул рукой Сатунин. — Продолжайте. Чего они встали? — кивнул на землекопов. Найденов кинулся туда, закричал:

— А ну копать… копайте, псы шелудивые! Я за вас буду работать? Не мне там лежать…

Всадники спешились.

— А что я вам говорил? — повернулся к Степану Гуркину Сатунин. — Размазня ваш доктор. И умереть-то как следует не умеет.

— Этому никто не обучен.

— Но это должно быть в крови человека.

— Что делать, штабс-капитан, если мы не только умереть, но и жить как следует не научились…

Сатунин хмыкнул и, ничего больше не сказав, пошел но жестко шуршащей траве через поляну — туда, где работали землекопы… Степан Иванович постоял, наблюдая издали. «Неужто неясно… одной ниточкой мы связаны». Глухо стучали заступы. Комья красноватой глины летели снизу, из глубины ямы, стоявшие наверху подхватывали ее и отодвигали, отбрасывали подальше, чтобы она не сыпалась обратно… Лица землекопов казались похожими, были они одинаково землисто-серыми и безразличными, словно близкая смерть уже наложила на них свой отпечаток. Но, подойдя ближе, Степан Иванович увидел, что землекопы разные и вовсе друг на друга непохожие… Они работали размеренно и не спеша, словно оттягивая время, отпущенное им на эту работу, и по их землисто-серым и как бы уже лишенным какого бы то ни было выражения лицам стекал пот, оставляя на щеках и подбородках грязные следы. Они работали молча, не глядя друг на друга, и в этом тягостном и напряженном, точно сговор, молчанье было что-то угрожающее и непонятное. Степану Ивановичу стало не по себе. Он чуть отступил, готовый повернуться и уйти, чтобы не видеть ничего этого, и повернулся уже, сделал несколько шагов, как вдруг чей-то негромкий и даже слабый голос остановил его:

Шли, брели да два гнеды тура…

Степан Иванович обернулся и с удивлением посмотрел на маленького, щуплого старика, которому принадлежал этот голос. Старик медленно и как бы нехотя отбрасывал землю и сдавленно-низким, хрипловатым голосом пел. Гуркину показалось это невероятным — петь на краю могилы, которую ты сам себе копаешь… Немыслимо! И непонятно. Но старик пел:

Старик был маленький и щуплый (в чем только душа держится?), но руки у него жилистые, большие и цепкие, немало, видать, поработавшие на своем веку.

Голос его все крепчал и становился чище, отчетливее. Найденов шагнул к старику и грубо толкнул его в спину:

— А ну цыц, распелся, пес шелудивый!

— Сам ты пес шелудивый! — огрызнулся старик, презрительно глянув на унтера. — Тоже мне указчик нашелся…

— Оставь его, — сказал Сатунин. — Пусть поет. Послушаем.

Но старик теперь молчал. И только сильнее сжимал в руках лопату. Сатунин подошел ближе:

— Что, старик, не хочется умирать?

— А кому ж хочется?

— Жалеешь небось, что связался с большевиками?

— Я об одном жалкую, — прищурился старик, — не доведется увидеть, как вашу кумпанию к стенке поставят. Вот об этом шибко я жалкую.

— То-то и оно, что не доведется, — усмехнулся Сатунин и заглянул в яму. — Кончайте! Вполне подходящая…

Найденов, оскальзываясь и осыпая в яму комья глины, скомандовал:

— Лопаты забрать! Живо, живо!.. Снизу, из ямы, кто-то взмолился:

— Потише там нельзя? За ворот сыплется…

— Потерпи, братец, — усмехнулся Найденов. — Сейчас мы тебе не только за воротник насыпем…

Солдаты засуетились, разбирая лопаты, поспешно связывая приговоренных. Кто-то отчаянно сопротивлялся, его ударили но лицу. Возня. Пыхтенье. Ругань.

— Долго вы еще будете возиться? — раздраженно спросил Сатунин. Солдаты подталкивали, теснили связанных к обрыву ямы. Один из них, высокий, худощавый, в разодранной напрочь рубахе, встал, рядом со стариком и ободряюще улыбнулся разбитыми губами:

— Выше голову, дядька Митяй! Пусть посмотрят, как умирают большевики.

— Заткнись, красная рожа! — рыкнул Найденов. — Скоро духу вашего не останется.

— Врешь, дух наш останется. А ведь ты боишься нас, — засмеялся. — Боишься нашего духу.

— А ты, комиссар Селиванов, не боишься? — спросил Сатунин. И они с минуту смотрели друг на друга в упор. — Или только делаешь вид, что все тебе нипочем?

— Страшно тем, кому не за что умирать, — ответил Селиванов. — Таким, как ты, самозванный атаман, или как вот тот господин, который лежит под кусточками… Вы еще с ним найдете общий язык.

— Может, и найдем. Жаль, что с тобой не нашли…

— Никогда!

— Последний раз предлагаю: скажи, где скрывается Огородников, и мы пощадим тебя…

— Избавь меня от этой пощады. А Степан Огородников сам вас найдет. И тогда не ждите пощады…

Сатунин, не дав ему договорить, коротко и резко толкнул, Селиванов потерял равновесие — и лицо его, с как бы забытой на нем усмешкой, мелькнуло над земляным бруствером…

Степан Гуркин отвернулся и быстро пошел прочь, по жесткой траве, через поляну, слыша за спиной крики, стоны, скрежет лопат и глухой, твердый стук падающей в яму земли… Гуркин пересек поляну и вскоре увидел Донца. Доктор сидел подле телеги, привалившись спиной к колесу. Неподалеку, под березой, стоял солдат с винтовкой в руке, вид у него был сонный и равнодушный. Рядом паслась стреноженная лошадь, хомут и седелко не были сняты, плохо примотанная супонь свисала до земли — видно, что делалось тут все небрежно и наспех, хотя по виду солдата, приставленного охранять доктора, этого нельзя сказать. Доктор Донец, увидев подходившего, выпрямился и сильно побледнел:

— Степан Иванович… господи боже мой! — Силы, однако, оставили его, и он, обмякнув, снова привалился спиной к колесу. — Если б вы только знали, что они тут вытворяли надо мной… Невероятно!

— Ничего, ничего, Владимир Маркович, теперь все позади. Сегодня мы с вами уедем в Улалу.

— Меня освободят?

— Вы уже свободны.

— Наконец-то! А то уж я и не надеялся выбраться отсюда…

Вдруг наступила тишина. Странная. Оглушающая. Степан Гуркин почувствовал ее не слухом, а всем существом своим и, медленно повернувшись, посмотрел туда, откуда текла, исходила эта тишина. Поляна была все та же и в то же время что-то было не так, что-то переменилось на ней. Все так же синело над головой небо, духмяно пахли травы, блестела на повороте река, лишь темный земляной бугор, насыпанный неровно, казался тут лишним, ненужным и мешал, как соринка в глазу… И еще Степан Гуркин заметил: людей стало меньше. Несколько солдат, воткнув лопаты в землю, жадно и торопливо курили, вполголоса о чем-то переговариваясь. Сатунин стоял уже подле своего копя и что-то объяснял, выговаривал Найденову. Тот повернулся к солдатам и негромко приказал:

— Кончайте перекур! Да лопаты не забудьте.

Степан Гуркин, проходя мимо свеженасыпанного земляного бугра, невольно задержал шаг. Солдаты, разобрав заступы, удалились, А на гребень холма опустилась черная ворона, посидела, дергая хвостом, отрывисто каркнула и взлетела. Раскаленный воздух мрел и дрожал перед глазами. Вдруг почудилось: откуда-то снизу, из-под земной толщи, бугрившейся здесь, посреди поляны, вот этим наспех и неровно насыпанным холмиком, доносится голос… Степан Иванович вздрогнул и замер, поежился, ощутив холодок иод сердцем, повернулся и быстро пошел прочь, подальше отсюда…

Вскоре поляна и вовсе опустела.

Гуркин в то лето редко бывал в Аносе. И те случайные кратковременные наезды, когда удавалось вырваться на денек — иногда он оставался и на ночь — воспринимались дома, как праздник. И сам он, приезжая домой, испытывал облегчение, однако хозяином себя не чувствовал. Странно. И Марья Агафоновна не спешила, как прежде, с просьбами и поручениями, хотя дел по хозяйству было через край, а напротив, старалась и для себя выкроить лишний часок, чтобы побыть с мужем… Праздник так праздник! Но праздника не получалось. И в мастерской он чувствовал себя посторонним. Ходил из угла в угол, не зная, за что взяться, прикасаясь то к одному, то к другому, брал наконец кисть, примерялся и, словно спохватившись или чего-то испугавшись, поспешно клал ее на место. Так ведут себя гости в отсутствие хозяина… Со стен смотрели на него знакомые пейзажи. Григорий Иванович помнил, где, когда и как были они написаны. Но и пейзажи эти казались ему чужими и далекими, как далеки бывают выросшие и ставшие самостоятельными дети… Иногда и хотелось бы что-то исправить в них, переиначить — да поздно. Он потрогал и снова взял, повертел в руках кисть, разглядывая ее так, словно видел впервые. Сколько же ей лет, этой великолепной колонковой кисти? Двадцать? Или больше? Она принадлежала когда-то. эта кисть, его учителю, великому пейзажисту Шишкину. Гуркин берег ее, постоянно держал при себе, хотя и не писал ею — она была своеобразным амулетом, приносившим удачу… Отчего же удача отвернулась от него? Гуркин подумал вдруг о том, что кисть эту надо взять с собой в Улалу. И всегда иметь при себе… Однако что-то его удержало, и в последний момент он передумал вздохнул и положил кисть на прежнее место.

Уезжал он с тяжелым чувством. Спешил в Улалу, надеясь там успокоиться и укрепиться духом, погрузившись в дела. Но и там не находил себе места, чувствовал, как никогда, зыбкость и неопределенность своего положения Что с ним происходило? Когда-то он мечтал стать художником, выразителем дум и чаяний своего народа, и он стал художником — картины его теперь знает вся Сибирь. Но что изменилось? Народ его как был, так и остался темным и забитым. Боги и те, как видно, отвернулись от этого народа. А как задабривал он, бедный алтайский кочевник, своих богов, сколько принес им жертв! И все напрасно. Боги то ли не приняли этих жертв, то ли сочли недостаточными… Что же оставалось бедному кочевнику — принести в жертву самого себя? Но когда погибает народ — куда деваются боги? Вместе со своим народом гибнут или остаются в гордом одиночестве?…

Кощунственные мысли приходили в голову. «Что не смогли боги, должны сделать люди», — думал Гуркин.

