В этой вводной части рассмотрен исторический контекст российского дворянства времен Александра I и намечены ключевые темы и проблемы, которые будут разобраны в последующих главах. В частности, сделана попытка определить то место, которое дворянство считало своим в общей картине российского общества и политической жизни, а также предложить основные источники социальных привилегий сословия. Особенное внимание уделяется степени зависимости этих привилегий от близости к двору Александра I и к государственным институтам.

Определения понятий «российское дворянство» и «дворянин», как правило, неясные и нечеткие. В конце XIX века пытались объяснить эти термины, но считалось, что понятие это «скорее чувствуемое, чем осознаваемое», подразумевает кого-то «избранного, привилегированного, неодинакового со всеми остальными людьми»[6]. В 1722 году указом Петра I при Сенате была образована Герольдмейстерская контора для надзора за образованием дворян, составления их списков, тщательного изучения доказательств о дворянстве обратившихся и их приема на государственную службу. Однако, несмотря на усилия Герольдмейстерской конторы, ведомство по-прежнему жаловалось на отсутствие полного реестра дворян даже спустя пять лет правления Екатерины II (в 1767 году). Контора требовала четкого пояснения, должны ли критерием для получения дворянского статуса быть служебное звание, владение имением или и то и другое вместе? Но тем не менее спустя сто лет со дня учреждения Герольдмейстерской конторы данные ревизий показали, что в некоторых губерниях к дворянскому сословию принадлежали те, кто не имел на это никаких прав[7].

Дворяне, в идеале владевшие землей и крепостными, были обязаны своим правовым статусом главной опоры царизма двум ключевым законодательным актам XVIII века: Табели о рангах 1722 года Петра I и Жалованной грамоте дворянству 1785 года Екатерины II. Первый регулировал четырнадцать военных, гражданских и придворных чинов вплоть до 1917 года. Все четырнадцать военных чинов в армии и на флоте, а также первые восемь статских и придворных были освобождены от подушного налога и наделялись правом владеть крепостными. В лейб-гвардии чины были на два класса выше, чем в армии; так, гвардии капитан относился к седьмому чину[8]. Исходный текст Петра (а также последующее законодательство при его преемниках) определял некоторые формы старшинства одних чинов над другими: например, военные были выше их статских соответствий, а представители княжеских родов превосходили других дворян.

Влияние революционных новшеств Петра I, введенных за три года до его смерти в 1725 году, было бóльшим на нижние уровни служилого класса, нежели на верхние. Как показал Ричард Пайпс, анализ состава четырех высших чинов, так называемого генералитета, обнаружил, что через пять лет после смерти Петра I 93 % из 179 его представителей все еще происходили из 13 из 22 семей, в том числе Долгоруких, Шереметевых и Голицыных, которые занимали высокие должности в Московской Руси. В остальном, особенно между 14-м и 10-м классами, последовали большие изменения. Именно здесь Табель о рангах добилась существенного расширения социальной основы служилого класса, а также и его впечатляющего количественного роста. Это произошло благодаря продвижению простолюдинов в офицерские чины разрастающегося военного истеблишмента, награждению чинами низших административных служащих в шестидесяти губерниях Российской империи, а также возведению в дворянство землевладельцев с окраин империи – Украины, частей Поволжья, населенных татарами, и новоприсоединенных губерний Прибалтики[9].

Жалованная грамота дворянству 1785 года Екатерины II различала шесть категорий дворянства, впоследствии закрепленных Сводом законов 1832 года: 1 – возведенные в дворянское достоинство согласно личному указу императора, «настоящее дворянство»; 2 – достигшие на военной службе офицерского чина (14-й чин); 3 – получившие дворянство на гражданской службе (8-й чин); 4 – иностранные дворяне, перешедшие в российское подданство; 5 – титулованные (русские) дворянские фамилии; 6 – столбовые дворяне[10].

Жалованная грамота 1785 года Екатерины II и Манифест 1762 года Петра III, практически освободившие дворян от обязательной службы, – законодательные акты, обеспечившие золотой век русского дворянства в XVIII веке. Вопреки указу 1762 года, оплачиваемая государственная служба для многих дворян оставалась основным, а иногда и единственным источником дохода и безопасности. И все же, как отметила Исабель де Мадариага, невозможно измерить величину психологического воздействия на дворянство их новых свобод:

Жалованной грамотой 1785 года Екатерины II также были созданы губернские и уездные дворянские собрания как корпоративные сословные организации, а губернская реформа 1775 года дала право дворянам избирать из своего сословия полицейские и судебные должности в губерниях. Это значило, что потенциально власть помещика могла выйти за рамки его поместья и распространиться на всю губернию, хотя его обычное нежелание заниматься делами создавало проблемы для Екатерины II и ее преемников в XIX веке[12]. Тем не менее именно Жалованная грамота 1785 года закрепила правовое положение дворянства во время правления Александра I. И несколько модифицировали его только четыре указа, которые больше относились к статусу предводителя дворянства[13].

Важным процессом в это время была европеизация российской социальной и политической структур, в результате чего воздействие политической власти на жизнь в России стало осуществляться в значительной мере под влиянием западноевропейских образцов. Российский историк Борис Миронов считает, что эта тенденция, подпитываемая возрастающим числом европейцев на российской службе, отражала трансформацию дворянства в юридическое сословие в основном благодаря Жалованной грамоте: «1) сословные права были закреплены в законе; 2) права являлись наследственными и безусловными; 3) дворянство имело сословную организацию в виде уездных и губернских дворянских собраний; 4) оно обладало сословным самосознанием и менталитетом; 5) дворянство имело право на самоуправление и участие в местном управлении; 6) оно имело внешние признаки дворянской принадлежности»[14].

Нет сомнения и в том, что западное влияние отражалось также в продолжающемся развитии дворянского сословия, превращавшегося из служилого класса в привилегированное сословие, каковое изначально составляли западноевропейские феодалы[15]. Действительно, как убедительно показал Михаэль Конфино, возникновение благородного сословия на Западе, равно как и в России, типологически может быть расценено как награда, которой правитель поощрял за оказанную службу. Российское дворянство было в высшей степени служилым, с соответствующим служилым менталитетом, но, как и на Западе, всеобъемлющий идеал чести сочетался с сильно развитым чувством родства и наследования – наиболее заметной чертой социальной элиты[16].

И все же, несмотря на то что реформы Петра, и прежде всего Табель о рангах, укрепили социальное господство дворянства, превратившегося в фактических владельцев крепостных и поставлявшего офицеров для армии, эти же реформы лишили дворянство сколь-нибудь значимой политической власти – последняя оставалась исключительной монополией самодержавия и растущей бюрократии. В результате, как верно подметил Мартин Малиа, вплоть до середины XIX века Россия оставалась «практически без развитого гражданского общества и „промежуточных“ государственных органов между государством и служилым дворянством, с одной стороны, и крестьянством, с другой»[17]. Реформа 1722 года также закрепила разделение дворянства на личное (для достигших 9-го класса) и потомственное (для достигших 14-го класса на военной службе и 8-го на гражданской). Таким образом, фактически Табель о рангах не смогла изменить превосходства принципа права по рождению и, цитируя Конфино, «институционализировала различие чести и престижа в пользу наследственного дворянства и, как это ни парадоксально, признала привилегии, вытекающие из рождения и происхождения, которые эта же Табель о рангах должна была отменить и заменить „службой, источником всех отличий“»[18].

Коллективное почтение русского дворянства к власти было результатом как его пассивности, так и упрямства. Это сочетание означало, что исторически почтение не всегда было беспримесным или гарантированным, что ясно продемонстрировало участие аристократии в убийствах Петра III (в 1762 году) и Павла I (в 1801 году).

В целом Табель о рангах стала довольно успешной попыткой создать совершенно новое служилое дворянство, открыв возможность стать дворянином большому числу людей, за исключением крепостных. Очень важно, что создавалась социальная иерархия, которой дворяне придавали большое значение, поскольку их личный статус теперь непосредственно зависел от чина. В последующие десятилетия дворянство стремилось укрепить свое привилегированное положение, особенно в отношении близости к трону и прав на владение землей и крестьянами. Тем самым к своему Золотому веку дворянство подошло свободным от обязательной службы (с 1762 года) и с подтвержденными Жалованной грамотой 1785 года правами и привилегиями.

Однако после 1762 года, несмотря на гарантированную свободу от обязательной службы, дворяне продолжали в большинстве строить карьеру на государственной службе. Без сомнения, причиной того были вопросы финансов, но также и то, что со второй половины XVIII века дворянство стало отождествлять себя с государством и его нуждами. С другой стороны, когда Екатерина II учредила предводителей дворянства и дворянские собрания стали формироваться на выборной основе, то требование участвовать в них рассматривалось дворянами как форма государственной службы, которой многие пытались избежать, несмотря на престиж и дополнительные доходы, предоставляемые этим участием.

Положение не улучшилось во время правления Александра I, когда дворянство приходилось заставлять баллотироваться на выборах в свои корпоративные организации, которые, учитывая всеобщее пренебрежение ими, становились все более состоящими из профессиональных чиновников. Парадоксально, что без всяких на то официальных санкций от государства дворянская культура развивалась различными путями в поместьях, городских салонах, дружеских кругах, масонских ложах и неофициальных публикациях. Собственный взгляд дворянства на приемлемую форму преданности власти менялся[19].

С момента долгожданного и приветствованного многими восшествия на престол Александра I в 1801 году политическая и социальная стабильность в России зависела в основном, как и на протяжении всего XVIII века, от сохранения надежных рабочих связей между правителем и дворянством. Наиболее привилегированное сословие империи привыкло к своему гарантированному статусу и прерогативе обращаться к царю напрямую. Во время правления непредсказуемого Павла I все гарантии могли быть отменены, поэтому от нового императора дворянство ждало их подтверждения.

Как ожидалось, 2 апреля 1801 года одним из первых указов своего правления Александр I восстановил Жалованную грамоту дворянству. Он вернул сословию все права и привилегии, дарованные Екатериной II и сильно сокращенные Павлом I, в том числе и право проводить выборы в дворянские собрания[20]. Во время правления Александра I были восстановлены и расширены права не только каждого дворянина, но и сословия в целом. Например, дворянству было возвращено право выбирать из своего сословия чиновников в уездные и земские суды[21].

Однако Александр I считал, что привилегии должны зависеть не только от социального статуса, но и от личных качеств, поэтому он подтвердил Жалованную грамоту своей бабки с некоторыми изменениями[22]. В частности, подтверждая права и привилегии дворян, как закреплено в грамоте, Александр I тем не менее признался своим молодым друзьям из Негласного комитета на заседании 27 июля 1801 года, что «он восстановил Дворянскую грамоту против собственной своей воли и что исключительность дарованных ею прав всегда была ему противна»[23]. Как бы то ни было, бессилие дворян и их унизительная неспособность отстоять привилегии, предоставленные Жалованной грамотой, были очевидны[24]. Действительно, Джон Гудинг описал русского дворянина этого периода как «чистого лакея» по сравнению с его западным товарищем, который обладал абсолютной властью в своих владениях, служивших ему источником «и богатства, и политического влияния»[25].

Жалованная грамота даровала дворянству некие формы сословной организации, но, как верно указывает Марк Раев, она не устранила первенство государственной службы и не установила подлинную автономию дворянства. Безопасность личности и собственности, пожалованные Екатериной II, были неустойчивы до конца XVIII века, как это продемонстрировало правление Павла I. Только судебное решение могло лишить дворянина его статуса и его привилегий, делая его беззащитным перед лицом коррупции, царившей в судах. И хотя Александр I многое сделал, чтобы восстановить эту безопасность, которая в значительной степени сохранялась в течение первой половины XIX века, она тем не менее оставалась уязвимой, совершенно независимо от его желания, из-за превосходства центрального административного аппарата, созданного его собственными институциональными реформами[26].

Несмотря на все права и привилегии, в конечном счете у русского дворянина так и не было реальных гарантий личной и имущественной неприкосновенности. Недавние исследования показали, что первые юридические гарантии против самовольного обыска и ареста появились только благодаря судебной реформе 1864 года. До этого, на всем протяжении XVIII и значительной части XIX века, богатые и обладавшие политическим весом представители аристократии регулярно подвергались личной опале и лишались владений по прихоти монарха[27]. Некоторые примеры последствий отсутствия принципа личной неприкосновенности для дворянина будут рассмотрены в следующей главе. В конце концов, как считает Е. Н. Марасинова, «очевидно, без анализа последствий воздействия власти на мотивацию личности дворянина невозможно воссоздать целостную картину социально-политического развития России в XVIII – начале XIX столетия»[28].

Итак, основными привилегиями потомственного дворянина во время правления Александра I были: свобода от службы, привилегированный доступ к военной и гражданской службе, а следовательно, и к чинам; свобода от податей, от телесных наказаний; неприкосновенность дворянского статуса, за исключением судебного решения, подтвержденного царем; наконец, право владения вотчинами и крепостными[29]. Последнее право было очень важным. В течение всего XVIII и отчасти XIX века права на собственность дворянства расширялись и включали в себя не только землю, но и недра, лесные угодья, заводы и прочие постройки[30]. Личные дворяне обладали теми же правами, что и потомственные, за исключением права владеть землей с крепостными, состоять в губернских и уездных дворянских собраниях и участвовать в выборах, как это было закреплено законом от 11 июня 1814 года. В сущности, статус личного дворянина был открыт для всех низкородных гражданских чиновников и военнослужащих с 14-го ранга Табели о рангах, но не мог передаваться по наследству[31].

С тех пор как Петр I сделал дворянство служилым, государственная служба на долгое время стала raison d’être[32] российского дворянства. По замечанию одного российского исследователя, не служить считалось стыдным. Это было понятно и владельцу тысяч крепостных, и мелкопоместному дворянину. Ни один не мог себе представить жизнь без службы, которая стала краеугольным камнем системы ценностей и кодекса чести дворянина, и особенно это было верно для наиболее известных и родовитых дворянских семейств[33]. Что касается низов дворянского сословия, то решения о службе принимались исходя из экономической и финансовой ситуации. Многие начали утверждать, что были и иные способы службы, кроме статской и военной, как, например, управление недвижимостью[34].

Русский биографический словарь издания 1904 года содержит статью о дворянине, чье самосознание было типично для конца XVIII века: «Воспитание в кругу старинной дворянской семьи поселило в нем с детских лет любовь к отечеству и чувство долга, чему он остался верен в течение своей продолжительной боевой службы»[35]. Статья была посвящена генералу И. В. Сабанееву (1772–1829), одному из наиболее выдающихся русских военачальников времен Отечественной войны и фавориту Александра I. Как и следовало ожидать, мировоззрение Сабанеева, по-видимому, не осложнялось сомнениями и двойственными установками, которые оказали влияние на некоторых его знакомых и сослуживцев, что показали события 14 декабря 1825 года. К этой теме мы вернемся позднее[36].

Совершенную лояльность режиму и представление о своем месте в нем полностью разделял с Сабанеевым и бывший генерал-губернатор Сибири И. Б. Пестель, которому предстояло испытать ужас и унижение в связи с арестом и последующей казнью своего сына Павла Пестеля, одного из лидеров декабристов. В самом деле, Иван Борисович воспринимал свой долг служения монарху практически как форму христианского и морального долга[37]. Тем не менее, несмотря на такие примеры и однозначное мнение С. Экштута, упомянутого выше, мы увидим далее в этой главе и особенно в пятой, насколько значительной проблемой для царского правительства было широко распространенное нежелание со стороны многих провинциальных дворян принимать участие в выборах на посты, от которых зависела эффективность местного управления.

Вероятно, наиболее значительным долгосрочным и судьбоносным последствием реформы 1722 года стал приток в ряды дворян служилых людей, который постепенно изменил состав и характер дворянства, складывавшегося на протяжении многих поколений. Последствия этого процесса заставили Александра Сергеевича Пушкина сожалеть об «уничтожении дворянства чинами»:

За двадцать лет до него то же отмечал и Жозеф де Местр, посланник короля Сардинии Виктора Эммануила I. После пятнадцати лет наблюдений за двором Александра I он пришел к заключению, что «дворяне в истинном значении этого термина как сословия фактически уничтожаются системой чинов». Пушкин придерживался бескомпромиссной точки зрения, согласно которой постепенное разрушение основ дворянства с 1722 года привело сначала к «незаконному» восшествию на престол Екатерины II и в конечном счете к событиям 14 декабря 1825 года[38].

И все же, несмотря на пессимизм Пушкина, именно в среде служилого дворянства во время правления Александра I появились первые признаки «гражданского общества»: именно дворяне, будучи в лучших материальных и социальных обстоятельствах, обратили критический взгляд на проблемы общества и стали обсуждать их в весьма модных масонских ложах (по крайней мере, до запрета последних в 1822 году), а также на страницах журналов, книг, в литературных кружках и салонах. Вместе с этим развитием росло ожидание, весьма самонадеянное, что мнения, выраженные гражданским обществом на различных доступных ему площадках, будут должным образом учтены его правителями[39].

Гораздо труднее оценить степень, в которой возникающее гражданское общество (и дворянство в целом) разделяло чувство корпоративной идентичности и социальной солидарности. Неудивительно, что мнения по этому вопросу разделились. Российский историк П. Н. Милюков был среди тех, кто разглядел в участии дворянства в дворцовых переворотах XVIII века основной источник корпоративного духа и уверенности в своей власти, что, по его мнению, распространилось и на следующее столетие[40]. Джон ЛеДонн также утверждает, что как часть правящего класса, дворянство всегда имело некоторую форму корпоративной организации, которая служила двойной цели передачи приказов сверху вниз и прошений снизу вверх, а также выделяла лидеров в дворянской среде на местах[41]. С этой точки зрения губернская реформа Екатерины II была очень значима, поскольку она обеспечивала дворянству форум во время сессий губернских собраний, что способствовало социализации и взаимодействию дворян различных рангов и имущественного положения, а следовательно, развитию чувства корпоративной солидарности и общих интересов. Другие, однако, ставили под сомнение саму возможность говорить о чувстве общей корпоративной ментальности и чести, учитывая неоспоримость низкого уровня культуры большой части провинциального дворянства[42].

Недавнее исследование данного предмета воспроизводит точку зрения Л. В. Милова, который объясняет гораздо более сильное чувство корпоративности у дворян Западной Европы присущей ей устойчивостью землевладельческих традиций. В России, с другой стороны, «разбросанность владений, быстрый переход их из рук в руки, несовместимость принципа майората с реалиями российской действительности – все эти факторы препятствовали складыванию… землевладельческой аристократии в западном значении этого слова»[43]. «Сословные корпоративные организации, представлявшие собой одну из самых характерных черт сословного общества, в России были слабы. Даже дворянские общества – сословные корпорации потомственных дворян, наиболее оформленные и действенные, охватывали немногим больше половины дворян», в то время как личные дворяне вообще не состояли в корпорациях[44]. Сходным образом, еще одна российская исследовательница объясняет «низкий уровень сословного сознания» и «политический инфантилизм» дворянства во время царствования Александра I и его зависимостью от государственной службы (а также от статуса и престижа, которые она обеспечивала), и острым осознанием зависимости индивида от императора наряду с отсутствием какой-либо реальной политической способности бросить вызов привилегированному положению аристократической элиты[45].

С другой стороны, в статье, посвященной именно этому вопросу, С. С. Минц утверждает, что ощущение дворянами своей корпоративной идентичности находит подтверждение в многочисленных мемуарах того периода. В качестве примеров она приводит работы М. П. Леонтьева и В. С. Хвостова. Это ощущение сплоченности «класса-сословия», по-видимому, проистекало из уверенности каждого служилого дворянина в его непосредственном участии в управлении государством. Минц утверждает, что даже беглый взгляд на избранные мемуары последней трети XVIII и первой трети XIX века дает богатый материал о степени осознания дворянами своего корпоративного духа. В то же время, признает она, они также свидетельствуют о высокой степени доверия дворянства к самодержавию[46].

Тем не менее доверие это не воплощалось в деятельной и добровольной службе. Дворяне, как правило, неохотно пользовались своими избирательными привилегиями, несмотря на то что власть знатного землевладельца распространялась за пределы его поместий на всю губернию. Фактически широко распространенное уклонение от выборной службы стало серьезной проблемой в царствование Александра и только усугубило трудности правительства в привлечении дворянства к задачам государственного управления. Этот феномен был отличительной особенностью поведения дворянства и во время правления Павла I. В ответ известный своей вспыльчивостью император сурово наказывал нарушителей. Однако Александр I считал такие наказания чрезмерными и разрешил дворянским обществам самим определять приемлемые взыскания. Эта исходившая из наилучших побуждений стратегия оказалась почти полностью неэффективной[47].

В связи с этим граф А. А. Закревский (1783–1865), бывший одним из ближайших адъютантов Александра I во время кампаний 1813–1814 годов, а в 1823 году ставший генерал-губернатором Финляндии, отмечал: «Дворянин, имеющий порядочное состояние, избегает той должности по выборам, которая ничего не обещает, кроме труда и ответственности». По мнению Н. И. Яковкиной, это заявление указывает на то, что корпоративный дух в среде русского дворянства первой половины XIX века был слабо развит. Это, без сомнения, можно объяснить положением дворянства в экономике, которое, будучи безусловно непростым в первой половине XIX века, оказало значительное влияние на формирование его социальной психологии. Преобладающая в крепостном праве практика барщины сочеталась с низким уровнем пахотного земледелия и низкой производительностью труда, что привело к падению уровня доходов от поместий. Финансовое положение дворянства еще более ухудшилось из-за резкого повышения налогов в 1810 и 1812 годах. Результатом стало повсеместное и растущее обнищание большинства дворян, многие из которых усугубляли свое положение, живя далеко не по средствам, тратя непомерные суммы на обустройство своих загородных поместий и проигрывая унаследованные состояния[48].

Для многих служба была экономической необходимостью в не меньшей степени, нежели социальным долгом. Один дворянин, И. И. Мешков, вспоминал, что ему с начала пришлось переехать в Пензу, а затем вернуться в родной Саратов в поисках подходящего места службы: «Без службы жить не мог». Также и его брат переехал из Саратова в Астрахань. Мешков объяснял так: «Без должности оставаться было мне невозможно, так как у нас с женою особенных средств к жизни не было, и мы жили одним только моим жалованьем». Со временем Мешкову удалось устроиться на службу к частному лицу, и он стал зарабатывать в три раза больше, чем на государственной службе (1500 рублей против 500 рублей), а к тому же пользовался конторскими дрожками с кучером и парой лошадей. Судя по всему, он был необыкновенно предприимчивым человеком[49].

Для многих Санкт-Петербург был соблазнительно притягателен, и молодые дворяне массово переезжали в столицу. По мнению историка Н. Ф. Дубровина, эта тенденция была пагубна как для провинции, так и для Санкт-Петербурга, поскольку многие очень молодые дворяне (фактически подростки) оставляли свою учебу, чтобы приступить к службе, которая не слишком их интересовала. Закрепившись в столице, они, подобно герою Пушкина Евгению Онегину, быстро втягивались во все развлечения, доступные в большом городе, и так же стремительно утрачивали ту потенциальную пользу, которую были способны предложить обществу. Среди источников, приведенных Дубровиным в подтверждение, есть письмо В. Н. Каразина, фаворита Александра I в начале его правления и главного инициатора создания первого украинского университета в Харькове. В мае 1815 года в письме Н. И. Салтыкову он жаловался на растущую бюрократию и на «людей праздных, бесполезных, умножающих только дороговизну в столице». Тем временем город заработал сомнительную репутацию места, где не нужно особенно утруждаться, чтобы получать чины. «Можно смело сказать, что две трети служащих совсем не несут службы», – заключил Каразин.

Достигнув штаб-офицерского чина, многие возвращались в провинцию, некоторые (хотя и неохотно) затем избирались уездными предводителями дворянства и не покидали больше своих имений, где жили тихо и безбедно. Другие оставались в столице, «с нетерпением высиживали в Петербурге сроки, положенные для выслуги лет в каждом чине». Отцы и сыновья этой категории жили «праздно и весело, проводя время по большей части в Английском клубе и проживая доходы с имений». Дубровин отмечает, что «придворное ведомство особенно поражало обилием ничего не делающего люда». Александр I «смотрел неблагосклонно на придворные звания, если с ними не были соединены другие обязанности, признавал их годными только для внешнего блеска, для придворных выходов и балов, а потому и называл их полотерами»[50].

Александр не был одинок в своем презрении к праздным дворянам. Чрезвычайно осуждающий взгляд на беспомощность, проистекающую из отсутствия сословной сплоченности, высказывал анонимный исследователь конца XIX века:

В этих обстоятельствах, вопреки любым ожиданиям, казалось маловероятным, что российский прогресс на этом этапе ее истории будет управляться представителями дворянства. Симбирский дворянин, владелец семисот душ, член думы Северного общества декабристов Н. И. Тургенев был одним из наиболее независимо мыслящих экспертов в области законов на государственной службе, пока не покинул Россию в 1824 году, взяв длительный отпуск на службе в министерстве финансов. Тургенев указывал на социальную изоляцию сословия:

Не так давно Марк Раев указывал на то, что дворянство как класс страдало, как он это обозначил, «основным русским синдромом: аморфность, изменчивость, расплывчатость и неразвитость, слабые институты и социальные структуры». Он признает, что зародыши таких структур действительно иногда появлялись, а некоторые даже достигали ранних стадий развития, но ни одна из них так и не достигла полной зрелости и реализации. Раев выделяет несколько подгрупп дворянства, разделенных по принципу степени зависимости от расположения к ним самодержца: высшие и низшие чиновники, дворяне по рождению и ставшие благородными по службе, придворные и обычные чиновники, владельцы поместий и крепостных и те, кто зависел от своих талантов и служебной карьеры, богатые и бедные, интеллигенция из чиновных дворян и профессионалы, дворяне, получившие частное образование, и те, кто получил образование в государственных школах. Отношения каждой из этих групп к власти и закону отличались, и ни одна из них не могла сформировать консенсус для общих политических (или социокультурных) действий[53].

Такие взгляды находят поддержку в исследовании специалиста по социальной истории Бориса Миронова, который отмечает, что дворянство никогда не имело опыта общинной организации общественной или частной жизни. Каждый дворянин всегда был сам по себе и нес личную ответственность за свою службу. Все обязанности перед государством также выполнялись в индивидуальном порядке. Земля или другое имущество никогда не находились в коллективной собственности или под коллективной ответственностью дворян; последние владели собственностью индивидуально и распоряжались ею по собственному желанию еще до своего освобождения в 1762 году, когда земля еще не была их безоговорочной частной собственностью. Межличностные отношения между дворянами никогда не были добрососедскими или общинными. Дворяне определенного округа поддерживали регулярные контакты друг с другом, и почти все знали друг друга лично, поскольку посещение друг друга хотя бы раз в год считалось уместным. Однако такие местные контакты не создавали доверительных, эмоциональных связей и, как правило, оставались в рамках вежливых, уважительных и формальных отношений[54].

Этот образец поведения можно рассматривать только как один из примеров системного отсутствия сплоченности, что неизбежно имело бы решающие последствия для способности дворянства как класса оказывать реальное политическое влияние, по крайней мере, до Великих реформ Александра II в 1860-х годах и даже позже. Более того, быстрое расширение государственных учреждений с момента вступления Александра I на престол привело к тому, что дворянство в целом оказалось недостаточно подготовленным и лишенным профессиональных навыков, необходимых для государственных служащих, которыми, в отличие от них, обычно обладали дети священнослужителей и семинаристов. Последние, в свою очередь, поступив на государственную службу, обнаружили, что можно относительно легко достичь чина, необходимого для получения дворянского статуса. Это привело к образованию значительного бюрократического или служилого дворянского класса.

В результате в XIX веке уменьшилось чувство корпоративной целостности, которое было отличительной чертой дворянства XVIII века. Войны с 1812 по 1814 год привели к еще большему дроблению дворянского сословия, хотя сыграли решающую роль в созыве полков ополчения по всей России. Увеличение числа дворян также означало рост числа обедневших дворянских семей, существование которых обеспечивалось лишь очень небольшими поместьями с немногими крепостными. Огромные различия в финансовом положении дворянства будут рассмотрены в следующей главе.

Погруженное в мистицизм, государственную службу и развлечения, дворянство все больше теряло связь со своими классовыми интересами и с провинциями. Чем ближе дворянство соединялось через государственную службу с правительством, тем меньше оно отождествляло себя с дворянским сословием, к которому правительство в лучшем случае было равнодушно, а в худшем – и вовсе враждебно. В провинции тоже произошел сдвиг от классовых интересов к работе на правительство, поскольку дворяне, жившие там, все больше отдалялись друг от друга, имея очень мало общего, особенно в том, что касалось корпоративных или сословных вопросов. Только в Москве у дворянства, стремящегося защищать и продвигать свои сословные интересы, сохранялось чувство общей корпоративной идентичности. Как правило, это были более старые, более консервативные дворяне, жившие во времена правления Екатерины. Им было не по себе от новых идей и тенденций, которые они считали угрозой привилегиям своего сословия. В целом в течение этого периода независимость и самостоятельность дворянства и его способность управлять собственными корпоративными делами постепенно исчезли, поскольку сословие все больше переходило под прямой контроль правительства[55].

Можно сделать вывод, что во время правления Александра корпоративная идентичность дворянства ослабла, поскольку ее заботы о классовых и сословных интересах уступили место личным амбициям, связанным с чинами и государственной службой. В то же время акцент дворянских собраний сместился с защиты коллективных интересов сословия на все большую озабоченность административными обязанностями и функциями, а также избранием официальных лиц на различные должности. Таким образом, кажется справедливым заключить, что дворянство XIX века не представляло собой по-настоящему целостную корпорацию с точки зрения происхождения, собственности или социального статуса[56].

Русское дворянство традиционно отделяло себя от других сословий как культурой, так и языком. По язвительной оценке Николая Тургенева, «русское дворянство отличается от других сословий не только своими многочисленными преимуществами; оно отличается еще также и внешностью, своим костюмом; и кроме того, так как всего этого может быть не достаточно для отличия, оно еще – по крайней мере, высшее дворянство – отказывается от родного языка и пользуется обыкновенно иностранным языком даже в частной жизни, даже в своей семье»[57].

На страницах своего журнала «Русский вестник», который он начал издавать в 1808 году, С. Н. Глинка уже предупреждал об искусственном своеобразии русского дворянства, видя это одновременно опасным и трагичным: «В недрах отечества возникло общество людей, от всех прочих сословий отличенное одеждою, нравами, обычаями, и которое как будто бы составило в России область иноплеменную. Кто суть члены этого общества? Большая часть помещиков и богатых людей»[58].

В любом случае положение дворянства начало меняться в первой четверти XIX века по мере того, как зарождающийся купеческий класс занимал все более видное место с развитием фабрично-заводской промышленности. Действительно, многие дворяне сами стали предпринимателями. В одном исследовании отмечается, что к 1813–1814 годам дворянам принадлежали 64 % шахт, 78 % фабрик по производству сукна, 60 % бумажных фабрик, 66 % заводов по производству хрусталя и стекла и 80 % заводов по производству поташа[59].

Недавнее исследование показывает, что численность русского дворянства в первой половине XIX века значительно выросла. В конце XVIII века дворян было около 500 000 мужчин и женщин. Спустя пятьдесят лет эта цифра увеличилась почти вдвое: только в европейской части России насчитывалось 609 973 потомственных и 276 809 личных дворян, к которым можно добавить 17 484 в Сибири и 13 000 на Кавказе, что в общей сложности составляет около 918 000 человек[60]. Фактически, дворянство росло быстрее, чем любая другая социальная группа в имперской России, и демографически было наиболее динамичным сословием. Оно выросло в 4,3 раза за 76-летний период между 1782 и 1858 годами, тогда как общая численность населения просто удвоилась, а крестьянство росло даже несколько меньшими темпами. Более трети всех приведенных выше цифр составили польские шляхтичи, 323 000 из которых перешли под власть России в результате разделов Польши при Екатерине II. В социальный состав империи входили также украинские казачьи «старейшины», балтийские бароны, грузинские князья, а также турко-татарские, немецкие и другие нерусские дворяне, такие как мурзы Оренбургской губернии. Замечательное разнообразие дворянства в Российской империи привело одного авторитетного исследователя к выводу, что «ни одно другое дворянство не было так открыто для притока извне или так лишено глубоких отечественных корней»[61].

Дворян мужского пола в Российской империи в 1816 году насчитывалось немногим более 429 000 человек, что составляло примерно 1 % от общей численности населения, что делало российское дворянство пропорционально больше, чем дворянство в Швеции или Франции, хотя и меньше, чем, например, в Польше или Венгрии[62]. Эти цифры следует рассматривать в контексте общей численности населения Российской империи в 1800 году, составлявшей 40 миллионов человек, по сравнению с 29 миллионами во Франции, 20 миллионами в империи Габсбургов и 16 миллионами на Британских островах. В центральных регионах России перепись 1816 года точно показала наличие в целом 96 600 дворян мужского пола, что составляет крошечные 0,83 % от общей численности населения. Тем не менее эта цифра представляет собой значительное увеличение на 56 % по сравнению с 54 000, указанными для 1770-х годов, примерно на сорок лет ранее.

Дворяне находились во всех тридцати семи губерниях, составляющих собственно Россию, но были в значительной степени сконцентрированы в двух столицах и в Смоленской губернии, составляя в 1816 году 44,8 % от общего числа. В том же году средний показатель по 26 губерниям Центральной России составил 2317 человек, что на 63,5 % больше, чем 1473 дворянина на губернию в 1782 году. Категория личного дворянства, созданная Жалованной грамотой 1785 года, росла так быстро во время правления Александра I, что к 1816 году его численность даже превысила численность потомственного дворянства: 48 854 личных дворянина против 47 746 потомственных дворян. Кроме того, личное дворянство было сосредоточено в губерниях Санкт-Петербурга (39,2 %) и Москвы (12,5 %), так что более половины из них жили в губерниях двух столиц по сравнению с 8,4 % потомственных дворян[63].

К 1800 году примерно половину населения России составляли крепостные, принадлежавшие примерно 400 000 дворян, чьи полномочия были сопоставимы с полномочиями американских рабовладельцев или английских помещиков[64]. Будет справедливым подчеркнуть, что основной чертой потомственного дворянства на протяжении всей его истории была его относительная немногочисленность, если учесть управляющую, модернизирующую и цивилизаторскую роль, которую, согласно ожиданиям государства, оно должно было играть в российском правительстве и обществе[65].

Со стороны потомственной знати было некоторое остаточное пренебрежение к «новым» послепетровским чиновным (личным) дворянам. Например, в начале XIX века на заседании Негласного комитета Александра I граф П. А. Строганов определил состояние русского дворянства: «Что такое наше дворянство? Дворянство составилось у нас из множества людей, сделавшихся дворянами только службою, не получивших никакого воспитания, которых все мысли направлены к тому, чтобы не постигать ничего выше власти императора… Это сословие самое невежественное, самое ничтожное…»[66]

В своей до сих пор актуальной работе о жизни в России начала XIX века Н. Ф. Дубровин утверждал, что из всех прав и прерогатив, которыми пользуется дворянство, больше всего их привлекает (кроме исключительного права собственности крепостных) свобода от службы. Он выделил три категории дворян во время правления Александра I: «Во-первых, оно состояло из большого числа помещиков, живших в полнейшем невежестве; во-вторых – из людей полувоспитанных, не имевших никакого понятия о России и едва знавших имена губернских городов»; третья часть дворянства состояла из людей хорошо образованных, но они держались особняком, избегая любых контактов с остальным российским обществом. Как отголосок графа Строганова глубоко пессимистический взгляд Дубровина, выраженный почти столетие спустя, приводит его к выводу, что в любом европейском обществе дворянство занимало бы ведущее место и играло бы важную роль. Но, к сожалению, в России дворянство «тунеядствовало, ссорилось между собой, не было подготовлено к серьезным занятиям и к полезной государственной деятельности»[67].

Корректируя эту мрачную оценку, Раев полагает, что после 1801 года общественная жизнь все чаще велась вне публичного пространства и за закрытыми дверями, перемещаясь из «официальной обстановки» в приватные сообщества, такие как литературные салоны «республики ученых», в том числе «Арзамас», и Английские клубы в Санкт-Петербурге и Москве. Они служили местом встречи для людей с более высокими интеллектуальными потребностями, где участники могли обмениваться информацией и делиться идеями о текущих событиях в литературе и искусстве. Масонские ложи также стали скрытыми местами встреч для членов элиты, предоставляя им относительно безопасную среду для оживленных споров, а также критики социального и этического характера режима[68].

Тем не менее некоторые дворяне той эпохи понимали потенциальную важность отношений между дворянством и государством. Например, Д. П. Трощинский, полтавский губернский маршал, министр юстиции с 1814 по 1817 год, утверждал, что только через государственную службу дворянство может надеяться получить должное политическое значение и «гражданское существование». Именно в этом духе дворянин в своих поместьях действовал отчасти как агент правительства, собирая налоги, набирая для армии рекрутов и поддерживая общественный порядок. По словам Н. М. Карамзина, в своем имении дворянин должен быть «генерал-губернатором в миниатюре» и «потомственным начальником полиции»[69]. В конце концов, по мнению Д. П. Трощинского, в России имеются только два класса людей: «управляющие и управляемые, из которых первые могут делать все, а последние ничего». Историк С. А. Корф с энтузиазмом поддержал лаконичное определение Трощинского замечанием: «Нельзя вернее охарактеризовать положение дворянства!»[70] По словам Доминика Ливена, российские элиты представляли собой весьма специфический вариант общеевропейского феномена, поскольку их позиция по отношению к короне была намного слабее, чем в большинстве остальных стран Европы. Ливен заключает, что отсутствие феодальных традиций или, по крайней мере, традиций, сохранившихся до XVIII века, часто (и правильно) упоминается как одна из ключевых слабостей русской аристократии[71].

Как указывалось выше, этика службы оставалась очень важной после перелома 1762 года и до середины XIX века. Состоятельные молодые дворяне обычно несколько лет служили в армии (или, реже, на гражданском поприще), прежде чем уйти в частную жизнь: вступить в брак и управлять имуществом[72]. Как считал ЛеДонн, эта тенденция была усилена политикой Александра I, делавшей доступ к полевым (строевым) офицерским корпусам – в отличие от служб снабжения – исключительной прерогативой тех, кто имеет благородное происхождение: «Дворянин, таким образом, служил преимущественно в армии, где он осуществлял безоговорочную власть над дворянскими подчиненными и солдатами-крестьянами; или он служил в гражданском аппарате, где он обладал аналогичной властью над зависимым населением; или оставался в своем имении, где его власть над крепостными была почти абсолютной»[73].

Правительство создало школы для дворянских детей, чтобы они, в свою очередь, могли служить государству более эффективно, чем их отцы. И это несмотря на прямое указание в Манифесте 1762 года на обязательное образование для дворян, положение, которое так и не было реализовано. Новая мера, принятая в правление Александра I, свидетельствовала о признании серьезной проблемы, связанной с нехваткой достаточно образованных дворян для удовлетворения потребностей государственной службы. Эта представлявшаяся трудноразрешимой проблема в течение нескольких лет вынуждала правительство обращаться к семинариям, откуда оно набирало, как правило, среднего класса, хорошо образованных и трудолюбивых выпускников. Наиболее известным из них был М. М. Сперанский. Эта политика не могла не повлиять на структуру дворянского сословия, вызвав то, что современный комментатор и мемуарист Ф. Ф. Вигель определил как формирование «нового сословия ‹…› – сословия бюрократов», которое «беспрестанно умножаясь, можно сказать, как сеткой покрывает ныне всю Россию»[74].

Как мы уже отмечали, Александр I считал, что личные качества должны определять положение человека в обществе. По его мнению, те, кто был полезен отечеству, были дороже тех, кто бездельничал, и царь считал, что поступление на государственную службу должно было происходить на конкурентной основе. В качестве примера Корф приводит отказ Александра I после 1812 года ставить дворянство над воинством в своем благодарственном манифесте за участие народа в Отечественной войне. Царь настаивал на том, что воинство имеет приоритет, поскольку он по-прежнему не симпатизировал привилегированной и инертной аристократии[75]. Адмирал А. С. Шишков, ответственный за разработку манифеста, оставил интересный рассказ об этом эпизоде. Он вспоминал, что царь, услышав зачитанный ему первый черновик, спросил Шишкова «с некоторой суровостью», почему он поставил дворянство выше воинства. Шишков ответил, что дворянство – это «первое государственное сословие», которое, в конце концов, снабжает войско «из среды себя» офицерским корпусом. Александр прервал Шишкова и сердито приказал ему изменить порядок статей в манифесте. На следующий день Шишков принес Александру исправленный черновик на подпись и снова зачитал ему. Но на этот раз Александр категорически возражал против описания отношений помещиков и крестьян как «на обоюдной пользе основанны[х]», называя это выражение со своим мнением «несогласным и несправедливым». Коротко оборвав Шишкова, царь сердито вычеркнул окончательную фразу под бдительным оком молчаливого великого визиря А. А. Аракчеева. Шишков завершил свой рассказ замечанием, что в отчуждении Александра «от всего русского» виноват «француз Ла Гарп» и другие молодые члены его окружения, «воспитанники французов»[76].

По мнению Корфа, Сперанский правильно определил главные недостатки дворянства: «его косность, невежество и отсутствие стремлений к просвещению». Этот известный государственный деятель заметил: «Я нахожу в России только два сословия: это – рабы верховной власти и рабы землевладельцев». К этому Корф добавил, что дворяне очень опасались потерять свои привилегии и преимущества. Сперанский также правильно признавал, что провинциальное дворянство находилось под контролем губернаторов и поэтому оказалось неспособным вести свои дела хоть сколько-нибудь независимо. Он полагал, что все сводилось к отсутствию адекватного образования. Хотя в начале XIX века просвещенные и либеральные идеи проникли в российское общество обеих столиц, они затронули лишь меньшинство. По мнению Корфа, большая часть знати, особенно в провинции, продолжала коснеть в невежестве[77]. Или, как сказал Вигель в своей типично беспощадной манере: «Кому известна Россия, тот знает, на каком зыбком основании поставлена наша так называемая аристократия»[78]. Однако биограф Вигеля С. Я. Штрайх справедливо отмечает, что тот испытывал «жгучую ненависть к родовитой аристократии». У Вигеля были личные причины постоянно негодовать на богатых и влиятельных дворян и обвинять их – и прежде всего Сперанского – в своих служебных неудачах.

Не только Вигель презирал дворянство. Это мнение разделял и бывший покровитель Вигеля в министерстве иностранных дел Ф. В. Ростопчин, который, как мы увидим, решительно высказал его в своем письме царю[79]. Напротив, Александр Пушкин использовал любую возможность, чтобы гордо заявить о своем статусе потомственного дворянина. Поэтому его не впечатлила знаменитая стихотворная строка поэта-декабриста К. Ф. Рылеева «Я не поэт, а гражданин», но понравилась остроумная пародия П. А. Вяземского: «Я не поэт, а дворянин». А в письме к Рылееву Пушкин писал: «Ты сердишься за то, что я чванюсь 600-летним дворянством (N. B. мое дворянство старее)»[80].

В Санкт-Петербурге дворянское общество разделилось на два класса: высшая аристократия и различные дворяне-бюрократы, которые работали в многочисленных канцеляриях. По мере роста бюрократического класса дворянство теряло интерес к вопросам, относящимся к их поместьям, и вместе с этим терялось значение его эффективного управления. Все больше и больше дворян покидали провинцию, а местные интересы игнорировались или совсем предавались забвению. Однако, вместо того чтобы способствовать прогрессу в столицах, дворяне «околачивались» в министерских канцеляриях. Либо они бесцельно проводили свои дни на утомительных военных парадах, которые были отличительной чертой повседневной жизни в царствование Александра I, унаследованной от строгого режима его отца в Гатчине. Служба в столицах совершенно лишала дворянство энергии, оно все больше сливалось и отождествляло себя с разрастающейся бюрократией. С. А. Корф рассматривает подавляющую косность и пассивность дворянства как качества, обеспечивавшие социальную и политическую стабильность, – качества, ценившиеся Н. М. Карамзиным и другими ведущими консерваторами, но вызывавшие сожаление у М. М. Сперанского и тех, кто стремился к прогрессу России[81]. Современный им британский обозреватель Роберт Пинкертон, живший в Москве в 1810 и 1811 годах на службе Библейского общества, заметил, что

Хотя социальное и профессиональное продвижение на царской службе продолжало оставаться традиционным стремлением русского дворянства, во время правления Александра I такие амбиции увеличивались в контексте быстрого развития нового класса бюрократов, что само по себе являлось прямым следствием созданных царем в начале своего правления министерств. В погоне за чином продвигавшиеся вверх дворяне неизбежно вливались в эту растущую бюрократию. Однако все попытки Александра мобилизовать дворянство, чтобы улучшить управление губерниями и повысить качество их жизни, оказались безуспешными. Как и во времена Екатерины, дворянству это было просто не по плечу, и оно не оправдало надежд монарха.

Тем не менее бюрократия была единственной составляющей дворянства, способной предоставить царю новые формы политических институтов для управления. Однако именно эта бюрократия так легко и полностью поглотила дворянское сословие, что привело к большей централизации государства в ущерб провинциям[83]. Процитируем точку зрения Корфа: «Дворянство как привилегированное сословие было обречено на смерть; стремясь к чину и карьере, оно все больше сливалось и отождествлялось с бюрократией и готовило себе конец, настигший его во второй половине XIX века»[84].

«Русское дворянство самое бедное во всем свете». Так гласит суровое наблюдение в дневниковой записи 1803 года Этьена Дюмона, который родился в Женеве в 1759 году и некоторое время проживал в России[85]. Об огромном неравенстве благосостояния и социального положения представителей знати можно судить по замечанию министра народного просвещения с 1828 по 1833 год князя К. А. Ливена: «Линия дворянского сословия столь необозримое имеет у нас протяжение, что одним концом касается подножия престола, а другим почти в крестьянстве теряется».

Действительно, были случаи, когда дворяне жили на уровне прожиточного минимума почти так же, как и их крепостные. Правительственный отчет за 1843 год показал, что 9287 дворян (в основном в Смоленской, Рязанской, Симбирской, Калужской и Вологодской губерниях) владели небольшими участками земли, они не имели крепостных и вели образ жизни, практически неотличимый от крестьянского[86]. За годы, предшествовавшие манифесту об освобождении крестьян 1861 года, положение мало изменилось. Анализ распределения крепостной собственности в 1858–1859 годах показывает, что 1400 самых богатых землевладельцев империи, составлявших 1,4 % всех владельцев крепостных, имели 3 миллиона крепостных, в то время как 79 000 более бедных владельцев, или 78 % крепостных собственников, владели лишь 2 миллионами крепостных. Эти цифры приводят Ричарда Пайпса к выводу, что «подавляющее большинство русских дворян на протяжении всей истории едва сводили концы с концами»[87].

Однако это не мешало им продолжать пользоваться благородным статусом. Автор недавнего исследования сословий России справедливо замечает, что «сама банальность образа обедневшего русского дворянина показывает, что дворянство не было сословием, которого чуждались, несмотря на значительную экономическую нисходящую мобильность»[88]. Огромные различия в крепостнической собственности среди помещиков в России не были новостью. Данные по Тамбовской губернии конца XVIII века показывают, что четырьмя крупнейшими душевладельцами были Л. А. Нарышкин – 8444 крепостных, Д. Л. Нарышкин – 3750 душ, граф К. Г. Разумовский – 5750 душ и П. П. Баташов – 2905 душ. Для сравнения – среди их соседей числятся четверо с самым скромным числом душ: трое владели двумя крепостными и один помещик владел только одним[89].

Этьен Дюмон предположил, что одна из причин обнищания стольких русских дворян заключалась в том, что они редко брали на себя труд посещать свои поместья и должным образом управлять ими. В противном случае, утверждал он, они вполне могли бы легко увеличить свой доход в пять, даже в десять раз, улучшив тем самым не только свое собственное положение, но и положение своих крепостных. Вместо этого они обычно проводили лето, живя в одной из своих деревень, никогда не покидая ее, чтобы провести надлежащую инвентаризацию остальных своих земельных владений. Если бы иностранцам было разрешено покупать землю в России, «ничего нет легче, как получить из имения восемнадцать процентов на свой капитал». Явный вывод из замечания Дюмона состоит в том, что в целом русские дворяне были слишком безответственны и ленивы, чтобы беспокоиться о решении проблемы, отсюда и беспрецедентная бедность, которую он приписывал им[90]. Его точку зрения дополняет следующее наблюдение Н. И. Тургенева, современного ему летописца России и русских: «Дворянское сословие в России многочисленно. Есть очень богатые, есть очень бедные, живущие на клочке земли с двумя или тремя семьями крепостных, которых они эксплуатируют, как только могут. В некоторых деревнях есть дворяне, которых нельзя отличить от крестьян ни по внешнему виду, ни по образу жизни и занятий, которые, тем не менее, никогда не покидая своих пепелищ, продолжают владеть по праву, принадлежащему исключительно дворянству, несколькими душами себе подобных существ»[91].

Наблюдение Тургенева, в свою очередь, находит подтверждение в дневниковой записи 1805 года купца Ивана Толченова о случайной встрече в Тверской губернии к северу от города Устюжины с некоторыми обедневшими дворянами:

Дэвид Рансел комментирует: «Положение этих дворян весьма контрастировало ‹…› с той жизнью, которой [купец Толченов] наслаждался в своем [родном городе] Дмитрове»[93]. Ко второй половине правления Александра и через несколько лет после драмы 1812 года в сельской дворянской жизни, кажется, мало что изменилось, по крайней мере если судить по яркому описанию случайной встречи с представителями местной знати в Одоевском уезде Тульской губернии из дневниковой записи 1818 года 18-летнего А. А. Тучкова: «На дороге встретили мы одного из здешних помещиков – у него 5 душ, и он шел осматривать труды своих рабов. Нельзя было поверить, чтобы этот человек был помещиком: белье, шлафрок, зеленая фуражка с красным ободочком, белые чулки. Мужичьи сапоги – вот весь его наряд, грудь нараспашку и с палкою, и небритою седою бородой. Хорошо, что извозчик сказал мне, что это барин, а зовут его Афанасий Степанович». Тучков находился в этом районе по служебным делам, составлял топографический и статистический отчет, и эта встреча заставила его заметить: «Что же касается до самих помещиков, то я не знаю, с чем можно их сравнить – вот их образ жизни: встают рано, пойдут осмотреть работу крестьянина, секут, ежели покажется дурною, потом пьют травник и сивуху, не знаю только, в какое время: я видался с иными поутру рано, с другими поздно, с иными в полдень, и везде заставал если не водку (ибо это дорого), то сивуху или травник. Из числа этих праздношатающихся разбойников и пьяниц не исключаются и женщины; без сомнения, последних гораздо меньше».

Затем Тучков перечисляет «имена всех негодяев Одоевского уезда» и по инициалам идентифицирует шестерых мужчин и двух женщин. Его взгляд на продолжающийся социально-экономический ущерб, причиняемый такими представителями знати, ожидаемо пессимистичен, даже для подростка: «Никогда не истребятся злые властелины, ибо их и много, и большая часть в ужаснейшем невежестве: они любят иметь рабов, ибо они сами рабы, но не ищут своей собственной свободы, а довольствуются тем, что могут угнетать других»[94]. Выводы Тучкова были основаны на его наблюдениях за представителями значительной категории мелкопоместных дворян, которым принадлежало менее ста крепостных, а порой (и это было даже типичнее) менее двадцати.

Именно эта группа, как отмечает Жером Блюм в своем классическом исследовании русских помещиков и крестьян, была особенно бедной. Ими велась постоянная борьба за то, чтобы свести концы с концами, так что у них не было ни времени, ни средств, чтобы должным образом поддерживать свой социальный статус, и они едва ли могли позволить себе покинуть свой «мелкопоместный сельский мир», даже когда у них была возможность или стимул сделать это. Блюм приводит в пример отчет, составленный в 1857 году рязанским дворянином, в котором выяснялось, что 1700 дворянских семей, или четверть всех дворянских хозяйств этой губернии, были настолько бедны, что «вместе со своими крестьянами составляют одно семейство, едят за одним столом и живут в одной избе». Блюм полагает, что дворяне в значительной степени сами были ответственны за такое положение дел: «Их упорное поддержание многовекового обычая делить свое недвижимое и личное имущество между наследниками имело неизбежный результат дробления вотчин с каждым последующим поколением». Вторя современной описываемым событиям точке зрения Дюмона, Блюм считал, что их «непредусмотрительность и расточительность» (типичные для катастрофической привычки использовать с трудом полученные ссуды в первую очередь для поддержки предпочитаемого ими роскошного образа жизни) усугублялись их общим отсутствием интереса к способам улучшить свои сельскохозяйственные операции и тем самым добиться более высокой отдачи от своих земельных владений[95].

Однако очевидная причина была в том, что представители дворянского сословия получали свое значение, богатство и социальный статус не только из-за службы, которую они оказали трону (а также из своего предполагаемого более высокого культурного уровня), но и в решающей степени из-за своего положения помещиков, а также и количества крестьян в их владении. Ключевым показателем богатства в дореформенной России было не количество земли в собственности, а количество крепостных. Фактически, с конца XVIII века у большинства дворян было лишь небольшое количество крепостных: свидетельства 1777 года, приведенные одним специалистом, показывают, что 32 % дворянских землевладельцев имели менее десяти крепостных, а еще 30 % владели десятью-тридцатью крепостными. Только 16 % дворян-землевладельцев владели более чем ста крепостными – они составляли среднюю категорию (среднепоместное дворянство), если у них было до пятисот крепостных, или высшую категорию (крупнопоместное), если у них было более пятисот. Большинство, кто владел менее чем ста крепостными, составляли категорию мелких собственников (мелкопоместное).

Эта ситуация продолжалась и в XIX веке, так что к 1858 году 40 % всех землевладельцев владели менее чем двадцатью крепостными. По-настоящему богатыми были лишь сравнительно немногочисленные действительно крупные землевладельцы с более чем шестью тысячами крепостных, а в XVIII и первой половине XIX века их насчитывалось не более ста пятидесяти семей. Исследование Рязанской губернии показывает, что мелкопоместное дворянство в особенности сокращалось с каждым десятилетием: в 1794 году было 7800 мелких поместий, шестьдесят лет спустя – 6300. В 1815 году насчитывалось 6400 мелких дворянских землевладельцев, из них только 5200 осталось к 1857-му[96]. Кроме того, все большее число потомственных дворян вовсе не были владельцами крепостных. Поражает статистика: 77 % российских офицеров, сражавшихся при Бородине в 1812 году, не являлись ни собственниками имений, ни их наследниками[97]. Менее чем через десять лет после окончания правления Александра I данные, относящиеся к 1834 году, показывают, что из 106 000 дворян с менее чем ста душами 17 000 вообще не имели земли[98].

Сведения о финансовых трудностях, с которыми довольно часто сталкивается дворянство, и о том, какой образ жизни, таким образом, был достижим, дают мемуары С. И. Мосолова. Его военная карьера началась рано и многообещающе благодаря связям его отца с генералом П. С. Салтыковым во время правления Павла I. Однако Мосолов оказался среди многих дворян, чье продвижение по службе и сопутствующий статус стали жертвой капризности императора. При вступлении на престол Александра I Мосолов, на тот момент в возрасте 51 года, успешно подал прошение новому царю, предложив свои услуги и потребовав восстановления его соответствующего воинского звания (старшинство). Ему была присуждена пенсия, которой он не просил из гордости, и предоставлено право носить армейскую форму, за что, по словам Мосолова, он позже имел возможность лично поблагодарить царя. Однако стало очевидно, что пенсии было недостаточно, чтобы позволить ему постоянно проживать в Москве, где у него был дом на Малой Дмитровке. Вместо этого Мосолов вынужден был жить в провинциальном городе Бронница, в 25 километрах к востоку от Новгорода. Несмотря на это, его московский дом давал ему скромный доход от аренды за счет размещения военнослужащих. Однако, когда потребовался срочный ремонт, Мосолову не оставалось ничего другого, как затянуть пояс потуже, продать самое ценное имущество, а потом и поднять арендную плату до необходимых ему 900 рублей. Сюда входили его обеденный сервиз, серебряные чашки, столовые приборы, люстры и даже ломберный столик. Затем, когда его дом был отреставрирован, он провел зиму в Москве, а лето в загородных поместьях разных друзей (четырех из которых он называет), пребывая у них от недели до двух с половиной месяцев и напоминая неизменно присутствующего в рассказах и пьесах Антона Чехова и Ивана Тургенева приживальщика[99].

Для дворянства были несомненные выгоды в поддержании традиции служения государству, поскольку это было источником некоторой финансовой безопасности и регулярного дохода. Тем не менее были случаи, когда верные и высокопоставленные слуги короны оказывались в чрезвычайно тяжелой ситуации. Это явление иллюстрирует печальный случай несчастного барона Г. А. Розенкампфа, который когда-то был помощником Н. Н. Новосильцева и, в начале царствования Александра I, был близок к двум другим членам Негласного комитета – графу П. А. Строганову и князю Адаму Чарторыйскому. Попав в немилость во второй половине царствования Александра, Розенкампф умер во время правления Николая I (16 апреля 1831 года) в такой нищете, что у него не было даже 100 рублей, необходимых для его похорон. Деньги были предоставлены министерством народного просвещения. Его вдова, баронесса Розенкампф, продала библиотеку своего покойного мужа и их лучшую мебель, чтобы оплатить обычный после погребения обед духовенству. Затем она перебралась в небольшую квартирку, где, по словам консервативного панславистского историка М. П. Погодина, впоследствии умерла от голода[100].

Эта семейная трагедия, казалось бы, подкрепляет утверждение Н. И. Тургенева о том, что посвятившие себя государственной службе и, следовательно, отказавшиеся от своего собственного дела в основном умирали в бедности, обремененные долгами[101]. Обобщение Тургенева противоречит тому, что на практике было более сложной ситуацией, поскольку многое зависело от размера вотчины: крупные помещики могли совмещать свои служебные роли с управлением своими поместьями благодаря посредничеству управляющих (чья компетентность была, как известно, крайне неоднозначной) и, таким образом, обеспечивать более или менее стабильный доход.

Это хорошо задокументированное состояние хронической задолженности является, возможно, квинтэссенцией финансового положения российского дворянства на протяжении всей его истории, и первая четверть XIX века не была исключением. Даже владельцы наибольшего числа крепостных в самых крупных имениях изо всех сил пытались, но обычно не могли сбалансировать свои бухгалтерские книги и были должны, по словам Джерома Блюма, «фантастические суммы денег». Так, крупнейший помещик из всех, граф Н. П. Шереметев, к 1800 году был должен более 2 миллионов рублей просто потому, что год за годом он тратил намного больше своих доходов[102]. Источником огромного состояния его семьи было приданое из 7000 крепостных к свадьбе в 1743 году его отца графа П. Б. Шереметева с Варварой Алексеевной, дочерью чрезвычайно богатого крепостного владельца А. М. Черкасского. Шереметевы, наряду с другими очень богатыми семьями, такими как Шуваловы, Разумовские и Воронцовы, тратили целые состояния на все мыслимые предметы роскоши, включая гобелены, ковры, фарфор и произведения искусства для украшения своих больших домов, которые часто дарили им или их предкам правящие монархи. Тем не менее страсть к приобретению вещей не была единственной причиной крупномасштабных расходов. Задолженность Н. П. Шереметева усугублялась его альтруистическими актами благотворительности. В 1803 году, например, в ответ на поощрение благотворительности Александром I в первые годы его правления он пожертвовал 2,5 миллиона рублей деньгами и имуществом на добрые дела. Сюда относится, в частности, строительство им больницы возле Сухаревской башни в Москве на земельном участке, который он приобрел специально для этой цели[103]. Кроме того, он был щедрым покровителем искусства, особенно театра.

Финансовое положение сына и наследника графа Д. Н. Шереметева усугубилось, поскольку его расходы на 600 000 рублей превысили его доход в 2,1 миллиона рублей за 1822 год. Неудивительно, что к 1859 году совокупные долги Д. Н. Шереметева составили 6 миллионов рублей. Аналогичную склонность накапливать долги демонстрировал и его современник, князь Н. Б. Юсупов: в 1818 году Юсупов был должен почти 700 тысяч рублей, а к моменту его смерти в 1831 году этот долг почти утроился[104]. Главным фактором в этом феномене разорительного накопления долгов было несомненное принятие задолженности как культурной нормы. Это было бы недопустимо, например, в штатах Северной Америки, если судить, по крайней мере, по наблюдению, сделанному в письме к его матери от 8 февраля 1810 года будущим президентом Джоном Куинси Адамсом, который тогда служил послом США в Санкт-Петербурге: «Тон здешнего общества почти всегда отмечен превышением расходов над доходами. Все государственные служащие живут не по средствам, многие из них печально известны тем, что никогда не платили свои долги, и еще больше тем, что удерживаются на плаву способами, которые в нашей стране считались бы бесчестными, но которые здесь представляются гораздо менее дурными, чем экономия»[105].

Результатом столь печально известной задолженности стало то, что к середине XIX века более половины дворянских поместий были заложены, а их владельцы обременены личными долгами, усугубляемыми грабительскими процентами. Это, в свою очередь, означало, что дворянство в целом оказалось неспособным содержать фабрики, созданные в их поместьях десятилетиями ранее, не говоря уже о привлечении капитала, необходимого для создания новых, и все больше уступало место более обеспеченному классу купцов.

Однако, несмотря на удручающее финансовое положение, дворянство Московской губернии, охваченное волной патриотического рвения, отреагировало на неминуемое вторжение Наполеона летом 1812 года тем, что каким-то образом собрало 3 миллиона рублей и обязалось предоставить по 10 новобранцев на каждые 100 своих крепостных. Исправляя типичное для советской историографии отрицание решающей роли дворян в 1812 году, недавний исследователь русского дворянства в эпоху Александра I утверждает, что «[в] центре событий в эпоху 1812 года, без всякого сомнения, находилось дворянство (во главе с монархом) и оно руководило всеми процессами в стране для обеспечения государственных приоритетов и задач»[106]. При этом московское дворянство было разорено войной. По одной оценке, материальные убытки только Московской губернии составляли 270 миллионов рублей[107].

Таким образом, богатство и бедность были критериями благородного статуса, определяемого в первую очередь чином, землевладением и крепостнической собственностью. Как писал Дэниел Филд о периоде с 1833 по 1857 год, «несчастные, у которых было всего несколько крепостных или не было вовсе, оказались в положении фактически исключенных из дворянского сословия, будь они героями 1812 года или потомками Рюрика»[108]. То же самое относилось и к дворянству Александровской эпохи: реальная цена благородного статуса была так высока, что позволить его себе могли лишь очень немногие.

Исторически сложилось так, что социальный престиж дворянства всегда был функцией его отношений с царем и, в свою очередь, проистекал из его контроля над своими поместьями и закрепленными за ними крестьянами, которые работали и жили на них. Однако, как заметил Раев, как только Петр Великий поставил – а не привлек – дворянство на службу государству, отношения, как следствие, стали принудительными. Это неизбежно пагубно сказалось на развитии индивидуального сознания и чувства собственного достоинства, поскольку судьба и карьера дворянина более, чем когда-либо, стали зависеть от прихотей самодержца или его фаворитов и их прихлебателей. Только вырвавшись из тисков государства, можно было обрести индивидуальное достоинство и развить групповое сознание. И поэтому теперь это было более вероятно благодаря оппозиции правительству[109]. Большинство, однако, были склонны подчиняться, а не противодействовать. Это делает тех, кто принадлежал к «лояльной оппозиции» Александра I, столь исключительными и, следовательно, представляющими значительный исторический интерес. Их история будет раскрыта позже в этом исследовании.

Таким образом, для большей части дворянства Александровской эпохи социальный престиж и карьерные перспективы были прямо пропорциональны индивидуальной близости к царю. Ставя под сомнение это предположение, Миронов напоминает нам, что М. М. Сперанский, как известно, утверждал, что нет никакой разницы «между отношениями крепостных к их помещикам и отношениями дворян-помещиков к самодержавному государю». Эта точка зрения была впоследствии теоретически обоснована историком права В. И. Сергеевичем, который утверждал, что «патримониально-патриархальный характер самодержавия» не исчерпал себя даже во второй половине XIX века. Однако Миронов оспаривает оба этих мнения, утверждая, что, напротив, дворянство в начале XIX века было как юридически, так и практически освобождено от государственной зависимости и пользовалось всем набором тех личных прав, которые определяют свободного человека. Он признает, что русский дворянин не имел политических прав в современном понимании этого слова, а русская государственность еще при Петре I утратила свой патриархальный характер[110].

Даже если согласиться с общим посылом Миронова, тем не менее трудно отрицать центральную роль царя в жизни, судьбе и карьере отдельных дворян на протяжении значительной части XIX века и, конечно, в период правления Александра I и Николая I. По мнению другого русского историка, С. А. Экштута, начиная с XVIII века существенной чертой русской дворянской культуры была зависимость успеха от близости к царю, несмотря на то что дворянин мог получить богатое наследство, заключить выгодный брак или выиграть значительное состояние в карты. Продвижение по службе часто отмечалось головокружительно быстрым подъемом в чинах. Они были взаимосвязаны: высокое звание открывало доступ к царю, а близость к монарху способствовала быстрому карьерному росту[111]. На практике успешная карьера просто не могла быть сделана без доброй воли царя, который мог, конечно же, так же быстро карьеру оборвать[112].

В определенной степени это изменилось после Отечественной войны, как и многое другое в России. В частности, 1812 год внес существенные изменения в систему ценностей дворянского общества. Экштут, например, утверждает, что с этого момента служба царю больше не была тождественна службе стране, хотя они и не исключали друг друга. Успех в жизни уже не зависел, как прежде, полностью от благосклонности царя и близости к нему. Настоящий успех теперь зависел от репутации среди дворян. Теперь можно было достичь высокого статуса и сделать значительный вклад в дело отечества независимо от официального признания и наград, потому что война породила множество героев, которые обязаны своим положением своим собственным усилиям, а не влиятельным покровителям и благосклонности царя[113].

Хотя в этом анализе действительно может быть доля правды, тем не менее посленаполеоновское российское дворянское общество изобилует ситуациями, когда вмешательство царя в отдельных случаях оказывалось решающим. В 1825 году Александр I отказал историку С. Н. Глинке в какой-либо награде за его выдающуюся «Русскую историю» и, что еще хуже, отказал ему в пенсии на том основании, что автор «не служит и нигде не служил». Все попытки Н. М. Карамзина и других отменить решение царя привели лишь к его назначению в Московский цензурный комитет. Здесь Глинке пришлось пережить ряд дальнейших неудач, в том числе арест за слишком либеральный подход к своей новой роли[114]. Точно так же производство офицера в следующий чин могло быть приостановлено просто потому, что царю не хотелось его санкционировать. Возьмем лишь один пример: Александр I приказал «вычеркнуть» имя П. И. Пестеля из уже подготовленного приказа о производстве Пестеля в полковники, поскольку решил повременить с назначением его командиром полка. Только в конце 1821 года после ряда унизительных отказов царь произвел Пестеля в чин полковника и дал ему командование полком[115].

Утверждение социального статуса – тема, общая для многих мемуаров, написанных дворянами в правление Александра I (или вскоре после него). Например, Минц цитирует воспоминания поэта И. И. Дмитриева, который с 1810 по 1814 год занимал пост министра юстиции. Чтобы продемонстрировать, что его отец, живший в провинции между Казанью и Симбирском, был образованным человеком, Дмитриев писал, что его постоянными товарищами были «три коротких приятеля, умные, образованные и недавно покинувшие столицу»[116]. Точно так же избрание М. П. Леонтьева на должность полицейского инспектора (исправника) в 1815 году ввело его в круг избранных: «Должность моя сблизила меня со всеми дворянами нашего уезда, которые почти все были люди просвещенного ума, люди, что называется, большого света и лучшего тона»[117]. Следовательно, социальная значимость индивида, очевидно, определялась его близостью к «обществу», силой его связей и уважением, которое он заслужил в определенном кругу. Так, например, барон Розенкампф «настолько устроился», что «мог принимать у себя графа Строганова, Новосильцева и Чарторыйского», которые все входили в Негласный комитет Александра I в начале его правления в 1801 году. Розенкампф находил это своей личной заслугой, достойной упоминания в мемуарах[118].

Все это, в свою очередь, указывает на чувство исключительности особого положения человека в обществе. Напротив, мемуарная литература этого периода дает лишь скудные ссылки на роли отдельных лиц как представителей знати. Это может лишь свидетельствовать о том, что их авторы мало думали о социальной роли дворянства в целом. По мнению Минц, в сохранении престижа государственной службы было важно то, что она давала отдельным дворянам иллюзию доступа к политической власти[119]. Причем речь идет именно об иллюзии, учитывая политический контекст абсолютной автократии, которая по определению подавляла любое потенциальное влияние на политику правительства снизу. «Лишь узкий круг членов императорского дома, высшей бюрократии и верхушки дворянства мог оказать то или иное влияние на царя»[120].

Роль дворянства в правящем классе России исследуется в последующих главах, но здесь стоит упомянуть попытку ЛеДонна количественно оценить «номенклатуру» конца XVIII века. Он предполагает, что правящая элита состояла из 15 или 20 человек, к которым можно добавить более многочисленную группу чиновников 1–3-го классов, насчитывавшую от 200 до 250 человек. К этой элитной группе можно добавить более крупных землевладельцев, владевших более чем ста крепостными входивших в правящую элиту в более широком смысле. В 1770-х годах она представляла собой политическую формацию из примерно 8500 дворян, или около 16 % от 54 000 дворян-мужчин[121]. Даже если точность этой реконструкции является лишь приблизительной, особенно в отношении начала XIX века, она дает хорошее представление об узости вершины той власти, на которую дворяне имели хоть какой-то шанс подняться.

В любом случае нет никаких сомнений в том, что до 1812 года и, возможно, особенно впоследствии престиж дворянства как индивидуально, так и коллективно определялся преимущественно военной службой. В своем манифесте от 30 августа 1814 года, награждавшем дворян медалью в дополнение к бронзовой медали на Владимирской ленте, пожалованной в 1812 году, Александр I охарактеризовал «свое дворянство» как «верную и крепкую ограду престола», «ум и душу народа, издревле благочестивое, издревле храброе», «ныне изъявившее беспримерную ревность щедрым пожертвованием не токмо имуществ, но и самой крови и жизни своей»[122].

Вот почему, как утверждал Ричард Уортман, к концу правления Александра именно военный парад стал «первостепенной по своей значимости демонстрацией императорского правления»[123]. Однако дело было не только в этом. Как и во времена правления императора Павла, когда парад был частью непрекращающегося поиска точности и совершенства в полковой муштре и непроизвольного подчинения командам, он служил одновременно демонстрацией взаимозависимости царя и дворянства и напоминанием о ней. По воскресеньям проходил так называемый «Кайзер-парад» (Keizer-parad), который не отменяли даже при минусовых температурах и в самую суровую погоду. Эти «шоу» обычно посещались всем дипломатическим корпусом и имели целью произвести впечатление на послов, присоединившихся к свите императора[124]. Пресловутая «парадомания» Александра I эффективно символизировала потенциальную, если не фактическую односторонность этой взаимозависимости: властный и навязчивый контроль самодержавия, с одной стороны, и ущербный престиж покорного дворянства – с другой.

В этой главе исследуются попытки просвещения русского дворянства во время правления Александра I, вовлеченные в образование институты, достигнутые стандарты и возникшая социальная мобильность. На протяжении всего своего правления царь постоянно жаловался на нехватку достаточно квалифицированных и обученных молодых дворян для укомплектования его администрации и быстро растущей бюрократии. В то же время реформа образования была одним из главных приоритетов в первые годы его правления. С сентября 1802 года по всей Российской империи была создана сеть школ и университетов под эгидой нового министерства народного просвещения, созданного специально для этой цели. Первое в своем роде в Европе, оно поставило беспрецедентные цели и добилось заметных успехов под руководством П. В. Завадовского и М. Н. Муравьева[125].

Как же тогда мы можем объяснить конечную неудачу в обеспечении достаточного количества людей с подходящей квалификацией при наличии четко сформулированной стратегической цели повышения уровня образования, особенно в отношении дворянства? Частично ответ на этот вопрос заключается в явно сохраняющемся подозрении, как в правительственных кругах, так и, шире, среди дворян, о потенциально вредном политическом и идеологическом воздействии, которое может иметь хорошо образованное, независимое и критически мыслящее молодое дворянское поколение на дальнейшую стабильность российского общества в неопределенную эпоху наполеоновских войн. На правительственном уровне это отразилось в противоречивом и нерешительном сочетании реформ и реакции в сфере образования, а также в явной амбивалентности и пассивности знати по отношению к ней, что приводило в отчаяние самого Александра I.

Мы обращаемся к рассмотрению именно первых лет воспитания и обучения дворянских детей. Обычно это происходило дома и, следовательно, в основном в провинциальных поместьях их родителей. Мы также рассмотрим трудности, вызванные необходимостью не только говорить на своем родном языке, но и с раннего возраста дополнительно овладеть хотя бы еще одним современным иностранным языком. Это почти всегда был французский – язык, который для русского дворянства того времени был и знаком социальной респектабельности, и жизненно важным средством общения, который обычно предпочитался русскому языку.

Генерал Ф. Я. Миркович (1789–1866), ветеран 1812 года, мемуарист и историк того времени, предлагает резкий контраст в культурном уровне русского дворянства конца XVIII и начала XIX века. Он писал, что при Екатерине Великой

Время уже давно пришло. Даже в начале XIX века в России все еще не было общей системы среднего образования, которая бы охватывала всех молодых дворян. Немецкий историк России Теодор Шиман в своей книге о царствовании Александра I ссылался на «сочетание высокой культуры (Überbildung) и варварства как на отличительный признак дворянства вплоть до конца XVIII и даже начала XIX века»[127].

Однако, несмотря на такие негативные оценки, на протяжении XVIII века неоднократно предпринимались правительственные инициативы, направленные на обеспечение возможностей получения образования для всех россиян и, в частности, для знати. Одним из наиболее важных из них был Устав народным училищам 1786 года Екатерины Великой о народном образовании, в котором содержалось амбициозное положение о создании сети светских городских начальных и средних школ совместного обучения по всей стране. Теоретически они были бесплатны и открыты для детей всех свободных классов. Одним из наиболее продвинутых для того времени пунктов был полный запрет на любые телесные наказания[128]. Однако долгосрочный успех этого закона и других образовательных реформ, проведенных примерно в то же время, был сведен на нет отсутствием адекватного финансирования, нехваткой подготовленных учителей и нежеланием многих дворян отправлять своих детей в народные школы, где им пришлось бы смешаться с низшими классами. Вместо этого явно отдавалось предпочтение домашнему обучению, которое продолжалось большую часть XIX века.

Летописец русской жизни времен Александра I Н. Ф. Дубровин называет продолжающуюся недостаточность учебных заведений в России причиной того, что большая часть дворянства, или, как он их называет, «маминькиных сынков», ничему не учились и оставались крайне неграмотными. Большинство дворянских детей получали домашнее образование, и, хотя его качество сильно варьировало, в целом оно было неудовлетворительным. Во многом это было связано с широко распространенной практикой использования гувернеров, особенно франкоязычных, прибывших из Европы. Дубровин особенно решительно высказывался по этому вопросу, утверждая, что французские наставники, нанятые дворянством для обучения своих детей дома, плохо подходят для этой роли и оказывают негативное влияние не только на своих подопечных, но и на российское общество в целом. Тем не менее, несмотря на это, знать стала подражать и их языку, и культуре. Уверенные в хорошей жизни в России, французы приезжали во все большем количестве и внедрялись в дома и жизнь принимающих семей, внушая детям «равнодушие ко всему русскому»[129].

Среди источников Дубровина была всеподданнейшая записка тайного советника А. И. Арсеньева Николаю I от 2 апреля 1826 года, в которой он пытался проследить истоки заговора декабристов. Среди ключевых факторов, обозначенных Арсеньевым, было пагубное влияние на русскую семейную жизнь этих французских незваных гостей, которые «принимались в дворянские дома», причем «мусью, стараясь понравиться матушке и соделаться подмогою мужа в сладостных любовных утехах хозяйки, а мадамы – подмастерьями жен хозяйских в том же искусстве». Таким образом, они «знают все домашние тайны», «делаются повелителями в доме и тиранами детей». Они, сами не зная русских традиций и обычаев, «выхваляют свои, втверживают оные в воспитанника, который ему верит и начинает с презрением смотреть на русское». В качестве учителей они походили на немецкого персонажа Вральмана из пьесы Дениса Фонвизина «Недоросль» (впервые исполнена в 1782 году), который позволяет своему подопечному Митрофану вести себя так, как ему заблагорассудится, и получает за это щедрые выплаты. Хотя сами они едва ли были грамотными и почти не знали русского, но пытались учить детей их родному языку. Тем не менее, что примечательно, спустя несколько лет родители, казалось, были удивлены, когда поняли, что их дети практически ничему не научились[130]. В этой связи Шиман иронично заметил, что «мы узнаем самые невероятные факты» о коренных франкоговорящих эмигрантах, которые раньше были слугами, ремесленниками, садовниками и коммивояжерами, но вдруг внезапно провозгласили себя учителями и воспитателями![131]

Адмирал Н. С. Мордвинов был одним из тех придворных, которые категорически возражали против использования иностранцев в качестве воспитателей для детей российского дворянства, считая их негативной, развращающей силой. Он утверждал, что эту практику следует полностью запретить, поскольку не понимал, как «даже достойнейший чужестранец» может привить своим молодым подопечным настоящую любовь к своей стране и родному языку[132]. Принимая во внимание низкое качество предлагаемых ими услуг, Дюмон был удивлен высокими гонорарами домашних репетиторов – от 2 до 5 рублей за урок[133].

Со своей стороны, комментирует Дубровин, родители были довольны тем, что платили иностранцам за воспитание своих детей, поскольку теперь могли продолжать вести распущенный образ жизни – «засыпали на рассвете, подымались в полдни и редко видели своих детей». Источники Дубровина предполагают, что молодые люди научились настолько малому, что многих отправляли в школы-интернаты, где другие иностранные учителя причиняли даже больший вред, чем домашние наставники.

Положение усугублялось пренебрежением русского дворянства к педагогам вообще и к русским учителям в частности. Поэтому они неохотно отправляли своих детей в гимназии, тем более что последние были открыты для всех социальных слоев: дворяне находили саму мысль о том, что их дети сидят рядом с «детьми чиновников, разночинцами и людьми всякого состояния», совершенно невыносимой[134]. М. Л. Назимов вспоминал, как в своей местной средней школе в Нижнем Новгороде смешивался с «дворовыми людьми городской аристократии и мещан». «Ввиду этой смеси сословий, зажиточные дворянские фамилии не отдавали своих детей в гимназии, чтобы не смешивать их с грязным людом и не привить к ним в подобном обществе дурных наклонностей и привычек». Вот почему, заключает он, дворяне предпочитали, чтобы их дети обучались дома[135].

Родители часто не понимали потенциальной пользы для своих сыновей и дочерей от формального изучения академических предметов, которые, казалось, так мало имели практического применения в их повседневной жизни, особенно с учетом военной карьеры. Военная служба была в конечном счете, как правило, наиболее предпочтительной перспективой с точки зрения как самих родителей, так и их сыновей. О таком отношении к образованию свидетельствуют слова о том, что оно «было скорее роскошью, чем необходимостью», которые приписывал своему отцу Н. В. Басаргин (дворянин из Владимирской губернии, ученик корпуса колонновожатых в 1817 году). Это замечание довольно полно отражало мировоззрение помещиков поколения его отца[136]. Например, московский дворянин и владелец тысячи крепостных, генерал-майор А. А. Тучков имел очень четкие представления о том, что должны изучать его сыновья в качестве будущих армейских офицеров: физику и химию он находил полезными, но словесность (и поэзию в частности) он полагал совершенно «пустым делом», как и музыку, а латынь считал необходимой только для священников и врачей. Наконец, «теология и философия казались ему совсем неприличными науками для военного человека»[137]. Как справедливо отмечал тогда С. С. Уваров, дворянство все еще относится к образованию с недоверием[138].

Сергей Мироненко обнаружил, что подавляющее большинство (81,8 %) членов Государственного совета в 1825 году получили домашнее образование, только А. А. Аракчеев и И. И. Дибич имели специальное военное образование (кадетские корпуса), а М. М. Сперанский был выпускником Александро-Невской главной духовной семинарии в Санкт-Петербурге[139]. Таким образом, домашнее образование было нормой для дворянских детей и обычно продолжалось до 15-летнего возраста, после чего принималось решение о дальнейшем обучении, которое, возможно, могло включать несколько лет, проведенных за границей в Западной Европе. Но это не означало конец зависимости молодых людей от родителей, которая, как правило, сохранялась даже после их вступления в брак. Мемуарная литература того периода свидетельствует о том, что важные решения принимались только с учетом мнения родителей, которые ожидали и обычно получали от своих потомков безусловную любовь, преданность и послушание.

Эта культурная особенность объясняется прежде всего тем, что до смерти родителей сыновья обычно оставались их иждивенцами (если только они не получили существенное приданое от семьи невесты)[140]. Например, Э. И. Топчиев в своих воспоминаниях отмечал, что после своего производства в офицеры по выходе из дворянского корпуса в 1819 году он не мог прожить на годовую зарплату прапорщика в 450 рублей и нуждался в помощи родителей, чтобы купить многочисленные и дорогие части своей новой формы[141]. Однако родительская помощь была ресурсом, доступным далеко не всем молодым офицерам: П. А. Тучков, выходец из старинного московского дворянского рода, многие представители которого отличились на военной службе, впоследствии сенатор и член Совета Николая I, описывает, как после 1812 года для его отца настали тяжелые времена и, разбитый долгами, он был вынужден продать свои дома и подмосковную картинную галерею, а также свое солидное имение в Тульской губернии. Это означало, что, в отличие от Топчиева, молодой Тучков должен был научиться жить по своим скромным средствам, и, действительно, были времена, когда он «ограничивался одним своим жалованьем по службе»[142].

Как правило, домашнее обучение было сосредоточено на русской грамматике, математике, одном или двух иностранных языках и самом общем изучении литературы, истории и географии. Это давало образование, намного уступающее более систематизированной программе гимназии[143]. У Александра Пушкина было очень определенное представление о его недостаточности: «В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное: ребенок окружен одними холопями, видит одни гнусные примеры, своевольничает, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести». Эту точку зрения разделяет Дюмон, чья запись в дневнике 1803 года зафиксировала, что «дети, воспитываясь в деревнях, приучаются к грубым нравам и воспитываются крепостными; их то бьют, то балуют, не имея к тому и другому ни повода, ни основания»[144].

Пушкин считал ошибкой не давать знаний молодым дворянам о природе российского самодержавия и альтернативных политических системах, принятых в других странах, или о революционных идеях и республиканизме, которые, по его мнению, лучше подготовят их для их будущей карьеры на государственной службе[145]. Это, безусловно, справедливый комментарий: если бы поколение декабристов было лучше осведомлено о Французской революции, ее терроре и ее последствиях, сами декабристы хорошо задумались бы о целесообразности попытки ввергнуть Россию в аналогичную катастрофу вместо того, чтобы мирно продвигать те социальные и политические реформы, поддержка которых нарастала в посленаполеоновские годы правления Александра I, времена так называемой аракчеевщины.

Тем не менее только у детей из благородных и зажиточных семей был шанс получить всестороннее базовое домашнее образование, и только в том случае, если их родители позаботились об этом. Как и в наши дни, роль родителей в определении курса обучения своих детей была решающей. Как выразился П. М. Майков, цитируя Н. С. Мордвинова в своей статье 1905 года об адмиральском архиве, именно попечения родителей об образовании своих детей и, прежде всего, их собственный пример закладывали основы любых положительных качеств в жизни: «дом родительский есть начальное училище», особенно для дочерей в семье, у которых было меньше шансов получить формальное образование в дальнейшем. Но даже в этом случае, утверждал Мордвинов, родители были вправе ожидать поддержки от «правительства самовластного, в котором воля государя и его пример имеют необыкновенную силу, [и которое] не лишено способов вспомоществовать и домашнему воспитанию своего народа»[146]. В семье Пестелей, например, родители, очевидно, воспринимали «воспитание детей как священный долг в прямом смысле этого слова»; более того, они считали своим безусловным долгом перед государством следить за тем, чтобы их дети были надлежащим образом образованы[147]. Однако, по мнению С. А. Корфа, такие родители были исключением: если кто-то и был виноват в том, что молодое поколение дворян было плохо подготовлено к вызовам современной эпохи, так это их родители, «воспитывавшие своих детей в праздности и специально культивировавшие в них убеждение, что работа не дворянских рук дело»[148].

Немногие дворянские мемуаристы этого периода в деталях описывали свое домашнее образование, но есть одно или два исключения. В своих воспоминаниях С. А. Тучков подробно освещает эту сторону жизни дворянской усадьбы. Он описывает, как его «учили читать по старинному букварю и катехизису, без всяких правил», и именно так большинство дворян средней руки начали свое образование. У него было два учителя, дьячок и солдат, ни один из которых не знал, как сделать свои уроки полезными или интересными. Точно так же П. А. Вяземский жаловался на качество своих наставников, которые были иностранцами, а также на полное отсутствие учителей — носителей русского языка. Сергею Тучкову, однако, повезло больше других: ему преподавал немецкий лютеранский пастор, хотя его учитель русского языка «ни малейшего понятия не имел ни о грамматике, ни о правописании»[149].

Воспоминания М. А. Дмитриева, воспитанника Благородного пансиона при Московском университете, дают интересную картину культурного уровня провинциального дворянства его детства в первое десятилетие XIX века. Дома его не учили русской грамматике, потому что некому было учить ее: «Никто не знал даже правописания». Что касается религиозного обучения, изучение катехизиса было сочтено ненужным. В деревне было два священника, но оба они были неграмотны и совершенно не имели представления о церковных догматах. С другой стороны, у деда Дмитриева была большая библиотека, включающая произведения по истории, путешествиям, романы и сочинения русских писателей, но не было ни одной книги по религии или духовным вопросам. Получить Библию было невозможно, и Дмитриеву довелось увидеть экземпляр только тогда, когда она была опубликована Русским библейским обществом, основанным А. Н. Голицыным в 1812 году и к которому в феврале следующего года присоединился царь Александр I. Тогда дед Дмитриева приобрел Библию для своей библиотеки, но так и не прочел ее, а Псалтирь считал «только годным читаться по умершим». В то же время в его библиотеке все же было трехтомное собрание сочинений Вольтера, а также русский перевод его рассказов. Дмитриев завершает свой рассказ о домашнем воспитании на иронической ноте: «Чего было ожидать от такого воспитания?»[150]

Были и другие родители, которые мудро выбрали более плодотворные образовательные пути для своих сыновей и дочерей, способствовавшие повышению их социального статуса. Так, например, М. С. Воронцов (р. 1782), отец которого был послом России при Сент-Джеймсском дворе, провел детство и раннюю юность в Лондоне, где получил прекрасное образование. Будущий генерал и начальник штаба 2‐й армии И. В. Сабанеев (р. 1772) поступил в Московский университет, который окончил в 1791 году. «Даровитый от природы, Иван Васильевич получил в университете солидное образование, много способствовавшее его служебным успехам впоследствии и дальнейшее развитие которого создало ему репутацию образованного и сведущего человека»[151]. Четыре сына влиятельного литературного деятеля и выдающегося масона И. П. Тургенева, который сам окончил Московский университет, получили образование сначала дома, а затем в Благородном пансионе при Московском университете. Старший из них, декабрист и политэконом Николай Иванович (р. 1789), поступил в университет, директором которого с 1796 года был его отец. В доме Тургеневых часто шли оживленные дискуссии по актуальным вопросам политики, этики и литературы. Социальное положение давало им доступ в гостиные аристократической элиты, в том числе в салон царской любовницы М. А. Нарышкиной. Домашняя библиотека Тургеневых в начале XIX века считалась одной из лучших частных коллекций России.

Николай и его брат Александр, а также несколько их однокурсников по Московскому университету были отправлены отцом в Геттингенский университет, где с 1808 по 1811 год завершили свое формальное образование. Университет в «туманной Германии», из которого примерно в то же время пушкинский Владимир Ленский, обреченный герой его романа в стихах «Евгений Онегин», принес «учености плоды» и «душу прямо геттингенскую», стал причиной пожизненного интереса братьев Тургеневых к литературе и философии, а благодаря лекциям профессора Августа Людвига фон Шлёцера и к русской истории. Несмотря на тоску по родине, с которой они неожиданно столкнулись, будучи подростками, мальчики продолжили учебу за границей с похвальной серьезностью. Николай особенно заинтересовался экономикой благодаря чтению Адама Смита и считал, что уехал из Геттингена с головой, которая была «не так пуста, как прежде». За несколько лет до этого П. И. Пестель и его младший брат Владимир были отправлены к бабушке в Дрезден, где они провели четыре года (1805–1809) под руководством местного учителя, только затем чтобы Пестель жаловался после возвращения в Санкт-Петербург о бесполезности того, чему их там учили, и о нехватке полезных занятий[152].

В общей сложности около трехсот студентов из России посещали курсы в Геттингене во время правления Александра I[153]. Однако в соответствии с растущей настороженностью правительства в отношении пагубного иностранного влияния примерно с 1818 года Комитет министров 20 апреля 1820 года предложил отозвать всех русских студентов из немецких университетов, хотя изначально не смог добиться одобрения царя на этот шаг.

Не только российское правительство беспокоилось о подрывном влиянии ведущих университетов Германии. Распространение конституционалистского рвения по всей Западной Европе привело к вспышкам революций в Испании в январе 1820 года, а затем в Неаполе в июле и в Португалии в августе. Соответственно, в ноябре 1820 года правители Австрии и Пруссии (но не Великобритании и Франции) присоединились к Александру I в подписании Троппауского протокола (от названия города Троппау — ныне Опава в Чешской Республике), ставшего плодом конгресса великих держав, проходившего с октября по декабрь того же года в Австрийской Силезии. Протокол утверждал право союзных держав вмешиваться в политический конфликт в любом государстве для подавления революции, тем самым защищая его правителя от любой угрозы «незаконной» смены правительства. Готовность Александра I подписать протокол была значительно подкреплена, когда он получил известие из Санкт-Петербурга о восстании Семеновского полка во время его отсутствия в Троппау в октябре. Конгресс в Троппау был возобновлен в Лайбахе (ныне столица Словении Любляна) в январе 1821 года, а затем в Вероне с сентября по декабрь 1822 года, где была срочно дана оценка продолжающейся революционной угрозе установившемуся порядку в Европе. Тем не менее только в феврале 1823 года, в связи с ухудшением политического климата, русским студентам был запрещен доступ в четыре немецких университета, считающиеся самыми подрывными[154].

В любом случае относительно немного российских студентов получили какое-либо образование в западных университетах. Фактически, существовали значительные различия в образовательных преимуществах и, как следствие, возможностях карьерного роста, открывавшихся перед дворянскими детьми. Так, граф А. А. Закревский, как мы узнаем от его современников, один из самых выдающихся генералов Александра I, который в 1823 году был назначен генерал-губернатором Финляндии, «отличался большим умом и твердым характером», но почти не получил никакого образования дома или в другом месте и поэтому «весьма плохо знал русскую грамматику». Он, видимо, писал не лучше, чем второкурсник гимназии. «Не знавши или, по крайней мере, плохо знавши русскую грамоту и ни одного иностранного языка, Закревский мог быть министром, дежурным генералом и генерал-губернатором Финляндии!», — заметил один из его изумленных современников[155].

Касаясь вопроса морального облика дворянской молодежи, генерал-майор С. Г. Волконский (р. 1788), член Южного общества декабристов, впоследствии приговоренный к двадцати годам каторжных работ в Сибири, отметил, что по его опыту молодые знатные офицеры редко были религиозными людьми, а многие даже были открытые безбожники. Однако, несмотря на распутный образ жизни, они, по крайней мере, сформировали крепкие дружеские отношения, которые связывали их как со своими полками, так и друг с другом. Дубровин отмечает, что «многие офицеры гордились тем, что, кроме полковых приказов, ничего не читали»[156]. Это печальное хвастовство находит отклик в позиции Н. И. Тургенева о том, что «военная служба в России не требует больших познаний». Он находил, что в армии «[о] продолжении и усовершенствовании образования молодых людей не заботятся совершенно; их спешат поскорее устроить на военную службу, где они в конце концов забывают и то немногое, что успели узнать». В этом причина, заключает Тургенев, «умственного оскудения и невежества дворянства, которые не исчезнут, пока везде будет царить военный дух»[157].

Весьма отличный взгляд на образование кадетов высказывает британский историк Джон Кип, который, напротив, придает этому образованию большое значение. Он считает, что «обучение этих офицеров, вероятно, не способствовало интеллектуальной глубине знаний (или их передаче), имеющих непосредственное профессиональное значение; однако оно действительно заставило их задавать вопросы и обсуждать современные проблемы в допустимых пределах и способствовало развитию у них чувства собственного достоинства. Школы создали не что иное, как новый класс: военную интеллигенцию»[158].

