Роман основан на реальной судьбе бойца Красной армии. Через раскалённые задонские степи фашистские танки идут к Сталинграду. На их пути практически нет регулярных военных частей. Встречаются только разрозненные подразделения без артиллерии и боеприпасов, без продовольствия и без воды. Немцы сметают их одно за другим, но все-таки, каждая короткая стычка замедляет темп продвижения захватчиков. В водовороте смерти и боли миллионов людей, оказался и красноармеец Павел Николаевич Смолин. Скромный молодой человек, призванный в армию из провинциальной Самары, пытается честно исполнить свой долг. Сможет ли Павел выжить в кровавом сражении? Там, где постоянно рвутся тяжелые снаряды и мины, где беспрерывно атакуют самолёты и танки врага, где решается судьба Сталинграда и всей нашей Родины?
Колонна бронемашин подкатила к мосту, перекинутому через неширокую мутную реку. Открылся люк башни, украшенной тевтонским крестом. Командир роты panzersoldat высунулся наружу по пояс и посмотрел на неказистого вида постройку. Она была высотой в два человеческих роста и метров тридцать длинной.
Гауптман осенил себя католическим крестным знамением и дал команду водителю:
— Малый ход!
Фельдфебель чётко исполнил короткий приказ. Вражеский танк тронулся с места и медленно покатился вперёд. Подгнившие балки трещали под внушительным весом угловатого железного монстра. Сваи мелко дрожали, а хлипкий настил ходил ходуном.
Лейтенант Красной армии дождался, когда «Т-4» дойдёт до середины пролёта. Он поднял левую руку над головой, резко опустил её вниз и громко крикнул: «Огонь!»
Наводчики разогнулись, отступили на шаг от прицелов и крепко зажали уши ладонями. Заряжающий видел, что все отошли на нужное для них расстояние. Боец отвернулся на столько, на сколько сумел, и дёрнул за шнур спускового устройства.
Острый боёк ударил по чуткому капсюлю. Порох, находящийся в гильзе, воспламенился, и грянул оглушительный выстрел. Снаряд вылетел из жерла орудия. Всего лишь за миг, он миновал третью часть километра и врезался в правую сторону фашистской «коробки».
Без всяких усилий, болванка пробила толстую сталь. Она оказалась внутри тесного корпуса и там взорвалась. Раскалённые кусочки металла брызнули в разные стороны. Туча осколков попала в боеукладку и вызвала детонацию тысяч патронов, десятка гранат и сотни снарядов калибром семьдесят пять миллиметров.
Вихрь мощного взрыва сорвал широкую башню с поворотных катков, поднял её над широкой платформой и бросил к высокому небу. Часть огромной энергии ударила вниз и, как гигантской кувалдой, вбила моторный отсек в непрочный деревянный настил.
Подгнившие доски и брусья тотчас проломились. Траки стальных гусениц ушли в них до середины катков. «Т-4» опёрся на мост всем своим днищем, и это удержало его от падения в реку.
Кувыркаясь, как консервная банка, башня полетела назад и врезалась в другую «коробку», что двигалась следом за первой. Ребро угловатой надстройки попало в ствол коротенькой пушки и наклонило дуло к земле. Защитную маску сорвало с креплений, а поворотные механизмы сразу заклинило. Боевая машина стала совсем бесполезной.
Лейтенант Красной армии убедился, что путь вперёд перекрыт, а все танки врага надёжно застряли. Он облёгчённо вздохнул и перевёл взгляд на левую часть пыльной дороги. Она уходила прямо на запад.
Судя по суете, возникшей в хвосте большого отряда, на бронемашинах имелись мобильные рации. Командиры связались друг с другом и тут же узнали о нападении на головной экипаж.
Водитель того транспортёра, что шёл самым последним, благоразумно подумал: — «Нужно, как можно скорее, покинуть опасное место.
Немец решил, развернуться на узенькой насыпи и уйти из ловушки, устроенной дикими скифами.
Он переключил передачу и начал поспешно сдавать задним ходом. Солдаты, сидевшие в кузове, сразу занервничали и чуть приподнялись с жёстких сидений. Они высунулись из-за высоких бортов и, с замиранием сердца, смотрели на крутые откосы, мелькавшие справа и слева. Все опасались, что «Hanomag» сейчас опрокинется. Тогда, им точно каюк. Расплющит в кровавую кашу, и «поход на восток» завершиться в бездонном болоте.
Придя утром на холм, лейтенант Красной армии прикинул расстоянье от пушки до нескольких точек, расположенных на узком просёлке. Он подсчитал угол наклона ствола и вычислил другие поправки, необходимые для точной стрельбы. Затем, взял лист чистой бумаги из планшета, висевшего у него на боку, составил небольшую таблицу и внёс в неё все результаты.
Сейчас офицер отыскал нужный маркер, который был ближе всех к последней машине колонны. Он глянул на лист со своими расчётами и дал несколько громких команд. Наводчики крикнули, что орудие готово к стрельбе. Артиллерист дал команду: «Огонь!»
Грохот выстрела вновь повторился. Снаряд свистнул в утреннем воздухе. Стальная болванка врезалась в моторный отсек с правого борта и разнёсла работавший двигатель в горящие клочья. Нос транспортёра бросило влево такой удивительной силой, что «Ганомаг» развернуло на гусеницах, стоявших за шофёрской кабиной. Машина застыла поперёк колеи и перекрыла дорогу назад.
Взрывная волна ударила в panzersoldat, и все, кто был в металлическом кузове, мгновенно погибли. Тонкие стенки сорвало с креплений и вместе с кровавыми брызгами далеко раскидало в разные стороны.
В воздухе быстро мелькнули оторванные руки и ноги, разбитые головы и обрывки одежды. Они пролетели метров десять-двенадцать, плюхнулись в камыши и рогоз, что густо росли вдоль длинной дамбы, и немедля ушли в мутную стоялую воду.
В мае 1940-го года, Павел Смолин без троек завершил семилетку. 17 июля ему должно было стукнуть шестнадцать. Молодой человек считался достаточно взрослым, чтобы самостоятельно думать о дальнейшей судьбе.
Вы, наверное, спросите: — «Почему он так поздно получил аттестат?» — а дело всё в том, что до 1933 года, в деревне Домашка не было школы. Такое учреждение открылось там лишь после того, как ребёнок встретил девятую осень своей юной жизни.
Несмотря на отсутствие преподавателей рядом, пацан не проводил свои дни в полном безделье, а жил нормальной мальчишеской жизнью. То есть, использовал босоногое детство по полной программе.
Он ходил по лугам и лесам, окружавшим селенье, собирал птичьи яйца, грибы и спелые ягоды. Летом ловил рыбу и раков в скромном водном потоке, носившем необычное имя — Домашка.
Иногда, он вместе с мальчишками, бегал на широкую реку, по которой ходили пароходы и баржи. Она звалась ещё более странно — Самара — и протекала в версте от восточной околицы тихой деревни.
Как и все остальные ребята, малец помогал своим родичам в огороде, в хлеву, на покосе и в поле. Кроме того, Павел работал в колхозе. Он был подсобником у взрослых крестьян и «пахал» не хуже других. После начала занятий, со школяров снимали часть данной нагрузки, но только до наступления летнего времени.