Адмирал был возмущен полученной накануне телеграммой, в которой английский и французский премьеры настаивали на утверждении генерала Жанена главнокомандующим объединенными войсками на всей территории Сибири. Колчак трижды перечитал телеграмму, словно и не в самом тексте, а в подтексте пытаясь найти нечто такое что могло бы его успокоить, и, не найдя, швырнул её на стол. Плотный голубоватый бланк, скользнув по гладкой дубовой поверхности, спланировал вниз… Тельберг подхватил его на лету, не дав упасть, и аккуратно положил на место, поверх других телеграмм и писем, адресованных лично адмиралу. Затем так же аккуратно собрал бумаги, подписанные верховным правителем, но уходить не спешил. Стоял, скосив глаза на перочинный ножик, лежавший на столе, на деревянные подлокотники кресла, изрезанные этим ножом — странная привычка, и поморщился: управделами с отвращением и даже с каким-то внутренним страхом относился к холодному оружию…

Адмирал стремительно ходил по кабинету, от стола к двери и обратно, почти неслышно ступая по ковру. Сухое резкое лицо его было гневным, а крупный с горбинкой нос, казалось, еще больше выступал над бледными, чуть впалыми щеками. Наконец, он остановился посреди кабинета и холодно, остро глянул на управделами, точно и его подозревал в «сговоре» с иностранцами. Тельберг слегка поежился под этим взглядом.

— Такого приказа я не подпишу, — сказал адмирал. — Это переходит всякие границы. И я не позволю так бесцеремонно вмешиваться в наши внутренние дела… Нет! Извольте знать меру! — После этой тирады, которую выпалил он тремя очередями, адмирал как бы иссяк и надолго умолк, задумавшись. Странное дело, думал он: с одной стороны он, верховный правитель России, не мог обойтись без помощи союзников, дорожил этой помощью, с другой стороны — всякое грубое вмешательство извне глубоко задевало и оскорбляло его самолюбие… Слишком хорошо знал он цену этой щедрости. Слишком хорошо!..

Он вернулся к столу, сел в кресло и внимательно посмотрел на Тельберга:

— У вас ещё что-то есть ко мне? Тельберг помялся.

— Да. Я хотел напомнить о телеграмме Семенова… — проговорил он с видимой натугой, опасаясь, должно быть, вызвать у адмирала новую вспышку гнева. Но Колчак уже обрел спокойствие и отнесся к этому с холодной иронией:

— Вступать с Семеновым в перепалку не вижу надобности. Велика честь! Мы и так излишне либеральничаем. Пора от слов переходить к делу.

Когда Тельберг вышел, наконец, аккуратно, как и все, что он делал, притворив за собой дверь. Колчак посидел, расслабившись, потом резко выпрямился, взял со стола ножик, повертел его, трогая ногтем большого пальца лезвие, и вслух проговорил:

— Да, да, пора переходить к делу!..

Вошедший чуть позже военный министр Степанов, молодой, еще не утративший офицерской подтянутости и не привыкший как следует к новому своему положению, застал адмирала за странным занятием: тот делал перочинным ножиком какие-то отметки на подлокотнике своего кресла и не сразу обратил внимание на вошедшего. Потом взглянул на него, кивком головы пригласил сесть и с усмешкой подумал: «Он, конечно, далеко не стратег, генерал Степанов, но… тактик».

А вслух сказал:

— Сегодня должен прибыть Жанен. Вы не знакомы с этой телеграммой? — взял со стола бланк и протянул министру. Степанов читал внимательно и долго, шевеля пухлыми розовыми, как у юной кокотки, губами. Колчак столь же внимательно следил за ним. — Ну, что скажете?

Степанов положил телеграмму на прежнее место и от прямого ответа уклонился:

— А почему именно Жанен?

— А вы кого предлагаете? — иронически спросил Колчак. Степанов пожал плечами.

— Жанен, Гайда или Нокс — какая разница? — хмуро проговорил адмирал. — Не в этом суть. К тому же есть у нас сегодня и не менее важные вопросы. Например, охрана железных дорог… на всем жизненном пространстве — от Омска до Владивостока. Есть у вас на этот счет какие-либо соображения?

— Да, — кивнул Степанов и слегка покраснел, будто на уроке перед учителем. — Полагаю, схема охраны железных дорог может быть простой и надежной.

— А именно?

— Расположение союзных войск вдоль всей Сибирской магистрали… от Омска до Владивостока.

— Точнее.

Степанов поколебался:

— Восточную дорогу охраняют английские войска, Забайкальскую — японцы, Томскую…

— Французы, — насмешливо перебил его адмирал. — А Омскую, стало быть, американцы. Так?

— Возможны варианты.

— Какие? Какие варианты? — глянул пытливо. — Не вижу я пока никаких вариантов. А схема ваша построена на песке. Жизненно в ней только одно: то, что японцы — в Забайкалье. Но там, как вам должно быть известно, еще и атаман Семенов… Английских же войск недостаточно, чтобы возлагать на них охрану Восточной магистрали. Французы тоже не обладают достаточными силами…

Но они должны возрасти в ближайшее время, эти силы, — осторожно заметил Степанов.

Надо исходить из реальных возможностей.

— Кроме того, есть еще чехословаки… Колчак подумал и согласился:

— Чехословаки? Вот это, пожалуй, ближе к истине. Однако о чем бы в этот день адмирал не думал, какие бы вопросы ни решал, мысли его нет-нет да и возвращались к телеграмме… И когда он вспоминал о ней, об этой телеграмме, его начинало знобить и трясти изнутри, и он долго после этого не мог успокоиться, унять нервную дрожь, вызывающую отвращение к самому себе. «Нельзя, ни в коем случае нельзя этого допустить! — твердил он мысленно. — Достаточно того, что мы расплачиваемся золотом. Расплачиваться же совестью — это позор!»

Генерал Катанаев, так и не дождавшись ответа от Семенова, решил ехать на свой страх и риск. Комиссию сопровождали из Иркутска два японских представителя: капитан Хори, коренастый, невозмутимый и очень вежливый, как впрочем, и все японцы, и лейтенант Уэзу. Оба довольно сносно говорили по-русски. Их денщики услужливы до приторности, готовы тотчас и без всяких раздумий выполнить любое поручение — и выполняют: чистят сапоги русского генерала, следят за чистотой и порядком в вагоне, хотя первоклассный вагон и без того содержится в образцовом порядке.

А за окнами вагона — чудесная забайкальская зима. Леса и горы окутаны дымкой. Падает снег. И такой безмятежностью, таким покоем веет от этих гор и лесов, от этих бесконечных снежных равнин и маленьких деревенек, утонувших в снегах, что временами Катанаеву неправдоподобными кажутся и вежливо-невозмутимые японские офицеры со своими услужливо-молчаливыми денщиками, и этот поезд, несущийся неизвестно куда и зачем… Трудно поверить, что где-то и кто-то может враждовать и убивать друг друга — война кажется бессмысленной и противоестественной в этом прекрасном и бесконечном мире.

Однако мысль о предстоящей встрече с атаманом Семеновым возвращает генерала к реальности — и он уже совсем иначе воспринимает присутствие японцев, приставленных к комиссии, должно быть, с целью скорейшего (и главное, как нетрудно догадаться, соответствующего интересам японцев) улаживания конфликта. Но как они это себе представляют, генералу неведомо. Он и сам не знает, как удастся ему и удастся ли вообще уладить это сложное и весьма затянувшееся дело. Одно знает генерал: никто и ничто не сможет помешать его объективности.

Поезд пришел в Читу ночью. Но несмотря на поздний час, комиссию встречали полковник Окомура и представитель семеновской ставки подполковник Меди, что более всего удивило и обнадежило Катанаева. Обменялись рукопожатиями и вежливо-привычными в подобных случаях вопросами и ответами, общими и ничего не значащими.

— Атаман в Чите? — осведомился генерал.

— Да, — ответил подполковник Меди. — Но сегодня ночью он отбывает во Владивосток.

Полковник Окомура улыбчиво возразил:

— Нет, пет, Семенов никуда сегодня не едет. Генерал может не беспокоиться.

Меди смущенно крякнул и отвернулся. Подполковник ведал в штабе Семенова передвижением войск, что касается «передвижения» самого атамана — тут более осведомленными, как понял генерал, были японцы. Окомура с тою же слащаво-этикетной улыбкой сообщил, что генерал Оаба просит Катанаева и других членов комиссии пожаловать к ужину. Катанаев несколько растерялся и озадачился:

— Не слишком ли поздний час для ужина? Передайте генералу Оаба нашу признательность. Но…

— Генерал Оаба ждет вас, — настаивал Окомура. — Генерал Оаба рад приветствовать ваше превосходительство в любой час.

Ничего не поделаешь — гостеприимство. Катанаев и члены следственной комиссии, наскоро приведя себя в надлежащий порядок, отправились на прием к японскому генералу — как говорится, с корабля и на бал.

Ставка генерала Оаба обосновалась в лучшем здании Читы, в бывшем Второвском пассаже. Здесь же размещался штаб дивизии, квартиры штабных офицеров, канцелярия, телеграф, лазарет, музыкальная команда, потребительская лавка…

Гостей встречал сам хозяин, человек лет пятидесяти, невысокий (но русским меркам), с проседью на висках. Держался генерал Оаба корректно, просто, но с достоинством. И первое, что бросилось в глаза и не то чтобы шокировало, но несколько удивило Катанаева — это орден св. Владимира 3-й степени, висевший на груди японского генерала. «За какие же такие заслуги перед Россией получил он эту награду?» — подумал Катанаев.