Даже допуская некоторое преувеличение со стороны Кипа и несмотря на сомнения Дубровина и Тургенева, военная служба, без сомнения, была ключом к повышению социального статуса. Как отмечал Экштут, многочисленные войны, которые вела Россия в то время, и особенно в 1812 году, резко ускорили процесс восходящей социальной мобильности, позволив быстро подниматься по служебной лестнице. Он цитирует строки поэта-партизана Дениса Давыдова (друга Пушкина и двоюродного брата декабриста В. Л. Давыдова): «Блаженная была эпоха для храбрости! Широкое было поприще для надежд честолюбия!» Это подтверждается относительно молодым возрастом, в котором можно было получить высшее звание. Например, декабристы А. Ф. фон дер Бриген, П. И. Пестель и П. А. Катенин стали полковниками в 28 лет, А. З. Муравьев и И. Г. Бурцов — в 27, М. М. Нарышкин — в 26, а А. Н. Муравьев — всего в 23 года. Военная служба в первой четверти XIX века была важнейшим каналом социальной мобильности, с которым гражданская служба и близко не могла конкурировать[159].

Выпускник Благородного пансиона при Московском университете В. И. Сафонович в подробном отчете об учебе своего отца отмечал, что дворяне во второй половине XVIII века «неохотно поступали на гражданскую службу, что считалось недостойным их сословия»[160]. Заметным исключением из этого утверждения были братья Тургеневы, принадлежавшие к той группе влиятельных молодых дворян, которые сделали свою карьеру на государственной службе. Их интеллект, уровень образования и связи в обществе обеспечили им быстрое продвижение по государственной службе, так что протеже А. Н. Голицына А. И. Тургенев уже в 30 лет был действительным статским советником и директором департамента. Точно так же его братья Николай и Сергей быстро заняли значительные руководящие должности, что также привело их к тесному контакту с правящими кругами России. Николай, по словам М. А. Корфа, «нося скромное звание помощника статс-секретаря в департаменте государственной экономии, играл довольно значащую роль по связям и влиянию на дела своего департамента, издал очень примечательный для той эпохи „Опыт теории налогов“».[161]

Тем не менее, хотя существовала система службы, окончательный контроль над ней и карьерой отдельных дворян, несомненно, оставался за царем. В литературе есть множество примеров того, насколько социальная мобильность и карьерный рост зависели от его воли. Один из них, случай генерал-майора А. А. Писарева, хорошо иллюстрирует это обстоятельство. 13 марта 1825 года Писарев обратился к генерал-адъютанту барону И. И. Дибичу с просьбой поддержать его прошение о назначении в попечители Московского университета «если возможно с военным чином и мундиром, по примеру кадетских корпусов; если же сего не возможно, то с переименованием в тайные советники» в знак признания его 35-летней военной карьеры. Дибич должным образом проконсультировался с Александром I, а затем ответил Писареву, вежливо передав, что царь категорически отверг его просьбу. «Его Величество находит в сем письме неприличным», что такое предложение исходит от частного лица, да еще от самого просителя, «ибо награждение чинами принадлежит только Высочайшей власти»[162]. С другой стороны, Александр I был рад услужить своему старому другу Р. А. Кошелеву, предоставив его племяннику А. И. Кошелеву по окончании Московского университета в 1824 году должность в Московском архиве иностранных дел, что «произвело сильное впечатление на начальника архива А. Ф. Малиновского». Даже бенефициар этого монаршего ходатайства описал это как «необыкновенное определение на службу»[163].

Однако в основном дворяне начинали служить кадетами, унтер-офицерами или юнкерами, а через несколько лет получали звание офицера. Российский офицерский корпус в конце концов состоял почти исключительно из дворян благодаря сословным ограничениям, наложенным на доступ к нему с 1796 года соответственно императорами Павлом I и Александром I. Причем последний требовал, чтобы недворяне служили унтер-офицерами по крайней мере двенадцать лет до произведения в офицеры[164]. Уже в первые месяцы своего правления Александр I обратил внимание на то, что полки его армии были полны унтер-офицеров, набранных из дворянства, которые были совершенно неграмотными, поэтому он «повелел принимать безграмотных не иначе как рядовыми»[165].

Миронов выделяет «довольно интенсивную внутрисословную мобильность» в среде дворянства в XVIII и первой половине XIX века. Он указывает, что потомственное дворянство «приобреталось путем получения первого офицерского чина в армии и сравнительно невысокого чина 8‐го класса на гражданской службе. Кроме того, награждение любым орденом на государственной службе открывало чиновникам с 14‐го по 9‐й ранг широкие возможности стать сначала личными, а затем и потомственными дворянами, поскольку потомственное дворянство приобреталось почти автоматически после 20–30 лет усердной службы. Для чиновников-дворян в средних чинах и для дворян-офицеров имелась реальная возможность заслужить высшие чины или ордена высших степеней и переместиться в высший слой дворянства»[166].

Тем не менее эффективная социальная мобильность посредством получения дворянского статуса оставалась сложной задачей для тех, кто изначально не принадлежал благородному сословию. C периода правления Александра I достижение подобной цели облегчалось именно благодаря развитию системы учебных заведений, которая впоследствии будет все более способствовать продвижению по службе и приобретению сопутствующих привилегий дворянского статуса. Отсюда и попытка Сперанского связать карьерный рост с успешной сдачей экзамена на государственную службу, которую мы обсудим в следующей главе, хотя реализация предложенной Сперанским схемы оставалась фрагментарной и непоследовательной вплоть до 1870‐х годов[167].

Отличительной чертой образованных русских в эпоху Наполеона было свободное владение французским языком. Во Франции, как следует из замечания рассказчика недавнего романа, об этом все еще помнят: «En Russie… au moment des campagnes napoléoniennes, l’aristocratie a dû réapprendre le russe car elle ne parlait que français («В России… во время наполеоновских войн аристократия была вынуждена заново учиться говорить по-русски, потому что до этого они всегда говорили лишь по-французски»)[168]. Это обстоятельство ясно отражено в самых первых строчках романа Льва Толстого «Война и мир», посвященного эпохе наполеоновских войн, где воспроизводится разговор графини Анны Павловны Шерер, фрейлины вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и князя Василия, первого гостя, прибывшего на вечер, состоявшийся в ее петербургском салоне в июле 1805 года. О владении князем Василием французским Толстой пишет: «Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды».

Первая глава четвертой книги романа описывает еще один вечер у Анны Павловны, состоявшийся семь лет спустя, 26 августа 1812 года, «в самый день Бородинского сражения». Несмотря на разразившийся между Россией и Францией конфликт, а также общий страх и ненависть к Наполеону, разговор тем не менее по-прежнему ведется патриотически настроенными русскими дворянами — мужчинами и женщинами — почти полностью на отличном французском языке[169]. Некоторые мемуары действительно свидетельствуют об усилении антифранцузских настроений по мере распространения новостей об оккупации Наполеоном Москвы. Вигель «рисует выразительную картину реакции провинциального дворянского общества на военные известия: „Всю осень, по крайней мере, у нас в Пензе, в самых мелочах старались выказывать патриотизм. Дамы отказались от французского языка“»[170].

Однако коллективное презрение русского дворянства к Наполеону, особенно после 1812 года, не сразу уменьшило их энтузиазм по отношению к французскому языку или его использование в дворянской среде. Как справедливо заметил Николай Рязановский, десять лет спустя декабристы обычно писали и говорили по-французски. Это касалось и их ведущего идеолога П. И. Пестеля, получившего образование в Германии и свободно владевшего тремя языками. Д. И. Завалишин, осужденный как декабрист, несмотря на то что его формальное членство в Северном обществе остается под вопросом, описал важность французского языка в его собственном воспитании и образовании: «Матушка вовсе не дорожила русским языком и другими знаниями, вся ее забота была об иностранных языках, особенно об изящном выговоре и — manière de parler на французском, и чтобы мы были comme il faut»[171].

Этот лингвистический феномен восходит к восшествию на престол в 1740 году дочери Петра Великого, Елизаветы, когда французский язык стал одновременно языком двора и знаком культурной рафинированности, заменив немецкий, который курляндцы принесли ко двору Анны Иоанновны в 1730‐х годах[172]. К концу XVIII века, как вспоминал историк и издатель С. Н. Глинка, владение французским языком стало для его современников обязательным. Его однокурсники по Сухопутному кадетскому корпусу, где Глинка учился 13 лет до 1795 года, получали образование «полностью по-французски», а сам он «полюбя страстно французский язык <…> затеял уверять, будто бы родился во Франции, а не в России»[173]. И это не было исключительно российским феноменом: знать всех европейских стран, по словам Конфино, «имела сопоставимое образование, схожие культурные интересы и общий социальный язык, в дополнение к общему языку tout court, которым чаще всего был французский»[174].

Даже образованные англичане (мужчины и женщины) умели говорить на нем. Так, во время встречи с британскими офицерами 43‐го линейного полка на Гибралтарской скале в 1824 году российский военно-морской офицер и декабрист А. П. Беляев вспоминал, что «спичи» на официальном обеде председательствующий произносил «на общеевропейском французском языке»[175]. В России, как замечает Шиман, все большее распространение французского языка со второй половины XVIII века означало, что поколение дворян, выросшее под этим влиянием, «начало терять связь с духом своего народа»[176]. Один французский комментатор предположил, что образованное общество в России в то время в значительной степени определяло и идентифицировало себя посредством французского языка. Это означало, что тексты, написанные на французском языке, образовывали некий анклав, который был частично связан с русской культурой, но одновременно составлял в сердце этой культуры «отдельный мир»[177].

Растущее отчуждение было усилено огромным влиянием, которое оказали на некоторых учителя-иезуиты, такие как аббат Николь, основатель престижной школы в Санкт-Петербурге (см. следующую главу). Однако недавний комментатор предполагает, что пристрастие русской знати к французскому языку в то время было не столько признаком культурного отчуждения, сколько способом продемонстрировать свою принадлежность к более широкому сообществу европейской элиты, признанную Конфино[178].

Как уже отмечалось, изучение европейского языка, обычно французского, во многих дворянских семьях началось с раннего возраста, хотя стандарты преподавания осуществлявшегося носителями языка сильно различались. Действительно, до 1820‐х годов французский язык был единственным иностранным языком, который знали большинство россиян, причем некоторые источники предполагали, что знание немецкого, например, было сравнительной редкостью. Как вспоминал один современник, симбирский дворянин и писатель М. А. Дмитриев о времени учебы в Московском университете (1813–1817), «в мое время почти никто не знал по-немецки». Сам он выпустился из дворянского пансиона при Московском университете, совсем не выучив немецкого, а французского он знал даже меньше, чем при поступлении в школу. Другой его ученик, В. И. Сафонович, утверждал, что «немецкого языка никто терпеть не мог; считалось даже унизительным русскому дворянину говорить на нем: все колбасники и сапожники говорят по-немецки»[179]. И это несмотря на то, что многие профессора российских университетов были немцами или немецкоязычными. Правда, такие профессора читали лекции либо на немецком, либо на французском, либо на латыни для, вероятно, не понимавшей их или, по тактичной формулировке Шимана, «плохо подготовленной» аудитории[180].

Кроме того, немецкий, несмотря на негативные высказывания Дмитриева и Сафоновича, был первым языком дворянства балтийских губерний. Декабрист барон А. Е. Розен, например, вспоминал, что, будучи 15-летним юношей из эстляндской провинциальной знати, испытывал трудности в первые недели в Первом кадетском корпусе в Санкт-Петербурге из‐за того, что слабо владел русским языком[181]. А. П. Беляев, семья которого происходила из Пензы, провинциального города в центре России, вспоминал, что его отец прекрасно говорил по-немецки и был знаком как с немецкой литературой, так и с философией. У него была «порядочная библиотека немецких сочинений, английские же и французские были в переводе немецком или русском»[182].

Более того, в то время по-немецки все еще говорили при дворе или, по крайней мере, в кругу матери Александра I, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, урожденной Софии Доротеи Вюртембергской, значительной и влиятельной сторонницы просвещения и покровительницы искусств, особенно интересовавшейся литературой. В качестве дежурного придворного пажа в Павловском дворце А. С. Гангеблов часто слышал немецкий, на котором говорил там, в частности, поэт В. А. Жуковский, тогдашний наставник царских детей. Он всегда обращался к императрице по-немецки, так что Гангеблов не мог припомнить, чтобы он когда-либо говорил по-русски. Тем не менее императрица могла говорить «плавно и точно» по-русски, хотя и с легким немецким акцентом. Когда же к обеденному столу императрицы в качестве одного из ее любимых гостей присоединился Н. М. Карамзин и развлекал хозяйку своей блестящей беседой, то «нечего и говорить, что речь велась по-французски!», отмечал Гангеблов, чье привилегированное положение молодого пажа позволило ему наблюдать за этим разговором[183].

Очевидно, что преподавание иностранных языков варьировалось от школы к школе. Например, М. П. Погодин, с 1814 года учившийся в Московской губернской гимназии, заметил, что вынес из школы «порядочные познания в языках латинском и немецком», тогда как к французскому он мог получить доступ только через частные уроки. Его уровень латыни позволял ему прослушивать лекции по анатомии, которые читал на медицинском факультете Московского университета легендарный профессор Лодер, старый друг Гёте. Погодин «удивлялся ясности и отчетливости его изложения на латинском языке». Стоит сравнить это с отменой преподавания латыни во многих академиях с начала XIX века в пользу более практической боевой подготовки как части милитаризации как средних, так и высших учебных заведений в целом[184].

В одном недавнем исследовании утверждается, что примерно 33% российского офицерского корпуса 1812 года говорили на французском, 25% на немецком и всего 0,8% на английском[185]. Анализ служебных записей подтверждает, что в 1812 году большинство российских офицеров (1061 из 2074, или 51%) были по крайней мере грамотными. В то же время многие из них владели несколькими языками: 30,4% (630 человек) говорили по-французски, а 25,2% (522 человека) — по-немецки. Английский и итальянский были гораздо менее известными языками, на них говорили всего 17 и 10 человек соответственно[186].

Редкое упоминание об обучении английскому языку в то время можно найти в воспоминаниях А. П. Беляева, учившегося в Морском кадетском корпусе с 1815 по 1820 год. Он превозносил «очень милого, доброго англичанина»: «Единственный пример учителя языков, у которого мы делали успехи и могли даже говорить несколько по-английски, что очень пригодилось мне, когда я с фрегатом был в Англии» в 1823 году[187]. В воспоминаниях А. И. Шестаков ссылается на свое домашнее изучение современных языков, в ходе которого он и его брат большую часть дней после обеда устраивались, чтобы серьезно сосредоточиться на французском и немецком, тогда как английский «учили шутя»[188]. Также М. А. Дмитриев вспоминал, что, в то время как программа русской литературы в Дворянском пансионе при Московском университете включала упоминания крупнейших итальянских и французских писателей и поэтов, «об английской [литературе] почти не было и слуху»[189]. Впрочем, в исторических источниках есть указания на то, что в некоторых кругах дворянства к английскому языку относились более серьезно и что, действительно, в России начала XIX века англомания считалась признаком аристократического снобизма. На самом деле он был достаточно распространен среди высших слоев русского общества, где имел значительную материальную базу, как в экономическом, так и в бытовом плане: в интересах, вкусах и привычках русского дворянства. Это означает, что «Англия стала, к исходу XVIII века, обетованным краем высокой культуры и политического благоустройства для наиболее влиятельных, крупно-землевладельческих групп русского дворянства»[190]. Мы вернемся к этой теме в восьмой главе.

Подробная информация о публичных лекциях, прочитанных профессорами Московского университета в 1804/05 учебном году, представленная в биографии А. И. Кошелева, недолго учившегося там в 1821 году, свидетельствует о том, что французский и немецкий были основными языками обучения. Лекции по ранней европейской истории, «истории английского народа», арифметике и торговле читались на немецком языке; по естествознанию, химии и философии на французском языке. Лекции, прочитанные профессорами Страховым и Сохацким по физике и литературной эстетике соответственно, он признавал наиболее успешными, скорее всего потому, что они читались, что необычно, на русском языке[191]. Русский постепенно вновь обрел статус первого языка двора и светского общества после воцарения Николая I в 1825 году.

Примечательное и устойчивое доминирование французского языка в России времен Александра I заслуживает нашего внимания не в последнюю очередь благодаря усилиям молодых дворян овладеть двумя (или даже более) разными языками. На карту были поставлены также вопросы национальной гордости и потенциальный доступ к подрывным политическим и социальным идеям, приходящим с Запада, учитывая, что значительный объем таких материалов издавался и был доступен на французском языке. Это нашло отражение и в фондах Публичной библиотеки Санкт-Петербурга. Составивший каталог библиотеки А. П. Бутенев в своих мемуарах записал, что к первым годам правления Александра I фонд насчитывал от 4000 до 5000 томов. Большинство из них были на французском языке, некоторые на немецком и английском, но русских книг в этой коллекции, принадлежавшей Салтыковым, одному из старейших и самых прославленных русских домов, едва насчитывалось более сотни: «Вот доказательство, до какой степени равнодушно относились у нас в эту пору к успехам своенародного просвещения»[192].

Как утверждал Дубровин вслед за Карамзиным, дворянская элита могла говорить, но с трудом писала по-русски, в основном потому, что «в русских учителях, книгах и в особенности в учебниках был большой недостаток»[193]. Даже там, где предпринимались попытки преподавать русский язык дома, результаты были, мягко говоря, неоднозначными. В своих мемуарах И. А. Раевский ясно вспоминает свое детское образование, отмечая, что «мы не только о русской истории, но и о русском языке имели довольно смутное понятие», поскольку его учитель «заставлял нас учить наизусть своего сочинения грамматику, которой мы не понимали, и, конечно, не могли и двух слов написать правильно»[194]. Аналогичным образом, есть основания полагать, что, когда будущий военный генерал-губернатор Москвы Д. В. Голицын произносил речь на московских губернских дворянских выборах 1822 года, он сначала написал ее, как и другие свои речи, «на французском языке, поскольку русским владел недостаточно уверенно, а затем ему их переводили и он учил текст почти наизусть», так как «было важно не только передать мысль, но и облечь ее в подобающие языковые формы»[195]. Отсутствие формального преподавания русского языка находит отклик в комментарии Дюмона о том, что, хотя французский язык был «общеупотребительным» в России, было чрезвычайно трудно найти компетентных русских переводчиков для любого другого европейского языка. Он приводит в пример барона Розенкампфа, правоведа немецкого происхождения из комиссии Сперанского: когда умер его молодой переводчик, ему не удалось найти никого, кто мог бы его заменить[196].

Знаменитый хирург Н. И. Пирогов, родившийся в 1810 году, писал в своем дневнике, что знание европейских языков было нормой образования для дворян его поколения. Проблема заключалась в том, что это существенно затрудняло доступ к образованию для других классов и даже для более бедного дворянства, поскольку ничего не было издано на русском языке, что еще больше усилило культурный разрыв, существовавший в русском обществе. Эту проблему гораздо яснее выражал А. Р. Воронцов (1741–1805), канцлер с 1802 по 1804 год: он заметил в 1805 году, что Россия была «единственной страной, где изучение родного языка высмеивается, а все, что связано с Отечеством, чуждо нынешнему поколению». Что еще хуже, нежелательная ситуация, которая была характерна как для Санкт-Петербурга, так и для Москвы, послушно воспроизводилась и в усадьбах среднего дворянства[197].

Частично проблема заключалась в том, что многие частные школы-интернаты (пансионы) принадлежали иностранцам, для мальчиков — обычно немцам, а для девочек — француженкам. Пансионом, где учился И. А. Раевский, владел и управлял Антуан де Курнан, «неуч и шарлатан первой руки», а большинство предметов преподавалось на французском языке. В самом деле, Раевский вспоминает, что «разговоры по-русски не то, чтобы запрещались, но, как непонятные для большинства начальства, считались насмешкой на их счет и безнравственными разговорами, с намерением скрыть то, что говорилось, от пансионской цензуры». По словам выпускника Дворянского пансиона при Московском университете, от учеников там также ожидали, что они будут разговаривать только на французском или немецком языке: более того, их штрафовали за то, что они разговаривали друг с другом по-русски[198]. Французский дух витал также и в Первом кадетском корпусе, где кадет и инструкторов поощряли к использованию французского языка с тех пор, как этот язык был введен там его директором графом Федором Ангальтом во время правления Павла[199].

Как правило, русский язык, литература и история преподавались очень плохо, если им вообще обучали. Были даже случаи, когда ученики уезжали, не умея читать и писать по-русски, как в упомянутых выше случаях И. А. Раевского и Д. В. Голицына. Это побудило министра просвещения доложить царю, что иностранные пансионы «юным россиянам внушают презрение к языку нашему <…> и в недрах России из россиянина образуют иностранца». Это наблюдение находит отклик в статье В. О. Ключевского о пушкинском «Евгении Онегине» 1887 года, в которой историк прослеживает характерные культурные особенности современных реальных прототипов вымышленного персонажа[200]. По словам Ключевского, Европа и ее культура на протяжении всей жизни восхищали современного русского дворянина «где-нибудь в глуши Тульской или Пензенской», так что «он старался стать своим между чужими и только становился чужим между своими», «в глазах своих он казался родившимся в России французом». Следовательно, утверждает Ключевский, «[к]огда наступала пора серьезно подумать об окружающем, они начинали размышлять о нем на чужом языке, переводя туземные русские понятия на иностранные речения», приблизительно совпадавшие по смыслу. Со временем отсутствие прямой языковой связи со своим окружением привело к тому, что «природный сын России, подкинутый Франции», развил чувство отчуждения и фактически стал «человеком без отечества, как называли его жившие тогда в России французы», что было вполне естественно. Опасность заключалась в том, что «незнание вело к равнодушию, а равнодушие приводило к пренебрежению» всем русским[201].

Именно осознание в правительственных кругах такой опасности привело к принятию указа от 25 мая 1811 года, согласно которому преподавание русского языка становилось обязательным во всех частных пансионах. Его преамбула раскрывает озабоченность правительства тем, что «дворянство, подпора государства, возрастает нередко под надзором людей, одною собственною корыстию занятых, презирающих все неиностранное, неимеющих ни чистых правил нравственности, ни познаний». Что еще хуже, «следуя дворянству, и другия сословия готовят медленную пагубу обществу, воспитанием детей своих в руках иностранцев». Таким образом, указ требовал от училищного начальства при назначении директоров частных пансионов оценивать как их моральные качества, так и их владение русским языком (это в равной степени относилось ко всем назначениям преподавателей) и, что особенно важно, осуществлять преподавание всех предметов исключительно на русском языке[202].

Н. С. Мордвинов предпочитал, чтобы правительство пошло еще дальше и закрыло все школы в России, принадлежащие и управляемые иностранцами. Он был обеспокоен тем, что «[г]осподство французского языка делает их [иностранных учителей] теперь как будто необходимыми и заставляет небогатых людей поручать мало известным, жадным и несведущим чужеземцам воспитание детей своих, даже дочерей». Он пришел к выводу, что «от всего этого вред происходит огромный»[203]. Обеспокоенность Мордвинова действительно разделялась в правительственных кругах, о чем свидетельствует не только майский указ 1811 года, но и аналогичная директива, изданная в январе 1812 года. От всех иностранных учителей, работающих в качестве домашних гувернеров или школьных преподавателей, стали требовать предоставить рекомендации, полученные от их российских работодателей и подтверждающие их компетентность и знания.

Кроме того, выполнение этого требования должно было осуществляться совместно с министерством полиции. Как красноречиво выразился министр народного просвещения граф А. К. Разумовский в «Заключении», приложенном к документу: «Лучше поставить преграду злу, чем равнодушно взирать на пагубное его влияние»[204]. Но, несмотря на всю озабоченность правительства растущим влиянием французского языка и французов на российскую систему образования и законы, направленные на его ограничение, мало что говорит о том, что они были успешными. Например, А. С. Гангеблов вспоминал, что при поступлении в Пажеский корпус в возрасте 12 лет в 1813 году его неформальный вступительный экзамен состоял в чтении страницы некоей французской книги, на основании чего он был незамедлительно принят в пятый класс[205].

Н. И. Тургенев был среди современных ему россиян, настоятельно призывавших придать их родному языку должный статус по отношению к французскому:

Те, кто стоит во главе русского общества, будут и впредь иметь все основания изучать иностранные языки, однако прежде всего им следует выучить родной язык, не менее богатый и прекрасный. Все бы выиграли, отказавшись от иностранных языков в разговорах и переписке и прибегая к иным языкам только для облегчения отношений с другими странами, для знакомства с литературой цивилизованных народов, успехами искусств и наук[206].

И снова Н. С. Мордвинов пошел гораздо дальше, призвав к полному запрету использования французского языка при дворе и в обществе. Наряду с языком, по его мнению, должны быть выведены из употребления французские вещи и обряды, «которых так много», поскольку они в совокупности подрывают гордость и патриотизм исконно русских, что предвещает «следствия печальные»[207].

В то же время владение русскими дворянами французским языком вызывало восхищение у некоторых наблюдателей. Носитель языка (или, по крайней мере, его женевского варианта) Дюмон был очень впечатлен аутентичностью разговорного французского у русских. Он описывает званый обед у графа Строганова, на котором присутствовали также другие члены Негласного комитета Александра I, Новосильцев, Чарторыйский и Кочубей, а также несколько дам, в том числе юная графиня Строганова и ее мать, княгиня Голицына, обе так хорошо говорили по-французски, что «кажется, будто бы находишься в парижском салоне»[208]. Французский романист Проспер Мериме (1803–1870), опубликовавший два перевода произведений Пушкина, «Пиковая дама» и «Гусар», предположил, что писатель, должно быть, думал по-французски, потому что его русская речь очень сходна с французской[209]. Если взять другой пример, П. А. Вяземский вспоминал о мастерстве своего двуязычного отца, что, несомненно, было довольно типичным явлением. В 1802 году 10-летним мальчиком он вспомнил случай, когда его отец рассказывал своей малообразованной сестре о Наполеоне (которым он очень восхищался и портрет которого даже висел в его спальне) и его значении на современной мировой арене:

Мой отец, как и почти все образованные люди его времени, говорил более по-французски; но здесь нужно было говорить по-русски, потому что слушательница никакого другого языка не знала. Жуковский, который введен был в наш дом Карамзиным, говорил мне, что он всегда удивлялся скорости, ловкости и меткости, с которыми, в разговоре, отец мой переводил на русскую речь мысли и обороты, которые, видимо, слагались в голове его на французском языке.

Вяземский завершает свой рассказ, отмечая атмосферу терпимости, которая царила в первые годы правления Александра I. Люди тогда не стеснялись открыто выражать свое мнение, и даже те, кто не соглашался с восхищением его отца Наполеоном, никогда не упрекали его в этом[210].

В другом месте, в своей «Старой записной книжке», Вяземский объясняет «несчастную привычку русского общества говорить по-французски», приводя одно услышанное им однажды оправдание: «Что же тут удивительного? Какому же артисту не будет приятнее играть на усовершенствованном инструменте, хотя и заграничного привоза, чем на своем домашнем, старого рукоделья?» Подчеркивая контраст между аутентичным, утонченным французским языком, на котором говорили русские дворяне и дворянки, и разговорным русским языком, доступным им в других случаях, Вяземский утверждал, что французский язык создавался на протяжении многих веков, что придавало ему непревзойденное превосходство в качестве средства как для разговора, так и для переписки. Поэтому его непреодолимая привлекательность сделала его письменным и устным языком дворянского сословия в России. В конечном счете говорить по-французски было как вопросом личных предпочтений, так и вопросом этикета или поведения, и чаще всего эти два понятия сходились[211]. Поразительно, что, как справедливо замечает Мишель Маррезe, хотя многие русские дворяне могли довольно свободно читать на ряде европейских языков, они тем не менее обычно обращались к французскому как к предпочитаемому языку письменного общения[212].

Преобладание французского языка среди русских высших слоев было отмечено другими западными посетителями страны, в том числе британцами. Один из них, Роберт Джонстон, заметил: «Среди знати широко используется французский язык, и это печально известный факт, что многие не могут писать на родном». Джонстон объяснил это трудностью русского языка, в котором «даже в буквах их алфавита есть своего рода варварство, которое поистине отвратительно». Другой (анонимный) британский писатель тоже был в отчаянии от русского языка, подразумевая, что его сложность побуждала россиян прибегать к французскому. Он нелестно охарактеризовал русский язык как «самый отвратительный язык из всех когда-либо существовавших», со словарным запасом, который невозможно было запомнить, а также с произношением «настолько сложным, что я отказался от него как от безнадежного дела». Еще один британский посетитель, Томас Райкс, использовал политическую аналогию, чтобы выразить ту же мысль: «Но вот я, в столице России, говорю об ограниченной монархии и конституционной свободе; слова эти столь же непонятны для русского уха, как их трудный язык для моего». Джонстон даже обвинил неудобный русский язык в плохом состоянии национальной литературы, которая «всегда будет стеснена, пока их язык не изменится»[213].

Однако, как мы видели на примере А. А. Закревского, уровни владения письменным и устным языком были разными, будь то французский или русский. Адам Чарторыйский, член ближайшего окружения Александра и Негласного комитета, будучи поляком, плохо владел русским языком. По словам А. П. Бутенева, который в 1802 году работал под началом Чарторыйского в министерстве иностранных дел, сотрудники должны были привыкнуть к переписке с посольствами России за рубежом исключительно на французском языке, а до тех пор использовали русский язык для депеш и инструкций[214].

Безусловно, были случаи, когда явное недостаточное владение русским языком могло привести к напряженности, как, например, когда Сперанский утверждал, что барон Густав Розенкампф недостаточно владеет русским языком для своей работы. Это была одна из причин неприязни Розенкампфа к Сперанскому. В опровержение барон указал, что за 10-летний период он подготовил более двухсот законов для Госсовета. Биограф Розенкампфа также считал утверждение Сперанского необоснованным и отмечал, что, если бы Розенкампф действительно плохо говорил по-русски, его вряд ли назначили бы в министерство иностранных дел в Санкт-Петербурге, где он был главой департамента. И уж точно Розенкампф не смог бы написать по-русски статью «Некоторые замечания на уголовные и гражданские законы в отношении России», которую Карамзин опубликовал в «Вестнике Европы» в январе 1803 года. Тем не менее Н. В. Сушков отмечал в своих мемуарах, что Розенкампф, немец, получивший образование в Лейпциге, плохо знал русский язык и ему пришлось просить своих сотрудников переводить большие отрывки Кодекса Наполеона, который он «хотел безусловно перенести к нам»[215].

В этой связи также стоит напомнить, что в начале правления Николая I в 1826 году некоторые из заключенных-декабристов в Петропавловской крепости не могли дать письменных ответов на русском языке, как того требовали их следователи. Для них были привезены словари, так как использование русского языка было обязательным. В своих мемуарах декабрист И. Д. Якушкин воспроизводит не один обмен мнениями со своим следователем В. В. Левашовым на французском, предполагая, что весь разговор велся на этом языке. Но когда в августе 1826 года его перевели из крепости в пересыльную тюрьму в Рохенсальме (Финляндия), его предупредили, что он ни при каких обстоятельствах не должен говорить по-французски в зоне слышимости конвоира: наказанием за это было изъятие пайка. Якушкин с сожалением противопоставляет это предписание своим детским воспоминаниям о том, как его отправили спать без ужина за то, что он разговаривал с сестрами по-русски![216]

Дело в том, что использование французского языка, а зачастую и превосходного французского, как письменного, так и устного, настолько глубоко укоренилось в верхних слоях российского общества, что потребуется поколение или даже больше, прежде чем сбудется желание Н. С. Мордвинова о возвращении высшего общества к использованию исключительно русского языка. Тем временем, однако, члены Императорской семьи реагировали на шокирующие события, разворачивавшиеся в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825 года, по-французски, а не по-русски. Один свидетель слышал, как Николай I, в критический момент принятия решения о том, как наилучшим образом рассеять восставших, обращался к своему адъютанту, генералу Бенкендорфу, по-французски: «Il faudrait envoyer des troupes pour les cerner». Но Бенкендорф тут же возразил: «La chose est impossible, ils sont en plus grand nombre que nous»[217]. Так же, услышав из своей квартиры в Зимнем дворце стрельбу на Исаакиевской площади, вдовствующая императрица Мария Федоровна в смятении обратилась к А. Н. Голицыну: «Mon prince, c’est le sang russe qui coule». Немедленная реакция Голицына, по его воспоминаниям, была: «Madame c’est le sang gâté et pourri qui s’en va»[218]. В тот же день, в начале своего правления, Николай I произнес свое знаменитое сардоническое замечание, снова по-французски: «Voilà un joli commencement de règne» («Вот прекрасное начало правления»).

Лишь к середине XIX века мы находим подтверждение использования русского языка — например, в воспоминаниях А. А. Малышева, писавшего о том, что во время частых обедов министра государственных имуществ П. Д. Киселева с царем Николаем и императорской семьей в Зимнем дворце, а также во время званых обедов дома у министра беседа за столом велась исключительно на русском языке, поскольку к тому времени этот язык вновь занял свое законное место как при дворе, так и в обществе[219]. Интересно и показательно, что Малышев счел эту лингвистическую деталь достойной комментария.

***

Образованная прослойка дворянства Александровской эпохи, весьма тонкая, брала свое начало в «дворянской интеллигенции» XVIII века, которую литературовед Г. А. Гуковский описывал как «особую общественную группу, определившую свое общественное назначение именно в качестве культурной силы (а потом и политической)» и образовавшуюся около 1750‐х годов, в конце царствования Елизаветы Петровны. Многие исследователи признали наличие численно «тончайшего слоя образованных дворян», «дворян-философов», «группы богатой молодежи с чистой совестью и патриотическими устремлениями». Это «образованное меньшинство», используя терминологию Милюкова, по оценке некоторых историков, тем не менее оказало огромное моральное влияние не только на остальных своих сверстников, но и на общество в целом, как носителей того, что Елена Марасинова называла, «культурной гегемонией»[220]. Однако другие комментаторы менее оптимистично утверждали, что образованное общество, составлявшее лишь крошечное меньшинство, оказалось неспособным продвигать культурную жизнь большинства или с оптимизмом смотреть в будущее России[221]. Роль дворянской интеллигенции в истории русской культуры и общественной мысли, а также в развитии понимания таких понятий, как мораль и честь, до сих пор требует детального изучения, так как С. О. Шмидт отмечал: «[Б]ез внимания к этим сюжетам неполной и односторонней останутся и история русского дворянства, и представление о месте дворянства в истории нашей страны»[222]. Именно к истории о том, как это наследие XVIII века и его последующая «культурная гегемония» были перенесены образованной знатью во времена правления Александра I, мы обратимся в следующей главе.

В этой главе мы рассматриваем инициативы и ключевые реформы, направленные как на повышение образовательных стандартов знати, так и на расширение их культурных горизонтов. Особое внимание уделяется ключевой роли государства в этом процессе, которую сыграл государственный секретарь М. М. Сперанский; попыткам ведущих институтов обеих столиц улучшить свою работу; и проблемам, с которыми сталкивались учебные заведения и правительство, пытаясь убедить дворян в достоинствах образования для своих детей. Центральное место в этой главе уделяется ощущению разнообразия опыта их alma mater, полученного поколением александровской знати и отразившегося, в частности, в их воспоминаниях. Она завершается описанием консервативной реакции, особенно в конце правления Александра, против самой идеи той образовательной политики, которая была нацелена в первую очередь на дворянство и которую правительство столь оптимистично проводило изначально.

Пушкин, много думавший о воспитании дворянской молодежи, отмечал, что отсутствие полноценного образования идет «во вред Отечеству». Подспудно критикуя своих уже осужденных друзей и знакомых — декабристов, он писал: «Одно просвещение в состоянии удержать новые безумства, новые общественные бедствия»[223]. Ведущий либеральный историк А. Н. Пыпин, писавший в царствование Александра III, ретроспективно оценивал стремление к улучшению стандартов образования как одну из главных искупительных особенностей царствования Александра I: «Эта эпоха, столько раз осуждаемая, имела свои весьма привлекательные стороны, к числу которых принадлежат распространившаяся тогда потребность просвещения и первые признаки самостоятельного общественного чувства»[224]. С этим следует сопоставить современную ему и вполне типичную точку зрения явно не жаловавшего Александра I С. А. Тучкова, который прямо заявил, что «ревность [царя] в покровительстве просвещению обратилась, наконец, в притеснение онаго»[225].

Блаженное невежество российского дворянства было наконец потревожено указом «О правилах производства в чины по гражданской службе и об испытаниях в науках, для производства в коллежские асессоры и статские советники» от 6 августа 1809 года[226]. Указ призвал дворянское сословие, в частности, воспользоваться возможностями для получения образования, которые до сих пор, к сожалению, не использовались в сколь-нибудь значительной степени.

Это был не первый случай в истории России, когда дворянство было обязано учиться по приглашению императора: в 1714 году Петр Великий издал указ, согласно которому дети дворянства должны были изучать математику в «цифирных» школах и получить диплом, который позволял им становиться офицерами в новом царском флоте и без которого им не разрешалось жениться[227]. Теперь, почти столетие спустя, в результате действия, вызвавшего абсолютный ужас среди правительственных чиновников и откровенную ненависть к Сперанскому, его фактическому автору, указ заблокировал продвижение чиновников в ранг коллежского асессора и статского советника, а следовательно, и предоставление привилегий потомственного дворянства, если они не имели свидетельства об образовании или не сдали экзамены в университете. Со своей стороны, дворяне долгое время считали производство в эти чины нормальным развитием карьеры и наградой, соответствующей их социальному статусу. Как главный сторонник данной реформы Сперанский таким образом реагировал как на скромный образовательный уровень дворянства, так и на острую потребность государства в адекватно образованных кадрах, необходимых для укомплектования быстро растущего правительственного аппарата Александра I.

Таким образом, у указа было двоякое намерение: поощрить дворянство к получению как среднего, так и высшего образования и дать возможность недворянам с университетским дипломом поступить на государственную службу, продвинуться по Табели о рангах и в итоге стать дворянином. Трудно сказать с абсолютной уверенностью, какое из этих двух стремлений больше возмущало дворянство. В результате экзамены стали обязательными для государственных служащих среднего и высшего звена, и это решение возмутило дворянство и потрясло даже тех, кого обычно можно было считать сторонниками Сперанского.

Это была задача, которую впоследствии нужно было бы взять на себя историку. Н. Ф. Дубровин ретроспективно оправдал непопулярный указ тем, что Россия остро нуждалась в более образованных государственных служащих: на протяжении поколений сыновья аристократов получали воинские или придворные звания, а затем легко и без усилий поднимались вверх по Табели о рангах; вместо того чтобы участвовать в образовательном прогрессе, они вели активную общественную жизнь и не выполняли никакой реальной работы. Точно так же сыновья незнатного дворянства были распределены по различным учреждениям как в столицах, так и в провинциях, но на самом деле ничего не делали. Пушкин не был одинок в своей уничижительной оценке молодых дворян своего времени «без всяких положительных правил»[228]. С 1804 года правительство пыталось исправить положение, открывая новые средние и высшие учебные заведения, включая четыре университета и многочисленные гимназии. Этот процесс и реакция знати на него более подробно обсуждается далее в этой главе. Была надежда, что дворяне поспешат воспользоваться этими новыми учреждениями, а отцы позаботятся о том, чтобы их сыновья получили надлежащее образование. Но поскольку этого не произошло в сколь-нибудь значительном масштабе, и шесть лет спустя правительство прибегло к принудительным мерам, которые специально увязывали продвижение по службе с образовательной квалификацией.

Результатом стало то, что продвижение по службе стало невозможным только на основании выслуги лет. Отныне требовались подтвержденные достижения, подкрепленные свидетельством прохождения курсов и положительной рекомендацией главы соответствующего государственного департамента. В указе оговаривалось, что для производства кандидата в чины коллежского асессора и статского советника теперь необходим аттестат российского вуза, «об успешном учении или испытании его в науках». Список дисциплин был приложен к указу и включал в себя следующее: обязательное знание русского и иностранного языка; естественное, уголовное и римское право; гражданская история и география; основная статистика и государственное хозяйство; математика и физика. К всеобщему возмущению указ в равной степени относился и к тем, кто уже занимал должности на государственной службе; чиновники-дворяне расценивали его как большую несправедливость[229]. Такая реакция отразилась в заявлении одного современника, который вспоминал, что «это произведение Сперанского поразило служащих и всех тех, которые не могли воспитывать своих сыновей в университетах. Учение тогда не было еще в большом ходу…»[230]

Та же оценка давалась и самим Сперанским, отмечавшим, что русские дворяне в целом не особенно амбициозны в отношении собственного образовательного уровня. Скорее они увидели в предложении Сперанского нарушение своих привилегий и возненавидели его за это. Несмотря на основание университетов за пределами Москвы, создание специального министерства для надзора за ними и введение других стимулов, Александр I был разочарован общими результатами. Тем не менее, хотя указ 1809 года и оказался провальным, он вывел дворянство из состояния инерции и даже заставил некоторых серьезно отнестись к образованию[231]. Чтобы заставить их сделать это, правительство организовало обучение без отрыва от службы в летних университетских школах. Чиновничество было в отчаянии: многие даже не слышали о предметах, которые им теперь было необходимо изучать. Общее настроение хорошо отражено в мемуарах В. И. Бакуниной: «Какой способ имеют бедные дворяне, желающие служить в гражданской службе, учиться языкам, римским правам, философии, физике и проч. По этим экзаменам все места должны быть заняты семинаристами, подобными Сперанскому»[232]. Сперанского повсеместно обвиняли в том, что он поднял карьерный порог на недоступную для большинства его современников высоту. Н. М. Карамзин выступил от имени консервативного большинства, атакуя окончательный указ в записке от 1811 года «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношении»:

Отныне никто не должен быть производим ни в статские советники, ни в коллежские асессоры без свидетельства своей учености… У нас председатель гражданской палаты обязан знать Гомера и Феокрита. Секретарь сенатский — свойство оксигена и всех газов. Вице-губернаторы — пифагорову фигуру, надзиратель в доме умалишенных — римское право или умрут коллежскими и титулярными советниками. Их 40-летняя деятельность государственная, ни важные заслуги не освобождают от долга знать вещи, совсем для нас чуждые и бесполезные…

Вигель отмечал в своих мемуарах: «Никто не хотел верить, что строгое исполнение сего указа было возможно». Сам он искусно доказал правильность своего собственного суждения, будучи произведен в 1825 году в статские советники без необходимого университетского аттестата[233].

Чиновники находили лекции, читавшиеся в летней школе, бесполезными, поскольку их содержание и расписание были малопригодными для работающих государственных служащих. Один правительственный чиновник написал Александру I, что указ довел до отчаяния многих дворян, какой-то остряк утверждал, что потерял всякую надежду при сдаче экзаменов по любым предметам, кроме «чиномании» и «взяткологии». Указ от 6 августа, несомненно, заставлял людей серьезно относиться к образованию, но большинство из тех, кто нес на себе его последствия, считали его унижением для знати. В этом они полностью обвиняли Сперанского, негодуя на его стремительный подъем из безвестности, а кроме того обвиняли его в классовой зависти и даже в республиканских наклонностях[234].

Таким образом, Сперанский стремился преобразовать чиновничество, установив в качестве юридического принципа идею о том, что образование приносит преимущество на службе (например, обеспечивая автоматическое производство в следующий чин). В этом заключалась одна из идей по улучшению условий образования, которые он впервые сформулировал в самом начале своей служебной деятельности в качестве директора департамента в министерстве внутренних дел у Кочубея[235]. Мера, предложенная Сперанским, была важной составляющей в процессе, который Раев охарактеризовал как «профессионализацию» культуры в первой четверти XIX века, когда специализация стала более очевидной во всех областях, включая государственную службу, на которой преимущественно находились члены элиты. Этот процесс также повлиял на образование: были открыты школы-интернаты и новые университеты для обучения потенциально подающего надежды провинциального дворянства. Знаменитый лицей в Царском Селе, изначально предназначавшийся для однокурсников младших братьев царя, впоследствии стал тренировочной площадкой для высокопоставленных государственных чиновников, а также активным центром литературной и интеллектуальной жизни[236]. Это было одно из новых или реформированных гражданских и военных заведений, куда во время правления Александра поступало беспрецедентное, хотя и ограниченное количество молодых дворян. В следующем разделе мы исследуем тип образования, которое они там получили, и составим некоторое представление об их студенческом опыте, отраженном в мемуарах некоторых выпускников.

Как мы видели, уровень образования государственных служащих в начале века был крайне низким. Это произошло в первую очередь из‐за отсутствия учебных заведений. С самого начала своего правления Александр I считал, что слишком много молодых дворян имели недопустимо низкий уровень грамотности, и это давало ему веский стимул для того, чтобы сделать реформу образования в России приоритетной. Цель состояла в том, чтобы создать больше школ по образцу школы-интерната для дворян при Московском университете, которая пользовалась одобрением и поддержкой знати и составляла редкий пример успешного учебного заведения, основанного в начале царствования Александра I. В правительственном документе от 8 августа 1802 года было сказано: «Все наши учреждения, где уроки преподаются безденежно, приходят в упадок, между тем как благородный пансион Московского Университета привлекает к себе великое стечение учащихся»[237]. Среди созданных по его образцу школ был и Царскосельский лицей.

Процесс реформирования был начат с публикации 24 января 1803 года «Предварительных правил народного просвещения», за которыми в 1804 году последовал «Устав учебных заведений». Последний включал пересмотренный устав Московского университета и предоставлял ему некоторую автономию. Новые дворянские школы были открыты в Ярославле (Демидовское училище 1804–1805 годов), Одессе (Ришельевский лицей), Туле, Тамбове и Харькове, где особое внимание уделялось преподаванию иностранных языков, что считалось подобающим обучением для дворян, ищущих карьеры на государственной службе.

В 1807 году Сперанский был назначен главой комиссии по реорганизации обучения в семинариях. В следующем году он также участвовал в создании Царскосельского лицея, который с 1810 года предназначался для размещения и обучения пятидесяти сыновей из элитных дворянских семей. Также с 1807 года молодых дворян поощряли поступать в училища кадетских корпусов Санкт-Петербурга, где им сразу же выделялись места, а не вступать сразу же в полки в качестве унтер-офицеров. Предполагалось, что после периода обучения они будут отправлены в свои полки в качестве младших офицеров.

Однако дворянство отреагировало на это предложение так же вяло, как и на образовательные инновации в целом. Один современник, Александр Миркович (р. 1792), из дворян Тульской губернии, недолго (и незаметно) состоявший в «Союзе благоденствия» декабристов, жаловался на постоянную ежедневную учебу, которую ему приходилось терпеть как офицеру гвардейской пехоты (где элитными были Преображенский и Семеновский полки, главнокомандующим которыми был сам царь). Богатая знать поступала в кавалерийские полки: конногвардейский и лейб-гусарский.

Указ от 24 января 1803 года предусматривал посещение школы в течение пяти лет, что предполагалось предварительным условием для поступления на государственную службу, но это было безрезультатно. В новые школы и университеты по-прежнему не поступали. Например, из дневниковой записи Дюмона от 30 июля 1803 года мы узнаем, что Харьковский университет должен был открыться весной 1804 года всего с 12 студентами-стажерами на стипендии в 300 рублей и 40 студентами на стипендии в 200 рублей. Предоставление стипендий вызвало его язвительный комментарий: «Это необходимо в России: нужно платить студентам, чтобы иметь их»[238]. Возможно, Дюмон был прав, но правительство все больше убеждалось в том, что те, кто получал выгоду от государственной системы стипендий на свое образование, должны будут окупить вложенные в них инвестиции, поступив на государственную службу. С 1813 года принцип предоставления государственных стипендий на определенных условиях был закреплен в законе и подтвержден десятью годами позже законом от 26 июня 1823 года[239].

В любом случае набор студентов оставался скромным. На момент вступления Александра I во власть старейший университет России, основанный в 1755 году в Москве, все еще оставался единственным в стране: к 1811 году в нем обучалось всего 215 студентов. Карамзин охарактеризовал проводимые там публичные лекции как популярные мероприятия, заслуживающие уважения профессоров университета, на которых присутствовали «знатные московские дамы, благородные молодые люди, духовные, купцы, студенты заиконоспасской академии и люди всякого звания»[240]. Из-за вторжения 1812 года университет был закрыт до августа 1813 года, но прошло еще пять лет до завершения реконструкции его зданий и еще дольше, прежде чем количество студентов восстановилось. В своем отчете о пребывании в Москве с 1816 по 1820 год британский путешественник Роберт Лайелл выразил сожаление по поводу скудного набора студентов в университет: «К сожалению, такое огромное учреждение, оснащенное таким количеством профессоров и преподавателей, могло принять только 40, а с недавно добавленными 60, всего 100 студентов за счет государства»[241].

Сравнение количества студентов всего в двух европейских вузах примерно в это же время выявляет красноречивое различие. В Париже в 1808 году была основана школа École normale supérieure, в которой на основе конкурсных экзаменов обучались 300 студентов. Один только медицинский факультет Эдинбургского университета, основанный в 1726 году, к 1820‐м годам ежегодно привлекал 700 студентов, половина из которых приезжала из‐за пределов Шотландии[242].

Во второй столице ситуация была еще хуже, поскольку петербургский вуз получил статус университета только в феврале 1819 года, когда в него было зачислено 24 человека. К 1822 году число его студентов достигло сорока (семнадцать юристов, шесть филологов, четыре математика и тринадцать аудиторов). Такие удивительно скромные цифры подтверждают, что университеты никогда не пользовались популярностью в российском высшем обществе, которое предпочитало военные академии и специализированные учебные заведения[243]. Надежное тому свидетельство можно найти в воспоминаниях писателя Д. Н. Свербеева, который писал, как в 16 лет он с энтузиазмом рассказывал дяде (который был губернатором Москвы) «о самом университете, о котором он, признаться сказать, не имел никакого понятия, несмотря на то, что был московским жителем. Наука и общество жили в то время врозь и никогда не сходились»[244].

С самого начала своего правления, и даже до того, как он взошел на престол, Александр I понимал, что для того, чтобы побудить дворянство повысить свои образовательные стандарты и ожидания, потребуется радикально улучшенная инфраструктура, включая новые университеты и школы. В соответствии с духом времени и собственными склонностями Александра первоначальный акцент делался на реорганизации военного образования, что нашло отражение в ряде директив, изданных молодым царем. В августе 1801 года Александр приказал создать семнадцать новых военных училищ «во всей Империи»: восемь больших, состоящих из двух рот по 120 человек в каждой, и девять малых по одной роте. Мальчики должны были поступать в них в возрасте от семи до девяти лет и учиться семь лет. Каждая рота должна была ежегодно отправлять шестнадцать лучших выпускников в кадетские корпуса в Санкт-Петербурге и еще восемь «в Университет»[245].

Среди нескольких важных школ, которые приказал перестроить Александр I, было элитное учреждение — Пажеский корпус (Пажеский Его Императорского Величества Корпус). Первоначально он был основан в 1759 году императрицей Елизаветой, а в 1802 году реорганизован по образцу военной академии для 400 сыновей высшего дворянства для будущей службы при дворе или в гвардейских полках. Тем не менее к 1810 году в нем насчитывалось всего шестьдесят шесть студентов, проходивших обучение по семилетней программе, которая состояла из пяти лет общего образования и двух лет специализированного обучения[246].

В мемуарах выпускника Пажеского корпуса М. А. Дмитриева наглядно рассказывается, как он там учился. То же относится и к воспоминаниям декабриста А. С. Гангеблова, поступившего в корпус в 1813 году в возрасте 12 лет и обучавшегося там в течение следующих восьми лет. Дмитриев пишет о в целом плохом качестве преподавания и отсутствии надлежащего надзора. Со своей стороны, Гангеблов также сетует на беспорядочную недисциплинированность, включая разыгрывание похорон и драки подушками. По его опыту, не было ни одного учителя, способного заинтересовать мальчиков своим предметом, в то время как доминирующей педагогической методикой было «тупое долбление наизусть». В любом случае, за очень немногими исключениями, «все учились не для того, чтобы знать что-нибудь, а для того, чтобы выйти в офицеры»[247].

В двух кадетских корпусах в Санкт-Петербурге единовременно проходили четырехлетние курсы обучения до 1700 юношей. В Морском кадетском корпусе обучалось более семисот штатных воспитанников[248]. Также в 1801 году Александр I приказал военным училищам принимать грамотных кандидатов и тех, кто имел хоть какое-то образование, потому что в полковые унтер-офицеры было зачислено очень много дворян, которые совершенно не умели читать: неграмотные новобранцы должны были быть зачислены в рядовые, независимо от их статуса. Только в 1804 году была введена система высшего, среднего и начального образования с открытием новых университетов, губернских гимназий и уездных школ. Следующим этапом стал приказ от 21 марта 1805 года об учреждении военных училищ, или «дворянских училищ», в каждой губернии в соответствии с «Планом военного воспитания» Александра I. Их выпускники также должны были поступить в кадетские корпуса[249].

Тем не менее, как мы уже знаем, к 1807 году в офицерском корпусе ощущалась заметная нехватка дворян. Дворяне традиционно вступали в полк, ближайший к их месту жительства, но делали это неохотно, опасаясь немедленной отправки в поход. Чтобы облегчить переход молодых дворян к суровой военной жизни, 14 марта 1807 года Александр I приказал молодым дворянам от 16 лет и старше, которые намеревались поступить на военную службу, перейти за государственный счет во Второй кадетский корпус в Санкт-Петербурге, а не вступать в полки сразу в качестве унтер-офицеров. Однако накануне войны 1812 года количество выпускников оставалось тревожно малым. Один источник приводит цифру в 180 новых офицеров, вышедших из Первого кадетского корпуса в том году, и 184 офицера из Второго кадетского корпуса. В этих условиях Александр I объяснял сохраняющуюся отсталость российского образования отсутствием интереса родителей к этому вопросу. Он сделал это в ответ на упрек своего военно-морского министра адмирала П. В. Чичагова в том, что российские вооруженные силы слишком полагаются на иностранцев[250].

Одним из важных решений было создание Дворянского полка при Втором кадетском корпусе. Здесь сыновья из более бедных дворянских семей проходили двухлетнюю военную подготовку за счет государства. Полк оказался удивительно эффективным и популярным, выпустив 2665 прапорщиков за первые пять лет своего существования. Первоначальный набор составлял 600 человек, но к 1813 году это число возросло до 1700, а затем в 1815 году до 2400. В 1817 году во Втором кадетском корпусе насчитывалось 700 кадетов, в первом — 800, плюс еще 200 на малолетнем отделении. По некоторым подсчетам, за все время правления Александра I Пажеский корпус, а также Первый и Второй кадетский корпуса произвели в общей сложности 4845 офицеров[251].

В мемуарах кадета дворянского полка Е. И. Топчиева (1801–1862) отмечается, что в одной из двух выпускных когорт 1817 года было 300 человек, а его выпускной класс 1819 года состоял из 500 новых офицеров. Они отметили свое производство в офицеры в Георгиевском зале Зимнего дворца в присутствии царя, который был «весел, несколько раз прошелся по рядам воспитанников, и так был милостив, что разговаривал со многими»[252]. Примечательно, что в 1812 году почти половина боевых офицеров русской армии прошли обучение в Дворянском полку. В то же время был сформирован Дворянский кавалерийский эскадрон для обеспечения русской кавалерии младшими офицерами[253].

В 1880 году в «Русской старине» были опубликованы личные записи Топчиева о его кадетском опыте в дворянском полку с 1815 по 1819 год. Он, безусловно, дал красочное описание того, что там пережил, и это оказалось чем-то сходным с Дотбойз-холлом у Диккенса. По словам Топчиева, очень молодые и малограмотные сыновья мелкопоместного дворянства, обычно из Рязанской, Курской и Смоленской губерний, сгонялись вместе в тесные общежития, где они мерзли зимой, спали на пяти сдвинутых вместе кроватях, питались жидкой кашицей и вследствие этого страдали различными недугами, в том числе цингой, зобом, чесоткой, а прежде всего простудой. В 1815 году произошла особенно серьезная вспышка чесотки. Наиболее пострадавшие были помещены в карантин, но инфекция сохранялась до 1817 года, когда наконец курсантов поместили по одному на кровать, стали чаще менять постельное белье и мыть полы. На какое-то время улучшилось даже качество каши, подаваемой курсантам.

Интересно, что Топчиев приписывает эти улучшения личному вмешательству самого царя. Последний не мог не узнать об ужасных условиях в Дворянском полку после того, как многие кадеты написали письма с жалобами своим родителям, которые, в свою очередь, сообщили об этом соседям, — и «таким образом узнала почти вся Россия»[254]. Условия, в которых проживал Топчиев и его одноклассники, резко контрастируют с тем комфортом, в котором жили лицеисты: отдельные комнатки в общежитии, обеды из трех блюд и другие прекрасные удобства, описанные И. И. Пущиным, в этом конкретном отношении представлявшим больше подробностей, чем М. А. Корф, к которому мы сейчас обратимся[255].

Царскосельский лицей был одной из самых привилегированных и эксклюзивных школ того времени. По инициативе Сперанского он был спроектирован как школа для очень одаренных мальчиков первоначально без сословных ограничений. Однако, когда в октябре 1811 года лицей открылся, доступ к обучению ограничили пятьюдесятью сыновьями богатых и известных дворянских семей. Мальчики поселились в школе, специально построенной в садах Царского Села рядом с императорским дворцом и на заведомо безопасном расстоянии от развлечений Санкт-Петербурга. Учеников обучали русскому, латинскому, французскому и немецкому языкам, математике, истории и изящным искусствам, и ожидалось, что они составят основу более образованного государственного служебного аппарата[256]. Лицей также рассматривался как приемлемая альтернатива университетскому образованию, которое воспринималось некоторыми в правительственных кругах, в том числе В. П. Кочубеем, опасным источником потенциально подрывных политических идей, привнесенных с Запада. Негативное отношение к университетам стало еще более явным с 1816 года, когда министром просвещения был назначен А. Н. Голицын. Он не скрывал своего мнения, что права, предоставленные университетам в начале царствования Александра I, были преждевременными и опасными[257].

В первые годы существования лицея в нем преобладал либеральный дух во многом благодаря своему первому директору В. Ф. Малиновскому, чье мировоззрение было схожим с мировоззрением Сперанского. Говорили, например, что это единственная школа в России, где нет телесных наказаний. Это следует считать прорывом, поскольку, по мнению одного историка-социолога, с XVII века до 1860‐х годов телесные наказания считались «главным воспитательным средством» и применялись для детей в благородных семьях «преимущественно к мальчикам, но более всего в школах». Аналогичное мнение выражено автором краткого описания повседневной жизни обучаемых в старейшей военной академии России, Первом кадетском корпусе, в первой половине XIX века. Он утверждает, что телесные наказания были неотъемлемой частью системы образования того времени. Это считалось настолько нормальным, что сами кадеты считали любого, кого никогда не пороли, не вполне настоящим курсантом. Суровый режим и строгий порядок в Корпусе поддерживался благодаря традиции, предусматривающей множество наказаний, «возведенных в некоторых случаях в нечто вроде искусства».

Современный мемуарист перечисляет обычные наказания, от стояния в углу на коленях, лишения завтрака и ужина и до того, что таскали за уши. Самым распространенным, «конечно», было хлестание березовыми прутьями от пяти ударов и больше[258]. Декабрист В. И. Штейнгейль в своих воспоминаниях оставил описание жестокого режима телесных наказаний в Морском кадетском корпусе в конце XVIII — начале XIX века: «Способ исправления состоял в истинном тиранстве. Капитаны, казалось, хвастались друг перед другом, кто из них бесчеловечнее и безжалостнее сечет кадет. Каждую субботу подавались ленивые сотнями, и в дежурной комнате целый день вопль не прекращался»[259].

Девочки также не были застрахованы от телесных наказаний. В своих воспоминаниях М. К. Николева пишет, как ее гувернантка по имени Шмальц (предположительно, немка) специально просила у матери своей подопечной разрешения добиться полного повиновения посредством телесных наказаний. Разрешение было дано, но оно оказалось контрпродуктивным: Николева свидетельствовала о том удовольствии, которое она получала от неповиновения Шмальц, так что «вместо искоренения сопротивления наказание лишь разжигало детское упрямство»[260].

Барон М. А. Корф был в когорте из тридцати мальчиков, которые составили первый набор Царскосельского лицея в 1811 году. Он оставил подробный отчет о своем пребывании там, а также свои впечатления от полученного образования, многие из которых на удивление критичны. Они заслуживают нашего внимания тем, что проливают свет на функционирование элитной средней школы для русского дворянства в период правления Александра I[261]. Корф вспоминал, что официальное открытие первого учебного года в Царском Селе 19 октября 1811 года состоялось в присутствии царя, всей императорской семьи и многочисленных придворных. Этого и следовало ожидать, поскольку «Александр I играл активную роль в учреждении, которое он создал, „чтобы готовить молодежь к высоким государственным постам“».

Профессора, назначенные для обучения учеников лицея, были лучшими учеными педагогического института, которые сами получили образование за границей. Но, несмотря на все элитарные претензии Лицея, дела его шли «чрезвычайно плохо». Корф жалуется, что их плохо учили, что «за их моральным благополучием очень плохо следили»; почти не было штатных наблюдателей и тем более дисциплины. Эти недостатки, по его мнению, во многом связаны с тем, как была устроена школа. Лицей был создан по образцу высшего учебного заведения, но в соответствии с его уставом в него принимали мальчиков в возрасте от 10 до 14 лет с самой скудной предварительной подготовкой. Среди основных проблем, которые определяет Корф, был наем профессоров без опыта преподавания для обучения мальчиков, не имевших начального образования, в котором они действительно нуждались:

Нам нужны были первые учителя начальных классов, но нас сразу же направили к профессорам, которые, более того, себя никогда нигде не учили. Нас следовало разделить по возрасту и уровню знаний на классные группы, но вместо этого мы все сидели вместе и читали, например, немецкую литературу, в то время как большинство из нас едва знало немецкий алфавит.

Корфа поразило отсутствие каких-либо специальных занятий в последних классах, чтобы подготовить их к будущей карьере. Вместо этого они получили что-то среднее между средним и высшим уровнями, «какой-то общий курс практически обо всем», включая математику (дифференциальную и интегральную), астрономию, подробную церковную историю и богословие, на которые было потрачено больше времени, чем на право или политологию. «В те дни, — пишет Корф, — Lycée не был ни университетом, ни гимназией, ни начальной школой, а некой хаотической смесью всего этого».

Он находил первого директора (с 1811 по 1814 год) В. Ф. Малиновского «человеком хорошим, но простым и слабым, никоим образом не подходящим для такой должности». После его смерти на это место было несколько краткосрочных назначений. Корф был невысокого мнения о других членах школьного персонала, описывая одного как «фанатика» («то, что немцы называют Kopfhänger»), другого — как «совершенно никчемного и неэффективного человека», а третьего — «глупым, совершенно необразованным и вообще без характера», над которым студенты смеялись «открыто, в лицо». Его мнение об инструкторах, ближайших кураторах учеников, было еще хуже. Он отвергает их как «достойных сожаления, по большей части невежд, никчемных идиотов или бессовестных взяточников, взятых бог знает откуда». Единственным человеком в лицее, которого Корф и его одноклассники действительно любили или уважали, по-видимому, был месье де Будри, который, как это ни невероятно, был братом Жан-Поля Марата, друга Робеспьера и якобинского депутата Конвента. Того самого Марата, убийство которого в 1793 году изображено на картине его друга Жака-Луи Давида.

Для современного читателя школьных воспоминаний Корфа, пожалуй, самой необычной деталью является то, что сам автор описывает как «один из самых худших недостатков лицея»: за все шесть лет обучения ученикам ни разу не разрешили отправиться в центр Санкт-Петербурга, а в течение первых трех-четырех лет им запрещалось даже выходить за стены самого лицея. Во время редких свиданий с родителями лицеистам приходилось сидеть с ними в общей комнате или в саду. Корф считает, что, изолировав мальчиков, власти стремились «сохранить полноту и чистоту нашей морали». Однако за ними не слишком строго наблюдали, и «в то время как молодые люди разного возраста и темперамента не могли не подыгрывать своим плотским желаниям, все обернулось очень плохо». Далее Корф намекает на подростковые гомосексуальные отношения и их ужасные последствия:

С одной стороны, мы росли полудикарями, лишенными нормальных социальных контактов, которые впоследствии дались нелегко каждому в обществе, а с другой стороны, учитывая невозможность естественным образом удовлетворить свои физические потребности, в нас до ужаса развились несчастные школьные страсти, подорвавшие здоровье многих и даже приведшие некоторых к преждевременной могиле. Одним словом, интеллектуальное и моральное воспитание в нашем Lycée было в полном смысле слова «une education manquée».

Такие «школьные увлечения» не были исключительной прерогативой лицея. Замечательно похожее наблюдение было сделано в отношении Горного кадетского корпуса бывшим его студентом Е. Ф. фон Брадке. Он находил «естественным», что «среди слишком 300 молодых людей, многим было уже около 25 лет» и которые в отсутствие родственников в Санкт-Петербурге были «обречены проводить по нескольку лет в четырех стенах, чувственныя наклонности находились в страшном возбуждении, и при таком сообществе, не сдерживаемая никаким нравственным влиянием, эта наклонность к пороку должна была естественно достигать до крайних размеров»[262].

По словам декабриста Д. И. Завалишина, юнкера-подростка в Морском кадетском корпусе (с 1816 по 1822 год), «нравственный надзор был, однако же, очень слаб». Интересно, что, как он вспоминал в своих мемуарах, это привело к созданию атмосферы, которая способствовала чрезвычайному развитию того, «что в английских школах и университетах называется „fagging“, то есть прислуживанье младших старшим»[263]. Хотя мемуары Завалишина заведомо ненадежны и своекорыстны, это наблюдение — как и использование оригинального английского термина — имеет признак достоверности[264]. В любом случае его переживания подтверждаются наблюдениями А. П. Беляева, который был там курсантом одновременно с Завалишиным. Он отмечает полное отсутствие предлагаемого «нравственного воспитания». Молодежь с раннего подросткового возраста сталкивалась с «великими искушениями», и «[в] корпусе было свободное поле всевозможным страстям и порокам»[265].

Несмотря на ретроспективные опасения Корфа по поводу отсутствия надлежащей дисциплины, он признает, что его выпускной класс вышел с приличными результатами, которые, безусловно, были несравнимо лучше, чем у любого другого учебного заведения. Одного имени Пушкина было достаточно, чтобы увековечить его одноклассников; но и помимо Пушкина выпускной класс 1817 года произвел, по словам Корфа, «несколько отличных людей почти во всех сферах общественной жизни». Среди двадцати девяти выпускников были еще два поэта: А. А. Дельвиг и В. К. Кюхельбекер; К. К. Данзас, который будет секундантом Пушкина в его роковой дуэли с Ж. Ш. Дантесом в январе 1837 года; А. М. Горчаков, который сделал блестящую дипломатическую карьеру и занимал пост министра иностранных дел (с 1856 по 1882 год); будущий декабрист И. И. Пущин; и сам М. А. Корф, будущий директор (с 1849 по 1861 год) Санкт-Петербургской публичной библиотеки. Все они были независимы в своих мыслях и, делая скидку на излишнюю самокритичность Корфа, являлись хорошо образованными людьми[266]. По его словам, он и его одноклассники вышли из лицея с «лишь поверхностным представлением обо всем» в сочетании с «богатством блестящего всеведения, с которым, к сожалению, в России так легко обходиться».

Корф покинул лицей в неполные 17 лет «с отличным сертификатом». Хотя, по его же словам, только половина того, что этот сертификат утверждал, соответствовала рангу титулярного советника; так он «обменял свою облегающую лицейскую форму на мешковатый сюртук». Как и некоторые из его одноклассников, Корф завершит свое образование только после окончания лицея. В отличие от многочисленной императорской свиты, присутствовавшей на зачислении Корфа в 1811 году, его выпуск 9 июня 1817 года царь удостоил своим посещением в сопровождении только министра народного просвещения князя А. Н. Голицына.

С самого начала нового правления дворянство многих губерний откликнулось на призыв царя к давно назревшему повышению образовательных стандартов, открыв дворянские военные училища и взяв на себя связанные с этим расходы. В Киеве, Смоленске, Воронеже, Туле и Тамбове, если взять несколько ярких примеров, дворянство обрадовало Александра I созданием дворянских академий за свой счет. 17 февраля 1805 года царь лично поблагодарил олонецкое дворянство за организацию пансиона для воспитания бедных дворянских детей[267]. Местное дворянство также было вовлечено в обеспечение начального финансирования Харьковского университета на Украине. Это пожертвование в ноябре 1804 года обеспечил его основатель В. Н. Каразин, главный архитектор первой реформы образования Александра I. Фактически, наиболее частые предложения по сбору средств, сделанные дворянством, были связаны с образовательными учреждениями. В случае с Харьковом было обещано собрать в общей сложности 400 000 рублей за счет добавки к подушному налогу, взимаемому с крепостных. Это предложение было проверено Комитетом министров в Санкт-Петербурге, который затем должен был установить, кто и на какую сумму внес пожертвование и было ли оно выплачено. Инициатива дворян позволила университету принять первых студентов в 1805 году. С того же года ежегодная когорта из двадцати пяти человек принималась на трехлетний курс в Высшее училище правоведения. Поступление основывалось на отчетах гимназии или университета и осуществлялось на основании высокого конкурса. Успешное поступление считалось началом служебной карьеры, и поэтому студентам выплачивалась годовая зарплата в размере 300 рублей[268].

В мемуарах ведущего консервативного журналиста Ф. В. Булгарина подробно рассказывается о других откликах частных лиц на инициативы Александра I в области образования. Например, граф И. А. Безбородко на свои средства основал гимназию в Нежине (Украина): царь был так доволен, что приказал назвать ее в честь благодетеля. «Знаменитый патриот» П. Г. Демидов сначала потратил 500 000 рублей на поддержку училищ, а затем в 1804 году выделил еще миллион на создание лицея в Ярославле. На следующий год он открыл общежитие для сорока сыновей дворян в возрасте от 9 до 13 лет. Однако желающих оказалось недостаточно для заполнения всех мест, в основном из‐за того, что благородные родители предпочитали военные академии[269]. Дворянство Киевской, Подольской и Волынской губерний основало на собственные средства Кременецкий лицей, в добавление к чему киевское дворянство собрало на те же цели 500 000 рублей, а еще 400 000 рублей поступило из Слободско-Украинской (Харьковской) губернии от украинского дворянства. Тульское дворянство заложило средства на кадетский корпус, а Г. Неплюев основал военное училище в отдаленном восточном городке-крепости Оренбург, на реке Урал. В 1823 году в знак своей верности и благодарности царю дворянство Могилева взяло на себя обязательство открыть новую школу для воспитания детей бедных дворян. Она была названа Вюртембергским домом в честь князя Александра Вюртембергского, который был генерал-губернатором Белоруссии до 1821 года. Кроме того, отдельные дворяне вносили многочисленные небольшие пожертвования на поддержку своих местных школ в виде наличных денег, книг и зданий[270].

Эти различные события предполагают, что с самого начала правления Александра предпринимались попытки улучшить в целом довольно унылое положение в образовании. Местное дворянство опиралось на существующую инфраструктуру, которую в то время обычно составляли частные школы-интернаты для дворянских детей, или пансионы. Однако они были дорогими и поэтому доступными в основном более богатым дворянским семьям.

Благодаря важной частной инициативе с 1811 года будущие офицеры могли посещать военное училище в Москве, именуемое училищем колонновожатых. Оно было основано как частное заведение генералом Н. Н. Муравьевым по инициативе фельдмаршала П. М. Волконского, фаворита Александра I и начальника его Генерального штаба. Училище было создано как школа математики и военного дела, но позже стало базой для Академии Генерального штаба. Школа Муравьева произвела много будущих ведущих военных и общественных деятелей[271]. Будущий сенатор Е. Ф. фон Брадке входил в первую когорту из сорока студентов, некоторые из них, как он вспоминал, в возрасте 25 лет уже были ветеранами кампаний или посещали курсы в École Polytechnique в Париже или в германских университетах. Почти все они были выходцами из «знатнейших и богатейших семейств, так как эта школа, под покровительством государева любима, была в большой моде»[272].

В училище в период с 1816 по 1823 год обучалось не менее двадцати трех будущих декабристов. Среди них был Н. В. Басаргин, который вспоминал, что генерал Муравьев, отец декабриста А. Н. Муравьева, был выдающимся и необычайно одаренным учителем, курс военной истории и тактики которого пользовался у студентов наибольшей популярностью в корпусе. Подробный отчет Басаргина о времени, проведенном в академии, завершается нежной данью уважения его старому директору Н. Н. Муравьеву, «человеку доброму и гражданину в полном смысле полезному!». Говорят, что он с большим удовольствием слышал об успешной карьере своих выпускников и об уважении, которое они обычно получали от своих командиров[273].

Именно год успешного обучения в школе Муравьева «дал право» П. А. Тучкову (младшему брату А. А. Тучкова и старшему брату С. А. Тучкова, которые также были мемуаристами) в 12 лет поступить в Московский университет и через два года получить чин прапорщика Генерального штаба. Неудивительно, что мемуары Тучкова начинаются лаконично: «Детство мое было коротко». Его дядя, Николай Алексеевич, настаивал на том, что домашнее воспитание «вредно мальчикам», и способствовал обеспечению его племянников (тогда им было 8 и 11 лет) местами сначала в пансионе для дворян при Московском университете, а затем в училище колонновожатых Муравьева. Оглядываясь назад, Тучков с радостью признавал, что в училище «отлично приготовляли молодых людей к службе генерального штаба»[274]. Н. И. Шениг, преподававший там русский язык, оставил подробный отчет о школе. Он сообщил, что школа была закрыта с вступлением на престол Николая I, после чего было «положено комплектовать генеральный штаб учениками военной академии»[275].

Безусловно, выдающаяся репутация школы Муравьева была безвозвратно запятнана невольными ассоциациями ее с декабристами. В связи с этим, когда в январе 1826 года Следственный комитет спросил члена Южного общества И. Б. Аврамова, «не были ли вам внушаемы новейшие политические мнения о преобразованиях» в школе Муравьева, когда он посещал ее в 1818 году, заключенный ответил, что «не слыхал, сколько помнится, никаких политических суждений»[276]. Хотя резкое отрицание Аврамова справедливо подтверждает тот факт, что Муравьев был далек от активного отстаивания планов политических реформ, тем не менее, по мнению одной уважаемой советской ученой, очень влиятельной в свое время, «его интерес к передовым идеям, широкий кругозор и дружеское обращение с молодежью поощрили развитие вольного духа в среде воспитанников училища колонновожатых». Более общий вопрос о политическом формировании поколения декабристов будет рассмотрен позже.

Воспоминания Ф. В. Булгарина подтверждают единодушное мнение о том, что дворянский пансион при Московском университете был лучшим учебным заведением того времени. В то время университет и связанный с ним благородный пансион, которым руководил ректор А. А. Прокопович-Антонский, не только стояли в центре культурной жизни Москвы, но и выпускали, по словам биографа А. И. Кошелева, большинство «выдающихся деятелей на поприще литературы, науки и государственной службы»[277]. Из воспоминаний В. И. Сафоновича о его школьных годах мы узнаем, что он был одним из трехсот учеников, родители которых «охотно отдавали детей, привозя их [в Москву] со всех концов России». Он отмечает, что Прокопович-Антонский очень успешно проработал директором школы двадцать пять лет, и среди других интригующих подробностей о ее режиме вспоминает, что около сорока учеников, которые не могли вернуться домой во время летних каникул, были отправлены в летний лагерь в Подмосковье, где они знакомились с военной службой до возобновления семестра 15 августа[278].

Хотя мемуары, как правило, не конкретизируют этот вопрос, наблюдение Сафоновича позволяет предположить, что учебный год был очень длинным. Таким образом, дети находились вдали от дома в течение длительного периода времени, и эта перспектива должна была и вовсе удержать некоторые семьи от отправки туда детей, как представляется разумным предположить, несмотря на упоминание Сафоновича о всеобщем стремлении поступить в эту школу. Одним из учеников, который поступил в школу Прокоповича-Антонского в 1803 году, в нежном восьмилетнем возрасте, и провел там следующие восемь лет, был В. Ф. Раевский, сын дворянского рода Курской губернии. Однако его взгляд на пансион резко отличается от взглядов Булгарина и Сафоновича. В своих мемуарах Раевский описывает учителей «первого в России учебного заведения» как «самых посредственных людей», по большей части «педантов, педагогов по ремеслу, профессоров по летам, парадных шутов по образу и свойству»[279].

В своих воспоминаниях М. Л. Назимов утверждает, что в последние годы царствования Александра I в Московском университете училось очень мало дворян из богатых семей. Вместо этого они выбрали университетский благородный пансион, потому что, по крайней мере до 1822 года, они могли по окончании школы претендовать на чин 10‐го класса, тогда как выпускники университета получали только чин 12‐го класса. Преимущество выпускников университетского благородного пансиона заключалось в том, что они в течение трех лет могли рассчитывать на достижение такого чина, на который другим потребовалось бы по крайней мере шесть лет, а то и больше, «смотря по сословию». Воспоминания Назимова, выпускника Московского университета, помогают взглянуть на студенческую жизнь в Москве и ее контраст с «тихой семейной жизнью в доме родителей». Он вспоминал, что сначала чувствовал себя «оглушенным» из‐за «острого, скорого и шумного разговора о разных предметах», включая местные сплетни и текущие дела, почерпнутые из прессы.

Назимов был впечатлен разнообразием литературных дискуссий, которые, как он утверждал, включали недавно опубликованную поэму Пушкина «Кавказский пленник» (1821), а также «Разбойников» Фридриха Шиллера (1781) и «Отелло» (Шиллер и Иоганн Генрих Восс создали отредактированный перевод текста Шекспира в 1806 году). Некоторые курсы были весьма хороши: например, лекции профессора Василевского по «политическому народному праву» содержали «довольно удачные импровизации», и он «с энтузиазмом проводил какие-нибудь либеральные идеи, которые всегда нравятся молодежи»[280]. По словам А. П. Беляева, поступившего в Военно-морскую академию в 1815 году в возрасте 13 лет, там тоже было хорошее обучение. Хотя учителя были «оригиналами», как он выразился, они хорошо знали свой материал, который, безусловно, вычитывали: четыре часа до обеда, еще четыре после него, охватывая четыре предмета в день[281].

Возмущение от «неприличного поведения и дерзости» студентов, испытанное им в первый день лекций в университете, оказалось достаточным, чтобы удержать 17-летнего Н. В. Басаргина от того, чтобы он когда-либо вернулся в университет. Молодой дворянин из Владимирской губернии по собственному желанию уехал из дома, чтобы «сделать из себя что-нибудь годное» в Москве. Вместо университета он подал заявление о переводе в корпус колонновожатых Н. Н. Муравьева, где, как мы видели, у него был в целом более положительный опыт[282]. Другой выпускник, М. П. Погодин, будущий профессор истории университета, также вспоминал, что студенческая жизнь там «до кончины Александра I была привольная». Среди его ярких воспоминаний был поразительный вид некоторых профессоров, которые со своими каретами с четверкой, с ливрейными лакеями на запятках «казались нам [студентам] важными сановниками»[283].

Одной из самых престижных школ-интернатов был санкт-петербургский пансион аббата Ш.-Д. Николя (1758–1835), священника-иезуита, который приехал в столицу около 1810 года. В 1816 году он основал Ришельевский лицей в Одессе и сам руководил им с 1816 года[284]. По словам Вигеля, предприимчивый аббат установил ежегодную плату в размере 1500 рублей, чтобы воспитывать исключительно сыновей аристократии. Благодаря столь высокой плате и покровительству княгини Юсуповой в пансион записывались исключительно сыновья самых богатых русских аристократов. Здесь отпрыски Гагариных, Толстых, Шуваловых, Строгановых и Вяземских получили образование, которое запомнилось им на всю жизнь: они научились говорить по-французски, как настоящие французы, танцевать, как балетмейстеры, фехтовать, декламировать, играть — «короче говоря, они научились всему, кроме некоторого представления о том, как работать»[285]. Наряду с сыновьями вышеназванных князей и графов среди его учеников были Александр и Константин Бенкендорфы, Сергей Волконский и Михаил Орлов. То есть в пансионе были одноклассниками два будущих декабриста и будущий шеф жандармов Николая I. Пушкин тоже пошел бы туда, если бы не стремление аббата к эксклюзивности, из‐за которой отец Пушкина не мог позволить себе оплачивать обучение сына. Возможно, Пушкин немногое потерял: Волконский позже вспоминал, что, несмотря на свою репутацию, в школе «учебная система была весьма поверхностна и вовсе не энциклопедическая»[286]. Однако поскольку ее учителя-иезуиты также проповедовали католицизм, то после изгнания иезуитов из Москвы и Санкт-Петербурга в марте 1819 года (и из остальной России в марте 1820 года) школа была преобразована в военный приют[287].

Хотя дочери дворян с большей вероятностью получали образование дома, faute de mieux, были предусмотрены школы, которые они могли посещать в качестве пансионерок. Необходимость такого положения была признана в придворных кругах. Мать Александра I, вдовствующая императрица Мария Федоровна, заслужила похвалу Н. И. Тургенева за то, что она отстаивала образование женщин во время правления ее сына. Она особенно способствовала работе двух заведений для благородных девиц в Санкт-Петербурге, обеспечивая их лучшими учителями и оказывая им свое покровительство[288].

Одним из них было Екатерининское училище для дворянок, открывшее свои двери в 1804 году. Его устав, одобренный вдовствующей императрицей, в частности, гласил: «Первый и главный предмет заведения сего училища состоит в том, дабы распространить способы к хорошему воспитанию между недостаточным российским дворянством». Вход был открыт только для благородных девиц или «коих родителя имеют чин по армии от капитана и выше а статские от восьмого класса и выше», в возрасте от десяти до двенадцати, здоровых и привитых от оспы. Письмо от 27 октября 1804 года от школьного начальства нижегородскому предводителю дворянства содержало совет дворянам, которые хотели, чтобы их дочери учились в училище Святой Екатерины в Санкт-Петербурге, отвести их к уездному предводителю дворянства. От него требовалось проверить имущественное положение заявителей, происхождение (на основании документов, подтверждающих дворянский статус) и организовать медицинское обследование у врача, «[к] удостоверению что представляемая девица совершенно здорова»[289].

Другой эксклюзивной петербургской женской школой был Смольный институт, основанный для благородных девиц в 1764 году Екатериной Великой. Среди прочего ее наследия в области женского образования был Новодевичий институт для воспитания мещанских девиц[290]. В Смольный учениц помещали на срок до девяти лет, учили говорить по-французски, что было признаком их благородства, и лишь изредка разрешали видеться с родителями. Свидания с родителями осуществлялись по предварительной записи в определенные дни, под строгим контролем и в присутствии сопровождающего — начальницы или одной из классных дам. Представители провинциальной знати, жившие на некотором расстоянии от столицы и в относительно стесненных условиях, в любом случае не могли позволить себе регулярно навещать своих дочерей. Им пришлось бы учитывать эту очевидную практическую сторону при принятии решения о том, отправлять ли своих дочерей в Санкт-Петербург, чтобы они получали образование с шести или семи лет в Смольном или с 10-12 лет в училище Святой Екатерины[291]. Справедливо предположить, что для многих это должно было стать серьезным сдерживающим фактором.

Таким образом, в целом образование девочек было более поверхностным и гораздо чаще домашним, чем образование мальчиков. Лишь небольшая часть дочерей отправлялась в пансионы в столицах или крупных городах. Например, М. С. Качалов вспоминал, что все пять его сестер получили домашнее образование. Обычно девочек учили читать и писать, говорить по-французски, реже — по-немецки. Их также обучали основам музыкального мастерства и пения. Кроме того, от них требовалось знать, как правильно вести себя в обществе, и понимать разницу между тем, что считалось «приличным» и «неприличным»[292]. Несмотря на критику поверхностности образования, предлагаемого юным дворянкам, Смольный, Свято-Екатерининская и другие женские школы тем не менее внесли значительный вклад в русское дворянское общество, по крайней мере признав, что образование дочерей не менее важно, чем сыновей.

***

Развитие с начала правления Александра I сети школ, институтов, военных академий и университетов обеспечило молодому поколению дворян множество образовательных путей, которые не были исключительно военными, хотя отцы (или сыновья) предпочитали именно этот вариант на протяжении значительной части XIX века. Основным преимуществом кадетских корпусов было то, что они являлись спасательным кругом для осиротевших или бедных благородных юношей. Крайне важно, что кадетское воспитание и образование способствовали значительному укреплению дворянства как элитного сословия империи, воспитанию понятий чести, долга и ответственности перед царем и родиной. Они также служили трамплином для карьерного роста и ускоренного продвижения по службе в армии и на государственной службе с одновременным получением звания и руководящих должностей в правительстве. Действительно, некоторые исследователи утверждали, что посылать своих детей в корпус, независимо от того, насколько это было далеко от дома или финансово обременительно, стало традиционным для дворян, которые все чаще считали это своим долгом. Кадетский корпус, таким образом, приобрел более высокий статус для многих дворянских семей, чем гимназия или университет[293].

Проблема изучения языков и владения ими, рассмотренная в предыдущей главе, в свою очередь, была тесно связана с целостностью российской культуры и ее подверженностью иностранному влиянию. Подчеркивая важность центральной роли Москвы в воспитании русских ценностей, Дубровин писал, что в начале XIX века «Москва была единственным городом, где в то время можно было дать русское воспитание детям, внушить им любовь к отечеству и уважение к родному языку». Аналогичный вывод делает биограф А. И. Кошелева, который описывал Москву, в особенности ее университет и связанный с ним благородный пансион, как центр этого «культурного движения»[294]. Среди россиян того времени встречались признаки негативной реакции на «нерусское» направление в образовании, например статья «О воспитании» члена «Союза благоденствия» декабриста Н. И. Кутузова, где он предлагал закрыть все школы с иностранным персоналом и сделать их государственными.

Это предложение тесно сочеталось с целью министерства духовных дел и народного просвещения, созданного в 1817 году под руководством А. Н. Голицына, бывшего обер-прокурора Святейшего Синода и известного мистика. Министерство отменило многое из того, что было плодами реформ образования, проведенных в начале царствования Александра I[295]. Аналогичным образом, в анонимной статье «О вредном духе нашего времени», написанной примерно в то же время, что и статья Кутузова, автор жаловался, что иностранцы заражают и развращают молодые русские умы и что Московский университет является проводником для якобы «вредного духа». Автор предупреждает об опасностях образования: чтение книг и разных сочинений без способности «познать настоящий их смысл» приведет к тому, что «станут судить и мнения свои излагать о предметах выше их круга», и заключает, что «нет зла, которое бы было опаснее для такой великой, сильной, могущественной и не удобопоколебимой настоящею своею верностию и любовию подданных к Государю своему Державы, как распространение народных училищ и университетов»[296]. Такие взгляды нашли бы сторонников в окружении Александра. Например, реакцией А. Х. Бенкендорфа на признаки беспорядков в вооруженных силах, особенно в гвардейских полках, было предупреждение царя в 1821 году, что офицеры-кадеты должны прекратить «посещать частно преподаваемые курсы, особенно политических наук», которые могут нанести «величайший вред»[297].

Но вскоре еще более деструктивные взгляды на этот вопрос повлияли на впечатлительного Александра I, и результаты его образовательной реформы имели ужасные последствия для будущих перспектив дворянства. 2 ноября 1823 года М. Л. Магницкий написал императору о состоянии народного образования, которое, по его мнению, находилось в тяжелом положении, так как большая часть его составляла «заговор на Бога и царей». Он предупредил, что там, где есть конституции, там «свобода книгопечатания, или, что одно и то же, беспрепятственное волнение и необузданность мнения общественного, т. е. труба для глаголов князя тьмы». В своем письме Магницкий осудил немецкого философа Фридриха Шеллинга как «систематического и глубокого врага Бога», который требует от правительства терпимости к интеллектуальной свободе университетов. Осудил он и «разрушительную философию» Иммануила Канта, от которой, наряду с другой немецкой, английской и французской философией, российская система образования должна была очиститься. Он призвал к разработке плана народного воспитания, должным образом регулируемого правительством «по четко определенным направлениям», который должен охватывать все классы государства, включая как мальчиков, так и «необходимо» девочек. Предвосхищая формулировку С. С. Уварова официальной народности в царствование Николая I, Магницкий настаивал на том, что «православие и благоговение к помазаннику Божию должны быть основанием русского народного воспитания»[298].

Сам Магницкий продемонстрировал, что «нет ничего легче», по его собственным словам, чем внедрить эту систему, «очистив» Казанский университет, куратором которого его назначил Голицын, и дав волю своему ревностному другу Д. П. Руничу в Санкт-Петербургском университете. Рунич сменил С. С. Уварова на посту его куратора в 1821 году, всего через два года после издания университетского устава. Все это резко контрастировало с совсем недавним основанием Царскосельского лицея (в 1811 году) и Санкт-Петербургской публичной библиотеки (в 1819 году), но, конечно, действия Магницкого и Рунича соответствовали контексту аракчеевщины. Поэтому неудивительно, что дворянство продолжало враждебно или в лучшем случае равнодушно относиться к культуре и образованию, учитывая, что правительство и его официальные лица, казалось, делали то же.

Согласно одному источнику того времени, дворянство мало пользовалось Публичной библиотекой в первые годы после ее открытия:

Скажем несколько слов и об интеллектуальной жизни тогдашней публики, которая совершенно игнорировала Публичную библиотеку. Вот что пишет О. А. Пржецловский о библиотеке в 1820‐х гг., когда ею управлял А. Н. Оленин: «Для получения желаемой книги вы записывали ее на авось, и также на авось искал ее в этом хаосе дежурный библиотекарь. Если вы вообще были счастливы в азартных играх, то дня через три-четыре получали желаемую книгу, не то библиотекарь предлагал вам другую из того же отдела литературы и наук, найденную вместо требуемой»[299].

Весьма пессимистичная и осуждающая оценка образованию молодых дворян появилась в первые месяцы царствования Николая I — ее автором был граф И. О. Витт, командир южных военных поселений при Александре I. В другой своей роли, в качестве главы региональной тайной полиции, он стремился внедриться в Южное общество декабристов. Поскольку предполагаемые недостатки были косвенным продуктом и особенностью правления Александра I, этот документ заслуживает нашего внимания. Витт отвергал образование, доступное для большей части дворянства, как «поверхностное» и утверждал, что большинство русских дворян состоит из «людей бедных», которые сами не имеют образования и не в состоянии дать образование своим детям и поэтому «вынуждены оставлять их в природном невежестве». Эти «полудикие питомцы лесов и степей» жили в своих деревнях, отрезанные от общества и неизменно презираемые своими более состоятельными соседями. Далее Витт описывает кадетский корпус как заповедник богатой знати, откуда, как он утверждал, большинство выходило без «тени образованности», в то время как частные пансионы производят «недоученных невежд». Письмо Витта завершается следующим весьма нелестным описанием современного русского дворянства и его низкого образовательного уровня:

[З]а исключением некоторых достойных людей, дворянство наше состоит: 1) Из безграмотных, грубых и неимеющих понятия об истинном благородстве невежд. 2) Из недоучившихся кадетов. 3) Из неокончивших или худо слушавших курс студентов. 4) Из полуфранцузов, часто при блестящей наружности не имеющих никаких сведений, с испорченностью нравов, без любви к отечеству, с ненавистью к правительству, без познания самого Бога![300]

Н. Ф. Дубровин, писавший в конце XIX века и цитирующий В. Н. Каразина, выразил, по сути, то же самое мнение в увлекательной, но чрезмерно пессимистической оценке дворянства начала столетия. Правительству Александра I были нужны способные люди для поступления на госслужбу, «но их не было», — утверждает Дубровин. «Аристократия и богатое дворянство уклонялись от принятия должностей, было мало знающе, пусто, а деревенские их подражатели — невежественны». В провинции ситуация была хуже, так как там вообще не уделялось никакого внимания образованию. В результате их дети росли «дикими» и были ничем не лучше своей дворни[301].

В начале правления Александра I В. Н. Каразин был настолько горячим сторонником реформы образования, что его предложения о создании специального правительственного министерства и университета для Украины в Харькове были приняты царем с не меньшим энтузиазмом. Но к 1810 году он был настолько разочарован, что написал другу:

О! поверьте: все эти ученые наставники, покровительствуемые правительством, все эти дорогостоящие библиотеки и музеи, вся эта роскошь публичных училищ не действует у нас обаятельно ни на кого! Родители всегда будут скорее воспитывать детей или дома, или в пансионах (даже плохих, за неимением хороших, обещающих образование полное), чем пускать их бегать по произволу в так называемые храмы Минервы[302].

Точно так же в своих мемуарах (1811) Н. М. Карамзин посетовал на удручающе низкие стандарты образования и утверждал, что миллионы, потраченные Александром I на школы и университеты, не привели ни к чему, кроме истощения государственной казны. «У нас нет охотников до высших наук», — жаловался он и добавил, без сомнения преувеличивая для эффектности: «А в Москве с величайшим трудом можно найти учителя для языка русского, а в целом государстве едва ли найдешь человек 100, которые совершенно знают правописание, а мы не имеем хорошей грамматики»[303]. Он по-прежнему был убежден, что политика правительства в области образования представляет серьезную угрозу моральному состоянию русского дворянства. Даже граф А. К. Разумовский, который был министром народного просвещения с 1810 года, в ответ на проект создания Царскосельского лицея заметил, что русские совершенно не способны к поиску знаний[304]. В анонимном сообщении Николаю I, датированном 1826 годом, о большей части дворянства говорилось, что она «погружена в невежество, недеятельность и роскошь»[305]. Как удачно резюмировал недавно исследователь: «Колеблясь между противоречащими друг другу моделями индивидуального поведения, русские дворяне оставались глубоко неуверенными в том, что значит жить хорошей и достойной жизнью»[306]. Хуже всего было то, что их низкий культурный и образовательный уровень серьезно препятствовал прогрессу России.