Во время страды, все дети трудились, как взрослые. Именно так, в ту далёкую пору, поступали во всей нашей огромной стране, от Балтийского моря на западе, до Тихого океана на Дальнем Востоке.
В тридцатых годах, в деревне построили небольшую избу, которую назвали «читальней». К сожаленью селян, газеты туда привозили лишь раз в две недели, а провести такое чудо, как радио, местные власти никак не могли. Слишком далеко было тянуть провода.
О том, что творится в стране, а тем более в мире, сельчане знали больше по слухам. Кто-то съездил в райцентр. Друзья и знакомые, обитавшие там, сообщили крестьянину последние новости. Человек подивился необычным событиям и постарался запомнить всё это, как можно точнее. Потом он поехал домой, и если не забыл по дороге, то рассказал всё ближайшим соседям. Те передали другим, так и пошло по дворам
Павел окончил курс семилетки, и тут, в их деревню нагрянул второй секретарь райкома ВЛКСМ. Улыбчивый лидер собрал молодёжь в сельском клубе и рассказал о комсомольских стройках очередной пятилетки.
В том числе и о тех предприятиях, что в данное время, возводились в главном городе области. Среди прочих, он вспомнил о Куйбышевском карбюраторно-агрегатном заводе, где будут делать запчасти для разных машин.
Как оказалось, в Самаре не хватает работников, и на стройки берут всех подряд, даже обычных крестьян от сохи. Мол, пусть они не имеют профессий, кроме тех, что нужны на селе, но это не важно. Всему их научат на месте.
Едва секретарь уехал из школы, как Павел и двое закадычных друзей вышли на улицу. Они сбились в тесный кружок и принялись обсуждать те слова, что недавно услышали от молодого «подручного партии».
Подросткам очень хотелось работать на тракторе, но колхоз был достаточно маленьким и не мог прикупить даже один дорогой агрегат. В те времена, вся подобная техника числилась на машино-тракторной станции, стоявшей в соседнем селе. К сожаленью ребят, там не открыли трёхмесячных курсов для обучения механиков. Так что, освоить эту профессию, мальчишки никак не могли.
Им оставалось лишь дожидаться призыва в Красную армию. Ну, а там, попроситься на службу в войска, где имелись «полуторки» или же танки. Вот только, до этого было ещё далеко, больше трёх долгих лет. Ну, а до наступления нужного срока, придётся работать в колхозе там, куда пошлёт бригадир.
А во-вторых, ещё неизвестно, что получится в армии? Возьмут ли тебя в шофера или в водители грозных военных машин? Скорее всего, как всех ребят из села, начальство направит тебя в простую пехоту. И опять ты останешься без любимой работы, о которой мечтал с малых лет.
Значит, решили подростки, нужно двигаться в город Самару, где и устроиться на комсомольскую стройку. Ну, а потом, будет видно. Вдруг, они там поступят в фабрично-заводскую школу на каком-то заводе, а лучше всего на курсы механиков? Решение было немедленно принято, всем числом голосов. Заговорщики стали готовиться к воплощению дерзкого плана в реальную жизнь.
Первым делом, подростки спросили у опытных взрослых, как дойти до Самары? Так ребята узнали, много чего интересного. Как оказалось, расстояние от Домашки до города составляет шестьдесят километров. Железная дорога проходила от них далеко в стороне. Другого транспорта нет. Так что, нужно топать пешком.
На это уйдёт не меньше двух полных дней, а ночевать им придётся в какой-нибудь роще, стоящей возле просёлка. Поэтому, нужно дождаться устойчивой тёплой погоды и, лишь после этого, двигаться в путь.
Разобравшись с длинным и неудобным маршрутом, подростки решили, что он им под силу, и начали активные сборы. Они стали, поменьше есть хлеба во время обеда и ужина. Ребята таскали небольшие куски со стола и сушили из них сухари. Кроме того, они начали складывать те кусочки пилёного сахара, что любимые мамки, иногда, им давали «на сладкое».
Сэкономленные пищевые продукты они укладывали в заплечные «сидоры», которые сшили из старых, ненужных вещей. Затем, всё прятали так, чтоб до них не добрались вездесущие тараканы и мыши.
Постепенно, их вещмешки наполнились, где-то на четверть. Как ребята и думали, к этому времени, настало тёплое лето. Они запаслись кое-какою одеждой и отправились в путь.
Как ни таились подростки, но родители быстро узнали об их тайных сборах. В те времена, в деревнях было трудно и голодно, а уйти из них в город не представлялось возможным. В колхозах страны не хватало людей, и председатели не давали специальную справку. А она, между прочим, служила удостоверением личности для обычных крестьян. Поэтому оставался лишь единственный путь — просто удрать.
Вот только, взрослого человека за это ловили, брали под милицейский арест, строго судили и отправляли в Сибирь. Ну, а с подростков, какой ещё спрос? Им и паспорт пока не положен, значит, и справка ещё не нужна. Ну, сбежали из дома, с кем не бывает? Ну, поймает их где-то милиция, что им с того?
Или пошлют в ФЗУ, или за государственный счёт, отправят назад. Вот и всё наказание. А вдруг пацанам повезёт, и они останутся в городе? Тогда, им там будет значительно легче, чем жить в далёком селе. Глядишь, встанут на ноги и хоть чем-то помогут семье. Деньжат немного пришлют или хотя бы, какой-то одежды.
Ранним утром, трое друзей встали не свет ни заря, схватили свои тощие «сидоры» и встретились за дальней околицей. Они выбрались из спящей деревни на пыльный просёлок и направились прямо на запад.
Ребята быстро прошли около двенадцати вёрст, а дальше дорога свернула на северо-запад. По ней они добрались до посёлочка Рощинский, а от него до узенькой речки с названием Чёрная.
Стало уже вечереть, и пришлось встать на ночёвку. Подростки разделись возле тихой воды, умылись, напились и занялись приготовлением скромной еды. Они пошарили под низким обрывистым берегом, наловили там раков и набрали крупных беззубок.
Затем, выбрали место посуше, развели небольшой костерок и на тоненьких веточках быстро пожарили небольшую добычу. Благо, погода стояла сухая и тёплая. Даже строить шалаш им тогда не пришлось. Они поплотнее завернулись в рубашки, укрылись тканью от злых комаров и спокойно уснули.
Утром, ребята поднялись ни свет ни заря. Они быстро доели то, что осталось от скудного ужина и снова двинулись в путь. Пацаны дошагали до сельца Николаевка, а оттуда до большого селения Яицкое. Когда-то давно, там жили казаки, охранявшие Русь от набегов жестоких нагайцев.
Вёрст через десять, беглецы оказались возле речки Самара. Они переправились через неё на бревне, найденном в густых камышах, и увидели высокий обрыв. На этой вершине когда-то давно стояла скромная деревянная крепость. В шестнадцатом веке её там построил князь Григорий Засекин.
Насколько знали ребята, с неё началось селение под названием Куйбышев. Теперь на месте острога виднелась кучка домов с палисадами, но выглядел город не лучше обычной деревни. Те же старые избы и кособокие изгороди, что и везде.