Кроме русских гостей, на ужине были начальник штаба дивизии полковник Окомура, начальник японской военной миссии Куросава, знакомый уже капитан Хори, несколько казачьих и японских офицеров, судя по всему, из контрразведки, переводчик… Хотя генерал Оаба и без переводчика мог обойтись: по-русски он говорил чисто, владел французским, немецким…

— Европу я знаю хорошо, — похвастался генерал, обращаясь главным образом к Катанаеву. — Бывал не раз во Франции, в Англии… теперь вот в России нахожусь, — улыбнулся. — И я, признаться, всегда был сторонником дружбы и тесного сотрудничества между нашими странами. Надеюсь в вашем лице, генерал, найти надежного партнера.

Катанаев сдержанно отвечал:

— Дружба между соседними странами — всегда во благо народов этих стран, если, разумеется, зиждется она на равных началах.

— Да, да, это несомненно, — покивал согласно Оаба и широким жестом пригласил гостей к столу.

Большая гостиная, с наглухо задрапированными окнами, была хорошо освещена. Тяжелые бронзовые канделябры с электрическими лампочками создавали какой-то особый, интимный уют. Пахло глициниями, которые, как заметил Катанаев, стояли во всех углах, иные поднимались до самого потолка. Были тут и другие восточные растения, загадочно-зеленые, крупнолистные, источающие изысканно-тонкий, волнующий аромат…

Стол был сервирован продуманно: с соблюдением японского этикета и в то же время с учетом европейских навыков и вкусов, дабы гости чувствовали себя, как дома, но и не забывали, где находятся… Подле каждого гостя стояло несколько разнокалиберных бокалов с различными винами. Но для начала выпили сакэ, закусив жареными каштанами. И генерал Оаба, повернувшись к рядом сидевшему Катанаеву, возобновил разговор:

— Сотрудничество между нашими странами, генерал, я надеюсь, будет и дальше развиваться… Поэтому лично меня очень беспокоит и печалит разлад между такими патриотами России, как адмирал Колчак и атаман Семенов. Полагаю, что это… как это у вас говорится, — улыбнулся, — чистейшей воды недоразумение. А вы, генерал, как относитесь к этому конфликту?

— Мне пока рано судить об этом, тем более делать какие-либо выводы, — ответил Катаев. — Для того и создана комиссия, чтобы объективно и во всех деталях разобраться в этом деле.

Оаба задумчиво покивал, наверное, прикидывая что-то в уме, и озабоченно проговорил:

— Надо положить конец этому недоразумению. И я готов со своей стороны всячески содействовать. Сейчас не до личных счетов. И это, поверьте, не в интересах России. Разве не так? — глянул на Катанаева. И тут же задал другой вопрос: — Вы, наверное, удивляетесь, генерал, что при всей неравнозначности этих лиц мы ставим их… на одну доску?

— Удивляюсь, — признался Катанаев. — Слишком несоразмерные фигуры…

— Скажите, генерал, — перебил Оаба, — вы в шахматы играете? В таком случае вам, надеюсь, известно, что иная пешка при благоприятных обстоятельствах может сама стать фигурой… Ай, Моська, знать, она сильна, коль лает на Слона! — засмеялся вдруг. — Кажется, так сказал ваш великий баснописец?

— Что вы этим хотите сказать?

— Вот видите, генерал, — воскликнул Оаба, — а утверждали, что нет у вас к этому конфликту своего отношения! Есть, оказывается. — Он построжел и нахмурился. — Что касается двух этих сторон, Колчака с одной и Семенова с другой, поверьте, мы ясно себе представляем их неравнозначность сегодня, но мы смотрим и в будущее. И потом… не забывайте, генерал, о том, что есть еще и третья сторона — большевики. Вот против них и надо бороться сообща, а не распылять свои силы.

Катанаев вспомнил, как несколько дней назад эту же мысль настойчиво внушал ему английский генерал Нокс, буквально теми же словами говорил о конфликте «двух патриотов России» и о своей готовности поскорее уладить этот конфликт.

— Время покажет, — уклончиво сказал Катанаев. — Будем надеяться, что все уладится…

Оаба встал и предложил выпить за дружбу и процветание двух великих держав. Потом он показывал гостям новогодние подарки: рисовая солома с разноцветными бумажными лентами, висевшими на стене, символизировала богатый урожай, благополучие.

— Япония — страна символов, — говорил Оаба, дружески трогая Катанаева за локоть. — А новогодний праздник я очень люблю. Насколько я знаю, в России к нему тоже по-особому относятся.

— Да, — кивнул Катанаев. — Встречая новый год, всегда ждешь чего-то лучшего, надеешься на перемены…

Оаба улыбнулся.

— Что ж, генерал, будем надеяться, что 1919-й принесет нам немало добрых перемен!

— Будем надеяться.

— А теперь, господа, как это по-русски… выпьем на посошок, — жестом гостеприимного хозяина пригласил всех к столу. Выпили стоя. И начали прощаться. Оаба извинялся за скромное угощенье. Придерживая Катанаева за локоть, говорил, слегка щурясь и продолжая улыбаться.

— Надеюсь, генерал, мы еще встретимся? Мне было приятно с вами познакомиться. Прошу завтра к семи вечера пожаловать на официальный ужин в общественное собрание. Уверяю вас, там будет гораздо веселее. Будет музыка, дамы…

— Благодарю. Что касается дам, — усмехнулся Катанаев, — в моем возрасте этот вопрос далеко не главный…

— О-о! — шутливо погрозил пальцем Оаба. — Я с вами не согласен. Как это у вас? Любви все возрасты покорны! — И пожимая руку на прощанье, не переставая улыбаться, тихонько, доверительно спросил: — Скажите, генерал, вы не станете возражать, если на ужине будет присутствовать атаман Семенов?

Катанаев пожал плечами.

— Очень хорошо, очень!.. — закивал Оаба. — До завтра, генерал!

Весна 1919 года, сделав реверанс, поспешно отступила. После короткой оттепели резко похолодало. Утрами солнце всходило студено-красное, жгучее, рассеивая по снегу мириады колючих сверкающих блесток. Мглисто синело небо.

Казалось, нет и не будет конца зиме.

И бесконечно тянулось судебное разбирательство:

Гуркин пал духом. Допросы опять возобновились. И следствие пошло как бы по второму кругу. Чего от него хотят — он не знал. И пугал его не сам приговор, ничего доброго не суливший (Гуркин обвинялся, как и атаман Семенов, по статье 100 уголовного уложения), пугала несправедливость и необоснованность выдвинутых против него обвиненний.

Гуркин упорно твердил:

— Виновным себя не считаю — и не признаю.

— А как вы объясните попытку выделить Горный Алтай в так называемую республику Ойрат? — не менее упорен был и следователь.

Я уже объяснял: суть не в названии.

— В чем же?

Гуркин устало вздохнул и посидел молча. Следователь терпеливо ждал. Выдержка у него была завидная.

— Сотни лет алтайский народ жил в темноте, терпел нужду и беззаконие, — сказал Гуркин. — Его обманывали, притесняли, истребляли физически и нравственно, и он, как и многие сибирские племена, был обречен на вымирание… Только самостоятельное и независимое развитие могло спасти его от гибели.

— Независимое — это надо понимать как автономное? — спросил следователь, перебирая на столе какие-то бумаги и не отрывая от них взгляда. — Стало быть, предъявленное вам обвинение в насильственном отделении Алтая от России вы не отрицаете?

— Отрицаю. А слово «насильственно» считаю для себя оскорбительным.

Следователь оторвался от бумаг и посмотрел на Гуркина:

— Хорошо. Допустим, что его нет… этого слова. Что меняется?

— Суть. А это очень важно.

Следователь не придал значения этим словам и пошел дальше:

— Скажите: когда и как возникла идея о выселении русских с Алтая?

— Это чушь! Никогда и ни у кого такой идеи не возникало.

— А как же лозунг: «Алтай — для алтайцев!»

— Этот лозунг вовсе не означает, что алтайцы и русские не могут или не должны жить рядом.

— Что же он означает?

— Только одно, — помедлив, сказал Гуркин. — Земля эта и все, что есть на этой земле, принадлежит народу, коренному населению Горного Алтая, и народ имеет право жить на своей земле свободно. Об этом я уже говорил. Что касается лозунга… есть и другие лозунги, другие факты.

— Например?

Гуркин опять помедлил.

— Например, прошлогодний съезд в Улале. Четверть делегатов этого съезда составляли русские. Разве это ни о чем не говорит?

— Что еще?

— Съезд принял решение, но которому все бывшие кабинетские леса и земли должны отойти в неотъемлемое пользование туземного населения Алтая.

— Туземного? — уточнил следователь. — А русского?

— Русское население остается на землях, полученных при землеустройстве. Никто их не гонит. Об этом тоже сказано в постановлении съезда.

— Так. Что еще? — выпытывал следователь. Гуркин пожал плечами:

— Еще? — И поднял взгляд на следователя. — А еще — полагаю, вам это будет небезынтересно знать — жена моя Марья Агафоновна, до замужества Лузина, тоже ведь русская… и у нас с ней пятеро детей. Этот факт о чем-нибудь говорит? А еще, — излишне волнуясь и горячась, продолжал Гуркин. — Тридцать лет назад окончил я школу, открытую в Улале русским миссионером. Потом работал в иконописной мастерской бийского купца Борзенкова. Потом познакомился с хорошим русским человеком, ныне известным композитором и этнографом, Андреем Викторовичем Анохиным. Он и посоветовал мне, уговорил поехать в Петербург и поступить в Академию художеств… Вся моя жизнь, господин судебный следователь, — многозначительно посмотрел на того, — так или иначе связана с русскими. Разве это ни о чем не говорит?

Следователь как будто и не слышал последней фразы, ему были важны ответы, а не вопросы. Вопросы он сам задавал:

— Итак, вы поехали в Петербург вместе с Анохиным… Вам удалось поступить в Академию?

— Нет, в Академию поступить мне тогда не удалось.

В то время такое заведение инородцу было недоступно. К тому же я не имел необходимой для поступления в Академию рисовальной подготовки. Впрочем, все это не имеет отношения к сегодняшнему делу.