Возможно, это слишком резкая оценка, но она находит подтверждение в других источниках, свидетельствующих о том, что результаты обучения действительно были далеко не всегда превосходными. К 1811 году, например, набор навыков трети выпускников Дворянского полка сводился к умению читать и писать, но не более того. Еще 23% были аттестованы со способностями к чтению и письму и пониманию арифметики. Четверть выпускников имели некоторое представление о двух или трех предметах, 11% о четырех или пяти, и только 7% о шести-десяти. Такие данные заставили одного исследователя сетовать на то, что «уровень неграмотности среди офицеров, окончивших высшие военные вузы, просто ужасает»[307]. Н. И. Лорер из херсонского губернского дворянства, впоследствии активный участник заговора декабристов, в 1812 году в возрасте 14 лет провел восемь «однообразных, скучных и грустных» месяцев в Дворянском полку Второго кадетского корпуса. Его мемуары подтверждают строгость военной подготовки и маршевой дисциплины, коих великий князь Константин, очевидно, был восторженным, хотя и сквернословящим наблюдателем, однако «образования молодые люди никакого не получали, многие не умели даже читать»[308].

В своем знаменитом аналитическом исследовании России и русских, написанном в первой половине XIX века, Н. И. Тургенев, оглядываясь на ранние годы правления Александра I и на время своего собственного воспитания, удивляется неспособности дворянства воспользоваться своими исключительными привилегиями: «[П]ривилегии русских дворян, ничтожные по сравнению с правами последнего гражданина свободной страны, имеют огромное значение, если смотреть на них с русской точки зрения. К уже перечисленным нами многочисленным привилегиям дворянского сословия следует прибавить исключительное, в сущности, право воспитываться и обучаться во всех видах имеющихся в стране образовательных заведений: высшие школы, гимназии, пансионы, лицеи, кадетские корпуса предназначены исключительно для дворянских отпрысков». Далее Тургенев противопоставляет бурные нововведения в образовании того периода, включая создание новых университетов и наем опытных профессоров из Германии, в котором его отец играл такую важную роль, «инквизиторск<ому> дух<у>, враждебн<ому> просвещению», возобладавшему к концу царствования Александра I[309].

Авторитетный современный исследователь Ю. М. Лотман признает, что занятие научной деятельностью не было призванием для дворянина во времена Александра, и вспоминает слова Простаковой в комедии нравов Фонвизина 1782 года «Недоросль»: «География — и наука-то не дворянская». Знания не считались делом знати, и родители обычно отговаривали детей, которые проявляли интерес к их приобретению. Лотман отмечает, что до начала XIX века среди профессоров в России не было ни одного наследственного дворянина и что первым потомственным дворянином, сделавшим университетскую карьеру, был Г. А. Глинка. Однако другого дворянина, готового последовать примеру Глинки, найти не удалось[310]. Глинка стал профессором русского языка в Дерптском (ныне Тартуском) университете в 1803 году и считался настолько выдающимся, что Карамзин написал о нем статью в «Европейском вестнике» под названием «Феномен». К сожалению, в 1810 году он, по-видимому, был вынужден уйти в отставку из‐за ухудшения отношений с его немецкими коллегами[311].

Тем не менее было бы крайне несправедливо делать из всего этого вывод, что русское дворянство в эпоху Александра I продолжало упорно пребывать в невежестве, несмотря на все попытки просветить их сыновей и дочерей. В конце концов, несмотря на сохраняющуюся несообразность образовательной системы, эпоха произвела много умных и способных людей. Первые два десятилетия XIX века были отмечены, как хорошо известно, значительной культурной деятельностью, не в последнюю очередь в связи с появлением современной русской литературы, инициированным необычайной изобретательностью и универсальностью одного особенно знаменитого дворянина, А. С. Пушкина. Знать, как правило занимая государственные должности, играла ведущую роль в кругах, салонах и клубах, составлявших формирующую общественное мнение «ученую республику» того времени. Например, П. А. Вяземский напомнил, что в группу единомышленников вокруг его отца, тайного советника и сенатора А. И. Вяземского, входило несколько столь же высокопоставленных государственных чиновников из очень знатных аристократических семей, таких как князь Я. И. Лобанов-Ростовский, граф А. Р. Воронцов, князь П. В. Лопухин, князь И. М. Долгоруков, И. И. Дмитриев и граф Н. С. Мордвинов. Как отмечал Вяземский, «некоторая часть высшего нашего общества была гораздо выше нашей тогдашней литературы. Любознательность, вкус, потребность в умственных наслаждениях были пробуждены и тонко изощрены… не было не только невежества, но не было равнодушия к уму и его проявлениям»[312].

Возможно, гордое заявление Вяземского указывает прежде всего на огромное несоответствие между образовательными целями, которые были поставлены и к которым стремились, и стандартами, фактически достигнутыми интеллектуально расходящимися слоями дворянства эпохи Александра I.

В третьей части основное внимание уделяется роли дворян в губернских и местных органах власти, роли, которую их образование должно было дать им возможность выполнять. Несколько лет назад в беседе с автором этой книги в первом читальном зале Библиотеки им. Ленина (ныне Российская государственная библиотека) в Москве покойный историк культуры и основатель «тартуской школы» Юрий Лотман предположил, что термин «провинциальное дворянство», хотя и широко использовался, в конечном итоге не был жизнеспособным. Он утверждал, что на самом деле существует только одно целостное дворянство, которое сложно разделить на подкатегории «провинциального» и «городского». Скорее всего, главным определяющим критерием была сезонная мобильность: летнее «провинциальное» дворянство зимой становилось, так сказать, «городским» дворянством. Аргументация Лотмана, подкрепленная выразительной жестикуляцией, до сих пор находит отклик в моем сердце и поэтому упоминается здесь как введение в эту главу.

Однако следует признать — вопреки Лотману, — что существовало провинциальное бытие и существовал образ жизни, который вели (или влачили) большие слои дворян и который не обязательно был чисто сезонным. В провинциях было значительное число дворян, которые редко покидали свои поместья и редко бывали в Санкт-Петербурге и Москве. Они, конечно, не могли позволить себе содержать второй дом в одной из двух столиц и уж тем более постоянно проживать там. Более того, дворяне в провинциях несли ответственность не только за круглогодичное управление своими собственными поместьями — хотя здесь им во многих случаях, независимо от того, присутствовали они или отсутствовали, помогали их управляющие и судебные приставы, — но также и за органы местного самоуправления. Здесь они были призваны участвовать в качестве выборных должностных лиц в различных ролях, будь то в кабинетах губернатора или предводителя дворянства или в дворянском собрании, уездных судах и местной полиции.

Фактически, через несколько лет после процитированного выше разговора сам Лотман признал историческое существование и значение провинциального дворянства, назвав его «третьим миром», помимо Москвы и Санкт-Петербурга, и отметив, что «сближение города и провинции, столь ощутимое в Москве, почти не сказалось на жизни Петербурга этих лет»[313]. Именно к этому «третьему миру», сельскому существованию и образу жизни провинциальной знати, мы обращаемся теперь вместе с рассмотрением выполнения ею сопутствующих обязанностей и обязательств. Большая часть этого раздела посвящена одному репрезентативному среднерусскому губернскому городу, Нижнему Новгороду, и в качестве иллюстрации используется его богатый архив[314].

В Российской империи дворянство было организовано на основе губерний, и в каждой провинции оно образовало общество или собрание. Как упоминалось в первой главе, происхождение уездного дворянского собрания восходит к императорскому акту Екатерины II 1775 года «Учреждение для управления губерний Всероссийской империи». Огромные размеры территории империи представляли серьезное испытание способности центрального правительства эффективно управлять ею, тем более что процесс расширения продолжался в течение всего XVIII и значительной части XIX века. Это и послужило основным обоснованием реформы местного самоуправления Екатерины II 1775 года. Именно потому, что императрица так сильно полагалась на дворянство в реализации этого закона, выборы на административные должности стали обязательными для дворянского сословия, и центральное правительство ожидало, что эта деятельность будет рассматриваться как абсолютная обязанность. Для этого Екатерина учредила дворянские корпоративные учреждения (собрания) в каждой губернии и уезде[315].

Статут 1775 года устанавливал то, что останется основной структурой российского местного управления и судебной системы до реформ 1864 года, а также базовое территориальное деление до Октябрьской революции 1917 года. Он также предоставил дворянскому собранию беспрецедентную привилегию подавать коллективные петиции, в отличие от индивидуальных петиций к императрице[316]. Грамота 1785 года впоследствии предоставила дворянству корпоративный статус с правом всех взрослых потомственных дворян мужского пола участвовать в дворянском депутатском собрании своей губернии, тем самым предоставив им форум, на котором могли обсуждаться вопросы, представляющие интерес для всего сословия.

Однако история этого нового института губернской администрации была неоднозначной. Новизна дворянских собраний означала, что, хотя изначально они были хорошо посещаемы, интерес к ним вскоре пошел на убыль, что делало все более затруднительным поиск кандидатов для избрания на посты в местные органы власти. Во время правления Павла I полномочия собраний сначала резко сократились, а затем были полностью упразднены. Даже после того как Александр I восстановил первоначальную структуру и функции собраний, они не пользовались поддержкой знати, на которую рассчитывал царь[317].

Учреждения провинциальных дворянских обществ включали сами собрания, а затем и присутственные места их руководящих деятелей: губернских и уездных предводителей. Существовали как губернские, так и уездные дворянские собрания. Собрание депутатов состояло из провинциального предводителя дворянства и одного дворянского делегата от каждого уезда, избранного тайным голосованием сроком на три года. Губернское собрание подчинялось только Сенату в Санкт-Петербурге. Указ от 30 апреля 1806 года требовал от губернской администрации поддерживать регулярные контакты с собранием, направляя ему все соответствующие отчеты. Предводителям дворянства был поручен «моральный» надзор за дворянами, соблюдение дисциплины по мере необходимости и предоставление справок, которые были необходимы, например, для доступа к должностям на государственной службе[318]. Уездные предводители не подчинялись губернским предводителям, но должны были пользоваться равным уважением с ними, а в уездных делах действовать независимо. В этом отношении роль дворянского собрания в регулировании взаимоотношений соответствующих предводителей была значительной[319].

Бюрократическая организация всех русских губерний была единообразной. Во главе его стоял гражданский губернатор, опиравшийся на губернскую администрацию, которая бывала довольно многочисленной. В ее состав обычно входили три советника, асессор, секретарь и губернский прокурор, два налоговых инспектора, губернский архитектор, губернский землемер и несколько канцеляристов. Помимо канцелярии губернатора, существовала казенная палата. Ее возглавлял вице-губернатор, который, в свою очередь, опирался на трех советников, нескольких бухгалтеров, асессора и секретаря. Уголовный суд губернии состоял из председателя, члена суда, двух заседателей и секретаря. Существовал и гражданский суд, составленный таким же образом. Самыми влиятельными фигурами в губернских городах России были губернатор и предводитель дворянства[320].

Пост предводителя дворянства, учрежденный Жалованной грамотой дворянству Екатерины II, был постоянной чертой провинциальной русской жизни с 1785 года и вплоть до революции в 1917 году. Предводителей по праву называли «настоящими политиками» провинциальной России, где они, как правило, имели лояльных последователей среди местной знати а также хорошие связи в Москве и Санкт-Петербурге. После избрания предводитель дворянства автоматически вступал в губернскую администрацию в ранге статского советника. Однако, поскольку его обязанности не были четко определены, между аппаратами предводителя и губернатора часто происходили столкновения. В 1814 году В. П. Кочубей из министерства внутренних дел жаловался, что подобные недоразумения случаются слишком часто, а губернаторы протестовали против посягательства предводителей на их прерогативы[321].

Правительство всегда придерживалось принципа безвозмездности должности предводителя и преследовало в судебном порядке любое отклонение от него. Предводители считались столпами провинциального дворянского общества и, в силу своего служебного положения, лучшими его представителями. Такое представление подтверждается чрезмерно оптимистичным утверждением С. А. Корфа о том, что случаи злоупотреблений со стороны дворянских предводителей «были редким исключением»[322]. Как бы то ни было, чиновники министерства в Санкт-Петербурге были настороже, на случай если предводители воспользуются своим привилегированным положением, чтобы набить себе карманы, и не без причины. Дубровин показывает, как все могло пойти плохо, на примере одного тульско-рязанского помещика Л. Д. Измайлова, который был «в полном смысле разбойник и развратник».

Несмотря на ужасающую репутацию этого человека, Измайлов был избираем предводителем дворянства четыре срока подряд, то есть в общей сложности двенадцать лет. Этого он добился путем запугивания, подкупа и фальсификации результатов голосования. Измайлов ни перед чем не останавливался: когда в 1805 году губернатор Шишков попытался вмешаться, предупредив министра внутренних дел (Кочубея) о ситуации, Измайлов ответил прошением царю. Прошение Измайлова привело к отстранению губернатора от должности и его собственному утверждению в качестве предводителя. Дубровин приводит еще несколько примеров коррумпированных и беспринципных предводителей и недобросовестных местных дворян, делавших совершенно ложные обращения в Санкт-Петербург, которые обычно находили поддержку в столице, несмотря на отсутствие каких-либо веских подтверждающих доказательств[323]. Такие примеры подтверждают мнение Джанет Хартли о том, что, хотя правительство и надеялось, что дворянские предводители будут представителями наиболее просвещенной и образованной знати, в целом низкий культурный и образовательный уровень большинства провинциальных дворян означал, что в действительности все могло быть иначе[324].

Наиболее полное из существующих сведений о роли и функциях предводителя дворянства принадлежит С. А. Корфу, автору уже цитировавшейся работы 1906 года о русском дворянстве, на которой данный раздел в значительной степени основывается. Подводя итог, Корф отмечает, что судебная компетентность предводителей дворянства росла с опытом, хотя и оставалась де-факто, а не де-юре. Они приобрели ее в первую очередь в результате указа 1801 года, который предоставил предводителям квазисудебную функцию защитников интересов дворянского сословия от имени правительства. Их роль в разрешении споров между помещиками и крестьянами приобретала все большее значение, поскольку Александр I искал способы улучшить положение крестьян по отношению к их владельцам. Царь вместе с Комитетом министров и министром внутренних дел возлагал большие надежды на роль предводителей дворянства в качестве арбитров, учитывая, что они были «наиболее просвещенными представителями общества, как лучший элемент провинции». Роль предводителей и дворянских собраний в местной администрации была особенно важна также с точки зрения установления уровня местных налогов, их сбора и надлежащего распределения. Поскольку их решения имели отношение к налоговым обязательствам отдельных дворян, с 1808 года дворянские собрания получили право избирать своего представителя для защиты интересов дворян в местных налоговых комиссиях.

Предводители также играли важную роль в обеспечении, доставке и распределении продуктов питания, что в начале XIX века представляло огромные проблемы для сельских жителей России. Попытки правительства улучшить ситуацию до 1812 года были недостаточными, а после 1812 года оно все больше полагалось на предводителей дворянства, которые отвечали на нужды своего местного населения, особенно путем надзора за местными зерновыми складами, где управление обычно было хаотичным. Тем не менее по закону дворянские предводители информировали губернские власти о количестве зерна, хранящемся в каждом уезде. Это обязательство было подкреплено указом 1818 года, который требовал от предводителей активно участвовать в губернских комитетах, созданных для наблюдения за продовольствием, предотвращения голода и обеспечения надлежащего выполнения помещиками своих обязанностей по отношению к своим крепостным[325]. Они сделали все, что могли, чтобы помочь исправить положение, усугублявшееся войнами, которые вела Россия. Однако хлебные лавки, созданные с поощрения правительства, чаще всего оставались пустыми, поскольку дворянство находило надзор за ними слишком обременительным.

Корф обнаружил, что неспособность предводителей дворянства и знати адекватно ответить на этот вызов была печальным отражением грубости и невежества, которые преобладали в то время: по его мнению, знать еще не успела достичь необходимого уровня понимания общих целей и потребностей государства. С другой стороны, от дворянства, безусловно, ожидалось сплочение вокруг царя и флага, особенно путем участия в отрядах местного ополчения, создававшихся в ответ на частые призывы правительства к оружию, как это произошло, например, в ноябре 1806 года, когда русские войска под командованием генерала Л. Л. Беннигсена впервые столкнулись с армией Наполеона к западу от Варшавы. Предводители сыграли решающую роль, отвечая на эти призывы, а также снабжая армию (в том числе провиантом), и правительство в значительной степени полагалось на них.

Предполагалось, что предводители помогут губернаторам определить количество ополченцев от каждой губернии и организовать индивидуальные пожертвования от помещиков. В ответ правительство увеличило привилегии дворян, а также (с 1808 года) увеличило число дворян, имеющих право голоса на выборах собрания, за счет снижения установленного имущественного ценза. Таким образом, по мере военной мобилизации России накануне 1812 года возрастала зависимость правительства от добровольной помощи дворянства, особенно благодаря добрым услугам его предводителей. В результате чувство долга правительства по отношению к дворянскому сословию усилилось вместе с соразмерным усилением его атавистического стремления к служению, которое всегда было основной чертой русского дворянства[326].

Среди многих важных функций предводителей было руководство дворянскими собраниями, представление царю нужд дворянства, управление и распределение казны дворянского сообщества и сбор и проверка информации о рождении дворян, а также об их поведении, образе жизни и богатстве. И сословные вопросы, и вопросы местного самоуправления входили в компетенцию губернских предводителей дворянства. Значение их статуса и функции в местной администрации было подчеркнуто указом от 4 декабря 1816 года, в котором они определялись как вторые после губернатора и его заместителя в случае его болезни или отсутствия. В этом случае предводители должны были возглавить все те губернские комитеты, членами которых они в любом случае были ex officio[327].

Областной архив Нижнего Новгорода содержит неопубликованные документы, которые позволяют нам узнать больше о требованиях, предъявляемых к предводителям центральным правительством, характере их взаимоотношений и о том, как от них требовалось поддерживать контакт с чиновниками в Санкт-Петербурге.

Так, в письме от 16 октября 1802 года В. П. Кочубей представляется новым министром внутренних дел губернскому предводителю дворянства Нижнего Новгорода князю П. С. Трубецкому. Он сообщает Трубецкому, что «счел необходимым установить [свой] первый контакт с уважаемыми предводителями дворянства», чтобы сообщить им, что они «должны иметь право делать представления о социальных потребностях дворянства». Кочубей предписывает, что «все социальные нужды любого рода должны всегда направляться министру внутренних дел», даже если эти заботы могут быть в компетенции других министерств. Он обязался рассматривать каждое дело по существу и принимать соответствующее решение. В отрывке, который мог быть взят прямо со страниц одной из «Петербургских повестей» Николая Гоголя, письмо содержит точные инструкции о том, как предводитель должен общаться с министерством, вплоть до правильной формы обращения на почтовом конверте, а именно: «Министру внутренних дел из такого-то места, год, число и месяц, от такого-то предводителя дворянства»[328].

Точно так же письмо князя Трубецкого, датированное всего одиннадцатью днями позже, 27 октября 1802 года, арзамасскому уездному предводителю Е. А. Чемоданову, дает некоторое представление о взаимоотношениях между губернскими и уездными предводителями и о том, что первые ожидали от вторых. Речь идет о просьбе от губернатора Нижнего Новгорода А. М. Руновского Чемоданову об «общественных нуждах и сборах» дворянства, которую он отправил и другим уездным маршалам. Руновский просил Чемоданова «в соответствии с приказом Его Императорского Величества» собрать искомую информацию в соответствии с шаблоном, который использовался в течение последних трех лет, и отправить ее под своей подписью в канцелярию гражданского губернатора. В письме Трубецкого, явно напоминающем Чемоданову о том, что Руновский все еще ждет его ответа, делается следующий вывод:

Предполагая с моей стороны что вы милостивый государь мой от его превосходительства отношения с приложением форм уже получили я уверен что вы приложите всевозможное и непременное старание к точному и скорейшему исполнению высочайшей воли его императорского величества и повеленные ведомства доставите ко мне как возможно наискорее к моему подписанию и чрезь отличное ваше к службе усердие и не менее собственно ко мне ваше благорасположение. В протчем с истинным почитанием и преданностью честь имею прибыть[329].

Тон и стиль письма Трубецкого, хотя, несомненно, стандартные для того времени, на мой взгляд, представляют собой межличностный дискурс, основанный на уловке, лести и снисходительности. Более того, в нем есть тревожный намек на угрозу в связи с невыполнением задачи быстро и точно на том основании, что все в равной степени подотчетны в вопросах выполнения царского приказа.

Из документов областного архива Нижнего Новгорода видно, что на предводителя и его кабинет был возложен удивительно широкий круг административных обязанностей. Они составляют всеобъемлющий список: набор рекрутов; опека; контроль почтовых станций и лошадей, а также запасов соли и зерна в местных магазинах; содержание дорог и мостов; финансирование ссуд отдельным дворянам; ведение дворянских родословных книг; наблюдение за выборами на административные должности губерний и уездов; продвижение и сбор подписки на правительственные публикации и журналы; а также урегулирование земельных и внутрисемейных споров.

Губернским предводителям также было поручено принимать все необходимые меры перед царскими визитами, зачислять детей дворян в школу, реагировать на вспышки холеры и другие эпидемии, собирать пожертвования для жертв пожаров в других губерниях, а также получать все указы от центрального правительства и выполнять их надлежащим образом. Правительственные указы затем подшивались в годовые тома[330].

Из другого источника, а именно из описания знаменитой Нижегородской ярмарки К. П. Кугушева, мы узнаем, что предводитель князь Г. А. Грузинский очень серьезно относился к своим обязанностям и проявлял необычные лидерские качества. Это распространяется на обеспечение успеха Нижегородской ярмарки, включая ее мероприятия и развлечения, которыми князь очень гордился. Князь давал великолепный бал для посещавшей ярмарку знати, которую он, как всегда, «крепко держал в своих властных руках», и делал это даже тогда, когда лично не мог на этом балу присутствовать, проживая в ста верстах от места проведения ярмарки. Кугушев уверял, что Грузинский «продолжал давать тон и на обновленной ярмарке, задавая, как и раньше, блестящие балы и пышные торжества, о которых гремела слава далеко за пределами Нижегородской губернии»[331].

Вигель, однако, представляет ситуацию в несколько ином свете, утверждая, что «князь Грузинский точно княжил в богатом и обширном селении своем Лыскове, на берегу Волги, насупротив маленького города Макарьева». В то время как ярмарка проводилась там, он, очевидно, заработал много денег, сдавая в аренду свою недвижимость посетителям и обеспечивая ежегодное расширение ярмарки, так что «[п]ереведение этого огромного торжища в Нижний Новгород нанесло первый, но решительный удар его могуществу»[332].

Организация посещений местности членами императорской семьи представляет собой наглядную иллюстрацию масштаба и характера вклада, который требовался как от губернаторов, так и от предводителей дворянства в отношении только одной из возложенных на них обязанностей. Некоторые из них могут быть восстановлены на основании материалов архива. Например, мы находим указ Александра I в начале его правления, полученный губернской канцелярией Нижнего Новгорода, от 11 августа 1802 года. Он носит обескураживающий заголовок: «О нечинении никаких особых распоряжений для встречи государя императора и императорской фамилии в городах и селениях на случай путешествия высочайших особ». В нем царь отметил, что во время своего последнего путешествия по нескольким губерниям он заметил, что в некоторых городах и деревнях были воздвигнуты украшенные ворота, а улицы засажены деревьями и освещены огнями, несмотря на его конкретные указания не делать никаких специальных приготовлений. В ответ он предписал Правительствующему Сенату «раз и навсегда» обеспечить, «чтобы ни для встречи, ни для провожания никто и нигде от начальства наряжаем не был», что дороги не следует ремонтировать специально для подготовки к поездкам, а только тогда, когда такой ремонт фактически был запланирован. То же самое применялось, «разумеется», в отношении украшения сельских улиц и засаживания их «деревьями без корней к напрасному только истреблению леса без пользы и единственно для виду на случай путешествия». Никакие дворяне не должны были «быть наряжаемы, кроме одного заседателя земского суда, или по усмотрению дворянских предводителей по одному или по два человека из дворян для распорядка подвод и исправности в платеже прогонных денег». В заключение следовал приказ Сенату «отправить для выполнения во всей точности всем губернским учреждениям и к предводителям дворянства»[333].

В том же архиве находится письмо П. С. Трубецкого от 13 августа 1817 года к арзамасскому уездному предводителю П. А. Алексееву с извещением о проезде через губернию младшего брата царя, великого князя Михаила Павловича. Он должен был провести 20 и 21 августа в Нижнем Новгороде, выехав 22‐го в Казань через Макарьев. В преддверии этого знаменательного события в письме Трубецкого возбужденно и тавтологически изложено очень конкретное указание: «Сообщая об оном вам милостивому государю моему, покорно прошу самым ближайшим и поспешнейшим средством пригласить Арзамасского округа благородное дворянство обоего пола в губернский город Нижний к 20-му числу настоящего месяца прибыть и сами вы к тому же времени, для встречи его императорского высочества, а притом и разделить совокупно то вожделеннейшее удовольствие, которым дворянское сословие ощастливится»[334].

Из дневника одного из членов царской свиты видно, что с 17 августа по 22 октября 1824 года Александр I совершил одно из своих обширных турне по империи, посетив Рязань, Тамбов, Оренбург, Уфу, Челябинск, Пермь, Вятку и Вологду[335]. Можно только предположить, с какими практическими проблемами столкнулись губернские и уездные предводители, когда они изо всех сил пытались скоординировать и синхронизировать все мероприятия, связанные с приемом, надлежащим размещением и кормлением монарха и его свиты, а также обеспечением погонщиков и лошадей, когда императорский кортеж переходил из одного города в другой. Безусловно, посещения царских особ были напряженным временем для всех провинциальных чиновников и проверкой компетентности местной администрации.

Когда Великая армия Наполеона двинулась на территорию России, именно дворянские предводители в 1812 году несли огромную ответственность за организацию набора в ополчение для защиты империи. Следовательно, высшим испытанием их способностей была мобилизация местного сообщества на поддержку народных военных действий.

Так, например, из переписки лиц, непосредственно участвовавших в формировании ополчения Нижнего Новгорода, мы узнаем, что 19 июля 1812 года губернский дворянский предводитель князь Грузинский написал в губернаторскую канцелярию ответ на манифест Александра I от 6 июля с призывом ко всем россиянам мобилизоваться на срочную защиту отечества[336]. Грузинский предложил, чтобы сборный пункт для набора всех имеющихся дворян и уездных предводителей был в Макарьеве в соседней Костромской губернии. Причина в том, что город, расположенный в 184 километрах к востоку от Костромы на правом берегу реки Унжи, был местом проведения в том году ярмарки, которую обязательно посещала большая часть нижегородского дворянства. Поэтому Грузинский приказал, чтобы все незанятые дворяне и губернские предводители собрались здесь к 25 июля.

Его предложение было подтверждено в письме к нему от 23 июля от А. С. Крюкова, вице-губернатора, который согласился с необходимостью «поспешнейших распоряжений» и подтвердил свое собственное решение «пригласить» в город Макарьев всех уездных предводителей с наличными дворянами, а также уездных судей и земских исправников к установленной дате 25 июля. Ввиду опасности, с которой столкнулась Россия из‐за нападения «видимого врага», им было настоятельно рекомендовано ускорить «исполнение сего без малейшего уклонения под каким бы то ни было предлогом». Были даны инструкции о точном порядке проведения мероприятий в назначенный день предводителями и дворянством Нижнего Новгорода. Им предстояло собраться в соборной церкви монастыря на службу, на которой им будет прочитан императорский манифест, призывающий все сословия сплотиться на защиту отечества. Основным событием дня было объявление об обязательстве дворян за личной подписью внести конкретный вклад на военные цели в виде крестьян для ополчения, а также их обеспечения. Далее следует список из десяти уездных предводителей Нижегородской губернии, которые в совокупности обязались поставить для ополчения 39 960 человек, набиравшихся из расчета четырех человек с каждых ста душ в возрасте от 17 до 49 лет. Ополченцы получали субсидию в размере 1 рубль на душу[337].

В этом контексте интересно отметить вклад в военные усилия России дворянства других российских губерний. В 1812 году тамбовские дворяне снабдили армию тремя тысячами волов и сформировали Тамбовский пехотный полк. Кроме того, были сделаны индивидуальные пожертвования, например пятьсот конных ратников и провиант на три месяца, предоставленные Н. П. Архаровым, или двести рулонов ткани для обмундирования, подаренные другим местным помещиком. Более бедные дворяне отдавали все, что могли, в том числе сукно, зерно, лошадей и оружие, а их более богатые соседи платили сбор в размере 2 рубля за ревизскую душу, а также делали единовременные пожертвования в размере до 3000 рублей. Один тамбовский помещик даже передал на военные нужды целое село из 150 крепостных[338]. Точно так же дворянство Смоленской губернии пообещало поставить двадцать тысяч ратников за свой счет, в то время как московское дворянство предоставило еще восемьдесят тысяч солдат вместе с единовременной суммой в 3 миллиона рублей[339].

Таким образом, именно предводитель дворянства нес ответственность за выполнение требований правительства по набору и оснащению войск. Более того, это было сделано за счет местных средств, а стоимость обмундирования должна была покрываться из казны дворян. В случае с Нижним Новгородом предводитель Грузинский также был назначен командующим местным ополчением и сохранил этот титул после победы 1812 года. Так, например, его послание дворянскому собранию Нижнего Новгорода от 7 апреля 1813 года содержит оба его титула. Однако потребовались годы, чтобы плоды победы дошли до губернского дворянства, как мы узнаем из письма уездного предводителя Павла Ленивцева князю Грузинскому от 14 июня 1815 года. Его предметный заголовок гласит: «О взыскании с чиновников и личных дворян подающих объявления к получению медалей, денежной недоимки».

В письме говорится о заявлениях, поданных губернскому предводителю «многими из чиновников и личных дворян здешнего губернского города» с просьбой об их включении, «на основании положения комитета ГГ. министров восьмого пункта», в список награжденных медалями «по всемилостивейшему манифесту». Эти медали явно знаменовали собой признание вклада губернского дворянства в военные усилия. В подкрепление своей заявки Ленивцев прилагает список тех, кто «[о]бязаны были участвовать в пожертвованиях определенным на них денежным сбором, как по рублю с ревижской души на сформирование полков так равно и по первому и второму ополчению складкою на вооружение». Предводитель указывает, что до сих пор, «по неоднократным моим требованиям», ответа не последовало. Поэтому Ленивцев, «поставляя оное в виду вашего сиятельства», просит теперь подтвердить получение дворянского сбора и добавить их имена в список тех, кому причитаются медали. Он прилагает реестр сумм задолженности за обмундирование вновь сформированных полков (в душах и рублях, где 1 душа = 1 рублю)[340].

***

В реальности неудивительно, что предводители дворянства часто оказывались бессильны: их исполнительные функции были затруднены не только из‐за размытых границ полномочий, возникших в результате того, что местная администрация в не меньшей степени полагалась на земскую полицию. Еще большую проблему составляло отсутствие у дворянских предводителей подготовки или квалификации, необходимой для надлежащего выполнения административных обязанностей, возложенных на них центральным правительством. Учитывая их понимание и опыт в знании потребностей как крестьянина, так и помещика, они были бы гораздо лучше приспособлены для выполнения административных задач в качестве помощников правительственных чиновников. Как бы то ни было, правительство все больше зависело от участия маршалов в делах местного самоуправления, которые выходили далеко за рамки конкретных границ управления делами дворянства. Таким образом, предводители сохранили свое положение и статус не столько на основе крепкого корпоративного единства дворянства, сколько благодаря тому, что они проявили себя активными и незаменимыми помощниками правительства в управлении губерниями. Хотя предводители действительно были незаменимым связующим звеном между помещиками и правительством, последнее тем не менее полагалось на дворянские собрания для принятия ими соответствующих решений самостоятельно и от своего имени, если это было необходимо[341].

Предводители дворянства подчинялись губернатору, который как местный представитель царя пользовался властью, статусом и — там, где на то были основания, — уважением, которое причиталось царскому наместнику. Назначаемые царем губернаторы стояли во главе структуры местного управления. По мнению одного авторитетного специалиста по внутренней политике Александра I, С. В. Мироненко, именно губернаторы составляли наиболее эффективную категорию бюрократической элиты первой четверти XIX века. Если предводители были «настоящими политиками» провинциальной России, то реальная политическая власть принадлежала губернаторам. Они были хорошо образованны по меркам того времени, три четверти из них получали домашнее обучение у гувернеров и, как правило, принадлежали к более зажиточному классу землевладельцев (великопоместные дворяне), причем более половины из них имели от двухсот до двух тысяч крепостных.

Губернаторы, как правило, назначались в относительно молодом возрасте, но к 40 годам они значительно поднимались по бюрократической лестнице и уже приобретали большой опыт. По словам их современников, «они были важнее министра, который был их господином». Проведенный Мироненко анализ 37 из 50 формулярных списков губернаторов показывает, что средний возраст гражданских и военных губернаторов был относительно молодым — 46,3 года, при этом чуть более трех четвертей из них были моложе 50 лет. Самым молодым был 32-летний губернатор Курляндии П. В. Ган. Губернатору Оренбурга Г. В. Нелидову было 34 года, губернатору Воронежа Н. И. Кривцову — 35 лет. Он приходился братом декабристу С. И. Кривцову[342].

Когда М. М. Сперанский был назначен губернатором Пензы в 1816 году, ему было 44 года, то есть чуть ниже среднего возраста, рассчитанного Мироненко, и он был почти точно этого среднестатистического возраста (47 лет) при назначении губернатором Сибири в 1819 году. В Пензе Сперанский «прославился своей справедливостью и добротой и успешно искоренил волокиту и коррупцию», — говорится в газетной статье В. Доброхотова, приуроченной к пятидесятилетию со дня смерти Сперанского 11 февраля 1889 года[343].

Позже, как вспоминал И. Т. Калашников, «пребывание Сперанского в Иркутске было истинным праздником жителей». Калашников был уроженцем Иркутска, советником губернской администрации Тобольска и членом комитета государственного конного завода. Два тома его воспоминаний хранятся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге и содержат многочисленные упоминания о губернаторствах И. Б. Пестеля и Сперанского в Сибири и Н. И. Трескина в Иркутске.

Сравнивая правления Пестеля и Сперанского, Калашников называет последнего прекрасным примером положительного общественного влияния эффективного и уважаемого губернатора: «Едва могли они [местные жители] опомниться, что тринадцатилетняя буря миновалась [ссылка на непопулярное пребывание Пестеля в должности], и что солнце освобождения, мира и спокойствия осветило их мрачную и унылую жизнь. Все стали дышать свободнее без страха».

Калашников добавляет, что дворянское общество с нетерпением ожидало встречи со Сперанским по воскресеньям, когда иркутяне собирались в Биржевом зале и где «бывал почти всякий раз и сам генерал-губернатор»[344]. Вигель, однако, сомневался, что в Пензе был кто-то, кто действительно ценил либо сильные стороны Сперанского, либо его многочисленные недостатки. Тем не менее в заключение он сделал характерный комплимент: «Его тихий, приветливый голос и печальный взгляд до того обезоружили жителей, что они прощали ему явное невнимание его к их делам»[345].

Примером положительных изменений, которые губернатор мог осуществить в губернии, может служить назначение в 1814 году А. М. Безобразова в Тамбов. Этот «еще молодой и чрезвычайно усердный» человек вскоре осуществил в губернии большие улучшения, так что возникло общее ощущение, что «губернаторская власть находилась в сильных, умелых и честных руках». «Административная энергия А. М. Безобразова в особенности обнаружилась» во время пожаров в губернии 1815 года, когда он позволял себе спать по два часа ночью в течение трех недель, понадобившихся, чтобы взять ситуацию под контроль и спасти губернию. Дворянство губернии выразило свою благодарность Безобразову за его самоотверженное руководство, вручив ему благодарственный адрес и поручив повесить его портрет в зале дворянского собрания[346].

В отличие от соответствующих заслуг Безобразова и Сперанского Вигель утверждал, что слово об одиозной репутации губернатора И. Б. Пестеля было передано жителями Сибири своим внукам: «Другие люди бывают жестоки из трусости, из мщения, из желания выслужиться, может быть, с намерением быть полезными; а этот человек любил зло, как стихию, без которой он дышать не может, как рыба любит воду». Сравнивая судьбы Пестелей, Вигель заметил, что отец «в другом государстве был бы… повешен». «Над преступным сыном его [П. И. Пестелем] свершилась впоследствии сия праведная казнь, которую, может быть, он гораздо более его заслуживал»[347]. Негативная репутация, которую И. Б. Пестель заработал себе на посту губернатора, основывалась на многочисленных обвинениях в издевательствах, продажности и, прежде всего, пренебрежении, учитывая, что, насколько это было возможно, он управлял отдаленной губернией, находясь в относительном комфорте Санкт-Петербурга, то есть в 5600 километрах западнее Иркутска!

Однако от осуждающего взгляда Вигеля на губернатора Пестеля резко отличается мнение недавней исследовательницы, которое, безусловно, идет вразрез с современными оценками. Н. А. Соколова утверждает, что проблемы в управлении Сибирью, скорее всего, были вызваны не столько злоупотреблениями и деспотизмом губернатора, сколько трениями между ведущими купцами и чиновниками, посланными туда из Санкт-Петербурга. Такая напряженность, очевидно, существовала всегда, и в свете этого представляется вероятным, что, по ее мнению, прозванный «сибирским сатрапом» И. Б. Пестель на самом деле не был виновен ни в одном из злоупотреблений своим положением, в котором его обвиняли. Ее самый веский аргумент состоит в том, что после увольнения в 1822 году он вернулся в свои смоленские имения, где жил в очень стесненных условиях, составляющих «почти нищету» и долговое бремя в 40 000 рублей[348]. Его единственным стремлением было выплатить все долги, и это ему удалось сделать всего за месяц до своей смерти в мае 1843 года[349]. Это предполагает, как позже утверждала его дочь, что Пестель неизменно отказывался пополнять свой доход с помощью взяток, которые были столь распространены на российской госслужбе[350].

Хотя губернаторы обычно были местными помещиками, им не разрешалось участвовать в заседаниях дворянских собраний или в выборах в них: указ 1802 года прямо запрещал им вмешиваться в дела собраний. Тем не менее губернаторы приобретали все большую власть над дворянством во время войны 1812 года и после нее в отсутствие какого-либо плана действий со стороны правительства, политика которого становилась все более нерешительной и непоследовательной[351]. Губернатор, в конце концов, явно был заинтересован в том, чтобы его собственные протеже или, по крайней мере, лица, на лояльность которых он мог рассчитывать, были избраны на официальные посты, которые способствовали эффективному функционированию губернской администрации, которой он руководил. Поэтому неудивительно, что в первой четверти XIX века вмешательство губернаторов не было чем-то необычным, но, по понятным причинам, это вызывало недовольство непосредственно заинтересованной знати[352].

Иногда и самих губернаторов наказывали за недоработки. В литературе есть несколько упоминаний о дворянстве Олонецкой губернии, северо-западной губернии на границе с Финляндией, административная столица которой, Петрозаводск, находилась примерно в 380 километрах от Санкт-Петербурга. Согласно протоколу от 28 января 1811 года, дворянство сильно возмутилось тем, как губернатор Мертенс принял их депутацию. Одетый только в шлафрок, он упорно продолжал сидеть, в то время как дворяне были вынуждены стоять. В конце концов они отправили представителя в Санкт-Петербург, чтобы заявить, что перед лицом такой грубости они не видят смысла в проведении выборов. Губернатор получил наказание выговором от самого императора за то, что он принял дворянскую депутацию «не с должным уважением и в неприличной одеянии»[353].

Этот частный случай указывает на еще одну слабость губернской администрации, проницательно отмеченную С. М. Середониным, которая заключалась в том, что отношения избранных дворянством и назначенных правительством вообще не регулировались. Следовательно, при любой возможности губернаторы использовали свою власть, чтобы показать избранным дворянам, что их подчиненное положение приводило их к состоянию полной зависимости. Этим объясняется частое обращение избранных дворян к больничным листам в качестве предлога не служить. Многие из них предпочитали предстать перед судом, а не поступать на государственную службу[354].

С. А. Корф также видит растущую власть губернатора прежде всего как следствие и как причину того, что дворянство все чаще отказывалось от выборных должностей. Вместе со своими чиновниками губернаторы все больше и больше вмешивались в дела, касающиеся дворянских собраний и выборной службы дворян. Как следствие, возросшая власть губернатора над местным дворянством привела к соответствующему увеличению злоупотреблений ею до такой степени, что основной ролью губернского предводителя стала защита местного дворянства от губернаторского произвола[355]. Одна из жалоб, отмеченная агентом тайной полиции в начале правления Николая I, касалась произвольного введения губернаторами «разорительных» повинностей на местное дворянство, которые они использовали «совершенно незаконно»[356]. Вопрос о злоупотреблении губернаторами своей властью и о возможностях, которые это открывало им для набивания собственных карманов — особенно в отношении функционирования судов, — будет рассмотрен в следующей главе.

Совершенно очевидно, что взяточничество многих губернаторов порождало порочный круг, поскольку лучшие люди избегали любых контактов с такими коррупционерами и поэтому отказывались занимать выборные должности. Например, в 1817 году губернатор западной Смоленской губернии жаловался на то, что дворяне уклоняются от общественных обязанностей под разными предлогами, включая болезнь, до такой степени, что иногда не хватает кандидатов для проведения выборов. Это означало, что их места занимали гораздо менее способные люди, что, в свою очередь, отрицательно сказывалось на качестве провинциального управления. Этот вопрос будет рассмотрен в следующей главе.

В оригинальном эссе о реальных прототипах Евгения Онегина (цитируется во второй главе), опубликованном в 1887 году, крупнейший летописец истории России В. О. Ключевский сделал несколько ярких наблюдений о менталитете и мировоззрении провинциального дворянства в эпоху Александра I[357]. Поскольку они представляют собой столь познавательную попытку реконструировать образ мышления провинциального дворянства Александровской эпохи, они заслуживают внимания и могут быть резюмированы следующим образом.

Ключевский исходит из того, что пушкинский Онегин не был печальной случайностью или случайной ошибкой, а на самом деле имел свою родословную, своих предков. Все они принадлежали к старинному русскому дворянству, которое с середины XVII века стало главным проводником и первым получателем нового типа образования и воспитания, пришедшего в Россию с Запада. Попытка дворянина приспособиться к своему провинциальному окружению и ассимилироваться в сельское общество обычно заканчивалась неудачей. В конце концов он уедет в свое поместье, чтобы выполнить давно начатую и сложную задачу «уединить себя от действительности». Где-то в провинциальных захолустьях Тулы или Пензы он представлял собой очень странное явление. Все в нем — его манеры, привычки, симпатии и антипатии, даже его язык — было чужеродным и заимствованным. Свои обязанности по управлению имением он поручал крестьянскому приказчику или наемному немецкому управляющему и не чувствовал себя обязанным заниматься вопросами местного управления, для которых в конце концов были избраны предводители и инспекторы. Итак, укрывшись «в этой уютной пустыне», он пришел к холодному и суровому осознанию того, что положение дел в России было «assez immoral» (довольно аморальным), потому что «il n’y a presqu’aucune opinion publique» (общественного мнения практически нет) в стране. Поэтому он пришел к выводу, что для него было совершенно правильно игнорировать все, что происходило в России. «Так незнание вело к равнодушию, а равнодушие приводило к пренебрежению».

Участие нашего провинциального дворянина в наполеоновских войнах вовлекло его в разговоры о России вокруг бивачных костров по всей Европе. На основании этого он сделал два важных открытия: во-первых, Россия была единственной известной ему страной, в которой наиболее образованный и при этом руководящий класс отвергал свой родной язык наряду с практически всем остальным, связанным с родиной; во-вторых, «в русском народе таятся могучие силы, лишенные простора и деятельности, скрыты умственные и нравственные сокровища, нуждающиеся в разработке, без чего все это вянет, портится и может скоро пропасть, не принесши никакого плода в нравственном мире». Именно это осознание побудило некоторых из его коллег искать пути достижения прогресса, а других признать, что Россия никогда не изменится, что бы ни случилось. Молодое поколение дворян, достаточно молодое, чтобы избежать участия в движении, кульминацией которого стала «катастрофа 14 декабря», испытало утрату морального направления, которое нашло выражение в одном фундаментальном принципе: делать что-нибудь вообще невозможно и не нужно. Фантастическое воплощение этого принципа — в одноименном герое пушкинского «Евгения Онегина».

Это, разумеется, усеченная версия гораздо более длинного, более страстного и красноречивого рассуждения Ключевского. Сам историк согласен с тем, что судить о том, преувеличил он или нет, будут другие. На наш взгляд, справедливо сказать, что, хотя в «пудинге действительно может быть слишком много яиц», однако в рассуждениях Ключевского есть зерно истины.

Сам Александр I из собственного опыта знал те качества своего дворянства, которые так язвительно отметил Ключевский. В самом начале своего правления (1802) царь издал указ, который объявил дворянству, что «воля монарха» требует от них ревностнее относиться к участию в выборах на официальные должности в местной администрации и правительстве. Он начинался словами: «Доходит до сведения нашего, что будто лучшее дворянство, а также и граждане, уклоняются от выборов, следовательно и службы. Из того само по себе выходит, что земский суд и управа достаются в руки не надежные». Он призвал дворянство выполнить обязательства своего сословия, приняв более активное участие в работе местного управления для их собственного и общего блага. Указом 1803 года царь подкрепил это требование, провозгласив, что дворянские собрания не должны быть распущены до тех пор, пока они должным образом не выполнят свои избирательные обязанности[358].

Александр I тем самым реагировал на давнюю проблему. Дворянство издавна считало службу на местах обузой, которой следовало избегать. В XVI и XVII веках у них было такое же отношение к обязательной военной службе, а затем и к гражданской, и их потомки с конца XVIII — начала XIX века подобным же образом относились к выборной службе. Со времен Екатерины II центральное правительство рассчитывало на то, что дворянство принесет организованность и порядок в управление провинциями. Но вместо этого выяснилось, что критическая масса дворян уклонялась от выборных должностей. Сперанский был сбит с толку коллективным безразличием дворянства к возможностям, которые предоставлялись собраниям. В 1818 году он жаловался на то, что «от самих дворянских выборов дворяне бегают, и скоро надобно будет собирать их жандармами, чтобы принудить пользоваться правами… им данными»[359].

Дубровин уделяет значительное внимание этой проблеме в своем описании провинциальной жизни начала XIX века, утверждая, что дворянство не хотело обременять себя службой и что «более всего дворяне избегали выбора на должность исправника». Исправник «принужден был вести жизнь кочующую, несовместимую с его должностью», помимо всех других недостатков, в том числе нахождения на побегушках у губернатора.

Один дворянин, названый Дубровиным П. Сумароковым, спросил, действительно ли кто-то «захочет оставить дом, жену и детей <…> чтобы переселиться в город за 300–600 руб. в год жалованья? Кто с добрым воспитанием и имуществом решится сносить грубости, презрение от расплодившегося начальства». Эта точка зрения объясняет, почему многие дворяне стремились быть замененными на выборных должностях, открытых для них, государственными служащими, и прибегали к самым разным оправданиям для уклонения от назначения, среди которых наиболее популярным было предполагаемое плохое состояние здоровья. Усугубляя трудности, с которыми сталкивалось центральное правительство, такое уклонение широко распространилось как раз в то время, когда количество административных должностей, которые должны были заполнять провинциальные дворяне, быстро увеличивалось в ответ на рост местного населения и для поддержки развития торговли и коммерции[360].

Руководствуясь примером правительства, дворянство, как правило, избирало на административные и служебные должности раненных на войне или беднейших своих представителей. Например, после завершения кампаний 1812 и 1813 годов в 1816 году было «высочайше повелено определять городничими, заведывавшими полицией в городах и назначавшихся от правительства, преимущественно офицеров, состоявших под покровительством комитета о раненых». Действительно, после наполеоновского вторжения, как заметил Раев, экономическое положение большинства дворян, которое даже в XVIII веке не было особенно блестящим, еще больше ухудшилось: беднейших дворян, а также тех, кому не хватало устремленности и амбиций, «выгнали на пастбище» в свои отдаленные загородные поместья[361]. С типично пессимистической точки зрения Корфа, «места по выборам стали замещаться худшей частью дворянства, мелкопоместным и неимущим», которые затем «слепо подчинялись власти губернатора и окружавших ближайших его сотрудников». Однако большинство богатых дворян с хорошими связями стремились в столицы, чтобы получить лучший культурный и интеллектуальный опыт, который они не могли надеяться найти в российской провинции[362]. Очевидно, на дворянство была возложена задача, не совместимая ни с его менталитетом, ни с уровнем образования, ни с его отношением к службе.

Предпринятые Александром I попытки привлечь дворян в значительно большем количестве к выборной службе соответствовали первоначальной либеральной направленности начала его правления. Но, как и во времена Екатерины II, результаты были неутешительными, так как выборная служба мало интересовала провинциальную знать. Когда псковский гражданский губернатор доложил в 1803 году, что уездные предводители уклоняются от требований губернского начальства по общественным делам, царь ответил, что губернатор должен созвать собрание дворянских предводителей и передать им царское постановление, что до тех пор, пока они не закончат рассмотрение таких вопросов, их собрание не будет распущено. Призывы царя мало что изменили: дворянство продолжало избегать выборных должностей. «В 1808 году во многих уездах Псковской губернии места, зависящие от выборов дворянства, оставались не замещенными», и поэтому было принято постановление, что в таких случаях вакантные должности должны замещаться чиновниками от герольдии.

Десять лет спустя свидетельства аналогичных проблем стали поступать из Смоленска, где выборные должностные лица добивались досрочного выхода на пенсию по состоянию здоровья. Тем не менее назначенные новые выборы не привели к желаемому результату[363]. Проблема не ограничивалась Смоленском. На другом краю империи, в Пензе, дворянский заседатель при уездном суде И. И. Мешков был назначен в октябре 1821 года дворянским депутатом уездной квартирной комиссии. Однако выяснилось, что это назначение не устраивало Мешкова, хотя непонятно, было ли это связано только с плохим состоянием его здоровья. Поэтому он направил прошение об освобождении его от должности губернатору (М. М. Сперанскому), который согласился утвердить вместо Мешкова следующего по списку кандидата[364].

Вполне возможно, что именно удаленность Пензы от Санкт-Петербурга способствовала такому небрежному отношению к государственной службе. Как заметил Вигель, «[м]енее полуторы тысячи верст отделяют Пензу от Петербурга. В нашем необъятном государстве, кажется, пространство не слишком великое, а насчет любопытных известий оттуда — мы жили словно в Иркутске. Горизонт наш был весьма ограничен; еще менее, чем в Москве, думали мы о том, что нас ожидает, и вседневный вздор, который слышал я вокруг себя, неприметно успокаивал волнуемую страхом душу мою»[365]. Фактически, один известный иркутский житель И. Т. Калашников ясно понимал последствия удаленности сибирской провинции от Санкт-Петербурга: он утверждал, что в отсутствие как местного дворянства, так и информированного общественного мнения не было эффективного контроля над административными злоупотреблениями и произволом власти, которые чинило местное правительство. Калашников, советник областной администрации Тобольска, находил, что ситуация определенно усугублялась удаленностью Иркутска, поскольку предполагалось, что центральные власти вряд ли обратят внимание на какие-либо нарушения, и на самом деле это случалось редко[366].

Тем не менее губернии, расположенные значительно ближе к Санкт-Петербургу, испытывали аналогичные проблемы, связанные с отношением местного дворянства к службе на выборных должностях. Новгородское губернское дворянство, например, по наблюдениям современника, не находило «ничего заманчивого для жизни» в губернской столице и поэтому, благодаря удобной близости к Санкт-Петербургу, предпочло жить там[367]. Еще одну наглядную иллюстрацию этой проблемы можно найти в отчаянном письме губернатора Тульской губернии Н. С. Тухачевского от 21 октября 1825 года своему дворянскому губернскому предводителю Д. А. Мансурову накануне выборов для заполнения должностей на следующее трехлетие. Он жалуется, что спустя почти полтора года по его вступлении в должность губернатора он продолжает «бороться с чрезвычайными трудностями по бездействию земских полиций: многие заседатели дворянские и исправники <…> не токмо не исполняют в точности своих должностей, но и весьма мало понимают оныя». Вследствие этого возникают задержки и недоимки в сборе налогов и рекрутов, в задержании преступников и в содержании дорог, состояние которых было источником многих жалоб от проезжающих через губернию.

Тухачевский признается, что все его попытки добиться большего усердия от таких чиновников, включая выговоры и штрафы, с треском провалились. Он объясняет это в основном плохим качеством тех «недостаточных людей», которые выдвигаются на выборах, отмечая, что более образованные дворяне уклоняются от выборных должностей. Поэтому он обращается к предводителю в свете предстоящих выборов за его поддержкой в убеждении «благородных и почтенных» дворян баллотировать на выборах людей во «благо дворян более нежели в мое собственное». В надежде на сотрудничество губернатор заключает предложением последовать примеру Рязанской области, предложив в качестве финансового стимула жалованье в 1200 рублей для исправников и 800 рублей для заседателей[368].

Еще один хорошо задокументированный пример двойственного отношения к службе — это случай С. П. Жихарева, известного писателя с хорошими связями. Пять лет он жил в деревне и в Москве, не занимая какого-либо поста, а затем из письма от 14 июля 1822 года А. Я. Булгакова своему брату выясняется, что Жихарев обращался к нему за советом по поводу предложения генерал-губернатора Москвы Д. В. Голицына о назначении его председателем уголовной палаты. Булгаков убеждал его воспользоваться этой возможностью, чтобы служить вместе с «таким прекрасным начальником». Но Жихарев отказался от этого предложения и вернулся на службу только в 1823 году, заняв пост губернского прокурора, потому что, как он писал А. И. Тургеневу, «жить в деревне наскучило, а жить в Москве без места как-то мне кажется неприличным. В карты играть не охотник, а Арзамас [литературное общество] рушился: сами посудите»[369]. Это говорит не столько о сильном чувстве долга служить, сколько об отсутствии лучшей альтернативы безделью.

Ощущение Жихарева, что бездельничать в Москве было бы «неприлично», находит отклик в типичной для XIX века точке зрения, что из‐за избирательных обязанностей, коллективно возложенных на провинциальное помещичье дворянство, по крайней мере до Великих реформ царствования Александра II, «всякий поместный дворянин, не состоящий на государственной службе, считал своим дворянским долгом в продолжении жизни до известного возраста, так или иначе, послужить отечеству или общественному делу, хотя бы на один выборный срок, и отказаться от избрания вообще, без неотклонимых причин, не было в обычае»[370].

Было бы рискованно считать, что все дворяне одинаково неохотно служили своим местным обществам. Яркий пример готовности сделать это показывает М. А. Леонтьев, из дворян Тульской губернии. В своих мемуарах он вспоминает, как сильно ему нравилась перспектива служить обществу в роли выборного инспектора полиции с 1815 года вместо того, чтобы продолжать жить в деревенском уединении. Более того, он рассматривал свое избрание как входной билет в ряды «лучших членов своего сословия, ибо при самом избрании я имел удовольствие слышать от многих умных и лучших дворян нашего уезда лестные их надежды на мое служение». Он наслаждался растущим уважением местной знати к его честности и прямолинейности, говоря о себе, что «совсем удален от всякого рода притеснений, взяток и других мерзостей». Он очень гордился тем, что никогда не использовал свою должность для получения выгоды от кого бы то ни было, рассматривая взяточничество, в частности, как «преступление гнусное». Как бы то ни было, он обнаружил, что прекрасно живет на свое жалованье и пользуется в округе все более громкой репутацией щедрого и доброжелательного хозяина. Для Леонтьева служба также означала возможность работать вместе с выдающимся предводителем, «умным, честным и кротким Иваном Ивановичем Бибиковым», которого он высоко ценил как образец для подражания[371].

Леонтьев не упоминает здесь о неравенстве статуса членов местных дворянских обществ, которое часто осложняло отношения между ними. В отношении возраста, собственности и звания для участия в дворянских собраниях граф Н. П. Румянцев, который был министром торговли с 1802 по 1811 год, указал в 1805 году на необходимость различать более бедное дворянство (мелкопоместное) и более богатое (крупнопоместное), потому что некоторые из первых считали равенство «уважительности» само собой разумеющимся, рано уходили со службы и уезжали в свои поместья. Это «позирование своих обедневших сверстников» вызывало сильное недовольство среди более обеспеченных, которые, как следствие, сами покидали провинции, тем самым лишая собрания их потенциальных услуг[372]. Корф замечает вдобавок, что выборная служба не предоставляла столь же возможностей продвигаться по карьерной лестнице, как государственная служба, что давало дворянам небольшой стимул участвовать в выборах или баллотироваться на выборные должности[373].

Таким образом, причины уклонения от избрания на выборные должности были связаны не столько с составом собраний, сколько с условиями службы в местных учреждениях, по сравнению с которыми служба в центральных учреждениях казалась гораздо более привлекательной. Как заметил Питер Уолдрон, амбициозные дворяне рассматривали местное самоуправление как тупик, и большинство дворян, которые хотели процветать и строить карьеру, знали, что для этого им нужно стать офицерами или получить место в каком-нибудь министерстве в Санкт-Петербурге[374]. Поскольку правительство Александра I было не в силах что-либо предпринять, кроме некоторых полумер, царь приказал заполнить вакансии чиновниками недворянского происхождения. Следовательно, снижение значимости и статуса выборной службы было по сути делом рук самого дворянства.

Как утверждает Дубровин, «в дворянских выборах выказались вполне отсутствие нравственных начал: своеволие, неуважение к личности, ложь, склонность к ябедничеству и продажность». Хотя формально существовала система поручительства за добросовестность кандидатов на выборах, в рамках которой каждый кандидат должен был быть рекомендован двенадцатью дворянами его уезда, на добросовестность таких рекомендаций нельзя было положиться[375]. Корф приводит в пример историю голосований на волынских губернских дворянских выборах, где в какой-то момент проголосовали только 78 из 531 имевшего право голоса (или чуть меньше 15%). В своем типично пренебрежительном стиле Вигель вспоминал, что на самом деле выборы были для дворян просто поводом собраться вместе, чтобы выпить, не задумываясь о своих общественных или сословных обязанностях[376].

Были также случаи нарушения правил голосования, когда голоса подавались фиктивными выборщиками. Так, в Нижнем Новгороде предводитель дворянства сообщил, что в общей сложности было подано 126 голосов, «а под списком подписалось только 35 дворян». Такое злоупотребление побудило Комитет министров по предложению губернатора Тверской губернии дать дворянам двенадцать месяцев для внесения их имен в родословную книгу, чтобы гарантировать, что в будущем только те, кто имеет на это право, могли участвовать в выборах[377]. Это также побудило Александра I, разгневанного сообщениями о процедурных нарушениях на губернских выборах, написать в 1811 году письмо министру внутренних дел О. П. Козодавлеву с выражением своего неудовольствия и приказом пересмотреть и улучшить процедуры. Проблема заключалась в продолжающейся нехватке должным образом квалифицированных должностных лиц, способных выполнить задачу по разработке новых правил проведения дворянских выборов, составление которых министерству было поручено еще в 1809 году[378].

Однако были случаи, когда коллективное неисполнение служебных обязанностей со стороны местного дворянства было вызвано другими причинами. Одной из них была болезнь, настоящая или мнимая. В 1810 году псковский губернатор сообщил, что дворяне использовали медицинские справки от врачей для уклонения от избрания на посты. Другой причиной было своего рода вялое сопротивление. Так, например, в 1813 году дворянин из Симбирска по имени Бедрин сообщал с возмущением, что в Оренбургской губернии были представители татарской шляхты (мурзы), считавшие себя дворянами, но абсолютно ничего не делавшие для отечества. Вместо этого они предпочитали жить в полной праздности. От имени царя Аракчеев ответил, что мурзы должны быть проинформированы о том, что по закону Петра Великого все дворяне, отказавшиеся от службы, должны будут платить подушный налог. Третьим предлогом было чувство личного оскорбления их статуса любым отказом проявить должное уважение, как, например, в случае с оскорбительным поведением губернатора Олонца, упомянутого выше.

Вышеупомянутый анонимный комментатор конца XIX века (некто Ш.) приписывал бездействие и пассивность дворянства в царствование Александра I четырем неизменным причинам: «абсентизм крупных дворян, слабость среднепоместного класса, традиционное тяготение к государственной службе и пренебрежение к нечиновной службе». Дворянство было создано правительством сначала как служилый класс, а затем как привилегированное землевладельческое сословие: для непосредственного участия в дворянском собрании требовалось владение не менее 100 душами или 3000 десятин (3270 гектаров) земли. Но его главной целью было служение государству, а эксплуатация земли была лишь средством для достижения этой цели.

На практике типичным нежелательным результатом было то, что определенная часть дворянства стремилась служить государству и, таким образом, пренебрегала сельским хозяйством, в то время как другая часть, состоящая из дворян, живущих в своих поместьях, наоборот, уклонялась от ответственности в активном участии в местной администрации в пользу управления своими земельными участками. Иными словами, богатые, талантливые и честные дворяне уклонялись от службы, в то время как те, кто был готов мириться со всеми сопутствующими ей проблемами, баллотировались на выборах. По убедительному мнению Середонина, последние «готовы были переносить все неприятности и унижения, лишь бы нажиться от промышленников, поселян, купцов, беглых и воров»[379]. И даже в этом случае местные дворяне, жившие в своих имениях, просто не могли произвести из своих рядов адекватный контингент подходящих людей, необходимых для местной администрации и судов. В этом нет ничего удивительного, если учесть показательную карикатуру на провинциального дворянина, изображенную в эпиграмме 1809 года петербургского писателя А. Е. Измайлова:

Я месяц в гвардии служил,

А сорок лет в отставке был,

В деревне я учил собак,

Ловил зверей, курил табак,

Наливки пил, секал крестьян,

Жил весело и умер пьян[380].

Экштут, цитируя эту эпиграмму, утверждает, что знать никто не заставлял служить. Однако, по его мнению, дворянин, который никогда не служил, не имел звания и, следовательно, не имел права участвовать в дворянских выборах уездных и губернских чиновников, должен был испытывать постоянное чувство стыда: никакие порядочные люди не будут иметь ничего общего с ним; никто не захочет вступать в родственные отношения — например, в брак — с таким человеком, считая это ниже своего достоинства. Это может быть так, но все указывает на то, что многие были готовы рискнуть вызвать на себя такое осуждение или стать изгоями общества вместо того, чтобы выдвигать себя на выборах на должности, которые у них не было никакого желания занимать.

В любом случае тенденция к досрочному выходу в отставку и уходу с государственной службы стала достаточно прочной к началу XIX века, после отмены обязательной государственной службы в 1762 году. Обычно речь шла о мелком дворянине, жившем уединенно в своем имении, наслаждавшемся довольно бесцельным, хотя и «культурным» стилем жизни, появлявшемся только для того, чтобы отдать свой голос предводителю дворянства и другим выборным должностям, занимаемым его коллегами в дворянском собрании и окружных судах. В остальном его жизнь измерялась чередой времен года, семейными событиями и его собственным более или менее успешным взаимодействием с крепостными.

Это в некоторой степени изменилось в течение 1812‐го и в последующие годы, когда вынужденная Отечественная война против Наполеона требовала участия даже самого замкнутого провинциального дворянина. Как мы видели, дворянство сыграло значительную роль в погашении вызванного военными расходами государственного долга. Дворяне уплатили налог, учитывающий их материальное положение, то есть основанный на количестве принадлежащих дворянину крепостных крестьян и полученном от них доходе по формуле 1 рубль на душу населения. Однако тенденция к досрочному выходу в отставку ради уединения в провинции возобновилась после падения Наполеона. Даже в этом случае самый бедный дворянин сохранял ощущение своей принадлежности к классу, отличающемуся от всех других сословий в российском обществе своими ценностями, интересами и статусом[381]. В следующей главе оценивается, в какой степени индивидуальное чувство принадлежности к дворянскому сословию отразилось на участии дворянства в местном управлении.

Архив Нижегородской губернии позволяет воссоздать подробную картину структуры и организации органов местного самоуправления вместе со списками дворян и купцов, которые были избраны уездными судьями, исправниками и заседателями гражданских и уголовных судов как в самом Нижнем Новгороде, так и в девяти прилегающих уездах, включая Горбатов, Арзамас, Ардатов и Лукоянов. Обычно назначались судья, капитан-исправник и два или три заседателя. В мае 1801 года в Нижегородской губернии был избран в общей сложности семьдесят один дворянин, из которых тридцать семь были избраны в уездные суды провинции. Кроме того, существовал «совестный» суд — арбитражный или посреднический суд, — который заседал в Нижнем Новгороде по просьбе спорящих сторон, где судьей обычно был действующий предводитель дворянства. Ему помогали два дворянских и два купеческих заседателя с равным числом заседателей в гражданской и уголовной палатах. Это еще семь дворян, что составляет в общей сложности семьдесят восемь человек[382].

В действительности в некоторых частях империи было почти невозможно найти кандидатов из числа местного дворянства, достаточных для заполнения необходимого количества должностей. Например, даже к середине века из‐за немногочисленности местного потомственного дворянства не было дворянских обществ в Архангельской, Вятской, Олонецкой и Пермской губерниях, а также в некоторых уездах Астраханской, Вологодской и Оренбургской губерний и в ряде других сибирских губерний. Подчеркивая неравномерное распределение дворянства по России, Миронов цитирует известного юриста А. В. Лохвицкого, современника А. И. Герцена и знатока правил местного самоуправления в первой половине XIX века: «А. В. Лохвицкий делил российские губернии с точки зрения административных злоупотреблений на дворянские и чиновничьи, то есть такие, где имелись или отсутствовали дворянские общества. „Во вторых (чиновничьих губерниях. — Б. М.) произвол чиновничий не встречает себе препоны: нет общественного мнения, нет важных должностей, занятых по выбору дворянства, нет общества. Наша жизнь еще не выработала сильного и образованного класса вне дворянства“». И дворянские общества, и центральное правительство рассматривали дворянское собрание как рупор общественного мнения. По мнению Лохвицкого,

дворянство сделалось некоторым образом легальным представителем губернии в противоположность губернатору как представителю государства. <…> Поэтому там, где не было дворянства, общества не существовало: были только чиновники и безличная масса, в которой и городское сословие было мужицким. Такой тип представляют губернии сибирские, Олонецкая, Архангельская и отчасти многие другие[383].

Дворянские корпоративные организации, учрежденные Жалованной грамотой Екатерины 1775 года, упомянутые выше в пятой главе, придали форму и идентичность местной знати, а избранные губернские и уездные предводители дворянства стали ключевыми фигурами в местном управлении и обществе. Именно в такой форме и идентичности Миронов справедливо отмечает возникновение, хотя и слабо развитого, гражданского общества, в котором присутствовали определенные важные элементы. Так, например, органы дворянской ассоциации действовали в соответствии с писаным законом и на основе разделения властей; административная власть принадлежала дворянскому собранию; исполнительная власть — предводителю дворянства; надзор — Собранию депутатов; и судебная власть — уездным и вышестоящим судам. Со своей стороны, за редкими исключениями, центральное правительство поддерживало дворянские собрания, считая их основой провинциального общества и возлагая на них важные обязанности в вопросах местного управления от имени правительства.

В этом смысле можно было бы справедливо утверждать, как это сделал Миронов, что дворянское собрание было зарождающимся парламентом[384]. По крайней мере, в своем оптимальном состоянии это была арена, где группы интересов, иногда с конфликтующими политическими взглядами, могли должным образом стремиться к достижению своих целей в рамках закона, при условии, конечно, что они не рисковали вступать в дискуссии, такие как крепостное освобождение, над которым центральное правительство стремилось сохранить абсолютную монополию. Это было сделано путем ограничения, насколько это возможно, сферы компетенции дворянских собраний, позволившего им обсуждать только вопросы, относящиеся к их классовым интересам и к их губернии или уезду. Это должен был обеспечить бдительный взор всемогущих губернаторов. Со временем компетенция дворянских собраний будет сокращаться наряду с эффективностью их корпоративного управления дворянским сословием по мере расширения полномочий предводителей и сферы их деятельности. Результатом стало уменьшение независимости и самодостаточности дворянства, а следовательно, и его способности управлять собственными корпоративными делами, поскольку сословие все больше переходило под прямое управление правительством через канцелярию предводителей[385].

Среди документов, хранящихся в нижегородском архиве, есть один, датированный 1804 годом и озаглавленный «Дело об ознакомлении со своими обязанностями выборных лиц». Он содержит печатные инструкции от нижегородского губернского правления предводителю дворянства Арзамасского уезда Е. А. Чемоданову об обязанностях новоизбранных дворян. От них требовалось явиться в провинциальное управление в первый день установленного месяца. Он также подтверждает список избранных на три года с 1 января 1804 года, начиная с предводителя нижегородского дворянства, князя П. С. Трубецкого, за которым следуют имена дворянских депутатов, избранных от каждого из девяти уездов, а также судей и заседателей, избранных в уголовные и гражданские суды[386].

Другой том среднего размера в оригинальном переплете с датой «12 августа 1807 — 25 ноября 1808» содержит переписку «Нижегородной градской думы о прибытии в оную дворянства для учинения общественных положений относительно до городских повинностей и о выборе для раскладки ония (?) от дворянства депутатов». Наиболее разборчивое из этих писем датировано 22 мая 1808 года. Оно отправлено нижегородским губернским предводителем дворянства гражданскому губернатору города. Это письмо не только дает нам пример гоголевского стиля, в котором предводитель передал свой отчет губернатору, но и иллюстрирует одну важную функцию предводителя. Часть его гласит:

О избрании дворянством трех чиновников для управления и расположения на содержание полиции. Благородное дворянство имеющее домы свои в губернском городе Нижнем будучи в собрании в доме Градского общества и выслушав предложение вашего превосходительства и господина вице-губернатора исправлившего должность губернатора в отсутствие ваше, относящиеся до управления и расположения градской повинности на содержание полиции, на ночную стражу, на освещение улиц и прочие потребности деньгами с граждан собираемой, на сей предметом избрало из между себя трех особ именно: господ генерал-майора и кавалера Евдокимова Федоровича Купреянова, надворного советника Франца Осиповича Массария и коллежского асессора Сергея Петровича Скуридина, и учинило со своей стороны предположение коим образом приступить им к расположению той повинности в определенном количестве на содержании полиции с принадлежащим и к ней расходам и уполномочило их войти в рассмотрение предназначенных в том положении обстоятельств могущих быть нужными для постоянного и неотяготительного на будущее время сей повинности отправления вообще с избраннымы от купечества и мещанства членами. Поставляя долгом предпроводить у сего с того положения копию на усмотрение вашего превосходительства, покорнейше прошу о подтверждении онаго и о предписании кому следует для надлежащего по нем исполнении. (Без подписи)[387]

Заседания собрания по вопросам проведения выборов должны были по расписанию продолжаться 15 дней и обычно проводились в декабре или январе, обычно один раз в три года, хотя губернатор мог созывать внеочередные собрания. Право избирателя дворянского собрания было ограничено дворянами, имевшими военный или гражданский чин, в возрасте от 25 лет и старше, которые получали от своих имений годовой доход в размере не менее 100 рублей. Выборы были печально известны тем, что часто переходили в недостойные драки, что было испытанием терпения центральных властей. В 1809 году министр внутренних дел А. Б. Куракин предупредил, что дальнейшие попытки провинциальной знати превратить свои собрания в «государство в государстве» будут встречены суровыми наказаниями, которые будут наложены как на собрание, так и на губернатора[388].

Потомственные дворяне-помещики в каждой губернии были внесены в родословную книгу, которая велась дворянским депутатским собранием и хранилась в его архиве. Такие корпоративные организации, права и привилегии не распространялись на личное дворянство, которое не было наследственным и не имело крепостных крестьян. Потомственное дворянство, справедливо или ошибочно, рассматривалось как наиболее надежная опора власти в провинции, за неимением лучшего[389]. Или, по выражению Александра Мартина: «За пределами столичных городов истинное правительство большей части России составляли десятки тысяч знатных помещиков»[390].

Заседания собраний открывал губернатор, но, как отмечалось в предыдущей главе, он не имел права оставаться на их заседаниях, даже если сам был землевладельцем в этой губернии. Уездные собрания проводились за три месяца до собраний губернских и проходили под председательством уездного предводителя[391]. Кроме того, как указывает Дэниел Филд, у собраний была важная социальная сторона, кульминацией которой обычно был бал. По-видимому, для многих участников именно такие торжественные мероприятия входили в число важнейших функций собраний[392].

Из протоколов заседаний дворянского депутатского собрания Нижнего Новгорода за 1804 год видно, что первое заседание состоялось 29 января. Отчет содержит имена участников и краткое изложение дела, подписанное присутствующими. Последующие заседания имели место 1 февраля (понедельник), 8, 10, 15, 17–19, 22, а затем каждый будний день до 2 марта. После этого был перерыв до 14 марта. Схема 1804 года предполагает круглогодичные заседания в будние дни, кроме последней недели августа. В протоколах обычно не указывается, кто на них присутствовал, но принятые решения обычно подписывались одним или двумя депутатами[393].

Члены собрания привлекались к ответственности их коллегами, а не центральными властями: дисциплинарные полномочия собрания распространялись на исключение из него любого дворянина, репутация которого, как считалось, была скомпрометирована судом или чьи нарушения были общеизвестны, даже до решения суда[394]. Отсутствие человека на собрании не освобождало его от выполнения его решений, которые обычно принимались большинством в две трети голосов[395].

Одним из негативных аспектов возложения функции местного управления на дворянство был риск конфликта интересов, возникающий между ними и их крестьянами, что способствовало обострению напряженности между двумя сословиями. Особенно это касалось западных окраин и приобретенных польских провинций, где положение усугублялось национальными и религиозными различиями. Во время правления Александра I в дворянских собраниях были частые волнения, а в западных регионах они нередко носили политический характер. В связи с этим с сентября 1808 года в Комитет министров стали поступать донесения от губернаторов о неуправляемом поведении и плохой дисциплине на дворянских выборах, о преднамеренном отсутствии дворян в результате несанкционированных поездок за границу и о политической неблагонадежности некоторых лиц. Например, сообщается, что одна (польская) дворянка сказала своим крестьянам, когда они просили хлеба: «Идите к императору, он вам велит дать хлеба, ибо есть одной с вами веры»[396].

Только архивы нижегородского губернского правления за двадцать пять лет царствования Александра I перечислены в двенадцати томах регионального архива (ЦАНО, фонд № 639), в которых подробно описано 12 599 единиц хранения. И это было только одно из многих государственных учреждений в провинции. Для примера: первая опись состоит из 229 страниц, на которых перечислено 1521 дело, рассмотренное губернским правлением в отношении разрешений на планирование, планов участков и так далее. Опись № 5 содержит 135 страниц дел, рассмотренных между 1801 и 1804 годами, многие из которых касались мелких преступлений, имущественных споров, краж лошадей и установления прав собственности помещиков на названных беглых крепостных. Такие дела характерны для всех описей. На двухстах страницах описи № 41 перечислены дела за период с 1803 по 1805 год, включая записи о нападениях, взяточничестве, убийствах, подделке паспортов и банкнот (в основном крестьянами). Один необычный случай (дело № 237), упомянутый в описи № 43 (октябрь — декабрь 1819 года), касается запрета на продажу иностранных книг без надлежащего указания места их издания.

В этой связи стоит отметить, что бюрократический аппарат Александра I, как в центральном, так и в местном управлении, был поистине колоссальным. Произведенный им объем официальных бумаг стал лейтмотивом правления и охватил почти всех грамотных граждан: министров, государственных служащих, клерков, переписчиков (многие документы появляются в архивных делах в нескольких экземплярах) и дворян, независимо от того, находились они на выборной должности или нет. Горами гербовой бумаги завершилась работа следственного комитета, созданного для допроса тех, кто был причастен к событиям двух восстаний декабристов зимой 1825/26 года, и подготовки дел против них для верховного уголовного суда. Одна только эта деятельность была отражена на примерно двух миллионах листов большого формата; все они (или почти все) были тщательно подшиты и сохранены в архивах.

Как уже ясно из приведенного выше обзора описей, собрания отвечали за широкий круг вопросов, наиболее важные из которых включали проведение выборов для всех местных должностных лиц, особенно приставов, судебных заседателей, уездных судей и исправников; подготовку и изучение материалов и отчетов к следующему плановому губернскому собранию; разрешение вопросов, предложенных от правительства; представление ходатайств о пользах и нуждах генерал-губернатору и даже самому государю, через особо избранную депутацию; составление капиталов для сословных нужд; ведение провинциальных дворянских родословных книг и официальных списков избранных дворянских должностных лиц; предоставление доказательств благородного происхождения и исключение из дворянских рядов лиц, которых считали недостойными. Последний пункт включал в себя принятие решений о передаче отчужденных дворянских поместий в доверительное управление (опекунство): до освобождения крепостных владения помещиков, осужденных за ненадлежащее обращение со своими крепостными, передавались в доверительное управление соответствующей уездной управе. Еще одна функция окружного попечительского совета, в который входили уездный предводитель дворянства и от двух до четырех заседателей, заключалась в том, чтобы действовать в качестве опекуна над несовершеннолетними сиротами, престарелыми и бедными дворянами[397].

Один из вопросов, часто попадавший на рассмотрение собрания, касался прошений о включении в местную родословную книгу. Очевидно, такие прошения рассматривались тщательно и удовлетворялись не всегда. Так, на заседании 14 апреля 1804 года было рассмотрено прошение некоего Ивана Григорьевича Соколова. Его просьба была отклонена на том основании, что он уже был внесен с одобрения царя в родословную книгу Пензенской губернии. Но поскольку у Соколова не было собственности в Нижегородской губернии, он не выполнил необходимое условие «в соответствии со статьей 68 Жалованной грамоты дворянству». Об этом решении должны были быть уведомлены Соколов и Пензенское дворянское собрание, и дело было помещено в архив. Решение собрания подписано двумя неразборчивыми подписями, и нет никаких дальнейших указаний на то, кто присутствовал на этом заседании[398].

Дальнейшие примеры вопросов, которыми занималось дворянское собрание Нижнего Новгорода и губернский предводитель дворянства в 1819 году, включают просьбу названного титулярного советника (Вириландера) о выдаче сертификата, подтверждающего желание дворян Мадальского уезда избрать его исправником на следующий трехлетний срок (15 января); прошение вдовы Мавриной о выплате дворянской пенсии в 1817 году в размере 120 рублей в год (5 августа); и решение установить рекрутскую квоту с 1 ноября того же года в размере двух новобранцев на 500 душ и определить соответствующие пункты сбора (28 августа)[399].

Что касается подотчетности самого дворянского собрания, то, несмотря на меру саморегулирования, предусмотренную в Уставе 1785 года, министерство внутренних дел внимательно следило за корпоративными организациями дворянства как через губернаторов провинций, так и через отчеты и ходатайства, полученные его агентствами. Среди прочего, министерство ввело в действие систему выездных инспекций (ревизий), увековеченных в пьесе Николая Гоголя 1836 года «Ревизор». Манифест 1815 года требовал назначить в каждый уезд ревизионную комиссию из уездных предводителей дворянства. Примером тысяч таких проверок может служить донесение Петра Обрескова от 16 июня 1810 года в Нижегородской губернии. Его краткий отчет, предназначенный для самого царя, содержит интересную картину провинциальной жизни, которую он наблюдал. В Нижегородской губернии, как и до этого в Казанской, Обресков обнаружил нехватку квалифицированных приказных для заполнения имеющихся вакансий. Он сообщил также о нехватке медных монет в обращении, что было особенно проблематично в день выплаты жалованья. Обресков рекомендовал повысить жалованье земским исправникам и заседателям, вознаграждение которых было, по его мнению, недостаточно. Он также обнаружил нехватку чиновников: двух заседателей в уезде было недостаточно, чтобы справиться с рабочей нагрузкой. Точно так же уездные суды срочно нуждались в дополнительных сотрудниках для решения растущего количества нерассмотренных дел. Обресков с удивлением обнаружил, что, хотя Нижегородская губерния была одной из самых богатых, здесь не было воспитательного дома для брошенных или бедных детей. Поэтому он предположил, что местное дворянство могло бы рассмотреть возможность создания одного из них в качестве благотворительной акции, следуя примеру Перми, Казани и Владимира.

За этим докладом последовало представление царю двумя неделями позже, 31 июня 1810 года, более полного отчета об ревизии Обрескова, охватившего гораздо более обширную территорию. Он интересен откровенными комментариями в адрес губернаторов Перми и Вятки; последний описывается как эффективный, но непопулярный, в основном из‐за его коллежского асессора Баранова. Обресков дает рекомендации в отношении названных отдельных должностных лиц о продлении срока их пребывания в должности, продвижении по службе или переводе их в другие губернии. В его отчете изложены предложения по повышению эффективности судов, управлению фабриками, финансовыми операциями и условиями труда. Он отметил, что в Пермской губернии было очень мало дворян и что из‐за скудного жалованья только небольшая часть из них была заинтересована в поступлении на государственную службу. По мнению Обрескова, еженедельные заседания комитетов могли бы повысить эффективность местной администрации. Он выразил уверенность в том, что предводители, «быв удостоены особой доверенности дворянских сословий, сами будут стараться, чтоб исправники были из отличнейших дворян». Его отчет завершается кратким мнением о ряде названных губернаторов: Пермь (Гермес), Вятка (фон Брадке), Казань (Мансуров), Нижний Новгород (Руновский) и Владимир (князь Долгоруков «в губернии нелюбим и большею частию мнения не в выгоду его»; ревизор советовал отозвать его в Московский сенат)[400].

В дополнение к системе инспекций на местах сенаторы назначались в каждый округ ополчения, где был генерал-губернатор, который контролировал дворянское сословие и его собрания и даже присутствовал на них и направлял их обсуждения в сторону уважительного соблюдения требований государственной политики. Со временем это способствовало падению как значения дворянского сословия, так и интереса к его корпоративному статусу со стороны помещиков. Это также усилило тенденцию дворянства уклоняться от выборной службы, против чего сменявшие друг друга правительства были бессильны и с чем они без очевидного успеха боролись всю первую половину XIX века[401].

Комитет министров в Санкт-Петербурге был центральным органом, который получал регулярные отчеты губернаторов о местной администрации и проведении дворянских собраний. В одном из таких сообщений подробно описаны беспорядки, произошедшие на дворянском собрании в Рязани. Комитет приказал сделать выговор местной знати за «допущенные в прениях личности и за образование партии». В Виленской губернии местный маршал произнес публичную речь об освобождении крепостных, за что получил строжайший императорский выговор. Комитет также часто получал запросы от провинциальных собраний о приеме их делегаций в Санкт-Петербурге. Они обычно отклонялись по причине ненужных расходов. Вместо этого губернаторам предписывалось вести дела по возможности заочно.

Царь был того же мнения: он гарантировал, что письменные просьбы губернских дворянских собраний будут рассмотрены так же внимательно, как и очные. В этой позиции была хоть какая-то последовательность. Когда в 1821 году дворянство Владимирской губернии попросило разрешения прислать двух депутатов, чтобы засвидетельствовать свою бессмертную преданность и благодарность царю, их просьба также была отклонена по тем же причинам. Но царь не согласился с положением комитета, когда тот поручил гродненскому дворянству направлять свои просьбы не императору, а прямо в соответствующее министерство. Александр I настаивал на том, что каждый имеет право подать прошение императору по собственному праву и что отказать в этом целому дворянскому сословию одной губернии было недопустимо. Он подтвердил, что петиции могут быть отправлены ему по почте или доставлены депутатом[402].

Полученные комитетом просьбы, которые его члены находили выходящими за рамки своей компетенции, передавались в соответствующее министерство. Например, дворяне Владимира направили предложение о разрешении наложить сбор в размере 50 копеек с души в течение двухлетнего периода, чтобы собрать 50 000 рублей — очевидно, сумму, необходимую для освобождения переизбранного губернского предводителя генерал-майора Меркулова от своих долгов! Этот сомнительный запрос был передан в министерство юстиции, где был отклонен на том основании, что подобные инициативы явно открыты для злоупотреблений. Царь, без сомнения справедливо подозревавший, что за этим стоит сам Меркулов, поддержал решение министерства[403]. Фактически, наиболее частые предложения по сбору средств, инициированные дворянством, касались создания учебных заведений, как мы видели в четвертой главе. С самого начала правления Александра I это было одной из важнейших функций местных дворянских обществ.

Несмотря на попытки центрального правительства пристально следить за провинциальной администрацией посредством как переписки, так и инспекций, все их усилия — как и усилия самого Александра I — по наведению порядка в провинции и повышению там качества жизни оказались безуспешными, потому что дворянство было просто недостаточно квалифицированно, чтобы справиться с задачей. Как и при Екатерине II, дворянство не оправдало надежд монарха. Комитет министров в конце концов был вынужден признать, что бессмысленно заставлять дворянство принимать выборную должность, но Александр I настаивал на том, что это их долг («noblesse oblige»). Как мы уже отмечали, он любил цитировать все еще действующий закон Петра Великого, согласно которому дворяне, отказавшиеся служить, не могли больше рассчитывать на свое льготное освобождение от налогов и должны были платить подушную подать. Видимо, были дворяне, симпатизировавшие точке зрения царя. Например, предводитель ярославского дворянства Майков поднял ряд вопросов, на которые был дан ответ сенатским указом 1809 года. Целями указа были более строгий контроль за процедурами, позволяющими выборному должностному лицу уйти в отставку без уважительной причины, а также улучшение потока информации от центрального правительства к дворянским собраниям для достижения более эффективного регулирования дел дворянства[404].

Тем не менее все попытки правительства заручиться сотрудничеством дворян закончились неудачей. Попытки молодого и более образованного поколения государственных служащих, главными из которых были молодые помощники и друзья царя, бороться с инерцией провинциального дворянского общества ни к чему не привели. По безжалостному суждению С. А. Корфа, в конечном итоге их погубили грубое невежество и бескультурье российского общества. Ссылаясь на многочисленные воспоминания того периода, Корф достаточно обоснованно пришел к выводу, что «невежество и грубость провинциального дворянства были еще чрезвычайно велики»[405].

Среди широкого круга обязанностей местных органов власти, которые несли губернаторы, предводители и дворянские собрания, были вопросы общественного и индивидуального здравоохранения и финансов. Некоторые примеры из обеих категорий дадут представление о том, какие вопросы требовали их внимания. Из областного архива Нижнего Новгорода мы узнаем о мерах, принятых в 1808 и 1809 годах для предотвращения распространения там эпидемии холеры, занесенной из Саратовской, Астраханской и Кавказской губерний. Предусмотренные меры изложены в письме от 27 июня 1808 года губернатору А. М. Руновскому, написанном О. П. Козодавлевым от имени министерства внутренних дел. Они включали запрет на ввоз товаров из зараженных районов и ограничение передвижения людей, которые теперь могли путешествовать только при наличии должным образом санкционированного ордера. Через несколько дней Руновский получил письмо от 4 июля 1808 года от министра внутренних дел князя А. Б. Куракина, в котором сообщалось о необходимых дальнейших профилактических мерах, включая пропускные пункты у городских ворот (заставы) и соблюдение установленного карантина.

Руновский, должно быть, был доволен тем, что 10 июля Сергачский уездный суд подтвердил запрет на выезд из Саратова без специального разрешения. Не менее приятным было письмо, которое он получил через месяц от Козодавлева (датированное 10 августа). В нем тот благодарил его за помощь в решении задачи, порученной ему царем в качестве члена Саратовской губернской карантинной комиссии, которой было поручено бороться со вспышкой холеры. Но, вероятно, менее обрадовало Руновского письмо, полученное им вскоре от другого ее члена, майора Дмитриева (датированное 22 августа), с сообщением о том, что он плохо себя чувствует с 15 августа и, следовательно, не может выполнять свои обязанности в карантинной комиссии[406].

Из вышеизложенного ясно, что роль гражданского губернатора и губернского предводителя дворянства в координации осуществления мер по борьбе с эпидемией была решающей. В надлежащем управлении медицинскими службами центральное правительство полагалось, в частности, на предводителей. Их сила убеждения была необходима в кампаниях вакцинации против оспы, учитывая сопротивление крестьян. Корф утверждает, что в остальном дворянство в целом было бесполезным и «относились довольно равнодушно к оспенным эпидемиям»[407]. Напротив, материалы нижегородского архива свидетельствуют о том, что отдельные дворяне больше заботились о своем здоровье. Например, в одном деле содержится письмо губернатору от 23 апреля 1813 года с просьбой о временном отстранении заявителя от исполнения обязанностей губернского предводителя по состоянию здоровья. Отрывок его гласит: «По продолжающейся и усиливающейся во мне нервической лихорадке потребно прилежное пользование от медиков; почему и не могу до некоторого облегчения от оной отправлять должность Губернскаго предводителя, должен на время поручить исправление сего звания господину нижегородскому предводителю дворянства Павлу Алексеевичу Ленивцеву, которому по сей случай и сделал мое отношение, о чем имею честь известить и ваше высокородие [подпись] нижегородский губернский предводитель дворянства и командующий военною силою»[408].

Другое дело, датированное 1807 годом, касается коллежского асессора В. П. Судакова, которому было разрешено поехать в Москву для лечения «слабого здоровья и зрения». Особенно интересно то, что для совершения поездки Судаков должен был получить предписание Нижегородского дворянского собрания, предположительно в рамках противоэпидемических мер, описанных выше[409]. В другом случае, 12 июня 1814 года, у губернского правительства было запрошено разрешение на освобождение майора Льва Палибина по болезни от должности дворянского заседателя в суде, поскольку он «[с]традает всегда головною болей и слабость сил, зачем, а равно и за старостью лет продолжать службы никак не может». В официальном решении говорится: «Выбор чиновника в дворянские заседатели Княгининской уездной суд предоставить на волю губернского предводителя дворянства». На документе стоят подписи семи депутатов[410].

Один из, возможно, наиболее неожиданных аспектов обязанностей дворянского собрания лежал в области финансовых дел поместного дворянства, которые были открыты как для его поддержки, так и для его контроля. Фактически, многие из дел, перечисленных в рассматриваемых журналах заседаний дворянского собрания, имеют по существу финансовый характер. Это касается, например, выдачи и погашения ссуд, определения процентных ставок и регистрации доходов, полученных от имущества физических лиц. Как показывают следующие примеры, нижегородский провинциальный архив изобилует свидетельствами такой деятельности.

Из реестра хозяйственных операций Нижегородского дворянского депутатского собрания следует, что 4 мая 1810 года прапорщику Якову Онучкину из дворянской казны была предоставлена ссуда в размере 900 рублей четырьмя частями. Спустя три года, уже в звании майора, Онучкин подал в собрание еще одно успешное прошение на аналогичную ссуду, на этот раз используя свое имущество в качестве залога («под залог недвижимого»): «Процентные деньги пятьдесят четыре руб. 40 к., просит о принятии оных, об отсрочке заемной суммы и о даче в том билета». Просьба была согласована, «о чем и сделано особое определение» и подписано семью депутатами 7 июля 1813 года[411].

Дворяне пользовались привилегированным доступом к дворянской казне для получения ссуд на благотворительные цели, которые при необходимости координировались губернаторской канцелярией. Например, существует архивный документ — извещение о поступлении денег для оказания помощи жителям Казани и Уфы, пострадавшим от недавних пожаров. В письме арзамасскому предводителю дворянства, полученном 4 мая 1817 года от нижегородского губернатора, говорится: «При представлении вашем от 11го сего апреля пожертвованные дворянами Арзамаского уезда в пособие потерпевшим несчастиe от пожара жителям Городов Казани и Уфы деньги 110 рублей, я получил. О чем ваше высокоблагородие уведомляю»[412].

В архиве находится альбом в тонком коричневом переплете с оригинальной синей виньеткой в форме сердца с надписью: «1805. Квитанция для регистрации платежей из дворянской казны по ссудам в счет поместья, которые будут использоваться в качестве благотворительной помощи бедным дворянам». В нем перечислены девятнадцать малых кредитов от 400 до 5000 рублей. Например, в ссуде № 3 от 13 февраля говорится, что «[п]риняты представленные действительной статской советницы Авдотьи Андреевны Заполской при объявлений с занятой ею из дворянской казны денег 2000 руб. благотворительные вперед за год 20 руб.». Точно так же 4 мая в ссуде № 4 зафиксировано, что «приняты представленные от действительного статского советника князя Петра Сергеевича Трубецкого при объявлении занятых им из дворянской казни денег 5000 руб. благотворительные вперед залог 50 руб.». Похоже, что в обоих этих случаях процентная ставка была зафиксирована на уровне скромного 1%[413]. Тем не менее похоже, что неспособность некоторых дворян погашать кредиты приводила к просьбам об отсрочке выплаты процентов или продлении срока ссуды. Одним из примеров этого была просьба действительного статского советника и кавалера Михаила Егоровича Юрьева перенести сроки выплаты его кредита в 1000 рублей и отсрочить выплату процентов. В этом случае собрание согласилось отложить погашение ссуды: «О записках в приход процентных денег даны казначей ведение а заимщику квитанция»[414]. Реестр предприятий, представленный Нижегородским дворянским депутатским собранием в 1823 году, снова показывает, что большая часть его касалась личных финансовых вопросов дворян. Оно включает ходатайство коллежского советника Бабушкина, поданное 31 августа, об отсрочке выплаты в пользу дворянской казны его долга в размере 500 рублей вместе с причитающимися процентами. Собрание согласилось продлить срок погашения еще на двенадцать месяцев и проинформировать казначейского бухгалтера о причитающихся процентах[415].