Всю дорогу до места, ребята шагали босыми. А чтоб не трепать свои новые лапти, сплетённые перед самым походом, они связали лёгкие чуни полосками лыка и прицепили к заплечным мешкам.
Так и протопали шестьдесят километров. Лишь оказавшись у подножия холма, подростки вымыли ноги в ближайшем ручье. Они обернули голяшки онучами, наконец-то, обулись и двинулись дальше.
Ближе к полудню, беглецы поднялись наверх крутого холма. Они прошли по пыльной узенькой улочке, а из неё, сразу попали на широкую площадь. Она протянулась вперёд на версту, если не больше.
Подростки остановились и в большом изумлении глянули по сторонам. Вокруг находилось много людей, сновавших туда и сюда. Везде были богато одетые мужчины и женщины, спешащие неизвестно куда. Стояли десятки подвод, гружённых мешками, лесом и камнем до самого верха.
А в центре просторной площадки виднелся красный трамвай. Он походил на те большие вагоны, что ребята увидели на железной дороге. Тогда беглецы проходили мимо путей, тянувшихся к городу.
Судя по звукам, доносившихся с запада, там за высоким забором шумела огромная стройка. Как самый бойкий из тройки ребят, Павел шагнул к ближайшему от него гражданину. Тот был одет в хлопчатобумажную пару и скрипучие сапоги из новой кирзы. Паренёк поздоровался и спросил у мужчины: «Где нам найти отдел кадров завода?»
Прохожий презрительно глянул на новые лапти подростка и что-то буркнул с недовольным лицом. Мол, вот, понаехали сюда из деревни. Затем, он кивнул на неприметное здание, притулившееся возле ограды, и, не сказав ни единого слова, двинулся дальше.
Подивившись такой неучтивости, ребята вошли в небольшую избу. Они спросили какую-то тетеньку, бежавшую по коридору, и тотчас узнали, куда им нужно идти. Пацаны, заглянули в указанный небольшой кабинет и с облегчением поняли, что оказались на месте.
Усатый мужчина усадил их на три табуретки и взял свидетельства о рождении. Он быстро оформил рабочие книжки и послал подростков в соседнюю дверь. Там сидела полная женщина. Она вписала их имена в огромные книги и кликнула молодого рассыльного. Ну, а молодой человек отвёл ребят в общежитие стройки
Общага представляла собой длиннющий барак. Проводник передал их в руки худой кастелянши и мгновенно исчез.
Работница взяла те бумаги, что они получили от пожилого начальника. Она что-то вписала в большую тетрадь, и дала всем матрасы с подушками, набитые свежей пахучей соломой. Плюс ко всему, ребятам вручили одеяла из байки и по две простыни, посеревшие от частой и плохой постирушки.
Беглецы с испугом подумали, что за всё это им придётся платить. Они стали отказываться и объяснять, что у них нет в карманах ни единой копейки. Женщина широко улыбнулась и объяснила ребятам: «Не волнуйтесь, мальцы, за всё это вычтут из вашей первой зарплаты».
Кастелянша проводила их в длинную комнату, где по её утверждению, уже обитало двадцать пять человек. Она бросила им: «Ложитесь там, где свободно», — и рассказала, куда им нужно, завтра прийти. После чего, быстро простилась и исчезла за дверью.
Ребята заметили нескольких босых мужиков, сидящих на нарах. Они курили вонючие самокрутки и играли в потёртые карты. На правах старшего маленькой группы, Павел спросил: «Где тут можно устроиться?» — и получил короткий ответ: «Там, где увидите голые доски».
Подростки прошлись по обширной казарме и поискали такие приметы. На всех нижних шконках лежали какие-то шмотки. Там были те же матрасы, одеяла, подушки и вещевые мешки. Под ногами валялась разбитая обувь и чемоданы, сколоченные из тонкой фанеры.
Как догадались ребята, эти места уже были заняты, и стали смотреть по верхнему ряду. В самом тёмном и душном углу нашлось три свободных лежанки, расположенных рядом. Павел шагнул к самой ближней из них. Он бросил на доски принесённые вещи и стал застилать немудрёное ложе. Друзья сделали то же, что их юный вожак.
Ближе к вечеру, огромная комната наполнилась усталыми мужиками разного возраста. От всех сильно несло потом и пылью. Они скинули грязные робы и двинулись в конец коридора. Павел пошёл следом за ними и оказался в большой умывальной.
Подросток впервые увидел водопровод и жутко обрадовался подобным удобствам. Значит, можно умываться в тепле и, самое главное, не таскать из колодца тяжёлые вёдра.
Сортир был, как всегда во дворе, но подросток всю жизнь бегал в такую уборную, и это его совсем не пугало. Он даже подумать не мог, что отхожее место можно, как-то устроить в каменном доме.
Утром ребята проснулись по заводскому гудку, долетавшему откуда-то с улицы. Они подняли головы от шуршащих подушек и увидели, что соседи по жилому бараку уже поднялись. Мужики быстро умылись, побрились и пошли на работу.
Подростки помчались за ними. На огромной площадке их встретил пожилой бригадир и указал, где они будут трудиться. И началась у подростков нелёгкая жизнь простого подсобника.
Павел и раньше работал в колхозе. Лопата ему была не в новинку, и он быстро втянулся в несложный процесс. Чем он только не занимался в первое время: копал твёрдую каменистую землю, месил ногами и утаптывал серый бетон, таскал кирпичи или камни, доски и брусья, и мешки с пыльным цементом.
Дня через два, парень немного освоился, познакомился с бригадиром поближе и как-то побеседовал с ним. Он рассказал, что окончил семь классов без троек и хочет стать шофёром «полуторки» или механиком.
«Бугор» объяснил, что тех знаний, что он получил в сельской школе, в Самаре, увы, недостаточно. Нужно пройти специальные курсы, сдать небольшие экзамены и лишь после этого, двигаться дальше.
Пришлось Павлу, снова садиться за парту и после работы, бегать в вечернюю школу. Первый месяц, друзья ходили туда вместе с ним. Потом они стали лениться, пропускали кое-какие занятия, а затем, вообще, перестали учиться.
Так пролетел почти год, и жизнь постепенно наладилась. Павлу стукнуло ровно шестнадцать, и ему выдали паспорт, положенный всем горожанам страны. Две недели спустя, его поселили в ту комнату, где проживало лишь двенадцать рабочих.
С течением времени, паренёк подтвердил аттестат семилетки и получил направление на курсы водителей. Жаль, что только, что окончить он их не успел.
Павел регулярно писал своей матери и сообщал ей о том, как живётся ему и ребятам в далёкой Самаре. В ответ, он узнавал, что же творится на «маленькой» родине. В середине июня 41-го года пришло очередное послание из деревни Домашка.
В нём говорилось о том, что отцу пошёл пятьдесят шестой год, и он один не справляется с тяжёлой работой. Младшие братья и сёстры Павлуши ещё очень слабы и не могут его заменить. А тут ещё мама сама заболела. Вот и просит сыночка вернуться назад. Мол, поможет со сбором кормов для коровы, покопается чуток в огороде, пока она хоть немного оправится, да и вернётся в Самару.