— Почему же не имеет? — возразил следователь. — Все, что связано с вашей жизнью, имеет отношение к делу… И меня прошлое, например, интересует не меньше настоящего.

Гуркин вздохнул и устало усмехнулся:

— А меня, господин следователь, больше интересует будущее.

Следователь опять не обратил внимания на его последние слова.

— Итак, — пошелестев бумагами на столе, сказал он и внимательно посмотрел на Гуркина, — поступить в Академию вам не удалось и вы вернулись на Алтай?

— Нет, на Алтай вернулся я только в следующем году.

— Чем же вы занимались в Петербурге?

— Мне повезло. Когда я не был принят в Академию, один из профессоров, наверное, пожалел меня, а может, увидел в моих этюдах нечто такое, что и заставило его передать их Ивану Ивановичу Шишкину…

— Фамилию профессора, который передал ваши этюды Шишкину, помните?

— Да, конечно, профессор этот — Александр Александрович Киселев.

— Итак, профессор Киселев передал ваши этюды Шишкину… Что дальше?

— Мне было велено зайти к Шишкину. И я отправился на другой день на Пятую линию Васильевского острова, в дом под номером тридцать, в котором жил Иван Иванович. И он сам открыл мне дверь. Позже для меня это приобрело символический смысл: Шишкин открыл дверь мне в искусство, принял меня как сына — и оставил у себя. Мог ли я мечтать о большем! Да, в Академию меня не приняли, по я был принят Шишкиным. Жил в его доме, работал с ним. Никакая Академия не могла бы заменить уроков этого великого мастера! — Гуркин помолчал, просветленно и мягко улыбаясь. — Более русского человека, чем Шишкин, я никогда не встречал. И мое отношение к нему… это я отвечаю на ваш вопрос о моем отношении к русским. Так вот представьте: Горному Алтаю обязан я своей жизнью, всем остальным в жизни обязан я Шишкину, своему учителю, великому русскому пейзажисту.

— Вы долго жили и учились у Шишкина?

— Учился и учусь у него всю жизнь, — просто, без всякой позы ответил Гуркин. — А жить вместе с ним довелось всего лишь полгода. Весной Шишкин внезапно скончался. Смерть его потрясла меня, выбила из колеи. Оставаться в Петербурге я не смог и вскоре уехал на Алтай.

— И больше уже не возвращались?

— Вернулся через год.

— И чем занялись?

— Занятие у меня было одно. Поступил вольнослушателем в Академию художеств.

— Вас приняли?

— Да. Меня знали как ученика Шишкина, а это было отличной рекомендацией. Ну и сам я к тому времени уже кое-что мог — уроки Шишкина даром не прошли. Моими пейзажами заинтересовались, и я стал даже получать заказы…

— И вы к тому времени уже считали себя вполне законченным, профессиональным художником?

— Нет, — слабо усмехнувшись, покачал головой Гуркин. — Пожалуй, нет. Законченным художником я и сейчас не считаю себя. Но поверил в себя именно тогда… скорее, после одного случая.

— Что это был за случай? — спросил следователь. Скрупулезность его допроса вызывала у Гуркина двойственное чувство: с одной стороны льстило внимание к его творчеству, а с другой — возникало невольное душевное сопротивление: все-таки следователь проявлял излишнее любопытство, касаясь вопросов, далеких от нынешнего дела. Однако, подумав и оцепив свое теперешнее положение, Гуркин решил, что делу это не повредит, и продолжал отвечать на все вопросы, ловя себя на том, что говорить о творческой своей деятельности гораздо легче и проще, нежели о каракорумской. — Случай был необычный, — сказал он после паузы. — Однажды зашел я в антикварную лавку на Литейном и увидел свой этюд. Откуда он взялся тут, я не мог понять и спросил об этом хозяина. А тот понял по-своему: «Нравится? Еще бы! Этому этюду, — говорит, — нет цены: это одна из последних работ Шишкина». А я стою и не знаю, как быть: то ли радоваться (мой этюд выдан за шишкинский), то ли возмущаться и требовать восстановления истины, доказывать свое авторство…

— Вам удалось это доказать?

— Это было нетрудно. Важнее для меня было другое: именно тогда, в тот момент, когда я увидел свой этюд в антикварной лавке, я почувствовал себя художником.

— А раньше вы этого не чувствовали?

— Чувствовал, конечно. Но это было другое… Совсем другое.

— Ну что ж, — сказал следователь, — такое чувство помогает, наверное, человеку идти своим путем, а не окольным… Это же прекрасно, когда человек знает, чего он хочет!..

Гуркин удивленно посмотрел на следователя и вдруг как-то подобрался весь, построжел:

— Возможно. Только нынче я испытываю иные чувства… Да и вас, как мне кажется, интересуют не мои чувства, а моя деятельность в Каракоруме.

Следователь не стал возражать:

— Да. Это главным образом, И я хочу вам задать еще один вопрос: какую цель ставили вы перед собой, будучи председателем Каракорум-Алтайской управы, чего добивались?

— Свободного развития нации. Это была и есть моя главная цель, — ответил Гуркин. Следователь покивал и некоторое время сидел молча, перелистывая аккуратно подшитые и пронумерованные листы гуркинского «дела» — около трехсот машинописных и написанных от руки разными почерками страниц. Иногда взгляд его задерживался на какой-нибудь отдельной странице, он внимательно перечитывал ее, коротко взглядывая на Гуркина, точно сопоставляя впечатления — от только что прочитанного о нем и личного, непосредственного общения… «Любовь его к Алтаю доходила до болезненности, — свидетельствовал брат художника С. И. Гуркин. — Революция зажгла у Григория надежду сравнять алтайцев с русскими в смысле культурного развития, и он считал, что достигнуть этого можно лишь тогда, когда алтайцы будут более независимы, чем они были до сих пор… Это была его идея фикс».

Следователь закрыл папку, отодвинул на край стола и внимательно посмотрел на Гуркина:

— Скажите: путь, избранный вами для достижения цели, вы считаете верным?

— Нет, не считаю.

— В чем же вы видите свои просчеты? Гуркин подумал немного:

— Доверял и доверился людям, чуждым по духу…

— Что это за люди? — спросил следователь. Но Гуркин уклонился от прямого ответа:

— Таких людей было много, и я не хотел бы кого-то из них выделять…

Следователь не настаивал. И на этом допрос был прерван.

Кончился ледоход. Отшумело апрельское водополье. И Катунь постепенно входила в прежние берега…

Весна не обманула Гуркина, подарив ему немало великолепных красок. Лови момент, любуйся, переноси эти краски на холст! Густо зазеленели окрестные леса, зацвел по склонам гор низкорослый и цепкий маральник.

Дни стояли сухие, розовые.

Все, казалось, способствовало работе, но работа не двигалась. Утром Гуркин зашел в мастерскую и долго не знал, с чего начать и за что браться. Наконец приблизился к мольберту с поставленным на него подрамником, ощутив запах сухой древесины и масляных красок, заволновался, как это случалось всякий раз, когда он прикасался кистью к холсту… Но тут же и опустилось, оборвалось в нем что-то — минутное волнение угасло, уступив место холодной рассеянности. Гуркин постоял еще, посмотрел так и этак на картину, которую начал писать больше года назад, да так и не закончил. И не потому, что времени не хватало — скорее не хватило чего-то другого… Он передвинул мольберт, чуть повернув его к окну, и пейзаж как будто ожил и слабо засветился. Но что-то беспомощное и даже ущербное проглядывало в нем — может быть, воздуха не хватало, какой-то связующей нити, а может быть… Впрочем, Гуркин чувствовал и понимал, что нынешний вариант этой неудавшейся картины, как бы он ее ни улучшал, вряд ли достигнет желаемого уровня: как видно, тон был неверный взят и не тот путь избран… «Да, да, не тот! — решил он окончательно. — А теперь что же, теперь — все сызнова. Все!»

Гуркин еще немного передвинул мольберт, затем достал из ящика мастихин, легкий и гибкий, с удобной деревянной ручкой, и, несколько помедлив и поколебавшись, решился наконец, вскинул руку и резко провел сверху вниз по холсту, от неба к земле… Холст, будто сопротивляясь этому внезапному и грубому насилию, упруго заскрипел под металлическим лезвием мастихина — и краска с сухим шелестом посыпалась на пол…

Потом, спустя полчаса, Гуркин стоял перед очищенным и обезображенным холстом, на котором лишь кое-где темнели остатки прочно въевшейся грунтовки, и с какой-то мучительной опустошенностью и равнодушием смотрел на эти выпукло-неровные серые пятна, думая о том, что разрушать и уничтожать гораздо проще, чем создавать и строить… А что дальше?

Зыбкий утренний свет заполнял мастерскую. И все в ней как бы смещалось и плыло, слегка покачиваясь И создавая иллюзию постоянного движения… «Но почему иллюзию? — подумал Гуркин, почти физически ощущая под собой эту зыбкую неустойчивость. — Мир движется, ежеминутно меняясь, переходя из одного качества в другое — и никакими силами этого движения не остановить…» — продолжал он смотреть на серо-белую пустоту холста. Созданный воображением и руками художника, и разрушенный, уничтоженный этими же руками пейзаж… Зачем? Какой во всем этом смысл? — спросил он себя. — То что сделано — то сделано. Переписать картину, конечно, можно. Стереть, убрать с холста не понравившуюся — и написать новую, добиться наконец нужного тона… А жизнь? — вдруг он подумал, и эта мысль цепко и глубоко вошла в него. — Если бы можно было убрать, счистить с нее, как счищают мастихином сухую краску с, холста, все ненужное, ошибочное и неудавшееся — если бы можно было это сделать! Но то, что было, то есть, — и никуда от этого не денешься.