Дворяне, проживавшие в Нижегородской губернии, были обязаны декларировать доход, полученный или ожидаемый от своих имений, независимо от того, находились ли они в пределах губернии или вне ее. Так, 14 февраля майор Чимицев заявил, что «с нижегородского и тульского его имений получится на 1814 г. доходу 4000 руб.». 25 марта «девица Стерлигова из дворян» заявила, что «с нижегородского ее имения доход объявлен в Ярославле». 28 марта коллежский асессор Пожидаев объявил, что «с нижегородского его имения получится на 1814 г. доходу 1250 руб.». 10 мая госпожа Андреева заявила, «что доходы ее имения на 1812-й, 13-й, 14‐й годы объявлены в Москве». Хотя неясно, насколько регулярными были такие декларации, они предполагают существование удивительно строгой системы учета, отчетности и регистрации доходов, полученных от дворянских поместий[416]. Такая подотчетность также распространялась на само дворянское собрание, как видно из архивного документа под заглавием: «По отношению государственной экспедиции и для ревизии счетов о учении выправлены (?) сколько поступило процентных денег с помещичьих доходов на 1818 г.». Согласно сохранившейся документации, государственная канцелярия по проверке счетов должна была быть проинформирована о том, что собрание готовит соответствующий меморандум[417].

Большинство выборных должностей, которые предназначались для дворян, касались приведения в силу судебных решений и исполнения закона. Таким образом, в более широком смысле, именно провинциальное дворянство было в значительной степени ответственно за повседневное функционирование правовой системы в своей местности, будь то в качестве судей, судебных заседателей или исправников. Таким образом, для историка русского дворянства представляется законным попытаться оценить их роль в этом важном аспекте русской жизни начала XIX века.

К сожалению, основные отчеты по этому вопросу — например, Н. Ф. Дубровина и С. А. Корфа, а также свидетельства современников — вызывают уныние при чтении. Сразу становится очевидным, что отправление правосудия попало в трясину взяточничества и коррупции. Несмотря на то что такая продажность в любом случае была против действующих законов, она составляла глубоко укоренившуюся культуру, которая упорно сопротивлялась всем многочисленным усилиям, направленным на ее устранение. Например, пензенский дворянин А. П. Беляев типично констатирует: «Всем также было известно, что в судах, конечно, не без исключения, господствовало кривосудие; взяточничество было почти всеобщим; процессы продолжались до бесконечности; кто мог больше дать, тот и выигрывал; словом, все, казалось нам, приходило в разстройство и все это, как все знали, при лучшем и либеральнейшем императоре!»[418]

Консервативный историк М. П. Погодин аналогичным образом отмечал в дневниковой записи от 15 декабря 1820 года: «В каком гибельном состоянии находится у нас судопроизводство: даже уголовные суды производятся тайно; что хотят судьи, то и делают. То ли было дело, если бы принимались свидетели, кои бы могли сообщить верныя сведения о поведении подсудимых (как суды присяжных)»[419].

Авторитетный немецкий историк этого периода российской истории Теодор Шиман заявил в своей монографии 1906 года, что «самым ужасным во внутренних делах России было полное бессилие судебной власти». Он обнаружил, что она была безнадежно коррумпирована, учитывая, что судьи обычно охотно брали взятки. Основная проблема заключалась в том, что все, кто предлагал и брал взятки (за исключением клерков), были дворянами. Более того, именно из рядов дворянства административные вакансии заполнялись «корыстолюбивыми или недееспособными и не желающими людьми», многие из которых избирались на вакантные должности именно в надежде на взятки. Шиман цитирует записку графа М. Н. Муравьева Николаю I от 23 января 1827 года, который отмечал, что, «там, где мало образования и нет общественного мнения и где, кроме государственных служащих, никто не понимает, как вести дела (и даже эти государственные служащие зависят не от закона, а от других государственных служащих), возникновение какой-либо другой административной системы невозможно». Эта мрачная оценка, по мнению Шимана, красноречиво выражает наследие 25‐летнего правления Александра I[420]. Судебная коррупция в России, однако, возникла еще до правления Александра. Это была неразрешимая проблема и в XVIII веке, особенно во время правления Екатерины II, когда она вызвала критические замечания таких известных деятелей «русского просвещения», как Н. И. Новиков и А. Н. Радищев.

Исследование С. А. Корфа о русском дворянстве, которое также появилось в 1906 году, объясняет это положение прежде всего «крайним невежеством» большинства дворян: «В провинции царила еще грубость нравов и почти полное отсутствие образования». Взяточничество и карточная игра обычно составляли их основные интересы. Корф цитирует современного ему автора дневника А. И. Михайловского-Данилевского, утверждавшего, что «из ста домов в девяноста домах играют», поскольку практически не было другого известного способа скоротать время. «Что же касается взяточничества, — едко заключал Михайловский-Данилевский, — то роль, сыгранная этим пороком в русском обществе, уже слишком хорошо известна, чтобы нам приходилось на ней останавливаться». Многие из избранных дворянством судей и заседателей, по критическому суждению Корфа, «были люди опытные в том, чтобы склонить весы правосудия на ту сторону, которая больше даст». Суды характеризовались «полным неуважением к личности истца и подсудимого», и они были просто слишком коррумпированы, чтобы расследовать злоупотребления помещиков в отношении своих крепостных. Правительство обращало внимание только на самые худшие случаи, «так что можно себе представить, что происходило в провинции в помещичьей жизни» незамеченным и безнаказанным, учитывая неспособность правительства принять какие-либо эффективные меры[421].

За несколько лет до Корфа Н. Ф. Дубровин, плодовитый летописец русской жизни при Александре I, уделил этому вопросу значительное внимание. Он указывает на то, что хаотическая система правосудия была наследием правления Павла I. В качестве одного из примеров того, как обстояли дела после воцарения Александра I, Дубровин приводит обзор, проведенный А. С. Строгановым в 1803 году, который установил, что в тюрьмах Санкт-Петербургской губернии находилось 4845 заключенных. Примечательно, что Строганов счел возможным немедленно освободить 4607 из них, в результате чего в тюрьме осталось всего 238 человек, что принесло ему царскую благодарность за столь благотворительное достижение[422]. Однако такие благие намерения вскоре были вытеснены повальной коррупцией и систематическими злоупотреблениями со стороны тех, чья работа заключалась в обеспечении отправления правосудия. К концу правления Александра I парализующее сочетание неэффективности и продажности привело, по некоторым оценкам, к накоплению около 2 миллионов нерассмотренных судебных дел[423].

Сенатор и ведущий московский масон И. В. Лопухин назвал коррупцию в системе уголовного правосудия неизлечимым ядом. Со своей стороны, Карамзин пошутил, что, если спросить: «Что происходит в России?», ответ будет состоять из одного слова: «Воруют!» Взятка носила системный характер: истец никогда не приходил в суд с пустыми руками. Даже бедняк приносил хотя бы полотенце, банку меда, немного имбирных пряников или просто буханку хлеба. Церковь приложила некоторые усилия, дабы пробудить национальную совесть, выступая против зла коррупции. В знаменитой проповеди дворянству Тульской губернии в декабре 1804 года митрополит Амвросий, выступая против коррупции в судах, заявил: «Слабы все законы гражданские, где нет закона совести, нет истины и верности, где попираются вера и добродетель». Она получила широкую известность, была переведена на французский язык и опубликована в «Вестнике Европы». Амвросий вернулся к этой теме в своей проповеди в январе 1815 года, явно полагая, что его обращение стоило повторить. Но его усилия были безрезультатны: это был глас вопиющего в пустыне. Оглядываясь назад, Дубровин предполагает, что полезным коррективом могло бы быть активное и бдительное общественное мнение, но его поразил тот факт, что жизнь в те дни была отмечена отсутствием какого-либо представления об общем благе или коллективных суждений о людях и обществе в целом, равно как и любого чувства стыда или ответственности перед законом[424].

Особой проблемой была огромная власть губернаторов: именно они контролировали суды и решали, кому придется с ними столкнуться. Более того, они также полностью контролировали всех должностных лиц местных органов власти. Губернаторы не колеблясь попирали право дворян на неприкосновенность от ареста (кроме уголовных преступлений), зная, что у тех нет средств защиты. Таким образом, злоупотребления были безграничны. Карамзин заявлял, что большинство из губернаторов были людьми «без способностей или грабители, без совести наживавшиеся». Дубровин также называл губернаторов главными виновниками, поскольку они стояли на вершине укорененной системы коррупции, в которой избранные дворяне были вынуждены участвовать. Причина в том, что они должны были ежегодно платить губернатору, его секретарю и ключевым должностным лицам местного правительства. Чтобы быть в состоянии платить, выборные, в свою очередь, должны были воспользоваться возможностью на каждом шагу обирать широкую публику. Вот почему честные дворяне, понимая это, делали все возможное, чтобы уклониться от избрания в качестве судей, судебных заседателей и исправников[425].

Были попытки исправить ситуацию. Одну из таковых предпринял московский военный генерал-губернатор князь Д. В. Голицын в речи, которую он произнес на выборах дворянского собрания 1822 года. Он призвал кандидатов на должности в судах продемонстрировать такие моральные качества, которые принесут им «полную доверенность соотечественников». Голицын утверждал, что, даже если кандидат чувствовал, что ему не хватает необходимых знаний и опыта для юридической работы, это могло быть более чем компенсировано лучшим качеством из всех: «уважением, необходимо внушаемым любовию к справедливости, благородным побуждением исполнить свою должность с честию!»[426] Хотя они составляли меньшинство, тем не менее было несколько выдающихся личностей, которые хотели лучшего для своего народа и сумели заслужить его уважение и благодарность.

Речь идет о поэте-декабристе и фактическом лидере Северного общества К. Ф. Рылееве. 24 января 1821 года 25‐летний Рылеев, еще не состоявший в тайном обществе декабристов в Санкт-Петербурге, был избран на должность заседателя городской уголовной палаты дворянством Софийского уезда. Это был уголовный суд второй инстанции, в который председатель и два заседателя избирались дворянством, а еще два заседателя избирались купечеством[427]. Непонятно, почему Рылеева выдвинули на эту должность и в какой степени он добивался этого назначения. Возможно, все объясняется тем, что, как уверяет Н. А. Бестужев, «его качества заставили соседей избрать его заседателем в уголовный суд по Петербургской губернии»[428]. В любом случае это дало политически активному поэту возможность претворить в жизнь благородную цель служения обществу таким образом, который совпал с откровенно благотворительной целью «Союза благоденствия» декабристов. В «Зеленой книге» «Союза благоденствия» особое внимание уделялось необходимости бороться за справедливость, разоблачать злоупотребления и для того соглашаться исполнять судебные должности. Этих членов общества, активно участвовавших в этом процессе, называли «от Союза поставленными блюстителями справедливости»[429].

С избранием в Петербургский уголовный суд Рылеев фактически пополнил их ряды. В этом качестве, как показал Следственному комитету Н. А. Бестужев, «Рылеев при небольшом чине своем служа охотою в Уголовной палате заслужил себе не отъемлемое имя честного и справедливого человека»[430]. Отрывок из его мемуаров описывает, как невиновный человек, ошибочно арестованный, выразил слезную благодарность М. А. Милорадовичу, военному губернатору Санкт-Петербурга, за то, что он отдал его дело на рассмотрение Рылеева. Он был полностью уверен, что теперь его оправдают, потому что «там есть Рылеев, он не дает погибать невинным!»[431] Даже Н. И. Греч, который в своих мемуарах постоянно очернял декабристов, оставляя особенно едкие комментарии для Рылеева, чувствовал себя обязанным признать, что в судах поэт «служил усердно и честно, всячески старался о смягчении судьбы подсудимых, особенно простых, беззащитных людей»[432]. Менее чем через год пребывания в должности у Рылеева было достаточно возможностей лично испытать на себе повсеместную коррупцию. Он гневно жаловался на это в письме Ф. В. Булгарину от 8 августа 1821 года, где писал, что беспринципная жадность чиновников в Санкт-Петербурге достаточно ужасна, но настоящих «кровопийц» и чудовищ можно найти в провинции. Неудивительно, что по истечении срока полномочий весной 1824 года Рылеев решил не баллотироваться на переизбрание, а вместо этого подал прошение об отставке[433].

Таким образом, легко увидеть, что Рылеев мог быть одним из немногих исключений из преобладающей нормы, учитывая общие стандарты того времени. Дубровин выделяет еще один редкий пример М. М. Сперанского, которого вдова генерал-майора Чесменского в письме к царю в 1823 году, по прошествии многих лет после его опалы, описала как «друга истины, вельможу правосудного, судию нелицемерного, защитника притесняемых и преданнейшего своему всемилостивейшему монарху». Далее Дубровин цитирует письмо С. Р. Воронцова к Ф. В. Ростопчину с жалобой на нехватку надежных людей. В самом деле, Воронцов сомневался, что даже в такой огромной империи можно найти более двух-трех человек, способных справиться с царящим административным хаосом, особенно в судебной сфере.

Среди проблем, обозначенных Дубровиным, было то, что после трех лет пребывания в должности дворяне ее покидали, но без того чтобы ввести своих преемников в курс дел. Поскольку не было процедуры передачи, текущие дела остались без внимания, и даже царские указы иногда не исполнялись. Одним из последствий было то, что подследственные томились забытыми в убогих городских тюрьмах. По мрачному выводу Дубровина, в целом провинциальная администрация, вверенная местным органам власти, была настолько гнилой, что была совершенно не способна защитить общественность от официальных злоупотреблений, вымогательства и несправедливости[434]. Единственное, что могло предпринять центральное правительство для искоренения такого зла, заключалось в частых ревизиях губернских правительственных учреждений, которые, хотя и вызывали временную тревогу, в конечном итоге оказывались неэффективными.

Различные источники, которые мы цитировали до сих пор, свидетельствуют о том, что культурный ландшафт провинциальной России во время правления Александра I в целом был довольно мрачным. Со времен Екатерины Великой в провинциальной культурной жизни произошли серьезные сдвиги, но в целом они были к худшему. Недавние исследователи отметили, что во время правления Александра I больше не существовало того «блестящего дворянского общества», которое когда-то проявлялось в собраниях, когда они собирались для избрания своих самых способных членов. Вместо этого постепенно установилась бесплодная формальность, когда ответственность все больше передавалась бюрократам, работавшим исключительно на губернатора[435]. Вряд ли помогло то, что сам царь все больше игнорировал губернии несмотря на то, что видел их своими глазами во время своих продолжительных поездок по различным форпостам своей империи.

Размышляя о культурной жизни Сибири того времени, иркутский мемуарист И. Т. Калашников отмечает, что в его родном городе не было библиотеки, кроме гимназической, подаренной Иркутскому училищу Екатериной II. Интересно узнать, что в библиотеке имелась «пресловутая энциклопедия — плод философов восемнадцатого века». Любопытно, что, хотя в последующие годы библиотека гимназии пополнялась, жителям Иркутска закрыли доступ к ней, «как будто прямое назначение ее книг было — гнить без пользы». К тому же книжных магазинов в городе тоже не было. В то же время заказ книг из Санкт-Петербурга или Москвы был дорогостоящим, хлопотным и ненадежным делом, которому не способствовало равнодушие к удаленным провинциальным покупателям со стороны столичных книготорговцев. Даже газеты и журналы были относительно редки, и заказы на них приходились в основном на подписку государственных органов на «Московские ведомости», поскольку «для внутренних и сибирских губерний Москва была как-то более знакомее Санкт-Петербурга». Калашников также сообщает нам, что из немногих журналов, доходящих до Иркутска, два наиболее заметных были старые номера «Вестника Европы» под редакцией М. Т. Каченовского и «Сын Отечества», начавший выходить в Отечественную войну, под редакцией Н. И. Греча. Поскольку он ловко отвечал потребностям современного читателя, то привлек наибольшее количество подписок, но даже в этом случае очень немногие из них приходили от жителей Иркутска, «хотя все чрезвычайно жаждали новостей»[436].

Нет сомнений в том, что отсутствие располагаемых доходов у столь значительной части дворянства неизбежно сказывалось на качестве и стиле жизни, особенно в провинции. Социальное взаимодействие и развлечения в основном были домашними и, как правило, ориентированы на семью. Например, Калашников заметил, что жизнь в отдалении от Иркутска была «исключительно семейной». Мест, где «можно было бы убить время за картами, или прогуливать иногда последние крохи бедного жалованья, не было вовсе». Правда, с началом наместничества М. М. Сперанского в Сибири в 1819 году был создан клуб дворянского собрания, но люди собирались там только раз в неделю. На весь город был всего один трактир, хотя входить в него считалось неприличным: его посетителями были лишь «несколько безнадежных бездельников»[437].

От самого Сперанского, проживавшего в Иркутске в качестве губернатора Сибири, мы получаем редкое представление о качестве жизни, которую он вел там. В письме от 17 декабря 1819 года пензенскому губернскому маршалу генерал-майору Н. Ф. Кишенскому он признавался: «Я провождаю здесь жизнь весьма единообразную и естьли бы издавни не привык я к делу и терпению, то было бы весьма скучно. Впрочем утешаюсь надеждою, что к марту месяцу все здешные дела мои кончатся и мне останется думать о возвратном пути, который по всей вероятности начну с мая»[438].

Среди тех, кого Калашников описывал как «голодных до новостей», был дворянин из Пскова Г. Г. Кушелев (1757–1834), который был крупной фигурой при дворе Павла I. Он был фаворитом царя и занимал должность заместителя председателя Адмиралтейского совета, но после вступления Александра I на престол он был освобожден от всех своих постов в возрасте 44 лет. Тем не менее, находясь в своем имении в Краснопольце (Псков), он явно сохранял интерес к текущим событиям и особенно к внешней политике России. По этим вопросам он переписывался со своим 20‐летним сыном Александром, занимавшим пост в министерстве иностранных дел в Санкт-Петербурге. Насколько Кушелев зависел от подписки на журнал для получения желаемых новостей, ясно из его письма сыну от 16 августа 1821 года. В нем он жаловался, что «Инвалид перестал писать новости, а потому пожалуй присылай или своего, прочитав, Консерватера французского, или подпишись для меня с пересылкою». Спустя несколько месяцев, все еще разочарованный неадекватным потоком новостей, 23 января 1822 года он обратился к сыну с просьбой писать ему «почаще обо всем подробнее» и, более того, «и так, чтоб я мог читать, а не расшифровывать». В декабре 1825 года он явно получил известие о смерти Александра I в «Таган Роке» и о восшествии на престол «Императора Константина Павловича, которому уже и присягали». Он заметил, что «сей неожиданный случай ужасно поразил нас», и в заключение сделал прозорливое наблюдение: «Думаю, что многие последуют перемены»[439].

Интересно, что наблюдения Калашникова о качестве жизни в Иркутске перекликаются с имеющейся у нас картиной усилий нижегородского губернского правления по повышению там культурных стандартов. В архивных документах наиболее часто упоминается о попытках расширить кругозор местного дворянства, поощряя его подписываться на ежемесячные журналы. Мы видим, что с первых же лет правления Александра I это была тяжелая борьба. Так, одно дело, датированное 1804–1805 годами, носит заголовок «Дела о привлечении дворян Арзамасского уезда к выписке санкт-петербургского журнала». Содержится в нем письмо от 20 ноября 1804 года нижегородского губернатора А. М. Руновского предводителю арзамасского дворянства Е. А. Чемоданову. В нем сообщается, что он получил от министра внутренних дел графа В. П. Кочубея извещение о публикации в 1805 году «Санкт-Петербургского журнала». Министр, просил помощи губернатора в распространении журнала в Нижегородской губернии, считая, «что содержание его может быть полезно». Поэтому Руновский обращался к Чемоданову, «покорно» прося его «обвестить оное всем господам дворянам арзамасской округи, приглашая их к выписке сего журнала». Предводитель должен был отправить ему список имен подписчиков вместе с собранными подписками.

Чемоданов, видимо, счел эту задачу входящей в компетенцию исправника Рацевича и доверил ее ему. Однако усилия последнего практически не увенчались успехом. В одном ответном письме, полученном несчастным исправником 16 января 1805 года от майора Ф. П. Вешнякова, говорилось просто: «Я на получение сего журнала желания не имею» — по крайней мере, Вешняков потрудился написать об этом. Через несколько недель, 10 февраля, за этим последовало письмо Рацевича Чемоданову, в котором сообщалось, что «прочие же господа дворяне получать тот журнал непожалели». Тем не менее в конце концов, докладывая о скромном внедрении журнала, 22 февраля Руновский написал арзамасскому районному судье И. П. Кисленскому письмо, подтверждающее получение 30 рублей 15 копеек за две подписки на журнал от неназванных дворян Арзамасского уезда[440].

Похоже, что это была часть хорошо задокументированной кампании местного правительства, направленной на то, чтобы побудить местную знать выглянуть за околицу своих деревень, одновременно улучшая свои навыки управления имуществом. В одном из дел нижегородского архива находится письмо от 14 декабря 1804 года к арзамасскому предводителю дворянства Е. А. Чемоданову, рекламирующее новое ежемесячное издание. В нем объявлялось о предстоящем выпуске ежемесячного журнала «Круг хозяйственных сведений», который будет издан «за весьма умеренную цену» Вольным экономическим обществом, «желая доставить любителям сельского домостроительства удобнейшия средства к приобретению нужных познаний». В уведомлении содержался призыв к заинтересованным сторонам подписаться на этот журнал, а к письму прилагалось несколько экземпляров формуляра для передачи потенциальным подписчикам. Однако в деле есть четыре письма с отказом, полученные Чемодановым. В одном из них вдова Петрова заявляла: «У меня нет необходимости подписываться на рекламируемую книгу». Если и были положительные ответы, то до нас они не дошли[441].

Еще один новый журнал был объявлен в объявлениях, опубликованых в приложении к «Санкт-Петербургским ведомостям» 15 ноября 1804 года, копия которого поступила в канцелярию предводителя арзамасского дворянства. Его цель заключалась в том, чтобы заполнить пробел на рынке: «В частности для читателей, проживающих вдали от крупных городов, где учебников в изобилии, но которые лишены возможности получить из них достаточно информации. К тому же у них может и не быть языковых навыков необходимых для доступа к превосходным произведениям иностранных писателей. Представленные темы включают присмотр за домашними птицами, садоводство, рыбное хозяйство, лесное хозяйство, виноградники на юге России, а также различные экономические темы».

Годовая подписка составляла 10 рублей в Санкт-Петербурге и 12 рублей в других местах. Но снова подписчиков не нашлось, и 14 февраля 1805 года исправник Арзамасского уезда вернул объявление Чемоданову. Он подтвердил это, хотя «[ж]ивущие в здешнем городе Арзамаской округи господа дворяне» были предупреждены об этой новой публикации, «из них никто иметь о том книгу не пожелал, о чем ваше высокоблагородие полиция сим и уведомляет причем и тот экземпляр обратно посылаем»[442]. Очевидно, не обескураженный отсутствием энтузиазма у провинциальной знати по поводу новых образовательных изданий, 21 ноября 1806 года нижегородский предводитель князь Трубецкой писал И. П. Кисленскому в Арзамас о другом новом планируемом издании с просьбой рекламировать его среди дворян. Это была «Новая и полная система практического сельского домоводства», опубликованная и распространяемая Вольным экономическим обществом. Объявление включает подробное рукописное описание журнала. Однако здесь нет никаких указаний на реакцию на эту очередную попытку просвещения местной знати[443].

В это время внимание дворянства привлекалось и к журналу Вольного экономического общества «Круг хозяйственных сведений». Для большей ясности, он теперь имел подзаголовок «Краткое обозрение всего, что входит в состав сельского хозяйства». И снова объявление о нем было опубликовано как приложение к «Санкт-Петербургским ведомостям» (от 7 сентября 1806 года). Возможно, в ответ на изначально малый объем продаж (и, предположительно, не только в Нижегородской губернии) объявление было сделано более настоятельным тоном, апеллируя к чувству патриотического долга потенциальных читателей. В ней провозглашается, что Вольное экономическое общество

«[м]ожет пред лицом всего отечества засвидетельствовать, что ревность с каковою как господа управляющие губерниями, так и многочисленные помещики и хозяева содействовали расходу сей книги, оправдала совершенно уверение общества в том, что россияне не уступают никакому народу в свете любовью своею к истинному отечественному благу, которая ничем столько, как улучшением и наблюдением домоводственно порядка не умножается и не поддерживается». В связи с этим Вольное экономическое общество заявило о своем намерении публиковать «полную систему практического сельского домоводства за весьма умеренную цену».

Вольное экономическое общество «[и]збрало на сей конец единственное сочинение славного английского автора Джона Миллса, не только всеми лучшими домоводцами в той стране одобренное, но и на многие языки переведенное, и доселе никем не превзойденное». Кроме того, путем сочетания «пользы с приятностью» публикация Вольного экономического общества, которая должна выйти 1 января 1807 года, также должна была включать «Записки хозяйственных путешествий знаменитого Артура Юнга».

Однако, несмотря на этот громкий призыв, переписка в деле показывает, что она снова осталась без внимания. В письме к Чемоданову из Арзамасского уездного суда от 26 ноября 1806 года сообщается, что «никто таковаго сочинения взять не пожелал». Точно так же Чемоданов получил письмо от арзамасского исправника от 6 ноября 1806 года, в котором сообщалось, что никто из дворян, живущих в городе, не желает подписаться на вышеупомянутую работу[444]. Считалась ли годовая подписка на 12 рублей слишком дорогой или просто не было интереса к практическим и актуальным вопросам, освещаемым в рекламируемых публикациях?

В любом случае этот эпизод — удручающее отражение культурного уровня дворянства только в одном уезде одной губернии в первое десятилетие правления Александра I. Нам, учитывая впечатление, полученное из этих источников, трудно согласиться с оптимистическим заявлением одного исследователя о том, что «в начале XIX в. не было ни одной сколько-нибудь значительной книги французских просветителей, которая не встречалась бы в подлиннике на книжных рынках в России»[445]. Данное утверждение, если допустить, что оно хотя бы отдаленно соответствует действительности, в любом случае вызывает два очевидных вопроса: сколько дворянских домов действительно могло похвастаться частными библиотеками, наполненными французскими публикациями? и если таковые библиотеки были, сколько дворян — покупателей книг на самом деле их читали и понимали?

Однако есть некоторые свидетельства того, что число подписок на журналы увеличилось после Отечественной войны 1812 года, которая способствовала как возрождению национальной гордости, так и большему интересу к национальным и международным событиям. Например, из одного документа (от 30 ноября 1817 года) мы узнаем, что в число периодических изданий, на которые подписалось Нижегородское дворянское собрание в 1818 году, входили «Московские ведомости», «Русский инвалид» и «Северная почта». Они должны были быть оплачены из средств, выделенных на текущие расходы[446]. Подписка на «Северную почту» стала результатом продолжительной рекламной кампании ее издателя — министерства внутренних дел. Министр О. П. Козодавлев 15 октября 1817 года направил нижегородскому губернскому предводителю письмо, подтверждающее продолжение издания журнала в 1818 году, приложив к нему десять экземпляров рекламного объявления и призвав маршала «умножать пренумерантов на сию, во всех отношениях полезную, газету». Маршал П. С. Трубецкой должным образом направил копии объявления 14 ноября арзамасскому предводителю П. А. Алексееву и другим девяти уездным маршалам, цитируя министра, мотивировал увеличить подписку и призывал их к распространению газеты среди дворян, живущих в Арзамасском уезде. Уездные предводители, в свою очередь, направили сообщение в полицейские участки и местные суды, которые, по-видимому, также должны были распространять газеты. Потенциальным подписчикам было предложено разместить заказ как можно раньше, чтобы можно было определить размер тиража. Цена на газету теперь составляла 12 рублей в год в Санкт-Петербурге и 15 рублей в других местах.

Объявление утверждало, что это «единственная газета, которая издает собственно для сообщения внутренних известий и происшествий, до нашего отечества касающихся, об искусствах, о промышленности, торговли, мореплавании, а также и сведения о том что касается до высочайшей императорской фамилии». Более того, «большинство наших известий опубликовано гораздо ранее нежели во всех других газетах»[447]. Но совершенно неожиданно последнее упоминание о газете в архиве — письмо от 14 февраля 1821 года, подтверждающее, что предводитель был проинформирован о решении министра внутренних дел (сообщенном 29 декабря 1820 года) о прекращении выхода с этого года «Северной почты»[448]. Хотя в письме не приводится никаких причин такого решения, вялая реакция дворянства на ежегодные призывы подписаться на газету не способствовала ее жизнеспособности в долгосрочной перспективе.

***

В воспоминаниях 1822 года о своем опыте участия в кампании 1813–1814 годов в качестве русского офицера в Германии А. Ф. Раевский выразил удивление живому интересу, проявляемому как немецкими крестьянами, так и дворянами к политическим событиям, выраженному в чтении газет и разговорам о них. Он противопоставил это тому, что он наблюдал дома в России: «Я часто с удивлением видел людей — даже богатых дворян наших, — которые никогда не читают газет и не любопытствуют знать, что происходит не только в странах, соседственных России, но и в самой России»[449].

Явное нежелание дворянского сословия взаимодействовать с внешним миром даже посредством печатного слова могло послужить только усилению чувства провинциальной изолированности, которое в конечном итоге было в значительной степени добровольным. Это, конечно, практически не могло остановить растущее отвращение к службе на выборных должностях в провинции, и, если уж на то пошло, опыт, полученный офицерами за границей в кампаниях 1813 и 1814 годов, только усугублял это отвращение. Было много людей, для которых оказались непреодолимыми соблазн Петербурга или Москвы и возможность некоторой связи с культурным обществом вдали от провинциального невежества. Это, безусловно, казалось гораздо более привлекательной перспективой, чем должность выборного заседателя или исправника в провинции. В результате возник избыток молодых дворян, ищущих какое-нибудь полезное правительственное назначение в двух столицах, и соответствующая нехватка их в провинциях. В любом случае большинство из тех, кто возвращался в провинцию и оставался там, были склонны «отдыхать по своим поместьям», а не стремиться к какому-либо участию в местных органах власти. Но точно так же многие из тех, кто поселился в столицах, стремились к праздной роскошной жизни, хотя большинство из них и не могли себе этого позволить, не прилагая чрезмерных усилий. Как правило, они жили далеко не по средствам и быстро разорялись[450].

Неудивительно, что качество местного самоуправления в целом оставалось крайне низким. Современный событиям мемуарист Л. Н. Энгельгардт сетовал на его сопротивление любым усилиям, направленным на улучшение ситуации:

Хотя и посылаемы были сенаторы ревизовать губернии и сменялись часто губернаторы, но новые не лучше были прежних; нравственность вовсе исчезла, словом: Россия никогда не была в худшем состоянии. Государь, думая искоренить злоупотребления, хотел разделить Россию на области, по пяти губерний в каждой, определяя начальниками известных ему генералов, и несколько таковых областей было учреждено, но пользы мало оказалось, почему в последующем царствовании было отменено[451].

Другой современный взгляд на плохое состояние внутреннего управления в России выражался в том, что дворянство не готово использовать на пользу государства важное право, которое им предоставили российские правители, а именно избирать из своего состава судебных исполнителей и блюстителей всеобщего блага. Они просто не справлялись с задачей выполнять функции, которые требовали от них выборные должности:

Как может непросвещенный скудный ум земского судьи вникнуть во все обстоятельства дела, когда, вызванный из деревни своей, из средины глубокого невежества, он постанавливается истолкователем законов и защитником утесненных. Может ли грубая душа его восчувствовать всю важность его звания, когда томимый бедностью и нуждой, он не стыдится требовать платы за малейшее отправление его должности[452].

Основной проблемой, лежащей в корне такого положения дел, несомненно, был ужасающе низкий уровень образования дворянства, особенно в провинции, как отмечалось в предыдущих главах. Этот недостаток был правильно определен М. М. Сперанским, который, как мы видели, ценой своей личной и профессиональной ответственности, осмелился поставить во главу угла реформы образования в надежде на безотлагательное улучшение ситуации. По его мнению, только более высокие стандарты образования могли бы вооружить провинциальных дворян навыками, необходимыми для регулирования своих собственных дел сколько-нибудь самостоятельно, тем самым избегая удушающего контроля со стороны тех губернаторов, которые оказались некомпетентными[453]. Однако попытки Сперанского поднять стандарты, навязывая новые образовательные квалификации, вызывали только вопли протеста и откровенную враждебность со стороны тех, ради кого эти меры предпринимались. В этих обстоятельствах трудно не согласиться с ироничным замечанием Доминика Ливена, относящимся к провинциальному дворянству в России начала XIX века: «Учитывая как политические взгляды, так и низкий культурный уровень провинциальных землевладельцев, можно, по крайней мере, понять, почему Александр I полагал, что дело прогресса лучше всего доверить неограниченной самодержавной власти»[454].

Основное внимание в этой главе уделяется личности Александра I и тому, как она, по-видимому, повлияла на его отношения с русским дворянством. В ней исследуются проблемы, с которыми сталкивались отдельные дворяне в их отношениях с императором, и особенно те, которые отражены в их мемуарах. Мы также принимаем во внимание опыт иностранных наблюдателей, в частности опыт австрийского канцлера Клеменса фон Меттерниха. Избранные тематические исследования деятельности видных государственных деятелей (Сперанский, Кочубей, Воронцов и Аракчеев) стремятся выявить напряженность, лежащую в основе личных отношений, и последствия для них, связанные с последовательно ошибочными суждениями Александра I о людях.

Эта личная черта Александра I вызвала потенциально дестабилизирующую неуверенность в нем со стороны дворянства (и особенно придворной элиты) и, следовательно, сомнения в его способности здраво рассуждать и руководить, что привело к путанице и сложности в определении места отдельного дворянина по отношению к царю, его двору и политической жизни страны в целом. Это, в свою очередь, имело бы серьезные последствия для перспектив общественного и политического развития России в эпоху Александра I.

Барон Г. А. Розенкампф записал в своих мемуарах о неожиданной встрече с недавно вступившим на престол царем на летнем придворном балу в июне 1803 года. Юрист, родившийся в Германии, Розенкампф был ведущим специалистом по законопроектам, которого Новосильцев только что привлек в штат министерства юстиции. Рассказанный им эпизод дает нам интригующую возможность взглянуть на природу и динамику отношений между царем и элитой.

Рассказ Розенкампфа о беседе с царем начинается неблагоприятно, с упрека императора: «Я вас приветствовал три раза, но вы не удостоили это заметить». «Ваше Величество, я не дерзал льстить себя мыслью, что этот привет относится ко мне», — ловко ответил Розенкампф. В полной мере воспользовавшись моментом, он продолжил объяснять, что хотел бы иметь возможность проинформировать императора о работе, которую он проводил для графа Новосильцева по реформированию Сената и местного самоуправления. Александр I согласился дать ему аудиенцию, после чего Розенкампф представил свою жену царю. После короткого разговора с ней Александр двинулся дальше. «Это монаршее ко мне внимание не осталось, конечно, не замеченным присутствовавшими в зале», — с гордостью вспоминал Розенкампф. Министр юстиции князь П. В. Лопухин немедленно подошел к нему и попросил представить ему его жену, напомнив Розенкампфу, что именно он в конце концов был первым, кто познакомил его с царем.

Следуя примеру Лопухина, по словам ликующего Розенкампфа, многие из присутствующих поспешили поздравить его с тем, что его (хотя и ненадолго) удостоил своим вниманием император. Аудиенция, которой Розенкампфу удалось добиться у царя, должным образом состоялась через несколько дней, 22 июня. Розенкампф дает нам подробный отчет об этой встрече, сообщая, что Александр I спросил его о его взглядах на освобождение крепостных[455]. Несмотря на потенциальную возможность карьерного роста, Розенкампф утверждал, что его «самолюбие было очень ограничено; я вовсе не мечтал о министерстве, но желал положить в России основание законодательству, которое изучил и которому безгранично предался»[456].

Как один из самых образованных людей своего времени, Александр I хорошо понимал необходимость реформ в России и осознавал их неизбежность. Возможно, именно это побудило Вигеля описать образование Александра I как «одну из великих ошибок Екатерины», что сделало его «склонным к подражанию всему английскому»[457]. Однако осознание царем необходимости государственных реформ неприятно сочеталось с осознанием глубокого страха у его дворян перед любой угрозой статус-кво. Его неоднократные жалобы на отсутствие подходящих людей для проведения реформ («Мне некого назначать») сопровождались последовательным дистанцированием от царя именно тех независимо мыслящих дворян, которые были наиболее способны эти реформы сформулировать[458].

Уортман справедливо заметил, что многие опасались попыток Александра I «использовать дворянство в интересах бюрократической рационализации» и «чувствовали, что их особые отношения с царем находятся под угрозой влияния и реформ Сперанского». «Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина (1811) выражает именно страх дворянства перед потерей своих особых отношений с престолом. Карамзин настаивал на том, что чин должен зависеть от дворянского статуса, поскольку только дворянство обладало богатством и стремлением к отличиям, необходимым для выдающейся службы[459]. Обратившись к вопросу о взаимозависимости короны и дворянства в период правления Александра I, Ливен предположил, что к 1801 году значительная часть петербургской аристократической элиты уже начинала «жаждать гражданских и политических прав в английском духе»[460]. Другие исследователи, такие как Миронов, утверждают, что зависимость монарха от дворянства в первой половине XIX века резко сократилась, и это событие должно было составить важный новый элемент в политической жизни России.

Верно то, что в первые годы своего правления Александр I по давней самодержавной традиции оставался зависимым от дворянства, в частности потому, что он взошел на трон в результате дворцового переворота, в ходе которого его отец был убит дворянами. Однако тот факт, что при вступлении на трон он сразу задумался как об отмене крепостного права, так и о наложении ограничений на свою автократическую власть, подтверждает готовность продемонстрировать некоторую политическую независимость. По его приказу было подготовлено несколько проектов конституции, но ни один из них так и не был обнародован, потому что подавляющая масса дворян выступила против содержащихся в них предложений[461]. Этот факт, в свою очередь, конечно же, показывает, в какой степени самодержец был вынужден продолжать зависеть от сотрудничества с дворянством в проведении ключевых социальных и политических реформ.

Нет сомнений в том, что политические и социальные институты России на момент прихода Александра I к власти находились в плачевном состоянии. Например, отправлению правосудия препятствовало отсутствие свода законов и беспристрастной судебной системы, в то время как законотворчество и законодательная власть были, мягко говоря, случайными и хаотичными. Дубровин цитирует анонимное письмо, отправленное Александру I после его вступления на престол, в котором содержится призыв к срочному реформированию российского законодательства. В его авторе быстро опознали В. Н. Каразина, украинского дворянина на государственной службе. В этом содержательном документе из архива Комитета Государственного совета Каразин предупреждает Александра I, что вся Европа наблюдает за тем, как будет развиваться Россия; и, несмотря на то что русский народ предан своим правителям, всему есть предел. Более того, дворянство — единственное сословие в России, способное помочь Александру I нести «бремя правления», «потому что все прочие классы подданных <…> находятся в самом грубом еще невежестве». Даже в этом случае, убеждал Каразин, дворянство должно быть мотивировано примером императора, и его можно было бы пробудить от «неги, праздности, роскоши и усыпления» и обратить к страсти к образованию и любви к стране, если бы дворянам были даны надлежащие стимулы путем вознаграждения за искреннее служение и поощрение способностей[462].

Обращение Каразина было своевременным и возымело действие. Александр I быстро отреагировал, учредив в июне 1801 года законодательную комиссию под председательством графа П. В. Завадовского (1738–1812). Однако работа комиссии продвигалась настолько медленно, что нетерпеливый Александр I уволил Завадовского в 1803 году. Тем не менее, несмотря на очевидное недовольство императора, Завадовский был назначен главой нового министерства народного просвещения — первого в своем роде в Европе, — где его деятельность была успешнее. Между тем законодательная комиссия продолжала работать до конца царствования Александра I, не достигнув своей цели, как фактически и предсказывал Завадовский с самого начала. При Николае I именно Сперанскому пришлось заниматься кодификацией законов Российской империи. За семь лет он должен был достичь того, что его предшественники не смогли сделать за предыдущие сто тридцать. Все это время Россия страдала от произвола и беззакония[463].

Учитывая медленные темпы улучшений, неудивительно, что у раздражительного Александра I часто возникали поводы жаловаться на задержки в управлении государственными делами своим правительством, в том числе на неспешную работу Сената. В попытке улучшить положение он предложил Сенату найти более эффективные и действенные рабочие процедуры. Однако, точно иллюстрируя проблему, которую поднял Александр I, Сенат не смог должным образом отреагировать даже на этот стимул со стороны императора, и «дела по-прежнему тянулись до бесконечности»[464]. Это был один из нескольких постоянных источников фрустрации и разочарования Александра I и причина ощутимой напряженности между ним и дворянством, особенно высшими чиновниками в его администрации и при дворе.

Это также дает некоторые основания для мнения, что Александр I не питал особой привязанности или уважения к дворянству как к сословию и всегда сохранял несколько негативное отношение к своим русским подданным в целом[465]. Декабрист И. Д. Якушкин вспоминал, например, что «[д]о слуха всех беспрестанно доходили изречения императора Александра, в которых выражалось явное презрение к русским». Якушкин приводит в пример случай в Зимнем дворце, когда император, «говоря о русских вообще, сказал, что каждый из них плут, или дурак»[466]. Александр I не менее язвительно относился и к некоторым придворным из своего окружения. В 1820 году он пожаловался прусскому королю Фридриху-Вильгельму III, что он «окружен негодяями» и что он «многих хотел прогнать, но на их место явились такие же». Несомненно, поэтому он предпочитал приближать дворян не из знатных семей старой аристократии, члены которой были недостаточно сговорчивы, а из рядов более послушного дворянства среднего ранга или нового служилого дворянства. Он также назначил большое количество иностранцев на русскую службу, что вызвало сильное недовольство самих россиян. «Чтобы понравиться властелину, нужно быть или иностранцем, или носить иностранную фамилию», — сетовал декабрист А. М. Муравьев. Как известно, на вопрос Александра I, какой должна быть награда за его военные заслуги, генерал А. П. Ермолов ответил: «Государь, сделайте меня немцем!» Не менее известным было замечание Александра I герцогу Веллингтону на военном смотре во Франции в 1814 году, которое расслышали другие присутствовавшие. Когда Веллингтон похвалил впечатляющую организацию русских войск, царь ответил, что этим он обязан иностранцам[467]. Возможно, поэтому неудивительно, что одной из целей ранней организации декабристов, «Союза спасения», было противодействие присутствию иностранцев на русской службе.

Одна иностранка не менее критично относилась к русскому дворянству, чем сам Александр I. Речь идет о знаменитой хозяйке интеллектуального салона Жермен де Сталь. Трижды изгнанная из Парижа Наполеоном в первое десятилетие века, она много путешествовала по Центральной Европе и России. Ее наблюдение подтверждает настойчивость Александра I в частом обращении к иностранцам для укомплектования его администрации в отсутствие компетентных кандидатов из числа соотечественников. Как она писала о русском дворянстве:

Большая часть русских аристократов говорит так красиво и с таким приличием, что на первый раз часто впадаешь в иллюзию относительно степени ума и знания у людей, с которыми говоришь. На минуту можно почувствовать себя хорошо в этой блестящей атмосфере, которая приятно развлекает; но в конце концов в ней нельзя ничему научиться, нельзя развивать своих способностей, и люди, проводящие время таким образом, не приобретают никакой способности ни к умственному труду, ни к делам.

По ее мнению, русские дворяне привыкли иметь неограниченную власть над своими крестьянами и поэтому хотели, чтобы царь «был всемогущ» и служил им опорой в этой власти. Несмотря на все, выражаясь словами Дубровина, «либеральные мечтания», это желание, несомненно, разделялось Александром I[468].

Возможно, начало противоречивых отношений между царем и российским дворянством относится к ранним годам правления Александра I, а именно к необычной встрече царя с Наполеоном в Тильзите в Восточной Пруссии летом 1807 года. Как мы увидим, его итогом, к удивлению петербургского двора и тревоге знати, стало обязательство Александра I поддержать Францию и ее наполеоновский проект. Однако свидетельство того, что не все было хорошо в отношениях между Александром I и российской знатью, можно найти и в собрании документов того времени, опубликованном в Лейпциге в 1880 году.

Среди них недатированное письмо царю от некоего Мордвинова. Хотя это никогда не подтверждалось, вполне возможно, что это был адмирал Н. С. Мордвинов. В любом случае он рисует очень мрачную картину тогдашнего состояния и международного положения России. Мордвинов говорит Александру I, что моральный дух в армии, на флоте и на государственной службе низкий: «Вот, Государь! ужасное, но верное изображение нашего положения. Государство достигло почти до верху возможного несчастья: но средство к поправлению всего еще в ваших руках». Мордвинов призывает Александра обратиться к дворянству за поддержкой:

Положитесь более всего на дворянство, на сию твердую подпору государства, на сие сословие, которое себе поставляет единым преимуществом проливать кровь за отечество, признавать государя своим покровителем и гордиться его доверенностью. В се-то взаимной доверенности государя к дворянству и дворянства к государю найдете Вы надежные способы соединить членов правления, наполнить их одним духом и стремлением к одному предмету[469].

Здесь Мордвинов вторит настроениям Карамзина, выраженным в его записке «О древней и новой России», где он цитирует изречение Монтескье из его трактата «De l’esprit des lois» («О духе законов», 1748): «Point de Monarque, point de noblesse; Point de noblesse, point de Monarque»[470]. Карамзин подчеркивает, что роль и цель потомственного дворянства состоит в том, чтобы дать царю надежную когорту хорошо образованных людей для выполнения тех функций, которые необходимы для поддержания государственного порядка. И хотя он признает, что «самодержавие есть Палладиум России», он также утверждает, что «из сего не следует, чтобы Государь, единственный источник власти, имел причины унижать Дворянство, столь же древнее, как и Россия»[471].

Симбиотические отношения между царем и дворянством аналогично подчеркивает князь Н. Г. Вяземский, губернский предводитель дворян Калуги. Вяземский, писавший после поражения Наполеона, противопоставлял соответствующий опыт французской и русской знати и пришел к выводу, что «опора и надежда дворянства — престол, а ограда и твердость престола — научают паче всякого умствования: во Франции не стало дворянства, — она пала; в России оно было, — и Россия восстала (против Наполеона), восторжествовала и блаженствует!»[472]

Утверждение Вяземского предвосхищает мнение Александра Пушкина в его «Заметках о русском дворянстве» (1830) о наследственной природе дворянства как лучшей гарантии его независимости: «Противоположное неизбежно явится средством тирании или скорее трусливого и дряблого деспотизма»[473].

В июле 1807 года разразился первый серьезный кризис в отношениях Александра I с дворянством. Это проистекало из его неуместной уверенности в двоих людях: Наполеоне и Сперанском. Этот кризис достигнет кульминации в 1812 году, когда последний будет уволен в марте, а Великая армия приостановлена при Бородине в сентябре. Для дворянства отношения Александра I с Наполеоном и Сперанским отражались соответственно в постыдном унижении, которое принес Тильзитский мирный договор, и в реальной угрозе широкомасштабных социальных и политических реформ, которые, по их мнению, могли иметь крайне нежелательные последствия для дворянского сословия и Российской империи в целом.

Личные переговоры двух императоров проходили на «нейтральном» плоту, пришвартованном посреди реки Неман, недалеко от восточной границы Пруссии с балтийскими провинциями России. Их исход стал переломным в отношениях между Александром I и российским дворянством. Первая встреча состоялась 25 июня 1807 года, после чего последовали почти две недели дальнейших частых разговоров, пока императоры не разошлись 9 июля. Это была необычная обстановка для ключевой «встречи на высшем уровне», которая сопровождалась «декларациями о дружбе, рукопожатиями, объятиями, фантастическими проектами совместных завоеваний», и все это сводилось к едкому вердикту Франсуа-Рене Шатобриана, выдающегося литературного гения Франции того времени, что Тильзит был не более чем «отсрочкой ненависти»[474]. Было ясно, что к лету 1807 года Наполеон взял верх. Его Великая армия одержала ряд побед над прусскими и/или русскими войсками при Ульме, Аустерлице, Йене, Ауэрштадте и Фридланде, а его войска заняли Берлин и Варшаву. Превосходство положения Наполеона отразилось в условиях, на которые согласился Александр I, и в реакции на них российского общества.

Уступки, полученные Наполеоном от царя, включали согласие России присоединиться к континентальной блокаде Британии, начатой Наполеоном в 1806 году, если к следующему 1 декабря попытки Александра посредничать с Лондоном потерпят неудачу; предоставить Франции владение Ионическими островами и большей частью побережья Далмации; вывести русские войска из Дунайских княжеств. В свою очередь, в то время как польские владения России должны были быть признаны российскими на неограниченный срок, вся прусская и австрийская Польша должна была быть объединена в единое новое государство — Великое княжество Варшавское.

Когда ее условия стали более широко известны, сделка, которую заключил Александр I с Наполеоном, стала настоящим потрясением как для знати, так и для российского общества в целом. Лишь недавно в каждой церкви страны провозглашалось, что Наполеон является великим предателем христианской веры, «зверем апокалипсиса» и врагом рода человеческого. Это было еще свежо в умах людей[475]. Широко распространенное недоверие, вызванное Тильзитом, имеет явные исторические параллели со столь же внезапным разворотом в ХX веке, представленным пактом Риббентропа — Молотова о ненападении, который в августе 1939 года привел к столь же невероятному и столь же злополучному союзу между Сталиным и Гитлером.

Послы теперь сообщали в своих депешах из Санкт-Петербурга слухи о готовящемся свержении царя в России и других угрозах престолу. Причина брожения была напрямую связана c политикой Александра I по умиротворению Наполеона. В депеше от 28 сентября 1807 года ко двору короля Густава Адольфа IV шведский посол барон (впоследствии маршал) Курт де Стединг описал ситуацию в России как безнадежную: «Неудовольствие против императора все возрастает, и на этот счет говорят такие вещи, что страшно слушать». Донесения Стединга пользовались большим уважением в Стокгольме из‐за его глубокого знания дипломатического корпуса Санкт-Петербурга (он был близким другом посла Сардинии Жозефа де Местра) и российской бюрократии, а также из‐за личного расположения, которым он пользовался при российском дворе[476]. Стединг сообщил, что призывы к отстранению Александра I и замене его сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной, звучали вполне открыто. Что еще хуже, по мнению посла, царь упорно отказывался прислушиваться к откровенно выражаемому со стороны дворянства недовольству его правлением, а вместо этого обвинял во всем внешние силы, особенно назойливых британцев, и «те миллионы, которые они тратят на обеспечение союзников»[477].

Репутация Александра I была серьезно подорвана его очевидными попытками умиротворить Наполеона в Тильзите в 1807 году. Для русского двора этот эпизод был не чем иным, как «пиар-катастрофой». Он занимал первое место в списке действий царя, на которые жаловался видный член его двора Н. Н. Новосильцев, член Негласного комитета, протеже Адама Чарторыйского и фаворит Александра I, — причем жаловался слишком громко, рискуя своим положением. Розенкампф вспоминал, что Новосильцев довольно открыто выражал свое негодование по поводу того, что царь не смог должным образом признать его заслуги, резко и публично выразился против Тильзитского договора и умиротворения Россией Наполеона, а также против пристрастия министра торговли Н. П. Румянцева ко всему французскому и против оккупации Финляндии. Кроме того, Новосильцев выступил против катастрофических экономических последствий неизбежного разрыва с Великобританией из‐за присоединения России к континентальной системе. На одном общественном мероприятии Новосильцев переступил грань, и его неосторожные слова дошли до царя. Неудивительно, что они ускорили временный разрыв между Александром I и Новосильцевым. Новосильцев был снят с поста помощника министра юстиции в 1808 году, где его сменил восходящий Сперанский. Тем не менее он оставался президентом Императорской Академии наук до 1810 года.

Падение популярности царя, вызванное договором, привело к распространению в 1807 году проекта петиции к Александру I, призывающей его проявлять большую твердость в иностранных делах[478]. Это сопровождалось в течение следующих нескольких лет ростом антифранцузских настроений в российском высшем обществе, которые в первую очередь касались самого Наполеона и его посла в Санкт-Петербурге генерала Армана де Коленкура. Чувства накалились настолько, что, когда в сентябре 1809 года знаменитая М. А. Нарышкина устроила в своем загородном доме грандиозный праздник с фейерверком и ужином на 200 человек, ни посла Франции, ни одного француза вообще не пригласили[479].

Общая неудовлетворенность, которую испытывали все классы русского общества после Тильзитского мира, сильно смутила и встревожила Александра I, популярность и авторитет которого были серьезно, а может быть, и безвозвратно подорваны. Хотя в июне 1807 года М. А. Дмитриеву было всего 11 лет, в своих мемуарах он утверждает, что помнит фурор вокруг Тильзитского соглашения: оно сначала приветствовалось, до того как стали более понятны его невыгодные условия. В частности, только когда цена на сахар внезапно взлетела до 100 рублей за пуд (16,38 килограмма), тогда и Тильзитский договор, и Наполеон как его создатель вызвали широкое сожаление[480]. Непродуманный, хотя и непродолжительный союз России с континентальной системой с 1808 по 1811 год, безусловно, нанес серьезный удар по ее экспортной торговле (как и опасался Новосильцев), вынудив многие компании прекратить дела и вызвав рост цен на такие основные сырьевые товары, как сахар, — вспоминал Дмитриев.

Мало того что недавние попытки Александра I провести внутреннюю реформу потерпели неудачу (хотя в значительной степени в силу непримиримости дворянства и безразличия чиновников), но теперь он потерпел унижение на международной арене и на полях сражений, в результате чего большая часть дворянства разочаровалась и поставила под сомнение его лидерство. Вигель обнаружил, что реакция на унижение Александра I со стороны Наполеона в Тильзите гораздо более ярко выражена в Москве, где он был объектом открытого презрения и насмешек, чем в Санкт-Петербурге, где «все чувствовали, что унижение, понесенное главою народа, неизбежно должно разделять с ним все государство»[481]. Взгляд Вигеля на этот вопрос, возможно, больше относился к характеру обобщения, который был его отличительной чертой, чем к реальному положению дел. Тем не менее, по словам другого мемуариста, Роксандры Эделинг, близкой к императорской семье, к 1812 году «[с]ильный ропот раздавался в столице. С минуты на минуту ждали волнения раздраженной и тревожной толпы. Дворянство громко винило Александра в государственном бедствии, так что в разговорах редко кто решался его извинять и оправдывать»[482].

Столь же серьезным последствием Тильзита было то, что к 1812 году финансы России все еще были плохо приспособлены для адекватного финансирования защиты границ страны от вторжения Наполеона в том году, особенно с учетом расходов, уже понесенных недавними кампаниями в Персии и Турции (1806–1812), а также Швеции (1808–1809), в дополнение к участию в войнах против наполеоновской Франции (1805, 1806–1807). Неудивительным результатом всех этих военных столкновений стало то, что российский военный бюджет был сильно истощен[483]. Более того, негативное влияние Тильзита на экономику России остро ощущали и дворяне в своих имениях, особенно в центральных и западных провинциях. Это углубляло пропасть между Александром I и дворянством и стало началом взаимного недоверия между ними, которое имело такие серьезные последствия в дальнейшем.

Показательный индикатор проблем, с которыми столкнулось российское дворянство и которые формировали его и в особенности правящую элиту в период правления Александра I, заключается в исследовании динамики их взаимоотношений с царем как на сословной, так и на индивидуальной основе. Избранные тематические исследования, приводимые ниже, позволят четко сфокусировать непредсказуемый поворот в отношении Александра I к некоторым из его самых выдающихся государственных деятелей и его обращении с ними. Одним из многих парадоксов правления Александра I было то, что совокупные таланты этих деятелей вполне могли бы подтолкнуть царя к реформам, которые он и сам одобрял, если бы он не был такой малопонятной и упрямой личностью. Единственным исключением из склонности Александра I в конечном итоге подвергать опале своих вельмож был Аракчеев, которому император все больше и больше доверял в последние годы своего правления. Наконец, в качестве заключительного примера фигурирует здесь Клеменс фон Меттерних. Случай Меттерниха — австрийского министра, а отнюдь не русского дворянина — примечателен в части данной им оценки противоречивой личности Александра I и его способности к дружбе.

Именно осознание Александром I своей ответственности за приведение России в начале XIX века в соответствие (в социальном и политическом плане) c принципами и наследием европейского Просвещения XVIII века заставило его возлагать столько надежд на экстраординарные административные способности М. М. Сперанского (1772–1839). Этот семинарист и сын деревенского священника, который, несмотря на свое скромное происхождение, стал графом Российской империи за год до своей смерти, оказывал сильное влияние на Александра I с 1807 года и особенно в качестве его неофициального премьер-министра и главного администратора в течение почти четырех лет с 1808 года. Прагматичное определение благого управления в стихах Александра Поупа, несомненно, вызвало бы у него отклик: «За формы правления пусть дураки ругаются, то, что лучше управляется, то и лучше»[484].

Более чем через год после злополучной встречи на высшем уровне в Тильзите, в конце сентября 1808 года, Сперанский сопровождал царя на встречу с Наполеоном в небольшом городке Эрфурт в Центральной Германии. До середины октября у него была возможность присоединиться к обсуждениям с французским императором и его доверенным советником Ш.-М. Талейраном. Наполеон, очевидно, был чрезвычайно впечатлен быстрым и проницательным восприятием деталей русским администратором и даже заявил, что это «единственная светлая голова в России». Кроме того, французский император похвалил Александра I за то, что у него в штате был такой выдающийся человек, и заявил, что рад будет променять его на какое-либо королевство[485].

Сперанский был полностью убежден в достоинствах модели Rechtsstaat, в которой политическая власть подчинялась строгому верховенству закона. По крайней мере, на какое-то время он, похоже, убедил в этом и Александра I. Он был центральной фигурой целого ряда нововведений с 1808 года и до его падения в 1812 году: в финансовых делах, церковном образовании, создании Царскосельского лицея, крайне непопулярных квалификационных экзаменах для поступающих в высшие эшелоны бюрократии, присоединении Финляндии к Российской империи, планах полного пересмотра политической структуры России, включающей институты и законодательные органы, которые предусматривали ограниченную конституционную монархию по западным образцам, и кодификации законов Российской империи.

Вначале Сперанский действовал при полной поддержке царя. При этом условия, в которых он работал, всегда были непростыми, учитывая растущие трудности России как внутри страны, так и за рубежом, усугублявшиеся его непопулярностью при дворе. Помимо весьма спорной схемы «продвижения через образование» для дворян-чиновников, возможно, самый большой ущерб репутации Сперанского был нанесен повышением налогов, введенных по его инициативе постановлениями реструктурированного Государственного совета от 2 февраля 1810 года и 11 февраля 1812 года, которые увеличили более чем вдвое долю государства в прямом и косвенном налогообложении[486].

Это была запоздалая попытка поддержать рушащуюся экономику, которая к тому времени была явно не способна справиться с серией дорогостоящих военных кампаний. Экономику также преследовали слабая валюта (особенно бумажный рубль или ассигнация), инфляция и рост цен. В этой сложной экономической обстановке Александр I обратился к дворянству за поддержкой. Манифест 1810 года установил однократную подушную подать в 50 копеек с души, но неблагоприятное торговое положение России означало, к всеобщему возмущению, что сбор будет продлен на неопределенный срок с сопутствующим повышением других налогов и акцизов. Все эти меры сделали госсекретаря весьма уязвимым для заговоров против него, особенно тех, которые были организованы придворной элитой.

Жозеф де Местр, посол Сардинии и проницательный наблюдатель за общественным мнением в Санкт-Петербурге, заметил, что Александр I был фатально оторван от жизни своего народа и его проблем. В нарастающем разочаровании дворянство обратило свой гнев на Сперанского, который стал самой ненавистной фигурой своего времени. К 1810 году он был на пике своей карьеры и своей непопулярности[487]. Сперанский был хорошо осведомлен о злонамеренных слухах, циркулирующих о нем. В начале 1811 года, обращаясь к Александру I с просьбой о сокращении своей рабочей нагрузки, Сперанский воспользовался возможностью, чтобы их перечислить:

В течение одного года я попеременно был мартинистом, поборником масонства, защитником вольности, гонителем рабства и сделался, наконец, записным иллюминатом. Я знаю, что большая их (обвинителей. — Примеч. пер.) часть и сами не верят сим нелепостям; но, скрывая собственные их страсти под личиной общественной пользы, они личную свою вражду стараются украсить именем вражды государственной[488].

Несмотря на близость к царю, Сперанский был фактически изолирован, не пользовался поддержкой консервативных придворных кругов и тем более большинства дворянства. Высказывались опасения, что его конечной целью было освобождение крепостных вместе с дальнейшими посягательствами на дворянский статус, о чем свидетельствовали уже предпринятые Сперанским на тот момент реформы.

Осознание Сперанским, что Россия остро нуждается в реформе местного самоуправления, учитывая, как провинциальная администрация влияла на жизнь большинства россиян, завоевали ему мало уважения и не множили число его друзей. Барон Розенкампф, например, от которого в качестве члена Законодательной комиссии можно было ожидать, что он найдет в Сперанском полезного сотрудника, явно не был сторонником исключительного исполнительного министра Александра I. Низкое мнение Розенкампфа о Сперанском широко разделялось среди элиты: «Он принял меня гордо, как обыкновенно выскочки принимают подчиненного. Он прошел по кабинету раза два, и мои вступительные слова к приглашению его посетить комиссию законов вызвали с его стороны выражения, указывавшие мне, что предо мною злой, надменный выскочка, вполне созданный для этой роли; он считал себя вознесенным особыми гениальными крыльями превыше всех затруднений, представляемых состоянием русского законодательства»[489].

Однако, прежде чем Александр I наконец был вынужден уволить его, Сперанскому удалось произвести важные изменения в управлении государством в канцеляриях Санкт-Петербурга. Вигель приписывает Сперанскому ни больше ни меньше, чем появление нового класса — бюрократии. В ответ на эту точку зрения ЛеДонн указывает на то, что один из биографов Сперанского без колебаний утверждал, что «в России не было бюрократии до Сперанского, но был политический аппарат, неотличимый от помещичьей знати»[490]. Все высшие посты — президенты и вице-президенты коллегий, губернаторы, обер-прокуроры — вместе составляли небольшую группу, которую ЛеДонн назвал правящей элитой. Их набирали, за очень немногими исключениями, из потомственной знати, или 0,5% населения. По обычаю и сложившейся практике такие должности никогда не давались недворянам, но по мере того, как потребность в способных администраторах росла, назначалось все больше и больше чиновников[491].

Вигель идеалистически утверждал, что это изменение произошло, не вызвав зависти знати, в силу ограниченности ее кругозора. На самом деле события показали, что все было ровно наоборот. Несомненно, что многие дворяне не хотели занимать должности на государственной службе, которые они находили ниже своего достоинства или не представляющими никакого интереса, особенно если требовалось сдать экзамен за право эти должности занять. Это не означало, что они были равнодушны к появлению того, что Вигель назвал так: «Новое сословие, дотоле неизвестное, которое, беспрестанно умножаясь, можно сказать, как сеткой покрывает ныне всю Россию, — сословие бюрократов»[492]. Многие из них со временем, как и Сперанский, дойдут до дворянского звания, сравнявшись с потомственными дворянами. Как бы то ни было, многие инициативы Сперанского приводили в ярость придворную знать и дворянство в целом, потому что он не признавал статус дворян как традиционно привилегированного класса, из которого суждено было выйти правящей элите империи. Возможно, дворяне, в свою очередь, не осознали того, что их сословие, по сути служебный класс, в любом случае было не более чем одним из ряда компонентов жестко иерархической структуры гражданского и военного командования российского общества.

Как провокационно, но, на мой взгляд, правильно замечает ЛеДонн, в XIX, как и в XVIII веке, именно российское правительство, а не бюрократическая система «было политическим порядком, действующим без какого-либо попечения об общем благе, но ради эгоизма, сохранения своих привилегий и максимального увеличения военной мощи»[493]. Постоянная трудность Сперанского заключалась в кажущейся неразрешимой головоломке. Реформы, которые он проводил, должны были быть реализованы в высших эшелонах государственного аппарата той самой аристократической бюрократией, которая была заинтересована их не допустить, учитывая консервативные взгляды большинства знати. По проницательному суждению Мироненко, сравнительная легкость, с которой ведущие представители этой знати обеспечили падение Сперанского в 1812 году, и последующее длительное отсутствие этого потенциального реформатора на политической арене Санкт-Петербурга сами по себе были симптомами их растущего господства при дворе[494].

В марте 1812 года появилось необычное открытое письмо к Александру I от имени Ф. В. Ростопчина, который вскоре будет назначен генерал-губернатором Москвы. Автор письма резко осуждал Сперанского, называл его французской марионеткой, ослепленной Наполеоном, виновной в унижении России в Тильзите и регулярно подкупавшей французского посланника золотом и бриллиантами. В письме содержался призыв убрать Сперанского и заменить его «настоящими русскими». Самым замечательным в этой тираде является заключительная угроза: «Письмо сие есть последнее и если оно останется не действительным, тогда сыны отечества необходимостью себе поставят двинуться в столицу и настоятельно требовать как открытия сего злодейства, так и перемены правления»[495].

Ростопчин был хорошо известен своими откровенными речами и не скрывал своей неприязни к царю и к его реформистским наклонностям. Но насколько слабой оценивал позицию Александра I человек, которого собирались назначить генерал-губернатором Москвы, чтобы позволить себе выставить царю такой наглый ультиматум? Неудивительно, что впоследствии Ростопчин отрицал, что написал письмо, утверждая, что оно было ошибочно (или злонамеренно) приписано ему. Он, конечно, не испытал никаких неблагоприятных последствий появления письма. Александр Мартин указывает, что «настоящий» Ростопчин в момент появления письма находился в Санкт-Петербурге, где консультировался с императором по поводу его предстоящего назначения военным губернатором Москвы. Впоследствии Комитет по общей безопасности проследил происхождение письма до двух чиновников среднего звена[496]. Тем не менее Ростопчин не пытался отрицать свою оппозицию Сперанскому и всему, за что тот выступал. И при этом он не был новичком в искусстве бравады: во время оккупации Наполеоном Москвы он издал ряд вдохновляющих прокламаций, направленных на повышение морального духа осажденных граждан, которые были опубликованы спустя годы.

Во всяком случае, призыв Ростопчина (или не только его) удалить Сперанского был услышан. Изобретательность и успехи статс-секретаря к тому моменту оказались чрезмерными для Александра I, который, как выражается Дубровин, «как бы опомнился, не желал поступиться своею властью и стал прислушиваться к слухам, утверждавшим его в том, что в проекте Сперанского есть посягательство на ограничение его власти» и стал поступать «как монарх неограниченный и самодержавный»[497]. Серьезный удар обрушился на либеральную «партию» в Санкт-Петербурге, когда Александр I без предупреждения и с явной неохотой отпустил свою «правую руку», сослав его сначала в Нижний Новгород, а оттуда дальше на восток, в Пермь на Урале. Рассказывая о своей отставке Ф. П. Лубяновскому, ставшему его преемником на посту губернатора Пензы, Сперанский описывал, как после многих лет ежедневных контактов с Александром I он в течение семи недель оставался в подвешенном состоянии без объяснений. Внезапно, 17 марта 1812 года, его вызвали на аудиенцию в восемь часов того же вечера.

Александр I сначала приветствовал его спокойно, как ни в чем не бывало, и, как всегда, выслушал его доклад. Однако настроение быстро изменилось, поскольку царь заявил, что у него нет другого выбора, кроме как уволить Сперанского на том основании, что среди прочего он подстрекал к войне с Наполеоном, вмешивался в дипломатические дела, которые его не касались, и намеревался в одностороннем порядке изменить структуру Сената. Александр I, уже в слезах, обнял Сперанского и сказал: «Имел я несчастье — отца лишился; это другое»[498]. Мемуаристка Варвара Бакунина выразила широко разделяемую враждебную Сперанскому точку зрения, назвав верного фаворита Александра I «чудовищем»: «[М]ы должны просто предположить, что Сперанский намеревался предать страну и царя нашему врагу. Говорят, он хотел одновременно поднять восстание во всех уголках России и, освободив крестьян, передать им оружие против дворянства». Падение Сперанского было встречено с необузданным энтузиазмом в придворных кругах и за его пределами, и действия царя, несомненно, укрепили его собственные позиции. Растущие сомнения Александра I в отношении своего статс-секретаря к 1812 году совпали с нескрываемым и широко распространенным отвращением к нему среди консервативного большинства дворянства.

Вечером 17 марта Бакунина так заключила свой ликующий рассказ о позоре Сперанского: «Велик день для отечества, для всех нас», министра вызвали к царю, «который долго его увещевал, надеясь и ожидая признания, но тщетно; ожесточенный изменник твердо уверял в своей невинности»[499]. Вигель вспоминал, что известие о «неожиданных отставке и ссылке» Сперанского, дошедшее до него в Пензе в конце марта, «громко разнеслось по всей России». Мемуарист предпочел обвинить Сперанского, а не собственную лень в неудачах своей административной карьеры. Вот почему Вигель едва мог подавить собственное ликование по поводу несчастья, постигшего Сперанского, сомневаясь, что даже «смерть лютого тирана могла ли бы произвести такую всеобщую радость»[500].

Оценивая масштабы ненависти общества к Сперанскому, его биограф М. А. Корф заметил, что в свое время русские, возможно, ненавидели поляка Чарторыйского (исполняющего обязанности министра иностранных дел Александра I), как впоследствии они, возможно, ненавидели и немца Канкрина (министра финансов в царствование Николая I), но ни один не был объектом их ненависти так горько и открыто, как их русский коллега — Сперанский[501]. Некоторых даже удивила снисходительность царя, не казнившего «этого преступного предателя». Петербургский почтмейстер К. Я. Булгаков, например, выразил свое недоверие в возмущенной дневниковой записи: «Как не сделать примерного наказания, — Сперанского не повесить! О, изверг! Чудовище! Неблагодарная, подлая тварь! Ты не был достоин звания российского дворянина! Оттого-то ты и гнал их!» Согласно одному из предположений, Сперанскому удалось избежать казни только благодаря незамедлительному вмешательству доверенного лица Александра I, профессора Дерптского университета Г. Ф. Паррота, который посоветовал царю не забывать, что Сперанского ненавидят за то, что сам государь его слишком высоко поднял[502].

По мнению хорошо осведомленного Д. П. Рунича, сменившего С. С. Уварова на посту директора Санкт-Петербургского учебного округа с 1821 по 1826 год, падение Сперанского было спровоцировано широким заговором противников реализации конституционных замыслов Александра I в отношении России. Им руководили изнутри императорской семьи мать царя, вдовствующая императрица Мария Федоровна и его любимая сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, а также граф А. О. Армфельд, граф Ростопчин и А. Д. Балашов, министр полиции. Рунич утверждает, что Александра I заставили принести в жертву Сперанского, хотя он знал, что тот невиновен в выдвинутых против него обвинениях[503]. Царь явно чувствовал себя обязанным сделать это, чтобы сдержать растущее недовольство, по поводу которого он получал тревожные сообщения, и потому, что с растущей угрозой безопасности Российской империи в лице Наполеона он отчаянно нуждался в безраздельной лояльности и поддержке дворян.

На смену Сперанскому пришел видный петербургский консерватор А. С. Шишков. Это было еще одним свидетельством перехода к реакционным политическим настроениям накануне вторжения Наполеона. Внезапная опала Сперанского вызвала переполох даже в Дворянском пансионе при Московском университете, где в то время учился М. А. Дмитриев. Он отметил, что среди его одноклассников преобладало мнение, что Сперанский был предателем и перешел на сторону Наполеона[504]. Одним из свидетелей изгнания Сперанского из Петербурга 17 марта 1812 года был декабрист А. Н. Муравьев, который через несколько дней сам покинул столицу, отправившись со своим полком в Вильно. Муравьев очень симпатизировал Сперанскому, считая его воплощением грядущих реформ. Сперанский считал свое падение результатом недоброжелательности и зависти невежественных придворных и почти всей знати. Для Муравьева судьба Сперанского подчеркнула бессильное и шаткое положение реформаторских правительственных чиновников при Александре I[505].

Однако непоследовательность и непредсказуемость Александра I дополнительно иллюстрируются отзывом из ссылки и помилованием Сперанского в 1816 году и назначением его губернатором Пензенской губернии. Объяснение этого шага Александром I в его личном рескрипте от 30 августа того же года заключалось в том, что, «внимательно и строго» повторно изучив дело, четыре года спустя он не смог найти «убедительных причин к подозрениям»![506] Затем в 1819 году Сперанский был назначен губернатором Сибири вместо опального И. Б. Пестеля. Всего через два года его отозвали в Санкт-Петербург и назначили членом Государственного совета. Хотя Николай I назначил его главой Второго отделения Личной канцелярии Его Императорского Величества, которая отвечала за кодификацию законов, Сперанский так и не восстановил свое прежнее положение в государственных кругах. Его влияние на Александра I также фактически потерпело крах: царь принимал его всего три раза в 1823 году, но ни разу в течение оставшихся двух лет своего правления[507].

В качестве поразительного эха жалоб Александра I на бесполезность стольких людей на государственной службе барон М. А. Корф, сотрудничавший со Сперанским над амбициозным проектом кодификации в 1833 году, вспоминал о разочаровании последнего, свидетельствовавшем о том, что работа продвигалась мучительно медленно: «Ему [Сперанскому], для осуществления обширных его планов, необходимы были руки, а в комиссии законов их не оказывалось, потому что не только почти никто из ея чиновников ничего не делал, но немногие из них и способны что-нибудь делать»[508].

В архиве Отдела рукописей Российской национальной библиотеки есть хорошая литография Сперанского и вырезка статьи Д. Доброхотова из газеты «Русские ведомости», вышедшей 11 февраля 1889 года, в пятидесятилетие со дня смерти Сперанского. Восхваляя его за мужество, автор памятной статьи признает, что Сперанский был фигурой, вызывающей разногласия, и подчеркивает глубину его непопулярности. Карамзин, например, был среди тех, кто с полным презрением относился к выдающемуся статс-секретарю: «Все восстали против дерзкого реформатора. Проклятия привилегированной касты достигли опасных размеров»[509]. Однако барон Корф, как и большинство будущих историков, относился к Сперанскому лучше, чем многие его современники. В дневниковой записи от 12 февраля 1839 года, написанной на следующий день после смерти Сперанского, Корф записал, что «светило российской администрации угасло». Он описал государственного секретаря как «гения в полном смысле слова», «едва ли не превзошедш<его> всех прежних государственных людей наших», чье «имя глубоко врезалось в историю»[510].

Особенно поучительным и интригующим индивидуальным примером является случай Виктора Павловича Кочубея, члена Александровского Негласного комитета, который с 1801 по 1802 год управлял Коллегией иностранных дел, а в 1802–1807 и 1819–1823 годах занимал пост министра внутренних дел. Семья дворянина происходила из села Диканька, прославленного Николаем Гоголем. Кочубей был необычайно хорошо образован, он провел по несколько лет во время правления Екатерины II в университетах Женевы, Упсалы и Лондона. Это означало, что, помимо французского, который он совершенствовал в Париже в начале 1790‐х годов, он также хорошо говорил и на английском. Двадцатичетырехлетний Кочубей, обладавший хорошими связями, собирался направиться в Османскую империю в качестве посла России, когда летом 1792 года он впервые встретился с пятнадцатилетним Александром в Царском Селе. Непростые отношения, которые затем развились, можно проследить через комментарий Т. А. Богдановича к переписке Александра I с Кочубеем, опубликованной в 1923 году[511].

Немедленное увлечение Александра I Кочубеем нашло отражение в четырнадцати письмах, написанных им в течение следующих пяти лет, которые были найдены в архиве Диканьки. К сожалению, на сегодняшний день не появилось никаких следов ответов, хотя кое-что можно вывести из текстов Александра. В них будущий царь проявлял эмоциональность, граничившую со страстной подростковой любовью. Заявления о безграничных и бессмертных чувствах к Кочубею привлекают внимание во всей пятилетней переписке. В то время как Александр I делился своими мыслями и чувствами со своим корреспондентом, его главное внимание всегда отражало привязанность к Кочубею. Именно в одном из этих писем Александр I выразил желание отказаться от предстоящих царских обязанностей и уехать с женой в какое-нибудь идиллическое место на берегу Рейна. В нескольких письмах Александр благодарит Кочубея за его полезный совет, который сделал из него совершенно нового человека как морально, так и физически.

Кочубей сумел провести большую часть репрессивного царствования Павла I на безопасном расстоянии от Санкт-Петербурга, либо в своих имениях, либо за границей. Вступление на престол Александра I застало его в Дрездене, откуда он вернулся в Россию, чтобы поддержать своего близкого друга и стать членом Негласного комитета. Однако через год Кочубей понял, насколько опасно понимать молодого царя буквально. По непонятным причинам Кочубей оказался пониженным в должности, превратившись из ближайшего и любимого доверенного лица Александра I до едва терпимого правительственного министра. Сохранившийся черновик письма, которое Кочубей написал царю, но так и не отправил, выражает его обиду и тревогу в связи со странным изменением отношения Александра I к своему бывшему другу: Кочубей умоляет царя вернуть доверие, на которое он чувствовал себя вправе, и как слуга государства и «как тот, кого, по вашим собственным словам, вы любили».

Еще до кризиса, в котором оказался Александр I, вследствие негативной реакции российского общества на Тильзитский мир 1807 года, Кочубей весной 1806 года подал официальное прошение об отставке, в котором ясно выражались его глубокие опасения по поводу правления Александра I. Он предупредил, что в обеих столицах есть громкие жалобы на царя, которые прежде всего свидетельствуют о полном отсутствии доверия к его правительству. Но в очень личном плане Кочубей добавил, что вынужден просить об отставке в первую очередь из‐за явного недоверия Александра I к нему в течение предыдущих двух лет, его личного поведения по отношению к нему, холодности и нетерпения со стороны царя. Однако прошение Кочубея было отклонено на том основании, что наряду с недавними просьбами об отставке двух других бывших членов Негласного комитета, Новосильцова и Чарторыйского, которые также разочаровались в Александре I, просьба Кочубея могла бы привести к спекуляциям, что за всем этим стояла какая-то партия («cela aurait l’air d’un parti»)[512].

В конце концов, в ноябре 1807 года просьба Кочубея была удовлетворена, и он немедленно уехал из Петербурга в Диканьку, а оттуда в Париж. Однако события 1812 года побудили его вернуться к выполнению своего патриотического долга на государственной службе. Действительно, к 1819 году он возобновил свою прежнюю роль министра внутренних дел, поддерживая отношения с царем в строго официальном тоне до своего окончательного ухода из правительства Александра I в 1823 году. Богданович завершает свой рассказ об их отношениях кратким наблюдением, что в конце их жизни не осталось ничего от пылкой дружбы их ранних лет, «кроме холодной преданности со стороны Кочубея и полного равнодушия со стороны Александра»[513].

Возможно, Александру I следовало обратить более пристальное внимание на совет, который он получил от таких людей, как Мордвинов и Н. Г. Вяземский (упоминавшийся ранее в этой главе), о решающей важности достижения и поддержания гармоничных отношений с дворянством. К сожалению, его правление изобилует примерами того, как он не смог сделать ни того ни другого в ущерб его собственному положению и России. Вопиющее и необъяснимо неверное суждение Александра I о двух других лицах дает нам возможность обратиться к исследованию его отношений с членами дворянского сословия: М. С. Воронцовым и А. А. Аракчеевым. Мы рассмотрим их кратко по очереди.

Граф (впоследствии фельдмаршал) М. С. Воронцов (1782–1856) был одним из самых образованных, компетентных, эффективных и уважаемых государственных деятелей не только эпохи Александра I, но и всей истории Российской империи. М. А. Давыдов, недавний исследователь, относится к нему как к одному из «наиболее ярких представителей недекабристской и неаракчеевской России» и «наиболее последовательному легальному оппозиционеру Его Величества Александра I». Он далее называет главными фигурами «оппозиции Его Величества» Д. В. Давыдова, А. П. Ермолова, П. Д. Киселева, И. В. Сабанеева и А. А. Закревского, все они дворяне в высоких военных чинах[514].

Как один из крупнейших в России крепостников, а также ввиду его весьма успешного командования русской оккупационной армией во Франции (с 1815 по 1818 год), Воронцов имел все основания рассчитывать на благосклонность и поддержку Александра I. Однако он имел несчастье фигурировать в донесении, направленном царю в 1821 году Бенкендорфом о «Союзе благоденствия» декабристов. Его написал полицейский осведомитель М. К. Грибовский, являвшийся вице-губернатором Симбирска, а также членом этого тайного общества. В нем Грибовский утверждал, что члены общества возлагали самые большие надежды на графа Воронцова и его корпус, так как моральный дух под его командованием был столь высок[515]. На самом деле заговорщики справедливо полагали, что он в принципе поддерживает освобождение крепостных, учитывая, что и сам Воронцов этого не скрывал. Однако он никогда не давал им никаких оснований полагать, что он их поддержит, будучи убежденным, что любое решение по крестьянскому вопросу принадлежит только императору. В действительности Николай I назначил его членом Следственного комитета, созданного 15 декабря 1825 года после восстания накануне на Сенатской площади. Таким образом, хотя у Александра I был потенциально лояльный и весьма компетентный союзник в лице Воронцова, царь давно подозревал его в либерализме и, следовательно, на несколько лет задерживал его повышение до генерала от инфантерии. И это несмотря на то, что выдающийся военный послужной список Воронцова убедил многих, что его корпус не следует расформировывать по возвращении с Запада, а следует сохранить как образец, которому другие подразделения должны стремиться подражать. Однако при дворе высказалось мнение, что полки Воронцова настолько проникнуты свободомыслящим и независимым «либерализмом», что они действительно были расформированы по возвращении в Россию[516].

Либеральная репутация Воронцова была основана также на его космополитическом происхождении: он вырос и получил образование в Лондоне, где его отец был российским послом, а его сестра вышла замуж за графа Пембрука. Это было еще более усилено его известной поддержкой движения ланкастерских школ, очевидно невинной целью которого было распространение грамотности среди солдат, в противном случае они остались бы не способными ни читать, ни писать. Однако это, по-видимому, было еще одной причиной потери доверия Александра I к Воронцову. Некоторый свет на позицию царя проливает содержательное письмо от 27 октября 1820 года, написанное секретарем императрицы Н. М. Лонгиновым отцу графа С. Р. Воронцову. В нем Лонгинов объяснил, как царь относится к его сыну еще до получения компрометирующего доноса Грибовского: «Император не любит и никогда не полюбит, я думаю, графа М. Никогда превосходный человек не мог быть у него в фаворе, тем более человек твердый, мужественный и благородный в своих чувствах, неизменный в своих принципах, недоступный никаким унижениям, любящий солдат, уважающий общественность».

Доказательство неизменного отношения Александра I и правильности объяснения Лонгинова пришло осенью 1823 года, когда на крупном смотре 2‐й армии Воронцов, будучи членом императорской свиты, был поражен холодностью, которую проявил к нему царь, обычно очень внимательный и добрый. Худшее последовало всего несколько недель спустя. В декабре, в день его именин, Воронцов не был переведен в генералы от инфантерии, в то время как шестнадцать других, имевших худший послужной список, получили повышение. Это было тем более загадочно, что в июне прошлого года Александр I назначил Воронцова генерал-губернатором Новороссии — новый пост, который он должен был занять в Одессе на экстраординарный срок в тридцать один год. Но несколько месяцев спустя Воронцов все еще мучился от царского пренебрежения, проявленного к нему в декабре: «Это унижение перед лицом всей армии, и чем же я его заслужил?» — написал он начальнику штаба 2‐й армии генералу П. Д. Киселеву 6 марта 1824 года[517]. Действительно, чем?

Интересно, что осенью 1825 года, когда царь был в Таганроге и всего за несколько недель до своей смерти там, Воронцов наконец получил аудиенцию. Согласно его собственному рассказу, записанному А. Сукаладзевым, в удивительно откровенном обращении Воронцов предупредил Александра I, что тот «окружен людьми недостойными, хитрыми», которые руководствуются исключительно личными интересами. Воронцов призвал царя: «Примите меры, ро<пот> начинает быть слышен повсюду, нужды умножаются, нал<оги> колеблют все классы». Знал он это или нет, но, открывая перед Александром I столь неудобные истины, Воронцов осуществлял давнюю мечту своего отца, С. Р. Воронцова, о таком откровенном разговоре с царем. В письме к своему старому другу Ф. В. Ростопчину тот написал: «Если бы мог я пробыть полчаса с государем, то непременно высказал бы все, что думаю о бедственном состоянии России, не стесняясь соображением о том, понравилось бы ему это или нет»[518]. Если бы Александр I прожил достаточно долго, чтобы принять меры, на которых настаивал Воронцов-младший, восстание декабристов, возможно, было бы предотвращено. Мы вернемся к Воронцову в десятой главе, чтобы рассмотреть его позицию по крепостному вопросу.

Почти столь же необъяснима, как подозрительное и беспорядочное отношение Александра I к Воронцову, была его безоговорочная опора на А. А. Аракчеева, имя которого стало страшным символом последних лет правления: аракчеевщина. Аракчеев стал все более заметным при дворе после наполеоновских войн, так же как Сперанский до них, хотя трудно представить себе двоих более разных людей. Пожалуй, единственное, что их объединяло, — это поразительное отсутствие друзей, особенно близких. Пушкин точно уловил контраст между ними в замечании, которое он сделал Сперанскому во время одной из нескольких встреч с ним: «Вы и Аракчеев, вы стоите в дверях противоположных этого царствования, как гении зла и блага»[519]. К 1820‐м годам Аракчеев был на пике своей власти, но его все ненавидели. Его ревностно сохраняемая близость к царю вызывала огромное возмущение при дворе. Более того, сам успех безжалостной реализации с 1816 года спорного плана Александра I по созданию самодостаточных военных поселений для размещения значительной части русской армии вызвал к нему всеобщую враждебность. Как радостно отмечали его многочисленные критики, геральдический девиз, подаренный ему царем, «без лести предан», был замечательно уместен, поскольку при небольшом изменении превращался в хитроумный каламбур: «бес, лести предан».

По словам генерала А. А. Закревского, который в походах 1813–1814 годов был в числе ближайших к царю генерал-адъютантов, ненависть фельдмаршала князя П. М. Волконского к Аракчееву была настолько сильной, что он называл его «проклятым змеем», а позже даже обвинял его в смерти императора Александра[520]. Волконский был фаворитом Александра I и служил начальником Генерального штаба, поэтому следует учитывать давнее соперничество между ним и Аракчеевым. Привилегированного положения Волконского при дворе и его близких отношений с царем, конечно же, было достаточно, чтобы Аракчеев счел его совершенно нежелательным. Волконский был одним из ближайших друзей и доверенных лиц Александра I и, как глава всего военного управления Российской империи с 1815 по 1823 год, имел постоянный доступ к главнокомандующему. По словам Вигеля, «единственная добродетель Волконского была собачья верность», и мемуарист даже описывал его как наиболее близкого к царю: избранный благодаря семейным связям для компании юных великих князей Александра и Константина, Волконский был в кругу товарищей по играм, так что с детства они стали неразлучны[521]. Недавно французский биограф Александра I согласилась с тем, что Волконский был «вероятно, самым близким и верным другом царя»[522].

Несмотря на это, властное влияние Аракчеева на все более зависимого Александра I в конечном итоге оказалось чрезмерным даже для такого давнего и верного друга, как Волконский. В апреле 1823 года он оставил пост начальника штаба и сразу был заменен генералом И. И. Дибичем. Волконский писал из Парижа, где жил, своему старому другу А. А. Закревскому, тогдашнему генерал-губернатору Финляндии, не скрывая того факта, что Аракчеев был главной причиной отставки с его престижного поста: «Мне только жаль императора, который однажды узнает о действиях этого маньяка; честный человек не может оставаться свидетелем этого, а необъяснимая слепота императора к этому человеку такова, что нет возможности открыть ему глаза. Тем временем он потеряет много честных людей». Вернувшись из Франции двумя годами позже, в 1825 году, Волконский действительно вернулся на императорскую службу, чтобы сопровождать императрицу Елизавету Алексеевну в Таганрог. Итак, Волконский был у постели Александра I во время его последней болезни и смерти[523].

Как известно, не только Волконский ненавидел Аракчеева. Генерал Закревский в Генштабе в Санкт-Петербурге сам называл Аракчеева в письме от 2 марта 1820 года генералу П. Д. Киселеву «единственным государственным злодеем», который «в государственных делах еще хуже поступает и притом к совершенному вреду России». В октябре 1820 года петербургский литературный журнал «Невский зритель» рискнул опубликовать сатирическую оду К. Ф. Рылеева «К временщику», в которой за классическим фасадом скрывалась тонко завуалированная атака на царского руководителя. Затем летом 1824 года молодой квартирмейстер, член Южного общества В. Н. Лихарев безжалостно охарактеризовал Аракчеева как «таинственного врага государя императора и нашего Отечества»[524]. В мемуарах другого современника, А. П. Бутенева, высокопоставленного дипломата, специализировавшегося на российско-турецких отношениях, говорится, что Аракчеев, «надо сказать однако правду», был ненавистен петербургскому обществу и что ненависть к нему продолжала расти вплоть до его смерти в 1834 году[525].

Иллюстрацией власти Аракчеева, временами явно превышавшей власть самого царя, является эпизод из воспоминаний Д. А. Оболенского о назначении на пост губернатора Тулы. Это подтверждает слова В. П. Кочубея о том, что царь оставил все, в том числе и назначения, Аракчееву и даже был готов допустить, чтобы его собственное волеизъявление было отвергнуто. Оболенский вспоминает, что в 1823 году Александр I намеревался сделать «князя О» (Александра Петровича Оболенского) гражданским губернатором Тулы. «[Н]есмотря однако на волю Государя», указ о назначении князя тогда не был представлен на подпись из‐за отсутствия графа Аракчеева. Однако впоследствии в Тулу был назначен другой губернатор (которому, видимо, ранее была обещана эта должность). «Только уже в начале 1825 года князь получил назначение быть гражданским губернатором Калужской губернии»[526]. Недоступность Александра I для своих министров в последние годы своего правления отмечает А. С. Шишков, министр народного просвещения с 1824 по 1828 год. В своих мемуарах он отмечает множество случаев, когда в своем служебном качестве он приходил на царскую аудиенцию к назначенному часу, только чтобы узнать, что аудиенция отменена из‐за отсутствия Александра I[527].

Заметное изменение личности и стиля правления Александра I в последние годы его жизни во многом связано с Аракчеевым. Это наглядно отражено в воспоминаниях А. В. Кочубея (1790–1878), племянника Виктора Павловича. Семья Кочубеев вряд ли могла считаться членами царской «лояльной оппозиции», но отношения самого Виктора Павловича с Александром I, как мы видели, несомненно были подорваны переменой, произошедшей в императоре и отмеченной в том числе Аркадием Васильевичем: «К несчастью, Государь Александр Павлович, не смотря на свои великия качества, в последние годы своего царствования, по милости Меттерниха, Аракчеева и г-жи Крюденер, совершенно переменил свой характер и сделался чрезвычайно подозрителен, стал бояться возмущений, революций, перестал вовсе заниматься делами, поручив все графу Аракчееву. Он даже физически значительно ослабел; на него сильно подействовала история военных поселений <…> По внешним делам Государь попал под влияние Меттерниха, а по внутреннему управлению — в руки Аракчеева, и таким образом, по милости этих двух людей и их клевретов, великий и любимый народом Государь Александр Павлович под конец своей жизни совершенно преобразился»[528].

Современный исследователь противопоставил статус виртуальной «военной казармы», до которого был сведен двор при Александре I (или, по сути, Аракчееве), с пышностью и великолепием екатерининского двора и даже с остаточным великолепием двора Павла I[529].

После смерти своего покровителя в далеком Таганроге в ноябре 1825 года Аракчеев обнаружил, что его высокое положение полностью зависело от царя. С этого момента вместе с Александром I закончилась его собственная безусловная власть.

Любопытное описание Меттернихом его отношений с Александром I преуменьшает степень его собственного влияния на царя, предполагая, что оно было гораздо меньшим, чем утверждал А. В. Кочубей. Это также подтверждает те аспекты личности Александра I, которые обычно приводили к трудностям во взаимоотношениях с ним. Таким образом, свидетельство Меттерниха заслуживает внимательного изучения[530].

Меттерних и Александр I впервые встретились в 1805 году в Берлине и оставались близкими до смерти последнего в 1825 году. Отношения развивались по знакомой траектории: австрийский министр заметил, что царь обычно восхищался как людьми, так и идеями более или менее фиксированный период в пять лет, по истечении которого он становился либо равнодушным, либо враждебным по отношению к ним. Случаи Сперанского и Кочубея среди прочих, по-видимому, подтверждают это наблюдение. Собственный опыт Меттерниха был удивительно похож: после первоначальной теплоты и сочувствия, когда царь предложил Меттерниху стать австрийским послом в Санкт-Петербурге, Александр I почему-то стал возражать ему и оставался холодным и отстраненным при их последующих встречах. Но во время кампаний 1812–1814 годов они снова сблизились, проводили много вечеров вместе, наслаждаясь непринужденными, хотя иногда и горячими дискуссиями на самые разные темы, от личных вопросов до важных государственных и текущих дел, что позволило Меттерниху почувствовать, что Александр I относился к нему как к равному.