Пришлось Павлу взять кратковременный отпуск на две недели, положенный ему по закону, и двинуться пешим порядком в родную деревню. Можно было, конечно, добраться другим, более современным путём: доехать до райцентра Кинель по железной дороге, но там всё равно, придётся выходить из вагона и идти сорок вёрст своими ногами.
К тому же, не очень получается выгодно. Расстояние сокращаешь ровно на треть, зато нужно деньги платить за билет, а их и так в самый обрез. Парень купил небольшие гостинцы маме с отцом, братьям и сёстрам — вот и ушла вся заначка, что накопилась за время работы.
Вместе с ней, растаяли почти все отпускные. А ему ещё нужно будет вернуться в Самару и как-то прожить до новой зарплаты. Хорошо, что друзья не бросят в беде и не дадут помереть с голодухи.
Павел вышел из города сразу после рассвета. Он прибыл в Домашку спустя пару дней и увидел места, о которых так сильно скучал. Парень пришёл в отчий дом ближе к полудню, поговорил с больной мамой, лежавшей в избе, и узнал от неё последние новости.
На шумном заводе постоянно случалось, что-то весьма необычное. По сравнению с ним, здесь было по-прежнему тихо. Кто-то с кем-то подрался. Кто-то неожиданно помер, а у кого-то возникло прибавление в семействе. Вот тебе и все изменения.
Крестьяне пластались на сенокосе и в поле и вернулись домой ближе к позднему вечеру. За это время, парень успел поработать по двору и хозяйству. Павел встретил уставших родных и вручил всем подарки. Ещё, он устроил застолье из той самой еды, что принёс из Самары.
После небольших посиделок у помятого на боку самовара все отправились спать. Павел улёгся на ту же кровать, на которой он спал долгие годы. Молодой человек потянулся, облёгчённо вздохнул и мгновенно уснул.
Утром он встал на рассвете и вместе с другими впрягся в работу. Павел косил пахучее сено, пахал в огороде, готовил дрова для зимы. Так, в привычном сельском труде, и проходил день за днём.
22 июня 1941 года, в правление колхоза позвонили из районного центра Кинель и сообщили о начале войны с фашистской Германией. Парень недавно отметил семнадцатый год от рождения. Он доподлинно знал, что в армию призывают с девятнадцати лет, и не беспокоился по данному поводу.
Павел подумал о том, что всё выйдет именно так, как обещало родное правительство: врага разобьют на его территории, и с небольшими потерями! Так же, как это было недавно в Монголии или в Финляндии.
Ну, а ему и не нужно торопиться на фронт. Там без него полно пехотинцев. Он решил догулять положенный отпуск и вернуться в Самару. Тем более, что мама была сильно рада появлению сына. Она сразу взбодрилась и быстро пошла на поправку.
Утром нового дня, в селенье Домашка прибыл хмурый мужчина из районного центра. Небольшой городок под названьем Кинель, находился в сорока двух верстах от старинной деревни, где с рождения жил молодой человек. Дорога между обоими пунктами представляла собой немощёный просёлок, и проехать по ней по распутице было почти невозможно.
На счастье гонца, целый месяц стояла сухая погода. Не перепало даже грибного, слепого дождя, и «грунтовка» на всём протяжении оказалась в полном порядке. Иначе на столь длинный путь пришлось бы потратить не менее суток.
Пожилой милицейский сержант отбыл из дома сразу после рассвета и только к полудню добрался до нужного места. Мужчина подъехал к правлению небольшого колхоза. Он потянул за старые вожжи и остановил гнедую лошадку, впряжённую в рядовую двуколку.
Шедшие мимо мальчишки остановились и с любопытством уставились на нежданного гостя. В деревне достаточно редко бывали чужие, незнакомы люди. Ну, а граждане в форме являлись туда всего несколько раз, и самое странно, что чем-то хорошим их визиты никогда не кончались.
Один раз увезли председателя, который больше никогда не вернулся назад. А в тридцать девятом, забрали парней на войну с белофиннами. Хорошо, что они не попали на фронт. Сельчане служили в спокойных местах и писали родным, что у них всё хорошо. Может, и сейчас пронесёт?
Устало вздохнув, сержант спустился на землю и оказался возле крыльца, вокруг которого росли лопухи. Мужчина стряхнул серую пыль с поношенной гимнастёрки и галифе синего цвета. Они сильно выцвели от долговременной носки и обрели слабо-сиреневый колер.
С трудом разгибая затёкшие ноги, «мильтон» поднялся по стёртым ступеням. Не постучав по толстым доскам, мужчина открыл скрипучую дверь, глянул в тёмные сени и шагнул за невысокий порог.
Сержант вошёл в небольшую избу, в которой размещалось начальство колхоза. Он тут же захлопнул деревянную створку, и скрылся из вида мальчишек, застывших на ближайшей обочине.
Спустя пару минут, из здания выскочили бледный бухгалтер и такой же побелевший учётчик, что сидели в кабинете конторы. Они заметили группу мальчишек, стоявших возле крыльца, и облегчённо вздохнули. Мужчины, позвали к себе огольцов и отправили их за околицу, на выгоны и большие луга, где трудились колхозники.
Отослав пацанов, взрослые прыснули в разные стороны и помчались по улице в дальние части деревни. По дороге мужчины стучали во все ворота подряд. Они вбегали в открытые хаты и велели всем, кто находился поблизости, собираться на сход. Мол, собрание состоится на площади и всем нужно, срочно явиться туда. Иначе не обойтись без греха.
Спустя один час, сельчане сбежались к указанной точке. Все сбились в кучу у местной управы и стали, с огромной тревогой, дожидаться дурных новостей. Не успели курильщики досмолить самокрутки, свёрнутые из ядрёной махорки, как в окне появился пожилой председатель.
Он оглядел всех собравшихся и позвал к себе двух молодых человек, маячивших рядом. Они, молча, пожали плечами, с недоумением бросили взгляд на родителей, что находились поблизости, и устремились на голос смурного начальника. Парни зашли на крыльцо колхозной конторы, шагнули в тёмные сени и скрылись за дверью, ведущей в избу.
Через пару минут, они снова вышли на улицу и принесли старенький стол и две табуретки, на которых обычно сидели учётчики. Они поставили шаткую мебель на землю и деловито проверили, как она, не сильно качается? Убедившись, что всё в полном порядке, и, толком не зная, зачем это нужно, они вернулись к сельчанам.
Появился седой председатель колхоза. Он немного помялся и сказал севшим, каким-то надтреснутым голосом:
— Товарищи! Все вы, наверное, знаете, что вчера началась война с фашистской Германией. — Он указал на «мильтона», стоявшего рядом, и тихо добавил: — Сейчас уполномоченный начнёт вызывать к себе нужных людей. Они должны подойти, взять повестку из военкомата и расписаться в её получении.
Сержант устало уселся за обшарпанный стол. Мужчина достал из планшета пачку сереньких бланков казённого вида, огрызок химического карандаша и небольшую тетрадку. Он положил принадлежности перед собой, стал брать один документ за другим и громко читать имена и фамилии, внесённые в них от руки.