«А что дальше?» — опять он подумал, все так же печально и растерянно глядя на безобразно темневший холст. Казалось, не картину он уничтожил, а что-то очень важное в самом себе, резанув мастихином по живому, — и оборвалась нить, связывающая его с прошлым и будущим… Но будущее — это туман и неясность, в то время как прошлое жило в нем постоянно. Гуркин изуверился в настоящем, боялся и не хотел думать о будущем, чтобы лишний раз не обманывать себя, и все чаще возвращался памятью в прошлое, словно там и только там можно было найти опору для души… Вспомнилось давнее детство и Улала тех лет, поражавшая, в отличие от многих сибирских сел, своими добротными застройками, принадлежавшими большей частью Алтайской миссии, которую возглавлял в ту пору отец Макарий, будущий Московский митрополит. В центре села, на левом берегу Улалушки, возвышалась и как бы главенствовала над всем Покровская церковь, рядом достраивалась деревянная трехэтажная больница, а чуть поближе к реке стояло приземистое и длинное одноэтажное здание с мезонином, в котором размещалась миссионерская школа… Кроме основных предметов — закона божьего, арифметики, русского языка и родиноведения, — мальчиков здесь учили живописи. Правда, занятия ограничивались копированием с икон, рисование же с натуры считалось вредным. Отец Антоний, учитель рисования, не раз говорил: «Мы не язычников, а православных мужей воспитываем». Однако по прошествии многих лет Гуркин, бывший воспитанник миссионерской школы, с благодарностью вспоминает отца Антония, преподавшего ему первые уроки живописи. «Оттуда, из тех дней, все идет, — думает Гуркин, — все начиналось именно там». Способности его были замечены, и сам начальник миссии Макарий предложил Гуркину остаться в иконописной мастерской… Отец же был недоволен, он прочил Григория в седельных дел мастера, а тот выгодному ремеслу предпочел краски… Впрочем, скоро отец убедился в том, что иконописный промысел не менее выгодный. Сын зарабатывал неплохо. Однако вскоре мастерская была закрыта. Гуркин, поработав некоторое время в Улале, уехал затем учительствовать в деревню Паспаул. Свободного времени почти не было, а тяга к рисованию с годами не уменьшалась, а еще больше углублялась и росла. Гуркин решил оставить учительство. Толчком к этому послужила встреча с товарищем по школе Садоновым, открывшем в Бийске иконописную мастерскую. Садонов и уговорил его переехать. Что он и сделал — и прожил в Бийске около семи лет. Работал в иконописных мастерских — сначала у Садонова, а позже у Борзенкова, вплоть до памятной осени 1897 года… Тогда он познакомился с Андреем Анохиным, учеником Петербургской певческой капеллы, проводившим каникулы на Алтае. Будущий композитор и этнограф, увидев однажды рисунки, этюды и единственную пока гуркинскую картину «Камлание», написанную маслом и воссоздающую языческий обряд жертвоприношения, был поражен — такого самобытного художника он не ожидал встретить в алтайской глуши!.. Анохин и был первым, кто убедил его продолжать учебу. «Поехали в Петербург, — уговаривал он. — Поступишь в Академию художеств». Гуркин колебался. Дальше Бийска ему не приходилось бывать — страшновато. Да и молодую жену — он только что женился на Маше Лузиной — как оставишь одну?… И все же решился — и в конце августа вместе с Анохиным отправился в Петербург. Но чуть не вернулся с полпути: едва добрались до Барнаула, как Гуркин, оглушенный и ошеломленный уличной суетой, движением и шумом уездного города, решительно заявил: «Дальше не поеду». Анохин кое-как переубедил его — надо, надо ехать. Потом был на их пути губернский Томск. Здесь Гуркин впервые встретился и познакомился с профессиональными художниками. Помнится, с каким волнением и даже страхом показывал он свои рисунки и этюды художнице Капустиной. Августа Степановна долго и внимательно разглядывала их, изучала, и лицо ее при этом было непроницаемо строгим, серьезным, как бы даже сердитым… Гуркин стоял рядом, затаив дыхание. Ждал приговора. И тогда она, словно стряхнув с себя оцепенение, подняла голову и с улыбкой на него посмотрела: «Вам надо ехать в Петербург. Непременно! А я со своей стороны сделаю все возможное…» Капустина в тот же день написала несколько рекомендательных писем к своим петербургским друзьям, отдала Гуркину. И еще раз сказала: «Поезжай, голубчик, поезжай!» После этого Гуркин уже не колебался.

А Петербург встретил их пасмурной и ветреной погодой.

Гуркин помнит, как в один из таких ненастных дней он долго шел по Университетской набережной, потом долго стоял напротив громадного и несколько мрачноватого, как ему тогда показалось, здания Академии, не решаясь не только открыть массивно темнеющую, с медной отделкой дверь, но и приблизиться к ней… Он стоял на сквозном ветру, зажимая под мышкою папку с рисунками, и два сфинкса, как бы охранявшие спуск к Неве, надменно и холодно взирали на него с высоты… И так ему захотелось в тот миг оказаться дома, в привычном кругу знакомых и близких, с головой окунуться в мир повседневных дел и забот, так захотелось, что он даже застонал тихонько и стиснул зубы, сознавая тщету сиюминутных желаний. Нет, пет, все это не сон, а явь — и эти надменно-загадочные сфинксы, и это громадное здание Академии, куда он стремился за тысячи верст, это здание — словно крепость перед ним, которую надо во что бы то пи стало взять. И тогда он, собравшись с духом, шагнул к массивной дубовой двери, рванул ее на себя — и вошел в просторный академический вестибюль…

Но тут последовательный и плавный ход его воспоминаний был прерван голосом судебного следователя, который почти полгода вел «дело Гуркина»: «И вам удалось поступить в Академию?»

Гуркин вздохнул и помедлил, словно возвращаясь из прошлого в настоящее — увидел перед собой мольберт с обезображенным на нем холстом, в грязно-серых неровных пятнах грунтовки, и обнаружил вдруг, что все еще держит в руке мастихин… Нет, ему не удалось той осенью поступить в Академию. «Об этом я уже говорил, — подумал Гуркин. — Говорил и о том, как принял и обласкал, можно сказать, усыновил меня Иван Иванович Шишкин — такое счастье выпадает не каждому!» Полгода прожил он рядом, вместе с великим пейзажистом, но эти полгода — равны целой жизни. Тогда он жил будущим, верил в него, считал, что все большое, главное — впереди. А сегодня? Что происходит с ним сегодня? Гуркин взглянул еще раз на злополучный холст, положил мастихин, вышел из мастерской, плотно притворив за собой дверь. «А сегодня, — мелькнула мысль, — будущее ушло от меня, как уходит из-под ног почва…»

Он постоял на крыльце. День разгорался жаркий. И гора Ит-Кая, точно конь с разметавшейся по ветру гривой, вся в солнечных бликах, показалось, придвинулась еще ближе и подставила свою спину: садись! Гуркин улыбнулся с грустью, глядя на близкую гору, спустился с крыльца и пошел через сад к юрте, думая: «Надо жить. И работать».

Казалось, два духа поселились в нем: один рвался к работе, видя в ней спасение и единственный выход из тупика, а другой не видел выхода и не знал, что делать и как быть.

А тут еще приезд брата Степана с доктором Донцом перевернул все окончательно, добавил сомнений, подлил масла в огонь.

Они приехали под вечер, запыленные, усталые и чем-то сильно встревоженные. И пробыли совсем недолго. Спешили. Опасались долго задерживаться. Гуркин понял, что дела их, как видно, совсем неважные. Тревога и опасения передались и ему.

— Что, — спросил он, — совсем худо?

— Хуже некуда, — признался Донец. — Потому и заехали. Решили предупредить.

— Меня?

— Да, вас. Обстановка изменилась и отнюдь не в нашу пользу. И оставаться нам здесь нельзя.

— Но я тут при чем? — возразил Гуркин. — Меня оправдали и освободили. И я теперь отошел от всякой политики. От всякой! — повторил он, будто самого себя пытаясь в этом убедить. — Живу дома. Работать вот начинаю…

— Работа — это хорошо, — согласился Донец. — Но слишком круто повернулись события. Большевики опять зашевелились — и здесь, в горах, и в степном Алтае… Повсюду.

— Отряд Огородникова снова объявился, — добавил Степан. — На днях он изрядно потрепал дивизион Кайгородова. А неделю назад в Черном Ануе прапорщик Залесский нарвался на засаду партизан и едва ноги унес.

— Какой Залесский? — вскинул голову и посмотрел на брата Гуркин. — А-а… — вспомнил и, поморщившись, махнул рукой. — Ни Залесский, ни Кайгородов меня больше не интересуют.

— Речь не о них, Григорий Иванович, — сказал Донец. — Положение такое сейчас, что оставаться в Аносе вам небезопасно.

— Что же делать?

— Подумайте.

— Выходит, нынче мне и в родном доме жить нельзя?

— Выходит, что нельзя. Вам, Григорий Иванович, лучше уехать.

Ночью не спалось. Душно было. Гуркин ворочался, издыхал. И думал мучительно и тяжело об одном и том же: что делать, как быть? Ясно было одно: оставаться в Аносе нельзя. И он после долгих раздумий принял в эту ночь для себя решение… Легче от этого, однако, не стало.

— Ты почему не спишь? — придвинулась и шепотом спросила жена. — Ворочаешься, вздыхаешь… Болит что-нибудь?

— Болит, — признался он. — Душа болит.

— Господи, Григорий! — прижалась она к нему. — Да что же происходит? Страшно мне чего-то. Как бы опять беды не вышло.

— Успокойся. Никакой беды не случится. Все будет хорошо.

— Да что же хорошего? Где же хорошо-то, если все идет наперекосяк. А этих… доктора и Степана я и к дому близко не подпущу больше, — пригрозила вдруг. — Смута от них одна — и только. Ох, Григорий, устала я, если бы ты знал, как я устала!

— Знаю, — обнял он неловко жену, отвыкше целуя, и жалость к ней, вина перед нею отозвались в душе острой болью. — Ты меня прости, — сказал он тихо. — Насулил я тебе много всего, да мало хорошего дал… Прости.

— Христос с тобой, да разве я обижаюсь. И что это ты, будто прощаешься?

— Ничего, ничего, — все так же тихо и глухо он говорил. — Потерпи немножко. Вот наладится жизнь… И тогда мы опять будем вместе.

— Как вместе? — не поняла она и слегка отстранилась. — А разве сейчас мы… — И вдруг умолкла, догадываясь. — Неужто опять уезжаешь?

— Так надо.

— Кому надо?

— Мне, тебе, всем нам.