После подписания Первого Парижского мирного договора в мае 1814 года Меттерних сопровождал Александра и короля Пруссии Фридриха-Вильгельма III во время их государственного визита в Англию в качестве гостей принца-регента, будущего Георга IV. Однако позже в том же году на Венском конгрессе положение изменилось к худшему из‐за весьма спорного предложения о передаче королевства Саксония Пруссии — шага, который поддержал Александр I, но вызывал яростное сопротивление австрийцев. Результатом, которого нельзя было предвидеть, было то, что царь сообщил императору Францу I, что он считает себя оскорбленным заявленной позицией Меттерниха по саксонскому вопросу и поэтому намеревается вызвать его на дуэль! Францу I удалось убедить Александра I согласиться, что ему следует сначала поговорить с Меттернихом, который в противном случае, несомненно, почувствовал бы себя обязанным принять вызов. В этом случае царь ограничился тем, что отказался от приглашения Меттерниха на бал, который он устроил для всех участников конгресса, и уклонился от дальнейших контактов с ним. Однако в марте 1815 года, когда конгресс еще заседал, Меттерниху выпало сообщить Александру I, что Наполеон сбежал из ссылки на Эльбе. Царь воспользовался случаем, чтобы сказать Меттерниху, что желает примирения и возобновления их дружбы. Впоследствии Меттерних узнал от Александра I, что, хотя их возобновленная дружба вызвала значительное недовольство российского двора из‐за опасений, что царь позволил себе чрезмерно влиять на себя со стороны австрийского канцлера, он был полон решимости поддерживать ее, надеясь на взаимность. Австриец пришел к выводу, что Александр I «умер от утомления жизнью»; свой рассказ о своих бурных отношениях с ним он завершает следующим наблюдением: «Всякому государю стоит не малого труда найти искренних, бескорыстных слуг, достаточно независимых и по характеру, и по положению, чтобы возвыситься до роли друга, а Александру это было труднее чем кому-нибудь другому».

Единственным исключением из правила «пятилетия», по мнению Меттерниха, было неизменное «сыновье почтение» Александра I к Францу I Австрийскому, которое граничило со своего рода «религиозным уважением» и позволяло австрийскому императору оказывать огромное влияние на царя вплоть до самой его смерти[531]. Меттерних цитирует заявление Наполеона о том, что при всем несомненном очаровании Александра I в нем было «что-то неуловимое, чего даже я определить не сумею иначе, как сказав, что у него во всех отношениях чувствуется недостаток „чего-то“»[532].

Были ли у Александра I законные основания опасаться «восстаний и революций» в рядах российского дворянства, как утверждал А. В. Кочубей? Тайные общества, стоявшие за восстаниями декабристов 1825 года, предполагают, что таковые основания были, и общепринятым считается мнение, что осведомленность государя об их деятельности, основанная на отчетах полицейских информаторов, таких как Грибовский, в сочетании с подозрительным отношением Александра I к масонству, стала причиной закрытия масонских лож и других тайных или секретных организаций в 1822 году.

Кроме того, существовала оппозиция и среди более близких к царю людей. Раев выделяет различные «центры оппозиции» Александру I и его друзьям при дворе еще до 1812 года. В частности, был круг вокруг вдовы Павла I (вдовствующей императрицы Марии Федоровны), которая имела большое влияние через благотворительные учреждения, в которых она председательствовала, а также антифранцузский «маленький двор» сестры Александра великой княгини Екатерины Павловны, муж которой, принц Георгий Ольденбургский, был генерал-губернатором Твери с 1809 по 1812 год.

Различные «кружки» при дворе были центрами культурной жизни и политических интриг, которые помогали формировать и направлять идеи и взгляды культурной элиты. Война почти или совсем ничего не сделала, чтобы положить конец политической оппозиции: скорее, после 1815 года оппозиция политике императора усилилась, поскольку общество осознало, что поражение Наполеона не ведет к политической либерализации[533]. Возвышение Аракчеева до должности второго по значимости человека в Российской империи только усугубило оппозицию Александру I, как предполагает Кочубей, и подорвало доверие дворянства (и особенно придворной элиты) к суждениям царя.

Есть признаки того, что самому Александру I не хватало уверенности в себе. В своих мемуарах графиня Эделинг ссылается на разговор, который у нее был с царем о жертвах, принесенных страной в 1812 году, в котором он раскрыл свои слабости в следующем замечании: «Этому народу нужен вождь, способный вести его к победе; а я, по несчастью, не имею для того ни опытности, ни нужных дарований. <…> у меня нет качеств, необходимых для того, чтобы исполнять, как бы я желал, должность, которую я занимаю».

Графиня ручалась за подлинность своих записей точных слов Александра I[534]. Еще один отголосок этих сомнений содержится в замечательном отрывке из мемуаров Меттерниха, где царь пытается объяснить ему свое недавнее поведение: «Вы не понимаете, почему я теперь не тот, что прежде; я вам это объясню. Между 1813 годом и 1820 протекло семь лет, и эти семь лет кажутся мне веком. В 1820 году я ни за что не сделаю того, что совершил в 1813. Не вы изменились, а я. Вам не в чем раскаиваться; не могу сказать того же про себя»[535].

Примерно так же несколько лет спустя, в 1824 году, Александр I, по некоторым свидетельствам, уныло заметил: «Славы для России довольно; больше не нужно; ошибется, кто больше пожелает. Но когда подумаю, как мало еще сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря»[536]. С современной тем событиям точки зрения М. А. Дмитриева, осознание Александром I того, что он не способен адекватно управлять Российской империей (а тем более реформировать ее) — несмотря на предоставление Польше конституции, которой завидовали образованные россияне, — было главной причиной уныния последних лет[537].

Низкая оценка Александром I своих достижений, о которой говорилось выше, кажется действительно далекой от панегирика Н. И. Греча, который был опубликован через десять лет после смерти царя. Греч называет «ревностное и великодушное попечение его о просвещении своей неизмеримой империи» «блистательнейшим алмазом в нетленном венце царствования императора Александра». Что касается скептиков и критиков, то «предубежденные против него» после кратчайшего обмена мнениями с ним становились его друзьями и поборниками. «Ничто не могло противиться очарованию его обворожительной улыбки». Затем ода завершается пафосным крещендо:

Истекает десятый год со времени его кончины. Россия наслаждается всеми благами земными, счастием, довольством, славою, любить и благословлять Государя своего; но священное воспоминание об Александре все еще извлекает искренние слезы из очей его верных подданных, верных его незабвенной памяти и за пределами могилы[538].

Конечно, при жизни у Александра I было много преданных поклонников среди своих подданных. Среди них мемуарист И. И. Мешков, который вспоминал визит царя в Пензу 30 августа 1824 года: «Государь всегда и всюду являлся ангелом». Мешкову и его сыновьям посчастливилось «увидеть его больше десяти раз»[539]. Александра I хвалил один из пострадавших от катастрофического наводнения в Санкт-Петербурге в 1824 году. В знак признательности за компенсацию в размере 6000 рублей он превозносил царя, как это, например, видно в письме Аракчеева от 16 декабря 1824 года: «В истории нет другого примера объединения таких воинских и гражданских добродетелей в одном правителе!» Он также поблагодарил Александра за быстрое восстановление города после катастрофических наводнений[540].

Однако возникает вопрос, сколько среди оплакивавших кончину Александра I, по словам Греча, было тех, кто подобно Кочубею, Каразину, Сперанскому и Воронцову служил царю с усердием и отличием только для того, чтобы вызвать его неудовольствие. Генерал-лейтенант С. А. Тучков в своих мемуарах совершенно ясно дал понять, что не пролил и слезинки. Потомок старинного дворянского рода, чьи представители давно и с отличием несли воинскую службу, Тучков ругал Александра I на страницах своих воспоминаний до такой степени, что его редактор, К. А. Военский, почувствовал себя обязанным в предисловии 1908 года выступить в защиту царя: «Корректный, беспристрастный в своих отзывах о современниках Тучков делается совершенно нетерпимым и желчным, как только речь заходит об императоре Александре». Военский, в свою очередь, ругает Тучкова за то, что он останавливается исключительно на предполагаемых недостатках императора, при этом полностью игнорируя положительные качества, «признанные за ним историей».

Тучков подверг резкой критике то, что он считал порочным характером Александра I. Еще до того, как Александр взошел на престол, утверждает Тучков, в некоторых его действиях проявился «дух неограниченного самовластья, мщения, злопамятности, недоверчивости, непостоянства в обещаниях, обманов и желание наказывать выше законов». Проблема заключалась, по мнению Тучкова, в том, что только те, кто действительно ссорился с ним, знали об истинной природе царя. Большинство считало его, однако, достойным учеником знаменитого Лагарпа, другими словами, борцом за Просвещение и за права человека: «Но потом все узнали свою ошибку».

В подтверждение своего весьма нелестного портрета Александра I Тучков подробно описывает подлое и мелкое мщение царя своему знакомому, молодому дворянину по имени Шишкин. Когда при Павле I он не смог выплатить небольшой долг, его разжаловали в рядовые и приговорили к каторжным работам в сибирской ссылке. Все попытки Шишкина добиться впоследствии помилования от Александра I не увенчались успехом, хотя царь прямо амнистировал жертв своего отца при восшествии на престол. Для Тучкова это был типичный пример расчетливой жестокости правителя, который, казалось, получал удовольствие от продления страданий отдельных подданных. Еще хуже, по его мнению, было то, что Александр I не только никому не доверял, он даже не доверял себе[541].

Другим недовольным дворянином был князь И. М. Долгоруков. Его мемуары отражают сходное разочарование в Александре I. В качестве гвардейского офицера, которому была поручена необычная задача — присматривать за детьми офицеров, выбранными в качестве товарищей по играм для юного царевича, — Долгоруков познакомился с Александром I и другими членами императорской семьи во время частых летних визитов в Царское Село. Однако этот привилегированный доступ не принес Долгорукову ни удовольствия, ни пользы, так как его усилия остались совершенно без вознаграждения. Более того, Долгоруков был задет отсутствием какого-либо признания его заслуг ни в то время, ни после восшествия Александра I на престол. В этот момент Долгоруков, который был уважаемым, хотя и второстепенным поэтом, решился на то, что он признал «странным поступком»: Долгорукий повторно подал прошение в стихотворной форме о восстановлении его в прежнем чине (который был понижен во время правления Павла I). Ожидаемый отказ на это прошение сопровождался выговором за наглое нарушение надлежащей формы.

Однако, благодаря «ходатайству окружавших его министров [Александра]», Долгоруков был назначен губернатором Владимира и занимал эту должность течение десяти лет (с 1802 по 1812 год), получая в этом качестве различные повышения и награды. Но затем его карьера внезапно и катастрофически закончилась его увольнением, расследованием, наложением крупных штрафов и публичным выговором. Долгоруков был далек от того, чтобы признавать какую-либо ошибку в собственном поведении, и считал, что все это было результатом личной неприязни Александра I к нему по причинам, которые он никогда не мог установить. Как губернатор провинции, он получил две аудиенции с царем, но нашел его холодным и отстраненным. «[Я] никак не могу имени его поставить в ряд с моими благодетелями», — писал Долгоруков в заключении своего откровенного рассказа об отношениях с Александром I, обвиняя царя в том, что он так «жестоко расстроил судьбу мою»[542].

Интересное предположение немца по имени Петр Гётце представляет собой взгляд западного современника на своенравные навыки межличностного общения Александра I. В то время он проживал в Санкт-Петербурге и был свидетелем восстания декабристов на Сенатской площади. Перечисляя известных бывших фаворитов, среди которых были Кочубей, Строганов, Новосильцев и Сперанский, Гётце заметил, что любой в окружении Александра I, который каким-либо образом раздражал его или вызывал у него подозрения, сразу же отвергался без всякой надежды на возвращение ему благосклонности. Гётце предполагал, что, насколько ему было известно, единственным исключением из этого правила был А. Н. Голицын, обер-прокурор Святейшего синода с 1803 по 1817 год, с 1813 года глава Русского библейского общества и с 1817 года до своей отставки в мае 1824 года — глава новосозданного министерства духовных дел и народного просвещения. Несмотря на различные превратности судьбы, Голицын, похоже, пережил их и остался необычайно близким другом Александра I, о чем свидетельствует его участие в тайном отречении великого князя Константина от престола[543].

Именно Голицын, по его собственным словам, познакомил Александра I с Библией, «простодушно» спросив однажды царя, читал ли он когда-нибудь Новый Завет. Царь ответил, что никогда не читал, а слышал только избранные отрывки, зачитываемые в церкви, пока его возрастающая глухота не лишила его и этого доступа[544]. Общий интерес к Священному Писанию вполне мог способствовать необычайной стабильности их отношений. Однако, учитывая, что влияние Голицына на государя было одним из тех, которые пагубно сказались на прогрессе, которого Россия могла бы достичь во время правления Александра I, мы вернемся к сложным взаимоотношениям между царем и русским дворянством в следующих главах.

Нелегкая победа России над войсками Наполеона при их отступлении из Москвы осенью 1812 года долгое время считалась переломным моментом в царствовании Александра I, отделявшим «официальный либерализм» прежних внутренних реформ царя от «конституционной дипломатии» как средства его амбициозной реструктуризации посленаполеоновской Европы посредством Священного союза. Однако отнюдь не очевидно, что Александр I полностью отказался от своих намерений реформировать Россию после 1812 года: напротив, он поднимет вопрос о конституции в своей речи перед польским сеймом в Варшаве в 1818 году и в том же году поручит Н. Н. Новосильцеву подготовить проект конституции России. Крайне важно было и то, что Александр I как потенциальный реформатор крепостного права зависел от сотрудничества помещиков, особенно после 1812 года. Это было признано Александром Герценом, который заметил, что «первая часть петербургского периода закончилась войной 1812 года. До этого времени во главе общественного движения стояло правительство; отныне рядом с ним идет дворянство»[545].

Стратегия царя, однако, оставалась неясной; этому способствовали и колебания Александра I, и его неспособность (или нежелание) мобилизовать дворянство, большинство которого оставалось упорно консервативным. В конце концов тупиковая ситуация сменилась в 1820‐х годах придворной реакцией, возвышением Аракчеева и заметным унынием царя. Таким образом, главная идея этой главы состоит в следующем: принеся Александру I непревзойденную популярность (какой не было ни до, ни после нее), победа 1812 года дала российской правящей элите импульс, необходимый для того, чтобы направить Россию на новый курс. В конце концов, дворянство де-факто и, что более важно, де-юре чувствовало себя ключевым компонентом правящего класса русского абсолютизма, как убедительно показал ЛеДонн[546]. Более того, сам Александр I всегда знал, что дворянство — единственное сословие в России, способное помочь ему в управлении государством. Однако приведенные ниже источники свидетельствуют о том, что эта возможность была упущена из‐за неспособности царя и дворянства составить эффективный союз, что сделало исход 1812 года, в политическом смысле, пирровой победой.

Славянофил А. И. Кошелев вспоминал, как приближающийся конфликт с наполеоновской Францией стимулировал поддержку русским народом национального дела, в котором подданные императора были «не слепыми орудиями, не пешками, а сознательными и одушевленными работниками»[547]. Эти события сыграли решающую роль в процессе, который Юрий Лотман описал как «перестройку сознания русского образованного человека, дворянина»; этот же процесс предоставил целому поколению опыт, который выведет на Сенатскую площадь «мечтательных патриотов» начала XIX века[548]. Существовала прямая связь: один советский исследователь определяет не менее девяноста участников войн России против Наполеона как будущих декабристов, при этом более свежее статистическое исследование показывает, что тридцать шесть из них служили офицерами в 1812 году[549].

Теперь мы обратимся к вопросу о серьезности заявленных конституционных замыслов Александра I в отношении России, тщательно анализируя его конкретные действия в качестве конституционного реформатора, особенно в отношении Царства Польского, а также уделяя внимание реакции российского дворянства на эти действия. Будет, в частности, рассмотрен пример продвижения одним предприимчивым индивидом в Санкт-Петербурге юридической практики как профессии в соответствии с представлениями Просвещения о всеобщем доступе к правосудию. В главе анализируются различные реакции дворянства на модные в то время европейские представления о конституционном правлении, их взгляды на Александра I как потенциального конституционного монарха, на верховенство закона и на применимость к России западноевропейских моделей конституционного правления. Глава завершается анализом оценок конституционных намерений Александра I, сделанных современниками и потомками.

Александр I был наследником давней традиции русского самодержавия, и даже в период перемен, которые он пережил, он совершенно ясно осознавал свою ответственность за сохранение самодержавия. Александр I также интересовался историей России, как мы знаем из записи Карамзина о своем двухчасовом разговоре с царем в Твери в марте 1811 года. Большую часть времени Карамзин читал ему отрывки из своей работы над «Историей государства Российского», после чего «говорил с ним ни мало — и о чем же? О самодержавии!» Карамзин признался, что не мог согласиться с Александром I во всем, но «искренне удивлялся его разуму и скромному красноречию»[550].

Александру I была знакома идея монархии, ограниченной конституцией, или идея правительства, регулируемого силой конституции и поддерживаемого верховенством закона (Rechtsstaat). Это были концепции, о которых он мог узнать от своего швейцарского наставника-республиканца Фредерика Сезара де Лагарпа и которые он обсуждал в начале своего правления со своими молодыми друзьями из Негласного комитета, среди которых был либеральный поляк Адам Чарторыйский. Вместе они обсуждали проект «Всемилостивейшей жалованной грамоты, российскому народу жалуемой», приписываемый совместному авторству Сперанского и братьев Воронцовых, Александра и Семена. Это был первый из многих конституционных проектов, которые периодически привлекали внимание царя на протяжении его 25‐летнего правления.

Первый проект этой грамоты задавал тон последующим, призывая к безопасности личности и собственности, свободе от произвольного ареста (перекликаясь с английским юридическим принципом habeas corpus) и к реформе российского законодательства, находившегося в хаотичном состоянии. По схеме, которая вскоре станет привычной, Александр I принял проект грамоты с энтузиазмом и уже летом 1801 года, казалось, был готов обеспечить его одобрение в соответствующем правительственном учреждении (Непременном совете). В конце концов царь не решился представить проект грамоты на рассмотрение, хотя, как это ни парадоксально, содержавшийся в ней акцент на правлении, основанном на законе, не представлял никакой угрозы его собственному статусу абсолютного самодержца. Проект был обречен пылиться на полке, где в течение следующих двух десятилетий к нему присоединится множество подобных незавершенных проектов. Тем не менее сохранявшийся интерес Александра I к конституционному правлению отразился в его поручении швейцарскому политологу Жану-Луи де Лольме (1740–1806) сделать русский перевод Конституции Англии (Амстердам, 1771), который был опубликован в Санкт-Петербурге в 1806 году[551].

Еще одним свидетельством устремлений Александра I в начале его правления было его решение создать комиссию под руководством графа П. В. Завадовского для кодификации законов Российской империи. Завадовскому было предоставлено 48 чиновников и ежегодный бюджет в 100 000 рублей. В то же время царь требовал ежемесячного отчета о проделанной работе. Н. И. Новосильцев и Адам Чарторыйский призвали Завадовского проконсультироваться с английским юридическим экспертом Иеремией Бентамом (1748–1832), ведущим теоретиком философии права, идеи которого отражали знаменитый и похвальный принцип достижения «величайшего возможного счастья для величайшего возможного числа людей». Русское общество познакомилось с идеями Бентама благодаря переводу его произведений, начатому в 1804 году, над которым среди прочих работал Сперанский.

Сперанский также интересовался трудами Дэвида Юма (1711–1776) о политике и гражданских свободах, подтверждая его мнение о том, что прочность британской конституции проистекает в первую очередь из давних традиций и особого духовного склада британского народа. В это время законодательная деятельность правительства Александра I вызвала широкий интерес, и книги по законодательству стали модным чтением и главной темой для разговоров среди образованных классов[552]. Этьен Дюмон, который, проживая в Санкт-Петербурге, переводил произведения Бентама на французский язык, сообщил, что в 1808 году в российской столице было продано столько же экземпляров книг Бентама, сколько в Лондоне. Среди величайших русских почитателей Бентама был адмирал Н. С. Мордвинов, который был лично знаком с его братом Самуэлем. В 1814 году Бентам предложил помощь Александру I с реформой и кодификацией всех законов Российской империи[553]. Однако предложение было проигнорировано, и Завадовский так и не выполнил поставленную перед ним задачу. Именно Сперанскому выпадало довести дело до конца в правление Николая I, и оно было наконец завершено в 1833 году.

В целом, вместо того чтобы преследовать идеи реализации российской конституции, Александр I, очевидно, предпочитал направлять реформу и реорганизацию центральной администрации, которая последовала в 1802 году. Этот процесс начался с создания Комитета министров и реорганизации Сената в качестве высшего органа империи, ограниченного в своей власти только властью императора[554]. Возможно, ближе всего Александр I подошел к отказу от какого-либо из своих полномочий в проекте политической реформы Сперанского 1809 года, который предусматривал правительство, основанное на «неизменных законах», и участие народа в законодательном собрании, Государственной думе. Похоже, царь очень серьезно подошел к составлению проекта, общаясь со Сперанским почти ежедневно в октябре и ноябре 1809 года, вырабатывая детали окончательного документа. Казалось, проект будет неминуемо обнародован, прежде всего для того, чтобы смягчить то, что Сперанский описал царю как «всеобщее недовольство» его русских подданных. Очевидно, что конституции, как бы Александр I их ни понимал, были явно у него на уме[555].

Ранее в том же году, в марте, Александр I присутствовал и лично выступил на созванном им собрании финского парламента в средневековом городе Порвоо (шведское название — Борга) на берегу Финского залива, в пяти километрах к востоку от Хельсинки (шведское название — Гельсингфорс). Здесь он даровал конституцию своим новым финским подданным, жителям территории, переданной России Швецией в соответствии с Фридриксгамским договором 1809 года. Она включала восточное побережье Балтийского моря, включая Финляндию и Аландские острова[556]. Новая конституция, опять же, была составлена главным образом Сперанским, на которого теперь возложили ответственность за финские дела. По ее условиям Финляндия стала Великим княжеством с царем в качестве великого князя. Тот факт, что следующий финский сейм был созван лишь 1863 году, спустя пятьдесят четыре года после первого, красноречиво свидетельствует о российских представлениях о характере и степени конституционной уступки одной из частей империи. В любом случае в качестве великого князя Финляндского русский царь сохранял полный контроль над княжеством, независимо от конституции, которую он ему предоставил.

Точно так же проект Сперанского для самой России не содержал призыва к конституционной монархии. Опала и ссылка в 1812 году напомнили Сперанскому, что власть российского императора остается абсолютной. Такое обращение с ним царя вряд ли могло стать неожиданностью для самого Сперанского. Это, по крайней мере, согласовывалось с его собственным взглядом на то, что, в отличие от «правильного монархического государства», система правления в России была просто деспотической. Но что, на первый взгляд, вызывает большее удивление, так это упорное нежелание Сперанского вообще отказаться от надежды на Александра I. В тот же день, когда Сперанский прибыл в Нижний Новгород, первое место своей ссылки, он написал письмо царю, в котором выразил свою убежденность в том, что рано или поздно его императорское величество вернется к основополагающим принципам конституционного проекта 1809 года, над которым они оба так усердно работали[557].

Уверенное предсказание Сперанского, несомненно, было основано на его воспоминаниях о том, насколько тесно они сотрудничали в работе над документом 1809 года. Как правильно указывает Т. В. Андреева, составление, по сути, комплексного плана реформирования государственного устройства России принадлежало не только Сперанскому[558]. Он никогда не мог быть составлен без разрешения Александра I, тем более без его участия и учета его собственных политических идей. Это, в свою очередь, свидетельствует о том, что к осени 1808 года, после встречи с Наполеоном в Эрфурте, и Сперанский, и Александр I были убеждены в неизбежности и необходимости политической реформы.

То, что оба человека были вдохновлены общим пониманием всеобщего прогресса человечества и места России в будущем развитии Европы, нигде не отражено более четко, чем в двух рукописях, сопоставленных давним секретарем Сперанского, К. Г. Репинским. Первая была озаглавлена «Considérations sur l’esprit et la maturité d’une réforme politique en Russie», с подзаголовком «Беседа М. М. Сперанского с Александром I». Вторая, под заглавием «Précis de l’organisation générale de l‘empire», носила показательный подзаголовок «Мысли Александра I, изложенные М. М. Сперанским». Репинский вел записи сотрудничества своего начальника с царем. Они были написаны на русском языке и датированы 1809 годом, но сохранились только во французском переводе, сделанном после отставки Сперанского его личным помощником Ф. И. Цейером. Существование этих материалов, хранящихся, как было отмечено Н. В. Минаевой в ее работе 1982 года о Сперанском, в Российской национальной библиотеке, является убедительным доказательством решающей роли Александра I как соавтора, наряду со Сперанским, конституционного плана, готовившегося ими для России[559].

В июле 1812 года, после соглашения России с Испанией о продолжении войны против Наполеона, которое сопровождалось признанием Россией изгнанного короля Фернандо VII и Кадисских кортесов, Александру I подарили копию испанской конституции 1812 года. В октябре царь ратифицировал договор, и в Санкт-Петербурге появился французский перевод испанской конституции. Через год ее частичный русский перевод был опубликован в широко читаемом патриотическом журнале «Сын Отечества»[560]. Самому Александру I приписывают значительный вклад не только в разработку относительно либеральной конституции Франции в 1814 году, но также и в конституции ряда германских государств посленаполеоновской Европы. Он также, конечно, пошел на тщательно рассчитанный риск, предоставив конституции внутри самой Российской империи: Финляндии (1809), Польше (1815) и Бессарабии (1818). Последняя, которая включала территорию на западных окраинах, лежащую между реками Днестр и Прут, была передана России Османской империей 16 мая 1812 года по условиям Бухарестского мирного договора.

Александр I сам был страстным зачинателем конституционных и реформаторских проектов для России: от братьев Воронцовых и Сперанского в начале его правления до Новосильцева и даже Аракчеева к его концу. Его явно творческий ответ на дух времени заставил одного недавнего российского исследователя охарактеризовать Александра I следующим образом: «В то время среди монархов Европы не было более последовательного конституционалиста, нежели царь России». При этом он упивался своей либеральной ролью, которая получила широкое одобрение либерального общества по всей Европе[561]. Во время своего визита в Англию летом 1814 года, когда он получил почетную степень доктора права в Оксфордском университете, Александр вызвал раздражение принимавшего его правительства тори, встречаясь с членами оппозиции вигов, в том числе с лордом Чарльзом Грэмом, известным сторонником конституционализма. Ему царь рассказал о своем желании видеть в России «благонамеренную оппозицию». Он попросил совета у лорда Грэма, в результате чего виги предположили, что российский автократ намеревается создать в России парламентское правительство[562].

Между тем в 1813 году надворный советник по имени Иван Наумов взбудоражил «осиное гнездо», стремясь основать «Дом практического правоведения, по предмету образования стряпчества», который посредством своего журнала предоставлял бы советы тем, кто хотел помочь истцам в судебных процессах. Министерство юстиции сначала отказалось вмешиваться, полагая, что дело касается образовательного учреждения, но власть имущие сразу же очень серьезно отнеслись к провокационной деятельности Наумова. Дело, содержащееся в фонде Государственного архива Российской Федерации, дает нам необычное представление о реакции властей на нежелательное проявление интереса к продвижению юридического профессионализма[563]. Объявление Наумова, размещенное в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 95), гласило:

Принимается подписка на журнал дома практического правоведения по предмету образования стряпчества 1813 г. Необходимость знать закон обязательна. Он появится в двух частях, часть первая: 1) общее понятие о законах и власти судебной, 2) естественное право, 3) общее понятие о гражданстве. Часть вторая: 1) о роли правления в России, 2) о происхождении законов в России, 3) о изложении законов в России, 4) история образования в России судебной власти, 5) практическое правоведение.

Для своего времени это был действительно новаторский материал. 30 декабря 1813 года Наумов направил письмо Андрею Яковлевичу, гражданскому губернатору Архангельска, с предложением найти подписчиков на свой журнал в губернии. Выяснилось, что Наумов писал подобные запросы губернаторам других областей. Например, 17 февраля 1814 года гражданский губернатор Воронежа направил то же письмо и три экземпляра объявления Наумова в тайную полицию, потому что, по его словам, считал своим долгом представить их на рассмотрение. Несколько недель спустя то же самое сделал гражданский губернатор Пскова, тайный советник князь П. И. Шаховской (отец московского декабриста Ф. П. Шаховского).

На самом деле, однако, Наумов уже несколько лет назад привлекал внимание властей двумя публикациями: «Практическое правоведение для граждан» (1808) и «Начертание естественного права» (1809). Затем, в 1813 году, появилось его объявление в «Санкт-Петербургских ведомостях». 3 апреля 1813 года военный губернатор Москвы Ф. В. Ростопчин написал министру полиции С. К. Вязмитинову, назвав Наумова «известным ябедником и пьяницей». Ростопчин считал, что «с дозволения государя императора» Наумов стремился создать школу для подготовки юристов и «оказался одним из решительнейших и дерзских проповедников равенства», который был «тем более опасен, что он умеет и может легко действовать на чернь, имея дар народного красноречия». Через несколько дней Вязмитинов получил письмо от самого Наумова (от 7 апреля 1813 года) с утверждением, что его проект был поддержан царем и как «верноподданный Его Величества» он намерен «осуществить создание Дома практического правоведения, по предмету образования стряпчества».

Однако у Наумова было явно ошибочное представление о том, что царь позволил ему делать, чем бы это дело ни было в действительности. К 6 мая 1813 года Наумов находился под официальным подозрением после доклада начальника полиции Александру I, в котором сообщалось, что Наумов написал ко всем губернаторам о своем намерении создать дом практических юридических занятий. Это побудило царя отдать приказ «не позволять до нового повеления и за ним крепко присматривать». Очевидно, что первоначально царь отдал Наумову приказ, но источники не уточняют это. Вязмитинов, соответственно, обратился к начальнику полиции Санкт-Петербурга с лаконичным приказом: «Рекомендую учредить за поступками Наумова строжайший надзор и о последующем мне рапортовать».

Преступление Наумова заключалось в том, что он стремился поощрять других к получению юридического образования и вести судебный процесс так же, как адвокат в Великобритании действует по указанию клиентов. В России Александра I подобная деятельность со стороны частного подданного рассматривалась как правонарушение, хотя в качестве надворного советника Наумов, несомненно, думал, что он просто пытался поднять профессиональные стандарты русской юридической практики. Министерство юстиции, однако, было другого мнения. Исполняющий обязанности министра, статский советник А. У. Болотников, писал Вязмитинову 18 декабря 1813 года, что деятельность Наумова «не соответствовала общему закону о порядке обращения с петициями» и что он «дважды обратился к министру просвещения с просьбой дать советнику суда Наумову приказ не выходить за установленные ему рамки». В конечном итоге, однако, помимо ограничений, наложенных на его правовые замыслы, Наумов, похоже, не пострадал от каких-либо дальнейших последствий за свое потенциально подрывное продвижение надлежащей правовой процедуры и принципа верховенства закона. Напротив, он, видимо, сохранил свой пост судебного советника: в Российском государственном историческом архиве (РГИА) Т. В. Андреева обнаружила датированное 1826 годом сопроводительное письмо Наумова Николаю I, направленное в государственное управление для внимания царя[564].

Дело Наумова свидетельствует о личной заинтересованности Александра I в неортодоксальных устремлениях мелкого чиновника по развитию юридической практики в России и совместных усилиях нескольких министерств положить им конец. В то время как Наумов, несомненно, по-своему реагировал на политический климат, установившийся в России после разгрома Наполеона и определявшийся ожиданием политических и социальных реформ, реакция правительства на его чаяния показала, что любые такие ожидания в конечном итоге были иллюзорными.

Предварительное указание на новый порядок для Польши было кратко изложено в статье 5 Венского договора от 3 мая 1815 года. В ней провозглашалось предоставление «особого управления» через государственный институт национальных представителей «посредством распоряжений, сколь возможно по обстоятельствам благоприятствующих свободе», который они сочтут наиболее целесообразным и выгодным. На тот момент термин «конституция» еще не фигурировал, но он использовался по отношению к «вольному городу» Кракову в приложении к договору и подробно изложен в статье 19. Затем манифест от 9 мая 1815 года «О подъятии вновь оружия против вышедшего с Острова Эльбы Наполеона Бонапарте» провозгласил объединение Великого княжества Варшавского (созданного Тильзитским договором 1807 года), отныне называемого Царством Польским, с Россией с целью противостоять восставшему Наполеону, который должен был находиться в изгнании на Эльбе[565].

Манифест от 9 мая вызвал самые разные реакции: большинство было против союза с Польшей и предполагаемого предоставления конституции и считало это ошибкой со стороны императора Александра I. Как сказал бывший фаворит царя декабрист М. Ф. Орлов: «Многие надеялись, что, даровав конституцию Польше, император не забудет и России»[566]. Как мы увидим далее, конституционный процесс в Польше завершится речью Александра I в Варшаве в марте 1818 года.

В соответствии с положениями манифеста от 15 ноября 1815 года, который предоставил созданному Венским конгрессом Царству Польскому конституцию, Александр I получил титул царя Польского. Таким образом, российский император стал для своих польских подданных конституционным монархом, но сохранил за собой право наложить вето на любое постановление сейма. Эта новая конституция заменила хартию 1807 года, которая применялась к Великому княжеству Варшавскому. Как иронично заметил В. И. Семевский в своей статье 1906 года, несмотря на все недостатки конституционного статута 1807 года, факт остается фактом: он уже был у поляков, поэтому бесполезны были попытки России «соблазнить их прелестями русского самодержавия, а нужно было предложить что-нибудь лучшее»[567]. В действительности произошли некоторые улучшения: новая польская конституция утвердила представительное правительство в форме сейма, она признала права habeas corpus, свободу вероисповедания и прессы, ограничила держателей государственных постов поляками (за исключением великого князя Константина в качестве верховного главнокомандующего) и, что наиболее важно, признала польский язык официальным языком царства. Приведем неопровержимый приговор В. О. Ключевского: «Так случилось, что завоеванная страна получила учреждения, более свободные, чем те какими управлялась страна-завоевательница»[568].

Для многих поляков конституция и соответствующие уступки были долгожданными событиями. Спустя годы декабрист А. П. Беляев вспоминал о встрече в Сибири с польским помещиком из Минской губернии И. А. Корсаком, сосланным за участие в польско-русской войне 1830–1831 годов. Корсак «глубоко чтил Александра I за дарованную Польше конституцию и был сторонником искреннего соединения Польши с Россией с условием общей и свободной конституции, что было заветным желанием и всех декабристов»[569].

В целом события в Польше, похоже, подготовили российское общественное мнение к принятию конституции в самой России. В записке, написанной в 1816 году, хотя, вероятно, не предназначенной для публикации, Н. С. Мордвинов приветствовал конституционный прогресс Польши, которому, как он заметил, России следовало бы без промедления подражать: «Россия со своим самодержавием долго останется бедной и слабой, и ее просвещение не будет делать таких успехов, как в конституционных странах. Польша — маленькая страна, но будучи представительной монархией, может стать даже более могущественной, чем рабская Россия»[570].

Не менее интересен комментарий С. Р. Воронцова, первого посла Александра I при дворе Сент-Джеймс, известного англофила, в письме от 8 октября 1817 года графу Ростопчину: «Ожидаю какие будут последствия пребывания двора в Москве. Увидим, в чем будут заключаться великие идеи, привезенные туда для обнародования? Не следует ли предполагать, что, поддержав французскую конституцию и водворив таковую же в Польше, нам будет даровано нечто несравненно лучшее, потому что имелось много времени, чтобы взвесить и испытать на практике все то, что было применено к Франции и Польше»[571].

Обнадеживающие ожидания Воронцова странным образом предвосхитили знаменитую сенсационную речь Александра I, произнесенную всего пять месяцев спустя на первом заседании польского сейма в Варшаве 15 марта 1818 года. В ней император заявил о своем намерении предоставить России конституцию и представительное собрание. Он сказал депутатам польского парламента: «Вы мне подали средство явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приуготовляю, и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости»[572].

Трудно преувеличить влияние, оказанное на российское общество и дворянское общественное мнение инаугурацией конституционного парламента на западных окраинах империи и заявлением царя о подобном устройстве, предназначавшемся для центральных областей его империи. Оба события вызвали нетерпеливые ожидания, тревожные предчувствия и потрясающее недоверие по мере того, как слухи циркулировали и набирали силу в обеих столицах России и за их пределами.

Находясь в ссылке в Пензе, Сперанский писал своему старому другу А. А. Столыпину 2 мая 1818 года, ссылаясь на «припадки страха и уныния», «увеличенные расстоянием», охватившие местную знать. Сперанский добавил, что «хотя теперь все еще здесь спокойно, но за спокойствие сие долго ручаться невозможно»[573]. Сперанский прекрасно знал, что Россия безнадежно не готова к такой серьезной конституционной реформе, будь то юридическая, финансовая или идеологическая. Его опасения разделяли такие поборники экономического либерализма, как Н. С. Мордвинов и П. Д. Киселев, шокированные поспешным заявлением Александра I о далекоидущих конституционных гарантиях[574]. Сила настроений в России против того, что многие воспринимали как возрождение Польши с 1815 года, и слухи о переводе в состав Царства Польского некоторых российских провинций на западных окраинах, которые были захвачены у Польши Екатериной Великой, побудили некоторых дворян присоединиться к патриотическим тайным обществам, направленным на защиту территориальной целостности России.

Спустя несколько лет отношения декабристов с представителями польских тайных обществ также страдали от конфликтов между самими декабристами. Когда в 1824 году Южное общество заверило своих польских коллег, что русско-польская граница, существовавшая до 1792 года, будет восстановлена, М. Ф. Орлов отреагировал на это яростно и сказал главному переговорщику М. П. Бестужеву-Рюмину, что их личные отношения были безвозвратно скомпрометированы: «Вы сделали вздор и разрушили последнюю нить нашего знакомства. Вы не русский — прощайте»[575]. Воплощая консервативную точку зрения, Н. М. Карамзин в письме поэту И. И. Дмитриеву, который был министром юстиции в эпоху Александра I с 1810 по 1814 год, отмечал: «Варшавские речи сильно отозвались в молодых сердцах: спят и видят конституцию; судят, рядят, начинают писать… Но будет, чему быть»[576]. Среди них были будущие декабристы — Н. И. Лорер, заплакавший от умиления и восторга, услышав об этом, и С. Г. Волконский, заявивший, что «с этой поры думы мои приняли другое направление»[577].

Акт предоставления Польше конституции при продолжающемся отказе в конституции России был, однако, расценен многими как акт нескрываемого презрения к своим русским подданным со стороны Александра I. Со своего командного пункта на Кавказе недоверчивый, но прозорливый А. П. Ермолов написал А. А. Закревскому 30 апреля 1818 года: «Я думаю, судьба не доведет нас до унижения иметь поляков за образец и все останется при одних обещаниях всеобъемлющей перемены»[578]. Но другие восприняли слова царя буквально. Как сразу заметил Н. И. Тургенев, некоторые дворяне были глубоко оскорблены тем, что их страна считалась менее созревшей для свободы, чем Польша. Многие влиятельные люди видели в словах Александра I только унижение для России[579]. Именно так отреагировал на речь царя в письме к Тургеневу П. А. Вяземский, находившийся в то время в Варшаве. Он был прикомандирован из Первого отдела Личной канцелярии Его Императорского Величества в канцелярию Новосильцева в польской столице, где отвечал за перевод польской конституции, а также тронных речей Александра I с французского на русский язык. Вот что, в частности, писал Вяземский:

Правительство должно всегда идти навстречу к общему мнению, а не дожидаться, чтобы оно разбежалось и сшибло с ног. Впрочем, речь государя, у нас читанная, кажется, должна быть закуской перед приготовленным пиром. Я стоял в двух шагах от него, когда он произносил ее, и слезы были у меня на глазах от радости и от досады: зачем говорить полякам о русских надеждах? Дети ли мы, с которыми говорить нельзя? Тогда нечего и думать о нас. Боится ли он слишком рано проговориться? Но разве слова его не дошли до России?.. Как бы то ни было, государь был велик в эту минуту[580].

Сам Тургенев явно разделял обиду Вяземского как русского по поводу того, что социальная реформа дойдет до России через Польшу. Это видно из комментария, сделанного им в письме брату от 2 апреля 1818 года: «Вчера получили здесь речь, произнесенную государем в Варшаве при открытии заседания представителей народных. В ней много прекрасного и такого, чего мы не ожидали, и что должно нравиться людям здравомыслящим… Одно печально: чистейшая вода, проходя чрез чистые водопроводы, делается невкусною. Что если свобода придет в Россию через Польшу?»[581]

По какой причине Александр I произнес речь? А. В. Предтеченский цитирует письмо царя к Р. А. Кошелеву от 19 марта 1818 года, всего через четыре дня после произнесения речи, в которой он утверждал, что все, что он сказал, ему «внушил спаситель», к которому он обратился за руководством, когда готовился «возвестить с высоты трона перед лицом всей Европы»[582]. Подобно подданным Александра I, историки по-разному интерпретировали истинные мотивы царя в его речи. Некоторые считают это типичным отражением лицемерия его характера и политики, в то время как для других это был разовый акт популистской демагогии, не являющийся частью какой-либо политической программы. Или, возможно, как предполагает Предтеченский, это представляло собой всего лишь «минутное» отклонение от неизменно консервативного направления движения, как часть преднамеренной попытки ввести в заблуждение общественное мнение как в России, так и в Европе в отношении его либеральных взглядов[583]. Тем не менее Мироненко считает все эти интерпретации недостаточными, утверждая, несколько полемически, но довольно убедительно, что на самом деле Александр I на протяжении всего периода проводил последовательный, хотя в конечном итоге донкихотский политический курс, который был направлен не на что иное, как на установление конституционного правления и отмену крепостного права[584].

С точки зрения Андреевой, главная трудность аргументированной интерпретации Мироненко состоит как раз в том вопросе, который неизбежно встает перед всеми историками внутренней политики России первой четверти XIX века: как распознать связную, хорошо продуманную, всеобъемлющую стратегическую программу, лежащую в основе всего правления Александра I?[585] Несомненно, что только удовлетворительное решение этой непреходящей головоломки предоставит будущим историкам надлежащий контекст, в котором можно разместить варшавскую речь Александра I.

Сам Александр, возможно, потому, что его речь, произнесенная на французском языке, действительно была задумана как либеральная пьеса для европейского театра и уж точно не предназначалась для русской публики, был в ярости оттого, что министр внутренних дел (с 1811 по 1819 год) О. П. Козодавлев разрешил перевести эту варшавскую речь и напечатать ее в официальной петербургской газете «Северная почта», а также в «Московских ведомостях». За эту неосторожную самодеятельность Козодавлев заслужил императорский выговор. По словам московского декабриста барона В. И. Штейнгейля, царь жаловался, что «все хотят мешаться в политические дела». Из Парижа князь Ф. В. Ростопчин (генерал-губернатор Москвы с 1812 по 1814 год) писал своему старому другу, графу С. Р. Воронцову, с почти нескрываемым злорадством: «Все это кончится ссылкою дюжины болтунов»[586].

Реакция на царскую речь была предсказуемо неоднозначной. У многих знатных помещиков она вызывала опасения, что крестьяне массово убегут, вдохновившись идеей скорой свободы. Александр I не мог не заметить, что подавляющее большинство землевладельцев в провинции были глубоко встревожены сообщениями о его варшавской речи и категорически противились ее направленности. В конечном итоге именно провинциальные мелкие и средние помещики, костяк российского дворянского сословия, больше всего потеряли бы от конституционной реформы и освобождения крепостных, которое эта реформа неизбежно провозгласила бы.

Несмотря на свой скептический отклик на речь царя, Н. И. Тургенев надеялся, что она, по крайней мере, возвестит о большей свободе печати в России (письмо А. И. Тургеневу, 2 апреля 1818 года). Однако всего через несколько недель он сообщил (письмо от 29 мая) о новом запрете на публикацию любых материалов, касающихся крестьянского вопроса. К следующему году Тургенев почти полностью отказался от надежды на какую-либо реформу: «Может быть сила обстоятельств что-нибудь сделает… Но и сила обстоятельств — может ли она быть сильнее апатии наших соотечественников». Он признал свое отчаяние по поводу преобладающих настроений: «Россия непонятно терпелива. Удивительно, как мало чувствующих людей даже между теми, которые размышляют» (письмо от 26 июня 1819 года)[587]. Пессимизм Тургенева подкреплялся ослаблением польской конституции. Ее положения так и не были полностью реализованы, и к февралю 1825 года сейм превратился в формальность, фактически перестав действовать.

Таким образом, послужной список Александра I как конституционного монарха в Польше не сулил ничего хорошего для самой России, несмотря на обещание, провозглашенное в его варшавской речи 1818 года, и страстное ожидание конституционного будущего для всей империи, которое она вызвала у некоторых слоев российского дворянства. Тем не менее конституция, которую Александр I даровал своим польским подданным, была описана российско-американским историком Георгием Вернадским как один из самых либеральных конституционных документов своего времени[588]. Подобные акты имперской щедрости подтверждают мнение о том, что «конституционная дипломатия» была одним из самых значительных аспектов политики Александра I в послевоенный период. Но эта политика вызывала беспокойство в ряде европейских канцелярий, особенно в Вене. Здесь австрийский император выразил русскому послу Ю. А. Головкину свою откровенную неприязнь к конституциям и «различного рода смутьянам», которые их отстаивали. Между тем австрийский канцлер Меттерних неоднократно предупреждал российское правительство о постоянной опасности революции. Александр I оказался под давлением как внешних, так и внутренних противников реформ, заставляющих его придерживаться консервативного курса[589].

Однако надо сказать, что это, несомненно, его устраивало. Как справедливо утверждал Фрэнк У. Таккерей, Александр I никогда не намеревался уменьшить власть самодержавия, и невозможно предположить, чтобы он рассматривал конституцию как средство для этого. Скорее он видел в этом способ обеспечения рационализированной системы, которую он считал необходимой для реорганизации своей империи на современной основе, с установлением упорядоченного правительства, основанного на верховенстве закона. Таким образом, его публично заявленное намерение перед польским сеймом в марте 1818 года распространить свою конституционную программу на Россию следует понимать как выражение концептуализации конституционализма, прежде всего как инструмента радикальной административной реформы, а не политической системы, предназначенной для ограничения и установления власти и прерогатив суверена[590].

Между тем 22 марта 1818 года С. С. Уваров, который в то время был президентом Императорской Академии наук (в относительно молодом возрасте 32 лет), а также попечителем Санкт-Петербургского учебного округа, выступил перед студентами и сотрудниками кафедры восточных языков Главного педагогического института Санкт-Петербурга. По-видимому, ненамеренно откликаясь на выступление Александра I в Варшаве неделей ранее, он обратился к своей молодой аудитории на тему политической свободы. Недавний исследователь написала, что его выступление «знаменовало собой важное событие в истории русской политики и культуры первой четверти XIX века», а также вызвало восторженное замечание Н. И. Тургенева, что речь Уварова «содержала много хорошего и неговоренного до сего времени на языке российском»[591].

Уваров заявил, что «мы, по примеру Европы, начинаем помышлять о свободных понятиях»[592]. Интересно, что Уваров решил описать политическую свободу, «по словам знаменитого оратора нашего века (лорда Ерскина)», как «последний и прекраснейший дар Бога», но он «приобретается медленно» и только через жертвы и потери. В подтверждение своей точки зрения Уваров сослался на постепенное и болезненное развитие английской конституции. Он отметил, что долг разумного правительства — своевременно подготовить людей к этому дару и передать его без неоправданной задержки, но только тогда, когда они будут готовы его принять. В своем выступлении Уваров рискнул коснуться и освобождения крепостных, заявив, что отмена крепостного права напрямую зависит от успешного продвижения просвещенных ценностей. Именно эту речь Н. И. Греч назвал в своих мемуарах «ультралиберальной» (хотя он ошибочно связывал ее с открытием Санкт-Петербургского университета годом позже) и за которую, как он пошутил, автор ее «впоследствии сам себя посадил бы в крепость»[593].

Среди слушателей Уварова в тот день был ведущий либерал, профессор Санкт-Петербургского университета А. П. Куницын, который вскоре после этого опубликовал подробный отчет о выступлении в «Сыне Отечества». Куницын смягчил речь Уварова, подчеркнув «желание народа» иметь в правительстве представителей, принимающих меры от их имени для борьбы с бедами, с которыми сталкивается общество. Хотя здесь подразумевается понятие некоего избранного парламентского конституционного правления, «яко отца народа», оно не выражается в явной форме, хотя в том же 1818 году Куницын также опубликовал статью, озаглавленную «О конституциях». Его взгляд на форму будущей российской конституции, выраженный в статье, по сути, консервативен, он снова подтверждает патриархальные традиции России и подчеркивает необходимость их сохранения. Тем не менее статья содержала косвенную критику существовавшего режима, излагая цели, которые идеальное правительство должно ставить перед собой: обеспечить «принятие мер против зол, существующих в обществе» и сделать так, чтобы законы были «для всех равно благодетельные». По мнению Куницына, люди больше всего хотят, чтобы власть имущие стремились к «открытию общественных беспорядков» и «имели силы к их прекращению»[594].

Таким образом, ни Куницын, ни Уваров не предполагали для России ничего более радикального, чем право иметь местных представителей в центральных правительственных учреждениях в рамках существующей автократической системы. Однако совсем другая сторона Куницына проявляется в отрицательной характеристике, данной ему директором Царскосельского лицея Е. А. Энгельгардтом. В письме поэту и декабристу В. К. Кюхельбекеру Энгельгардт приводит Куницына как типичный пример огромного расхождения между словом и делом, утверждая, что, изображая из себя «неутомимого борца за рабство и свободу», он был известен как помещик, который «обращался со своими крепостными хуже, чем со своими собаками, регулярно избивая их до полусмерти»[595].

Напоминая об освободительном политическом воздействии поражения Наполеона на Европу, Греч заявлял, что был «в то время отчаянным либералом, напитавшись этого духа в короткое время пребывания моего во Франции (в 1817 году)». Он утверждал, что ни один из его сверстников не был тогда «на стороне реакции». Напротив, они последовали примеру самого царя: «Все тянули песнь конституционную, в которой запевало был император Александр Павлович, давший конституцию полякам»[596]. Книги о конституциях, законодательстве и политической теории западных авторитетов, таких как Иеремия Бентам, Чезаре Беккариа, Жан-Луи де Лольм и Шарль де Монтескье, теперь широко читались даже, согласно оптимистическому заявлению В. И. Семевского, «в самых глухих провинциальных городах». Он приводит в пример безымянный провинциальный городок в Воронежской губернии, где в «половине десятых годов» многие его жители владели коллекциями книг «серьезного содержания» этих западных писателей в русском переводе. На многих общественных собраниях в этом захолустье, по-видимому, обсуждались вопросы внешней и внутренней политики. В свете этого Семевский находит «совсем не удивительным», что в начале 1820‐х годов купцы в торговом центре Гостиного двора в Санкт-Петербурге часто встречались, чтобы открыто обсуждать абсолютную необходимость конституции[597].

Было широко признано, особенно после возвращения царя в Россию, что конфликт с Наполеоном никак не уменьшил очарование Александра I Западом в целом и Францией в частности. По словам Ф. В. Ростопчина, это пристрастие ко всему французскому, включая язык, разделяли и многие русские дворяне, как он отмечал в мае 1813 года в письме в «Русский вестник». Более того, в письме к Александру I от 24 сентября он предпринял смелый шаг, объявив галломанию совершенно отрицательным явлением, которое лишь негативно отразилось на их сословии: «Русское дворянство, за исключением весьма немногих личностей, самое глупое, самое легковерное и наиболее расположенное в пользу французов»[598]. К сожалению, царь был готов охотно поверить этой оценке характера русского дворянства. Настроением Александра I воспользовались доморощенные мракобесы, которым он дал полную свободу действий, казалось, «не замечая, что не было ничего общего между интересами русского общества и стремлениями австрийской и прусской реакции»[599].

Александр I не принял во внимание общественное мнение или предпочел его проигнорировать, отказавшись от своего обещания конституционного будущего для России. Его явное нежелание в годы, последовавшие за победой над Наполеоном, приступить к конституционным и социальным реформам в России все более либерально настроенные дворяне, многие из которых были офицерами элитных гвардейских полков, все чаще воспринимали как предательство и дела прогресса, и общего чувства цели, которое объединило дворянство с их сувереном в годы Отечественной войны[600].

Однако они могли не знать или даже не подозревать, что на самом деле Александр I поручил Новосильцеву, который работал над польской конституцией, разработать конституцию и для России. Новосильцеву в Варшаве помогал старший государственный служащий П. И. Дешан до своей смерти в 1819 году. Дешан был прикомандирован из Второго отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, которое курировало разработку законов и другие правительственные законодательные проекты. Его подчиненным был П. А. Вяземский, ответственный за подготовку русского текста. Он в значительной степени опирался на терминологию, использованную в более ранних конституционных проектах М. М. Сперанского. В письме, которое Вяземский написал Н. И. Тургеневу в марте 1819 года, он выразил искреннее желание увидеть, как конституционный проект, над которым он работал, принесет России реальную пользу: «На теперешний перевод имею я большие упования». Эти упования разделял брат Тургенева, Сергей, который, проезжая той весной через Варшаву, назвал документ просто «проектом Вяземского» и «лучши<м>, какой возможен в настоящих обстоятельствах». В своем дневнике Тургенев записал: «Вчера читал мне князь Вяземский некоторые места из проекта Российской конституции. Главнейшие основания ее те же, что и в польской». Тургенев был совершенно прав: по оценке одного исследователя, из 191 статьи, содержащейся в российском проекте, 122 были взяты из польской конституции[601].

М. Ф. Орлов был так же взволнован работой Вяземского в Варшаве и надеялся, что она приведет к созданию представительного правительства в России. Учитывая тесную дружбу между Вяземским и двумя декабристами Орловым и Тургеневым, стоит ли удивляться, что конституционный документ, разрабатывавшийся в Варшаве, стал хорошо известен в российском обществе, где он оказал значительное влияние на мировоззрение либерально настроенных кругов. Его конституционный и федералистский подход широко использовал декабрист Н. М. Муравьев, когда составлял свой собственный проект будущего правительства России, принятый Северным обществом в Санкт-Петербурге[602]. Тем временем в Южном обществе П. И. Пестель разрабатывал весьма отличающуюся республиканскую и централистскую хартию, усиливая ощущение того, что разработка конституций, отражавших самые разные политические точки зрения, очевидно, была широко распространенным занятием в первые два десятилетия России XIX века.

Результатом работы команды Новосильцева в 1818 году стала Уставная грамота Российской империи. Несмотря на последующие заявления о ее либеральном характере, на самом деле Уставная грамота была более консервативным документом, чем ее польская предшественница 1815 года, по образцу которой, как тогда заметил С. И. Тургенев, она и была создана. С точки зрения представительства, например, выборщики должны были просто выдвигать кандидатов, до двух третей из которых затем избирались царем и его двором. Однако все редакции документа содержат ссылки на политическую свободу, законные права личности, представительное правительство и федерализм. В отношении последнего проект Новосильцева отличался от строгого централизма Сперанского тем, что предусматривал разделение Российской империи, включая Финляндию и Царство Польское, на двенадцать групп полуавтономных провинций[603]. Уставная грамота также содержит явные признаки влияния английского конституционного законодательства, включая, например, акт habeas corpus, предполагающий попытку гарантировать гражданам России как гражданские права, так и личные правовые гарантии. Несмотря на это, сравнивая два проекта Новосильцева, Семевский пришел к выводу, что, если бы Уставная грамота вступила в силу, она обеспечила бы еще меньше гарантий против правительственного произвола и заведомо меньше гарантий личной свободы, чем ее польская предшественница[604].

Вяземский вернулся в Петербург летом 1819 года, когда и был принят царем. Описывая эту встречу, Вяземский вспоминает, что Александр I проявил восторженный интерес к политическому прогрессу, отмеченному польской конституцией, заметив, что меры, принятые Екатериной Великой во время разделов Польши, более не соответствовали преобладающему духу времени. Что касается политических реформ, которые он наметил для России, Александр I перечислил ряд проблем, несмотря на надежду «привести непременно это дело к желаемому окончанию». Первой из них была почти непомерно высокая стоимость их внедрения. Кроме того, неизбежные препятствия, сложности и противоречия на пути реформ создавались людьми, чьи предрассудки не позволяли им когда-либо убедиться в их достоинствах. Вяземский оставлял своих читателей с ясным пониманием того, что политические надежды, которые он и многие другие возлагали на Александра I, несмотря на все его заявленные намерения, останутся несбыточными[605].

В этом смысле показательной была речь царя на открытии второго польского сейма 1 сентября 1820 года. Тон выступления сильно отличался от речи, произнесенной восемнадцатью месяцами ранее. Теперь Александр I не упомянул своего обещания предоставить России «законно-свободные» институты. Вместо этого он сослался на «дух зла», который «покушается похитить снова бедственное владычество» над Европой Священного союза. В конце концов, как бы близок ни был Александр I к тому, чтобы обнародовать свой конституционный проект, мятеж его любимого Семеновского гвардейского полка всего через несколько недель, в середине октября, окончательно развеял любые подобные намерения.

С 1820 года, если не раньше, все надежды на скорую реформу были разбиты. Заметное усиление религиозных настроений после 1812 года не ограничивалось поведением самого Александра I. Скорее оно было широко поддержано обществом, что отразилось в заметном сдвиге к мистицизму и религиозности. В Европе также усиливалась связь между христианской моралью и политикой правительств. Наиболее существенное выражение эта тенденция нашла в творении Александра I — Священном союзе, который, в свою очередь, оказал значительное влияние на развитие общественной мысли в России. Священный союз также вызвал в Европе подозрения в отношении экспансионистских амбиций России. Это недоверие спровоцировало растущий российский изоляционизм, который препятствовал социальным и политическим реформам и предопределял идеологию официальной народности в царствование Николая I. В целом эти обстоятельства создавали крайне неблагоприятный контекст для успешного проведения политических и социальных реформ в России после 1812 года.

Напротив, в обществе преобладала православная консервативная реакция, пик которой пришелся на 1824 год. В своем исследовании 1812 года Адам Замойский справедливо утверждал, что «большинство российского общества рассматривало события 1812–1814 годов не как стимул к возрождению, а как божественное подтверждение существующего устройства российского государства, которое только Всевышний считал достойным исполнить Его волю в борьбе против зла революционной и наполеоновской Франции»[606]. Даже такая либеральная фигура, как А. И. Тургенев, видел в разгроме Россией Наполеона именно такое оправдание ее политической системы. В письме П. А. Вяземскому в октябре 1812 года он утверждал, что шок, нанесенный российской системе войной против Наполеона, на самом деле усилит ее совершенно непредвиденным образом. Например, отношения помещиков и крестьян («необходимое условие нашего теперешнего гражданского благоустройства») не только не были подорваны, но на самом деле стали еще более прочными. «Политическая система наша должна принять после сей войны постоянный характер, и мы будем осторожнее в перемене оной»[607].

Конечно, позиция самого Тургенева значительно изменится в течение следующего десятилетия, но его немедленная консервативная реакция на победу России является убедительным свидетельством разнообразия мнений в быстро меняющемся политическом ландшафте. К осени 1816 года его младший брат Сергей Иванович, работая над запиской «Sur la constitution future de la Russie», отметил в дневнике невозможность внедрения эффективной финансовой системы в стране, пока существовало крепостное право; и, кроме того, это крепостное право, в свою очередь, не могло быть окончательно отменено до тех пор, пока не была успешно реализована конституция[608].

В последние годы правления Александра I наблюдалось заметное падение его личной популярности, поскольку он обнаружил, что больше не может эффективно прятаться за Аракчеевым. Соответственно, возросло общее чувство тревоги и беспокойства. Завалишин вспоминал, что «раздражение против него было значительно, не было очевиднее факта, до какой степени государь потерял в последнее время уважение и расположение народа»[609]. Завалишин объяснял это деятельностью не революционеров, а самых близких к царю людей, и в первую очередь Аракчеева. Он описывает то время как «богатое событиями, вызывающими неудовольствия: и вмешательство в чужие дела для подавления свободы, и военные поселения, и библейское общество и пр. — все подавало к этому повод». Другим фактором неудовольствия был Аракчеев.

Завалишин рассказал о своих частых визитах в дом Васильчиковых в Петербурге. И. В. Васильчиков был тогда командиром гвардейского корпуса, поэтому «дом их и был наполнен высшим обществом и придворным кругом». В отличие от других домов аристократии «вместо исключительных толков о пустых делах при дворе допускались резкие суждения об Аракчееве, а следовательно, и о внутренней политике государства». Такие острые разговоры вел и хозяин дома Илларион Васильевич, не скрывавший своей неприязни к Аракчееву. Точно так же в доме другого «независимого человека», Остермана, где можно было прочесть «все самые известные иностранные журналы», Завалишин услышал, как гости, в основном военные, рассуждали «о нашей внешней политике, оскорблявшей народное чувство унижением России на степень бессознательного орудия Меттерниха»[610].

Изображая состояние России к 1822 году, Л. Н. Энгельгардт представил поистине мрачную картину. Согласно Энгельгардту, российская экономика с трудом обеспечивала армию численностью 1,2 миллиона человек, налоги росли, дворянство нищало, усугублялся валютный кризис и спад в торговле и промышленности. Земледельцы больше не могли платить подушный налог из‐за резкого обвала цен на зерно, для которого не было рынка сбыта, что в любом случае усугублялось неурожаем в течение нескольких лет. Злоупотребления достигли огромных размеров, и царь полностью перестал «входить в гражданскую часть»[611].

Неудивительно, что не все разделяли представление либералов — очевидно, поддержанное, хотя и непоследовательно, царем — о том, что конституционное правительство является следующим логическим шагом для России. Трудно опровергнуть общепринятое мнение о том, что подавляющее большинство дворян присоединилось к консерваторам при дворе, что они были политически почти полностью инертны и не интересовались никакими реформами, в то время как сами немногие реформаторы практически не имели какой-либо заметной поддержки.

История 1820‐х годов с предшествовавшей ей эпохой Сперанского свидетельствует о том, что дворянство просто не считало реформы необходимыми. Как остроумно заметил один недавний российский исследователь: «В действительности, в широком смысле, большинство дворян не только не видели ничего дальше, чем кончик собственного носа, но и предполагали, что именно там и лежал горизонт»[612]. Подтверждение этой точки зрения можно найти в бумагах, найденных в кабинете Александра I после его смерти. Среди них был длинный и подробный отчет, полученный им от А. Х. Бенкендорфа в 1821 году. Он был посвящен политическим настроениям дворянства и содержит следующий показательный комментарий:

Исключая столицу, где, как и во всех других, много найдется способного воспламениться при обольстительных средствах, исключая Остзейские губернии, лучшее дворянство которых, получая воспитание за границей, мало имеет отечественного, — утвердительно можно сказать, что внутри России и не мыслят о конституции. Дворянство, по одной уже привязанности к личным своим выгодам, никогда не станет поддерживать какой-либо переворот; о низших же сословиях и говорить нечего. Чернь всегда и везде была и будет чернью[613].

Александр Пушкин выразил довольно широко распространенное мнение, когда сказал, что единственное, чего действительно хотят люди, — это спокойной жизни. Понятно, что, утомленные потрясениями войны, многие — включая даже некоторых из наиболее либерально настроенных слоев российского общества — с тревогой ожидали дальнейших социальных и политических потрясений[614].

Другие не были уверены, что европейские и североамериканские модели обязательно подходят России. Декабрист А. П. Беляев, например, ходил по Балтике в качестве военно-морского офицера в 1817 году, а в 1823 и 1824 годах совершил дальнейшие плавания, посетив Англию, Францию, Испанию и Гибралтар. В мемуарах, которые он написал в конце своей жизни, Беляев делал на основании этого опыта вывод, что, как бы хорошо люди ни жили на Западе, несмотря на все «чудеса цивилизации» и «чужую свободу», Россия была лучше благодаря некоторым отличиям: «Русское самоотвержение, русская вера — вот что надо русскому сердцу. Американская республика, со всей своей безграничной свободой, не сделает истинного русского человека довольным и счастливым». Тем не менее Беляев вспоминал, как поднял тост за британских офицеров 43‐го линейного полка во время визита со своей командой в Гибралтар в 1824 году. Русский моряк воспользовался возможностью, чтобы заявить, что «английский великий народ всегда возбуждал глубокое уважение к себе народа русского, особенно образованного класса; свободные учреждения сделали его великим»[615].

Отголосок этого восприятия Британии мы находим в мемуарах Вигеля, который отмечал, что «Англия стояла тогда на вершине могущества своего, блистала величием и богатством». Он также отметил, что граф П. А. Строганов, будучи 29-летним членом Негласного комитета Александра I, стал англофилом после пребывания в Лондоне, где он увидел «блестящий призрак свободы, коим искусный деспотизм лордов тешил народ, и еще более пленился», так что «молодой русский лорд долго еще потом бредил Англией». Кроме того, Вигель включил в эту категорию пожилого адмирала В. И. Чичагова (1726–1809), который «в душе был англичанин, в Англии учился мореплаванию и женат был на англичанке»[616].

В качестве примера личного опыта посещения Запада, и в частности Великобритании русским дворянином, можно привести опыт кадрового дипломата графа В. В. Левашова, который провел много времени в дороге или пересекая Ла-Манш, переносясь из одной европейской столицы в другую. В дневниковой записи (сделанной на французском языке) Левашов упоминает званый обед, на котором он присутствовал в Лондоне 24 ноября (6 декабря) 1819 года «с графом Пембруком, полковником Стэнхоупом, князем Воронцовым, Смирновым» и его сыном. Эта запись представляет особый интерес, поскольку раскрывает взгляд либерального русского дворянина на английские ценности. За столом «было много разговоров о парламентских дебатах, которые со временем стало очень утомительно слушать. Мы говорили о более веселых вещах после обеда». Левашов покинул обед с князем С. Р. Воронцовым, который «обладал достаточно здравым смыслом, чтобы с удовольствием видеть равенство, царящее в английском обществе, где, несмотря на чин, в котором можно родиться, личные заслуги всегда на первом месте». Это, полагал он, резко контрастировало с «предрассудками, которые преобладают в нашей дорогой России, где людей измеряют только их положением и лентами, которые их украшают»[617].

По словам его биографа XIX века, либерально настроенный Н. С. Мордвинов, который, как и англофил П. В. Чичагов, был также адмиралом русского флота, проведя в молодости три года на обучении в Англии, так же проникся духом английской науки и уважения к институтам этой страны, включая британскую парламентскую систему[618]. То есть не все русские были настолько самодостаточны и замкнуты, какими их, возможно, хотел бы видеть Беляев.

Мордвинов представляет собой интересный случай, поскольку он олицетворяет сочетание в целом либерального российского взгляда с западными конституционными ценностями. Это сделало Мордвинова убежденным сторонником правовой реформы и аристократической конституционной монархии. Он приобрел репутацию либерального политического мыслителя и критика некоторых аспектов режима Александра I, так что декабристы намеревались назначить его министром в своем временном революционном правительстве[619]. Пушкин так сказал о Мордвинове в письме Вяземскому в 1824 году: «Заключает в себе одном всю русскую оппозицию». Н. И. Тургенев утверждал, что Мордвинов восстал с благородным и пламенным негодованием против всемогущей имперской власти. Тем не менее преклонение Тургенева перед Мордвиновым не было безграничным, как это ясно показывает его комментарий о выдвигавшейся сенатором идее аристократической верхней палаты в России:

[С]амомнение моих спорщиков доходило порой до абсурда. Лучший из них, уважаемый Мордвинов, не поколебался сказать (не мне, так как меня он постеснялся бы), что богатая и могущественная аристократия необходима России; что для создания ее император должен разделить между знатными фамилиями все государственные земли; что палата пэров и лордов из этих знатных фамилий была бы могучим средством для переустройства страны и установления конституции. Это аристократическое ослепление чрезмерно возмущало меня[620].

Однако Мордвинов мог быть и непоследовательным. Например, однажды он заявил, что введение конституции в такой стране, как Россия, приведет сначала к олигархии, а затем к анархии, — с этим мнением один из исследователей не смог не согласиться[621]. В качестве члена Высшего уголовного суда, вынесшего приговор декабристам-заговорщикам в июле 1826 года, Мордвинов был единственным, кто отказался подписать смертные приговоры, вынесенные пятерым из них, и его принципиальная позиция стала широко известна. Мордвинов направил Николаю I смелую записку, в которой указывал, что, поскольку смертная казнь была официально отменена в России еще при Елизавете Петровне, она и теперь остается незаконной[622].

Тем не менее любопытное подтверждение консервативного русоцентристского мировоззрения как Пушкина, так и Беляева можно найти в мемуарах Н. В. Сушкова. Он служил чиновником в министерстве юстиции и писал в основном о своем начальнике Д. П. Трощинском, который был министром с 1814 по 1817 год[623]. В своих мемуарах Сушков воспроизводит анонимное письмо, которое он нашел в своем семейном архиве. Сушков понятия не имел, как оно там оказалось, поскольку его получатель («Любезный друг!») был столь же анонимен. Письмо это стоит прокомментировать более подробно, поскольку оно ясно выражает мнение одного провинциального дворянина о состоянии России и перспективах реформ, а также содержит несколько откровенных и выразительных замечаний о своих сверстниках.

Письмо, о котором идет речь, датировано 19 сентября 1824 года и написано в «селе Космо-Демьянском». Село с таким названием действительно существовало в Ярославском районе, примерно в 250 километрах к северо-востоку от Москвы. Есть предположение, что упомянутый корреспондент в прошлом был дипломатом. Конечно, он был явно необычайно хорошо информирован для того, кто жил в провинциальной глуши. Сушков отмечает, что на момент написания письма «мысль об изменениях и улучшениях по многим отраслям правительства проявилась во всех образованных головах и отозвалась на всех концах русской земли». В письме содержалось вдумчивое и эрудированное, хотя иногда и эксцентричное опровержение таких представлений, в частности перспективы любой формы конституционного правления в России.

Центральным аргументом в пользу мнения автора является идея о том, что конституционная реформа — это многовековой процесс, к которому России еще только предстояло приступить. Автор утверждает, что недавняя история Франции (детальное знание которой он демонстрирует) доказывает, что стране еще предстоит пройти долгий путь, прежде чем она будет готова к конституционному правлению. Затем автор приводит долгий и трудный путь Англии к той же цели, демонстрируя удивительно подробное знание английской истории, прослеживая судьбу Великой хартии вольностей 1215 года на протяжении шестисот лет, на течение которых «разлили реки невинной крови». Английский пример, по его мнению, предполагает, что даже «самые лучшие законы, самые твердые установления не служат ни к чему, если семена просвещения не возрастили в уме народа благодетельных плодов!» И наоборот, он считает Северную Америку выдающимся примером «совершенства политического», которое может быть достигнуто за относительно короткий промежуток времени после достижения полной независимости и при наличии необходимых предпосылок стремления и уверенности в себе. Автор спрашивает, есть ли у нас что-нибудь, чем можно было бы похвастаться? Даже нынешнее состояние российской литературы предполагает скромный культурный уровень, по его мнению, и лучшие образцы — это «история Карамзина, теория налогов Тургенева и немногие страницы Батюшкова». Делая этот интересный выбор и явно не предвидя феноменального и прочного успеха Пушкина, писатель спрашивает: «Переживет ли хоть одно творение десятилетие, в которое родилось?»

Хотя автор описывает себя как «жертву правления Александра», он не находит вины лично у царя. Во всяком случае, автор обвиняет царя в слабости, а не в злоупотреблении властью, а также неспособности разбираться в людях, что привело к некоторым неудачным назначениям на министерские посты: например, Аракчеев гораздо более деспот, чем Александр. По мнению автора, России нужны были не конституция и не Джордж Вашингтон, а еще один Петр I «со всем его самодержавием». Корреспондент Сушкова проявляет по отношению к российскому дворянству самое язвительное презрение, критикуя его за «чудовищное корыстолюбие» и отсутствие патриотизма в 1812 году. Все усилия по воспитанию сословия потерпели неудачу: за свой четырехлетний опыт службы офицером в Дворянском полку он обнаружил, что «из 30 или 40 вновь вступивших в полк дворян, только один нравами и просвещением своим способен украсить свое звание; десять, может быть, не уронят его, а остальное число могло бы, без потери для общества, остаться в кругу родных холопов, рысаков и собак».

Более того, вместо того чтобы фантазировать о свободе и конституционных теориях, почему эти «электрические головы», которые, по признанию автора, могут включать как его самого, так и его корреспондента, еще не разработали никакого практического способа уменьшить власть дворян над их «действительными» рабами, крепостными крестьянами, если не считать освобождения жителей лифляндской провинции и (в значительной степени неэффективного) закона о «свободных хлебопашцах», принятого в начале правления Александра I? Автор заключает, что Россия далеко не готова принять конституционное правительство и может только надеяться, что «при быстроте взаимных сообщений народов, отличительной черте XIX века, нравственные и гражданские успехи Англии и северной Америки перенесутся благодетельным ходом времени и в наше хладное отечество».

Анонимный дворянин, по-видимому, не знал, что Сперанский также находил Россию не готовой к введению конституционного строя, ввиду сохранения крепостного права, отсутствия адекватного свода законов, независимой судебной власти и надлежащего разделения между законодательной и исполнительной властями, а также отсутствия стандартов образования, необходимых для развития взвешенного общественного мнения. Возможно, что удивительно, корреспондент возлагал большие надежды на Александра I, находившегося «теперь в цвете возраста и силы», как потенциально лучшую надежду на моральное, культурное и политическое преобразование России. Вряд ли он или кто-либо другой подозревал, что всего через два месяца после написания этого примечательного письма царь скончается, а вместе с ним исчезнет и всякая перспектива вступления России на долгий путь к тому преобразованию, которого так нетерпеливо ожидал наш анонимный корреспондент и, несомненно, многие другие сходно мыслившие представители дворянского сословия России[624].

Тем не менее вполне возможно, что такие надежды не были полностью напрасными. Всего за несколько недель до своей смерти Александр I сказал Карамзину 28 августа 1825 года, что твердо намерен утвердить основные законы России, то есть конституцию. Как отмечали некоторые исследователи, эти слова ставят вопрос о правомерности термина «реакционный», который почти всегда применялся ко второй половине царствования Александра I, учитывая, что в 1818 году царь также поручил Новосильцеву разработать конституцию России[625].

Существует немало оснований полагать, что Александр I никогда искренне не намеревался реализовать какие-либо конституционные проекты, полученные им или разработанные по его указанию, даже если бы он этого хотел, особенно после возрождения консерватизма в среде дворянства и при дворе в связи с поражением Наполеона. Скорее, как самодержец, осознающий уязвимость своего призвания, он относился к таким проектам хартий как к возможности подстраховаться от внезапных и катастрофических изменений в политическом ландшафте, которые могли быть вызваны какими-то стихийными и непредсказуемыми потрясениями, вроде народной революции.

Современное тем событиям объяснение невыполнения Александром I заявленных конституционных устремлений в отношении России предлагает А. И. Михайловский-Данилевский, который был членом российской делегации на Венском конгрессе с 1814 по 1815 год и стал флигель-адъютантом царя в 1816 году. Наблюдение за Александром I привело Михайловского-Данилевского к выводу, что царь не ввел политическую свободу в России по трем причинам: во-первых, государь испытал сильное сопротивление своего окружения, тех самых людей, от которых он мог бы зависеть в деле реализации любого конституционного устройства; во-вторых, он постоянно находился в состоянии войны; и, в-третьих, конституционный прогресс тормозился широко распространенными революционными настроениями по всей Европе, которые преобладали даже после примирения государств, которое произошло в 1815 году[626].

Проблема Александра I состояла в том, что ни по своему темпераменту, ни по характеру он не был либералом в общепринятом смысле этого слова. Однако, если того требовал случай, царь уверенно произносил громкие либеральные фразы, которые завораживали аудиторию. В конце концов, он был неисправимым автократом, который либо сознательно неверно истолковал, либо просто не понял роль конституционного монарха в том смысле, в каком она могла быть применена к нему. Его характерная неспособность к решительным действиям усугублялась в данном случае мучительной мыслью о том, что в российском контексте будущее крепостного права неизбежно будет поставлено под сомнение введением конституции. Важно отметить, что это соображение не подтверждалось в тех частях империи, которым Александр I пожаловал конституции[627]. Царь был обременен задачей управлять дворянством, и поэтому, далеко не отстаивая исключительные права дворянского сословия, он делал все, что мог, чтобы держать его под контролем[628].

По мнению Миронова, правление Александра I следует рассматривать прежде всего с точки зрения взаимосвязи между самодержавной политикой и интересами общества. Во внутренних делах дворянство эффективно вынудило Александра I отказаться от любых планов, которые он, возможно, вынашивал в отношении фундаментальных реформ, включая отмену крепостного права и установление конституционного строя. Вместо этого царю пришлось принять стратегию постепенных реформ, более соответствующую готовности общества их принять. Из реформ, которые он планировал, Александр I смог провести только те, которые соответствовали требованиям дворянского общества. Это были либеральная реформа образования и цензуры, создание Государственного совета как совещательного законодательного органа и создание министерств. Из них наиболее успешными оказались именно образовательные, а не конституционные реформы, впервые создав организованную и интегрированную систему высшего, среднего и начального образования в России[629].

Предположение Н. К. Шильдера, автора многотомного исследования, посвященного Александру I и его царствованию, что царь мог бы повести Россию по пути к фундаментальной реформе, если бы прожил дольше, оспаривал А. А. Корнилов, историк России XIX века. Корнилов считает, что к 1825 году Александр I добился всего, чего мог, и что в этом смысле его смерть была своевременной. Если бы он не умер неожиданно рано, всего в 47 лет, Александр I, по мнению Корнилова, скорее отрекся бы от престола, чем начал бы новое политическое предприятие[630]. Совсем недавно Мироненко обнаружил, что имеющиеся свидетельства — в частности, воспоминания Николая I — подтверждают, что летом и осенью 1819 года действительно имели место разговоры между членами императорской семьи не только о намерении рассматривать Николая, а не Константина в качестве наследника трона, но также и о возможности отречения Александра I от престола на основании его собственного признания, что он больше не чувствовал себя способным справляться с тяжелой задачей правления[631].

Однако, несмотря на причудливую легенду о «Федоре Кузьмиче», которую породила ранняя смерть Александра I, и несмотря на утверждения Шильдера, Мироненко и других о рассмотрении царем возможности отречения от престола в 1819 году, мы считаем надуманным предположение, что Александр I мог умалить честь своего божественного призвания, действуя таким образом[632]. В то же время справедливо заключить, что Александр I не смог бы решить вопрос о конституционной форме правления в России, даже если бы он прожил дольше; учитывая его собственные противоречивые наклонности, все указывает на то. По собственному признанию Александра I, хотя он и был сторонником конституционных моделей в теории, он не понимал, как Россия может успешно применить их на практике. Во время пребывания на Лайбахском конгрессе (с января по май 1821 года) царь разъяснил французскому послу и будущему министру иностранных дел (1828–1829) графу де Ла Ферроне суть своей дилеммы: «Я люблю конституционные учреждения и думаю, что каждый порядочный человек должен их любить; но можно ли вводить их без различия у всех народов? Не все народы в равной степени готовы к их принятию»[633].

Эти откровенные слова помогают нам понять, почему, по весьма здравому суждению одного исследователя истории либерализма в России, в том, «что касается осуществления либеральных принципов… во время царствования Александра I было достигнуто если не слишком мало, то во всяком случае значительно меньше, чем можно было ожидать»[634].

Основным источником напряженности между царем и русским дворянством в правление Александра I (и на протяжении длительного времени после него) было крепостное право. Это был, безусловно, самый значительный социально-экономический институт в империи, в существовании которого были очень заинтересованы императорская семья, государство, церковь и дворяне как помещики и собственники крепостных. Историки того периода справедливо определили, что из всех проблем, с которыми столкнулась Россия в начале XIX века, ни одна не была более острой и болезненной, чем крестьянский вопрос[635].

Уже в XVIII веке крепостное право подвергалось тщательному изучению, особенно со стороны таких критиков, как А. Н. Радищев и А. Я. Поленов, и были намечены проекты по освобождению крестьян[636]. Тем не менее исторически этот вопрос был сравнительно мало изучен во время правления Александра I, даже несмотря на то что внимание, уделяемое крепостному праву тогда, и дебаты вокруг него явно предвосхищали манифест об освобождении Александра II 1861 года и свидетельствовали о том, что этот институт действительно находился под постоянным наблюдением[637].

История этого вопроса, особенно в том, что касается взаимоотношений между Александром I и дворянством, рассматривается в пятой части данного исследования. В настоящей главе исследуются два важных аспекта проблемы: во-первых, собственная позиция Александра I по крестьянской реформе, и, во-вторых, значение закона 1803 года о «свободных хлебопашцах» как потенциальной прелюдии к окончательному освобождению крепостных, наряду с дальнейшими попытками облегчить их участь в промежуточный период. В десятой главе будет проанализировано резкое разделение мнений между либеральными и консервативными слоями дворянства, из‐за которых — с учетом характерной для Александра I двойственности и нерешительности — такие попытки в конечном итоге потерпят неудачу.

Через шестьдесят лет после восшествия на престол Александра I его племяннику Александру II наконец-то придется решить проблему освобождения крепостных посредством исторического, хотя и с серьезными изъянами, Манифеста 1861 года. Однако, как упоминалось выше, этот вопрос уже был насущным задолго до конца XVIII века, за несколько лет до публикации в 1790 году важной книги в русской художественной литературе — «Путешествия из Петербурга в Москву». Произведение было моральным протестом против бесчеловечности крепостного права, сформулированным «раскаявшимся дворянином» А. Н. Радищевым. Он призывал к божественному возмездию, чтобы отомстить за повседневные издевательства над крестьянами со стороны их помещиков, и осмелился выразить сочувствие расправам крестьян над своими мучителями.

Радищев не был первым русским дворянином, открыто бросившим вызов крепостному праву. Также во время правления Екатерины Великой несколько депутатов Уложенной комиссии 1767–1768 годов выразили свое неодобрение этого института и заявили о необходимости смягчить его худшие черты. Таким образом, первые критики крепостного права вышли из дворянской среды. Сама императрица Екатерина II, по крайней мере до потрясения, вызванного затяжным Пугачевским восстанием 1773–1775 годов, поднимала вопрос об обоснованности и долгосрочной устойчивости крепостного права. Однако существовало основополагающее и стойкое предположение, что любые возможные изменения не должны идти в ущерб дворянству ни в финансовом, ни в социальном плане[638]. Ситуация не изменилась и при Александре I.

Случаи крестьянского бегства и дальнейшие вспышки насилия в течение многих лет после восстания Пугачева, например в Саратовской, Пензенской и Екатеринославской губерниях, послужили дополнительным стимулом для сворачивания крепостного права и перехода к системе наемного труда, особенно для таких крупных помещиков и либеральных дворян, как М. С. Воронцов и П. А. Вяземский. Первый утверждал, что «долг и выгода дворянства суть начать думать и действовать о постепенном увольнении от рабства мужиков в России»[639]. Согласно одному исследованию, цифры, доступные для Рязанской области, показывают около сорока волнений в период с 1804 по 1860 год, в то время как другое исследование говорит о целых семидесяти крестьянских волнениях за период с 1825 по 1857 год. Одной из наиболее ярких форм крестьянской мести было физическое насилие или даже убийство помещиков и их управляющих. Такие случаи физического насилия привели к сорока шести жертвам в Рязанской губернии в период с 1801 по 1850 год[640]. Более того, они имели место в контексте повседневных трений, когда помещики сталкивались с пассивным сопротивлением крепостных, угрюмой и равнодушной трудовой этикой, воровством и отсутствием на барщинной работе без разрешения.

Экономические возражения против полной неэффективности традиционной российской крепостной сельской культуры также сочетались с тревожными этическими опасениями, которые с самого начала нового правления разделяли благомыслящие придворные, либерально настроенные дворяне и даже сам Александр I. Н. И. Тургенев красноречиво сформулировал такие опасения, отметив, что если в других странах рабство почти всегда было результатом завоеваний или феодальной системы, то в России оно было введено совершенно сознательно. Это была «обычная полицейская мера». Тургенев осудил российское крепостное право как «варварскую, эгоистичную, бессмысленную, наглую политику», что «нанесла целой нации рану, которая терзает и позорит ее»[641].

Однако любая попытка ликвидировать крепостное право ставила ряд чрезвычайно сложных вопросов как перед Александром I, так и перед его преемниками (Николаем I и Александром II): как успешно провести реформу крепостного права, не подрывая в остальном социальный и политический порядок России, особенно учитывая, что крепостничество влияло на сохранение самодержавия, воплощенного царем, в котором дворянство как основная заинтересованная сторона играло столь важную роль? Не потребовалась бы неизбежно и конституционная реформа с непредвиденными и нежелательными последствиями, которые она почти наверняка повлекла бы? Наконец, в состоянии ли российское казначейство нести огромные затраты на такую программу реформ?

Первым признаком собственного отношения Александра I к крепостному праву было его заявление, явно отступавшее от традиции, что дарение крестьян привилегированным представителям знати не будет частью его коронационных торжеств и что, более того, он не намеревался соблюдать эту практику в будущем. Всего пятью годами ранее его отец раздал 82 330 крепостных в честь своей коронации. Во главе списка бенефициаров был князь А. А. Безбородко, который награжден 6000 крепостными из бывших имений князя Кантемира и 30 000 десятин (32 700 га) земли в Воронежской губернии. За ним следовал генерал-фельдмаршал князь Н. В. Репнин, получивший в дар 6000 крепостных[642].

Даже в этом случае щедрость Павла I не могла сравниться с щедростью его матери: Екатерина II подарила своим фаворитам 100 000 крепостных всего за один день, 29 декабря 1791 года, в ознаменование завершения турецкой войны по Ясскому мирному договору. До того как Александр I вступил на престол, предоставление имений часто производилось с включением определенного количества душ. Но теперь он прекратил раздачу имений, населенных крестьянами, без сомнения разбив надежды многих будущих вельмож. Вместо этого он постановил, что в собственность должны передаваться только незаселенные поместья, а населенные поместья отныне можно было исключительно сдавать в аренду. Первый тип раздачи широко практиковался во время его правления. Например, в 1803 году в Новороссийской губернии было отдано распоряжение о раздаче незаселенных земель штабным офицерам, получившим 1000 десятин (1090 га), и старшим чиновникам, получившим по 500. Точно так же Александр I запретил объявления о продаже отдельных крепостных и крепостных семей, которые в XVIII веке часто появлялась в таких изданиях, как «Санкт-Петербургские ведомости»[643].

Похоже, что это был единственный шаг в направлении реформы крепостного права, который Александр I смог сделать на данном этапе, — такова была сила поддержки статус-кво среди его ближайшего окружения, не говоря уже о более широком слое дворянства. Несмотря на то что по крайней мере два члена Негласного комитета, П. А. Строганов и В. П. Кочубей, согласились с тем, что практика продажи крестьян без земли была крайне варварской, они все же выступали за гораздо более осторожный подход к этому вопросу, чем Александр I. Хотя Строганов соглашался с царем в том, что «в России класс, который более всего должен привлечь внимание правительства, — это крестьяне», он находил предложение о запрете продажи крестьян без земли, которое Александр I сделал в начале своего правления Государственному совету, «свидетельством того, как мало порядка царит в мыслях императора». Как и Кочубей, Строганов считал, что, если царь продолжит в том же духе, единственным результатом будет «громадное зло». В своем анализе проблемы реформы правительства Александра I на рубеже веков Михаил Сафонов справедливо спросил: «Если так думали ближайшие к Александру люди, образованнейшие и просвещеннейшие дворяне, воспитанные на философских идеях эпохи Просвещения, как могли мыслить рядовые помещики, незнакомые с просветительскими теориями?»[644]

Тем не менее первая «либеральная» часть правления Александра I характеризовалась сильными аболиционистскими тенденциями. Это особенно заметно из протоколов Негласного комитета, которые показывают, что по крайней мере до конца 1801 года крестьянский вопрос был главной темой обсуждения, в ходе которого освободительные устремления молодого царя находили осторожную поддержку. Длительные обсуждения в Негласном комитете привели к предложениям о некоторых предварительных шагах по облегчению положения крестьян. Так, например, крестьяне и поместья должны были быть временно конфискованы у особо жестоких и деспотических помещиков и помещены под государственную опеку до тех пор, пока виновные не будут признаны пригодными возобновить управление ими. При этом таких заблудших помещиков предполагалось отправлять в монастыри для покаяния, в соответствии с предписаниями губернских дворянских собраний.

Еще одним ранним итогом заседаний Негласного комитета стало осторожное изменение законодательства, посредством указа от 12 декабря 1801 года. Купцам, горожанам и государственным крестьянам было предоставлено право на приобретение земли. М. С. Воронцов был одним из помещиков, который хотел бы, чтобы указ распространялся и на крепостных крестьян[645]. Точно так же Н. С. Мордвинов призывал Александра I что-то сделать для помещичьих крепостных, «не имеющих никакого гражданского существования». Но даже в этом случае, предупреждал он, любые действия следует предпринимать постепенно и незаметно, чтобы избежать враждебности дворянства. За перемены были и другие члены Негласного комитета, В. П. Кочубей и Адам Чарторыйский, заявившие, что «право помещиков на крестьян столь ужасно, что не следовало ничем удерживаться при нарушении его». Однако, несмотря на все разговоры об улучшении положения крепостных крестьян в России, «молодые друзья» царя по Негласному комитету ничего для них не сделали. Ни один из предполагаемых сторонников отмены крепостного права не предпринял попытки освободить своих крестьян, даже когда это стало возможным с 1803 года по условиям программы «вольных хлебопашцев»[646].

Из множества составленных проектов наиболее многообещающим и единственным реализованным действительно был закон 1803 года «О вольных хлебопашцах». Однако, как мы увидим, он был практически бесполезным и привел к освобождению менее 100 000 крепостных — и это еще по оптимистическим оценкам. В следующем разделе мы проанализируем его значение как потенциальную прелюдию к программе полного освобождения.

20 февраля 1803 года, всего через два года после вступления Александра I на престол, его Непременный совет представил свой первый законодательный акт, специально предназначенный для решения крестьянского вопроса. Указ «О вольных хлебопашцах» разрешал тем помещикам, которые этого хотели, освобождать своих крестьян с землей целыми деревнями или отдельными семьями на взаимно согласованных условиях. После того как сумма по договору была полностью выплачена помещику, крестьянин становился законным владельцем приобретенной таким образом земли. Настоящее значение указа заключалось в том, что он фактически означал заявление правительства о своем намерении вмешаться в отношения помещиков и крепостных, обеспечив освобождение крестьян с землей. Это была инициатива С. П. Румянцева, который предложил эту меру как первый шаг «к постепенному уничтожению и самого рабства». В правительстве не было единодушия по этому поводу. Когда указ предстал перед Государственным советом, по одной из версий, это вызвало «страшный шум», но, несмотря на это, Александр I все равно отправил его в Сенат для принятия[647].

Среди тех, кто яростно противился этой инициативе, был Г. Р. Державин, выдающийся русский поэт XVIII века, занимавший с 1802 по 1803 год пост министра юстиции. Он тщетно пытался убедить Александра I оставить эту затею с помощью беззастенчиво консервативного аргумента, что крепостное право настолько укоренилось в русских обычаях и практике, что вмешательство в него чревато реальным риском катастрофических последствий. Точно так же большинство его современников оставались полностью убежденными в том, что по традиции земля принадлежит им неотъемлемо. Даже те, кто хоть как-то симпатизировал идее эмансипации, сопротивлялись даже мысли о том, что им придется отказаться от части своих земельных владений. Например, Н. С. Мордвинов признал, что для российского сельского хозяйства было много преимуществ в общем увеличении числа свободных крестьян, которые, по его мнению, могли быть реализованы без ущерба для любого другого сословия. Поэтому он настаивал на том, что «крестьяне получат свободу; помещики останутся владетелями полными земель своих»[648].

Оценивая мотивы, побудившие Румянцева предложить создать новую категорию крестьян, Ф. В. Ростопчин заметил, что ее автор «хотел помириться с двором и поссорился со всеми русскими дворянами». По язвительному замечанию Державина, эту схему «выдумал Румянцев из подлой трусости угодить государю», который в любом случае был развращен его наставником Лагарпом, «стакнувшись наперед с якобинскою шайкою Чарторижских, Новосильцовых и прочих»[649]. Критика престарелого придворного, которую разделяли другие консерваторы, в том числе Карамзин, не прошла бесследно: указ включал ограничения, реализовывался с опаской и мог дать лишь скромные результаты. Тем не менее это было в определенной степени отражением жажды реформ — или, по крайней мере, осознания их необходимости — в первые годы правления. Это породило в российском обществе определенную концепцию крестьянского освобождения, которая для многих ведущих деятелей того времени стала более или менее аксиомой к концу правления Александра I[650].