Скоро все мужики призывного возраста — от девятнадцати до шестидесяти лет — поставили свои закорючки в тетрадке гонца из района. Взамен они получили листочки мятой бумаги. На простеньких бланках было написано, что завтра к полудню, им нужно прибыть на войсковую комиссию.
Ниже главного текста имелась приписка: «…иметь при себе…». Дальше шёл список имущества, что придётся забрать в этот дальний поход. Был перечислен тот скромный набор, что пригодится бойцу на каждой войне.
Тысячи лет Великая Русь отбивалась от ближайших соседей, но, за долгое время, перечень данных предметов никогда не менялся. Скорее всего, он и в будущем, останется прежним. Родина воевала с хазарами, с татаро-монгольскими ханами, с тевтонскими железными ордами, с заносчивою польскою шляхтою, с наполеоновской армией из сорока языков и другими лихими захватчиками.
Несмотря на смену врагов, в заплечном мешке всех солдат всегда находился один и то же набор. В него входили те вещи, без которых нельзя обойтись: ложка, миска и кружка, смена белья и запас провианта на несколько суток.
Когда всем мужчинам раздали повестки, хмурый, как туча, председатель колхоза поднялся со своего табурета. Он не стал ничего говорить, а вяло махнул правой рукой. Мол, идите друзья по домам. Сельчане тоже ничего не сказали и, молча, направились в разные стороны.
В прошлые годы, из тихой деревни брали в войска десятки парней. Чаще всего, их призывали в пехоту, но несколько сельчан отличились и, непонятно с чего, угодили во флот, что находился на Дальнем Востоке. С одной стороны, это почётно. С другой — придётся служить не три долгих года, как в наземных войсках, а целых пять нескончаемых лет.
Все отправлялись в поход без печали и благополучно возвращались назад. Причём приходили уверенными в себе молодыми людьми. В этот раз всё было иначе. На улицах не звенели громкие песни и не собирались застолья, которые обычно шумели при проводах в Красную армию.
Оно и понятно: не до веселья людям сейчас. Ведь слишком много народу снималось вдруг с места и двигалось неизвестно куда. Почитай, уходили все мужики поселения. То есть, почти шестьдесят человек.
К тому же, брали их не на срочную службу в мирное время, а на битву с фашистской Германией. А с этой могучей державой, Русь враждовала лишь четверть века назад.
В Домашке тогда проживало четверо старых, но ещё крепких мужчин. Они прошли через страшную бойню, что началась при царе Николае II, и замечательно помнили всё, что творилось на фронте. Старики часто рассказывали об этом соседям и хорошо объяснили, что значит война против фрицев.
Поэтому в каждой избе, откуда уходили на запад, не очень-то сейчас веселились. Люди собрали на скорую руку небольшие застолья, больше похожие на поминки усопших. Все выпили по несколько рюмок, словно на тризне, и молчком разошлись по домам.
Прошла беспокойная ночь, в ходе которой мало кто спал из сельчан. Верные жёны и старые матери плакали над родными людьми, внезапно «забритыми» в армию. Ведь, кто его знает, как всё обернётся? Не дай бог, покалечат фашисты, а то и вовсе убьют дорогого тебе человека. Что вы тогда прикажете делать? Одной куковать на старости лет?
Молодые крепкие парни гуляли по тёмным просёлкам. Они прижимали к себе юных подруг и жарко прощались с ненаглядными девами. Все обещали, что скоро управятся с проклятыми фрицами и завоюют половину Европы, как это делали славные предки. Потом, получат в Москве ордена и медали и совершенно здоровыми приедут назад.
И те, кто говорил такие слова, и другие, что их тогда внимательно слушал, искренне верили, что всё так и будет. Разлука закончится быстро, и к осени или к зиме бойцы невредимыми прибудут домой. Влюблённые люди сыграют весёлые свадьбы и заживут счастливыми семьями.
В ту тревожную ночь Павел тоже не спал. Он думал о том, как ему быть? Отца взяли в солдатчину, мама часто болеет, а младшие братья и сёстры не смогут себя прокормить. Значит, придётся забыть о Самаре и курсах водителей. Нужно остаться в деревне, впрячься в работу и тянуть всю семью. По крайней мере, до тех самых пор, пока старый батя не вернётся домой.
Ранним утром, мужчины и парни собрались на маленькой площади. Там их ожидали телеги, запряжённые слабыми колхозными клячами. Призывники сели в простые повозки и отправились в дальний путь до райцентра Кинель.
К одиннадцати часам, они проехали сорок вёрст по разбитым дорогам и прибыли к одноэтажному зданию военкомата. Только все узнали, мол, в повестках немного напутали. Выяснилось, что в армию брали людей до пятидесяти пяти лет включительно. Тех, кому перевалило за данную цифру, тем же ходом послали назад.
Пожилые «счастливцы» услышали приятную новость и широко улыбнулись. Они простились с «молодыми» сельчанами и, едва удержав в себе бурную радость, вернулись к обозу, стоявшему рядом, на улице. Старики тут же уселись в пустые телеги, развернули оглобли и, как можно скорей, отбыли себе восвояси.
Они ведь не знали, что им придётся тянуть на себе всё хозяйство в удивительно трудные годы войны. То есть, пахать за троих до тех пор, пока не закончится всемирная бойня. Но и после её завершения, их жизнь не сильно изменится и ещё долгое время, останется такой же тяжёлой, как прежде.
Павлу Смолину было всего лишь семнадцать, и он не значился в списке призывников из деревни Домашка. Как и пятеро его одногодок, он приехал в Кинель для того, чтобы проститься с родными, а после пригнать конный транспорт домой.
Узнав, что пожилого отца не взяли на фронт, он оживился и решил, что не всё очень плохо. Мол, пробуду в деревне до завершения отпуска, а после, со спокойной душой, отправлюсь в Самару.
Обоз с опустевшими разом телегами устремился в обратную сторону. Он выехал из районного центра и, никуда не спеша, потрусил по пыльной дороге. Но если в Кинель укатило почти семь десятков мужчин, то назад возвращалось лишь шесть стариков да столько же юных возниц. То есть, не более дюжины. Вот и вся рабочая сила колхоза.
К вечеру, обоз, наконец-то, дошёл до деревни. Отец и другие пожилые «счастливчики» разошлись по дворам. Молодые ребята отогнали телеги в конюшню, стоявшую возле околицы. Они распрягли измученных работой лошадок, передали их древнему конюху и отправились к избам, где жили родители.
Павел тоже вернулся домой. Он вошёл в полутёмную горницу и встретил маму с заплаканными глазами. Он тревожно спросил: «Что случилось?» — и узнал весьма неприятную новость.
Выяснилось, что, пока новобранцев возили в район, сюда приходил председатель. Он долго кричал на больную мамашу, говорил, что её старший сын обманом уехал в Самару и бросил несчастный колхоз на произвол жестокой судьбы.
Затем пожилой человек схватил «сидор» с вещами Павлуши, вытряхнул его содержимое и разбросал по доскам скоблёного пола. Среди штанов и рубашек он быстро нашёл новенький паспорт, полученный парнем в Самаре. Чиновник поднял тонкую серую книжицу, сунул в карман пиджака и ушёл неизвестно куда.