— Господи, когда же это кончится?

— Теперь уже недолго… Потерпи.

— И куда же ты теперь? — спросила, помолчав. — Опять в Улалу?

— Нет, в Улалу нельзя.

— Куда же?

Он вздохнул и ответил не сразу:

— Поеду пока в Монголию…

— Куда? — удивилась она и даже приподнялась. — Господи, там тебя еще не было! Чего ты забыл в Монголии?

— Пойми: так надо. Так будет лучше.

— Где мне понять, — обиделась она. — Всю жизнь не могу тебя понять. Да и сам-то ты много ли себя понимаешь?

— Может, и права ты, — не стал он спорить. — Иногда самого себя труднее понять, чем других. Может, и так. — Помедлил он и признался: — Знаешь, я хочу взять с собой Василия и Гену.

Марья Агафоновна замерла, полусидя в постели, и он почувствовал, как напряглась она вся и даже перестала дышать. Потом лицо ее, смутно белевшее в темноте, дрогнуло и придвинулось еще ближе.

— Это кто ж тебя надоумил?

— Никто. Сам решил.

— И думать об этом не смей!..

Гуркин попытался убедить жену в разумности и необходимости такого решения, но Марья Агафоновна и слушать не хотела:

— Не дам.

— Да ты подумай хорошенько.

— И думать не хочу. Нет и нет!.. Тогда и он сорвался, вышел из себя:

— Ну, если так, вот тебе мое последнее слово: сыновья поедут со мной. Здесь я их не оставлю. Мало ли что… Все!

Марья Агафоновна всхлипывала и причитала:

— Да что же это делается? Погубим детей. Господи, образумь ты его, дай сил и разума…

Утром она выглядела усталой, но спокойной. Словно вместе с ночной тьмой исчезли, растаяли сомнения и страхи.

— Когда уезжаешь?

Сказать «уезжаете», наверное, язык не повернулся, а может, надеялась, что передумает он и оставит сыновей дома. Григорий Иванович ответил, избегая взгляда жены:

— Будем собираться.

Вот и все. Новый день втянул ее, как и всегда, в круговорот нескончаемых дел и забот — и она ушла в них с головой. Григорий Иванович, напротив, был выбит из привычной колеи… Все валилось из рук. И в мастерскую вошел он в это утро с тяжелым и смутным чувством. Постоял у мольберта, затем снял подрамник с холстом, с которого счистил вчера, убрал неудавшийся пейзаж… Странно, как будто и не было ничего. Взял со стола старую колонковую кисть, потрогал пальцами и слегка развел жестковато-упругие волосяные концы. Двадцать лет он хранит эту кисть, как амулет, как дорогую память о великом своем учителе…

А может, не он ее хранит, а она, эта кисть, хранит его и спасает в трудные минуты? Гуркин вздохнул и положил кисть на место, подумав: «Надо взять ее с собой непременно. Теперь мне без нее нельзя…».

Потом он взял со стола блокнот и полистал его, разглядывая рисунки и наброски, сделанные нынешней зимой и весной в бийской тюрьме. Знакомое лицо глянуло с одной из страниц гневно, и Гуркин как будто услышал въяве неуступчиво-твердый и жесткий голос: «Идти на примирение с теми, кто в трудную пору ножку подставил Советской власти? Никогда!»

Гуркин вспомнил, как однажды ранним утром разбудили его голоса, топот сапог и грохот открываемой двери: «Собирайся! Выходи!» Он вскочил и сел на топчане, чувствуя, как понизу тянет холодом. Кто-то грубо толкнул его в плечо: «А ты лежи! Чего подхватился? Дойдет черед и до тебя».

Уводили его соседей. И один из них, пожилой, первым шагнув к двери, остановился, обернулся и кивнул ему: «Будь здоров, художник! Не поминай лихом. И Советской власти не сторонись, потому как она и есть самая правильная…»

Молодой тоже обернулся, но ничего не сказал, посмотрел только — и вышел. А взгляд остался — в памяти Гуркина, в рисунке вот этом, прямой и неуступчиво-твердый взгляд молодого совдеповца… Куда их увели? Что с ними сталось?…

Скрипнула дверь. Вошел старший сын Василий. Изменился он за последний год сильно — вытянулся, повзрослел и говорить стал густым и ломким баском.

— Телегу какую готовить? — спросил, глядя на отца разноцветными глазами: один темно-карий, другой, как у матери, голубой. И лицом он больше похож на мать, но характером в отца. Григорий Иванович, держа в руках блокнот, не сразу понял, о какой телеге речь. Василий переспросил: — Телегу будем готовить или двуколку?

— Какую двуколку? Нет, нет, — ответил Григорий Иванович, — никаких телег. Телеги нам не понадобятся.

— А лошади?

— Лошади нужны. Поедем вьючными. Ты давай-ка, помоги мне упаковать картины. Послушай, — резко повернулся и внимательно посмотрел на сына, — а может, и вправду лучше не ездить вам со мной?

— Договорились же, — упрямо наклонил голову Василий. — Поедем.

— Ладно, — кивнул Гуркин. И вдруг заторопился. — Ну давай, давай, коли так, будем собираться…

Словно боялся, что промедлит — и передумает. Но передумывать было поздно.

Еще недавно мало кому известный дом Батюшкина — особняк на берегу Иртыша, сегодня стал центром притяжения, и к нему слетаются, как осы на мед, вьются около него сотни людей — военных и штатских, с полномочиями и без таковых, русские, чехи, англичане, французы… Иногда — в минуты ипохондрических приступов — Колчаку все они, эти люди, кажутся пауками, опутывающими его паутиной видимых и невидимых интриг и заговоров, скрытого и открытого предательства, как минными заграждениями, которые он, адмирал русского флота, изобрел и расставлял и в Рижском заливе, и в Босфоре… А теперь вот и сам, подобно флагману, окруженному хитроумной сетью, пробивается к намеченной цели, идет вперед, невзирая ни на какие опасности… «Жаль, что попутчики не всегда надежные», — думает адмирал. Иногда им овладевает отчаяние, и он жалуется Анне Васильевне Тимиревой, самому близкому и надежному человеку:

— Кому верить? Сколько вокруг мерзостного пресмыкания и полнейшей глухоты и равнодушия к делам неотложным и важным в борьбе за Россию… — говорит адмирал. За какую Россию, он не договаривает, но это и само собою разумеется. И добавляет со вздохом: — Слишком она затянулась, эта борьба… и выйдем мы из нее победителями только в том случае, если народ нас поддержит.

Адмирал понимает: можно отстранить, заменить одного генерала другим — Болдырева, скажем, Войцеховским или Ханжиным, Сахарова Степановым или Гайдой, но кем заменить народ?

— Нужна армия, боеспособная, сильная русская армия, — откровенничает адмирал, — Без такой армии нам не сломить большевиков. Но для того, чтобы создать такую армию, необходимо время. Время, время… Где его взять?

Адмиралу всегда не хватало времени — и в этом он видел причину многих своих просчетов, неудач и… поражений. Ему и в голову не приходило, что времени у пего просто-напросто уже не осталось — время его ушло.

Летом, в середине августа, вернулась в Томск Таня Корчуганова. Николай Глебович, увидев дочь, был поражен. Таня вернулась не просто исхудавшей, изменившейся — она была опустошена и раздавлена. И Николай Глебович сам несколько дней после ее приезда чувствовал себя раздавленным и опустошенным.

Ночами Таня почти не спала, металась и вскрикивала. Она боялась темноты, боялась яркого света… Николай Глебович понимал: никакие лекарства в этом случае не помогут, надежда только на время — оно исцелит. И прежде предупредительно-мягкий и деликатный с дочерью, выросшей без матери на его руках, теперь он особенно был внимателен, всем своим видом и каждым жестом стараясь внушить ей, что жизнь продолжается и надо жить, не теряя себя, при любых обстоятельствах… Надо жить!..

И Таня медленно, тяжело и медленно приходила в себя, возвращаясь к жизни, — время делало свое дело. Да и молодость брала свое. Постепенно исчезла с лица, как бы застывшего и окаменевшего, пугающая бледность, стерлась под глазами чернильная синева, и слабый румянец пробился на щеках, оживив лицо…

Однажды Николай Глебович увидел Таню с книгой в руках. Но подойти и поинтересоваться, что она читает, не решился, словно боясь потревожить, спугнуть в ней это хрупкое и слабое пока, точно первый росток, состояние. Пусть привыкнет к нему, поверит в него.

А в другой раз Таня подошла к пианино и постояла в глубокой задумчивости, трогая отзывчиво-податливые и как бы ускользающие из-под пальцев клавиши, осторожно и неуверенно присела и попыталась что-то сыграть… Но вдруг уронила голову на руки и тихо, беззвучно заплакала, вздрагивая плечами. «Пусть поплачет…» — подумал Николай Глебович. Потом, спустя минуту, проговорил со строгой печалью в голосе:

— Трудно сегодня многим, Танюша. Время такое. Посмотрела бы ты, что творится сейчас в нашей больнице. Палаты переполнены. Не хватает врачей, сестер, нянечек-сиделок, нет медикаментов… — Он глубоко вздохнул и тронул Таню за плечо, задержав на нем руку. — Но жить и работать надо. А знаешь, чем я живу и что меня поддерживает и дает силы в этот тяжелый час? — вдруг спросил. Таня подняла голову и вопросительно посмотрела на него влажно блестевшими глазами, — Сознание того, что кому-то сегодня труднее, чем мне, и надо ему помочь. Это главное. И это, конечно, истина старая, — все с той же печальной строгостью продолжал, — но она никогда не устареет. Понимаешь?

Таня смотрела на отца снизу вверх, чуть откинувшись назад, и глаза ее были уже сухи:

— Спасибо. Он удивился:

— За что ты меня благодаришь?

— За все, — поспешно и горячо она сказала, чего-то не договаривая, и всхлипнула запоздало, шумно и как-то по-детски втягивая в себя воздух. — За то, что ты был для меня отцом и матерью, за то, что ты был и есть… Спасибо тебе!..

— Ну, ну, это ни к чему… — буркнул он, смешавшись и смутившись слегка от этого неожиданного ее признания. — И ты для меня многое значишь, очень многое!..