По сути, это было связано с тем, что крестьянский вопрос обсуждался на всех уровнях, начиная с Негласного комитета и Госсовета и ниже, но не в публичной прессе, за которой настороженно следила цензура. Например, когда в 1804 году в печати появилось страстное осуждение крепостного права, цензор тут же запретил его. Это был «Опыт о просвещении относительно к России» И. П. Пнина, незаконнорожденного сына масона Николая Репнина, чья пропаганда социальной силы просвещения и его сочувствие к судьбе крестьян привлекли внимание общественности и вызвали резкое опровержение со стороны цензора Г. М. Яценкова. Он постановил, что если целью автора было «истребление рабства в России», то «приличнее» было бы представить проект правительству, а не рисковать: «разгорячать умы, воспалять страсти в сердцах такого рода людей, каковы суть наши крестьяне, это значит, в самом деле, собирать над Россией черную губительную тучу»[651].

Ответственность за надзор за добровольным освобождением крепостных помещиками возлагалась на министерство внутренних дел, которое в то время возглавлял В. П. Кочубей, принимавший участие в заседаниях Непременного совета по подготовке проекта указа «О вольных хлебопашцах». Кочубей немедленно направил циркуляр губернаторам, поручив им заверить землевладельцев в том, что закон никоим образом не направлен на ослабление существующего порядка между землевладельцами и крестьянами[652]. Документы из архива Нижегородского губернского дворянского собрания содержат примеры обращений отдельных помещиков от имени своих крепостных с целью получения «статуса вольного хлебопашца». Они показывают, насколько сложно для помещиков было воспользоваться законом 1803 года, а также насколько запутанной и долгой была соответствующая процедура. Запрос на получение крепостным статуса вольного хлебопашца был началом длительного процесса, который требовал ходатайства к самому царю для получения его личного разрешения.

В качестве первого примера применения указа «О вольных хлебопашцах» в нижегородской губернии здесь рассматривается петиция вдовы майора (майорши) Елизаветы Зиновьевой от 8 декабря 1808 года в отношении 138 крепостных. Она была должным образом направлена предводителем дворянства князем Г. А. Грузинским министру внутренних дел А. Б. Куракину 28 февраля 1809 года. Грузинский получил ответ из министерства, в котором сообщалось, что представленные им документы были неполными, так как он не включил свой первоначальный отчет. Грузинского попросили его прислать. Но в деле также есть справка от 11 сентября 1808 года, подписанная дворянским асессором Петром Богдановым и вторым неназванным асессором, которая начинается словами: «По указу его императорского величества нижегородской губернии из палаты гражданского суда! Потому что ее имение есть под запрещением по спору взыскания в казенном и частном залоге не состоит». Этого явно было достаточно, чтобы дело не двигалось дальше.

Но Зиновьева не сдалась. Десять лет спустя, в июле 1818 года, она вновь обратилась к царю с просьбой освободить своих крепостных как «вольных хлебопашцев». Однако в этот раз ее запрос был отложен по юридическим причинам: она договорилась со своими крепостными о том, что процесс получения ими статуса «вольных хлебопашцев» будет завершен только после ее смерти. Однако министерство уведомило предводителя дворянства письмом от 3 января 1819 года, что договоренность, предложенная Зиновьевой, не соответствует условиям акта 1803 года. В проекте письма Грузинского министру внутренних дел от 23 августа 1819 года подтверждается согласие Зиновьевой изменить условия, согласованные с ее крестьянами, так, чтобы они могли немедленно стать «вольными хлебопашцами» в соответствии с указом. Однако на этом дело заканчивается, и остается неясным, действительно ли крестьяне Зиновьевой когда-либо получали статус «вольных хлебопашцев», о котором они впервые просили двенадцать лет назад. Во всяком случае, нет никаких указаний на то, что какое-либо из ходатайств Зиновьевой было окончательно удовлетворено[653].

Второй случай из того же архива содержит запрос М. А. Богородской от марта 1807 года, в котором также проявляются процессуальные проблемы. В этом деле содержится письмо министра внутренних дел графа Кочубея от 3 марта 1807 года на имя нижегородского предводителя дворянства князя П. С. Трубецкого, в котором подробно излагаются многочисленные нарушения и технические ошибки, содержащиеся в первоначальном ходатайстве Богородской. Среди них было то, что староста из‐за своей неграмотности не подписал согласованные условия. Это было нарушением статьи 3 указа 1803 года: если условия не были объявлены и подписаны в окружном суде, они не могли быть выполнены. Более того, в заявлении Богородской не было ссылки на положение закона о том, что земельные участки должны выделяться каждому свободному земледельцу и регистрироваться у уездного землемера. Кочубей просил Трубецкого сообщить Богородской, что ей необходимо исправить эти пункты или объяснить, почему на данном этапе нельзя было назначить крестьянам наделы. В завершении письма сказано: «Когда сим образом условие госпожи Богородской будет приведено в точную с правилами 1803 года сообразность, тогда вы, милостивый государь мой, не оставите представить оное со всеми принадлежащими бумагами ко мне, для дальнейшего по ним распоряжения. Министр внутренних дел Кочубей»[654].

Прошение о статусе «вольных хлебопашцев» от 10 октября 1808 года от семеновского уездного предводителя дворян А. В. Обрескова также натолкнулось на процедурные проблемы. Оно было возвращено: «Оказались недостатки против постановленных правил закона на сие существо изданного», с подробным описанием пяти длинных технических возражений. Обрескову указывалось, что «просьба на высочайшее имя должна быть такою формою, какая при сем прилагаемая, а представлен[ная] как идет только в <нрзб> места»[655]. Столь же обструктивный и бюрократический ответ был дан на ходатайство, поданное 20 ноября 1814 года советником суда Е. С. Бабушкиным князю Грузинскому, с просьбой разрешить оставить пятерых его крестьян и их семьи со всем их имуществом и наделами в статусе «вольных хлебопашцев». 25 ноября Грузинский должным образом удовлетворил запрос и направил его министру полиции Д. П. Трощинскому. Дело Бабушкина заканчивается справкой, в которой перечислены пять крестьян поименно и содержится стандартная формула отказа: «И оное имение под запрещением по спору и взысканию в казенном и частном залоге не состоит»[656].

Многие такие запросы, по-видимому, были отклонены из‐за продолжающихся неурегулированных тяжб, которые власти использовали, чтобы помешать предполагаемому обращению просителей к Закону 1803 года. Эта случайная выборка заявлений на получение крестьянами статуса «вольных хлебопашцев» свидетельствует о большом количестве отказов и перенаправлений. Заявителям явно не предоставлялось никакого руководства относительно процедуры подачи прошений. Зиновьева, например, полагала, что для нее было приемлемым согласиться с крепостными, что статус «вольного хлебопашца» будет передан им по ее завещанию. Но Кочубей постановил иначе, и в лучшем случае была только скупая реакция властей, которые, казалось, не имели никакого желания способствовать осуществлению закона 1803 года.

Неудивительно, что среди историков широко распространено мнение о том, что закон 1803 года не оказал реального влияния на институт крепостного права, в основном потому, что, как мы видели, почти полностью отсутствовала политическая воля со стороны соответствующих правительственных учреждений, необходимая для того, чтобы сделать его должным образом эффективным. Раев, например, справедливо усматривал в нем «в значительной степени символический жест, не приносящий никому никакой реальной пользы»[657]. Его результаты, как отмечал в своих воспоминаниях декабрист М. А. Фонвизин, были ничтожны. Цена взаимосогласованного урегулирования для крестьянина была настолько высока, а его условия настолько сложны, что к 1825 году были освобождены лишь мизерные 0,5% российских крепостных. Однако цифры, приведенные в исследовании Рязанской области в эпоху Александра I, показывают, что «вольными хлебопашцами» в этом исключительном случае стали до 5% крестьянского населения, или около 35 000 душ, большинство из них жители двух сел, Ижевское и Верхний Белоомут[658]. По другой оценке, реальная цифра составляет менее половины от цифр Фонвизина — 47 153 крепостных мужского пола, из которых 13 371 был освобожден только одним дворянином, известным консерватором князем А. Н. Голицыным.

Другое исследование обнаруживает, что сочетание бюрократических препятствий и равнодушия большинства дворян означало, что к концу правления Александра I из 10 миллионов крепостных мужского пола было освобождено всего 37 000[659]. К концу правления Николая I в 1855 году «свободными хлебопашцами» стали только 114 000 душ мужского пола. Но, по крайней мере, как недавно заметил один американский исследователь, закон 1803 года установил два ключевых принципа крестьянской реформы: освобождение с землей и плата за землю эмансипированными крепостными[660]. В конечном счете неудача закона 1803 года отразила в целом настороженное отношение к освобождению крестьян. Предполагалось, что освобождение произойдет в отдаленном будущем, а между тем существовала первостепенная необходимость не вызывать «преждевременных» надежд и, прежде всего, не посягать на права дворянства, особенно в отношении земли[661].

Как показывают приведенные выше примеры, помещики, подавшие заявления в соответствии с законодательством 1803 года, столкнулись с многочисленными препятствиями и незаинтересованностью властей. Необходимость лично обращаться к царю и непосредственное участие министра внутренних дел, например в деле Богородской, свидетельствует о том, насколько жестким был центральный контроль над всем процессом. И это пример только одной губернии. Характерное отношение к закону 1803 года со стороны одной из влиятельных фигур, А. Б. Куракина, министра внутренних дел с 1807 по 1811 год, проявляется в письме, которое он написал А. Д. Панчулидзеву 19 февраля 1822 года, почти через двадцать лет после обнародования закона о «свободных хлебопашцах». В нем Куракин приветствует меры, принятые Панчулидзевым «к усмирению сих вольнодумцев», а также другие действия, предпринятые тем «в защищение законных прав владельца», которыми он «полностью оправдал возложенное на него доверие в решении сего вопроса»[662]. Хотя Куракин имел в виду здесь один частный случай, очевидно, что он считал «вольнодумцами» тех помещиков, которые имели наглость ссылаться на указ 1803 года. Напротив, подобные Панчулидзеву чиновники, которые срывали усилия «вольнодумцев», представлялись Куракину защитниками «законных прав» помещиков. И вряд ли Куракин выражал мнение меньшинства.

Ввиду этого неудивительно, что этот конкретный законодательный акт не повлек за собой никаких дальнейших серьезных попыток освобождения крестьян в царствование Александра I. Тем не менее это был вопрос, к которому царь возвращался неоднократно — хотя и столь же безрезультатно — на протяжении всей остальной части своего правления.

Даже осторожные меры, предпринятые в начале правления Александра I, были восприняты встревоженными представителями консервативного большинства дворянства как указание на то, что дальнейшие нежелательные изменения в отношениях помещиков и крестьян, несомненно, не за горами. Об этом говорится в воспоминаниях А. В. Кочубея, племянника министра внутренних дел Александра I. Он описывает званый вечер, который устраивал его дядя в Санкт-Петербурге примерно в 1807 году, где среди других гостей был и генерал-губернатор Сибири И. Б. Пестель. Ко всеобщему удивлению, В. П. Кочубей объявил, что царь намеревался отменить крепостное право. На вопрос, следует ли им держать эту новость при себе, Кочубей ответил, что, наоборот, в этом нет никакой необходимости, поскольку вскоре об этом будет объявлено официально. Соответственно, позже в тот же вечер, обедая в доме графа И. А. Безбородко, А. В. Кочубей передал собравшейся компании сказанное ему его дядей о готовящемся манифесте об освобождении. Можно представить его удивление, когда несколько дней спустя он прочитал в «Санкт-Петербургских ведомостях» сообщение о том, что «некоторые злоумышленники распространяют ложные слухи о том, будто бы правительство намерено прервать тесную связь крестьян с дворянством, но что слухи эти не имеют ровно никакого основания»[663].

В отсутствие неопровержимых фактов неудивительно, что возникли дикие предположения о том, какие действия Александр I может на самом деле предпринять. С наступлением Наполеона на Россию летом 1812 года возникли опасения, что вопрос этот выйдет из-под контроля царя. Хуже того, в Москве ходили упорные слухи о том, что французское вторжение было спланировано Наполеоном и Александром I для того, чтобы преодолеть сопротивление русского дворянства освобождению крепостных крестьян! Все противники крепостного права теперь были заклеймены врагами отечества из‐за ассоциации с Наполеоном, который якобы провозгласил целью избавить покоренных подданных от рабства крепостного права. Один современник вспоминал, как дворяне западных провинций были убеждены, что, как только французский захватчик достигнет их территории, Наполеон объявит крестьян свободными и спровоцирует массовое восстание, которое завершится их освобождением. Возможно, этот сценарий не был уж столь надуманным, учитывая, что в 1807 году Наполеон фактически отменил крепостное право в оккупированном Великом герцогстве Варшавском[664].

По мнению авторитетного российского историка того времени А. А. Корнилова, высказанному в статье, посвященной столетию Отечественной войны, единственным положительным последствием тяжелых обстоятельств, вызванных наполеоновскими войнами, было то, что они «приблизили полную ликвидацию главного зла тогдашней жизни — крепостного права и крепостного строя». Более того, Корнилов утверждает, что дискуссии о крепостном праве после поражения Наполеона, которые в противном случае могли бы вообще не состояться, способствовали созданию условий его отмены. Однако длительный перерыв между 1812 и 1861 годами, несомненно, подрывает обоснованность этого постулата. Более правдоподобно предположение, что именно восстание декабристов в 1825 году в значительной степени способствовало отсрочке освобождения до царствования Александра II[665].

Александр I, воспитанный и образованный в духе европейского Просвещения, был потрясен мыслью о том, что почти половина его подданных — крепостные крестьяне. Существует мнение, что царь оставался сторонником отмены крепостного права на протяжении всего своего правления, даже после образования Священного союза, когда его начали одолевать реакция, религиозный мистицизм, обскурантизм и все более и более унизительная зависимость от консервативных советов А. А. Аракчеева. Это мнение находит поддержку в утверждении Н. И. Тургенева о том, что, хотя Александр I не провел всех обещанных реформ, он всю свою жизнь выражал «глубокое отвращение к эксплуатации человека человеком» и что поэтому «нужно отдать справедливость памяти Александра». Тургенев вспоминает обсуждение крепостного права «у госпожи N», в ходе которого царь так взволновался, что взял маленькую икону, поклонился ей и поклялся, что разрушит «это позорное учреждение».

Однако, продолжает свой рассказ Тургенев, все добрые намерения царя по отношению к крепостным ограничивались освобождением «рабов» в балтийских губерниях: Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. По мнению Тургенева, эти провинции, вероятно, были выбраны для этого новаторского эксперимента, потому что помещики там в основном получали образование в немецких университетах, имели гораздо более тесные связи с Европой и поэтому считались в целом более цивилизованными, чем российское дворянство[666]. Пилотный проект, о котором упоминает Тургенев, был инициативой второй половины царствования Александра I, начатой в Эстонии в 1816 году. Однако предложение эстонских землевладельцев на самом деле датируется первым годом правления Александра, когда в 1801 году в ландтаге обсуждались меры, направленные на улучшение условий крепостных.

Из дословного описания аудиенции, которую Г. А. Розенкампф имел у Александра I 22 июня 1803 года (после его встречи с царем на придворном балу, о которой говорилось в седьмой главе), становится ясно, что в повестке дня нового царя была проблема освобождения крепостных и «вся сфера законодательства». Розенкампф находил такую перспективу одновременно пугающей и захватывающей. Он приписывает Александру I мнение, что «труд свободного человека вдвое лучше, нежели труд крепостного». Царь сказал Розенкампфу, что, по его мнению, единственный способ инициировать процесс освобождения крепостных — запустить пилотную схему «в балтийских провинциях», поочередно. Там этот вопрос, по-видимому, уже активно рассматривался, если судить по подробному проекту (на немецком языке), который царь получил от ландрата Фридриха фон Сиверса, одного из ведущих членов Лифляндского ландтага. Однако Розенкампф вспоминал, что его поразил одновременно уклончивый подход Александра I и его «как бы препятствующий, нежели содействующий» способ обозначения предстоящих проблем[667].

При всем своем возбужденном ожидании планов, которые, по словам Александра I, он имел в отношении крепостных балтийского дворянства, Розенкампф, должно быть, понимал, что полное освобождение крестьян в то время было крайне маловероятным, даже немыслимым. В конце концов, самые активные советники Александра I, такие как Г. Р. Державин и Ф. В. Ростопчин, обычно выступали против любого такого шага, не только на основании многовековых обычаев и обихода, в рамках которого крепостное право считалось необходимым злом, но еще и потому, что они видели в нем лучшую гарантию дисциплины и порядка на тот момент и в будущем. Более того, в руках бюрократии был механизм проведения любой реформы, политической, социальной или экономической — которая могла быть предпринята только по велению царя. Бюрократией, в свою очередь, руководили представители социальной элиты, которые сами были владельцами очень больших земельных владений, населенных значительным количеством крестьян, и которые явно не были заинтересованы в освобождении своих крепостных. В своем сопротивлении любому потенциальному движению в этом направлении такие чиновники были бы поддержаны практически всем дворянским сословием[668].

Большая часть дворянства разделяла мнение Г. Р. Державина о том, что крепостные были слишком невежественны и непредсказуемы, чтобы предоставить им вольную. Точно такие же скептические взгляды высказывались в конце 1850‐х годов, накануне закона об освобождении крепостных при Александре II. Александр I в целом симпатизировал крепостным и иногда поддерживал их в конфликтах с их хозяевами. В пятой главе показано, что споры между помещиками и крепостными, которые доводились до его сведения, царь обычно поручал разрешать губернским предводителям, часто в составе комиссий, в которые обычно входили губернатор, его заместитель и уездный предводитель дворянства[669].

События покажут, что в отношении крестьянского вопроса, как и в вопросе о конституционной реформе, царь проявлял характерную амбивалентность, непоследовательность, нерешительность и колебания. Хотя Александр I и утверждал, что и по своему темпераменту, и по убеждениям он всегда хотел освобождения крепостных, в самом начале своего правления этот предполагаемый царь-освободитель отверг предложение Сиверса об освобождении крепостных ливонских помещиков[670]. Руководствуясь его репликой, Комитет министров также быстро осадил дворянские собрания, когда они переступали черту. Губернатору Вильно, допустившему обсуждение освобождения крепостных крестьян, которое, в свою очередь, привело к смелому предложению Лифляндского ландтага, было сказано, что дворянство «не имело права без дозволения начальства трактовать о предметах толикой важности»[671].

В конце концов версия пилотного проекта 1816 года предусматривала личную свободу крепостных балтийских дворян. Наконец он был одобрен Александром I и вступил в силу 23 мая того же года. Правда, не было никаких положений о правах собственности крестьян или их владении землей, которую они обрабатывали, которая со временем должна была перейти к землевладельцу. Будущие отношения между землевладельцами и крестьянами провинции будут регулироваться взаимно согласованным контрактом на 14-летний переходный период[672]. При всей своей условности, это была первая попытка социальных реформ со стороны правительства после окончания наполеоновских войн.

На основе тех же положений, что были в Эстляндии, дворянство Курляндии последовало их примеру 25 августа 1817 года, а дворянство Лифляндии — 26 марта 1819 года. За исключением Курляндии, где имели место один или два случая крестьянских волнений, процесс освобождения крестьян и введение новых условий прошел на удивление гладко. После его основания в Лифляндии царь обратился к дворянству провинции в обманчиво обнадеживающих и оптимистичных выражениях: «Радуюсь, что лифляндское дворянство оправдало мои ожидания. Ваш пример достоин подражания. Вы действовали в духе времени и поняли, что либеральные начала одни могут служить основой счастья народов». Шильдер заметил, что слова Александра I говорят о том, что он сохранил, как выразился А. С. Шишков, свое «несчастное предубеждение» против крепостничества в самой России. Тем не менее в то время многим казалось, что в других частях империи от слов в конце концов вполне могут перейти к делу[673]. Один историк, писавший в конце XIX века, утверждал, что проект балтийского освобождения на самом деле мало впечатлил русскую публику: «Немногие постигают положение того края, а еще менее умеют судить о сем предмете»[674].

Давление на Александра I со стороны консерваторов при дворе, безусловно, было значительным. Среди них был Н. М. Карамзин, который в своей популярной «Записке о древней и новой России» 1811 года утверждал, что дворянство имеет исключительные права на землю. Карамзин воспользовался случаем, чтобы подробно описать все ужасы, которые принесет освобождение крепостных. Также проявил себя религиозный консерватор, член-основатель и будущий секретарь Библейского общества В. М. Попов, который с необузданной враждебностью отреагировал на появление в том же году русской версии брошюры польского графа Валериана Стройновского в поддержку освобождения «Об условиях помещиков с крестьянами». Попов немедленно написал царю, предупредив его, что «в России не созрели еще умы к восприятию лестного, но и опасного, дара вольности». Александр I резко возражал против покровительственного тона Попова и язвительно упрекнул его. Царь резко отвергнул его просьбу и напомнил ему, что даже во времена Екатерины II «мысли подобные не сочтены были столь опасными, как вы их представляете»[675]. Но Попов был не один, и Александр I во всяком случае в целом действовал так, как если бы он был с ним согласен.

Однако в том же 1811 году Александр I изменил закон в отношении права помещика высылать своих крепостных в Сибирь. Он постановил, что крепостных крестьян больше нельзя сослать в Сибирь по указанию помещика, а только по приговору суда в связи с особым правонарушением, установленным законом. Точно так же законы, принятые в 1808 и 1809 годах, сделали незаконным для помещиков продажу отдельных крепостных или отправку их в Сибирь за мелкие нарушения и отныне обязывали их кормить своих крепостных во время нехватки продовольствия.

Однако, когда 3 марта 1822 года, в соответствии с реакционным курсом, избранным после поражения Наполеона, Государственный совет постановил восстановить право помещиков высылать своих крепостных в Сибирь «за дурные поступки», Александр I одобрил это решение. Впервые за двадцать один год его правления это решение значительно укрепило власть помещиков над своими крепостными. Поддержка Александром I резолюции Государственного совета стала самым большим препятствием в деле освобождения крепостных с момента его вступления на престол и была названа некоторыми комментаторами апогеем крепостничества в России[676].

Тем не менее, как бы ревностно Александр I ни контролировал щекотливый вопрос освобождения крепостных, из его инструкций по разработке предложений по данному предмету видно, что царь относился к нему очень серьезно даже во время «реакционной», посленаполеоновской части своего правления. Например, С. М. Кочубей, один из арестованных (18 января 1826 года) в связи с восстанием декабристов, отрицал какую-либо связь с тайными обществами или знание о них и вместо этого предположил на допросе, что он, скорее всего, был арестован по подозрению в причастности к делу освобождения крепостных. Это произошло потому, что, как утверждал Кочубей, в 1817 году царь разрешил генерал-губернатору Санкт-Петербурга тайно показать ему императорское распоряжение о разработке порядка освобождения крепостных. Кочубей работал над этим проектом больше года, и черновик был представлен Александру I, который затем приказал ему отвезти документ в Варшаву на рассмотрение Новосильцева. Следовательно, пояснил Кочубей, «[c]екретное занятие мое могло быть иначе истолковано и задало может быть на меня подозрение»[677]. Его версия событий была принята, и Кочубей был освобожден без предъявления обвинений чуть более чем через месяц, 21 февраля.

В 1818 году, в год своей варшавской речи, царь тайно поручил Аракчееву составить проект об отмене крепостного права, который бы, по его словам, «сопряжен был с выгодой помещиков и возбудил бы в них самих желание содействовать правительству к уничтожению крепостного сословия в России». Но ввиду оговорки Александра I о том, что предложенный проект не должен расстраивать дворянство, Аракчеев ограничился оценкой непомерно высоких финансовых последствий эмансипации. Вопреки вероятным ожиданиям, его изыскания привели к удивительно радикальному предложению об освобождении крестьян с землей с помощью системы государственных кредитов, призванной обеспечить помещикам «мягкую посадку», позволяя им использовать государственные займы для развития своих имений.

Таким образом, оригинальное предложение Аракчеева фактически предопределило бизнес-модель, лежащую в основе реформы 1861 года. Хотя в целом Аракчеев был решительно против любых реформ, которые угрожали подорвать абсолютную власть самодержавия, он, как это ни парадоксально, твердо верил в выгоды, которые могло получить государство от освобождения русских крепостных c землей. Предложение Аракчеева было одобрено царем, и, хотя оно должно было быть совершенно секретным, его направленность должна была стать достоянием общественности, если судить хотя бы по следующему замечанию декабриста С. П. Трубецкого в мемуарах: «В 1818 году распространился слух, что царь хотел дать свободу всем помещичьим крестьянам по замыслу графа Аракчеева»[678]. Излишне говорить, что, несмотря на одобрение Александра I, не было предпринято никаких попыток его реализовать.

Судя по письму от 1 февраля 1819 года, которое он получил от Василия Зубова, помещика из Тверской губернии, великий визирь считался таким же авторитетом в крепостной реформе, как и во всех других аспектах государственной политики. Это письмо дает нам редкую возможность взглянуть на мировоззрение провинциального реформатора. Аракчееву сообщалось, что Зубовы освободили своих домашних слуг и крестьян и теперь просили Аракчеева одобрить их решение. Если бы император намеревался расширить «нужную и полезную свободу», Зубов надеялся, что принятые меры обеспечат мирный процесс: «Нужно, по мнению моему, привести в согласие дворянство с их подвластными, по опасности моей, чтоб жаждущие свободы не могли ослепить сие каким-либо подлогом, наравне прежде действующего на виду моем Пугачева». Зубов видел только выгоду для России в освобождении крепостных крестьян, включая увеличение притока иностранцев, а также в усовершенствовании методов ведения сельского хозяйства и экономики деревни[679].

Задание составить предложение об отмене крепостного права, данное Аракчееву, было одним из целого ряда подобных указаний Александра I. Сюда входило его поручение в 1819 году министру финансов графу Д. А. Гурьеву составить дальнейшее предложение об освобождении помещичьих крестьян. Ведущую роль в этом проекте играл правовед М. А. Балугьянский, который в октябре того же года будет назначен ректором Санкт-Петербургского университета. С момента основания университета несколькими месяцами ранее Балугьянский был деканом философско-юридического факультета. Он был автором двух статей, описывающих предлагаемые методы освобождения крепостных, а также преподавал естественное, публичное и народное право великим князьям Николаю и Михаилу[680].

Такая активность высокопоставленных чиновников, являющихся представителями крепостнического дворянства, подтверждает точку зрения декабристского мемуариста М. А. Фонвизина о том, что, хотя теоретически Александр I очень хотел отменить крепостное право в России, на практике он просто не мог этого сделать. Но, по крайней мере, как признает Фонвизин и как мы уже отметили, Александр I действительно прекратил раздачу крепостных в качестве награды и больше ничего не сделал для увеличения общего числа крепостных крестьян.

Фонвизин вполне разделял мнение о том, что, к сожалению, у Александра I не хватило личной решимости отмахнуться от корыстных взглядов «консервативной массы». Во всяком случае, хотя сам Александр I был убежден в необходимости отмены крепостного права, он не был готов объявить об этом публично. Напротив, в интересах порядка и спокойствия он прибегал к традиционным заверениям об устойчивости крепостного права в долгосрочной перспективе. Какими бы ни были его настоящие взгляды на этот важный вопрос — как, впрочем, и на многие другие, — он держал их при себе. Даже молодые друзья Александра I из Негласного комитета не были посвященными, и, хотя царь совершенно ясно дал понять, что вопрос реформы является исключительно его прерогативой, в конечном итоге он не предложил никакой конкретной программы[681]. Барон Г. А. Розенкампф, который тесно сотрудничал с членами Негласного комитета, проницательно заметил, что «Александр I, подобно Екатерине II, обладал талантом разоблачать сокровенные мысли других лиц и таить весьма тщательно свои собственные»[682].

Как бы то ни было, неразрешимая задача крепостной реформы оставалась нерешенной ко времени смерти царя в 1825 году. Как оказалось, консервативному большинству дворянства не надо было беспокоиться об истинных намерениях Александра I. Более двадцати лет спустя, в речи к петербургскому дворянству 21 марта 1848 года, Николай I все еще заверял помещиков, что крестьяне и земля будут принадлежать им: «Некоторые русские журналы дозволили себе напечатать статьи, возбуждающие крестьян против помещиков и вообще неблаговидные, но я принял меры — и этого впредь не будет»[683].

Опасения по поводу потенциального завоевания Наполеоном и долгосрочной оккупации России с вероятным освобождением ее крепостных оказались необоснованными для Александра I и русского дворянства. Война 1812 года и последовавшие за ней европейские военные кампании, принесшие России новое международное признание, также дали новый импульс поискам решений нерешенных политических и социальных проблем страны, прежде всего проблем крепостничества. Многие крестьяне облачились в военную форму и взялись за оружие для защиты Родины, завоевав тем самым уважение своих офицеров-дворян, под начальством которых они служили.

На всех уровнях росла убежденность в том, что Россия сможет добиться реального прогресса только после отмены крепостного права. Можно сказать, что война 1812 года послужила мощным катализатором политической поляризации российского дворянства. Этот процесс наиболее ясно был отмечен появлением тайных обществ декабристов, члены которых обычно связывали отмену крепостного права с конституционной реформой. Однако консервативные россияне утешались победой России, рассматривая ее как подтверждение своего социального и политического строя и не что иное, как аргумент в пользу сохранения статус-кво.

Тем не менее прогрессивно мыслившие россияне явно ожидали грядущих перемен. Это прежде всего отразилось на количестве записок по крестьянскому вопросу, составленных дворянами-помещиками, особенно в 1816–1819 годах. Количество и качество таких проектов указывают на формирующийся консенсус среди реформаторски настроенных членов правительства и представителей знати о том, что крестьянская реформа была столь же желательной, сколь и неизбежной. Было похоже на то, как если бы Вольное экономическое общество объявило конкурс на лучший проект освобождения крестьян. Список этих проектов можно найти в приложении к этой книге. В него вошли четырнадцать записок, в том числе А. А. Аракчеева, В. Н. Каразина, П. Д. Киселева, Н. С. Мордвинова и Н. И. Тургенева. К некоторым проектам, перечисленным в приложении к нашей книге, мы вернемся в ходе этой главы. Хотя все они указывали на несостоятельность крепостничества в долгосрочной перспективе, срочные и радикальные решения проблемы прилагались лишь в некоторых из них, в основном в тех, которые выдвигались членами тайных обществ декабристов[684].

Министр финансов с 1810 по 1823 год Д. А. Гурьев завершил в 1824 году свои всеобъемлющие предложения по пересмотру экономического, правового и административного положения государственных крестьян (в отличие от помещичьих крепостных, которые категорически не входили в рамки данного проекта Гурьева, в отличие от его записки 1819 года). Они были одобрены Александром I, поручившим Гурьеву взяться за проект, и переданы на рассмотрение Государственного совета[685]. Даже М. С. Сперанский, которому было разрешено вернуться в Санкт-Петербург в 1821 году, проявил интерес к крестьянскому вопросу в малоизвестном историкам документе «О крепостных людях», составленном в начале правления Николая I. В каталог его личного архива и архива его секретаря К. Г. Репинского включены предложения об освобождении крепостных, основанные на введении правового принципа личной свободы[686].

К этому списку следует добавить призыв к освобождению крепостных, содержащийся в тайных реформаторских манифестах декабристов, в частности разработанных Н. М. Муравьевым и П. И. Пестелем, которые предусматривали равенство всех россиян перед законом и гарантировали свободу личности. В качестве центральной опоры своего конституционного проекта Муравьев выступал за освобождение помещичьих крестьян с участком чуть более двух гектаров пахотных земель, которые могли унаследовать их иждивенцы. Гораздо более радикальным было предложение Пестеля отменить крепостное право, это «гнусное преимущество обладать другими людьми», вместе со всеми другими сословиями в России, включая дворянство, как предпосылку коренной перестройки российского общества. Земля, конфискованная у ее владельцев без возмещения ущерба, подлежала перераспределению по весьма оригинальной схеме, изложенной в его незаконченной «Русской правде»[687]. Нет сомнений в том, что многие современники Пестеля, и не только члены тайных обществ, разделили бы его отказ от крепостного права как института, нарушающего все известные законы гуманности, морали и религии. Однако практически никто не поддержал бы его призыв к упразднению дворянства и конфискации их поместий.

Александр I, должно быть, полностью осознавал заинтересованность некоторых слоев дворянства, включая его собственных придворных, в продвижении дела освобождения крепостных, учитывая количество полученных им по этому поводу предложений, составленных как по его приглашению, так и без него. В своих мемуарах 1862 года декабрист С. Г. Волконский приписывает М. Ф. Орлову первую открытую попытку привлечь общественное мнение к отмене крепостного права в России. В 1815 году Орлов представил Александру I призыв к этой давно назревшей реформе, который был подписан многими ведущими официальными лицами того времени. Среди них были генерал князь И. В. Васильчиков, граф М. С. Воронцов и граф Д. Н. Блудов[688].

27 августа 1816 года генерал П. Д. Киселев представил царю свой проект «О постепенном уничтожении рабства в России». Киселев утверждал, что, поскольку «гражданская свобода есть основание народного благосостояния», он сам хотел бы, чтобы эта свобода постепенно предоставлялась крестьянам, «неправильно лишенным оной», при одновременном сохранении основных прав дворянства, чтобы их наследники были защищены от нищеты и унижения. Не внося никаких предложений о том, как разрешить эту непростую проблему, Киселев настаивал на том, что реформа была тем более необходимой, «что успехи просвещения и политическое сближение наше с Европою» усиливают «час от часу более брожение умов». Киселев завершил свое выступление предупреждением из недавней истории о вероятных последствиях бездействия правительства: необходимо «предупредить те могущие последовать требования, которым отказать будет уже трудно или невозможно; кровью обагренная революция французская в том свидетельствует»[689].

Письмо от 16 июня 1818 года царю от малороссийского генерал-губернатора Н. Г. Репнина-Волконского дает некоторое представление об интересе этого высокопоставленного чиновника к крестьянскому вопросу[690]. Целью письма было переслать Александру I черновик проекта полтавского помещика С. М. Кочубея, который Новосильцев отправил Репнину для комментариев. Репнин воспользовался случаем, чтобы рассказать об «общем положении крестьян в Малороссии». Он описал свой долг заботиться «об участи крестьян» как нечто, что он всегда считал одной из своих «священнейших обязанностей». К сожалению, как он утверждал, не все землевладельцы были такими сознательными, «у многих помещиков, не пекущихся о благосостоянии им подвластных, отнято управление имением и поручено опеке; некоторые за тиранские поступки преданы уголовному суду и содержатся в темницах». Репнин был уверен, что со временем положение крестьян улучшится, и подчеркивал, что первым важным шагом было определение их трудовых обязанностей, поскольку «нигде не сказано, сколько они, какой работы должны сделать в те дни». Это порождало злоупотребления, так как крестьянин должен был работать «выше сил его». Поэтому Репнин попросил у царя разрешения сформировать небольшую рабочую группу, чтобы дать рекомендации относительно разумного объема крестьянских повинностей.

Со своей стороны, С. М. Кочубей утверждал, что был далеко не единственным украинским помещиком, готовым улучшить положение крестьян. Действительно, он предполагал, что крестьянам вскоре будет разрешено стать независимыми собственниками своих наделов, несмотря на то что они в целом были слишком необразованны или слишком склонны к пьянству. Конкретные меры, предложенные Кочубеем в письме Репнина, по-видимому, применялись в его собственных имениях с 1811 года. Он заботился о том, чтобы улучшения в управлении имением, которые он ввел в соответствии с политикой правительства, не исчезли вместе с ним. Кочубей надеялся показать пример не только своему сыну, который со временем унаследует его поместья, но и своим «сочленам», многие из которых, по его мнению, «чувствуют нужду сих перемен, но не решаются к оным приступить»[691].

Реакция Александра I на эти записки неизвестна, но нет оснований сомневаться в том, что они были просто добавлены в стопку уже отложенных аналогичных предложений, где к ним присоединятся многие другие в течение следующих нескольких лет.

Среди наиболее ярких представителей либерального мировоззрения образованной элиты дворянства Александровской эпохи был Н. И. Тургенев, на которого мы часто ссылались с самого начала исследования. Он был тесно связан с проблемой отмены крепостного права в России, которое было главным предметом идеологической и политической борьбы с конца XVIII века и останется таковым до 1860‐х годов.

Тургенев охарактеризовал этот вопрос как главную заботу своей жизни и то, на что были направлены все его мысли. «Мое внимание было приковано исключительно к бедствиям русского народа, к жестокости, гнусности и нелепости крепостного права», — писал он[692]. Многие образованные молодые россияне посетили Германию в первой четверти XIX века, особенно в качестве армейских офицеров в кампаниях 1813 и 1814 годов. Как и они, Тургенев был поражен влиянием эмансипации немецкого крестьянства на все аспекты жизни в этой стране[693]. То, что он увидел сам, только подтвердило его мнение о том, что Россия обязана как морально, так и экономически следовать аналогичным путем без дальнейших промедлений.

Книга Тургенева «Опыт теории налогов» была опубликована с большим успехом в 1818 году, так что через год последовало второе издание. Принимая во внимание этот успех, генерал-губернатор Петербурга граф М. А. Милорадович попросил Тургенева составить императору записку о крепостном праве. Подобно более ранним проектам, обсуждавшимся Негласным комитетом, Мордвиновым, Новосильцовым и другими, записка Тургенева 1819 года рекомендовала постепенный процесс реформирования правительства, снижение бремени барщины, запрет на продажу крепостных отдельно от их семей, усиление защиты крепостных от жестокого обращения со стороны их владельцев и предоставление им права на судебный процесс против помещиков, злоупотреблявших своей властью. Откладывая его вместе со всеми другими проектами, которые он получил с 1803 года, Александр I, как говорят, заметил, что это было лучшее изложение крестьянской реформы, которое он когда-либо читал[694].

Тургенев стал членом «Союза благоденствия» декабристов в конце 1819 года. Его непосредственным вкладом в развитие программы общества было настаивание на крепостной реформе. Его поразило отсутствие каких-либо упоминаний об этой проблеме среди благих целей, перечисленных в проекте программы «Союза благоденствия». Тургенев указал на это ведущему члену Союза полковнику князю С. П. Трубецкому, которого не пришлось убеждать в необходимости включить пункт о крестьянской реформе в программу Союза. Собственная позиция Трубецкого была достаточно ясной. В своем письме стороннику освобождения крестьян тверскому помещику Василию Зубову Трубецкой предвосхитил знаменитое замечание Александра II накануне Манифеста 1861 года о том, что лучше отменить крепостное право сверху, чем ждать, пока оно упразднится снизу:

Должно было представить помещикам, что рано или поздно крестьяне будут освобождены, что гораздо полезнее помещикам самим их освободить, потому что тогда они могут заключить с ними выгодные для себя условия; что если помещики будут упорствовать и не согласятся добровольно на освобождение, то крестьяне могут вырвать у них свободу, и тогда отечество может стать на краю бездны. С восстанием крестьян неминуемо соединены будут ужасы, которых никакое воображение представить себе не может, и государство сделается жертвою раздоров, а может быть добычею честолюбца; наконец, может распасться на части и из одного сильного государства обратиться в разные слабые. Вся слава и сила России может погибнуть, если не навсегда, то на многие века[695].

Нужно отдать должное Тургеневу как зачинателю кампании за освобождение крепостных в тайном обществе. Он призвал его членов освободить своих собственных крестьян, чтобы продемонстрировать властям, что это то, чего хотел бы для них любой порядочный хозяин. В своем родовом имении в Тургенево Симбирской губернии он поставил перед собой задачу предоставить вольную своим слугам и освободить 700 своих крепостных от бремени барщины. Он сделал это, несмотря на сопротивление своей матери, которая была твердой сторонницей статус-кво. Вместо этого в своем имении он установил систему оброка, считая ее более гуманной и производительной формой экономической взаимозависимости, которая приближалась к его заветным представлениям о свободном труде в контексте капиталистической экономики. Мировоззрение Тургенева было отголоском идей балтийского немца Генриха Шторха, ученого и наставника великих князей. Эти идеи были изложены в объемном исследовании Шторха «Cours d’économie politique», опубликованном в Санкт-Петербурге в 1815 году, с которым Тургенев, несомненно, был знаком. Среди прочего Шторх утверждал, что несвободный труд непродуктивен из‐за отсутствия у «рабов» стимула к личной выгоде[696].

Тем не менее оброк был также открыт для злоупотреблений со стороны недобросовестных помещиков. Мемуарист и бывший крепостной Н. Н. Шипов вспоминает, как жена одного помещика в его местности была настолько поражена нарядами крестьянок, приодевшихся для встречи своих хозяев, что она заметила мужу, что выплата оброка, очевидно, не представляла для их крепостных никаких затруднений. Соответственно, к ужасу общины, размер оброка, наложенного на деревню, был незамедлительно увеличен[697]. Тургенев подсчитал, что переход на оброк может привести к заметному улучшению как положения крестьян, так и доходов имения в течение пяти лет, хотя, как выяснилось, его расчет не учитывал двух лет неурожая[698]. Другие, однако, не спешили следовать примеру Тургенева, вызывая его негодование своим упорным нежеланием поддерживать дело освобождения крестьян; нежеланием, которое Тургенев в целом объяснял разрывом между поколениями[699].

В своей книге «Россия и русские» Тургенев рассказывает о встрече в одной из российских провинций с дворянином, который громко жаловался на губернатора, подавшего в суд на помещика за его жестокое обращение со своими крепостными. Этот человек утверждал, что такой пример только поощрит подобные судебные преследования. Далее он жаловался, что его приказчик, ударив крестьянина палкой, получил следующий «наглый» ответ: «А, вы нас все еще бьете, этому пришел конец — теперь нами должны править по закону». «Это его подлинные слова, — продолжал настаивать помещик, — по закону!» В заключение своего рассказа Тургенев отмечал, что «тот, кто мне это говорил, кто видел в человеке, призывающем закон, бунтовщика — этот дворянин (я должен был бы сказать: это животное), не был ни злым, ни бесчестным человеком». Тургенев напомнил своим читателям, что закон запрещает крепостному жаловаться на своего господина. Однако «этот закон часто нарушается безнаказанно, так как в России, по словам одного из наиболее выдающихся дипломатов, дурные законы исполняются так же плохо, как и хорошие, а это служит им коррективом»[700].

Тот же источник дает полезное представление о мотивах Тургенева в его страстном отстаивании освобождения крепостных. Он заметил, например, что крепостники несут ответственность перед судом только за убийство. Во всех остальных отношениях «рабы в России встречают со стороны закона меньше покровительства, чем животные в Англии, где парламентский акт наказывает за дурное обращение с ними». Тем не менее Тургенев признал, что нельзя делать обобщения относительно всех русских помещиков. Несмотря на то что в имениях мелкопоместного дворянства полностью проявляются ужасы крепостного права, он далек от того, чтобы утверждать, что все крупные помещики были хорошими хозяевами, а все мелкие — плохими. Тургенев напомнил случаи, когда крупные землевладельцы, образованные люди с самыми аристократическими именами, обращались со своими крепостными самым возмутительным образом, в то время как более мелкие землевладельцы обращались с ними справедливо и гуманно.

Тургенев также настоятельно приводил экономический аргумент в пользу эмансипации, утверждая, что «[п]од сенью произвола не могут процветать ни земледелие, ни промышленность, ни торговля; им нужен открытый воздух и свет свободы. Земледелие, главный источник национального богатства, находится в России в самом плачевном состоянии и останется таким до тех пор, пока земля не будет обрабатываться свободными людьми». То же самое в равной степени было применимо и к зарождавшейся российской промышленности: «На фабрики и заводы рабство влияет еще более пагубно, чем на земледелие; им и вовсе невозможно процветать там, где труд несвободен»[701].

Как и Тургенев, Н. С. Мордвинов принципиально был против крепостничества и считал его противоречащим естественному праву человека на свободу. Он видел в крестьянской проблеме главную слабость государственного устройства, особенно с экономической точки зрения. Он утверждал, что 40 миллионов крестьян, скованных крепостничеством, могут задержать экономическое развитие России, поскольку «[у]м и руки рабов неспособны к порождению народного богатства. Свобода, просвещение, собственность и правосудие — суть существенные и единственные источники оного». В то же время, будучи помещиком, сам Мордвинов осторожно подходил к освобождению крепостных. Вообще говоря, он выступал за переход от крепостного статуса к арендаторству на основе сохранения привилегий для дворянства[702]. Мордвинов оптимистично полагал, что правительство Александра I фактически уже сделало первый шаг в этом направлении, приняв закон 1801 года, предоставлявший крепостным право покупать землю. Мордвинов приветствовал это как знак подлинной национальной свободы, как великую хартию России, «нашу Великую хартию вольностей»[703].

Во второй половине царствования Александра I, в своей записке 1818 года, озаглавленной «Одна из мер освобождения от зависимости крестьян», Мордвинов подчеркивал необходимость учить людей пользоваться гражданской свободой, а не просто дарить ее. Он предвидел обретение свободы крестьянами посредством их выкупа в зависимости от возраста и создание оседлых сообществ освобожденных крестьян. «[П]ереход с места на место работников (или по краткому изречению рабов) не может быть без вреда и расстройства сельских хозяйств», — заметил он. По мнению Мордвинова, самая большая разница между русскими и английскими работниками заключалась в том, что последним платили наличными, а не натурой. Он утверждал, что переход от феодальной к денежной (капиталистической) экономике положит конец «сословию нынешних крестьян (рабов)». Но, цитируя «Наказ» Екатерины Великой, Мордвинов утверждал, что это должен быть постепенный переход, основанный на правах собственности и что «правление весьма сходственное с естеством есть то, которого частное расположение соответствует лучше расположению народа, ради которого оно учреждается»[704]. Мордвинов настаивал на необходимости конституционных рамок как предпосылки социальных преобразований в России. Его осторожный совет поддержал Н. Н. Новосильцев, который точно так же предупреждал, что «общественное мнение считает царя слишком склонным к освобождению крепостных крестьян»[705]. Термин «общественное мнение» здесь, очевидно, является синонимом мировоззрения дворян-крепостников.

Мордвинов и Тургенев принадлежали к числу высокопоставленных и влиятельных дворян, которые активно работали над освобождением крепостных крестьян и добивались существенной поддержки царя для достижения этой цели. В атмосфере свободной беседы и переписки между единомышленниками — друзьями и знакомыми, свидетельствовавшей о растущем распространении антикрепостнических настроений, они были воодушевлены событиями в балтийских провинциях. В дневниковой записи Н. И. Тургенева от 26 января 1819 года упоминается рассказ П. А. Вяземского о решении ливонского дворянства освободить своих крестьян, о чем были сделаны представления царю. «Когда-то у нас будут такие представления?» — вопрошал Тургенев.

Вяземский, находившийся под сильным влиянием Тургенева, уже давно интересовался крестьянским вопросом. Скорее всего, это было вызвано темой диссертации, защищенной в Геттингенском университете в 1806 году, под названием «Об освобождении крестьян в России». Ее автором был А. С. Кайсаров, близкий друг А. И. Тургенева, который, несомненно, первым обратил на нее внимание Вяземского. Это первое известное академически разработанное заявление о назревшей ликвидации крепостного права в русской общественной и политической мысли[706]. В письме А. И. Тургеневу от 6 февраля 1820 года Вяземский сослался на свой собственный проект по освобождению крепостных крестьян в средней полосе России, назвав крепостное право «уродливостью», лишающей крестьян той свободы, на которую они имели такое же естественное право, как и на «воздух, воду и солнце». Вяземский осудил «рабство» как «на теле государства российского нарост», который «подлежит срезанию». Он утверждал, что одним из больших преимуществ такой операции является то, что Россия больше не будет казаться на международной арене «настоящим кретином». По мнению Вяземского, отмена крепостного права также способствовала бы устранению угрозы крестьянского восстания в стиле Пугачева, поскольку «рабство — одна революционная стихия, которую имеем в России. Уничтожив его, уничтожим всякие предбудущие замыслы», — сказал он в письме к А. И. Тургеневу. Интересно, что П. А. Строганов выразил точно такое же мнение в 1803 году, будучи членом Негласного комитета, когда назвал потенциально непокорных крепостных «единственным основанием для страха правительства». Наконец, Вяземский, как и Н. И. Тургенев, повторил мысль о том, что «если государь принял благосклонно такое предложение от литовцев, зачем не примет его и от нас?»[707]

Хотя Александр I санкционировал освобождение крестьян в Лифляндии посредством пилотной схемы, запущенной в начале 1819 года, полицейские архивы свидетельствуют о том, что вопрос был не так прост, как предполагали Вяземский и Тургенев. Дело в том, что как местные, так и центральные власти, включая тайную полицию и предводителей дворянства, жестко пресекали любые предположительно подрывные действия со стороны дворянства. Это было особенно верно в отношении реформы крепостных, даже в тех областях империи, где Александр I санкционировал пилотные схемы освобождения крестьян, и несмотря на реформаторскую направленность закона 1803 года.

Дело из архива полиции за январь — март 1818 года («уголовное дело № 93») — хороший тому пример. Оно озаглавлено «Исследование случая обсуждения Виленским дворянским собранием трактата об освобождении крестьян от крепостной зависимости» и содержит русский перевод оригинального польского текста речи, произнесенной перед дворянским собранием в Вильно (Литовско-Виленская губерния) на предвыборном собрании. О направленности и тональности этой откровенной речи можно судить по следующему отрывку:

Ныне сей в славе и добродетели великий государь благополучно совершивший победу, обрел в народе своем ту степень просвещения, до которой по очереди доходили все народы и которые во всех европейских государствах имели равный успех. Я смело изъясняюсь, ибо кто мне то может запретить, что крепостное подданство людей было общим во всей почти Европе, и что ныне, кроме России, она нигде более не существует и существовать не должно. Самодержавый государь мог бы следовать своей воле, которою во всем его пространстве изъявил повсеместно: но как сие относится до дворян, коих он уважает, то и не желая их принуждать, а ожидает от благодарного сословия благодарных подвигов. Мы дворяне имеем землю, а крестьяне ради собственного пропитания для нас ее обрабатывать должны. Дадим же им в оных истинную свободу.

В заключение оратор предложил направить императору прошение по данному вопросу с просьбой распространить реформы, проводимые в Эстляндии и Курляндии, на Лифляндию. В рапорте губернского предводителя дворянства графа Плятер-Зиберха вильнюсскому начальнику полиции «по поводу происшедших сего числа в общем собрании дворян крайних беспорядков» оратор обозначался только как «делегат Пашковский». Его «предосудительные дерзости» вынудили предводителя немедленно закрыть собрание. Начальнику полиции было дано указание «запереть на ключи ту залу в которой производились выборы, и оные мне доставить, поставив при дверях караул». Дело в конечном итоге было передано царю литовским генерал-губернатором А. М. Римским-Корсаковым в подробном отчете от 28 февраля 1818 года, который завершает дело[708].

Еще одно свидетельство того, что крестьянский вопрос составлял животрепещущую проблему, дает писатель и известный мемуарист Д. Н. Свербеев. Он вспоминает, как 19‐летним студентом наблюдал, что в России повсюду, и особенно в Санкт-Петербурге, «либеральные идеи пустили свои ростки» благодаря интеллектуальной деятельности Европы во время правления императора Александра I. В результате он сам «заразился такими идеями». Свербеев описывает, как в 1818 году один из его университетских друзей вручил ему небольшую тетрадку, в которой были «юношеские мечтания об освобождении крестьян» и которую Свербеев поклялся хранить в тайне. Полностью сочувствуя им сам, Свербеев отнес записную книжку Н. И. Гречу, «тогдашнему единственному журналисту», чтобы спросить, можно ли напечатать ее без указания авторства: «С великим ужасом пробежал ее при мне издатель „Сына Отечества“ и взял с меня клятву в том, что я никогда и никому не буду сообщать о существовании подобных опасных мыслей»[709].

Обеспокоенность Греча была понятна: публичное выражение мнения по поводу крепостной реформы могло иметь серьезные последствия — настолько щекотлив был данный вопрос и в это время, и на протяжении значительной части следующего царствования. Например, одно из дел в архиве полиции от октября 1818 года касается «самого неблагонадежного» отставного ротмистра Краливного и дворянина Кашинца. Их приговорили отправить в Оренбургскую губернию «на всегдашнее жительство в уездных городах» за подстрекательство к неповиновению крестьян ратовавшего за их освобождение полтавского помещика С. М. Кочубея. Другое дело, датированное маем 1820 года, содержит подробности решения о понижении в чинах трех дворян, один из которых был поляком, и заключении их в Шлиссельбургской крепости. Они якобы среди прочего представили царю «проект об увеличении доходов государства, об освобождении крестьян от крепостной зависимости»[710].

Еще одно свидетельство чувствительности властей к крестьянскому вопросу можно найти в письме А. Н. Голицына С. С. Уварову от 24 мая 1818 года. Голицын жаловался на то, что неосторожная цензура позволила опубликовать статью в «Духе журналов», в которых содержались «рассуждения о вольности и рабстве крестьян и многие другие неприличности». Как будто этого было недостаточно, в следующем выпуске журнала (№ 20) была статья, которая ранее была прямо запрещена к публикации, но теперь вызвала настоящий ажиотаж. Голицын имел в виду текст речи, произнесенной малороссийским генерал-губернатором Н. Г. Репниным-Волконским на открытии дворянских выборов в Полтаве и Чернигове 20 января 1818 года. В ней Репнин высказывался за то, чтобы дворянство, сделавшее так много для обеспечения победы России над Наполеоном, теперь поддержало царя в поисках решения проблемы крепостных. Описывая «связь, существующую между помещиками и крестьянами» как «отличительную черту русского народа», Репнин подробно изложил этот специфически русский вариант общественного договора, не выступая, однако, сторонником освобождения крепостных.

Хотя Репнин, несомненно, чувствовал, что его замечания совпадают с позицией Александра I по крестьянскому вопросу, и вряд ли в противном случае осмелился бы их высказать, Голицын был особенно возмущен временем публикации губернаторской речи, прозвучавшей так скоро после конституционной речи царя при открытии Варшавского сейма. Голицын был не одинок в своем возмущении. 4 апреля 1818 года предводитель дворян Калужской губернии сенатор князь Н. Г. Вяземский распространил яростный ответ под названием «Послание русского дворянина к князю Репнину». Он критиковал губернатора за то, что тот осмелился подвергнуть сомнению самые основы самодержавной системы правления в России, которая, как он настаивал, работала на благо как дворян-помещиков, так и их крепостных[711].

Цензор (Г. М. Яценков) защищал свое решение опубликовать заключительную речь Репнина на том основании, что печатная форма, в которой речь дошла до «Духа журналов», заставила его предположить, что она уже получила официальное одобрение. Поэтому цензор также предположил, что решение — основанное на разделе 39 устава о цензуре — в пользу публикации речи было очевидно. В конце концов, однако, терпение Голицына к непокорным редакторам журнала иссякло, и в декабре 1820 года он закрыл «Дух журналов» за неоднократную публикацию в нем материалов — не только по крестьянскому вопросу, — которые были «в противность видам и интересам правительства»[712].

В это время возобновились слухи о намерениях правительства, вызвавшие то, что Н. И. Тургенев назвал «судорожными порывами либеральности», типичной для русского дворянства в эпоху Александра I. Причиной, несомненно, послужила новость о речи царя перед польским сеймом 15 марта 1818 года, текст которой Тургенев впервые прочел 1 апреля[713]. «Возобновились здесь и в Москве слухи об освобождении крестьян», — писал он своему брату Сергею 29 мая 1818 года. Такие слухи вызвали серьезную тревогу. 24 февраля 1818 года автор знаменитых «Записок об освобождении крестьян от крепостной зависимости» Е. Ф. Канкрин писал графу К. В. Нессельроде: «В Москве… вся публика недовольна намерением освободить крестьян»[714]. Однако очевидно, что, несмотря на встревоженную реакцию «всей публики», мысли значительного числа реформаторски настроенного дворянства обращались к такой возможности.

В записке о положении крестьян в России, которую Тургенев послал графу Милорадовичу для передачи Александру I в конце 1819 года, указывалось, что единственным институтом, способным положить конец крестьянскому рабству в России, был сам император. Александр I был впечатлен доводами Тургенева и даже сказал Милорадовичу, что определенно сделает что-нибудь для крестьян. Заявление царя имело непредвиденные последствия. Оно побудило адъютанта Александра I адмирала князя А. С. Меншикова присоединиться к М. С. Воронцову и опальному основателю Харьковского университета В. Н. Каразину, бывшему царскому фавориту, чтобы изучить способы поддержать монаршую решимость, оценить настроение умов и сформировать общество, посвященное улучшению положения крестьян. Весной 1820 года Воронцов появился в Санкт-Петербурге и вместе с Каразиным приступил к созданию предложенного им общества для обсуждения освобождения крепостных. Каразин предложил назвать его Обществом добрых помещиков. Письмо Воронцова Каразину от 14 апреля 1820 года свидетельствует о степени участия последнего в попытке либерально настроенных дворян способствовать освобождению крепостных. В нем Воронцов сигнализирует о своей поддержке предложенного общества, заявляя, что он «думает войти только в такое общество, которое будет иметь в предмете постепенное, но не слишком тихое или отложенное вдаль освобождение крестьян от рабства. Всякое другое общество, по моему мнению, никакого добра не сделает, а российскому дворянству нужно освободиться от нарекания везде нам делаемого, что мы сопротивляемся столь священному и нужному подвигу»[715].

Вяземский в своей «Исповеди» вспоминает, что он был в числе подписавших Записку, поданную государю 5 мая 1820 года от имени нескольких помещиков. Они были «одушевлены чистым доброжелательством к любезному нашему отечеству России <…> и чувствованием обязанностей дворянства, к которому за честь поставляют принадлежать» и намеревались «составить общество под руководством управляющего министерством внутренних дел, которого целью должно быть изыскание способов к улучшению состояния крестьян и к постепенному освобождению от рабства, как их, так и дворовых людей принадлежащих помещикам, в сие общество вступающим». Преследование этого «не только справедливого, но и благородного дела» «не должно иметь своего начала без высочайшего соизволения». Таким образом, петиция была представлена «на всемилостивейшее воззрение премилосердного государя нашего, беспрестанно пекущегося о благе своих подданных», для его одобрения. Вяземский рассчитывал, что создаваемое общество привлечет более пятидесяти членов. Среди других подписавших были князь М. С. Воронцов, князь А. С. Меншиков, граф С. С. Потоцкий, Н. И. и А. И. Тургеневы, В. Н. Каразин и сам князь Вяземский — все они относительно молодые (от 30 до 40 лет) представители военно-аристократической и интеллектуальной элиты российского общества[716].

Это были потенциальные члены-учредители Общества добрых помещиков В. Н. Каразина. Стоит отметить, что историк Н. В. Минаева, ссылаясь на «Остафьевский архив» братьев Тургеневых, приписывает инициативу создания этого общества Вяземскому, тогда как сам Н. И. Тургенев в своем изложении не упоминает о нем. Однако Александр I не сомневался в причастности Вяземского. По его словам, царь с удовлетворением заметил Н. М. Карамзину: «Вы полагаете, что мысль об освобождении крестьян не имеет ни отголоска, ни сочувствия в России. А я вот получил на днях прошение, противоречащее вашему мнению. Записка подписана известными лицами, между коими и ваш родственник князь Вяземский»[717].

Минаева действительно называет Воронцова, Меншикова и Каразина сторонниками данного предприятия. В то же время Э. Л. Рудницкая считает, что «все три брата Тургеневы стали главными двигателями в реализации замысла Вяземского о создании Общества для подготовки проекта отмены крепостного права», и вообще не упоминает Каразина[718]. Все это свидетельствует о некоторой неопределенности, которая продолжает окружать историю этого значительного эпизода.

Главной фигурой во взаимоотношениях этой группы с царем, по-видимому, был М. С. Воронцов, хотя в дневнике Н. И. Тургенева в качестве еще одного ключевого игрока упоминается и граф В. П. Кочубей. Братья Н. И. и А. И. Тургеневы, а также Вяземский поддержали инициативу Воронцова и Каразина, и именно в этом контексте последний был принят Кочубеем 12 апреля, а затем самим Александром I 21 апреля. Воронцов держал царя в курсе их прогресса и поначалу, казалось, пользовался его поддержкой. Основные сторонники проекта никогда не делали из него никакого секрета и были уверены, что проект не встретит серьезного сопротивления. Когда в мае реформаторы направили царю письменную просьбу разрешить им создать общество с целью освобождения крестьян под председательством и надзором министра внутренних дел, несколько высокопоставленных лиц забили тревогу и начался, по словам Тургенева, их обычный ропот против либералов и революционеров.

Слухи о петиции в пользу освобождения крепостных снова распространились по столице, что вызвало предсказуемо негативную реакцию крепостнического большинства вокруг престола. Не было единства мнений, и стало ясно, что каразинский проект Общества добрых помещиков не нашел широкой поддержки[719]. Напротив, проект этот был очень далек от того, что задумал сам царь. Узнав о намерениях реформаторов, Александр I заявил: «Здесь никакого общества и комитета не нужно, а каждый из желающих пускай представит отдельно свое мнение и свой проект министерству внутренних дел». Царь остановил дальнейшее развитие этой нежелательной инициативы, уволив своего адъютанта Меншикова. Те, кто проявил первоначальный интерес к Обществу добрых помещиков, сразу же отказались от участия в нем, не в последнюю очередь, по словам И. В. Васильчикова, именно из‐за непосредственной вовлеченности Каразина. Генерал-адъютант князь Васильчиков, командующий гвардейским корпусом, был среди тех, кто первоначально записался в общество, но вскоре вышел из него на том основании, что его условие полной секретности было нарушено. Васильчиков жаловался, что, если бы дела решались более осмотрительно, «с большей осторожностью и меньшим шумом, можно было бы достичь самых счастливых результатов». Его растерянная реакция на нежелательную публичность предприятия является наглядным свидетельством опасения лично участвовать в таких прореформаторских кампаниях[720].

Это, в свою очередь, несомненно, объяснялось яростным упреком, который Васильчиков получил от царя при подаче прошения. Последнее было подписано шестьюдесятью самыми богатыми помещиками Петербургской губернии и просило разрешения привести своих крестьян в «обязанных поселян» в соответствии с действующим законодательством. Однако Александр I рассматривал крестьянский вопрос и его решение как свою исключительную прерогативу, что сильно проявилось в его раздраженном ответе по этому поводу Васильчикову, записанном Шильдером. Царь принял депутацию и, зная, что собирается сказать Васильчиков, оборвал его и спросил: кому, по его мнению, принадлежит законодательная власть в России? Васильчиков не колеблясь ответил: «Без сомнения, вашему императорскому величеству, как самодержцу империи». На что Александр I, возвысив голос с досадой, ответил: «Так предоставьте же мне издавать те законы, которые я считаю наиболее полезными для моих подданных»[721].

В некоторых источниках, в том числе в записях Шильдера, этот эпизод датируется 1816 годом. Однако Мироненко убедительно утверждает, что свидетельства, особенно в том, что касается участия Васильчикова, указывают на 1820 год как на более правдоподобную дату[722]. В конце концов, если бы Васильчиков действительно получил столь резкий отпор в 1816 году, как предполагалось, насколько вероятно, что он рискнул бы участвовать во второй подобной акции четыре года спустя? Замечание, сделанное поэтом декабристом К. Ф. Рылеевым во время его допроса в 1826 году, по-видимому, способствовало путанице в отношении дат. Рылеев был завербован в Северное общество декабристов в начале 1823 года. Когда его спросили о происхождении тайного общества, Рылеев очень отчетливо вспомнил о его возникновении, что совпало с публичным обсуждением крестьянской реформы десятью годами ранее, в котором фигурировало имя Воронцова. В ответе Рылеева Следственному комитету говорилось, что он «слышал только, что оно началось в то самое время, когда граф Воронцов представлял покойному императору об освобождении крестьян»[723]. Это действительно указывает на 1816 год, год образования самого раннего общества декабристов, «Союза спасения». Тем не менее почти наверняка Рылеев имел в виду широко поддержанный призыв М. Ф. Орлова к Александру I реформировать крепостное право, который Орлов сделал в 1815 году, как упоминалось в начале этой главы. В любом случае процитированное выше письмо Воронцова от 14 апреля 1820 года к Каразину вместе с полной отчаяния дневниковой записью Тургенева от 1 июня 1820 года, цитируемой ниже, служат только подтверждением аргумента Мироненко. На мой взгляд, нет необходимости в каких-либо дальнейших разъяснениях по этому поводу.

Под давлением высших вельмож империи Александр I отступил и отказался от поддержки этой конкретной реформаторской инициативы. Его собственный энтузиазм по поводу проведения крестьянской реформы, о чем свидетельствует его заказ на несколько специальных проектов, очевидно, перевешивался как его страхом перед громким противодействием этой реформе со стороны дворянства, так и сомнительной репутацией таких персон, как Тургенев и Каразин, которые были одними из главных ее сторонников. Некоторые полагали, как, например, балтийский сторонник освобождения крестьян Тимофей фон Бок, что монарх «использует освобождение крестьян только в качестве повода, чтобы подавить единственный класс, который до сих пор сопротивлялся проявлениям тирании»[724].

Глубоко подавленный отказом царя создать Общество добрых помещиков, Тургенев отметил в дневниковой записи от 1 июня 1820 года, что эта неудача фактически положила конец надеждам на крестьянскую реформу и, следовательно, ее безнадежность достигла высшей степени. Как отметил Тургенев в следующей записи через неделю, общественное мнение обратилось против тех, кто поддержал создание общества: «Публика восстает в особенности против наших имен. <…> я, покуда, уверился, что негодование против нас происходит от того, что о нас разумеет эта публика как о людях опасных, о якобинцах»[725]. Действительно, шептали о том, что братьям Тургеневым было хорошо способствовать освобождению крестьян, поскольку, будучи владельцами немногих крепостных, они мало что теряли, в то время как Воронцов, у которого было несколько тысяч крестьян, провоцировал реальную опасность подстрекательства их к восстанию.

Настроение Тургенева не улучшилось несколько недель спустя, когда в его дневниковой записи от 15 августа появился риторический вопрос: «Неужели суждено мне переступить за гробовую доску, не видав правды, свободы в моем отечестве». Тургенев был глубоко разочарован отсутствием сочувствия со стороны царя, и особенно В. П. Кочубея, к инициативам братьев по освобождению и в более общем плане тем очевидным фактом, что подавляющее большинство дворянского общества все еще отвергало «благословенную свободу». Неудача их инициативы была типичной для русской жизни, по мнению Вяземского, который писал Тургеневу: «Ни век Екатерины, со всею уродливостью своею, век, много обещавший, ни 1812 год, — ничто не могло нас расшевелить. Пошатнуло немного, а тут опять эта проклятая Медузина голова, то есть невежество гражданское и политическое, окаменило то, что начинало согреваться чувством»[726].

Несмотря на то что реформаторам окончательно не удалось заручиться поддержкой царя для своего предварительного проекта, один исследователь справедливо охарактеризовал концепцию отмены крепостного права, изложенную в этой записке, как «одну из высших точек либерального движения в царствование Александра I»[727]. Тургенев в конце концов был вынужден признать, что было нереально ожидать от царя решительных действий в плане крестьянской реформы или по любому другому вопросу: «К концу царствования Александра общественное мнение обнаруживало много других либеральных стремлений, чем вначале; но тогда император уже не сочувствовал им: народ пошел вперед, государь же, наоборот, подвинулся назад»[728].

Пройдет еще четырнадцать лет после того, как Тургенев написал эти унылые строки, прежде чем в конечном итоге наступит освобождение крестьян, во многом благодаря тому что Александр II относительно успешно перехитрил консервативную массу непокорных дворян, которая и была причиной отчаяния Тургенева. В отличие от Воронцова Тургенев действительно дожил до этого события. На момент обнародования Указа об освобождении крестьян Тургеневу было 71 год: он умер десять лет спустя, в октябре 1871 года.

Хотя усилия по продвижению крестьянской реформы и даже начало открытого обсуждения крестьянского вопроса были явно небезопасны, Тургенев четко осознавал, что он был не одинок в своих устремлениях. Он приводит как раз примеры графа Воронцова и князя А. С. Меншикова, «выдающихся как по своему почетному положению, так и по образованию», которые «приняли однажды решение начать дело освобождения и начать его серьезно». Тургенев рассказывает о попытках Воронцова освободить своих крестьян и побудить других сделать то же самое с царского благословения[729]. В письме своему брату Сергею Тургенев писал о больших надеждах, которые он возлагал на Воронцова, как на «пионера (начинщика) улучшения положения крестьян», «который имеет правильное понимание и чувство вещей». Чувство собственной решимости Воронцова выражается в его письме к Н. М. Лонгинову, датируемом 1818 годом: «Я уверен, что долг и выгода дворянства суть начать думать и особливо действовать об постепенном увольнении от рабства мужиков в России»[730].

Однако, открыто признаваясь в том, что восхищается Воронцовым за его многие превосходные качества, генерал А. П. Ермолов, командующий на Кавказе с 1816 года, был среди его критиков: «Мысль о свободе крестьян, — писал он, — смею сказать, невпопад». Ермолов признал, что, хотя это вполне может быть «по моде», он сомневался, что для этого пришло время. Хотя он лично ничего не потерял бы от освобождения крепостных, поскольку сам был небогат, Ермолов не мог с этим согласиться и, следовательно, «собою не множил общества мудрых освободителей»[731]. Ироничная ссылка Ермолова на «мудрых освободителей» предполагает, что предлагаемое Каразиным общество было общеизвестным в его кругах.

Один российский историк назвал Воронцова «ходячим анахронизмом», в котором «аристократические предрассудки причудливо соединялись с нетерпеливым желанием ускорить ход времени»[732]. Воронцов был среди тех русских дворян, которые не скрывали своей поддержки освобождения крестьян, осознавая тот вызов, который крепостное право бросало как развитию сельского хозяйства, так и основам христианской этики. Он считал постыдным, что такая христианская страна, как Россия, сохраняет рабство крестьян. Выросший в Лондоне, где его отец был российским послом, Воронцов питал политические симпатии к британскому конституционализму, отсутствовавшему в России. Поскольку он хорошо осознавал экономические неудачи крепостного права, он, как и Тургенев и другие члены его собственной семьи, в том числе его дед, отец и дядя, отказался от барщины в своих имениях в Павловском районе Воронежской губернии и предвидел время, когда его собственные крестьяне (их было несколько тысяч) будут освобождены от крепостного рабства. Завидная репутация Воронцова как доброжелательного помещика находит подтверждение в письме 1817 года к нему от его друга И. В. Сабанеева, который писал: «Мне кажется, нет другого большего удовольствия, как быть добрым господином. Ты, мой бесценный друг, отец нескольких тысяч. Кто этому не порадуется? Признаюсь, в сем только случае могу я тебе позавидовать. Ты делаешь блаженство нескольких тысяч, а я едва ли одной сотне».

Примерно в это же время А. Х. Бенкендорф с энтузиазмом писал «своему дорогому другу» Воронцову, рассказывая о своем посещении воронежских имений семьи Воронцовых, где, к своей «радости», он нашел, что «все поселяне счастливы, богаты и сердечно привязаны к своим господам, которые от отца к сыну заботятся об их выгоде»[733].

Тургенев вспоминал, что те из царских адъютантов, среди которых были Меншиков и Васильчиков, которые публично присоединились к группе Воронцова и Каразина, столкнулись с холодным приемом при дворе[734]. Тем не менее Александр I в 1823 году назначил Воронцова бессарабским наместником и генерал-губернатором Новороссии, и этот пост тот занимал необычайно долго — 21 год, до 1844 года. Как справедливо заметил американский биограф: «Обычно губернаторы удерживались на своем посту около 5 лет, максимум 10 лет… Удача принесла ему эту должность, но несомненный административный гений позволил ему сохранить ее»[735]. Затем Николай I назначил Воронцова на ту же должность на Кавказе до 1854 года.

Несмотря на его высокое официальное положение в имперском истеблишменте, полное неприятие Воронцовым крепостного права оставалось неизменным. В мае 1833 года он написал А. Х. Бенкендорфу, в то время главе Третьего отделения (жандармерия и тайная полиция Николая I), письмо, в котором открыто критиковал крепостное право и сохраняющуюся неспособность правительства бороться с ним. Воронцов заявил, что «такое положение дел ужасно; это позор нашего века, скажу больше, позор для христианской страны». Не стесняясь выражений, Воронцов сказал Бенкендорфу, что, хотя царь Николай I много сделал для России, «он не может без страха предстать пред Божьим судом, если оставит страну с 50 миллионами душ», не сделав ничего, чтобы облегчить их положение, или, что еще хуже, если их продолжат «публично продавать, иногда в интересах казны, мужчин, женщин, детей без земли и как жалкий скот»[736]. То, что Воронцов осмелился добровольно высказать столь резкий взгляд на крепостное право самому могущественному человеку в Российской империи после царя, пусть и старому и близкому другу, говорит как о его личном мужестве, так и о его ненависти к этому институту. Воронцов умер в 1856 году, не дожив пяти лет до освобождения крестьян, которого так желал и которое произошло в начале правления царя-освободителя.

В заключение процитированное выше упоминание Воронцова, в показаниях Рылеева, побудило В. А. Удовика, автора цитируемой здесь статьи 2010 года о Воронцове и декабристах, сделать интересное предположение о том, что гуманный и принципиальный вклад Воронцова в улучшение жизни его крестьян оказался гораздо более плодотворным, чем донкихотское, насильственное и в конечном итоге бесплодное прямолинейное предприятие 14 декабря 1825 года[737]. Удовик, безусловно, прав, но, что не менее важно, так это пример того, как радикально изменились российские исследования о декабристах после 1991 года. В советской историографии они всегда были неопровержимо безупречными рыцарями в сияющих доспехах, стоявшими во главе революционного движения XIX века.

Несмотря на опасения Тургенева, дело освобождения крестьян закончилось согласованной, хотя и неудачной инициативой группы Воронцова-Каразина и их сторонников, 65 подписавшихся помещиков. Последним проектом по крестьянскому вопросу в царствование Александра I считается записка от 30 марта 1824 года, адресованная царю статс-секретарем Н. Н. Муравьевым[738]. Это вдумчивое и взвешенное представление показывает, что по прошествии более двадцати лет правления Александра I высокопоставленные чиновники все еще активно размышляли о проблеме освобождения крепостных как предпосылке развития сельского хозяйства и улучшения управления имениями. Сам Муравьев, служивший как вице-губернатором, так и губернатором, много лет активно интересовался проблемами сельского хозяйства.

В ответ на конкретный запрос царя о них Муравьев ссылается в своей записке на положение «экономических» крестьян и потенциальные выгоды от предоставления им свободы, хотя и без земли. «Экономические» крестьяне были раньше церковными крепостными до секуляризации в 1764 году церковных земель, на которых на тот момент проживал почти миллион крепостных мужского пола. Первоначально эти крестьяне находились под надзором возрожденной Экономической коллегии Синодального правления до ее упразднения в 1786 году, после чего они были приписаны к другим государственным крестьянам[739]. Предлагая пути развития этой категории крестьян, автор исходил из убеждения, что земли, находящиеся в частной собственности, потенциально более продуктивны, чем государственные. Муравьев утверждал, что для повышения продуктивности государственных земель необходима новая система вознаграждений и стимулов, чтобы приблизить сельское хозяйство России к уровню других европейских государств (составлявших естественный ориентир для Муравьева). Ключом к достижению этого, по его мнению, были образование, здравый смысл и развитие частной собственности (и капитала), как это было достигнуто в Англии, Германии и Франции. Напротив, российские государственные земли представляли собой шокирующую картину крайнего беспорядка и запущенности.

Муравьев также убедился на собственном опыте, что государственное лесное хозяйство работало неэффективно и из‐за плохого ведения хозяйства, потерь и расточительства приносило в пять раз меньше прибыли, чем можно было ожидать. Предлагаемое Муравьевым средство состояло в том, чтобы вознаградить достойных людей предоставлением земли, на которой проживали «экономические» крестьяне, с лесами или без них, но без передачи им в собственность самих крестьян или их имущества.

Муравьев утверждал, что «кроме очевидной от сего пользы для человечества и государства» у правительства не было другого пути вознаграждения достойных людей. В то же время стимулы были абсолютно необходимы в такой стране, как Россия. Причем земля должна быть предоставлена в наследство бессрочно. Государственные крестьяне, проживавшие на такой земле, должны были платить новому владельцу по ставке, определяемой правительством и в соответствии с преимуществами, предоставляемыми владельцем крестьянам. Только что получившие дворянство посредством государственной службы и достижения определенного чина должны сохранить право владеть землей, деревнями и имениями. Однако это право не должно было распространяться на крестьян. Последние должны были быть свободны от власти землевладельца, на земле которого проживали.

Муравьев считал, что такой порядок полностью соответствовал бы духу Жалованной грамоты дворянству: «новое» дворянство смогло бы получить поместья «старого» дворянства, хотя и с ограниченными правами, и — главное — без владения крестьянами. Это, как он выразился, было бы одним из «легчайших и неприметных способов, чтобы освободить крестьян от рабства!» Муравьев был уверен, что тем самым «самоуправство волостных правлений (и приказов) уничтожится» и казенный «поселянин восчувствует бодрость»[740]. Столь же оптимистично он полагал, что старое дворянство скоро привыкнет владеть землей без крепостных. После освобождения своих крестьян они должны были сохранить право собственности на землю и продолжили бы жить на ней. Любой прямой контроль над управлением имениями или обработкой земли привел бы к снижению ее продуктивности, что в конечном итоге нанесло бы ущерб государственной казне. Это было особенно верно в отношении России, заключал Муравьев, «государстве от природы решительно и преимущественно земледельческом, хлебопашенном».

Проект Муравьева явился значительным и аргументированным вкладом во всенародное обсуждение крестьянского вопроса, который Александр I то инициировал, то прекращал в своей непредсказуемой манере. В записке Муравьева прагматизм сочетался с осторожностью до такой степени, что то, что в ней предлагалось, на самом деле не означало освобождения крестьян от положения крепостных, тем самым обеспечивая дальнейшую зависимость крепостных от своих помещиков. Поэтому в сравнении с условиями крестьянской реформы 1861 года проект Муравьева был осторожно консервативен. Остается загадкой ответ Александра I на проведенный статс-секретарем по его собственному запросу анализ долгосрочных перспектив «экономического» крестьянства.

Несмотря на санкции, ранее наложенные на него властями, Каразин безудержно продолжал свою непрошеную и часто нежелательную корреспонденцию. 12 декабря 1819 года он написал Кочубею о серьезных нарушениях законов, касающихся крестьян. Кочубей запросил более подробную информацию и к январю 1820 года получил от Каразина еще три записки, в которых описывались широко распространенные и вопиющие злоупотребления в отношении крепостных и излагались несколько возможных ответов. В результате весной 1820 года Каразин и Кочубей провели ряд встреч для обсуждения поднятых вопросов и возможных решений[741].

Как отметил один из первых его биографов, Каразин, этот «глас вопиющего в пустыне», был по темпераменту неудержим и раздражал высокопоставленных придворных и самого царя своими постоянными вмешательствами[742]. Но, по крайней мере, в отношении крепостного права Каразин был далеко не одиноким. Как мы уже отметили, в то время многие умы были сосредоточены на решении крестьянского вопроса, и Каразин был одним из ведущих деятелей группы сторонников крепостной реформы, которая была рассеяна крахом проекта Общества добрых помещиков. Рассказ о сложных отношениях Каразина с Александром I и история его ареста будут рассмотрены в одиннадцатой главе. Особый интерес здесь представляет сосредоточенность Каразина на проблеме крепостного права и благосостояния крестьян как до, так и после его заключения в Шлиссельбурге в 1820 году, что являет собой пример реформистского мировоззрения дворянства. Наиболее полное изложение видения Казариным развития сельского хозяйства России содержится в его длинном письме от 30 января 1810 года губернатору Слободской Украины И. И. Бахтину[743].

Каразин был убежден в необходимости ослабить узы крепостного права, не отменяя его полностью, поскольку «помещики для благосостояния селений землевладельческих столько же нужны, сколько монархи для подданных вообще»[744]. Для Каразина крепостное право как система было по сути своей явлением здравым, хотя и серьезно омраченным хроническими злоупотреблениями. Он утверждал, что государство должно использовать свои существующие полномочия, чтобы упорядочить институт и положить конец рабству крестьян. Будучи идеалистом, Каразин считал правильное управление крестьянами в их имениях абсолютным долгом помещиков перед государством. Он описал идеального землевладельца как «генерал-губернатора в малом виде» своего собственного имения, защитил его от ложных обвинений в жестоком обращении с крепостными и, как ни странно, рекомендовал создать общенациональную тайную сеть из дворян, с целью следить за общественным мнением и информировать о нем петербургские власти.

Еще будучи молодым помещиком, Каразин уже составил устав для своих крестьян, или, как он их называл, «поселян». Впоследствии он опубликовал план регулирования и управления крепостными в своих поместьях: «Опыт сельскаго устава для помещичьяго имения, состоящаго на оброке»[745]. Среди наиболее важных положений данного плана было предоставление каждому взрослому мужчине участка в 7,5 десятины (чуть более 8 гектаров, или почти 20 акров) пахотной земли. Эта земля должна была передаваться по наследству на неограниченный срок, с тем, однако, чтобы по прошествии десяти лет крестьянин мог свободно передать ее в собственность или продать. Это было серьезным признанием права индивидуального крестьянина на владение землей и составляло центральный элемент в статье Каразина под названием: «Мнение одного украинскаго помещика, выраженное после беседы с своими собратиями о Указе 23‐го мая 1816 г. и об Эстляндских постановлениях». Здесь Каразин выступил против освобождения крестьян без земли в Прибалтике на том основании, что «земля есть собственность народа, наравне с помещиками» и что «помещики были всегда только распорядителями земли и других угодий». Его утверждение о праве крестьян на собственность было справедливо охарактеризовано как «первая попытка поставить в русской общественной мысли вопрос о правах крестьян на обрабатываемую ими землю»[746].

Статья Каразина получила широкое распространение и была хорошо известна декабристам. С. П. Трубецкой в своих мемуарах, впервые опубликованных через три года после его смерти А. И. Герценом в 1863 году, язвительно заметил, «тогда же в Москве ходила рукопись харьковского помещика Каразина, восставшего всею силою своего красноречия против свободы крестьян и сравнившего состояние имевших счастие быть под его игом с состоянием свободных, у которых не будет собственности»[747]. И наоборот, как признавал в 1880‐х годах великий историк крестьянского вопроса В. И. Семевский, хотя мировоззрение Каразина в целом вряд ли можно назвать «прогрессивным», он тем не менее был одним из немногих, кто осознавал, что крепостной не мог быть освобожден без земли, что давало его предложениям «громадное достоинство сравнительно с весьма многими проектами, ему современными»[748].

Хотя очевидно, что среди дворян были те, которые были убеждены, что сельская экономика и российское общество только выиграют от эффективной программы реформ, также ясно, что подавляющее большинство не сочувствовало либеральной направленности некоторых мер и заявлений правительства Александра I. В отсутствие однозначного и решительного руководства со стороны царя ходили слухи, которые только усиливали защиту консервативного большинства. В полицейском отчете 1818–1819 годов приведены разговоры об освобождении крепостных и ожидание некоторых, что об этом «объявлено будет в исходе августа месяца [1818 года]» и что «их величества для того только отъезжают [в Варшаву], чтобы не находиться здесь [в Санкт-Петербурге] при обнародовании сей важной новости». Другие предполагали, что принятие этой меры будет отложено на некоторое время, но «вообще уверены, что она рано или поздно будет исполнена»[749].

Большинство помещиков сопротивлялись любым предложениям о крестьянской реформе, потому что не видели причин менять статус-кво. В то время крепостное право составляло основу дворянского образа жизни, и многим современникам казалось, что само существование государства невозможно без него. Как писал в своих мемуарах сторонник освобождения крестьян смоленский помещик и декабрист И. Д. Якушкин, «[в]се почти помещики смотрели на крестьян своих как на собственность, вполне им принадлежащую, и на крепостное состояние как на священную старину, до которой нельзя было коснуться без потрясений самой основы государства. По их мнению, Россия держалась одним только благородным сословием, а с уничтожением крепостного состояния уничтожалось и само дворянство».

Когда в 1819 году Якушкин рассказал дяде о своих планах по освобождению крепостных, тот возразил, что, по его мнению, племянник сошел с ума. Соседи Якушкина в Смоленской губернии, зная о его намерениях, тоже считали его чудаком. Даже крестьяне были озадачены его предложениями и, не в силах их понять, уговаривали его оставить все как есть, подразумевая при этом, что они принадлежат барину, а земля — им. Однако благонамеренные усилия Якушкина по освобождению своих крепостных были в конечном итоге сорваны петербургской бюрократией по его возвращении туда в 1820 году[750].

В своем ретроспективном взгляде декабрист отмечал, что камнем преткновения для Александра I была оппозиция, с которой он столкнулся со стороны вельмож в своем окружении, а также более широкого круга дворянства и которая предупреждала, что любое изменение может иметь катастрофические последствия для России. С. Шашков, писавший через десять лет после освобождения крестьян Александром II, охарактеризовал «консервативную массу» времен Александра I, как «зараженную мистицизмом, который так располагает к боязливости и отучает от логического мышления, [и которая] была еще трусливее, чем ныне». Глубоко укоренившееся неприятие идеи освобождения крестьян составляло в начале XIX века самую сердцевину реакционных взглядов дворянства, для которого сохранение крепостного права было столь выгодным[751]. Фактически, сохранение крепостного права было абсолютно необходимо, поскольку этот институт эффективно поддерживал хрупкую экологию социальной структуры России. Манифест об освобождении 1861 года показал, что в долгосрочной перспективе, как заметил один историк, вторя Якушкину, «после отмены права держать крепостных дни дворянства как правящего класса были сочтены»[752].

Поместья дворян в провинции давали им как доход, так и продукты, которые дополняли их доходы от государственной службы в столицах. Продажа крепостных давала многим помещикам еще один надежный источник дохода. Например, цена за крепостного мужика в то время составляла от 20 до 30 рублей за душу, а женщин и девочек — от 5 до 40 рублей, была сравнима с ценой рабочей лошади составлявшей от 25 до 50 рублей[753]. Дворяне в провинции не слишком заботились о нуждах своих крепостных. Фактически, любая попытка «добрых» владельцев помочь конкретному слуге или крепостному вызывала осуждение других дворян. Открытие школы для крепостных детей или оказание им медицинской помощи были действиями, которые соседские помещики считали прямо опасным поведением.

Относительно невелико было число дворян, которые действительно жили в своих поместьях среди своих крестьян, с некоторым пониманием крестьянского образа жизни и в то же время стремились способствовать процветанию местного провинциального общества. Более того, многие из мелких дворян были едва ли лучше образованны, чем их крепостные. На самом деле преобладала точка зрения большинства, в результате чего инициативы Александра I, такие как половинчатый указ 1803 года о «вольных хлебопашцах», и различные проекты Киселева, Аракчеева и многих других к концу царствования не произвели существенных изменений. Как было правильно замечено, именно культурная отсталость дворян-помещиков, казалось бы непроницаемая для спорадических попыток правительства преодолеть ее, была главной причиной устойчивости крепостного права[754].

Такая отсталость сочеталась с весьма патриархальным менталитетом землевладельцев, которые поддерживали статус-кво. Это характерно выразил князь Н. Г. Вяземский, предводитель дворян Калужской губернии, который утверждал, что только помещик может постоянно следить за благосостоянием крестьян, устраняя все их недостатки и исправляя их поведение[755]. Похожую точку зрения можно найти в воспоминаниях И. В. Лопухина (1756–1816), орловского дворянина, ведущего московского масона и сенатора с большим опытом работы в системе уголовного правосудия при Екатерине II и Павле I. Этот опыт дал Лопухину остро почувствовать напряженность в сельской России, порожденную крепостным правом. Он был уверен, что освобождение крепостных приведет только к появлению в сельской местности опасных банд пьяных и голодных крестьян. Как бы ни было желательно в теории, Лопухин считал перспективу полного освобождения крестьян чреватой опасностями: «Еще скажу, что я первый, может быть желаю, чтобы не было на Русской земле ни одного несвободного человека, если б только без вреда для нее возможно было. Но народ требует обуздания и для собственной его пользы. Для сохранения же общего благоустройства, нет надежнее полиции, как управление помещиков». Любое ослабление такого контроля, предупреждал он, «опаснее нашествия неприятельского»[756].

Подобное осторожное отношение проявляется в интересном обмене мнениями в декабре 1817 года между директором Императорской Академии художеств А. Н. Олениным и Аракчеевым по болезненному вопросу о доступе к образованию талантливых крепостных[757]. Аракчеев предполагал, что в качестве услуги конкретному помещику, вероятно, не было бы вреда, если бы Оленин принял одного из его крепостных в академию, несмотря на то что директор выразил свое нежелание сделать это. После тщательного обдумывания Оленин отослал Аракчеева к уставу Академии, в котором в удивительно инклюзивном духе говорилось, что «первый набор» будет состоять из «60 мальчиков, какого б звания ни были, исключая одних крепостных, не имеющих от господ своих увольнения». Оленин утверждал, что любой крепостной, обучающийся в Академии, даже с разрешения своего хозяина, привыкал к слову «свобода» и «понятиям о личной свободе». Но затем он возвращался в свою деревню и впадал в абсолютное отчаяние, понимая, что его надежды «выйти из несносного для него крепостного состояния» в конечном итоге оказывались тщетными. Здесь, продолжил Оленин, «по общей привычке русского народа, он начинает с горя пить».

Оленин не понимал, какую пользу могут получить крепостные от учебы вместе со свободными одноклассниками, и пришел к выводу, что «человек, по моему мнению, крепостной и должен иметь ту степень воспитания и познаний, которая сообразна с его состоянием». Оленин настаивал, что только так крепостной будет полезен, иначе он будет опасен для своего хозяина и для общества в целом. Другими словами, Оленин говорил Аракчееву, что, как директор, он не мог поддерживать официальную политику приема в свое учебное заведение, которая теоретически способствовала определенному социальному разнообразию среди его студентов.

В «Записке о древней и новой России» Карамзин, откликаясь на взгляды Оленина, Вяземского и Лопухина, сформулировал консервативный, патриархальный характер неизменных, основанных на барщине отношений помещиков и крепостных: «Российский дворянин дает нужную землю крестьянам своим, бывает их защитником в гражданском отношении, помощником в бедствиях случая и натуры — вот его обязанности! За то он требует от них половины рабочих дней в неделе — вот его право!»

Многие разделяли эту точку зрения. Например, даже такой известный либерал, как А. И. Тургенев, рискнул идеализировать отношение крепостных к своему «рабству» в письме, которое он написал В. А. Жуковскому в 1806 году. По мнению Тургенева, этот «драгоценный дар» никогда насильственно не навязывался им дворянами, и когда «время и происшествия» изменят народ, когда «народ русский взойдет сам собою на ту степень нравственности, которая нужна для народа свободного, то цепь рабства, как оболочка зрелого плода, сама собою падет с него»[758].

С другой стороны, как указывали историки крепостного права, владение крепостными развращало помещиков: молодые дворяне считали себя хозяевами, которые сами не нуждались в работе, занятии, которое они обычно презирали, и многие из них привыкли к жизни в полной праздности. По словам В. О. Ключевского, «особенно зловредно сказалось это право на общественном положении и политическом воспитании землевладельческих классов». Более того, это была система, которая всегда была открыта для злоупотреблений, и жертвы сопротивлялись ей все чаще. Согласно одной оценке, число крестьянских беспорядков за шестьдесят лет от воцарения Александра I до освобождения крепостных составляет 1467 зарегистрированных случаев. Отношения помещиков и крестьян в их худшем варианте отражались в полном пренебрежении крепостных к собственности своего господина. Например, многие землевладельцы вернулись в свои поместья после 1812 года и обнаружили, что они превратились в руины, в том числе и их собственные дома: окна были поколочены, двери выбиты, мебель разбита — не французскими войсками, а их собственными крепостными[759].

Такое поведение можно рассматривать как месть за жестокое обращение со своими крепостными со стороны многих помещиков на протяжении долгого времени. Писатель-декабрист А. А. Бестужев в своих показаниях в Следственном комитете отметил, что поведение русских дворян по отношению к своим крепостным было ужасным. Приведу один пример: мемуарист М. Л. Назимов описывает, как видел через окно своего дома молодого человека из знатной семьи, который тащил своего кучера за бороду по улице, и «этот поступок нисколько не повредил ему в общественном мнении». Назимов заметил, что даже дворянки не смущались давать своим слугам подзатыльники. В то же время все попытки правительства обуздать такое злоупотребление «через секретные предписания начальникам губерний и предводителям дворянства» «остались безуспешными»[760].

Мемуаристка Каролина Павлова была особенно поражена восторженной реакцией на сообщения о борьбе греков за независимость от их турецких сюзеренов со стороны тех же самых русских дворян, которые не видели ничего плохого в том, что их крепостные лишены права на свободу. В качестве иллюстрации беспричинных издевательств, которым обычно подвергались крепостные, Павлова рассказывает, как один московский помещик, некий сенатор, был удостоен визита графа Аракчеева. Во время своего пребывания у него великий визирь выразил восхищение выдающимися вокальными данными домашней певчей птицы этого сенатора. На следующий день подобострастный дворянин отправил одного из своих крепостных в Санкт-Петербург, чтобы доставить соловья в клетке графу Аракчееву. Причем несчастный слуга проделал этот 1400-километровый путь пешком и в ужасных условиях, потому что «так было лучше для соловья и дешевле для сенатора». Павлова отмечает, что в то время подобные инциденты не были чем-то необычным[761].