Отец с сыном тут же помчались в контору. Они ворвались в кабинет председателя и, перебивая друг друга, попытались вернуть документ. Мужчина лишь усмехнулся. Он поднял трубку своего телефона, постучал двумя пальцами по рычагам, походившим на крутые рога, и сказал:
— Коммутатор? Соедините меня с райотделом милиции.
На том конце что-то ответили. Через десять секунд, послышался уверенный бас:
— Дежурный по отделению слушает.
— Говорят из деревни Домашка, — сообщил председатель и тут же добавил. — Подождите секунду, я возьму нужную сводку. — мужчина зажал микрофон левой рукой, посмотрел на притихших соседей и строго спросил:
— Будете дальше кричать? Или отправитесь, молча домой? Стоит мне заявить на вас органам, и вы быстро получите огромные сроки. Тебе, Павел, впаяют за то, что уехал без справки. А тебе, Николай, за укрывательство сына. — Заметив испуг на лицах селян, он тихо продолжил: — Идите и не мешайте работать.
Павел выслушал эти слова и не нашёл, что ответить. Ведь председатель мог посадить их на долгие годы. Поэтому, парень не стал, лезть на рожон. Он повернулся на месте, вышел из душной конторы и замер возле крыльца, среди лопухов.
Следом за ним появился хмурый отец. Не говоря ни единого слова, они понуро пошли к своему старому дому. Но если парень был злым до крайней возможности, то батя, несильно печалился по данному поводу. В глубинах души, он был даже рад такому стечению всех обстоятельств. Теперь сын останется дома, и семье будет значительно легче кормить младших ребят.
Да и председателя можно понять. Всех молодых мужиков забрали на фронт. В деревне остались только старый да малый. А план сдачи зерна и всех прочих продуктов, в ближайшее время, наверняка увеличат. Мол, нужно кормить Красную армию и мастеров, что клепают оружие в городе.
Вот так и вышло, что Павел задержался на родине и стал снова работать в колхозе. В городе о молодом человеке даже не вспомнили. Началась кутерьма с эвакуацией промпредприятий с запада Родины, на который напали фашисты.
Так что, о пропавшем строителе благополучно забыли. Но забыли о нём только в далёкой Самаре. В районном военкомате всё осталось по-прежнему, как он был на учёте, так и продолжил там числиться долгие годы.
31 июля 1942 года. В правление колхоза позвонили из районного центра и прочитали список фамилий. Под конец, служащий РККА сообщил: — Данные люди должны срочно прибыть в Кинельский военкомат.
С начала войны из деревни забрали всех взрослых мужчин, в том числе, и председателя, которому исполнилось почти пятьдесят. Остались в Домашке лишь старики, бабы и дети. Да ещё немного подростков обоего пола.
Благодаря этому, перечень призывников оказался до неприличного куцым. В нём насчиталось всего шесть человек, которым было уже восемнадцать. Среди них оказался и Павел.
Вернувшись с работы домой, парень услышал неприятную новость, и надолго задумался, что ему нужно надеть? Перед войной, все селяне, уходившие «в срочную службу», одевались в самое лучшее, что у них только имелось. Словно все собирались не в армию, а на весёлую свадьбу. Причём в качестве самого жениха. Павел подошёл к сундуку, открыл тяжёлую крышку и стал рассматривать свои немногие вещи.
— Надевай, что похуже, — сказал хмурый отец.
— Почему? — спросил его сын.
— Там получишь армейскую форму, а все личные тряпки придётся сдать кастеляну.
— Сделаю так же, как все наши ребята, уходившие в армию. Отправлю одежду посылкой домой. — откликнулся Павел на этот совет.
— Сейчас не мирное время, — со вздохом сказал Николай Валерьянович. — Вряд ли вас выпустят из учебного лагеря, чтобы сбегать на почту. Вдруг вы все кинетесь в разные стороны? Ищи вас потом по округе. Скорее всего, вас сразу посадят в вагоны и отправят на фронт. Вот и пропадут твои шмотки без пользы семье. А так их, хоть братья твои, потом их поносят.
Павел подумал над словами отца и согласился с таким веским доводом. Он выбрал одёжку похуже, в которой ходил на работу, и отправился спать.
Утром нового дня, от деревни отъехала партия молодых новобранцев. В этот раз, шёл не длинный обоз, как в прошлом, в сорок первом году, а единственная телега, в которой легко уместились все призывники. Причём правил конём не подросток, а старенький дед, работавший сторожем при опустевшей конюшне.
Все остальные селяне трудились в колхозе и не могли проводить молодёжь. Да и к чему себе сердце, так долго терзать? Все слова были сказаны ночью, а бурные слёзы ручьями лились из глаз матерей. Ни к чему продлевать тяжкую муку. Не то и сердце может не выдержать. Лопнет, как старая ткань, и станет в деревне покойником больше.
1 августа. Ближе к полудню, телега въехала в город Кинель и замерла у крыльца военкомата. Здесь уже растянулась вереница подвод. На всех козлах сидели больные и пожилые мужчины. Многие были без рук или ног.
Сразу видно, всем пришлось воевать на разных фронтах. От гражданской до белофинской, а очень возможно, и в битве с фашистами, кто-то успешно отметился. Они прибыли раньше, чем обоз из Домашки. Пассажиры повозок уже находились внутри, на призывной военной комиссии.
Древний возница взял на себя тяжёлую роль прародителя взволнованных призывников. Он обнял их всех по порядку, сказал несколько ободряющих слов и проводил до дверей, ведущих к непредсказуемой жизни.
Затем, вытер горькую влагу, застлавшую поблёкшие очи, сел на пустой облучок и тоже стал ждать неизвестно чего. «Вдруг кого из ребят забракуют? — думал печальный старик. — Как он, болезный, вернётся назад? Сорок вёрст отмахать — это не шутка».
Вместе с другими парнями Павел вошёл в обширную комнату. Парень увидел, что там заседает несколько медиков, и встал в длинную очередь. Измученные наплывом людей, врачи не вдавались в подробности, а проверяли только наличие целых конечностей, да количество пальцев на ладонях и стопах.
Все остальные детали здоровья, сейчас уже не были никому интересны. Главное, чтобы мог пройти в сапогах большие дистанции, крепко держал «трёхлинейку», да нажимал на крючок спускового устройства. Вот и весь медицинский отбор.
Через пару часов, всех парней осмотрели. Их признали «годными к строевой» и вывели на огороженный двор, расположенный на задах учреждения. Призывников построили в четыре шеренги и под надзором «синих фуражек» повели на ближайшую станцию.
Возницы услышали шум, доносившийся с другой стороны военкомата. Они посмотрели вслед уходящим ребятам, поняли, что ждать больше нечего, и тихо разъехались по деревням и сёлам.
Всем нужно было вернуться домой дотемна. В ближайшей округе тогда развелось много волков. Несмотря на тёплое лето, лучше всего, без ружья со зверьём не встречаться. Ещё чего доброго, прыгнут на лошадь, загрызут животинку, а заодно, и убьют человека.