— Спасибо, — повторила она, успокоилась, перевела дух и, помедлив, сказала твердо и даже с какой-то злой и отчаянной решимостью: — И я хочу помогать тем, кому сегодня труднее… Да, да! Хочу помогать тебе. Ты же сам сказал: не хватает в больнице сестер, нянек-сиделок… А я сижу без дела. Это безнравственно.

Николай Глебович, не ожидавший столь резкого поворота, несколько растерялся:

— Но… ты же учительница, а не сиделка.

— Разве это имеет какое-то значение сегодня?

— И все-таки человек должен заниматься тем…

— Папа! — перебила она его. — Прошу тебя, не отговаривай.

— Хорошо, — кивнул он. — Хорошо, Таня. Давай вернемся к этому разговору чуть позже…

И Николай Глебович не стал отговаривать. В конце концов он даже рад был столь неожиданному и твердому решению дочери, понимая, как важно для нее сейчас, именно сейчас заняться каким-нибудь полезным делом, поверить в себя. Разве не в этом ее спасение?…

Ранним июльским утром, когда огородниковский отряд находился в Шубинке, дозорные остановили при въезде в село двух мужиков на подводе. Один из них, алтаец, лет сорока, сухой и весь черный, как осенний гриб, сидя в передке и держа вожжи в руках, правил лошадью, а другой — солидный, толстоплечий бородач, восседал позади на охапке свежескошенной травы, с еще неувядшими головками клевера…

— Кто такие? Куда путь держите? — спросили дозорные. Бородач глянул из-под густых ползучих бровей и ответил важно:

— Мне к поручику Залесскому. Вот бумага сопроводительная, — дотронулся рукой до кармана, бумагу, однако, не показал. — Полковник Хмелевский самолично подписал.

Дозорные переглянулись.

— А зачем тебе к поручику?

— Стало быть, надо, коли говорю, — ответил бородач. Держался он слишком, пожалуй, смело и самоуверенно. — Ваше дело проводить, а не задавать лишних вопросов.

Дозорные снова переглянулись.

— Ладно, — сказал один из них. — Проводим тебя к поручику. — И, усевшись на телегу рядом с алтайцем, не проронившим за это время ни единого слова, легонько подтолкнул его в плечо. — Поехали.

Подле штаба, который размещался в доме Лубянкина остановились. И дозорный, велев подождать, пошел доложить. Задержался недолго. Вернулся и позвал:

— Ходи. Поручик ждет тебя…

Бородач, озираясь, вошел в дом, увидел сидевшего за столом человека, плечистого, в выгоревшей до белизны гимнастерке без погон, остановился в нерешительности — вид сидевшего за столом чем-то его насторожил.

— Проходи, чего остановился, — проговорил тот, не поднимая головы. — С каким делом пожаловал?

Бородач крякнул смущенно:

— Мне к поручику Залесскому… самолично.

— Ну, я и есть поручик… Что надо?

— Поручик, а без погон… — усомнился бородач.

— Старые износились, а новых еще не завели. Интенданты хреновые у нас. Ладно, не будем время терять. Выкладывай, что у тебя.

Бородач, поколебавшись, достал бумагу, приблизился и — делать нечего — протянул, но в какой-то миг отдернул руку, словно ожегся, однако сидевший за столом перехватил ее и положил перед собою.

— Так, — поднял голову наконец и посмотрел на стоявшего в двух шагах от него и зорко следившего за каждым его движением бородача. Тот был ни жив ни мертв.

Лицо побледнело, потом вспыхнуло так, что мочки ушей просвечивали.

— Огородников? — растерянно отступил. — А я гляжу…

— И я тоже гляжу, — с усмешкой сказал Степан. — Вот и свиделись, Илья Лукьяныч Барышев. Или не рад встрече со своим односельчанином? Та-ак, — глянул в бумагу, лежавшую перед ним, — значит, приехал получать контрибуцию с шубинских мужиков. Не менее тридцати голов скота, как тут указано, — снова глянул в бумагу. — Надеялся на поддержку поручика Залесского… Правильно я понял?

Барышев растерялся вконец:

— Полковник Хмелевский обещал возместить затраты…

— Это какие же такие затраты? — поинтересовался Огородников. — Уж не те ли, которым щедро пользовался штабс-капитан Сатунин? И чем это, скажи на милость, провинились перед тобой безменовские и шубинские мужики? — поднялся и вышел из-за стола, остановился напротив Барышева, который, поняв безвыходность своего положения, беспокойно заморгал, заюлил глазами. Огородников усмехнулся. — Удивляюсь, такой хитроумный хозяин, все небось рассчитал на десять лет вперед, а тут просчитался и так по-дурацки влип… Как же это, Илья Лукьяныч? — жестко и прямо смотрел на Барышева. — Контрибуцию приехал собирать… Мало за свою жизнь обирал, грабил, напоследок еще раз решил пройтись? Это мужики должны взять с тебя контрибуцию. За все, что перетерпели от тебя, за все свои убытки, за пролитую кровь…

— Ничьей крови я не проливал, — вскинулся Барышев, но не было в нем прежней спеси и самоуверенности.

— Врешь! — оборвал его Огородников. — А Михей Кулагин, которого насмерть забили на твоих глазах и по твоей указке? А Татьяна Николаевна, светлейшей души человек, которую по твоей же указке забрал Сатунин и надругался… Врешь, Барышев, все это на твоей совести! А мои родители, отец с матерью, сожженные заживо, — разве дело не твоих рук?…

— Отца твоего и матку я не трогал… — слабо защищался Барышев.

— Нет, Барышев, за все тебе придется ответить. За все!

— Вы что же… судить меня собираетесь?

— А ты как думал?

— Прав таких не имеете.

— Имеем. Име-ем, Илья Лукьяныч! И не только судить, но без суда и следствия — по законам военного времени…

— Это произвол.

— Считай, как хочешь. Все. Уведите арестованного! — крикнул в дверь. И постоял посреди комнаты, глядя вслед Барышеву, тяжело и медленно шагнувшему через порог.

Потом и сам вышел на крыльцо. Вздохнул глубоко, облегченно. Подошел Чеботарев, посмеивается:

— Вот это гость так гость пожаловал! А что делать с алтайцем?

— С каким алтайцем? — не понял Огородников.

— Который с Барышевым приехал, работник его новый.

— Работник? Ну, так отпустите его на все четыре, — подумав, сказал.

— А он уходить не желает. Мне, говорит, мал-мало тоже воевать за Советскую власть хочется. Бодыйка Тудуев говорит, меткий стрелок…

Огородников сошел с крыльца, остановился.

— Ну, так и зачислите его в отряд, если он сам изъявляет желание. Тем более что явился он не с пустыми руками, а на собственном коне.

— Конь-то барышевский, — хитро прищурился Чеботарев.

— Был барышевский, а теперь — Бодыйки Тудуева. Контрибуцию надо платить.

Отряд Огородникова, избегая прямых встреч с отборными частями полковника Хмелевского, в конце июля вышел на казачью линию. Здесь он надеялся наладить связь с другими повстанческими отрядами, которые, по слухам, действовали вблизи деревень Малый Бащелак и Сваловка. соединиться с ними, если, конечно, сваловские и малобащелакские партизаны пойдут на это — и общими усилиями попытаться взять станицу Чарышскую…

Однако случай, происшедший накануне, круто и неожиданно повернул события. Вечером, когда отряд остановился на хуторе, верстах в шести от Сваловки, прибежал посыльный боец и сбивчиво доложил:

— Товарищ командир, там лазутчиков задержали… двух мужиков и одного иностранца.

— Иностранца? — удивился и не поверил Огородников. — Откуда ему тут взяться, иностранцу?

— А хто ж его знаеть… — развел руками боец. — Поглядите сами.

Огородников, крайне заинтересованный, быстро вышел из дома, пересек ограду, густо поросшую гусиной травкой, сухой и жесткой к середине лета, и подле амбара, стоявшего в глубине двора, увидел незнакомых людей. Один из них заметно выделялся огромным ростом и прямо-таки богатырским сложением, возвышаясь над всеми остальными на целую голову, а более того одеждой своей необычной обращал на себя внимание: был он в широкополой велюровой шляпе, слегка надвинутой на лоб, в узких темно-коричневых гетрах; добротный пиджак, а точнее, френч из грубого сукна, со множеством карманов, карманчиков и всевозможных застежек выдавал в нем человека нездешнего… «И вправду иностранец, — решил Огородников. — Но откуда он взялся?» Бойцы, плотным кольцом окружавшие задержанных, увидели командира и мигом расступились, и он шагнул в образовавшийся проход, приблизился к человеку в шляпе и посмотрел на него строго — вопросительно. Тот не отвел взгляда и ничем не выказал своего беспокойства.

— Кто такой? — спросил Огородников, забыв на какое-то время об остальных задержанных. — По-русски говоришь?

Человек улыбнулся чуть приметно и, потрогав шляпу, слегка сдвинул ее со лба:

— Говорю. И довольно сносно. Во всяком случае, не хуже, чем по-английски. Вас, наверное, смущает моя экипировка?

— Экипировка ваша интересует меня меньше всего. Кто вы такой?

— Третьяк, — представился человек в шляпе и гетрах. — Иван Яковлевич Третьяк. Могу предъявить документы.

— Если можете, предъявите, — сказал Огородников и, взяв протянутую ему бумагу, развернул одну, другую, внимательно и долго изучал, вчитываясь и время от времени вскидывая глаза и взглядывая на пленного с еще большим, все возрастающим удивлением. — Вы что же… из Америки приехали на Алтай?

— Да, — подтвердил Третьяк, — из Америки.

— Ого! — присвистнул кто-то из бойцов, стоявших тут и с любопытством наблюдавших за этой сценой. — Прямым ходом, што ли?

— Пет, браток, не прямым. Добираться пришлось через Японию, Корею, Маньчжурию… Плыли в трюме китайского парохода через весь Тихий океан.

— Как же вы оказались в Америке? — спросил Огородников.

— О, это длинный рассказ! Целая одиссея…

— И долго вы там пробыли?