По мнению Дубровина, так происходило потому, что общество того времени, «не исключая самых образованных и лучших сынов России», считало такое обращение с крепостными совершенно нормальным и естественным[762]. Один жестокий помещик, граф Дмитриев-Мамонов, оправдывал свое ужасное обращение с крепостными в письме к московскому генерал-губернатору. Граф, «у которого упомянутое душевное состояние перешло в сумасшествие», сделал это на том основании, что считал право наказывать крепостных «политическим правилом, особливо касающимся до выгод и до прав российских дворян и до их личной безопасности в домах их и в деревнях»[763].

Такое отношение вызывало отчаяние дворян, выступавших за освобождение крепостных. Одним из них был А. М. Тургенев, родившийся в 1770‐х годах, служивший при Екатерине II и Павле I, а в 1823 году назначенный Александром I на должность губернатора Тобольска, а затем Казани. Тургенев ушел в отставку после сорока четырех лет государственной службы и умер в 1863 году, через два года после манифеста Александра II об освобождении крестьян. В 1887 году, анализируя недавно опубликованные мемуары о времени правления Александра I, А. Н. Пыпин заметил, что воспоминания А. М. Тургенева занимают «очень видное место в нашей литературе мемуаров». Страстный сторонник освобождения крепостных, Тургенев, согласно Пыпину, был далек от высокого мнения о политическом сознании дворянства. Пыпин цитирует следующий отрывок из мемуаров Тургенева, написанных в 1835 году: «Дворянство русское, искони в тине невежества грязнувшее, преданное лености, пьянству, сладострастию, не умело или не хотело разделить прав своих с народом (то есть освободить крестьян от рабства), пожелало тогда — увы! и до ныне еще (1835 г.) желает — сохранить гнусное право быть властелином неограниченным над рабами, крепостью, как цепью, скованными, продавать их как утварь, как домашний скот»[764].

Угроза предполагаемому «политическому праву» владеть крепостными и свободно наказывать их достигла высшей точки вместе со страхами, вызванными среди противников освобождения крестьян речью Александра I в Варшавском сейме в 1818 году. Сразу же возникли спекуляции о связи между конституцией для России и отменой крепостного права и появилось опасение, что одно неизбежно приведет к другому, несмотря на сопротивление дворянства обоим. Это предположение ясно отражено в письме Ф. В. Ростопчина, написанном С. Р. Воронцову в 1819 году, со ссылкой на варшавскую речь Александра I о принятии конституции, под которой, как он признавал, понимается освобождение крестьянства, что противоречит пожеланиям дворянства. Последовавшая паника охватила в особенности московское дворянство. Как заметил Сперанский в письме к своему старому другу А. А. Столыпину: «Вам без сомнения уже известны все припадки страха и уныния, коими поражены умы московских жителей варшавскою речью». По мнению Сперанского, они были правы, увидев в этом только одно возможное толкование, а именно что Александр I действительно был полон решимости отменить крепостное право в России. На самом деле, писал Сперанский, предвосхищая недоверчивую реакцию крестьян на Манифест 1861 года, многие были уверены, что решение уже принято, но помещики скрывают от своих крепостных истинные намерения царя[765].

Есть основания принять интерпретацию Сперанского. Собираясь отбыть в Варшаву в 1818 году, Александр I, как сообщается, признался князю П. В. Лопухину, высокопоставленному придворному, председательствующему в Государственном совете, «что он непременно желает освободить и освободит крестьян от зависимости помещиков», описывая это как цель, которую он был полон решимости достичь. Когда Лопухин указал на огромные трудности и вероятное сопротивление, которые может вызвать такое решение, Александр I сказал ему: «[Е]сли дворяне будут противиться, я уеду с семьей в Варшаву и оттуда пришлю указ»[766]. Этот обмен репликами происходил по знакомой схеме: упорная решимость царя продолжить дело уравновешивалась его страхом перед отказом русского дворянства подчиниться. Александр I ясно осознавал враждебность крепостников идее реформирования крепостного права, не говоря уже о его отмене, и понимал, что эта враждебность составляла потенциальную опасность для него лично. Это, безусловно, помогает объяснить нерешительность царя и его полное бездействие.

Однако истинные намерения Александра I умерли вместе с ним, и крестьянский вопрос остался нерешенным. Его преемник придерживался другого подхода. Николай I в течение двадцати лет учредил десять секретных комитетов, чтобы способствовать освобождению частновладельческих крестьян. Однако после либеральных революций в Европе в 1848 году он потерял политическую волю к реформам внутри страны. Таким образом, Николай I по сути отложил принятие решения еще на три десятилетия, предоставив своему сыну и преемнику наконец совершить прорыв через тридцать шесть лет после смерти Александра I.

Между тем фурор вокруг варшавской речи царя оказался фальшивой зарей освобождения крестьян в России, но при этом он имел и другие существенные последствия. Открытое обсуждение крепостного права, пожалуй, самого важного из всех вопросов, от которых зависела стабильность российского общества и власти, внезапно прекратилось летом 1818 года. Это была живая тема в самых читаемых публикациях того времени в течение последних трех лет, среди них «Вестник Европы» и «Сын Отечества». Теперь Александр I, обеспокоенный крайне негативной реакцией русского дворянства на обещания, данные им в своей речи перед польским сеймом, стал все более недоверчиво относиться к этому сословию в целом. В ответ царь прекратил обсуждение реформы и ужесточил цензуру. Такая реакция привела к заметному росту антиправительственных настроений дворянства, как со стороны угрюмого консервативного большинства, так и со стороны разочарованного либерального меньшинства, настроенного на реформы, и, как следствие, к потенциально дестабилизирующей поляризации общественного мнения[767]. Мы исследуем этот процесс в шестой части.

В настоящей главе оценивается значительный сдвиг в общественном мнении, выраженном дворянами в ответ на победу России над Наполеоном как на своей территории, так и в конечном итоге со своими союзниками в Европе. На обоих театрах военных действий важную роль сыграли тысячи дворян, составлявших офицерский корпус российских армий. Многие из них оставили записи о своем опыте в мемуарах, дневниковых записях и письмах, что стало ценным источником для историков того периода[768].

Основное внимание в этой главе уделяется политическим последствиям для России встречи дворянства с Западом во время Освободительной войны, положившей конец европейскому проекту Наполеона. У многих российских дворян возродились ожидания далекоидущих перемен в России, хотя бы сравнимых с теми, что происходили в других частях империи. Более того, их недавние наблюдения за общественной и политической жизнью на Западе вызывали неутешительные сравнения с ситуацией в России. Во второй части данной главы рассматривается реакция правительства на такие ожидания, как правило заключавшаяся в беспорядочных усилиях ограничить ущерб посредством социального контроля, цензуры и преследования отдельных дворян.

Несмотря на удручающую малообразованность дворянства в целом, тем не менее именно в его высших слоях развернулась политическая борьба между консерваторами и реформаторами в России начала XIX века. На карту были поставлены два ключевых вопроса: конституционные альтернативы самодержавию и реформа крепостного права, рассмотренные нами ранее в частях IV и V. Эти острые вопросы вызвали осторожные дискуссии о возможных изменениях политического курса России. Однако насколько реалистичны политически и экономически были перспективы конституционной реформы и освобождения крепостных на данном этапе? Как могли такие перспективы пережить реакцию, которая началась в 1820‐х годах, в основном как негативный ответ как правительства, так и дворянского общества на либеральные идеи? Наконец, можно ли приписать самодержавию и его руководящей бюрократии какое-либо видение будущего, своего собственного и России?

Согласно Т. В. Андреевой, этот период российской политической истории сравним с эпохой Великих реформ Александра II в его попытках модернизировать Россию. В частности, он сыграл решающую роль в формировании политической роли дворянского общества и его связи с престолом. Дальнейшего разъяснения заслуживает важная роль, которую играло в этом процессе общественное мнение, выраженное различными слоями дворянства, особенно в отношении тайных обществ и государственной политики. Место дворянства в русском обществе, будь то в «высшем» или «низшем», «столичном» или «провинциальном», окончательно определилось в первое десятилетие правления Александра I. Его образованная элита, как главный проводник общественного мнения, будет все больше стремиться к налаживанию конструктивного диалога с правительством, чтобы оказать определенное влияние на его курс официального либерализма под видом национальных интересов, создания Государственного совета, реформы Сената, проекта Сперанского 1809 года и «конституционной дипломатии» постнаполеоновского периода. Сопоставление правительственных инициатив с общественным мнением показывает, насколько мало в конечном итоге было точек соприкосновения между дворянством и самодержавием, в основном (и по иронии судьбы) из‐за консерватизма самого дворянства, а не правительства.

Как мы видели в главе 8, это несовпадение особенно ярко проявилось в реакции на варшавскую речь Александра I в польском сейме 15 марта 1818 года и резкое прекращение следующим летом публичного обсуждения крестьянской реформы, которое имело место с 1815 года. Последовавшее противостояние создало условия для формирования тайных обществ декабристов, сознательно подражавших европейским образцам. Этот процесс тоже можно рассматривать как дальнейшее, хотя и скрытое выражение общественного мнения, которое, по крайней мере в отношении конституционной реформы, началось в первые дни правления Александра I. На этом этапе данному вопросу был придан официальный и явный приоритет, кульминацией которого стал черновой проект Сперанского 1809 года. Из этого кажется очевидным, что Александр I и Сперанский, не меньше, чем впоследствии декабристы, представляли Россию будущего как современную европейскую страну, а не как феодальное абсолютистское государство[769].

Однако в позиции царя произошел заметный сдвиг с января 1818 года, когда он узнал о существовании «Союза спасения» декабристов, и тем более с мая 1821 года, когда он получил доклад М. К. Грибовского о его преемнике, «Союзе благоденствия». Тем не менее вплоть до закрытия масонских лож и всех других тайных обществ в августе 1822 года правительство и просвещенное общественное мнение, возможно, работали над общей программой конституционной и крестьянской реформы. Ярчайшим свидетельством такого стратегического сближения была «конституционная» речь Александра I в 1818 году в польском сейме.

На самом деле, однако, общества не были такими секретными, как полагали их члены; их существование было раскрыто Александру I в серии отчетов, кульминацией которых стало изобличающее письмо А. И. Майбороды от ноября 1825 года. Возможно, одной из главных причин, по которой Александр I не реагировал на эти сообщения, была его прагматическая забота об интересах государства. В этом смысле, по его мнению, лучше всего было не привлекать внимания к какой-либо оппозиции режиму. Однако, не вступив во взаимодействие с тайными обществами, Александр I также не смог заручиться поддержкой либеральной части дворянства для решения задачи реформ. Вместо этого он капитулировал перед консерваторами и после 1820 года начал гораздо более внимательно следить за общественным мнением и растущим беспокойством в обществе[770].

Когда, задолго до вторжения Наполеона в Россию, Александр I поручил Сперанскому задачу написать черновой конституционный проект, широко распространилось мнение и имелись явные признаки того, что такой проект будет реализован очень скоро. Несомненно, существовало ощущение, что страна нуждается в реформе. Например, вернувшись домой из Дунайских княжеств в 1812 году, граф Д. Н. Блудов, который с 1832 по 1838 год будет министром внутренних дел Николая I, был поражен беспокойным общественным настроением и повсеместным недовольством. Блудов слышал сетования на недавнее повышение налогов в 1810 и 1812 годах, а также жалобы помещиков и купцов, пострадавших от бесконечных банкротств. Эти банкротства объяснялись континентальной блокадой, которая нарушила торговлю с Великобританией и вызвала серьезные убытки, особенно у российских производителей льна и конопли. Все эти проблемы усугублялись сильным падением курса рубля и в целом плохим состоянием государственных финансов. Блудов также наблюдал возмущение правительственных чиновников против противоречивого закона Сперанского, требовавшего от них сдавать квалификационный экзамен для продвижения на определенные должности[771].

Сам Сперанский был поражен переменой общественного настроения и находил, что «дух народный страждет в беспокойствии». По его мнению, единственным возможным объяснением этого было появление «глухого, но сильного желания другого порядка вещей»[772]. Более того, высшие классы были возмущены как сближением с Наполеоном, которое рассматривалось как удар по национальному престижу и воинской славе России, так и поведением его коварного посла в Санкт-Петербурге маркиза Армана де Коленкура, который занимал пост до его замены в 1811 году генералом Жаком Лористоном. Эти реформы, предпринятые в начале правления Александра I, уже вызвали недовольство большинства дворян. Неопубликованная глава биографии Сперанского барона М. А. Корфа, найденная в бумагах академика А. Ф. Бычкова и опубликованная в «Русской старине» в 1903 году, дает краткое изложение основных причин непопулярности Александра I накануне 1812 года: «Колеблемость и безуспешность внутренних мер и преобразований; неудачные выборы и замещения; несчастные войны; еще более несчастный Тильзитский мир; наконец, слабая, прекословившая общему мнению и общим пользам политика внешняя, — все это более и более возбуждало умы против правительства и, разумеется, преимущественно против его главы»[773].

Комментируя эти обстоятельства в то время, Карамзин откровенно написал в своей «Записке о древней и новой России» (которую он лично передал императору в 1811 году): «Россия наполнена недовольными. Жалуются в палатах и хижинах, не имеют ни доверенности ни усердия к правительству, строго осуждают его цели и меры»[774].

Однако, хотя положение Александра I, несомненно, оставалось сложным, общее раздражение все больше сосредоточивалось на Сперанском. Как мы видели в главе 7, для этого был ряд причин. Презрение к его низкому происхождению и негодование по поводу его близости к царю, несомненно, стояли на первом месте в списке. С 1810 по начало 1812 года Сперанский при поддержке Александра I работал над проектами реформы государственных учреждений, административных процедур и законодательной власти. Эта активность вызвала беспокойство среди консервативного большинства при дворе по поводу центральной роли Сперанского. На самом деле широко известное «Введение к уложению государственных законов» справедливо приписывать двум авторам: не только Сперанскому, но и самому Александру I. Первый никогда бы не выступил с такими радикальными предложениями без поддержки второго. Если бы они действительно были реализованы, это означало бы решительный шаг к конституционной монархии и отказу от крепостнического абсолютизма.

Причины предлагаемых реформ показывают, насколько правящая элита признала их неизбежность. По мнению Сперанского, «[в]се политические превращения, в Европе бывшие, представляют нам непрерывную, так сказать, борьбу системы республик с системою феодальною». Его недвусмысленный вывод заключался в том, что «настоящая система правления несвойственна уже более состоянию общественного духа и что настало время переменить ее и основать новый вещей порядок». В частности, Сперанский имел в виду ограничение самодержавия и установление в России конституционной монархии западного образца. Его проект так и не был реализован по разным причинам, некоторые из них до сих пор остаются невыясненными, хотя достаточно ясно, что главным препятствием для замыслов Сперанского и его огромного трудолюбия была, как давно заключил А. Н. Пыпин, крайняя политическая нерешительность и мнительность самого императора, которая составляла «самую слабую сторону целого предприятия и вместе характеристическую черту времени»[775].

Вызов системе, лежащей в основе российского правления, усугубился войной 1812 года. Изгнание Наполеона и его Великой армии из Москвы, ее позорное и катастрофическое отступление с русской земли и последовавшие за этим победоносные кампании по всей Европе принесли русским нечто совершенно новое, что до сих пор было доступно только понаслышке или по книгам. Это было личное знакомство с европейскими политическими и социальными структурами, качественно совершенно отличными от тех, что были дома. В своих мемуарах Д. И. Завалишин говорит о растущем и «осязательном» осознании «военным сословием (заключавшим в себе почти все дворянство)» альтернативных, западноевропейских систем правления и «прежде всего торжество Англии и ее парламентского правления», которое обнажило «слабость абсолютизма». Во время кампании в Западной Европе русские ознакомились «близко и практически с тем, что прежде, если и кому и было известно, то разве из книг и в отвлеченной форме»[776]. Что касается масштабов такого знакомства, то, по некоторым оценкам, до 30 000 русских солдат и их офицеров были расквартированы во Франции в период оккупации с 1814 по 1818 год[777].

Просвещенные и прогрессивные представления о свободе, когда-то высказанные в произведениях Радищева, которые активно продвигали критически настроенные дворяне, такие как Н. И. Тургенев, П. А. Вяземский и В. Н. Каразин, и которым государственные деятели, в том числе Сперанский, Мордвинов и Новосильцев, посвящали столько творческой энергии, в кратчайшие сроки стали интеллектуальным достоянием целого поколения молодых российских дворян. Более того, те же самые идеи лежали в основе самих конституционных замыслов, которые, по-видимому, также были предметом мечтаний Александра I[778].

Политические последствия падения Наполеона будут ощущаться в течение многих лет как во всей Европе, так и в России. Большинство офицеров Генштаба и гвардии вернулись из Европы в Санкт-Петербург в 1815 году с повышенным чувством собственного достоинства и патриотизма. Теперь члены офицерского корпуса, особенно молодые, сравнивали то, что они видели на Западе, с жизнью дома. Их особенно поразили фактическое рабство подавляющего большинства россиян, жестокое обращение начальства со своими подчиненными, повсеместное злоупотребление властью и произвол. Эти обстоятельства возмущали образованных россиян и уязвляли их патриотизм[779]. Александр Герцен отметил именно этот сдвиг в настроении, вспоминая поколение, которое победило Наполеона:

Вскоре после войны в общественном мнении обнаружилась большая перемена. Гвардейские и армейские офицеры, храбро подставлявшие грудь под неприятельские пули, были уже не так покорны, не так сговорчивы, как прежде. В обществе стали часто проявляться рыцарские чувства чести и личного достоинства, неведомые до тех пор русской аристократии плебейского происхождения, вознесенной над народом милостью государей[780].

Славянофил-реформатор А. И. Кошелев вспоминал «либеральные разговоры» 1818–1822 годов, особенно среди офицеров, вернувшихся из Франции в 1815 году. Еще более отчетливо он помнил широко распространенную критику Александра I, особенно за его слабость в отношениях с Меттернихом и Аракчеевым: «Словом, чуть-чуть не все беспрестанно и без умолка осуждали действия правительства, и одни опасались революции, а другие пламенно ее желали и на нее полагали все надежды. Неудовольствие было сильное и всеобщее». По мнению Кошелева, народ «единодушным восстанием» «спас родину, спас русское государство от гибели, от политического порабощения» только для того, чтобы значительная часть населения после своей «торжественной победы» вернулась в «прежнее крепостное рабство». Он пришел к выводу, что одного этого было достаточно, чтобы создать новое социальное течение, во главе которого стояло дворянство, представители которого почти без исключения служили в армии и, таким образом, участвовали в великих европейских событиях. После них «для мыслящего человека» стало «невозможно мириться с грубостью, невежеством и царством произвола и угнетения»[781].

Консервативный журналист Ф. В. Булгарин «с удивлением заметил», что в Санкт-Петербурге все теперь интересовались политикой, говорили чрезвычайно открыто, обсуждали конституционные формы правления, подходящие для России, чего «прежде вовсе не было, когда я оставил Россию в 1809 году». Так как же, спрашивал Булгарин, молодые люди, никогда не задумывавшиеся о политике, вдруг стали такими демагогами? «Я видел ясно, что посещение Франции русскою армиею и прокламации союзных против Франции держав, наполненные обещаниями возвратить народам свободу, дать конституции, произвели сей переворот в умах»[782].

Близкий друг Булгарина и соратник-журналист Н. И. Греч также вспоминал, что в начале XIX века «наши молодцы заразились либеральными идеями во Франции», так что с политической точки зрения жизнь и правление Александра I с 1815 года были «беспокойны, неровны» и весьма отличались от первых лет, «благих и кротких». Греч утверждал, что чувство разочарования ощущалось не только в России, но и во всей Европе, поскольку Венский конгресс показал, что «о народах и правах их никто не заботится», за исключением Александра I, который, несмотря ни на что, стоял только за «безмозглых поляков»[783]. Непроизвольная ксенофобия Греча является напоминанием об исторической русско-польской напряженности, которая могла только усугубить недовольство россиян конституционными преимуществами поляков. Такая антипатия была совершенно взаимной. Генерал С. И. Маевский, служивший в то время в Польше и женатый на польке, отметил несдержанное проявление «неприличных» антироссийских настроений, особенно среди молодых поляков. Выражая презрение к польскому языку, Маевский признал, что сердце его «никогда не лежало к этому попугайчистому народу», несмотря на то что он был женат на «красавице Варшавы»[784].

Именно в этом контексте, либеральные или, как их назвал Александр I, «беззаконные» идеи распространились, пустили корни и расцвели по всей Европе. Сам Греч способствовал росту общественного интереса к политике на страницах своего журнала «Сын Отечества», который он издавал до 1839 года и в котором начиная с 1815 года он начал публиковать статьи по современной истории и европейской политике, в стиле «Духа журналов» Г. М. Яценкова[785].

Эффект пребывания во Франции упоминается также Дубровиным, который подчеркивал особую важность открытия молодыми русскими офицерами масонства в Париже: «В 1814 г., со вступлением русских войск в столицу Франции многие офицеры были приняты в масонские ложи и свели связи с приверженцами различных тайных обществ. Там <…> снабжали их разными уставами и книгами, до того времени неизвестными или запрещенными в России, и выпускали из Франции уже с иным образом мыслей»[786].

По возвращении в Россию число дворян, вступивших в масонские ложи в Санкт-Петербурге и Москве, резко возросло. Быть членом ложи, несомненно, было модно и социально приемлемо. Их популярность можно рассматривать как еще одно проявление общественного мнения. Масонская традиция утверждала, что сам Александр I был масоном. Даже если это утверждение является преувеличением, остается фактом, что царь, безусловно, был близок к некоторым влиятельным масонам[787].

Были, видимо, и другие причины популярности лож. По мнению А. И. Михайловского-Данилевского, который сам с сентября 1815 года наряду с Ф. Н. Глинкой и Н. И. Гречем был членом первой исключительно русскоязычной ложи «Избранный Михаил», масонские ложи предоставили долгожданную альтернативу общественной жизни, в которой преобладали карточная игра и другие азартные игры. По этому поводу Михайловский-Данилевский заметил: «[Н]ет теперь общества, в котором бы карты не составляли главного или, лучше, исключительного занятия»[788].

Генерал-майор Л. Н. Энгельгардт заканчивает свои записи за 1814 год комментарием, который показывает степень разочарования верноподданного в Александре I. Было ожидание, писал он, что с миром придет эпоха далекоидущих реформ, инициированных царем. «Но впоследствии оказалось противное, и военная служба сделалась несноснее и труднее; от генералов требовали то, что требовалось от низших классов офицеров». Энгельгардт проводит неблагоприятное сравнение между распорядком дня российских офицеров и солдат и условиями, которые они все наблюдали за границей. Именно этой разницей он объяснил фундаментальное изменение мировоззрения: «Войска наши, быв долгое время в чужих краях и видя все государства во всей Европе управляемыми законами и конституциями… заразились духом времени»[789]. Сходным образом граф Ростопчин в письме А. Ф. Брокеру от 31 мая 1817 года отмечал, что либеральные устремления распространялись повсюду, включая Германию, и полагал, что Россия не сможет долго оставаться от них застрахованной:

Я пробыл две недели в Штутгарте и был свидетелем распущения депутатов, которые хотели прибрать к себе в руки управление королевством. Немцы на вольности и на бунтах совсем помешались, а французская революция с пламя перешла на ледник. Трудно ныне царствовать: народ узнал силу и употребляет во зло вольность. Посреди всеобщего увлечения и наша молодежь воспламенилась надеждою на светлую будущность, судила, рядила и либеральничала[790].

Аналогичный контраст был отмечен адъютантом Александра I генералом П. Д. Киселевым после его визита в Восточную Пруссию в 1818 году: «Много лет пройдет еще, пока цивилизация достигнет у нас до того, чтобы водворилось такое благосостояние во всех слоях общества»[791].

Однако всякое чувство триумфа в России от победы над Наполеоном сменилось разочарованием во внутренней и внешней политике правительства. В конце концов, в «эпоху упущенных возможностей» предпринимались лишь вялые попытки ограничить власть царя, побудившие советского историка Н. М. Дружинина дать следующую справедливую оценку: «В 1801–1820 годах российское самодержавие пыталось создать новую форму монархии, юридически ограничивающую абсолютизм, но фактически сохраняющую единоличную власть государя»[792].

Тем не менее даже самые слабые попытки достичь этой цели вызывали яростную оппозицию подавляющего консервативного большинства. Первый куратор Петербургского университета с 1819 года Д. П. Рунич видел в реформах начала царствования Александра I «введение конституционных мер» в российское управление. «Богатые помещики, имеющие крепостных, теряли голову при мысли, что конституция уничтожит крепостное право и что дворянство должно будет уступить шаг вперед плебеям. Недовольство высшего сословия было всеобъемлющим»[793]. Их неудовольствие усугублялось антифранцузской атмосферой, которая воцарилась после Тильзита. Сама идея реформ, все более ассоциирующаяся с Западом, теперь вызывала страх и замешательство. Как точно заметил Александр Мартин, «русские дворяне — от мелких провинциальных помещиков до императорской семьи — были озлоблены, озадачены и напуганы. Стало обычным считать, что Россия отличается от остальной Европы, что ее величие неотделимо от институтов абсолютизма и привилегий дворянам и что идеи реформ с Запада (особенно из Франции) были по своей сути нерусскими и испорчены ассоциациями с Французской революцией»[794].

Война 1812 года, однако, изменила Россию во всех смыслах, включая дворянство в столицах и провинциях, где их личное участие в формировании отрядов ополчения сыграло столь важную роль в разгроме французских захватчиков. Даже Наполеон, должно быть, был изумлен, узнав, что в течение десяти дней было зачислено 620 000 вооруженных людей, готовых выйти в поле в любой момент: «Что все русские дворяне, способные носить оружие, вооружились и миллионы золота принесены на алтарь отечества»[795]. В. Е. Якушкин писал, что надвигавшийся конфликт побудил людей к непосредственному участию в национальном деле, в котором они были не просто «слепыми орудиями, не пешками, а сознательными и одушевленными работниками»[796]. Один современник, Д. И. Завалишин, заявил: «Вне всякого сомнения, что в стремлениях к преобразованию государственного и общественного устройства для улучшения своего быта и возвышения народного достоинства <…> самый сильный толчок в последнее время дала война 1812 года и последующих годов». Завалишин добавляет, что успешное отражение Россией вторжения Наполеона было обусловлено «только самостоятельным действием и доблестью народа, независимо от правительства и даже как бы вопреки ему»[797].

Значимость воздействия 1812 года на русскую ментальность признавал и крупнейший радикальный литературный критик 1830–1840‐х годов В. Г. Белинский. Он описывал период с 1812 по 1815 год как «великую эпоху» для России, три года, которые «без преувеличения» ознаменовали величайший прогресс в ее истории со времен правления Петра I. Белинский не только связывал этот период с «внешним величием и блеском» страны, но и находил в нем «внутреннее преуспеяние в гражданственности и образовании». Белинский рассматривал эту эпоху как водораздел, который «возбудил народное сознание и народную гордость и всем этим способствовал зарождению публичности, как началу общественного мнения»[798]. События 1812 года и последующих лет сыграли весьма значительную роль в процессе, описанном Юрием Лотманом как «перестройка сознания русского образованного человека, дворянина», а также в обеспечении целого поколения молодых русских дворян жизненным опытом, который приведет «мечтательных патриотов» начала XIX века на Сенатскую площадь[799].

После 1812 года в российском обществе усилилась поляризация между сторонниками и противниками политических и социальных реформ. Об этом свидетельствует письмо С. С. Уварова, написанное им государственному деятелю Пруссии барону Карлу фон Штейну в ноябре 1813 года, через три года после назначения Сергея Семеновича в возрасте 24 лет попечителем Санкт-Петербургского учебного округа, одного из шести во всей империи. Комментируя в письме деятельность министерства народного просвещения в качестве суперинтенданта Санкт-Петербургского учебного округа, Уваров жаловался на то, что не смог на своем посту реализовать государственную политику без ущерба для собственной «чести, здоровья, убеждений, вещественного благосостояния». Это не было преувеличением, продолжал Уваров, выражая свое беспокойство по поводу внезапного сдвига во взглядах благородного общества в сторону безудержной франкофобии и реакционного обскурантизма и отмечая, что «путаница мыслей не имеет пределов. Одни хотят просвещения безопасного, то есть огня, который бы не жег; другие (а их всего больше) кидают в одну кучу Наполеона и Монтескье, Французские армии и Французские книги <…> словом, это такой хаос криков, страстей, партий, ожесточенных одна против другой», «словом, полное безумие»[800].

Это изменение было также отмечено Карамзиным в письме, которое он написал из Москвы в июне 1813 года И. И. Дмитриеву, признав, что он «плакал дорогою» в старую столицу, а когда приехал, то снова плакал, столкнувшись с ужасным опустошением. «Москвы нет», — сетовал он. Сгорели не только здания: «Сама нравственность людей изменилась в худое. Заметно ожесточение; видна и дерзость, какой прежде не бывало»[801].

Именно с этого времени активизировались интеллектуальная активность и поиск политических решений и одновременно появились в правительственных и придворных кругах те консервативные элементы, которые в конечном итоге взяли верх после 1820 года. Консерваторы воплощали широко распространенное мнение о том, что великая победа России в Отечественной войне восстановила национальную гордость и оправдала существующую политическую систему. Особая гордость заключалась в том, что главным архитектором этой победы был царь Александр I, а его незаменимым помощником, основным источником генералов и всего офицерского корпуса было российское дворянство.

Однако после победы России над Наполеоном в оппозиционных кругах росло желание свободы, и все чаще звучали призывы к существенным изменениям в социально-экономической структуре России. Уортман напоминает нам, что послетильзитский союз с Наполеоном и экономические издержки, связанные с участием в континентальной системе, вызвали широкое недовольство знати. Когда царь обратился к московскому дворянству в августе 1816 года, он избрал увещевательный тон, заявив, что, хотя «мы спасли Европу, а также Россию», дворянам следует позаботиться о том, чтобы не считать победу лишь своей заслугой, поскольку это прерогатива только Бога[802].

Предупреждение Александра I отражает его беспокойство по поводу того, что победа России над Наполеоном вызвала ожидания политических реформ среди определенных слоев дворянства. Отсюда утверждения о том, что царь не хотел возрождать воспоминания об Отечественной войне, потому что эта война была связана с крайне нежелательным ограничением его собственной свободы действий и власти. Тимофей фон Бок, лифляндский дворянин, который был доверенным лицом и адъютантом Александра I во время освободительной войны, писал в откровенной записке царю от 22 марта 1818 года: «Почему император ненавидит тех, кто так хорошо послужил родине в 1812 году? Потому что они напоминают ему о его собственном бесчестии». Как мы увидим ниже, фон Бок дорого заплатил за свою дерзость тюремным заключением, безумием и в конечном итоге самоубийством[803].

Заметный сдвиг в общественном мнении и повышенные ожидания, порожденные победой России над Наполеоном, часто отражались в свидетельствах и воспоминаниях декабристов. В письме к своему брату Н. И. Тургенев, основатель Северного общества, противопоставил условия в России, «которые бы я и в аду не хотел видеть», с условиями, которые видели многие русские в Европе, и выразил сожаление по поводу бедственного положения «русского народа в рабстве и унижении»[804]. Позже он вспоминал свое возвращение в Россию в конце 1816 года, где он обнаружил ощутимое влияние на общественное сознание недавних событий, «или, скорее, волнение, произведенное ими». Тургенев объяснил активное распространение либеральных идей по России возвращением российских войск, «главным образом в местах сосредоточения военных сил, и прежде всего в Петербурге». Люди, которые были вдали от города в течение нескольких лет, были очень удивлены изменениями в образе жизни, разговорами и заботами молодых людей столицы, которые они наблюдали по возвращении. Тургенев обнаружил, что это особенно верно в отношении гвардейских офицеров, которых, похоже, не заботило, говорят они в общественном месте или в частном салоне. Он счел возможным судить о состоянии общественного мнения в такой «деспотической стране, как Россия, где пресса заглушена цензурой», только по распространяемым рукописям (составлявшим раннюю форму самиздата) или по подслушанным разговорам, особенно потому, что никто не подозревал, что за ним шпионили. В то время, по утверждению Тургенева, эта практика была незначительной и малоизвестной[805].

Эстляндский дворянин барон А. Е. Розен, который, хотя и не был членом тайного общества декабристов, тем не менее участвовал в восстании 14 декабря на Сенатской площади, вспоминал, что для молодых русских дворян, особенно в гвардейских полках, поход в Германию и Францию «был то же, что вступление в новый мир образованный, о коем до сего времени имели понятие только отдельные или частные лица». Влияние «более кротких нравов и более человеколюбивых взглядов на жизнь вообще» дало многим российским чиновникам новый взгляд на условия жизни на своей родине. Молодые люди, которые провели большую часть своей жизни «в единообразии отдаленных русских уездных городов», внезапно увидели «на берегах Луары и Гаронны новый и лучший мир». Это откровение побудило «цвет офицеров гвардейского корпуса» вернуться домой, «пересадить Францию в Россию»[806].

Розен называет поджог Москвы, убытки, понесенные дворянством и купцами, и полное разорение крестьян как достаточные основания для того, чтобы правительство сосредоточило внимание на внутреннем состоянии страны и на улучшении всех аспектов внутренней политики. «Сие обстоятельство, — как писал в своих мемуарах А. И. Михайловский-Данилевский (который сам не был декабристом), — может послужить объяснением, отчего молодые люди честных родителей, с добрыми наклонностями, отличного поведения и пожертвовавшие жизнью на поле чести, сделались наконец ужасными преступниками». Декабрист М. А. Фонвизин, впечатляющий военный послужной список которого включал назначение адъютантом генерала А. П. Ермолова и заметную храбрость под Бородином, 2 февраля 1826 года показал Следственному комитету, что две командировки за границу «открыли мне много идей политических, о которых прежде не слыхивал»[807]. Это побудило Фонвизина к активному участию в заговоре декабристов, за что он был впоследствии сослан в Сибирь вплоть до 1853 года, года своей смерти.

В январе 1826 года барон В. И. Штейнгейль, другой ветеран войны 1812 года, вступивший в Северное общество в 1824 году и участвовавший в восстании на Сенатской площади, писал из Петропавловской крепости Николаю I: «1812 год соединил всех к одной цели — защите отечества и престола. Настал вожделенный мир! Монарх, от всех благословенный, возвратился ко всеобщей радости. Все, казалось, обещало эпоху, от которой начнется период внутреннего благоустройства. Ожидание не сбылось». Точно так же 24 февраля 1826 года, менее чем за пять месяцев до казни за убийство графа М. А. Милорадовича на Сенатской площади, П. Г. Каховский писал Николаю I: «В 1812 году нужны были неимоверные усилия; народ радостно все нес в жертву для спасения отечества. Война кончена благополучно, монарх, украшенный славою, возвратился, Европа склонила пред ним колена; но народ, давший возможность к славе, получил ли какую льготу? Нет!»

Каховский, несомненно, не знал, что, в отличие от российского разочарования в царе, которое он наблюдал и испытывал, один испанский государственный деятель рекомендовал 5 мая 1814 года установить памятник и отчеканить медаль в честь Александра I как освободителя Европы[808].

В недатированном письме Николаю I поэт-декабрист А. А. Бестужев прямо связал зарождение независимой мысли в России с поражением Наполеона. И. Д. Якушкин, один из основателей раннего декабристского тайного общества «Союз спасения», упомянул в первых строках своих мемуаров о значении 1812 года как сигнала к пробуждению русских: «Война 1812 г. пробудила народ русский к жизни и составляет важный период в его политическом существовании». В 1870‐х годах М. И. Муравьев-Апостол, амнистированный в 1856 году после тридцати лет в сибирской ссылке за ведущую роль в восстании Черниговского полка на юге, назвал свое поколение «детьми 1812 года»[809]. 29 января 1826 года молодой Муравьев-Апостол засвидетельствовал, что «первые вольнодумческие и либеральные мысли» у него появились во время его пребывания в Париже в 1814 году. «До того я не знал о существовании конституции», — признался он[810].

Опыт 1812 года и его последствия полностью изменили Александра I. Его настиг все более модный мистицизм, который заставлял его прислушиваться к реакционным голосам в своем окружении. Главным из них был А. А. Аракчеев, строгость, целеустремленность и зашоренность которого отражали основные черты самого царя, сильно изменившегося. Хорошо известно, что во второй половине правления Александра I пропасть между сторонниками и противниками либеральных реформ увеличивалась. Первые были воодушевлены политикой первых лет правления Александра I, находившейся под влиянием Запада, и хотели, чтобы она развивалась и продолжалась. Последние, «инертные и невежественные», по словам С. А. Корфа, были против любых дальнейших изменений, и даже тех, которые уже были достигнуты до 1812 года. Именно этому мировоззрению правительство уступило, увеличивая таким образом раскол и создавая предпосылки к событиям 1825 года.

Очевидный либерализм первых лет правления ушел в подполье и проявился в тайных обществах, в которых участвовало лишь незначительное меньшинство. По словам таких комментаторов, как Корф, большинство людей были слишком поглощены своей собственной карьерой и личными интересами, чтобы вовлекаться в активный поиск социальных или политических альтернатив. В Санкт-Петербурге, например, как указывает Корф, дворянство в целом все больше отождествлялось с государственной бюрократией и государственной службой. Тем не менее они двигались в кругах, которые имели наиболее тесные связи с Западом, его ценностями и культурой. Это особенно верно в отношении тех офицеров, которые побывали в западных странах во время Освободительной войны. Они узнали кое-что о свободе, но теперь чувствовали себя все более отчужденными дома. Как и царь, эти люди все больше обращались к мистицизму в поисках духовных и культурных альтернатив. Хотя эта тенденция, возможно, была не уникальна для России, нигде больше она не имела тех масштабов, которые приобрела в повседневной жизни образованного слоя российского общества[811].

Поиски самосовершенствования и социальных реформ приобрели новую актуальность после 1812 года. В 1815 году генерал П. Д. Киселев написал записку «О постепенном уничтожении рабства в России», выражавшую ощущение надвигавшихся перемен в послевоенной России. Это ощущение отразилось и в комментарии Н. И. Тургенева о том, что «после того, что русский народ сделал, что сделал государь, что случилось в Европе, освобождение крестьян» — дело легкое. Киселев был среди тех, кто верил в возможность реформы сверху. Он провел несколько лет рядом с царем, и у него были некоторые основания верить в его реформаторские намерения, так как Александр I вполне открыто разговаривал с ним.

Для того времени такая позиция не была необычной. Некоторые декабристы считали, что крепостное право прекратится «по воле царя». Однако в течение шести месяцев после варшавской речи Александра I (март 1818 года) такие надежды быстро угасли. Киселева не нужно было убеждать в необходимости многое изменить. Понимая это, он делал все, что было в его силах, чтобы попытаться внести улучшения, по крайней мере, во 2‐ю армию, начальником штаба которой он был. Тем не менее Киселев был против радикальных перемен, убежденный, что все должно происходить постепенно[812].

Однако вопрос о крестьянской реформе (как мы видели в пятой части) был проблемой, которая слишком сильно затрагивала ревниво охраняемые интересы дворянства. Было много консервативных помещиков, считавших простое упоминание о социальной реформе равносильным революции. С другой стороны, были те, кто, как Н. С. Мордвинов, сочетали консерватизм в вопросе о крепостном праве с более либеральным подходом в политике. Отсюда широкое обсуждение конституционной реформы в первые послевоенные годы на фоне наступавшей реакции, обсуждение, отразившееся на страницах периодической печати, в таких журналах, как «Дух журнала» и «Сын Отечества».

Литературные общества, такие как «Арзамас» и Общество любителей русской словесности, также активно участвовали в этом обсуждении. Ряд их членов изучали и распространяли идеи конституционализма и возможных форм, которые он мог бы принять в России, в тесной связи с планами освобождения крепостных. Пик такой активности пришелся на 1818 год, как и ожидания реформ сверху. Но политический климат заметно изменился в связи с позицией Александра I на Конгрессе в Экс-ла-Шапель (Аахене) осенью того же года, где царь продолжил разработку своего проекта Священного союза 1815 года. Он предложил создать союз государей, которые должны были гарантировать не только границы друг друга, но и конституционные режимы, введенные в каждой из стран посредством реформы сверху[813]. Реакция, как во внешней, так и во внутренней политике, теперь неумолимо преобладала.

Симптомом реакционного сдвига и ужесточения контроля с 1818 года был правительственный указ от 1 августа 1822 года, приказывающий закрыть масонские ложи и все другие тайные или секретные общества. Власти осознавали опасность растущей оппозиции среди знати и склонны были связывать этот процесс, по большей части ошибочно, с масонскими ложами. Хотя верно, что из шести основателей в 1816 году первого тайного общества декабристов, «Союза спасения», пять были членами ложи «Три добродетели», масонские ложи редко были рассадниками радикализма[814]. Еще в последние десятилетия XVIII века они предоставляли своим членам пространства, где в неформальной клубной обстановке они могли исследовать насущные социальные и политические вопросы посредством дискуссий и ритуальных церемоний.

Тем не менее указ 1822 года требовал от дворян дать расписку в том, что они не принадлежат к тайным обществам, и с этого времени в армии, гвардейских полках и военных поселениях возник целый ряд тайных полицейских организаций. Тайный агент стал теперь характерной чертой российского общества[815].

Растущая напряженность в российском обществе в последнее десятилетие правления Александра I отражается в анонимной записке об угрозе подрывной деятельности и необходимости строгой цензуры, написанной между 1815 и 1820 годами. Автор записки ссылается на «адское гнездилище» в военно-морском флоте, которое якобы пыталось разжечь волнения среди низших чинов против правительства. В записке говорится, что главарем этого тайного общества является некий Головнин и рекомендуется поместить его под негласное наблюдение правительственных агентов. Кроме того, автор предостерегает от выдачи разрешения выпускникам Московского университета на создание издательств наподобие издательства Н. И. Греча, поскольку «[х]ороших последствий не может быть от сего». Скорее «гораздо полезнее для правительства купить все частные типографии, или просто запретить их». Автор рекомендовал делать это постепенно, «дабы не дать тем повода к разным пустым разговорам и заключениям». В любом случае нужно «учреждение комитета особенного из людей достойных веры правительства, без рассмотрения коего ничто печатаемо быть не должно». По мнению анонимного комментатора, это важно, потому что «цензура же теперешняя для того недостаточна». В заключение он настаивал на том, что «справедливость сего мнения самим опытом оправдается»[816].

Тем не менее были в то время и поборники свободы слова. Среди них Н. С. Мордвинов, считавший такую свободу признаком цивилизованного общества. Он был особенно убежден в необходимости свободы слова в деле правосудия, которое, по его мнению, не могло существовать без нее. Мордвинов любил цитировать изречение Екатерины Великой о том, что боязнь высказывать свое мнение приносит «великое несчастье в государстве»; опасность запрета так называемых «вредных книг» заключалась в том, что «умы почувствуют притеснение и угнетение»; эта политика приведет только к невежеству и вообще «охоту писать отнимет»[817]. Каких бы взглядов Мордвинов ни придерживался по поводу явного несоответствия между словами императрицы и ее действиями, он, по-видимому, держал их при себе.

В первые годы правления Александра I, по крайней мере до 1812 года, режим цензуры был относительно либеральный, находившийся в ведении министерства народного просвещения. Первое постановление о цензуре датировано 9 июня 1804 года и было разработано Негласным комитетом. Постановление поручало проверку публикаций, предназначенных для широкого распространения, комитетам по цензуре, состоящим из профессоров и выпускников университетов. Постановление было довольно общим, но при этом запрещало публикации, которые «против закона Божия, правления, нравственности и личной чести какого-нибудь гражданина». Современники приветствовали новый закон о цензуре как долгожданный отход от строгого режима Павла I, в то время как некоторые историки считали его самым либеральным в истории российского законодательства о цензуре.

Сдвиг в сторону усиления контроля был вызван ухудшением международного климата, вызванным страхом перед Наполеоном. Так, в декабре 1811 года были ужесточены законы о цензуре, чтобы предотвратить публикацию «артикулов, содержащих известия и рассуждения политические»[818]. По словам Греча, цензура, которая была «благородной и терпимой», теперь стала «строгой и мелкой»[819]. Эта тенденция усилилась с созданием в 1811 году нового министерства полиции под руководством А. Д. Балашова, бывшего начальника полиции Санкт-Петербурга. Он фактически затмил министерство народного просвещения графа А. К. Разумовского и взял на себя ответственность за обеспечение того, чтобы «не обращались в обществе не только книги, не разрешенные цензурою, но и такие, которые хотя и были пропущены, но подавали повод к превратным толкованиям, общему порядку и спокойствию противных»[820]. К таким относились произведения французской литературы, ссылки на Наполеона, будь то «союзник» или «антихрист», и на конституции в целом.

После падения Наполеона цензура стала еще более жесткой и произвольной. Это особенно касается периода, последовавшего за назначением А. Н. Голицына руководителем вновь образованного министерства духовных дел и народного просвещения в 1817 году. Голицын незамедлительно дал указание комитетам по цензуре не пропускать «ничего, относящегося до правительства, не испросив прежде на то согласия от того министерства, о предмете которого в книжке (журнале) рассуждается». Более того, комитеты по цензуре должны были проявлять особую бдительность в отношении текстов, представляющих в первую очередь интерес для молодого поколения, особенно студентов, а также в отношении малейших признаков политического инакомыслия. Такие действия, по словам автора классического исследования министерства народного просвещения, легли в основу «множественности цензур»[821].

В конечном итоге Голицына превзошел М. Л. Магницкий, этот неутомимый «гонитель либералов в сфере образования» и самый ярый сторонник новой нетерпимости. Магницкий заявил: «Слово человеческое есть проводник адской силы философии XVIII в., книгопечатание — орудие ее». Именно Магницкий предложил очень агрессивную систему цензуры, предназначенную в основном для предотвращения угрозы революции, распространяющейся с Запада. К счастью, возобладали другие взгляды. Религиозный консерватор А. С. Стурдза разработал альтернативный закон о цензуре, который, как считалось, отличался от закона Магницкого «мягкостью, терпимостью и отсутствием фанатизма». Так считал современник академик М. И. Сухомлинов, который видел цель цензуры просто в «указании вреда или безвредности книги, а отнюдь не ее критике». Однако ни один из этих двух проектов не был принят, и цензура была в конечном итоге реформирована после замены А. Н. Голицына А. С. Шишковым на посту министра просвещения в мае 1824 года. Составленное им постановление появилось уже в следующем царствовании, 10 июня 1826 года[822].

Опубликованный в 1871 году сборник материалов по истории российской цензуры в период правления Александра I дает представление о случайности применения закона[823]. В качестве примера можно привести ажиотаж, вызванный новым периодическим изданием «Дух журналов», которое начало выходить в 1815 году. Его редактором был Г. М. Яценков, описанный в заголовке недавней статьи о нем как «совершенно обычный русский человек на службе Императора и просвещения»[824]. На самом деле Яценков родился в семье украинского дворянина, но еще мальчиком был отправлен отцом в Москву, чтобы там стать одним из первых учеников в недавно открывшемся при университете Благородном пансионе.

Яценков проработал двадцать лет лектором на философском факультете Московского университета, где его сильные стороны проявились в классических и современных языках и литературе. В 1804 году он был назначен членом петербургского цензурного комитета и, таким образом, начал пятилетнее пребывание в должности цензора. В этом качестве Яценкову нравилось придерживаться характерного для него принципа невмешательства, принимая ряд спорных либеральных решений, которые впоследствии были отменены его коллегами. «Дух журналов» представлял собой дайджест лучших недавних публикаций на политические, социальные и экономические темы в широком спектре европейских периодических изданий, которые стали доступны для российских читателей. К ним относились Journal des Débats, Mercure de France, Hamburgisches politisches Journal и The Edinburgh Review. В нем также воспроизводились статуты и конституции других стран, в том числе Конституция Североамериканских Соединенных Штатов, а также основные выступления российских государственных деятелей, в том числе «конституционная» речь Александра I 1818 года и обсуждавшаяся в десятой главе речь на тему освобождения крепостных малороссийского генерал-губернатора князя Н. Г. Репнина, произнесенная перед дворянскими собраниями Полтавы и Чернигова того же года. Благодаря своей редакционной направленности журнал заслужил репутацию первого в России общественно-политического периодического издания.

Поэтому неудивительно, что на протяжении шести лет «Дух журналов» постоянно враждовал с цензором, что позволило редактору Яценкову продемонстрировать необычную способность сочетать одновременно конфликтующие роли браконьера и егеря. Не осталось незамеченным даже объявление о начале выхода журнала. Оно спровоцировало письмо министра полиции С. К. Вязмитинова министру просвещения А. К. Разумовскому от 23 ноября 1814 года, в котором выражалось беспокойство по поводу заявленных в объявлении намерений журнала публиковать статьи о внутреннем состоянии России, включая «ее большие способности и преимущества, а также некоторые недостатки и злоупотребления». По мнению Вязмитинова, любое подобное намерение было «совершенно неприличным», учитывая, что вопросы такого рода «относятся до попечения самого правительства и отнюдь не могут подлежать суждению частных лиц публично». Он настоятельно призвал Разумовского провести расследование и предупредить цензоров о появлении первого номера этой потенциально подрывной публикации. Разумовский должным образом написал куратору Санкт-Петербургского образовательного округа С. С. Уварову, который приходился ему зятем, приказав при необходимости запретить издание, выговорить цензуре, проявившей недостаточную бдительность, и призвать цензурный комитет внимательно изучить будущие выпуски «Духа журналов».

Спустя всего несколько месяцев, 29 апреля 1815 года, возмущенный Вязмитинов пожаловался Разумовскому на очередной номер «Духа журналов». Любопытно, что вызвавшая нарекания статья была явно безобидной историей попыток Екатерины Великой снизить цены на товары первой необходимости. Тем не менее министр полиции счел статью потенциально подрывной, поскольку она была полна суждений, которые были не только совершенно глупыми и бессмысленными, но также недопустимыми, дерзкими и могли оказать пагубное влияние на общественное мнение. Разумовский ответил уверением, что цензурный комитет получил строгий выговор за разрешение на публикацию статьи, а также указание проявлять бдительность в будущем.

В следующем июле Разумовский был снова вынужден написать Уварову о «Духе журналов», потому что теперь в нем было опубликовано эссе Иеремии Бентама, скрыто критикующее экономическую политику российского правительства. Разумовский утверждал, что тот факт, что статьи Бентама ранее печатались и продавались в России, не является оправданием. Скорее российские журналисты должны были избегать публикации взглядов, потенциально критикующих политику правительства, «не говоря уже о том, чтобы представлять их как неопровержимую правду». Он предупредил, что отныне цензоры, продолжающие давать зеленый свет «неправильным» публикациям, будут уволены без надлежащего судебного разбирательства.

Преемник Разумовского А. Н. Голицын тоже пожаловался Уварову на «Дух журналов». В письме от 6 сентября 1816 года Голицын выразил сожаление по поводу появления «многих политических статей не в духе нашего правительства». Он особенно возражал против публикации «Письма из Америки», серии статей, которые выходили в течение года, в которых новости из Америки представлялись в весьма позитивном свете. По мнению Голицына, они содержали «крайне недостойные замечания о правительстве по сравнению с другими». Он призвал Уварова проследить за тем, чтобы журнал сменил тон, если хочет избежать закрытия. Далее Голицын назвал по имени одного последовательно некомпетентного цензора, очевидно не подозревая об имевшем место конфликте интересов, поскольку это был не кто иной, как сам Яценков! Его «нужно было избегать любой ценой», а одному надежному цензору, Тиковскому, должна была быть вверена исключительная задача по наблюдению за журналом.

Несмотря на доверие Голицына к Тиковскому, последовали дальнейшие «непристойности». Одна из статей 48‐го номера журнала жаловалась на трудности отправки писем в столице из единственного центрального почтового отделения, у которого были ограниченные часы работы. За этим последовало предложение оборудовать все полицейские посты почтовыми ящиками, высказанное в третьем номере за 1817 год. Редактор добавил необоснованный комментарий о том, что эта схема, помимо дороговизны в реализации, может вызвать «подозрение, что письменная переписка между частными лицами подлежит полицейскому надзору». Не помогло и то, что эта тема была развита в контексте неблагоприятного сравнения почтовой системы Санкт-Петербурга с почтовой системой Лондона в одной из серии статей под рубрикой «Последние путешествия».

К сожалению для Яценкова, возможности Голицына осуществлять надзор не имели себе равных. 28 января 1817 года он написал Уварову еще раз, предупредив его, что любое дальнейшее посягательство журнала на сугубо государственные дела приведет к его немедленному закрытию. Как мы видели в предыдущей главе, продолжающаяся публикация статей, ставящих под сомнение политику правительства, особенно в отношении крепостной реформы, приведет к тому, что к концу 1820 года угроза Голицына реализуется и «Дух журналов» выпустит свой последний номер 13 декабря. В данных обстоятельствах удивительным было то, что журнал издавался так долго.

Возражения со стороны государственных чиновников на редакционные решения «Духа журналов» подтверждают использование властями цензуры для запрета обсуждения общественных вопросов, таких как политика правящей элиты, включая налогообложение и другие экономические меры. С 1817 года также была запрещена публикация отрывков из судебных заседаний, а с 1824 года, который ЛеДонн называет «годом великих репрессий», в индекс цензоров была добавлена судебная статистика по убийствам и самоубийствам. В том же году правительственным чиновникам было запрещено публиковать что-либо, касающееся работы их ведомства, и никакой информации о катастрофическом наводнении в Санкт-Петербурге в ноябре 1824 года не публиковалось в течение года после этого события. В соответствии с этим ужесточением цензуры в 1825 году Аракчеев успешно обратился к царю с просьбой запретить любые печатные упоминания о военных поселениях. Все это сводилось к созданию в российском обществе, по удачной формулировке ЛеДонна, «структуры управления, неспособной противостоять произволу власти»[825].

Официальный взгляд на растущую потребность в цензуре содержится в записке министра полиции А. Д. Балашова от 25 января 1816 года[826]. Он утверждал, что эта важная система контроля была разработана в ответ на увеличение количества произведений, импортируемых из‐за границы, которые «могут иметь вредное влияние на мнение народное». Министерство было особенно заинтересовано в изучении книг исторического, политического и даже художественного (романического) характера. Записка завершается рядом вопросов о параметрах цензуры, осуществляемой министерством, которые дают некоторое представление о неуверенности самого Балашова относительно того, какая степень открытости может считаться приемлемой. Это понятно, поскольку цензура в России всегда менялась по своей строгости в зависимости от политических требований времени.

В записке Балашова 1816 года были подняты следующие спорные вопросы: до какой эпохи российской истории допустимо отрицательное упоминание ее правителей, ее министров и других выдающихся личностей? Тот же вопрос относится и к «историческим событиям» в целом. Что касается недавней истории, следует ли запрещать ложные или искаженные описания крупных сражений, например при Аустерлице и Эйлау? Следует ли разрешить общие оскорбления в адрес всех русских, особенно во французских публикациях, где их по-разному называют «жестокими варварами», «рабами», «пьяницами» и так далее? Очевидно, опасения по поводу «фейковых новостей» имеют давнюю историю. Одним из последних пунктов в списке вопросов был следующий: «Позволять ли сочинения о необходимости уничтожения рабства, коль скоро оныя не могут иметь сильного влияния на расположение умов?»

Тот факт, что министр запросил конкретное руководство, указывает на то, что вопрос о реформе крепостных, безусловно, был предметом публичных дебатов к началу 1816 года, и не только в зарождающихся тайных обществах декабристов. Вигель вспоминал, что в годы, непосредственно последовавшие за поражением Наполеона, и особенно после оккупации Парижа, «[в]се говорили смело, даже нескромно, всякий что хотел: время самое удобное для распространения вольнодумства». Но он отметил, что меры, принятые с 1820 года, отражали гораздо более строгую позицию правительства в ответ на «явно дерзкие поступки»[827].

Цензура, общественный контроль и принуждение к подчинению на этом этапе российской истории связаны прежде всего с именем А. А. Аракчеева. В своих мемуарах Л. Н. Энгельгардт вспоминал, что ощутимое изменение к худшему произошло после возвращения Александра I в декабре 1820 года с Конгресса в Троппау, созванного в октябре того же года, чтобы утвердить право Священного союза вмешаться в поддержку правителя любого государства, которому угрожает «незаконная» смена правительства. С этого момента «строго надзирали за авторами и журналами, чтобы ничего не писали о конституциях и касающегося до правительства». Энгельгардт связывал этот сдвиг прежде всего с графом Аракчеевым, который теперь «взял сильную власть» и чей «суровый и жестокий нрав обратил к себе ненависть всех русских». Среди них были и несчастные крестьяне-призывники военных поселений, которые, как отмечал Энгельгардт, в 1817 году были созданы в Новгородской, Белорусской, Воронежской и Харьковской губерниях, «по поводу чего происходили беспокойства, а особенно за бритие бород, но строгими мерами все приведено в порядок»[828].

Другой современник, А. К. Гриббе, охарактеризовал аракчеевские годы как «время железное, мрачное, по своей жестокости», когда «чуть ли не вся Россия стоном стонала под ударами». Для Гриббе именно беспричинное и произвольное насилие было худшей чертой аракчеевщины, «темных дней Аракчеева»: «Били в войсках, в школах, в городах и деревнях, на торговых площадях и в конюшнях, били и в семьях, считая битье какою-то необходимою наукою — учением»[829].

По мнению Н. И. Тургенева, паранойя правительства в его стремлении к безопасности и социальному контролю иногда достигала гротескных размеров. Он приводит в пример странный случай слепого англичанина, который, решив совершить кругосветное путешествие и опубликовать его описание, посетил Санкт-Петербург, путешествовал по России и добрался до Сибири. Там его приняли за шпиона, и из Санкт-Петербурга оперативно был получен приказ сопроводить незадачливого путешественника до границы. Инцидент со слепым английским шпионом, по мнению Тургенева, свидетельствовал о том, что «в то время не было никого, вплоть до благочестивых протестантских миссионеров <…> кто бы не казался подозрительным нашему правительству: оно изгоняло даже желавших вести святую пропаганду в отдаленнейших областях империи, видя в них проводников европейского либерализма». Тургенев совершенно ясно понимал последствия такого всеобъемлющего контроля: «Это было виной политического порядка, делавшего тайные общества необходимыми»[830].

Судьба феноменально успешной «Истории государства Российского» Карамзина является еще одним примером усиления контроля. В 1816 году генерал А. А. Закревский прекратил ее печатание в военной типографии на том основании, что она не прошла цензуру, несмотря на личное одобрение царя. Фактически, Александр I объявил себя единственным цензором Карамзина и без дальнейшего вмешательства выделил средства на публикацию его истории[831]. Современники Карамзина находили некоторые отрывки из работы официального историографа освежающе откровенными. В. И. Штейнгейль с удовлетворением отметил, что в 10‐м томе бестселлера правление Ивана Грозного описывается со «всеми ужасами неограниченного самовластия» и что теперь «одного из великих царей можно открыто именовать тираном»[832].

Мы также находим комментарий по поводу честного взгляда Карамзина на Ивана IV в протоколе публичного собрания Императорской Российской академии 8 января 1820 года. Он прилагается к письму И. И. Дмитриева от 26 января к П. А. Вяземскому и предполагает, что Карамзину нечего было бояться цензора. Судя по протоколу, зрители имели «неизъяснимое удовольствие слышать многие места из IX тома „Истории государства Российского“, читанные самим автором». Его рассказ о постепенном изменении характера Ивана Грозного, его жестокости и притеснениях был встречен «глубоким молчанием в зале, умилением и даже слезами». Однако настроение быстро изменилось, когда Карамзину под бурные аплодисменты вручили золотую медаль, что стало «случаем первым в своем роде, днем незабвенным в летописях Академии»[833].

Еще один пример повышенной бдительности относится к 1824 году, когда по иронии судьбы жертвой ее стал сам М. Л. Магницкий, этот бич Казанского университета. В конце 1823 года он анонимно отправил в цензурную комиссию рукопись, озаглавленную «Нечто о конституциях», что фактически было завуалированной атакой на ее членов. Однако этого названия было достаточно, чтобы удержать председателя комиссии и покровителя самого Магницкого А. Н. Голицына от дальнейшего чтения. Публикация была должным образом запрещена на том основании, что комиссия «не находит ни нужным, ни полезным в государстве с самодержавным образом правления рассуждать о конституциях»[834]. Это было поразительно двусмысленно со стороны Голицына, поскольку, будучи одним из самых близких соратников царя, он, должно быть, знал, что Александр I все еще проявляет к конституциям активный интерес, как мы видели в восьмой главе. Цензорская деятельность самого Магницкого обрела гротескный характер, когда в качестве губернатора Симбирска он организовал на городской площади акции сожжения книг. Здесь произведения Вольтера и других философов XVIII века, которые губернатор когда-то сам читал и которыми восхищался, были по его инициативе преданы огню местными дворянами, членами Симбирского библейского общества, создание которого было еще одной инициативой Магницкого-губернатора[835].

В архивах тайной полиции хранятся уголовные дела тех дворян, которые в это время попали в немилость к властям и в большинстве случаев столкнулись с более серьезными последствиями, чем слепой англичанин в странном деле, приведенном Тургеневым. Некоторые примеры дадут представление о диапазоне действий, которые были признаны преступными. В их число входит относительно тривиальный случай полковника Граббе, который в начале 1822 года был обвинен в неподчинении и в том, что, на основании достоверных отчетов, «[з]анимался непозволительными сообщениями и связями с шайкою людей, коих побуждении весьма подозрительны». Ему было приказано выехать в Ярославль и оставаться там. Другой случай — двухлетнее расследование по обвинению в оскорбительных высказываниях в адрес царя помещика Л. М. Шмарова. О несчастном Шмарове сообщил учитель Рязанской церковной школы Васильев 30 мая 1816 года. Дело было закрыто, однако без видимых результатов, 26 апреля 1818 года. В мае 1816 года было заведено дело лейтенанта Нащокина Егерского полка лейб-гвардии, сосланного в Тульскую губернию за неуказанные «неприличные поступки». В этом случае, еще до того, как началось какое-либо расследование, царь приказал уволить опального дворянина из полка и отправить в «деревню его, с тем чтоб он никуда не смел из оной выезжать». В одном печальном случае, произошедшем в июле 1818 года, отец пытается использовать социальный контроль со стороны государства, чтобы наказать собственного сына за его «развратное поведение». Губернский секретарь Николай Небольсин, говорится в отчете, несмотря на «все отеческие об нем попечения и кроткие увещания, слепо и бесстыдно предается всякого рода разврату, нетерпимому ни в семействе ни в обществе». На этом основании отец спрашивал, можно ли посадить его сына в крепость на шесть месяцев. Результат этой отчаянной петиции неизвестен[836].

Среди наиболее серьезных — дело статского советника В. Н. Каразина, чье преступление, по всей видимости, заключалось в призыве к развитию и расширению законных прав собственности в соответствии «со всеобщими началами монархического правления» и в интересах «истинного благосостояния народа». Вдобавок Каразин неосмотрительно заявил о своем интересе к «поборникам так называемых прав человека в Англии», среди «наиболее восприимчивых» он цитировал «замечательного» Джона Локка, отца либерализма эпохи Просвещения и автора «Трактата о правлении» 1690 года, который Каразин прочитал во французском переводе[837].

Несмотря на близость к Александру I в начале его правления, когда Каразин сыграл важную роль в реформе образования, а также в создании университета в Харькове, их отношения никогда не были простыми. Каразин был слишком открыт в выражении взглядов на самые разные вопросы, в том числе и на освобождение крепостных, что оказалось слишком радикальным для Александра I. Фактически, как мы видели в главе 10, взгляд Каразина на отношения помещика и крепостного был традиционно патриархальным. Он также был открытым противником конституций, утверждая, что «всякое понятие о репрезентации, восходящей от народа, совершенно противно духу религии, которая громко гласит — „несть власть, аще не от Бога“»[838].

Несмотря на все это, однако, Каразин был помещен под наблюдение полиции, а затем посажен в тюрьму за его предполагаемую роль в восстании Семеновского полка в марте 1820 года (подстрекательная листовка была найдена в казармах Преображенского полка и каким-то образом приписана Каразину). В ноябре за эту последнюю демонстрацию откровенности он был арестован и отправлен в мрачную крепость Шлиссельбург в 35 километрах к востоку от города на Ладожском озере. Освободившись через шесть месяцев, Каразин был сослан в свои имения в Слободско-Украинской губернии, где ему было приказано оставаться на неопределенный срок. Только в ноябре 1826 года Николай I разрешил ему покинуть поместье, через пять месяцев после допроса Следственным комитетом по делу декабристов, к которому сам Каразин не мог иметь никакого отношения[839].

Особенно горько, даже иронично в судьбе Каразина то, что незадолго до ареста он провозгласил на страницах «Сына Отечества» Греча свою уверенность в долгожданном появлении свободно выражаемого общественного мнения и считал, что царь будет способствовать этому. Его статья представляет собой отчет о ежегодном собрании Российской академии, и в ней делается следующий вывод: «Сей необыкновенный день надолго останется у меня в памяти. Он утверждает меня в том, что общественное мнение созидается у нас в Росии, и что мраки веков прошедших не могут уже быть возвращены. Хвала тебе, Великий Государь! пред лицем коего совершаются такие чтения, которого одобрение толико согласно с одобрением общественным!»[840]

Арест и исчезновение Каразина из Санкт-Петербурга вызвали интересный комментарий в переписке того времени между П. А. Вяземским и А. И. Тургеневым. В письме от 1 декабря 1820 года последний сообщил, что Каразин был арестован и увезен в неизвестном направлении («Ништо ему. Говорят, за какое-то письмо к государю»), подразумевая при этом, что Каразин это заслуживал. В своем ответе из Варшавы от 7 декабря Вяземский категорически возражал против заявления своего друга и, не колеблясь, охарактеризовал обращение с Каразиным как «крутой пример самовластительности». По мнению Вяземского «всякое царствование, в котором можно быть без суда наказанным, есть царствование Павла». Он писал, что если Каразин преступник, то его следует судить и вынести ему соответствующий приговор[841]. Пристыженный упреком Вяземского, Тургенев ответил 21 декабря, объяснив, что он вменяет Каразину только «характер и поведение», но что «как европеец» он был потрясен действиями властей при его аресте. Этот разговор явно был темой продолжительных разговоров в Санкт-Петербурге, поскольку Тургенев говорит о «мучительной теперешней неизвестности о его участи для его семейства». Сообщается, что жена Каразина получает новости от него каждый день, но не знает откуда[842]. Комментируя дело Каразина в 1908 году, Н. К. Кульман размышлял:

Судьба Каразина в царствование императора Александра I является сплошной загадкой: необычайная близость к государю в течение первых двух-трех лет его царствования; затем охлаждение со стороны Александра, отчуждение и даже преследование; в 1820 году арест и шестимесячное заключение в Шлиссельбургской крепости; наконец ссылка в Харьковскую губернию и отдача под надзор полиции, — все это окутано каким-то туманом, который до сих пор не могли рассеять опубликованные документы[843].

Тем не менее Кульман практически отвечает на свой вопрос, когда позже в той же статье он говорит о Каразине, что «факт остается фактом и „неосторожность“ Каразина переходила уже терпимые границы»[844]. Трудность для Каразина и других независимых дворян в их отношениях с царем заключалась в том, что они не понимали полностью, что такое «терпимые границы», пока не переходили их. К тому времени становилось уже слишком поздно.

Опала Каразина поразительно сходна с судьбой другого бывшего фаворита Александра I, Тимофея фон Бока[845]. Фон Бок родился в 1787 году в богатой помещичьей семье балтийских немцев. Он зарекомендовал себя самым отважным солдатом в войне России против Наполеона, а к 1813 году в возрасте 25 лет уже был гусарским полковником, отмеченным многими наградами. В 1815 году он лично познакомился с царем и был назначен одним из его флигель-адъютантов. Согласно одному источнику, царь часто приглашал фон Бока встретиться с ним для беседы и, видимо, впечатленный откровенностью своего адъютанта, просил его поклясться всегда говорить ему правду[846]. В марте 1816 года фон Бок неожиданно ушел в отставку, чтобы сосредоточиться на «внутренних делах», хотя его действительным мотивом, скорее всего, было растущее недовольство политическими и социальными структурами России. Чтобы хоть как-то внести свой вклад в их реформу, он приступил к работе над конституционным манифестом, который должен был представить Ливонскому провинциальному дворянскому собранию, ландтагу. Явный противник государственного контроля, сожалевший об отсутствии законности, фон Бок заявил, что «искоренение этого зла — цель моей жизни»[847].

Однако недолгая дружба фон Бока с Александром I оказалась бесполезной, когда через исполняющего обязанности министра полиции С. К. Вязмитинова он послал царю шестидесятистраничную «записку» от 22 марта 1818 года. В ней с самоубийственной откровенностью фон Бок рассказал императору именно то, что он думает о нем и о его «деспотической форме правления» в целом. Россия задыхается ложью и обманом, «ее может спасти только правда», — грохотал он в сопроводительном письме. Хотя первоначальным намерением фон Бока было зачитать свой манифест лифляндскому ландтагу, возможно, его безрассудное чувство чести к своей клятве всегда говорить правду власти заставило его сделать роковой шаг и сначала послать записку царю. Учитывая содержащуюся в записку безжалостную атаку лично на Александра I, маловероятно, что фон Бок питал реальную надежду на то, что этот шаг будет способствовать плодотворному диалогу с царем о конституционном и социальном обновлении России. Вместо этого решение фон Бока действовать таким образом определило его судьбу.

Как и следовало ожидать, всего через несколько недель Александр I ответил из Крыма гневным письмом генерал-губернатору прибалтийских провинций (Лифляндии и Курляндии) маркизу Ф. О. Паулуччи. Царь заявил, что «непозволительная дерзость» фон Бока доказывает, что он опасно сумасшедший и поэтому должен быть немедленно заключен в тюрьму. Паулуччи послушно повторил вердикт своего хозяина. В письме царю из Риги от 27 мая он отмечал, что в одной из записных книжек фон Бока, озаглавленной «Мечты», «содержится доказательство того, что г-н Бок предлагал разработать проект конституции для всей империи». «Невежественный человек, он предположил как непогрешимый оракул свои принципы, состоящие из противоречивых фраз и тирад, — писал в своем отчете Паулуччи и заключал: «Все это пронизывает сочинения и поведение г-на Бока, что дает повод для суждения, что его разум находится в состоянии полного расстройства»[848].

Фон Бок был незамедлительно арестован и отправлен в Шлиссельбург, где был заключен в хорошо известную своей суровостью тюрьму. Несмотря на то что царь смягчил условия содержания, подарив узнику рояль, в течение следующих пяти лет фон Бок полностью потерял рассудок. Возможно, Александр I понимал, какое утешение могло доставить фортепьяно фон Боку, известному талантливому пианисту. Тем самым царь, который сам был музыкантом, в некоторой степени сглаживал свою подсознательную вину перед другим служителем Эвтерпы[849]. Несмотря на безумие фон Бока, ни один врач не был к нему допущен. Вместо этого был отдан приказ удерживать незадачливого заключенного смирительной рубашкой по мере необходимости. Возможно, это произошло потому, что Александр I хотел сохранить в строжайшей секретности информацию о местонахождении своего пленника, или потому, что он не мог заставить себя простить его за дерзость. В любом случае это был сознательный, преднамеренный, просчитанный акт жестокости, имевший самые трагические последствия для фон Бока.

Тем не менее судьба фон Бока была известна многим в Петербурге, в том числе его близкому другу, поэту В. А. Жуковскому, а также братьям Тургеневым и Вяземскому[850]. 10 мая 1827 года Николай I наконец передал фон Бока на попечение его семьи, за несколько дней до девятой годовщины заключения под стражу. После того как фон Бок подписал обязательство не покидать свое имение Войзек ни по какой причине, ему было разрешено вернуться в свою родную деревню, где он должен был оставаться под надзором местных властей. Фон Бок так и не оправился полностью от психического расстройства и физической болезненности, вызванных этим испытанием. Однако преданная жена фон Бока усердно заботилась о нем до его смерти в 1836 году от самопроизвольного огнестрельного ранения, полученного, когда он перезаряжал свой пистолет во время стрельбы по мишеням.

Жестокая судьба Тимофея фон Бока была личной, семейной трагедией и напоминанием о существовании границ, которые во время правления Александра I русские дворяне могли переходить только на свой страх и риск. Поэтому, вероятно, неудивительно, что его история не была уникальной. Во многом такая же участь постигла Г. Ф. Раевского, арестованного и отправленного в Шлиссельбург в 1822 году в возрасте всего 17 лет. Он был младшим братом «первого декабриста» В. Ф. Раевского, офицера 2‐й армии, также арестованного в 1822 году за «необузданное вольнодумство» и распространение либеральных идей среди своих сослуживцев[851]. Беспокойства Григория за своего брата было достаточно, чтобы подозрения распространились и на него. Помещенный в одиночную камеру, Раевский, как и фон Бок, вскоре потерял рассудок. Он тоже томился в своей камере до тех пор, пока его не освободили одновременно с фон Боком в 1827 году и так же «под присмотр родственников»[852]. В. Ф. Раевский обвинил Аракчеева в гнетущем политическом климате, в котором страдали его брат и многие другие: «Железные кровавые когти Аракчеева сделались уже чувствительны повсюду, — писал он об этом периоде. — Служба стала тяжела и оскорбительна»[853].

Несчастные судьбы Каразина, фон Бока, братьев Раевских и многих других иллюстрируют вопиющую непоследовательность, проявленную Александром I в отношении доморощенных критиков режима в России после поражения Наполеона. Хорошо известно, что царь, напротив, закрывал глаза на многочисленные и подробные отчеты, которые он получил о распространении тайных обществ декабристов и об их либеральной повестке приблизительно с 1818 года, кульминацией которых стали сообщения И. В. Шервуда и А. И. Майбороды в июле и ноябре 1825 года. В этих сообщениях фигурирует ряд царских фаворитов, в том числе его адъютант и начальник штаба 2‐й армии генерал П. Д. Киселев. Они называли нескольких гвардейских офицеров, хорошо известных Александру I лично, но он не предпринял никаких действий. Напротив, на основании аналогичных отчетов другие лица, не связанные с тайными обществами, были немедленно арестованы по приказу царя и скоро отправлены в Петропавловскую крепость или в еще более мрачную крепость в Шлиссельбурге.

Есть много хорошо известных объяснений непоследовательности Александра I. В том числе предположение, что его преследовали воспоминания о попустительстве в отношении убийства своего отца, императора Павла I; что царь не мог заставить себя отдать приказ о массовых арестах тех, кто принадлежал той же социальной среде в различных придворных кругах; или тех, кто был увлечен теми же идеями социальной и политической реформы, которые с самого начала своего правления, или даже ранее, Александр I высказывал сам, как дитя своего времени. Возможно, по какой-то причине царь просто выборочно игнорировал то, что ему говорили, особенно в случае с будущими декабристами. Скорее всего, совокупность всех этих предположений стоит за непостижимой психопатологией «Сфинкса на троне».

В заключение следует отметить, что отдельные случаи, приведенные здесь, ни в коем случае не были исключительными. Вместе они иллюстрируют риски, которым подвергались те, кто решил выражать политические или социальные взгляды, не совпадающие с общепринятыми. Эти примеры также говорят нам о способности Александра I бессердечно относиться к своим подданным. В частности, дело фон Бока остается бесспорно позорным эпизодом, в котором Александр I фигурирует в самом неблагоприятном свете. Это резко контрастирует с широко распространенным взглядом на его доброту и мягкость как человека и правителя, воплощенным, например, в суждении Роберта Пинкертона, современного британского наблюдателя и основателя Московского библейского общества в 1813 году: «Об Александре I истинно можно сказать, что никогда даже виновному он не наносил раны одной рукой, чтобы не возлить в нее масло и вино другой. Он правил русским народом с такой неслыханной кротостию, что находились недостойные, злоупотреблявшие его благорасположением»[854].

Однако жестокое обращение Александра I со многими дворянами свидетельствует о том, что он рассматривал их дерзкие выражения альтернативных точек зрения о будущем политическом и социальном развитии России как потенциально недопустимую угрозу своему исключительному статусу самодержца и царя. Его жесткая реакция на эту предполагаемую угрозу обнаруживает, что Александр I был далеко не «ангел», каковым его стали называть ближайшие родственники после поражения Наполеона и особенно после его неожиданной смерти в ноябре 1825 года.

В этой главе анализируется изменчивый характер «европейского» поколения российского дворянства после 1812 года и рассматривается дворянин, осознающий себя как личность, противостоящая государству. Глава рассматривает контекст растущей оппозиции правительству в некоторых кругах и фокусируется на социальной и политической культуре декабристов. В заключение приводится оценка масштабов поддержки заговорщиков среди более широких кругов дворянства.

Я окончил 1824 г. самым веселым образом: поутру часа с два я занимался службою, потом чтением, а вечером играл в карты; в ноябре месяце началися в так называемом собрании балы, и я давал у себя несколько вечерников, на которых бывало до 50 гостей. Сей род жизни мне понравился тем более, что я нашел в оном совершенную независимость[855].

Эта показательная запись в дневнике А. И. Михайловского-Данилевского подчеркивает самосознание освобожденного человека, который строит свою повседневную жизнь в Санкт-Петербурге к концу царствования Александра I. Его упор на личную автономию и общение с избранными предполагает мир, далекий от условностей, существовавших в военных и придворных кругах, в которых тем не менее вращался Михайловский-Данилевский.

Представители его поколения нашли собственные способы выражения своей индивидуальности и формирования своего мировоззрения в годы аракчеевщины: несмотря на все свои усилия, режим не смог предотвратить формирования общественного мнения. Они делали это как читатели «толстых журналов», члены литературных салонов, философских дискуссионных кружков и особенно тайных обществ и масонских лож, по крайней мере до их закрытия в 1822 году. Феноменальный рост последних, особенно во втором десятилетии XIX века, когда правительство терпимо относилось к ним, во многом приучил российское дворянство к концепции тайных обществ[856]. В свою очередь, различие между литературными салонами и тайными обществами становилось все более размытым. Как заметил Н. И. Тургенев, «даже самые безобидные посиделки впечатлительные люди легко принимают за тайные общества. Так общественное мнение относится даже к чисто литературным кружкам людей, занимающихся исключительно литературой, проводящих время на закрытых собраниях в дружеской непринужденной беседе».

Сам Тургенев находил такие литературные кружки в целом довольно легкомысленными. Он встал на сторону своего друга, генерала М. Ф. Орлова, когда тот заявил членам одной группы, что умные люди не должны тратить свое время на такие мелочи, как литературные споры, когда состояние их страны явно требует их активного участия в продвижении благосостояния общества. Орлов призывал их отказаться от своих детских занятий в пользу более благородных задач[857].

Стремление к самосовершенствованию и повышению уровня образования в то время принимало и другие формы. Например, вошли в моду Ланкастерские школы взаимного обучения, направленные на борьбу с неграмотностью, и многие из них были открыты в армии, в городах и в дворянских поместьях[858]. Точно так же членство в Библейском обществе стало не только модным, но и почти обязательным. Это новое увлечение изучением Писания, более в духе протестантизма, чем православия, было основано А. Н. Голицыным при активной поддержке самого Александра I. Похоже, это дало правительству возможность направить потенциально опасный интерес к социальным инициативам в более безобидную сферу благотворительной и образовательной деятельности[859].

В очерке о русском дворянстве Раев справедливо назвал этот период истории «критическим периодом внутреннего освобождения дворянства от государства, „приватизации“ его членов и начала их отчуждения от истеблишмента». Он напомнил нам, что именно при Александре I в России впервые стало возможным создавать частные ассоциации, занимающиеся литературой, наукой, искусством и в целом культурными предприятиями. Раев принимает точку зрения Юрия Лотмана о том, что общим достоянием поколения декабристов были не столько их различные и несколько туманные идеологии, сколько общий образ жизни: тот, который подчеркивал обязанность человека творить и быть полезным, приверженным служению обществу[860].

Напряжение между поколением декабристов и властью нашло великолепное литературное выражение в пьесе Александра Грибоедова «Горе от ума» 1825 года. Рисуя портрет своего героя, Чацкого, Грибоедов указал на главные камни преткновения: Чацкий восстает против общепринятых форм социального общения и традиционно малодушного подчинения дворянства государству и службе. Пушкин был одним из первых, кто прочитал черновик пьесы в январе 1825 года, что послужило основанием для его знаменитого точного предсказания, что половина ее строк скоро станет русскими пословицами. Из-за проблем с цензурой премьера в Санкт-Петербурге была отложена до 1831 года, через два года после смерти автора и через шесть лет после начала нового правления.

Первые два десятилетия XIX века были отмечены распространением идей просвещения о законности, представительном правительстве и гарантированных правах личности, которые резко контрастировали с самодержавием и крепостным правом в России. Как отмечает Джанет Хартли, к 1825 году «жизнь русской знати, даже беднейшей и провинциальной, претерпела больше изменений, чем жизнь любой другой группы в российском обществе». Эта трансформация коснулась занятий, образования, образа жизни, культурных представлений и даже внешнего вида дворян[861]. Тем не менее к последним годам правления Александра I правительство вызвало недовольство и сопротивление значительной части молодого дворянства, даже тех из них, которые не одобряли тайные общества или их методы. Это были так называемые «декабристы без декабря». Среди них были братья Тургеневы, Вяземский, Грибоедов и, в некотором смысле, сам Пушкин. Они должны были сыграть значительную роль в формировании культурной идентичности образованной дворянской элиты в последующие десятилетия, как мы увидим в последнем разделе этой главы.

Рассказывая о возникновении «частной личности», Е. Н. Марасинова утверждает, что эмансипация дворянской культуры определялась не столько развитием классового самосознания, сколько появлением самостоятельно мыслящей личности. Именно «частное лицо» возглавило формирование общественного мнения и борьбу за свободу от высшего контроля над общественной жизнью. Более того, таких «частных лиц» можно было найти среди родителей поколения декабристов. Например, генерал-майор П. И. Ивашев, симбирский дворянин и отец члена Южного общества В. П. Ивашева, создал у себя дома особую культуру, которая отражала «существование интеллигенции» русского провинциального дворянства к началу XIX века. Ивашев-старший способствовал личному развитию своей жены и детей, особенно их литературному, художественному и музыкальному образованию. Он создал у себя дома литературно-философский салон, который стал площадкой для плодотворного обмена мнениями. Необычным для того времени было то, что обычная авторитарная патриархальная установка была заменена атмосферой, в которой чаяния и мнения других, включая женщин и детей, не только терпели, но и активно поощряли[862].

Наглядным примером возникновения самостоятельно мыслящей личности как продукта эмансипации дворянской культуры при Александре I является С. Г. Волконский (1788–1865). Он был одним из ведущих членов Южного общества и провел тридцать лет в Сибири, пока по амнистии Александра II в 1856 году ему не разрешили вернуться в Европейскую Россию, восстановив в дворянском достоинстве. Родившись в привилегированной элите России, Волконский пользовался всеми преимуществами своего сословия, был назначен адъютантом царя и вращался в придворных кругах. Однако значительное давление со стороны сверстников привело Волконского в состояние романтического патриотического рвения, которое вскоре отдалило его от них. Это легко видно из описания, которое он дает в своих мемуарах 1862 года, о влиянии, которое на него оказал, в частности, М. Ф. Орлов, в квартире которого Волконский тогда поселился. Вот как гласит апология Волконского:

Сожитие с столь замечательным лицом, как Михаил Орлов, круг людей, с которыми имел я ежедневные сношения, оказали сильное влияние на меня, развили во мне чувства гражданина, и я вступил в новую колею убеждений и действий. С этого времени началась для меня новая жизнь. Я вступил в нее с гордым чувством убеждения и долга гражданина, и с твердым намерением исполнить во что бы то ни стало мой долг исключительно из любви к отечеству. Избранный мною путь привел меня в Верховный уголовный суд, в Сибирь, в каторжную работу и к тридцатилетней жизни в ссылке[863].

Его пробуждение к понятию гражданского общества, которое он будет стремиться продвигать, было общей реакцией на «пустопорожнюю жизнь петербургских гостиных и шагистику военной гарнизонной жизни». Вместо этого, по мнению Волконского, его энергия должна быть направлена на такие гражданские действия и участие, которые имели «целью поставить Россию на уровень гражданского быта, введенного в Европе в тех государствах, где начало было не власть деспотов, но права человека и народов». Когда военные действия прекратились, Волконский взял отпуск и наслаждался «отпускным годом», путешествуя по Европе. В Лондоне принимавший Волконского генерал сэр Роберт Вильсон, избранный членом парламента от Саутварка в 1818 году, предоставил ему доступ в палату общин. Один из лидеров оппозиции его величества, Вильсон служил в России во времена войны с Наполеоном и был в Москве во время краткой оккупации города наполеоновскими войсками в 1812 году[864]. Именно в Лондоне «свобода слова и сходок в Англии и парламентские прения производят заметное впечатление на двадцатичетырехлетнего русского генерала»[865].

Более чем через сорок лет Волконский вспоминает эйфорию, которую испытывал он и его товарищи от перспектив того, что они еще могут достичь: «С самого начала вступления моего в это общество, я сделался ревностным деятелем по оному, почел обязанностью не удаляться из России и изменил принятое мною намерение надолго отлучиться за границу (с. 403 Записок). Мое вступление в тайное общество было встречено с радостью другими членами, и с этого момента я стал страстным его членом. Я говорю со всей совестью, что собственными глазами я полностью понял, что вступаю на благородный путь гражданского действия». Помимо приведенных выше извинений, Волконский мало говорит о причинах своего становления декабристом. Но в показательном замечании о своем настроении после провозглашения конституции Польши Волконский сказал, что тогда он начал желать, «чтобы отечество выдвинулось из грязной колеи внутреннего своего быта»[866]. Не менее показателен рассказ о политическом пробуждении своего поколения приводит в своих мемуарах офицер Гвардейского экипажа А. П. Беляев, участвовавший в восстании декабристов. Он вспоминал, что многочисленные тайные общества разрабатывали конституции, от умеренных монархических до радикально-республиканских, «так что в период с 1820 года до смерти Александра I либерализм стал уже достоянием каждого мало-мальски образованного человека». И хотя Беляев, ставший автором устава Общества морской гвардии (1824), в своей ностальгической ретроспективе, без сомнения, склонен к преувеличению, его своеобразные воспоминания довольно ясно передают ощущение преобладающих настроений среди его молодых соратников в начале 1820-х: «Все мы мечтали о республике, все представляли себе это золотое время народных собраний, где царствует пламенная любовь к отечеству, свобода, ничем и никем не ограниченная, кроме закона, полное благосостояние народа». Он и его группа сверстников имели в виду примеры Греции, Рима, Франции и Америки, где публичные площади были наполнены собраниями людей, свободных, благородных и добродетельных республиканцев, «где рисовались перед нашими глазами старый и новый Бруты, поражающие деспотизм»[867].

Еще одно вспоминание о политическом климате того времени можно найти у другого мемуариста, А. И. Кошелева, который описывает антиправительственные настроения, преобладавшие в разговорах в начале 1820‐х годов. «Никогда не забуду одного вечера, проведенного мною, 18-летним юношею, у внучатого моего брата Мих. Мих. Нарышкина; это было в феврале или марте 1825 года». Здесь он наслаждался обществом декабристов К. Ф. Рылеева, Э. П. Оболенского и И. И. Пущина. Рылеев читал свои «патриотические думы», и все говорили о насущной необходимости «d’en finir avec ce gouvernement»[868].

Писатель Д. Н. Свербеев вспоминал, что в юности он, «довольно равнодушный к великим тогдашним идеям свободы, равенства и братства, любил в редких случаях ими похвастаться». Свербеев описывает один такой случай, который едва не стоил ему свободы. Это случилось, когда он был студентом последнего курса Московского университета и был представлен родственником П. А. Кикиным «обскуранту дедушке» адмиралу Шишкову. Шишков попросил Свербеева сказать ему, сколько сословий было в России. «Тут мое раздраженное терпение лопнуло и я громко выговорил: — Два. — Как два? — Да-с, ваше высокопревосходительство, два. — Только? — Только. — Какие же? — Деспоты и рабы». И Шишков, и Кикин были шокированы и немедленно приказали несчастному Свербееву вернуться домой, угрожая отправить его в Петропавловскую крепость.

Зная репутацию царя, Свербеев действительно опасался ареста за свою политическую некорректность: «Александр I, вопреки всем прекрасным качествам своего сердца, не оставлял без преследования ни одной грубой выходки крайнего либерализма и имел привычку отрезвлять иногда довольно долгим заточением или ссылкой тех, которых считал противниками своей верховной власти». При этом Кикин умолял Свербеева не губить себя и не портить репутацию уже скомпрометированного Московского университета. Кикин взялся уладить дело с Шишковым, которого «до крайней степени раздражил и напугал твой дерзкий ответ». «Ты не можешь знать, в какое время мы живем, и какие последствия могли бы выдти из вчерашнего случая, если б слух о нем дошел до государя, или, что еще хуже, до Аракчеева»[869].

Записки Свербеева отражают растущее участие многих представителей его поколения в вопросе политического будущего России в посленаполеоновской Европе. Как позже вспоминал один современник: «Молодые люди уже в 1818 году составили тайные общества в Москве, а потом в Петербурге и в некоторых других губерниях; общества сии отчасти были известны императору, но он их пренебрег, дальнейших изысканий не делал, а искра тлелась»[870].

Настроение радикального реформизма, заключавшееся в этой «искре» и распространившееся в последнее десятилетие правления Александра I, выросло, как аккуратно выразился Теодор Шиман, «из благородного семени», которое «в любых других условиях, кроме преобладающих в России, могло дать благородные плоды»[871]. Однако из‐за атмосферы скрытности, созданной самим царем, благонамеренные и благородные реформаторы превратились в революционеров, которые видели в свержении государства единственное реальное средство улучшения невыносимой ситуации.

В 1816 году именно такая группа возникла вокруг А. Н. Муравьева, его двоюродного брата Н. М. Муравьева и князя С. П. Трубецкого, которым было около 25 лет. Вместе они сформировали самое раннее тайное общество декабристов — «Союз спасения». Среди их первоначальных претензий к Александру I было то, что он, по слухам, предпочитал иностранцев и, как часто говорилось, пренебрегал русскими. Другими видными членами были трое офицеров Семеновского полка: братья С. И. и М. И. Муравьевы-Апостолы и И. Д. Якушкин. Вместе они предложили провести агитацию среди российского дворянства, чтобы подать царю прошение об освобождении крестьян. По словам Шимана, «это показывает, как мало эти молодые люди знали Россию»[872]. Тем не менее возникающие тайные общества были значительной, предположительно скрытой особенностью политического ландшафта последнего десятилетия правления Александра I. Это была первая в России попытка реализовать идею политической партии, противостоящей правительству царского самодержавия. Этот момент побудил одного исследователя признать декабристов «родоначальниками политической культуры новой России»[873].

Серьезное волнение наблюдалось в гвардейских полках, собравшихся в Москве в октябре 1817 года для специального парада, приуроченного к закладке фундамента церкви на Воробьевых горах в честь отступления Наполеона пятью годами ранее. Ажиотаж по этому поводу был вызван многочисленными слухами. Этому способствовало, среди прочего, письмо С. П. Трубецкого из Варшавы, в котором утверждалось, что Александр I планировал присоединить бывшие польские провинции в России — Лифляндию и Малороссию (Украину) — к Царству Польскому. В самой России решения царя предоставить полякам конституцию и освободить крепостных в прибалтийских губерниях были расценены не иначе как оскорбление национальной гордости.

Некоторые пришли к выводу, что царь оказывает предпочтительное покровительство иностранцам: и его действия, и предполагаемые намерения широко рассматривались как предательство отечества, вплоть до того, что ходили даже разговоры о необходимости избавить страну от него. Именно в этой обстановке фразерство стало более экстравагантным, а либеральные высказывания — более нарочитыми, что отражалось также в поэзии, прозе и личной переписке. На более глубоком уровне была лишь небольшая доля решимости и подлинных способностей, которые по-разному показали П. И. Пестель и Н. И. Тургенев, несомненно имевшие смелость отстаивать свои очень разные убеждения. Однако угрозы в адрес Александра I, высказанные в 1825 году А. З. Муравьевым, не следует воспринимать всерьез, поскольку он, как и большинство других членов тайных организаций, был совершенно не способен на какие-либо решительные прямые действия. Так, безусловно, полагал в тот момент П. А. Вяземский, писавший, что предполагаемые планы убийства царя представляют собой не что иное, как бредовые разглагольствования. По его мнению, не было ни одного заговорщика, который на самом деле осмелился бы совершить преступление[874]. Однако оценке Вяземского противоречит убийство Каховским Милорадовича во время восстания на Сенатской площади, за которое он был повешен вместе с четырьмя главарями заговора.

Ярким свидетелем столь экстравагантного фразерства был генерал П. Д. Киселев (1788–1872), семь лет возглавлявший штаб 2‐й армии. В своей украинской штаб-квартире вдали от Петербурга в Тульчине, гарнизонном городке в 247 километрах к юго-западу от Киева, Киселев находился в неосмотрительно дружеских отношениях с несколькими своими более молодыми офицерами. В их число входили такие члены Южного общества декабристов, как П. И. Пестель, А. П. Юшневский и И. Г. Бурцев, «цветок офицерского корпуса 2‐й армии»[875]. Примечательно, что всего тридцать шесть офицеров из 2‐й армии под командованием Киселева были названы членами тайных обществ декабристов в списке (или «Алфавите декабристов»), составленном секретарем Следственного комитета А. Д. Боровковым[876].