Призывников привели к железной дороге. Там посадили в товарный вагон, стоявший на двух железных осях, заперли двери снаружи и отправили в областной центр, в город под названием Куйбышев.
Один из бывалых сельчан вдруг заявил, что до начала боёв с гитлеризмом в таких дощатых сараях возили скотину на мясной комбинат. Кто-то тихо добавил, мол, в годы Гражданской войны, в них ставили небольшие «буржуйки». Благодаря этим печкам, температура внутри была значительно выше, чем зимою снаружи. Поэтому, подвижный состав данного типа ласково звали «теплушками».
Площадь пола в этих клетушках, оказалась всего восемнадцать метров квадратных. Несмотря на это, там размещалось до сорока пехотинцев, с оружием или восемь крепких коней с кавалерийскими сёдлами и запасом кормов. Иногда, и те и другие ехали вместе. На одной стороне были люди, на другой половине, животные.
Призывников загрузили по тем же нормам военного времени, что и четверть века назад. К их сожалению, внутри не нашлось многоярусных нар, а полы оказались покрыты толстым слоем коровьих лепёшек.
Так что, присесть призывники не смогли. Пришлось всем стоять вплотную друг к другу. Хорошо, что поездка до столицы губернии оказалась недолгой. Всего километров тридцать, самое многое — сорок. Да и паровоз шёл достаточно быстро. Не то что, крестьянские дроги, на которых они добрались от деревни до районного центра Кинель.
Не доезжая до окраин Самары, поезд затормозил, а встал среди множества высоких деревьев. Раздался громкий приказ: «Всем покинуть вагоны!»
Новобранцы услышали, как открылись запоры, висевшие на той стороне дощатых дверей, и бросились к выходу. Они откатили широкую створку и, один за другим, быстро попрыгали на высокую насыпь.
Здесь их тоже встречал отряд «особистов». Всех построили, как заключённых, в колонну по четверо и повели от железной дороги к недавно проложенной просеке. Люди прошли два километра по накатанной грунтовой дороге. Затем, оказались на опушке обширного леса и увидели лагерь с высоким забором из ржавой «колючки».
Их загнали внутрь огороженной зоны и разместили в длинных приземистых зданиях. Судя по скромности обстановки внутри, там не очень давно жили осуждённые зэки. Скорее всего, политические.
Павел глянул по сторонам. Он с огорченьем подумал о том, что даже в бараке на стройке он жил значительно лучше. В большом помещении, где он размещался, были широкие окна и отсутствовали решётки на них.
К тому же, имелся большой умывальник в конце коридора. Здесь все удобства находились на улице. Весною и осенью это можно терпеть, а зимой где прикажете мыться и бриться?
Всех новобранцев остригли машинкой «под ноль» и, лишь после этого, дали команду: «Свободное время!»
Правда, из большого барака никого никуда не пустили. Так что, возникший досуг, бойцы провели прямо на месте. Они получали у кастеляна матрасы, подушки, простыни и одеяла из байки. Постельные принадлежности походили на те, что Павел впервые увидел в заводском общежитии.
Потом, уставшие люди занимали двухэтажные нары. Внизу размещались те, что постарше, наверху — молодняк. Они застилали дощатые шконки и тут же знакомились со своими соседями. Слева от Павла оказались ребята из деревни Домашка, справа незнакомый крестьянин, внизу — сухой статный мужчина среднего возраста.
Чуть позже, бойцов отвели в соседний барак, где находилась столовая. Им дали по миске варёной перловки и ломтю чёрного хлеба. К еде прилагалась кружка жидкого чая без сахара.
Глотая невкусную кашу, Павел, наконец-то, узнал, что их привезли в расположение специальной воинской части. Там формировали пехотные части для фронта.
После скудного ужина провели перекличку и призывников отправили спать. Электричества в комнате не было. Из всех видов светильников там находилась одна «трёхлинейная» лампа на керосине. Она стояла на тумбочке возле дверей и не позволяла бойцам заблудиться спросонья. Мало ли что, может случиться среди тёмной ночи? Вдруг кому-то приспичит выйти до ветру?
На другой день, вертухаи снова проверили всех новобранцев и убедились, что никто не пропал. Они построили всех новобранцев в колонну по четверо и проводили на склад личных вещей. Там их вписали в толстые амбарные книги, вручили новую военную форму и отослали обратно в казарму, подгонять амуницию.
Как и все остальные, Павел принёс ворох одежды и разных незнакомых предметов. Он бросил добычу на узкие жёсткие нары и стал разбираться, что здесь к чему?
Перед ним находились хорошо знакомые вещи: шинель, сапоги, пилотка, галифе, гимнастёрка, бельё, портянки и узкий ремень из брезента с однозубой металлической пряжкой.
К ним прилагались: брезентовый «сидор», противогаз, лопатка сапёрная, фляга стеклянная вместе с чехлом и с пробкой из дерева, котелок алюминиевый и такая же кружка. Имелись ещё и предметы для гигиены: мыло, опасная бритва неважного качества и два полотенца, для рук и для ног.
Затем парень нашёл нечто такое, чего раньше не видел. Не зная, что перед ним, он обратился в мужчине, который устроился рядом на нарах. Его звали Иваном. Из дальнейшей беседы, Павел узнал, что сосед воевал с белофиннами. Он брал линию Маннергейма и получил сквозное ранение в самом конце Зимней кампании. Потом, долго лечился и был «списан вчистую». У него не до конца поднималось плечо, повреждённое пулей.
Он оставался «негодным» до последнего времени и даже подумал о том, что минует очередную войну. И вдруг, на последней комиссии медики внезапно решили, что рука пришла в полную норму, и его взяли в армию, вместе с другими.
Дальше он объяснил, что лежит перед парнем: плащ-палатка и принадлежности к ней, сумки патронные (две поясные и одна запасная), сумка гранатная и сумка для переноски продуктов.
Осматривая все принадлежности красноармейца, Иван не уставал удивляться тому, как плохо стали снабжать пехотинцев.
— Три года назад, амуницию делали значительно лучше, — объяснял он восемнадцатилетним парням. — Вы все, наверно, видали бойца, напечатанного на трёхрублёвке тридцать восьмого года? Вот и нас тогда, точно так одевали.
Вместо мягкого «сидора» — твёрдый кожаный ранец. Ремень и подсумки тоже из кожи, а не из брезента, что дали сейчас. Кружка эмалированная, ручка сердечком. Фляга из алюминия. Правда, весило это чуточку больше, но было намного удобнее и гораздо надёжнее.
В их разговор вмешался старик, сидевший на нарах, стоящих в соседнем ряду. На вид ему было за пятьдесят. Судя по возрасту, он мог поучаствовать ещё и в Гражданской войне.
— Скажи спасибо, что нам не достались однобортная шинель с «разговорами» образца двадцать шестого года, в которые толком нельзя завернуться, — пробурчал он и добавил: — Или те же «будёновки». Зимой в них очень холодно, а летом запаришься. Да и круглые котелки времён генерала Брусилова тоже не больно удобные. Не то что, сейчас.