— Одиннадцать лет.

— Чем же вы занимались в Америке? — Огородников вертел в руках бумаги, не зная, что с ними делать, как поступить — вернуть хозяину или оставить пока при себе.

— Проще сказать, чем я не занимался, — ответил Третьяк, и лицо его сделалось озабоченно-строгим. — Первые годы работал на каменоломнях — в Скенектади. Потом слесарем на паровозостроительном заводе в Бричпорт-Кенедик. Был дворником, грузчиком, безработным… — Он усмехнулся. — Есть и такое занятие в Америке. Потом переехал в Сан-Франциско… Но это уже после того, как свершилась у нас Октябрьская революция.

— Где это… у вас?

— У нас в России, — твердо сказал Третьяк, чуть сузив глаза, и кивнул на бумаги, которые Огородников все еще держал в руках. — Или не доверяете моим документам?

— Всякие бывают документы, — уклончиво ответил Огородников, помедлил еще немного и спрятал бумаги в карман. — Ладно, поговорим после. А эти кто такие? — вспомнил о двух других задержанных, терпеливо и молча стоявших чуть в стороне.

— Это мой отец, — сказал Третьяк, повернувшись к пожилому, лет шестидесяти, человеку. — Яков Леонтьевич… А это брат Александр. Живут в станице Чарышской…

— А здесь как оказались?

— Хотели встретиться с партизанами. Понимаю ваше недоверие, но это действительно так.

— Так ли?

— Так, так, — подал голос старик. — Из Чарышской мы, из Чарышской. Хоть и жили в последнее время на пасеке…

— Понятно, — усмехнулся Огородников. — Отец и брат из Чарышской, а вы, стало быть, — глянул на Третьяка, — из Сан-Франциско? Понятно, господин… или как там у вас в Америке?

Третьяк ответил сдержанно:

— У нас там, в «Союзе русских рабочих», в котором я состоял, обращались друг к другу не как к господам, а как к товарищам. А вы принимаете меня не за того, кто я есть. Очень жаль!

— Ничего, разберемся, кто вы есть, — пообещал Огородников и отвернулся, как бы тем самым показывая, что разговор окончен. — Отведите задержанных, — приказал. — Место в амбаре найдется?

— Найдется, товарищ командир.

— Пусть отдохнут. Да накормить не забудьте, — бросил уже на ходу. Третьяк, глядя ему в спину, спросил:

— Когда же вы нас освободите?

— А вот когда возьмем Чарышскую — тогда поглядим.

Однако Чарышскую взять не удалось. И повстанцы, понеся ощутимые потери, отступили к Малому Бащелаку. Здесь и произошел случай, круто изменивший отношение к Третьяку, который все еще содержался на правах пленного. Один из бойцов сваловского отряда оказался недавним жителем станицы Чарышской, он и рассказал, увидев Третьяка: «Дак это же брательник Лександра Яковлевича, чарышского учителя, он и есть… мериканец, стало быть.

Он как приехал в станицу, так и почал собирать вокруг себя мужиков: вы, грит, ни хлеба, ни тягла не давайте колчакам. А как не дашь, коли силком берут? Станишный атаман есаул Шестаков однова упредил учителя, сам своими ушами слыхал: ты, грит, скажи своему брательнику, штоб его большевицкого духу в Чарышской не было, а не то… сам знаешь!.. Вот Иван-то Яковлевич и скрылся. А тут гляжу — под стражей. Как же это вышло, товарищи? Своего же брата — и под арест…»

Вскоре Третьяк был освобожден.

Морозы в ту зиму держались по всей Сибири люто-ярые. Малые реки и ручьи промерзли до дна. Воздух дымился, потрескивал, словно поблизости рвали холсты… Окостенелые деревья стояли в куржаке. И дым над трубой паровоза, катившего сквозь белый морозный туман, не рассеивался, а повисал в воздухе тугими неподвижными клубами.

Паровоз, мелькая красными колесами, тащил за собой около десятка вагонов, в одном из которых и совершал свой последний вояж верховный правитель…

Поезд шел на Восток.

И адмирал время от времени поглядывал в промерзлое окно, за которым проносились белые равнины, леса и редкие селения, казавшиеся пустыми, затаившимися и враждебными. «Когда же кончится эта стужа?» — тоскливо думал адмирал. Хотелось быстрее проехать эти места. Хотелось верить, что не все еще потеряно, и поезд, в котором выехал он спешно (вернее сказать — бежал) из Омска, через неделю-другую благополучно прибудет во Владивосток. Там адмирал сможет перевести дух, спокойно обдумать дальнейшие свои действия, соберет новые силы и… Впрочем, за ним и сейчас еще стояли, как ему казалось, немалые силы.

Восемь эшелонов сопровождали верховного правителя. Больше тысячи солдат конвоя.

Генералы Каппель и Войцеховский лично контролировали беспрепятственность и безопасность продвижения. Под особым контролем находился эшелон с золотым запасом — около тридцати тысяч пудов, которые, как думал адмирал, могут еще послужить ему и России… Могут! Если в целости и сохранности будут доставлены на Восток.

А там… там все повернется по-другому! Главное, добраться до Читы, где армия Семенова прочно удерживает Забайкалье. И японцы держат в своих руках железную дорогу. Эшелоны под их флагом пройдут до Читы беспрепятственно, — строил иллюзии адмирал. И позади, за спиной, осталось прикрытие — можно быть спокойным. 1-я Сибирская армия генерала Пепеляева все еще находится в Томске. Надо телеграфировать ему о том, что брат его, Виктор Николаевич Пепеляев, назначен (вместо Вологодского) премьер-министром России… Колчак не знал тогда, что за спиной у него уже нет никакого прикрытия. И что генерал Пепеляев, на которого возлагал он свои надежды, еще накануне пытался войти в контакт и вести переговоры с томскими большевиками. Это был странный до экстравагантности и необъяснимый шаг двадцативосьмилетнего колчаковского генерала. Свое предложение он передал через одного из членов городской земской управы, а тот — слово в слово редактору земской газеты Розенбергу, квартира которого давно уже стала явкой для томских большевиков. Розенберг и рассказал об этом председателю подпольного Военно-революционного комитета Янсону, бывшему (до белочешского мятежа) председателем Иркутского губисполкома.

Решено было созвать экстренное заседание. Собрались на этот раз — по тактическим соображениям — не у Розенберга на квартире, а в доме известного томского врача Николая Глебовича Корчуганова.

— Генерал Пепеляев обратился к нам с предложением, — сообщил Янсон. — Суть его такая: Пепеляев обещает немедленно арестовать Колчака и передать его вместе с золотым запасом в руки большевиков, если большевики дадут гарантию сохранить автономию Сибири…

— И все? — спросил кто-то с усмешкой. — А зачем генералу Пепеляеву автономия? Он же утверждал всегда, что далек от политики.

— Теперь приблизился, как видите. Колчак ведь тоже объявлял публично о своей «внепартийности».

— Обычный ход политических авантюристов.

— Этот «обычный ход» обошелся России слишком дорого, — сказал Янсон. — Сколько крови пролито по вине колчаков и пепеляевых! Но предложение есть предложение, и мы обязаны его обсудить.

— А что обсуждать! Сибирь должна быть советской, а не автономной. Другого ответа генералу быть не может. — заявили члены комитета. — А если Пепеляев хочет оправдаться перед Советской властью, пусть ударит по войскам адмирала с тыла и ускорит тем самым ликвидацию колчаковщины…

— Хорошо, — согласился Янсон. — Так и ответим. А теперь главное: подготовка к всесибирскому восстанию. Нужно связаться с подпольными комитетами других городов. Красная Армия уже освободила Омск, с боями продвигается к Томску, и мы должны ей помочь решительно. Придется поработать и в армии Пепеляева, пока она еще здесь. Надо, чтобы она и осталась здесь, — добавил твердо, — на стороне революционных рабочих… и повернула оружие против врагов Советской власти.

Так и случилось потом, спустя три недели.

В данном случае — доплата мукой.

Алмыв — дура (алт.).

Арака — напиток, приготовленный из кислого молока.

Мужество и беззаветная преданность делу революции еще не раз помогали Ивану Долгих выходить с честью из самых трудных положений И не случайно, именно ему весной 1922 года будет поручено возглавить сводный отряд и разгромить крупную банду Кайгородова, все еще пытавшегося удержать свою «диктатуру» в Горном Алтае. Отряд Ивана Долгих, преодолев почти непроходимые снежные кручи Теректинского хребта, спустился в долину Катанды, зашел с тыла и нанес внезапный удар по засевшему здесь противнику, уничтожив в этом бою более пятисот бандитов, захватив 480 винтовок, два пулемета, более 200 лошадей. Так было ликвидировано опасное и последнее гнездо контрреволюции в Горном Алтае.

Алтайский губком объявил благодарность всем бойцам, а командир отряда И. И. Долгих был награжден орденом Боевого Красного Знамени.

Белого дома.

Полковник Волков вскоре после тех событий окажется в Омске, где примет активное участие в «перевороте» 18 ноября, осуществив лично, вместе с другими офицерами, арест главы Директории Авксентьева.

Чуйский тракт в то время представлял из себя колесную дорогу, начинался в Бийске и проходил черен селения Катунское, Смоленское, Старая Белокуриха, Алтайское, Сарасы, Черга, Мыюта, Шебалино, Тонуча, Теньга, Туэкта, Онгудай, Хабаровка, Малый Яломан, Усть-Иня, Чибит, Курай, Кош-Агач и пограничный Юстыд. Позже будет осуществлен проект Шишкова — и новый тракт пройдет несколько иным путем.

Уймонский тракт начинался в селе Алтайском и проходил через Куяган, Таурак, Черный Ануй, Келей, Усть-Муту, Усть-Кан, Абай, Усть-Коксу, Нижний Уймон и Катанду.

Здесь, видимо, имеется и виду Сугаш.

Дорожные сани, легкие, обитые по бокам кошмой или тонкими дощечками, нередко резные, покрашенные…

Кто вы такой? (англ.)

Представитель американской миссии в России (искаж англ.)

Что вы сказали? Повторите! (англ.)

До свидания! (англ.)