Киселев спас от ареста некоторых членов Южного общества, позволив уничтожить список участников заговора, найденный среди бумаг «первого декабриста» В. Ф. Раевского после его ареста в феврале 1822 года. Однако показателем его двойственности является то, что Киселев также предпринял шаги по удалению со службы офицеров, причастных к этому делу[877]. Это говорит о том, что, хотя Киселев и не придавал серьезного значения необузданным разговорам среди своих офицеров, он тем не менее тщательно оберегал себя от возможных обвинений. В то время политические дискуссии среди ветеранов Отечественной войны 1812 года и Заграничного похода русской армии 1813–1814 годов не воспринимались столь серьезно, как после 14 декабря 1825 года. Дилемма Киселева заключалась в разделении лояльности между власть имущими и теми, кто замышлял против них. Киселев происходил из культурной семьи среднепоместного дворянства, чей родительский дом посещали как консервативные, так и либеральные дворяне, такие как Н. М. Карамзин, П. А. Вяземский и А. И. Тургенев. Однако Киселев не был тем радикалом, каким его могли себе представить декабристы, когда они включили его в состав будущего временного революционного правительства. Фактически Киселев оставался приверженцем просвещенного абсолютизма, постепенного изменения, учитывающего интересы знати.

Все это объясняет его нежелание преследовать своих офицеров, несмотря на все усилия тайной полиции, 2‐й армии (которую, как ни парадоксально, сам Киселев создал!) по инкриминированию им преступлений и обеспечению их ареста. Киселев, как и сам Александр I, инстинктивно отшатнулся от более резких высказываний о возможном политическом будущем России. Тем не менее он по-прежнему был заинтригован подобными дискуссиями, почти не предпринимая никаких действий, кроме наблюдения за ним. В конце концов Киселеву удалось убедить Николая I в том, что он никогда не был членом Южного общества декабристов, и, хоть он и избежал опалы, его назначили на другой пост. Позже, во время турецкой войны 1828–1829 годов, Киселев был снова назначен на командную должность и за свою долгую и выдающуюся карьеру прослужил трем императорам. В свете этого конкретного примера, а также многих других, относящихся к «невидимым» декабристам, трудно опровергнуть точку зрения одного российского исследователя: «Никогда уже потом не будет настолько массовых неформальных связей будущих жертв, палачей, пособников и зрителей»[878].

Декабристы-заговорщики, описанные либеральным московским историком П. Н. Милюковым как «критически мыслящее меньшинство», представляли лишь крошечную часть русского дворянства в эпоху Александра I. Согласно недавним оценкам, повстанцы на Сенатской площади происходили не более чем из тридцати дворянских семей России[879]. Тем не менее им удалось организовать государственный переворот под видом военного мятежа. В этом смысле их попытка вышла далеко за рамки дворцовых переворотов XVIII века, в которых обычно гвардейские полки брали на себя роль преторианской гвардии, чтобы ускорить смену правителя, как это произошло незадолго до восстания, в марте 1801 года[880]. К 1825 году лидеры заговора были полны решимости воспользоваться привилегированным положением дворянства и непредвиденным династическим кризисом, чтобы потребовать силой оружия конституцию и политические права, включая законное право участвовать в управлении государством в качестве правящего класса. Как правильно предположил Георгий Вернадский, «[п]сихология декабристов была психологией офицеров победоносной армии, после победы чувствующих свое право и обязанность на участие во власти и поддержку этой власти»[881]. Возникают два непосредственных вопроса: от имени кого, по мнению организаторов государственного переворота, они действовали? И насколько велика была поддержка декабристов?

По крайней мере, один ответ на второй вопрос был предложен современным консервативным журналистом Н. И. Гречем в его привычной едкой манере: «Офицеры делились на две неравные половины. Первые, либералы, состояли из образованных аристократов; это было меньшинство; последние, большинство, были служаки, люди простые и прямые, исполнявшие свою обязанность без всяких требований». Однако Греч уделяет больше внимания тому, что он определяет как «группу меньшинства», описывая ее так:

Аристократо-либеральные занимались тогдашними делами и кознями Европы, особенно политическими, читали новые книги, толковали о конституциях, мечтали о благе народа и в то же время смотрели с гордостью и презрением на плебейских своих товарищей; в числе последних было немало репетиловых, фанфаронов, которые, не имея ни твердого ума, ни основательного образования, повторяли фразы людей с высшими взглядами и восхищались надеждою, что со временем Пестель или Сергей Муравьев[-Апостол] отдаст им справедливость и введет их в свой круг[882].

В сравнении с карикатурой Греча, более полная картина представлена российским историком П. В. Ильиным в важной статье 2004 года. В ней подчеркивается ведущая роль либерального дворянства в истории реформ в России во время правления Александра I[883]. Применяя исторически сложившееся название «декабристы» в отношении наиболее значимых представителей этого движения, как и многие постсоветские историки, Ильин ставит под сомнение точное значение этого термина. Другое недавнее обсуждение терминологии обнаруживает, что до сих пор нет единого мнения о том, кого именно следует отнести к категории «декабристов». Идут споры и о происхождении самого термина, первое использование которого многие исследователи приписывают Александру Герцену в 1842 году[884].

Такая неуверенность перекликается с тем, что чувствовали сами декабристы. И. Д. Якушкин упорно отказывался от наименования «декабрист», хотя был приговорен «по первому разряду» к пожизненным каторжным работам за участие в заговоре с самого начала в качестве участника и основателя «Союза спасения». Он настаивал на том, чтобы так называли исключительно тех, кто действительно участвовал в восстании. М. А. Бестужев, который был на Сенатской площади 14 декабря, обозначил свое согласие с узким определением Якушкина в 1869 году, говоря, что к тому времени в живых оставались только два других подлинных декабриста: А. П. Беляев и А. Е. Розен. Очевидная сложность узкого определения Якушкина состоит в том, что он исключает очень много выдающихся фигур, в частности П. И. Пестеля, лидера Южного общества, который был арестован за день до восстания, но впоследствии казнен за свою ключевую роль в заговоре.

Ильин особенно настороженно относится к общепринятому использованию термина «движение декабристов», что видно из того, что он помещает его в кавычки всякий раз, когда использует. В основе этой терминологической проблемы лежит вопрос об определении понятия «декабрист», от которого, в свою очередь, зависит точное количество тех, кого можно идентифицировать как декабристов, будь то «видимых» или «невидимых», и, следовательно, масштабы поддержки реформирования России в конце царствования Александра I. Вопрос не новый. Он был поднят почти сорок лет назад настоящим автором в биографии К. Ф. Рылеева 1984 года, когда в историографии декабристов доминировало то, что Ильин и другие российские историки-ревизионисты теперь обычно отвергают как «искажения» их советских предшественников. Релевантный и, на мой взгляд, все еще справедливый отрывок гласит следующее:

Действительно, в некотором смысле термин «движение» излишне формален в применении к декабризму. Хотя все участники тайных обществ, несмотря на их пестрый и неоднородный состав, были представителями привилегированного класса, можно говорить об определенном феномене в умонастроении, овладевшем многими прогрессивными, талантливыми и одаренными богатым воображением личностями той эпохи[885].

Ильин подвергает сомнению некритическое допущение, характеризовавшее поколения российских и советских историков о том, что «Алфавит» членов тайных обществ декабристов, составленный в 1827 году А. Д. Боровковым, был исчерпывающим и, следовательно, окончательным. Он утверждает, что, напротив, боровковский список причастных к тайным обществам и восстаниям на самом деле неполный и неточный и поэтому неоправданно рассматривать его как наиболее авторитетный источник информации о степени членства декабристов. Более того, с методологической точки зрения было бы необоснованно ограничивать членство в тайных обществах декабристов только теми, кто назван в окончательном приговоре суда: поиск, несомненно, должен вестись значительно шире за счет обращения ко множеству других источников, включая мемуары (75–79). Ильин самостоятельно идентифицирует еще тридцать четыре «неизвестных» декабриста по ассоциации, не перечисленных Боровковым, и предполагает, что вполне могут быть и другие, в том числе еще двадцать восемь человек, вовлеченных в большей или меньшей степени в декабристские организации (81).

Интересно, что сами арестованные декабристы на допросах почти не называли сочувствующих или попутчиков. Однако нет никаких сомнений в том, что был ряд людей с хорошими связями, высокопоставленных лиц, которых можно было бы к таковым причислить[886]. Планы декабристов по созданию нового правительства предусматривали возможное включение в него Киселева, Мордвинова и Сперанского. По словам В. И. Штейнгейля, Сперанский был осведомлен о намерениях заговорщиков одним из них, его личным помощником Г. С. Батеньковым. 27 ноября 1825 года, в день присяги Константину на верность, Батеньков умолял Сперанского помочь им спасти Россию от еще одной сотни лет рабства. Но Сперанский возразил, что ничего подобного сделать не в состоянии[887]. Все это привело Ильина к выводу, что необходимо вновь тщательно проанализировать источники, чтобы реконструировать историю взаимодействия правительства с российским обществом в первой четверти XIX века, историю оппозиции дворянства в 1810–1820‐х годах, зарождение либеральной идеи и активизацию реформаторской политической традиции в России (83). Четыре пробела, выявленные здесь Ильиным в 2004 году, были заполнены пятью годами позже знаковой публикацией, Т. В. Андреевой, часто цитируемой в настоящем исследовании. Насчитывающая девятьсот страниц, эта чрезвычайно подробная и обширная работа посвящена тайным обществам первой трети XIX века и их взаимодействию с государственной политикой и общественным мнением[888].

Ильин еще более расширил тему количественной оценки декабристов в своей не менее обширной и подробной монографии 2004 года. Это наиболее полный подсчет числа декабристов с указанием имен лиц, участвовавших в шестнадцати тайных обществах и в военных восстаниях на Сенатской площади и на юге империи в декабре 1825 года и январе 1826 года или связанных с ними[889]. Особенно полезны два приложения к книге. В первом из них (582–589) перечислено 470 имен в семи категориях. В их состав входят 141 человек, осужденный Верховным уголовным судом или военным трибуналом, 99 освобожденных без наказания, 43 оправданных и 26 умерших до того, как Следственный комитет завершил свою работу в июне 1826 года. Многие из индивидов, фигурирующих в списке Ильина, не были включены в «Алфавит» Боровкова 1827 года, поскольку в этом основополагающем документе учитывались только те, кого судил Следственный комитет и приговорил Верховный уголовный суд в июле 1826 года.

В своей автобиографии Боровков указывает в общей сложности 189 дел, рассмотренных Следственным комитетом. Из них 121 было передано в Верховный суд; 57 приговорены к «исправительным наказаниям» до четырех лет лишения свободы с последующим переводом из гвардейских полков в армию или из армии в отдаленный гарнизон; и 11 были освобождены. Эта цифра не включает «очень большое количество» тех, кто был освобожден во время расследования комитетом либо самим царем, и тех повстанцев, которые не были членами какого-либо тайного общества и которых судили военные трибуналы[890]. Ильин подсчитал, что не менее 204 арестованных были так или иначе реабилитированы в ходе следствия (574). Далее он заключает, что «довольно значительной группе участников „движения декабристов“» удалось вообще избежать ареста и наказания (579).

Во втором приложении (602–643) перечислены члены шестнадцати тайных обществ декабристов, в общей сложности 716 имен, многие из которых фигурируют более чем в одном списке. В их число входят самая ранняя организация, «Орден русских рыцарей» 1814 года, насчитывавшая всего 12 членов, и самая большая, «Союз благоденствия» (с января 1818 по январь 1821 года), с 193 членами. В марте 1821 года «Союз благоденствия» разделился на Южное общество (131 член) и Северное общество (110 членов). Последней тайной организацией, созданной в начале 1825 года, был «Практический союз» (или Общество), насчитывавший 11 участников.

Исследования Ильина показывают, что истинное количество сторонников программы декабристов, реальное число тех, кто сознательно участвовал в ней или кто в той или иной мере и до некоторой степени ей симпатизировал, значительно выходит за узкие рамки «Алфавита» Боровкова. Красноречивый пример приводит в своих мемуарах Д. И. Завалишин, который утверждает, что в Москве даже архиепископ Филарет знал о существовании «либеральной партии» и был осведомлен о ее целях, которым он сочувствовал. Знали о ней «даже люди гораздо менее его любознательные и проницательные». Завалишин добавляет, что в московском кружке генерал-губернатора Д. В. Голицына, «окруженного членами тайного общества, даже открыто рассуждали обо всем этом»[891].

После неудавшихся восстаний, осуждения и вынесения приговоров тем, кто был признан виновным в участии в них, правительство Николая I, по понятным причинам, стремилось преуменьшить истинные масштабы «феномена декабристов». Столь же понятно, что, будучи лояльным государственным служащим, Боровков твердо придерживался своей задачи, избегая любого риска попытаться самостоятельно составить исчерпывающий перечень сочувствовавших декабристам в более широком сообществе либерального дворянства. Во всяком случае, без сомнения, было сочтено политически целесообразным игнорировать заявление А. А. Бестужева (Марлинского) Следственному комитету о вероятной степени симпатии российской знати к идеям декабристов: «Едва ли не треть русского дворянства мыслила подобно нам, хоть была нас осторожнее»[892]. Бестужев здесь также дал ответ на вопрос, который задал Пушкин в разговоре с великим князем Михаилом Павловичем: «Кто был на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько же их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а, кажется, много»[893].

Комментируя состав Южного общества, Завалишин утверждал, что оно было «чрезвычайно сильно» во 2‐й армии, где даже начальник штаба Киселев проявил свою двойственность, обсуждая республиканский конституционный проект Пестеля «Русская правда». Учитывая его хорошо известную склонность к преувеличениям, отметим утверждение Завалишина, что вся артиллерийская часть 3‐го пехотного корпуса состояла из членов Общества соединенных славян, группы, входящей в Южное общество, и что «в некоторых кавалерийских полках, как например в Ахтырском гусарском, все офицеры поголовно были членами Южного общества». Однако, несмотря на всю эту «огромную силу», — с раздражением заключил Завалишин, — она в конечном итоге ни к чему не привела, по той же причине, что и на севере, — «по политической неспособности главного распорядителя». В этой связи Завалишин особенно резко критикует Пестеля[894].

Ранний советский исследователь Пестеля С. Н. Чернов обнаружил, что Киселев, разделяя многие идеи декабристов, мало верил в их безусловный успех. Поэтому он решил не рисковать своей карьерой, более тесно сотрудничая с их тайным обществом[895]. В этом отношении Киселев был не одинок. Генерал А. П. Ермолов, командующий на Кавказе с 1816 по 1827 год, причислял к своим ближайшим друзьям драматурга А. С. Грибоедова, у которого, в свою очередь, было много друзей-декабристов и который, как настаивала М. В. Нечкина, возможно, сам был членом их тайных обществ. Грибоедов был одним из задержанных для допроса в связи с восстанием, и, когда фельдъегерь достиг Кавказа с ордером на его арест, Ермолов дал своему другу возможность уничтожить потенциально компрометирующие документы. Генерал, очевидно, знал о существовании тайных обществ и предупредил по крайней мере двух из их членов, П. Х. Граббе и М. А. Фонвизина, что Александр I также знал о них. Более того, мы узнаем кое-что о собственном отношении Ермолова к тайным обществам из письма, которое он написал А. А. Закревскому летом 1819 года: «Много раз старались меня вовлечь в общество масонов, я не опровергаю, чтобы не было оно вовсе почтенно, но рассуждаю как простой человек, что общество, имеющее цель полезную, не имеет необходимости быть тайным»[896]. Без сомнения, эту точку зрения разделяли многие «простые люди» из дворян того времени.

Правительство также осознавало масштабы «пагубного духа вольномыслия» среди высшего командования армии. Еще будучи великим князем, Николай I особенно подозрительно относился к Ермолову. У него были серьезные сомнения в лояльности командующего Кавказом, а затем, в течение напряженных недель междуцарствия, он получил донесение — очевидно, основанное только на слухах — о том, что Ермолов замышлял против него заговор в своем корпусе[897]. Примеры Киселева и Ермолова дают некоторое представление о масштабе сети декабристов, но также и о том, насколько сложно определить ее протяженность с какой-либо точностью. Такая неуверенность отражена и в замечании Ф. Ф. Вигеля, который вспоминал, что в дни после восстания считалось, что «число заговорщиков против правительства было гораздо значительнее числа возмутителей, схваченных в день мятежа; слышно было, что их отыскивают по губерниям и под стражей отправляют в Петербург. У нас пока еще ничего подобного не было»[898].

Дело в том, что не все арестованные в связи с восстанием декабристов были добровольными его участниками и имели представления о целях и намерениях его лидеров. Напоминание этого простого факта можно найти в воспоминаниях М. Ф. Каменской, дочери графа Ф. П. Толстого, художника и скульптора. Она отчетливо помнила утро 14 декабря 1825 года, когда восьмилетней девочкой сопровождала отца по улицам (линиям) Васильевского острова и по дороге узнала, что на другой стороне Невы на Исаакиевской площади «что-то неладно».

Девочку вернули домой на третью линию, откуда отчетливо слышался шум пушек и мушкетного огня, пролетали ядра. Вскоре к ним во двор набились солдаты Финляндского полка. «Шум, давка, крики толпы… Это было что-то ужасное!» Они сказали Толстому, что «не бунтовать пошли на площадь, а только заступиться за законного наследника престола, великого князя Константина Павловича, которому вся Россия уже присягнула», а теперь у него хотят отнять престол. Когда Толстой объяснил им, что Константин фактически отказался от своего права на престол несколько лет назад, они поняли, что их офицеры обманули их. Толстой пытался уговорить солдат сдаться своим командирам и сумел заставить их покинуть его дом. Каменская отмечает, что конечный пункт следования солдат был неопределенным, но ходили слухи, что они направились к острову Голодай, где «их забрали, как кур».

Однако очевидно, что для благонамеренного графа дело на этом не закончилось. Скоро после этого события Толстой был доставлен в Петропавловскую крепость для допроса великим князем Михаилом, но не в связи с эпизодом с беженцами Финляндского полка, а потому, что за несколько недель до этого он принимал К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева в своем доме. К счастью для Толстого, его заявление о невиновности было принято, и все оставшиеся подозрения полностью развеялись, так что его пригласили выступить маршалом на похоронах Александра I[899]. Еще одним свидетельством недобровольного участия в восстании нижних чинов являются записи очевидца штаб-квартирмейстера Лейб-гвардии кавалерийского полка барона В. Р. Каульбарса. Он видел, как несколько офицеров Московского полка пытались помешать своим подчиненным принести клятву верности Николаю I. Они также обрушились на своего командира генерала барона П. А. Фредерикса и командира дивизии генерала В. Н. Шеншина, ранив их ударами обнаженных сабель[900].

Оценивая масштабы феномена декабристов, Раев справедливо отмечает, что важным аспектом изменившегося политического климата после 1815 года было повышение интереса к социальным и политическим вопросам, что нашло отражение в обсуждениях этих тем в журналах и обозрениях. Иностранные книги и газеты были довольно широко доступны и находили заинтересованных читателей. Таким образом, не будет ошибкой говорить о «декабристах без декабря», имея в виду образованных представителей гражданского общества, которые, не вступая в тайные общества, пытались внести активный вклад в материальный прогресс нации. Среди них были такие личности, как Вяземский, Орлов и братья Н. И. Тургенева. Судя по работам Грибоедова и биографиям Пушкина и других писателей того времени, «декабристы без декабря», или активные диссиденты, составляли большую и блестящую группу[901]. Раев, возможно, также имел в виду замечание, сделанное членом «Союза благоденствия», М. А. Фонвизиным, отставным генерал-майором и ветераном Бородина, в том смысле, что «в то время многие офицеры гвардии и генерального штаба с страстью учились и читали преимущественно сочинения и журналы политические, также иностранные газеты, в которых так драматически представляется борьба оппозиции с правительством в конституционных государствах»[902]. В частности, в корпусе М. С. Воронцова (Воронцов был командиром оккупационного корпуса во Франции с 1815 по 1818 год) служил ряд прогрессивно настроенных офицеров. Из него вышла почти треть будущих участников антиправительственных тайных обществ. Во Франции многие офицеры присоединились к Русскому клубу, организованному в северном городе Мобёж в 1816 году С. И. Тургеневым, которого просили написать конституцию для клуба[903].

Точка зрения Раева была развита С. А. Экштутом, который утверждает, что, несомненно, было бы нарушением исторической правды, а также чрезмерным упрощением предположить, что недовольство политикой Александра I и критика в его адрес звучали только от членов тайных обществ или от так называемых «декабристов без декабря». На самом деле ситуация была намного хуже. К концу правления Александра I чувство, что страна зашла в тупик и не может продолжать существовать, как прежде, разделялось не только столпами самодержавия, но даже членами императорской семьи, поскольку они чувствовали надвигающийся кризис и опасались его неизбежных последствий. Действительно, Экштут обнаруживает, что политические настроения среди элиты в тот момент были хорошо описаны Завалишиным:

Все рассказы и скандальные анекдоты, подкопавшие окончательно прежнюю популярность Александра I-го, выходили от лиц, нисколько не принадлежащих к разряду тех, которых называли либералами, а между тем эти «свои», эти мнимые преданные не могут себе и представить, до какой степени воспламеняли они этими рассказами именно самые чистые и искренние молодые умы и сердца, до какой степени возбуждали негодование и способствовали к превращению общелиберальных стремлений в революционное движение[904].

Принято считать, что одним из самых ярких из тех, кого называют «декабристами без декабря», был литературный критик и начинающий поэт князь П. А. Вяземский. Его энергичные стихи призывали к освобождению крепостных, в частности «Негодование» (1820), «Санкт-Петербург» (1824) и «Русский Бог» (1828). В. А. Дивов, один из арестованных за участие в восстании на Сенатской площади, отвечая на вопрос следователей о влиянии, которое привело его туда, процитировал стихи князя Вяземского о свободе[905]. Вяземский часто выражал свое отчаяние по поводу отсталости жизни в России, особенно отсутствия свободы слова, как, например, в письме А. И. Тургеневу от 30 января 1821 года: «Есть, конечно, в России общество мыслящее, но это общество глухонемых. <…> Вся умственная работа производится тайно». Далее он описывает себя как застрявшего между «двумя огнями», предположительно горящими в Санкт-Петербурге и Москве, то есть «на черте преткновения всего азиатского и всего европейского». Его «болезнь», заключает он, «растет не по дням, а по часам, и вся жизнь моя — одно негодование»[906].

Вяземский принадлежал к тому эшелону независимого, либерального и критически мыслящего дворянства, взгляды которого вполне могли совпадать со взглядами декабристов, но которое никогда не стремилось или даже активно избегало членства в тайных обществах. Был ряд членов обществ, с которыми Вяземский некоторое время сотрудничал, например поэт В. К. Кюхельбекер или К. Ф. Рылеев и А. А. Бестужев, редакторы удивительно успешного, но недолговечного литературного альманаха «Полярная звезда». Однако М. Ф. Орлов был единственным декабристом среди ближайших друзей Вяземского. Во всяком случае, Вяземский, который, за исключением нескольких недель 1812 года, сам никогда не служил в армии, весьма пренебрежительно относился к молодым офицерам, составлявшим самую большую категорию членов тайного общества. Это очевидно из его нелестной характеристики их политического мышления: «Головы военной молодежи сошли с ума от волнения. Это волнение подогревалось хмельным шампанским, которое они пили на своих постах в 1814 году». Вяземский описывает это как своего рода «заразную болезнь», или «французскую болезнь», которую русские офицеры привезли с собой с Запада: «Этих будущих реформаторов тренировали днем в своих школах верховой езды, а ночью на бале».

П. А. Вяземский был определенно невысокого мнения о самом понятии тайного общества. По темпераменту он был противником директив и контроля, будь то со стороны правительственных чиновников или со стороны лидеров тайных обществ. Что касается идеи быть завербованным в одно из них, Вяземский писал: «Я всегда говорил, что ни один честный человек не должен вступать в тайное общество. Принадлежность к одному из них означает порабощение вашей собственной свободной воли тайной воле его лидеров: действительно прекрасная подготовка к свободе, которая начинается с порабощения самого себя!» Его оценка тех, кто действительно присоединился к тайным обществам, была столь же пренебрежительной и предполагает, что, несмотря на всю независимость его ума, самого Вяземского вряд ли можно было причислить к числу «невидимых» декабристов: «Большинство тайных обществ содержат значительную долю недоумков, а в остальном — несколько амбициозных или злонамеренных людей».

Тем не менее после ареста и осуждения повстанцев-декабристов Вяземский счел некоторые из выдвинутых против них обвинений весьма сомнительными, особенно самое серьезное из них, обвинение в покушении на цареубийство. Тем не менее, учитывая, что его имя неоднократно упоминалось в ходе шестимесячного процесса над заговорщиками, Вяземскому повезло, что его не вызвали в Следственный комитет. Как бы то ни было, Вяземский оставался подозреваемым для Николая I, который заметил, что отсутствие его имени в этом деле свидетельствует только о том, что он был умнее и осторожнее других[907]. Также часто называют типичными представителями «тенденции декабристов» трех братьев Тургеневых, Александра, Николая и Сергея. Хотя Сергей Тургенев никогда не был участником заговора, он считал себя «революционером», правда с нестандартным восприятием революции. Тургенев не был сторонником революции в «роковом» значении этого слова: «Сохранит меня Бог желать России революцию в этом смысле, то есть внезапной и подобной той, которая произошла во Франции», — писал он, объясняя, что понимает «под революцией прогрессивные изменения, имеющие целью всеобщую пользу», которая должна происходить медленно, «шаг за шагом, чтобы она направлялась правительством и чтобы граждане только и делали, что ей способствовали»[908].

Однако на самом деле один из братьев, Н. И. Тургенев, был намного больше, чем «декабрист без декабря», хотя и находился в Западной Европе в день восстания в Санкт-Петербурге. Николай Тургенев был не только членом «Союза благоденствия», но и одним из основателей Северного общества и был должным образом внесен в качестве такового в «Алфавит» Боровкова[909]. Хотя он находился в добровольном изгнании в Лондоне и Париже задолго до 1825 года, Тургенев был замешан в заговоре, судим и заочно приговорен к пожизненным каторжным работам (он не стал исполнять приказания вернуться в Россию для суда). По словам писателя и мемуариста Д. Н. Свербеева, многие декабристы были ошеломлены очевидным разрывом Тургенева с тайным обществом и обвиняли его в том, что он не вернулся в Россию, чтобы разделить их судьбу. Однако Свербеев признал, что поступить так со стороны Тургенева было бы донкихотством[910].

Либеральные экономические взгляды Тургенева, особенно обозначение им связи между успешной экономикой и политической свободой, сблизили его с Н. С. Мордвиновым, с 1816 по 1818 год заведующим отделом государственного хозяйства Государственного совета. В 1819 и 1820 годах Тургенев продолжал работать над социальными и политическими вопросами. Сюда входила конституционная альтернатива абсолютизму, в которой полномочия монарха были бы ограничены законом, как в Великобритании, таким образом гарантируя надлежащий порядок в управлении государством. Эту позицию разделяло Северное общество декабристов[911]. В собственном отчете Тургенева о его связи с ранним декабристским тайным обществом, «Орденом русских рыцарей», и «Союзом благоденствия» декабристов подчеркивается цель либерального дворянства проводить программу реформ, которую, несомненно, разделял бы менее реакционный режим. Он передает ясное представление о политической атмосфере, в которой поколение декабристов коллективно исследовало вопросы реформ.

По словам Тургенева, члены первых, «по-немецки» организованных, тайных обществ намеревались просто продвигать реформистские указания самого правительства, и «только страх неправильной интерпретации своих целей заставлял их действовать без сотрудничества и ведома императора. Этот факт, раскрывающий неопытность первых основателей тайных обществ, демонстрирует искренность и безвредность их намерений». Тургенев имел в виду немецкий Тугендбунд («Союз добродетели»), с которым М. Ф. Орлов познакомился за границей в 1814 году. Это была патриотическая организация, образовавшаяся во время вторжения Наполеона в Пруссию. Его основная цель, изложенная в конституции, которая явно произвела на Орлова благоприятное впечатление, заключалась в воспитании масс и поощрении патриотизма. Конституция Тугендбунда оказала сильное влияние на проект «Зеленой книги» 1818 года, конституции «Союза благоденствия» декабристов, который, как и его немецкий аналог, подчеркивал прежде всего необходимость не столько политической реформы как таковой, сколько морального оживления в социальных вопросах[912].

В конце 1819 года Тургенева посетил С. П. Трубецкой, который пригласил его вступить в «Союз благоденствия» и показал его программу. Этого Трубецкого «продвинули мне так открыто, что казалось, что в его намерениях не могло быть ничего опасного». Тургенева поразила умозрительность проекта «Союза благоденствия», которая приводила его к заключению, что «не было никакого намерения вызвать какие-либо изменения в государстве». Вскоре Тургенев заметил, что многие члены «Союза благоденствия» остро нуждаются в политическом образовании, и поэтому предложил возглавить изучение ряда текстов, включая недавний «Комментарий к Филанджери» Бенджамина Константа.

Круг друзей и знакомых Николая Тургенева с большим вниманием следил за событиями в Европе и «с радостью приветствовал любой шаг к свободе». Тургенев считал, что в такой стране, как Россия, тайные общества неизбежны. Он писал, что только живущие в России могут надеяться понять проблемы, с которыми столкнется любая новая идея. Это означало, что идеи можно было формулировать и изучать только в замкнутом кругу тщательно отобранных людей, для которых было настоящим удовольствием иметь возможность говорить открыто и без страха не только о политических вопросах, но и на всевозможные другие темы. Тургенев описывает собрания «Союза благоденствия» в Москве зимой 1820/21 года, на которые было приглашено еще около двадцати человек, в том числе и офицеры 2‐й армии. «Встречи были частыми, и я всегда вспоминаю их как самые счастливые моменты в моей жизни. В эти слишком короткие моменты я находился в компании людей, которые для меня всегда были благородными, исполненными чистейших устремлений и самоотверженной преданности своим друзьям»[913].

Взгляды Тургенева резко изменились после событий 14 декабря. Это четко отражено в его «Оправдательной записке» 1826 года, которая была приложена к первому тому его книги «Россия и русские», изданной в Париже и Брюсселе в 1847 году. Тургенев дистанцировался от своих бывших соучастников, не только осуждая саму идею революции, но и полностью отвергая представление о том, что само восстание хоть сколько-нибудь близко к таковой революции. По его мнению, отчет Следственного комитета «представил весь дьявольский роман во всей его полноте, со всеми деталями его неизмеримой жестокости и безумной кровожадности». Его реакция на происшедшее и на арестованных была откровенным недоверием. Тургенев писал, что его «душа содрогнулась», когда он увидел, что люди, с которыми он часто общался, оказались полнейшими негодяями[914].

Ужаснувшись событиям декабря 1825 года, Тургенев поставил себя в компанию других более консервативных русских дворян, которые, возможно, когда-то сами разделяли идеи заговорщиков, но быстро осознали, насколько те ошибались, пытаясь продвигать их посредством насилия. Такова была в любом случае позиция большинства русского дворянства. В следующей главе мы рассмотрим мнения обеих сторон, оценивая влияние декабристов на дворянское общество и политику после 14 декабря 1825 года.

Смерть Александра I всего через несколько недель предоставила возможность Северному обществу декабристов предпринять прямые действия в поддержку своего конституционного дела. Эти действия приняли форму восстания — по сути, военного мятежа — 14 декабря 1825 года, в день восшествия на престол Николая I, и ознаменовали шаткое начало его правления. Восстание окажется первым и единственным случаем в истории России, когда вооруженная попытка изменить систему правления империи будет возглавлена молодой радикализованной частью дворянства. В заключительной главе исследуется влияние неудачи декабристов на последующий характер политической роли российского дворянства в управлении Российской империей.

19 ноября 1825 года царь Александр I, которому всего через три недели должно было исполниться 48 лет, умер от лихорадки, начавшейся как простуда, которую он подхватил в конце октября по пути в Севастополь. 15 ноября царь потребовал, чтобы последние обряды совершил протоиерей Алексей Федотов, который провел более часа наедине с царем, выслушав его исповедь и причастив его. Известие о смерти Александра I в Таганроге по понятным причинам шокировало как царскую семью, так и подданных[915]. Это привело к двум немедленным последствиям. Первым из них был кризис престолонаследия в династии Романовых, который, в свою очередь, привел к междуцарствию, длившемуся почти месяц. Он начался с момента смерти Александра I и длился несколько недель из‐за неразберихи, вызванной широко распространенным предположением о том, что новым царем станет Константин. Кризис, казалось, преодоленный 27 ноября, когда Николай присягнул своему старшему брату, продолжился до момента, когда Николай сам взошел на трон 14 декабря. Вторым последствием стало раскрытие — сначала в Санкт-Петербурге, а затем под Киевом — существовавшего девять лет заговора декабристов. История всех трех событий была тщательно исследована другими учеными и выходит за рамки настоящего исследования[916].

Тем не менее стоит подчеркнуть, что ответственность за оба этих последствия лежит непосредственно на самом Александре I. Хотя великий князь Константин еще в 1819 году дал понять, что намерен отказаться от своего права на престолонаследие, только в августе 1823 года Александр I составил манифест, в котором Николай был назван наследником. Если бы он тогда обнародовал этот манифест, то предотвратил бы династическую неразбериху, возникшую после его смерти, а вместе с тем и окно возможностей, которое представилось декабристам-заговорщикам. Вместо этого он принял судьбоносное решение сохранить все в секрете, известном только трем другим людям: А. А. Аракчееву, А. Н. Голицыну и митрополиту Филарету. Затем Александр I приказал поместить соответствующие документы в запечатанный конверт для хранения в Успенском соборе Московского Кремля, который предписывалось вскрыть только после его смерти. Сергей Мироненко убедительно доказывает, что Александр I действовал вполне осознанно, потому что упорно цеплялся за идею проведения какой-то конституционной реформы до конца своего правления. Возможно, поэтому он опасался, что любое публичное объявление Николая наследником просто укрепит преемственность статус-кво, тем самым полностью исключив любую другую возможность. Таким образом, характерная для Александра I нерешительность привела к потенциально дестабилизирующему междуцарствию и, в свою очередь, к восстанию, которое так кардинально изменило курс нового правления. А ведь эту катастрофическую цепь событий можно было так легко остановить[917].

Цель дальнейшего повествования состоит в том, чтобы передать на основе свидетельств современников ощущение катастрофы, которое смерть Александра I вызвала у отдельных дворян, и смятение, созданное в центре Санкт-Петербурга восстанием 14 декабря, а также показать, как очевидцы изо всех сил пытались понять то, что наблюдали[918].

Если, например, судить по реакции генерала С. И. Маевского на смерть царя, то он явно был среди тех, кто поклонялся Александру I. Находясь со своим полком в одной из российских военных колоний, он получил известие из письма, переданного ему фельдъегерем. Он вспомнил, как открывал конверт с черной печатью: «Увы! Вижу, что, действительно, нет уже на свете лучшего из смертных — государя, украшавшего век наш и озарявшего оный своими добродетелями». Согласно Маевскому, он был не одинок в своем горе: «Через десять минут, вопль народа и рыдание наполнили эхом целый город и казармы. Я думал, что я не переживу этого несчастья»[919].

Славянофил и сторонник отмены крепостного права А. И. Кошелев был в Москве, когда узнал о смерти Александра I и последовавшем за этим династическом хаосе. Слухи из Санкт-Петербурга вызвали нарастающий ажиотаж, заставив многих поверить в то, что «для России уже наступал великий 1789 год». Он напомнил, что присяга была принесена Константину в Москве в начале декабря и что «целые десять дней» издавались указы от его имени и подавались просьбы на его имя[920]. Даже член известной либеральной семьи А. И. Тургенев записал в дневнике от 6 декабря, когда находился в Париже, свою чрезвычайно эмоциональную реакцию на смерть Александра I, о которой он прочел в Les Débats: «Россия! И надежды твоей не стало! Забываю его политику — помню и люблю человека». Тургенев много места уделяет излиянию печали, что вполне соответствует эпохе романтизма: «В сердце моем бьется к нему чувство привязанности, которое таилось в последние годы его жизни и открывалось только в некоторые минуты, читая иногда решение советское, где обнажалась душа его, близкая к справедливости и к милосердию. <…> Теперь смерть примиряет и либералов с Александром-человеком; вспомнят его — память его не с шумом погибнет, но в сердцах народа сохранится». Тургенев настаивал на том, что Александр I заслужил благодарность за его попытку освободить крепостных в прибалтийских провинциях, даже несмотря на то что 14 миллионов он оставил «в рабстве». На следующий день мысли о судьбе России напомнили Тургеневу удачный куплет из второй песни поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда» Байрона (1812), он записал в дневнике: «О Греция! Восстань же на борьбу! Раб должен сам добыть себе свободу! Ты цепи обновишь, но не судьбу. Иль кровью смыть позор, иль быть рабом рабу!»[921]

16 декабря П. С. Деменков, полковник Преображенского полка в отставке, написал свидетельство того, что он видел в Санкт-Петербурге двумя днями ранее. Он характеризует свои мемуары так: «Я здесь изложил только то, чему случилось самому быть очевидцем и что мог слышать собственными ушами в течение четырех часов столько знаменательного дня, каким было 14 число декабря 1825 года, да еще на самом тревожном и опасном в тот день пространстве, между Зимним дворцом и зданием Сената. Но, благодарение провидению, пагубная попытка злоумышленников не удалась». Особый интерес здесь вызывает восхищение Деменкова спокойствием и храбростью, которые он наблюдал у Николая I и которые быстро снискали ему высокую оценку среди дворян:

Эти-то минуты, проведенные Государем на площади у ворот Зимнего дворца, в первые часы его царствования, да еще при тогдашней для него опасности, выказали в нем ту неустрашимость и твердость духа, которые спасли в тот день Россию. <…> Можно решительно сказать, что если бы не самоотвержение молодого императора, то день 14 декабря 1825 года мог бы действительно закончиться весьма пагубно не только для одного Петербурга, но и для всей России.

Позже тем же вечером Деменков присоединился к некоторым из своих друзей за ужином, где «разумеется, не было другого разговора, как только об этом необычайном происшествии, которое могло закончиться с немалою пагубою для государства, если б молодой Император не имел того ума, того мужества и той твердости духа, какие он тогда выказал, к справедливому удивлению света»[922].

По словам Е. П. Карновича, утром 14 декабря немец по имени Гётце вышел из дома у Каменного моста и был поражен необычными звуками волнения, доносившимися со стороны Исаакиевской площади и Сената. Он последовал за войсками Московского полка через мост вместе с большой взволнованной толпой и сумел спросить одного из солдат, что происходит. Из ответа этого человека Гётце узнал, что они присягали Константину, но что Николай «держит его в неволи, хочет вместо него сесть на царство». Гётце сразу понял, что солдат обманули этой «нелепицей», и был поражен отсутствием их офицеров. Затем он пробился сквозь толпу на Адмиралтейский бульвар, где встретил Н. М. Карамзина. Тот был «в шубе и в теплых сапогах, был одет в придворное платье» и шел в толпе с иностранными дипломатами, включая послов Великобритании и Франции и временного поверенного в делах Нидерландов, которых Гётце знал, по крайней мере, в лицо. Очевидно, они направлялись в Зимний дворец на службу по случаю инаугурации Николая I. Затем Гётце услышал выстрел, который, как он позже узнал, был смертельным выстрелом П. Г. Каховского в генерал-губернатора Милорадовича. Гётце подсчитал, что на площади находилось от 1500 до 2000 мятежников, «они стояли у здания сената, не предпринимая ничего решительного»[923]. Другому очевидцу, барону Каульбарсу, штабному квартирмейстеру Лейб-гвардии кавалерийского полка, казалось, что народ, собравшийся наблюдать за происходящими событиями на Сенатской площади, несмотря на то что к 14 часам уже было около –8 °C, «видимо сочувствовал бунтовщикам». Каульбарс насчитал пятьдесят шесть тел, в том числе по крайней мере пять рабочих, которые были среди зевак. Он оценил общее число погибших от семидесяти до восьмидесяти[924].

Генерал-губернатор Санкт-Петербурга М. А. Милорадович стал самым высокопоставленным убитым и «благороднейшей жертвой». Князь Н. С. Голицын вспоминает, что Милорадович, как и все, был застигнут врасплох событиями того дня, которые с раннего утра до полудня вызвали «невообразимые хаос и беспорядок». Николай I приказал генерал-губернатору немедленно проследовать на Сенатскую площадь с отрядом, набранным из кавалерийской гвардии, для наведения там порядка. Однако Милорадович вскоре потерял терпение, поскольку обнаружил, что солдаты все еще не оседлали своих лошадей, а их офицеры, которые могли бы их поторопить, отсутствовали (они были в Зимнем дворце со своим командиром). Вот почему Милорадович вышел на Сенатскую площадь, чтобы противостоять повстанцам в сопровождении только своего адъютанта А. П. Башуцкого, и стал жертвой выстрела Каховского. Свидетель убийства, декабрист А. П. Беляев описал Милорадовича в заметке, написанной в 55‐ю годовщину восстания (1880), как «героя и гордость России», который проигнорировал мольбы восставших офицеров вернуться в безопасный Зимний дворец. Беляев считает, что Каховский застрелил его, потому что был убежден, что он «своим влиянием мог сокрушить все восстание»[925].

Госсекретарь В. Р. Марченко вспоминал, что 14 декабря был понедельник — обычный день для общего собрания Государственного совета. В девять часов утра члены Совета должны были собраться, чтобы принести клятву верности Николаю I. Марченко одним из последних заговорил с графом Милорадовичем, найдя его «щегольски одетым и всегда веселым». По иронии судьбы генерал-губернатор сказал Марченко, что он только что доложил императору о гладкости вступления того на престол: по всему городу многие уже принесли клятву верности, заполнив церкви до отказа.

Среди наиболее интересных наблюдений Марченко было то, что по мере развития событий на Сенатской площади одним из двух человек, оставшихся в Зимнем дворце, был граф Аракчеев, «по трусости, как говорили тогда, может быть, злословно». Великий визирь, по-видимому, представлял в тот день печальное зрелище, поскольку «ни одна душа не останавливалась промолвить с ним слова»[926]. Марченко, однако, не указывает, что очевидные страдания Аракчеева усугублялись жестокой потерей его любовницы Анастасии Минкиной, убитой слугами тремя месяцами ранее, 22 сентября. Она была матерью его единственного сына, и ее смерть опустошила Аракчеева. Несмотря на сочувственные попытки царя утешить его в последующие недели, горе обессилило Аракчеева и сделало его неспособным вернуться к работе, из‐за чего управление империей в последние месяцы 1825 года фактически оставалось почти полностью в пренебрежении[927].

Позже Марченко узнал, что Николай I после разговора с некоторыми из арестованных понял, что многие из них не были добровольными участниками восстания, и поэтому освободил 102 из них до суда, проводимого Следственной комиссией. Весть об этом помиловании быстро распространилась среди родственников и друзей, значительно повысив популярность Николая. Совершенно очевидно, что, не будучи поклонником ни Аракчеева, ни его помощника П. А. Клейнмихеля, Марченко пришел к выводу, что «спаслось русское дворянство от беды неизбежной, если бы следственная комиссия попала в руки Аракчеева и Клейнмихеля»[928].

Марченко был не единственным свидетелем внезапного падения Аракчеева и его до той поры безграничной власти. Князь А. М. Горчаков, известный как последний российский канцлер, занимавший пост министра иностранных дел с 1856 по 1882 год при трех царях (Александре II и Александре III), вспоминал, что поначалу его не взволновала толпа, с которой он столкнулся в центре Санкт-Петербурга 14 декабря, так как он так привык к шумным сборищам на лондонских площадях за годы своей дипломатической службы в британской столице. События того дня ознаменовали конец режима Александра I, символом чего можно считать следующее красноречивое изображение его главного чиновника А. А. Аракчеева. Горчаков увидел ненавистного великого визиря Александра I, сидящего в углу комнаты в покоях императрицы Александры Федоровны: «Выражение лица Аракчеева было в тот день особенно мрачное, злое, никто к нему не приближался, никто не обращал на него внимания. Видимо, все считали бывшего временщика потерявшим всякое значение»[929].

Захватывающий взгляд на события изнутри Зимнего дворца дает барон М. А. Корф:

В звании камер-юнкера я видел изблизи грозный день, восставший тогда над Петербургом и над Россиею, но коего события так быстро и счастливы потушенны были энергиею юного царя. По придворному наряду, я провел все 14‐ое декабря 1825 года от полудня до 8‐го часа вечера во дворце; видел и сам разделял общее смятение и ужас… находился при той торжественной минуте, когда, по усмирении мятежа, царь с царицею в придворной церкви, в присутствии всего двора, пали на колена и в сем смирении пред всевышнем пробыли в продолжении всего благодарственного молебствия![930]

Между тем в Москве сенатор А. Я. Булгаков вспоминал о всеобщем удивлении, когда до получения манифеста о воцарении московское дворянство было приглашено в Кремлевский Успенский собор, чтобы принести присягу Константину в 11 часов утра 18 декабря 1825 года. Когда прошел слух о том, что Константин отрекся от престола в пользу Николая, возникло смятение относительно вопроса о престолонаследии, и Булгаков заметил некоторое нежелание даже среди московской элиты принести новую присягу Николаю, не увидев, что Константин (который был в Варшаве) присягнул первым. Начальник полиции М. А. Обресков, зять Булгакова, сообщил, что в Санкт-Петербурге «великие беспокойства, что <Зимний> дворец превратился в шинок, куда всякий входит».

Рассказ Булгакова подтверждает мнение о том, что новый царь проявил удивительное хладнокровие перед повстанцами, которых не убедило его объяснение причины своего восшествия на престол — отказ от него Константина: «Что мне было делать?» — говорил им Николай I. — Российский престол не может оставаться праздным: я должен войти на оный!» Вступающий на престол царь не знал, как лучше использовать ситуацию, и обратился за советом к своим генералам, герцогу Евгению Вюртембергскому и И. В. Васильчикову, спрашивая их, как бы его покойный брат отреагировал на эту проблему[931].

Граф Е. Ф. Комаровский был в свите Николая I 14 декабря и оставил запись о своих действиях в этот день в качестве верного свидетеля хаотичного мятежа на Сенатской площади. Комаровский отмечал, что в состав повстанческих войск входили несколько рот Московского полка, практически весь лейб-гвардии полк, кроме первой роты и дежурных, и весь гвардейский экипаж. Комаровский насчитал около семисот арестованных, и Николай I приказал ему сопроводить их в Петропавловскую крепость[932].

Таким образом завершилось наспех спланированное и плохо исполненное восстание, которое, что особенно важно, не имело решительного руководства в отсутствие назначенного командира восстания, полковника князя С. П. Трубецкого. Возможно, это не имело никакого значения, поскольку, в конце концов, кажется очевидным, что лояльность восставших офицеров безнадежно разделилась между намерением совершить цареубийство и обязанностью служить своему новому императору[933]. В любом случае с поражением восстания ушли надежды радикального меньшинства дворянства на замену самодержавия конституционной формой правления. Теперь начались аресты и шестимесячный процесс расследования, кульминацией которого стала казнь пяти ведущих заговорщиков и утверждение самодержавной власти Романовых в России еще на девяносто один год.

После коронации Николая I в августе 1826 года секретарь Следственного комитета А. Д. Боровков составил для нового царя свод взглядов декабристов на «внутреннее состояние государства в царствование императора Александра» из шестнадцати пунктов. В его основе лежали показания четверых очень разных людей: Г. С. Батенькова, В. И. Штейнгейля, А. А. Бестужева и Г. А. Перетца[934]. Он показывает, что кругозор декабристов был удивительно широким и вовсе не ограничивался только формой будущего управления Россией. Свод включал в себя всесторонний и очень проницательный обзор социальных, политических и экономических проблем страны, а также проблем, которые ждут впереди любой институт, которому поручено будет их решать. Краткое изложение основных пунктов дает историкам детальную картину реальной жизни в России при Александре I и производит удручающее впечатление.

Во введении к своду отобранные свидетельские показания напоминают о «блестящих надеждах», которыми было «ознаменовано» время вступления Александра I на престол, и датируют начало «свободомыслия в России» неудачей злополучного вторжения Наполеона в Россию. В результате люди осознали не только свои силы, но и узнали жизнь за пределами империи: «Войска от генералов до солдат, пришедши в отечество, только и толковали, как хорошо в чужих краях». Публичное заявление Александра I о распространении конституционного правления от Варшавы до Санкт-Петербурга и «попытки нескольких генералов освободить крестьян своих» были обнадеживающими признаками. Но последовало заметное изменение атмосферы, поскольку, «окруженные множеством шпионов», люди стали гораздо более осторожны в том, что они говорили и кому. По иронии судьбы именно правительство более двадцати пяти лет, «как млеком, питала юношество свободомыслием». Но непоследовательное и противоречивое законодательство благоприятствовало сильным и создавало трудности для слабых, в то время как сложная и склеротическая правовая система изматывала тяжущиеся стороны, поскольку дела тянулись бесконечно и безрезультатно.

За все время правления Александра I, говорится в обзоре, почти ничего не было сделано для улучшения управления губерниями. За этот период правительство фактически распалось, утратило свою целостность и превратилось в «нестройную громаду». Александр I понял, что происходит, но не нашел никого, на кого он мог бы положиться, чтобы исправить положение. Большинство государственных служащих жили за чертой бедности и поэтому зависели от взяток, чтобы прокормить свои семьи. Налоговый режим был открыт для серьезных злоупотреблений со стороны местных властей, действия которых не подвергались надлежащей проверке: «Стоило губернатору пожелать награды, вся губерния, стеная, вынуждена была приносить величайшие пожертвования». Меры, принятые для преследования тех, кто имел задолженность по уплате налогов и других сборов (недоимки), часто приводили к финансовому разорению, поскольку крестьяне были вынуждены продавать свой скот, лошадей и даже свои дома.

Что касается экономики и инфраструктуры, то в своде утверждалось, что дороги в России находились в хронически разбитом состоянии из‐за того, что местные чиновники брали взятки с крестьян, отчаянно стремившихся избавиться от обязательных дорожных работ. Тот факт, что почти вся торговля шла в столицу, «расположенную на оконечности империи», где располагалось большинство государственных учреждений, означал, что отдаленные провинции, не имевшие какого-либо водного сообщения с Санкт-Петербургом, быстро оскудевали и приходили в упадок. Местные торговцы просто не знали, с кем иметь дело и куда отправлять свою продукцию. Кроме того, государственные монополии сдерживали развитие частного предпринимательства и торговли. Среди худших из них была продажа алкоголя государством: эта монополия, в добавление к невыплаченным суммам, причитающимся кредитным компаниям, привела к полному разорению многие дворянские семьи. Точно так же монополия на соль из года в год вызывала беспрецедентный рост цен. Экономические трудности только усугубились ослаблением тарифов в 1819 году, когда иностранные товары хлынули в Россию, что привело к банкротству многих купцов. Пострадала торговля, закрылись многие фабрики, и возникла нехватка многих товаров. Правда, в 1823 году пошлины были вновь введены, но нанесенный уже ущерб оказался необратимым, что еще больше усилило и без того широко распространенное недоверие к правительству.

Большие трудности были вызваны также созданием непопулярных военных поселений, без оглядки на очевидную альтернативу: сокращение срока службы до двенадцати лет. Эта мера могла дать крестьянам, равно как и дворянам, реальный шанс на нормальную семейную жизнь. Однако, учитывая, как помещики обращались со своими крепостными, это было маловероятно. В частности, мелкопоместные дворяне «особенно составляли язву России: всегда виноватые и всегда ропщущие, они, усиливаясь жить не по достатку, а по прихотям, нещадно мучат бедных крестьян». Личное дворянство здесь сравнивается с польской шляхтой, которая «быстро распространяется». «Они, считая низким всякий труд и ремесло, живут различными изворотами; они составляют разряд людей, которые при переворотах надеются что-нибудь выиграть, а потерять ничего не могут». Краткое содержание анализа декабристами российских бед, сделанное Боровковым, завершается их призывом из тюремных камер в Петропавловской крепости к «ныне царствующему императору» реформировать законодательную власть и исправить неисчисленные беспорядки и злоупотребления». В частности, они призывают поддержать дворянство, «упавшее и совершенно разоренное займами в кредитных учреждениях».

Фактически, от успешного исхода заговора больше всего выиграло бы дворянство. Если бы конституционный проект Н. М. Муравьева был реализован, вся власть перешла бы к дворянству, в то время как «Русская правда» П. И. Пестеля, наряду с упразднением всех сословий, предусматривала расширение прав и возможностей всех бывших дворян. Можно утверждать, что проект Пестеля был более демократичным из двух, поскольку он не предлагал никакого имущественного ценза для права голоса. Однако на любых выборах подавляющее число представителей, посланных в новое собрание, неизбежно оказались бы бывшими дворянами, поскольку никакая другая социальная группа в российском обществе не могла составить им серьезной конкуренции. В то время грамотными были 75% дворян по сравнению с 20% горожан и всего 8% крестьян[935].

Другие источники указывают на то, что режим Александра I становился все более непопулярным в последние годы своего существования. А. И. Михайловский-Данилевский записал в дневнике 1824 года, что украинцы никогда не упускали случая пожаловаться на правление Александра I, противопоставляя его правлению Екатерины Великой. Эту тенденцию, по-видимому, поощрял бывший министр юстиции Д. П. Трощинский, «который был тогда примерно 80 лет и считался будто бы пророческой фигурой». Украинские помещики, однако, «не знали благородства души Александра, покорителя Парижа и повелителя Европы». Именно по этой причине Михайловский-Данилевский утверждал, что ни разу не посетил Трощинского, несмотря на многочисленные приглашения, учитывая, что он находился в Украине не как частное лицо, а как командующий войсками Александра I. «Мне нельзя бы было слушать в молчании хуления против государя, которого я обожал». Более того, дом Трощинского «служил в Малороссии средоточием для либералов». Там, например, «находился безотлучно» один из Муравьевых-Апостолов, впоследствии сосланный на сибирские каторги, и М. П. Бестужев-Рюмин, «кончивший жизнь на виселице»[936].

В любом случае растущее недовольство было направлено не только на царя. Среди комментариев, которые агент полиции Фок доложил Бенкендорфу, было и это осуждение ущерба, которое нанес Аракчеев:

Конечно, не сам покойный император, а граф Аракчеев произвел всю эту неурядицу своим управлением, полным произвола и, в особенности, своим непомерным честолюбием и желанием казаться человеком всеобъемлющего ума <…> Известно также, что в самых важных делах, мнение Аракчеева, одобренное государем, всегда брало верх; заявления же почти всех остальных членов совета оставлялись без внимания[937].

Боровков представил свой свод Николаю I 6 февраля 1827 года. Он подтвердил, что царь с тех пор хранил его в своем кабинете и что его копии были отправлены великому князю Константину в Варшаву и В. П. Кочубею как председателю Государственного совета. Позже Константин рассказывал Боровкову, что царь часто сверялся с этим «любопытным сводом», считая его очень полезным ориентиром, и хвалил его, что «так хорошо и ясно изложил рассеянные идеи»[938]. Это, безусловно, дает нам наглядную картину политических и экономических проблем, которые так беспокоили декабристов и большую часть «европейского» поколения русского дворянства. Кроме того, свод представляет собой необычный и убедительный взгляд снизу на наследие 25‐летнего правления Александра I, а также список важнейших вопросов, к решению которых подталкивали нового царя, как и к включению их в повестку действий правительства.

Неожиданная смерть Александра I и последовавшее после нее междуцарствие ознаменовали столь же неожиданный поворотный момент в истории Российской империи в целом, но, возможно, прежде всего в истории русского дворянства. Это дало декабристам-заговорщикам необходимый стимул действовать. Достаточно типична скорая реакция члена Северного общества И. И. Пущина, озвученная им в письме от 12 декабря: «Случай удобен; ежели мы ничего не предпримем, то заслуживаем во всей силе имя подлецов»[939]. Без такой возможности тайные общества, по всей вероятности, исчезли бы из‐за отсутствия какого-либо консенсуса относительно дальнейших действий. Или же их участники были бы арестованы в начале нового правления по приказу Николая I, после доносов И. В. Шервуда (июль 1825 года) и А. И. Майбороды (ноябрь 1825 года), которые Александр I оставил без внимания и которые были найдены среди его бумаг[940]. А. Н. Голицын подтвердил, что «Александр знал о заговоре, но давал ему дозревать. Это делал он по политическому расчету и по нерешительности, которая составляла господствующую черту его характера»[941]. В любом случае восстание декабристов должно было оказать значительное влияние на политическое будущее русского дворянства. Именно этот вопрос составляет основную тему заключительного раздела настоящей главы, опирающегося на мемуары и переписку того времени, а также на такой важный вклад в научную литературу, как основополагающая статья Н. К. Пиксанова 1933 года[942].

Восьмидесятисемилетний педагог и историк А. Т. Болотов был среди тех, кто задним числом утверждал, что опасности, исходящие от «карбонариев» и «свободомыслящих», не только в двух столицах, но и во всех регионах России, давно были известны «всем нам». В письме от 30 января 1826 года своему внуку М. А. Леонтьеву он писал, что в отсутствие каких-либо заметных действий со стороны правительства и в контексте повсеместного недовольства всех классов его недостатками «того ждали и опасались, чтоб не наделали они каких бед и не возникла б какая-нибудь бедственная для нас революция?» И Болотов, и Леонтьев жили в Тульской губернии, и, хотя оба они осуждали переворот декабристов, их общее мнение о том, что правительство Александра I не смогло решить экономические проблемы России и справиться с повсеместной коррупцией, несомненно, было характерно для значительной части образованного провинциального дворянства[943].

А. П. Беляев, мемуары которого мы цитировали в предыдущих главах, утверждает, что именно Александр I посеял семена либерализма и конституционной политики с самого начала своего правления и продолжал развивать их до конца жизни. Образованное общество восприняло эти идеи, но затем Александр I оказался бессильным предотвратить их дальнейшее распространение с Запада в Россию. Беляев полагал, что в восстановлении стабильности в России его преемнику, как это ни парадоксально, помогло восстание декабристов и последовавшее его подавление. Это произошло потому, что восстание вызвало такую панику среди образованного общества, что большинство стремилось продемонстрировать свою верноподданническую лояльность императору, а также полную поддержку его действиям и политике его правительства. Тем не менее по той же причине, «если бы не это несчастное восстание», Беляев уверен, то Николай I инициировал бы все более неизбежную коренную реформу государства, «совершенную теперь великим его сыном и Преемником». Но, как бы то ни было, «это несчастное происшествие дало ему [Николаю] другое направление»[944]. Оценка Беляева была поддержана годами позже Н. К. Шильдером, биографом Александра I и директором Императорской публичной библиотеки в Санкт-Петербурге с 1899 по 1902 год, который писал об ответственности декабристов за последующее укрепление самодержавия: «Это печальное событие надолго отдалило возможность какой бы то ни было либеральной реформы в России»[945].

П. А. Вяземский был другом многих из тех, кто был наказан за участие в заговоре, и разделял многие их цели, в частности в том, что касалось отмены крепостного права и введения конституции. Поэтому неудивительно обнаружить такие размышления о значении восстания в его дневниковой записи: «Достигла ли Россия до степени уже несносного долготерпения и крики мятежа были ли частными выражениями безумцев или преступников, совершенно по образу мыслей своих отделившихся от общего мнения, или отголоском renforce[946] общего ропота, стенаний и жалоб?» Его собственный ответ был недвусмысленным: «Дело это было делом всей России, ибо вся Россия страданиями, ропотом участвовала делом или помышлением, волею или неволею в заговоре, который был не что иное как вспышка общего неудовольствия». Более того, продолжается запись, корневая реформа остается «целью молитв всех верных сынов России, добрых и рассудительных граждан». Поэтому правительству следует помнить, заключает Вяземский, что миролюбивые люди, чьи надежды постоянно не оправдываются, рано или поздно «прибегают в отчаянии к посредству молитв вооруженных»[947].

Однако с годами отношение Вяземского к декабристам ужесточилось. В его письме от 21 ноября 1871 года издателю «Русского архива» П. А. Бартеневу содержалась язвительная ссылка на их мемуары: «Ни в одном из них нет и тени раскаяния и сознания, что они затеяли дело безумное, не говорю уж преступное. <…> Они увековечили и окостенели в 14 декабря. Для них и после 30 лет не наступило еще 15 декабря, в котором могли бы они отрезвиться и опомниться»[948].

Реакция на «это печальное событие» среди остальной части русского дворянства была предсказуемо неоднозначной, но данные свидетельствуют о том, что выражения сочувствия декабристам были скорее исключением, чем правилом. Собственный анализ проблемы Пиксановым начинается с признания того, что некоторые голоса были подняты в поддержку декабристов. Пожалуй, самой известной из них была работа Александра Герцена, будущего архитектора мифа о декабристах, увековечившего легенду об осужденных заговорщиках. В своих воспоминаниях Герцен (р. 1812) вспоминает себя подростком, сопровождавшим отца в августе 1826 года на коронацию Николая I в Москве: «Мальчиком 14 лет, потерянным в толпе, я был на этом молебствии и тут, перед алтарем, оскверненным кровавой молитвой, я клялся отомстить за казненных и обрекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками» (140). Вскоре к его ненависти к «палачу декабристов» присоединился столь же молодой Н. П. Огарев (р. 1813), и вместе на Воробьевых горах над Москвой подростки дали раннюю клятву противостоять автократическому режиму России. Еще одним ярким примером достаточно сочувственного отношения стал первоначальный отклик Пушкина, выраженный в его стихотворении «Послание в Сибирь», датированном зимой 1826/27 года. С его запоминающимся вступительным куплетом «Во глубине сибирских руд / Храните гордое терпенье» стихотворение читалось как оплакивание отсутствующих друзей поэта и ужасной судьбы, постигшей их. Позже, однако, осознание Пушкиным той угрозы, которую декабристы представляли для стабильности России, и признание им роли царя Николая I в столь решительном сохранении этой стабильности привели к тому, что его отношение к ним ожесточилось. Были и другие литературные выражения в целом сочувственного отношения, такие как стихотворение августа 1826 года, приписываемое другу Пушкина, Н. М. Языкову, в честь Рылеева. Стихотворение начинается со слов: «Рылеев умер как злодей! / О, вспомяни о нем, Россия, / Когда восстанешь от цепей» (148)[949].

Однако чаще декабристы были объектом презрения и ненависти, которые пронизывали письма, дневники и мемуары их современников. Еще более поразительным было количество негативных замечаний со стороны собственных родственников и близких друзей. По большей части такие комментарии выражают полное отвращение к «дьявольскому заговору» декабристов и удивление по поводу причастности к нему лиц, хорошо известных их авторам, которые теперь обычно называли заговорщиков «зверями», «свиньями» и «негодяями». Реакция многих других выражалась в похвалах Николаю I за то, что он так смело подавил повстанцев.

Пример подобной брани можно найти в письме М. С. Воронцова А. А. Закревскому, в котором выражалась надежда, что «это не кончится без виселицы и что Государь, который столько собою рисковал и столько уже прощал, хотя ради нас будет теперь и себя беречь и м… наказывать»[950]. В мае 1826 года Николай I назначит Воронцова в Государственный совет, а через неделю подпишет манифест об учреждении Верховного уголовного суда, ответственного за вынесение приговора заговорщикам, членом которого Воронцов станет по должности. Таким образом, его желание о применении смертной казни было выполнено. По иронии судьбы именно либеральная репутация Воронцова привлекла внимание руководителей заговора к нему как к потенциальному члену последующего временного правительства. Его отец, С. Р. Воронцов, оставшийся жить в Лондоне после многолетней службы российским послом при Сент-Джеймсском дворе, еще более решительно высказывался за применение смертной казни: «Заговор против суверенного императора, — писал он, — является заговор против страны и нации». Далее он утверждал, что Николай I не имел права прощать преступников, но был обязан защищать своих подданных от них: «Простить этих монстров — значит выступить против справедливости. А следовать справедливости есть первая обязанность государей», — заключил Воронцов-старший[951].

Сходное негодование высказал в письме от 22 декабря 1825 года московский почт-директор A. Я. Булгаков своему брату К. Я. Булгакову, занимавшему ту же должность в Санкт-Петербурге. В нем говорится: «Надобно сделать пример: никто не будет жалеть о бездельниках, искавших вовлечь Россию в несчастье, подобное французской революции». Уже на следующий день К. Я. Булгаков не менее возмущенно писал А. А. Закревскому: «Больно, брат, видеть в столь гнусном и мерзком деле древние русские имена Трубецкого, Оболенского, Одоевского; все они воспримут надлежащее и столь заслуженное наказание, всякий по вине своей». По поводу того, как новый царь справился с восстанием, Булгаков писал: «Государь показал себя прекраснейшим образом, и поистине скажу тебе, все сердца к нему более и более стремятся» (156–157). Это был взгляд на нового императора, полностью одобренный, как и следовало ожидать, Ф. Ф. Вигелем, злорадствовавшим в своих мемуарах по поводу подавления «либерализма»:

Все действия императора Николая были согласны с моими правилами и моими желаниями. Либерализм, столь нам несвойственный, обезоружен и придавлен; слова правосудие и порядок заменили сакраментальное дотоле слово свобода. Строгость его никто не смел да и не хотел назвать жестокостию: ибо она обеспечивала как личную безопасность каждого, так и вообще государственную безопасность. Везде были видны веселые и довольные лица, печальными казались только родственники и приятели мятежников 14 декабря[952].

Н. М. Карамзин был в Зимнем дворце с дочерями в день восстания. Через пять дней, 19 декабря, он написал И. И. Дмитриеву, восхваляя решительность Николая I: «Новый Император оказал неустрашимость и твердость. Первые два выстрела рассеяли безумцев с Полярною Звездою, Бестужевым, Рылеевым и достойными их клевретами. <…> Я, мирный Историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятежа. <…> Вот нелепая трагедия наших безумных Либералистов! <…> Солдаты были только жертвою обмана»[953].

Шок Карамзина по поводу манипуляции лидерами повстанцев преданности своих подчиненных престолу с еще большей остротой находит отражение в дневниковой записи барона В. Р. Каульбарса, который отметил, что только после подавления восстания стала ясна его настоящая причина: «К этому времени стало уже известно, что поводом к заговору вовсе не был великий князь Константин Павлович и что обстоятельство это было выбрано только для того, чтобы возбудить нижних чинов к мятежу. <…> Со стороны заговорщиков было ужаснейшей подлостью — обманом вовлечь несчастные войска в их гнусное предприятие, убедив их в том, что они выполнят свой долг, оставаясь верными своей клятве»[954].

Автобиография М. А. Корфа отражает его шокированность участием в восстании нескольких старых школьных друзей, хотя он не называет никого из них по имени: «И как изобразить мое удивление и мой ужас, когда после открылось, что в рядах безрассудных возмутителей было несколько лицейских моих товарищей, несколько ближайших моих знакомых, в которых я никогда не подозревал не только подобных замыслов, но и малейшей наклонности к ним!»[955]

Подобное недоверие в сочетании с резким презрением и совершенно негативный взгляд на восстание выражает мемуарист М. А. Дмитриев: «Что это за заговор, в котором не было двух человек, между собою согласных, не было определенной цели, не было единодушия в средствах, и вышли бунтовщики на площадь, сами не зная зачем и что делать. Эго была ребячья вспышка людей взрослых, дерзкая шалость людей умных, но недозрелых!»[956]

Другой видный деятель образованного дворянства, поэт В. А. Жуковский, столь же язвительно отзывался о тех, кого В. И. Ленин впоследствии назвал «лучшими людьми дворянства». В письме брату одного из них, А. И. Тургеневу, отправленному через два дня после восстания, Жуковский негодовал: «Какая сволочь! Чего хотела эта шайка разбойников?» О своем коллеге-поэте В. К. Кюхельбекере, присоединившемся к заговорщикам на Сенатской площади, Жуковский писал, что это «зверь, для которого надобна клетка». «Вся эта сволочь составлена из подлецов малодушных», которые действовали как «презренные злодеи». Комментируя выходку Жуковского, Пиксанов иронично подчеркивает резкость тона столь прославленного, такого христианского и гуманистического писателя, который «писал брату декабриста и о декабристах, среди коих у него было много друзей» (160). Большинство из тех, кто лично отреагировал на заговор декабристов, присоединились к нарастающему хору глубоко враждебного неодобрения. Отнюдь не сочувствуя осужденным декабристам, многие считали, что с ними обращались слишком снисходительно благодаря их статусу и связям. В полицейском отчете Бенкендорфу отмечалось, что существовало общее ощущение, что «многие осуждают это снисхождение, так как говорят, „оно никогда не проявляется в отношении людей простых, хотя и менее виновных, чем заговорщики. Нет никакого основания быть снисходительным к этим последним, объясняя это снисхождение уважением к тому положению, какое они занимали в свете“»[957].

Были и некоторые исключения. Мемуарист граф М. Д. Бутурлин (1807–1876), писавший в конце 1860‐х годов, признался, что в ретроспективе удивлен своим сочувствием в 19‐летнем возрасте к судьбе казненных декабристов и своим негодованием по поводу репрессий правительства; эти же чувства тогда разделяли и его сестры. В конце концов, утверждал теперь Бутурлин, редкое правительство не казнило бы тех, кто был признан виновным в попытке свергнуть государство и убить его лидеров. Свой благожелательный взгляд на казненных декабристов как на «первых мучеников русской гражданской свободы» он объяснял своим либеральным английским образованием. Тем не менее более сорока лет спустя Бутурлин утверждал, что, хотя декабристов нельзя ни извинить, ни простить, их не следует слишком строго судить за то, что они разделяли почти те же «либеральные тенденции», которые характеризовали «ранние политические действия самого императора»[958]. Другим исключением был необычайно уравновешенный взгляд барона А. И. Дельвига, инженера, родственника поэта А. А. Дельвига, который был опечален «хором неодобрения». Этот отрывок из его красноречивых мемуаров подтверждает, что преобладающая реакция дворянства на декабристов была действительно враждебной:

Об этом времени у меня осталось самое грустное воспоминание. Не только никто не старался в своих суждениях оправдать по возможности деятелей тайных обществ, но все их осуждали, и кара правительственная, конечно, не превосходила той кары, которая на них налагалась мнением общества, по крайней мере того общества, которое мне было тогда доступно, чему явным доказательством может служить то, что известия о наказаниях, к которым были приговорены члены бывших тайных обществ и которые были неоднократно перечитаны, не вызывали сострадания (164).

Однако другой мемуарист, А. И. Кошелев, пишет нечто совершенно иное. Он описывает шок от совершенно неожиданных смертных приговоров, вынесенных Верховным уголовным судом: «За все время правления Александра не было ни одного смертного приговора, и смертная казнь считалась полностью отмененной». Однако теперь «никакие слова не могли передать того изумления и отчаяния, которые охватили всех». Это настроение, по утверждению Кошелева, сохранялось и во время коронации Николая I в Москве, которая была отмечена всеобщим унынием и опасениями относительно будущего[959].

Однако Русская православная церковь, которая также выступала против декабристов, не питала к ним особого сочувствия. Новогоднее послание «Слово православным воинам на новый 1826 год» было сосредоточено на справедливости возмездия, ожидаемого от осужденных повстанцев, и утверждалось, что «необходимость строгого примера требовала их казни» (167). Этого беспощадного взгляда, несомненно, придерживалось дворянство обеих столиц. Для большинства дворян быстро стало очевидно, что попытка декабристов осуществить фундаментальную реформу путем государственного переворота на самом деле намного превзошла ожидания русского дворянства, того единственного класса, который мог бы поддержать его и к которому принадлежали сами руководители заговорщиков.

Именно социальное происхождение декабристов сделало их маловероятными сторонниками столь дерзких прямых действий, преследующих столь же дерзкие цели. Пожалуй, самым примечательным в их конфронтационном неповиновении как в Санкт-Петербурге, так и в Украине зимой 1825/26 года было то, что восстания, которые они там возглавили, вообще произошли. Смесь ретроспективного изумления и восхищения пронизывает замечание о декабристах, которое сделал в своей автобиографии анархист М. А. Бакунин (1814–1876), ставший, вместе с Карлом Марксом, одним из основателей Первого интернационала:

Несколько сот человек, родившихся, живших в привилегированной обстановке и занимавших более или менее блестящие и доходные места в обществе, принесли себя в жертву, отдали себя на заклание, чтобы уничтожить привилегии и освободить своих рабов, — вот чего никогда не видано было ни в одной стране и что действительно имело место в России[960].

Хотя Ленин точно так же поместил декабристов в их классовый контекст («лучшие люди дворянства», но неизбежно поэтому «страшно далекие от народа»), последующая советская историография — к примеру, М. В. Нечкина как типичный ее представитель, — неизменно ссылаясь на изречение Ленина как на аксиоматику, предпочитала тем не менее помещать декабристов в контекст революционной традиции России как ее отцов и первых мучеников, а не подчеркивать их социальное происхождение. Идеализация их выдающегося мученичества на благо революционного дела означала, что сами декабристы стали в некотором роде священными, а историография часто граничила с агиографией. Т. В. Орлова отмечает, что в советской литературе произошла канонизация образа декабристов[961].

Эту тенденцию, конечно, можно проследить от Ленина к Александру Герцену, создавшему в XIX веке устойчивую мифологию декабристов. Постсоветские российские историки этого периода, признавая идеологическую тенденциозность своих предшественников, потенциально вредную идеализацию и преувеличения, стремились восстановить равновесие, чтобы более всесторонне взглянуть на сильные и слабые стороны декабристов как в их современном контексте, так и в контексте «освободительного движения», кульминацией которого стала большевистская революция в октябре 1917 года.

Однако недавнее российское исследование удивительно лестно определяет «декабризм» как «нетерпеливое, пылкое, часто пристрастное служение идеям, которые составляли мыслительную атмосферу всего русского дворянского общества последней трети XVIII — первой трети XIX века». Определение, данное тем же исследователем самим декабристам, столь же лестно свидетельствует и о сохранении по сей день различных интерпретаций их истории. И. Ф. Худушина считает их не чем иным, как «последовательным выражением благородного мировоззрения», основными принципами которого были «честь, благородство и преданность интересам отечества»[962]. Тем не менее, хотя может быть трудно не согласиться с этой лестной оценкой того, что олицетворяли собой декабристы, к несколько иным выводам приводят как восприятие декабристов современниками, так и непреднамеренные результаты их импульсивных действий. Именно к этим выводам мы сейчас и обратимся.

Явное свидетельство нежелания Николая I забыть первый день своего правления пришлось на 14 декабря 1848 года. Двадцать третья годовщина восстания была отмечена публикацией тиражом всего в двадцать пять экземпляров «Исторического описания 14 декабря 1825 г. и предшествовавших ему событий», которое было подготовлено М. А. Корфом на основе собственных воспоминаний Николая I о событиях того дня, дополненных некоторым числом официальных документов, отчетов и мемуаров[963]. Акцент сделан на решающей роли, которую сыграл Николай I в подавлении восстания и наказании его участников, что побудило одного комментатора описать текст Корфа как граничащий «скорее с панегириком, чем с историей»[964].

В декабре 1847 года Корф присутствовал при чтении 20‐летним великим князем Константином рукописного отчета своего отца о событиях последних недель 1825 года. Затем второй сын царя попросил Корфа показать ему историю самодержавия в России, над которой, как он знал, Корф работал. В январе следующего года он вернул ее автору с благодарностью, сказав, что прочитал рукопись «с особенным интересом». Это побудило Константина попросить Корфа составить описание 14 декабря, основанное как на записях Николая I, так и на своих собственных, а также на других относящихся к делу материалах. Затем великий князь собирался попросить царя, «чтобы он поправил и дополнил по своим воспоминаниям, и таким образом будет у нас самое достоверное целое, если не для современников, так по крайней мере для потомства». Сын Николая I проявил удивительную зрелость и дальновидность, находя события, о которых он никогда не слышал, настолько важными, что они заслуживают точного исторического описания, которое, как он считал, мог предоставить его собственный учитель истории, барон Корф. Сам царь был полностью осведомлен о поручении своего сына и лично сказал Корфу, что с нетерпением будет ждать появления этой книги, а также выразил желание прочесть лекции по истории России, которые Корф давал Константину[965].

Шесть лет спустя, в 1854 году, царь приказал напечатать второе издание, опять же всего в двадцати пяти экземплярах, под названием «Четырнадцатое декабря 1825 года». Крошечный тираж означал, что работа была доступна только избранным, даже несмотря на то что в то время к этой теме был большой интерес в обществе в целом и особенно в его высших слоях, учитывая количество дворян, которые были вовлечены в события, описанные в книге. М. Фок среди прочего сообщал Бенкендорфу о намерении, высказывавшемся некоторыми из участников этих событий, написать историю периода с 1801 по 1826 год и издать ее за границей[966].

Неудивительно поэтому, что в 1857 году Александр II санкционировал публикацию третьего издания произведения Корфа большим тиражом, дабы удовлетворить общественный интерес. Тем не менее это издание, теперь озаглавленное «Вступление на престол императора Николая I», было быстро распродано. Книга была расширена за счет официальной переписки и переведена на ряд иностранных языков, включая не менее семи различных переводов только на немецкий язык. Чистая выручка за книгу в России составила около 28 000 рублей. Их Корф пожертвовал Императорской публичной библиотеке, директором которой он тогда был. В то время тема и содержание книги считались слишком деликатными, чтобы подвергать их нормальной критической рецензии в России. Однако, как заключил Феттерлейн в цитируемой статье, «собранный в нем драгоценный материал делает его незаменимым источником для историка царствования Николая I»[967].

Цели и действия заговорщиков-декабристов подорвали доверие Николая I к русскому дворянству в целом. Восстание на Сенатской площади в день его вступления на престол было шоком, от которого он так и не оправился, и, несомненно, повлияло на политическую траекторию его правления. Но могло быть и хуже. Если бы декабристы приняли план Пестеля по уничтожению более десятка главных представителей императорской семьи и созданию республики, можно предположить, что Россия оказалась бы охвачена катастрофическими потрясениями, возможно, в масштабах более поздних событий ХX века[968].

Поэтому неудивительно недоверие Николая I к декабристскому, «европейскому» поколению дворянства, и оно простиралось далеко за пределы круга непосредственных участников восстания. Это видно по его назначению иностранцев, особенно немцев, на ключевые посты в его администрации. На протяжении большей части правления Николая I его ближайшие друзья, генералы и советники были набраны из дворян немецкого происхождения, в частности Адлерберг, Бенкендорф, Дибич, Клейнмихель, Нессельроде и Витгенштейн. Как сказал сам Николай I, «русские дворяне служат России, а немцы служат мне». В этом отношении одну любопытную деталь предоставляет прусский канцлер Бисмарк, которому король Фридрих-Вильгельм IV сообщил, что Николай I попросил его прислать двух унтер-офицеров прусской гвардии, чтобы сделать ему прописанный врачами массаж спины. Причина заключалась в том, что царь позволял российским солдатам делать ему массаж только при условии, что он мог смотреть им в глаза![969]

Шок Николая I от событий декабря 1825 года усугубился для него их неожиданностью. Ранее он не видел отчетов о деятельности тайных обществ, которые Александр I получал и игнорировал в течение нескольких лет. Скорее всего, это произошло потому, что Александр I признавал за собой некоторую ответственность за возникновение этих обществ. Получив в 1821 году от И. В. Васильчикова доклад о секретных организациях, царь сказал: «Мой дорогой Васильчиков, Вы, служивший мне с самого начала моего царствования, знаете, что я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения <…> Не мне их карать (Ce n’est pas à moi à sévir)»[970]. Собственное нежелание Александра I действовать было подкреплено обнадеживающими взглядами его советников. В том же году Бенкендорф передал царю еще один доклад, содержавший совершенно невозмутимый комментарий: «В заключение должно сказать, что буйные головы обманулись бы в бессмысленной надежде на всеобщее содействие. <…> Утвердительно можно сказать, что внутри России и не мыслят о конституции. Дворянство, по одной уже привязанности к личным своим выгодам, никогда не станет поддерживать какой-либо переворот»[971].

Историки того периода впоследствии присоединились к суждениям Бенкендорфа. Пиксанов, например, согласился с тем, что дворянство не только не поддержало восстание, но и резко осудило его, явно поддержав ответные действия правительства (196). Безусловно, смерть Александра I и последовавший за ней кризис престолонаследия были весьма напряженными эпизодами, которые представляли реальную угрозу стабильности режима. Однако, несмотря на непредвиденные сложности при передаче власти, ни сам режим, ни сложившийся баланс сил в конечном итоге не пострадали. Главный итог междуцарствия состоял в том, чтобы побудить крайне неподготовленные организации декабристов к катастрофическому открытому восстанию, которое только высветило их собственные внутренние противоречия и организационные недостатки. Их вызов, в свою очередь, был встречен мощной демонстрацией поддержки существующего положения вещей как правительством, так и дворянством. Именно русское дворянство поддерживало растущую реакцию последних лет правления Александра I и продолжало делать это по мере усиления реакции в годы, непосредственно последовавшие за поражением относительно изолированных декабристов.

Именно такой взгляд на будущих революционеров-дворян исходит из воспоминаний склонного к категоричным высказываниям Вигеля. Он утверждал, что декабристы были обречены на поражение, несмотря на политическую оппозицию в некоторых кругах и сдвиг в общественном мнении в посленаполеоновской России. Вигель писал, что после 1820 года

начали показываться некоторые строгие меры, но и они были только вследствие явно дерзких поступков. Похвалы свободе продолжались только по принятому обычаю; но горсть недовольных, замышляющих ниспровергнуть образ правления, сделалась скромнее и от мечтаний перешла к сокровенным действиям. Во всяком другом народе сие могло бы иметь самые зловредные последствия и приготовить всеобщие возмущения, но у русских священная власть царская всегда была главным догматом их веры. <…> Происшествие 14 декабря и его последствия явно обнаружили, как невелико число было людей опасных для государственного спокойствия; что значили сотни беспокойных и ничтожных умов в сравнении с десятками миллионов жителей?[972]

Как справедливо напоминает нам Экштут, в начале XIX века и российские либералы, и консерваторы рассматривали Французскую революцию как исторический тупик, так как ее последствия долгое время не позволяли увидеть ее величие. Это не только означало, что революция воспринималась как нечто, чего следует избегать любой ценой, но и что, как правило, революционный путь к общественному развитию считался крайне нежелательным и абсолютно бесперспективным[973]. Оказалось, что именно обращение декабристов к насилию сильно отдалило их от господствующего аристократического общества, которое находило, что такие средства никоим образом не оправдывают цели. Это особенно относится к вопросу о цареубийстве, в котором разделились мнения самих декабристов. В то время как Пестель задумывал цареубийство, а Рылеев тому потворствовал, Трубецкой категорически противился такому замыслу, настаивая на необходимости какой-то формы монархии. «Кто иначе думает, тот не знает России», — заявил он[974]. Но 14 декабря, когда дошло до дела, по крайней мере двое потенциальных убийц, А. М. Булатов и А. И. Якубович, в конечном итоге уклонились от убийства намеченной жертвы — Николая I.

Однако ущерб уже был нанесен: именно насильственный характер восстания декабристов имел столь катастрофические последствия для развития либерализма в России. По убедительному мнению авторитетного в этом вопросе В. В. Леонтовича, негативный исход восстания для политического будущего страны можно сравнить только с убийством Александра II в 1881 году. Обращение декабристов к прямым вооруженным действиям, приведшее в тот день к убийству генерал-губернатора Санкт-Петербурга Милорадовича, ознаменовало начало последующего революционного движения XIX века, которое все чаще прибегало к террористическим актам. Вызывая отчаянные попытки сменяющих друг друга правительств подавить революционные организации и их беспорядки, наследники протореволюционеров-декабристов сделали маловероятным появление любой либеральной идеологической альтернативы для России и, таким образом, в конечном итоге проложили путь к тому, что Леонтович называл «победой социалистического тоталитаризма» в ХX веке[975].

Примечательно, что годовщина 14 декабря 1825 года неизменно отмечалась Николаем. Царь считал именно этот день истинной датой своего восшествия на престол, а не вечер накануне, когда он показал документ об отречении Константина на заседании Государственного совета. Именно на основании этого документа было немедленно объявлено о его воцарении. Благодарственный молебен ежегодно проводился либо в часовне Зимнего дворца, либо в церкви Аничкина дворца в присутствии всех «принимавших прямое или косвенное участие в подвигах достопамятного дня». Молитвы всегда произносились за «раба божьего графа Михаила (Милорадовича) и за всех, в день сей за веру, царя и отечество убиенных». Впоследствии у Николая I долгие годы был обычай посещать Конногвардейский и Преображенский полки, так как они первыми вышли на Сенатскую площадь в защиту режима и нового царя. Эти ежегодные визиты прекратились только тогда, когда уже не осталось выживших ветеранов 1825 года. В этой связи в 1839 году командир полка А. А. Эссен сообщил М. А. Корфу, что к тому времени таковых было всего одиннадцать унтер-офицеров и восемь рядовых[976].

Двадцать пятая годовщина 14 декабря имела для Николая особое значение. Хотя «скромный летописец» событий того дня сам не присутствовал на поминках, Корф получил прямое сообщение об этом от очевидца. По этому случаю, помимо тех, кого обычно приглашали на традиционную благодарственную службу, к гостям присоединились офицеры трех полков, которым Николай I был больше всего предан: Преображенского, Семеновского и Лейб-гренадерского. После службы царь подошел к офицерам, чтобы выразить им свою благодарность за их многолетнюю верность, которую, как он был уверен, они будут проявлять и в будущем. Его слова к преображенским офицерам были особенно эмоциональными: действительно, утверждает Корф в своем рассказе, ни у кого из присутствовавших не было сухих глаз, «кругом все рыдало»[977]. Эта картина дает нам некоторое представление о влиянии действий декабристов на императорскую семью, двор, военную элиту и дворянство в целом на многие годы.

Более 120 декабристов впервые стали членами масонских лож, ожидая найти там ответы на волнующие их социальные вопросы. По большей части они были разочарованы, поскольку члены лож в целом были довольно консервативны. Об этом можно судить по реакции на восстание, изложенной в письме Андрея Кучанова к Я. Ф. Скарятину, младшему офицеру Измайловского полка, который активно участвовал в убийстве императора Павла I. Оба они были членами ложи «Три добродетели», членом которой был Павел Пестель, а также по крайней мере десять членов первого тайного общества декабристов — «Союза спасения». А. Н. Муравьев признался, что стремился использовать масонские ложи как прикрытие для политических целей «Союза спасения».

В своем письме Кучанов объясняет рост тайных обществ декабристов решением Александра I закрыть масонские ложи в 1822 году. Он считает, что их члены («наши карбонарии») намеревались действовать при жизни царя: в частности, они ожидали, что 12 марта 1826 года, в двадцать пятую годовщину воцарения Александра I, царь объявит сроки освобождения крепостных крестьян и принятия конституции «для дворян». Однако неожиданная смерть императора спровоцировала их поспешную попытку перехватить инициативу: «Сами рассудите, эти мальчишки в отношении к государственному управлению, разве имели право переменить форму правления?»[978] Как разъяснил Николай I в своем манифесте от 13 июля 1826 года, в день казни пяти декабристов, приговоренных к смерти: «Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления»[979].

В своих мемуарах А. И. Кошелев вспоминает страх московского дворянства, когда в город дошли известия о восстании из Санкт-Петербурга. Общая тревога усиливалась по мере того, как появлялось все больше подробностей об арестах, личностях задержанных и допросах заключенных в Петропавловской крепости. Несмотря на то что Кошелев сам не имел отношения к декабристам, он тем не менее опасался ареста — такова была атмосфера паники среди дворян в первые несколько месяцев 1826 года. Это также привело к закрытию литературных клубов. В одном из полицейских рапортов 1827 года, составленных М. М. Фоком, отмечалось, что после «несчастного происшествия 14 декабря, в котором замешаны были некоторые люди, занимавшиеся словесностью, петербургские литераторы не только перестали собираться в дружеские круги, как то было прежде, но и не стали ходить в привилегированные литературные общества, уничтожившиеся без всякого повеления правительства» (145).

Удивительно, однако, что произведения писателей-декабристов все еще появлялись в 1826 и 1827 годах. В их число входили произведения Кюхельбекера, Одоевского и редакторов литературного альманаха начала 1820‐х годов «Полярная звезда», Бестужева и Рылеева. Правда, они появились без указаний фамилий или под инициалами автора, но опытные читатели знали, чьи это стихи. В этих условиях наиболее примечательными из таких публикаций были стихи казненного государственного преступника К. Ф. Рылеева в вышедших в 1827 году «Северных цветах на 1828 год» и в «Альбоме северных муз» 1828 года (150–151). Дальнейший свет на этот счет проливают воспоминания Ф. И. Буслаева (1818–1897). Родившийся в далеком и безвестном селе под Пензой, Буслаев стал академиком и профессором литературы Московского университета. Как автор «О преподавании отечественного языка» (1844, 1867) он входил в число выдающихся русских филологов XIX века.

Подростком, выросшим в образованной дворянской семье в Пензе, где в то время, по-видимому, не было ни одного книжного магазина, Буслаев с удовольствием читал альманах Бестужева и Рылеева, который он нашел в библиотеке своей матери: «Это была для меня бесподобная хрестоматия современной русской литературы». Это воспоминание привело мемуариста к интересному описанию восприятия писателей-декабристов в конце 1820-х — начале 1830‐х годов в «провинциальной глуши». Буслаев подозревал, что его читатели в конце XIX века будут удивлены, что читающая публика и «даже гимназисты» имели в то время доступ к публикациям декабристов. Буслаев полагал, что его младшие современники будут еще более удивлены, узнав, что в стенах провинциальной школы ученики читали «Войнаровского» и «Думы» Рылеева и делали с них копии «для своих рукописных собраний». Буслаев пишет, что «тогда никому и в голову не приходило соединять преступные деяния декабристов с такими изданиями, как книжки „Полярной Звезды“, в которых печатали свои новые произведения самые благонамеренные и безукоризненные в нравственном и политическом смысле писатели, такие как Жуковский, Крылов и многие другие». В частности, Буслаев и его одноклассники читали «Думы» Рылеева, даже не подозревая, что поэт был казнен как государственный преступник; напротив, они считали его «добрым патриотом». Буслаев утверждал, что в то время он и его одноклассники понятия не имели, кто или что были декабристы. Даже если они и слышали этот термин, он для них ничего не значил. Буслаев добавляет, что в России Николая I «вообще не принято было говорить о предметах такого рода, даже считалось опасным». Потенциально рискованные разговоры в компании или дома велись «шепотом, втихомолку, чтобы не слыхать было не только прислуге, но и детям»[980].

Оценивая подавление Николаем I восстания и его лидеров, Уортман подчеркивает преднамеренное утверждение новым царем традиционных российских ценностей над подрывными западными концепциями демократии и свободы личности:

Он восстал против этих западных учений, которыми, по его мнению, было пропитано дворянство, и его насилие имело целью освятить очень хрупкую династическую традицию, направленную на укрепление абсолютной монархической власти в России. Он представил свой триумф как триумф русского национального духа. Подобно тому, как монархи XVIII века определяли свое правление через сходство с европейскими монархиями, Николай будет определять свое как исключительно русское, укорененное в национальной традиции авторитаризма. Подавив восстание, он героически начал новую эру, верную той традиции, силу которой должна была продемонстрировать неудача восстания[981].

Наблюдение А. И. Дельвига об отсутствии у общества сочувствия к осужденным заговорщикам в целом подтверждает утверждение Пиксанова о том, что реакция общественного мнения на восстание была даже более негативной, чем реакция правительства. Это положило начало сближению дворянства и Николая I, многие действия которого были непосредственно продиктованы общественным мнением. Например, в целом широко поддерживалось создание в 1826 году новой тайной полиции, Третьего отделения, в которой дворянству суждено было сыграть активную роль. В своей биографии Николая I Шильдер писал: «Царь считал, что лучшие семьи и люди, близкие к престолу, должны возглавить эту организацию и активно участвовать в искоренении зла» (172). Подобную поддержку усилению цензуры оказывал даже Пушкин. Как сообщал Бенкендорфу агент полиции Фок, росло мнение о том, что «наша зараженная молодежь требует бдительного и постоянного надзора»[982]. Казалось, поэт, как и многие другие представители дворянского общества, видел в Николае I вернейшую гарантию стабильности, которая была так серьезно подорвана в дни двух восстаний декабристов и которая теперь остро нуждалась в укреплении.

На это мнение, очевидно, ответил взаимностью Николай I, который в своем манифесте о «совершении приговора» от 13 июля 1826 года описал дворянство как «ограду Престола и чести народной». Он призвал русских дворян служить «на сем поприще, как на всех других, примером всем другим состояниям» и заявил, что для дворянства «отверсты в Отечестве Нашем все пути чести и заслуг» (176–177, 183). Этими словами он надеялся подвести черту под ненормальным и недостойным поведением заговорщиков-декабристов и, таким образом, продвинуться вперед при полной поддержке покаранного и покладистого дворянства.

Таким образом, царь и дворянство стремились положить конец грубому нарушению декабристами негласного и давнего договора между ними. Их традиционная взаимозависимость была дополнительно укреплена посредством признания их общей заинтересованности как в восстановлении стабильности внутри страны, так и в успешном достижении великодержавных целей за рубежом, таких как популярные и победоносные войны против Персии и Турции между 1826 и 1829 годами. Николай I так никогда и не простит, и не забудет тех, кого презрительно называл своими «amis du quatorze»[983]. Вместо этого он предоставит своему сыну и преемнику Александру II помиловать тех, кто все еще отбывал наказание тридцать лет спустя.