На слова старика никто ничего не ответил. Павел вспомнил фотографии красноармейцев двадцатых годов с цветными нашивками, что шли по груди, и подумал о том, что не так всё и плохо, как объясняет Иван. Могло быть и хуже. Он вспомнил тяжесть полученной им амуниции, которую нёс до казармы, прижимая к груди, и спросил:
— А сколько всё это весит? — и кивнул на армейские вещи, лежавшие на жёсткой постели.
— Насколько я помню, — ответил сосед средних лет, — три года назад, вся эта выкладка тянула килограмм восемнадцать. Но глядя на то, что мы теперь притащили со склада, я думаю, фунта на три поменьше.
— Так это же пуд или даже чуть больше! — горько воскликнул какой-то худосочный боец. Судя по внешнему виду, он сам весил, где-то с полцентнера, если не меньше. — Да как же с таким тяжким грузом можно ходить? Тем более мчаться в атаку и биться с врагом?
— Ты парень забыл про винтовку и каску, штык и патроны. А их тебе положено взять по уставу целых восемь обойм по пять штук в каждой зарядке. Всего будет сорок. Плюс две ручные гранаты, вода в полной фляжке и сухой армейский паёк на три дня.
Итого, много больше чем пуд, а если выражаться точнее, то, считай, полтора. Зимой, к ним нужно добавить тёплое нижнее бельё, носки и перчатки, ушанку и валенки, штаны и фуфайку на вате. Всё это тянет уже под тридцать кило.
Кто-то печально вздохнул, а старик с усмешкой сказал:
— Ничего, быстро привыкните. — он немного подумал и грустно закончил: — Если останетесь живы.
Весь день, молодые ребята и мужики разного возраста возились с новенькой формой. Под руководством Ивана неопытные новобранцы обрезали «неподрубленные» при пошивке шинели. Причём, всё сделали так, как того требовал строгий устав. То есть, чтобы от земли до нижнего края одежды осталось ровно двадцать пять сантиметров.
Затем все учились сворачивать армейское шерстяное пальто в аккуратные скатки, надевать через бритую голову и удобно устраивать на левом плече. Ну, а если, у тебя на спине окажется полный мешок, то придется шинель разметить подковой на нём.
Хорошо, что все были родом из деревень или сёл. Все часто носили лапти с онучами и быстро освоили намотку портянок. Сверху надели тяжёлые, непромокаемые, как говорят, кирзачи.
Переодевшись в армейскую форму, Павел решил, не стоит бросать на полковую помойку ту одежонку, в которой его призвали на службу. Пусть она не очень и новая, но успешно прослужит ещё год или два.
Какая разница, в чём ходить младшим братьям на работу в колхозе? Дыр на ней нет, срам надёжно прикрыт, чего ещё нужно мальчишкам? Чай, не на свадьбу они собрались.
Павел подошёл к старшине, что командовал их огромным бараком, и задал невинный вопрос:
— Можно отправить домой гражданские вещи? — На что получил незамысловатый ответ:
— Сдайте на склад, товарищ солдат.
Парень понял, что отец был прав, как всегда. Он ведь сразу сказал: «Надевай, что похуже. Из расположения части тебя не отпустят. Так что, до почты тебе не добраться». Боец успокоился тем, что послушал родителя, и сделал так, как ему объяснило начальство.
Он взял свои неказистые шмотки, свернул в плотный узел и отнёс их в пакгауз, на который указал командир. Солдат вошёл в тёмную низкую комнату, огляделся вокруг и увидел пожилого сержанта.
Тот сидел за убогим столом, топорно сколоченным из неровных досок. Вокруг находилось большое число стеллажей, построенных из горбыля. Они были завалены каким-то несусветным тряпьём.
Служитель тёмного склада посмотрел на штаны и рубаху, застиранную почти до предельного уровня. Он презрительно фыркнул и скривился так сильно, словно съел зелёное кислое яблоко.
Затем, бросил вещи солдата на давно некрашеный пол и придвинул к удивлённому Павлу толстую амбарную книгу. Палец сержанта ткнул в деревянную ручку со ржавым пером и стоящую рядом чернильницу. Боец расписался, где ему указали, и вышел наружу.
Хитрая, лживая морда, блуждающий взгляд и то недовольство, что в них просквозило при осмотре вещей, многое объяснили дотошному парню. Он глянул на прохиндея, с которым свела его жизнь, и отчётливо понял: всё, что сюда попадает, идёт прямо на рынок. Остаются лишь никчёмные тряпки, вроде его одежонки. Так сказать, для отчёта.
Прошла ещё пара дней. Из ближайшего города в полк приехал фотограф с крепким помощником, нагруженным, словно вьючная лошадь. С собой они привезли лакированный аппарат размером полметра в каждую сторону, треногу к нему и два больших чемодана. Один с химреактивами, другой с фотобумагой.
О визите этих людей объявили по репродуктору, что висел на столбе возле столовой. Хриплый голос сказал, где будут работать «мастера светозаписи», сколько стоят услуги, и назначил очерёдность прихода военных. Сначала пригласили всех офицеров. Затем старшин и сержантов. Потом всех остальных, но не общим гуртом, а по отделениям и строем.
Те, у кого отыскалась нужная сумма, решили сняться в недавно полученной форме. Затем, написать письма родным и отправить им первый привет вместе с новенькой карточкой. Так сказать, на долгую память. Эта мысль понравилась всем остальным. Те бойцы, у кого было плохо с деньгами, заняли их у друзей по бараку. Мол, отдадим с первой солдатской зарплаты.
Павел снимался очень давно, два года назад, когда пришлось сделать фото для паспорта. Больше такого, как-то с ним не случалось. Вернее сказать, жаль было тратиться на дорогую услугу.
Когда парень работал в Самаре, то часто ходил мимо тех ателье, где трудились фотографы. Он всегда говорил про себя одни и те же слова: «Будет торжественный случай, тогда раскошелюсь, а сейчас нечего мне расходовать деньги. Лучше отправить их матери. Пусть купит одёжку ребятам». Потом он вернулся домой и думать забыл о таком баловстве.
По моде тех лет, в каждом доме деревни имелся набор фотографий. На стене большой комнаты постоянно висела большая деревянная рамка. Под стеклом находились карточки всех родных и знакомых, но не так чтобы много. Обычно снимались в день юбилея, на свадьбу или во время поездки в Кинель, на крупную ярмарку. Вот, пожалуй, и всё.
Зато было всё на виду. Любой человек мог подойти и глянуть на жизнь хозяев избы. В этом скромном «альбоме» лежала и та фотка парня, где он снимался на паспорт и пропуск.
Сейчас начиналась новая армейская жизнь, и парню вдруг захотелось, запечатлеть такой необычный момент. Поэтому Павел плюнул на свою бережливость и пошёл к мастерам «светописи» вместе со всем отделением.
Как часто бывало на ярмарках, народ шумно толпился прямо на улице. На дощатой стене висел кусок простыни. Перед ней стоял простой табурет. В метре от небольшого сидения возвышалась тренога с лакированным ящиком. Им и снимали желающих.
Парень дождался, когда пришла его очередь, и сел перед большим объективом размером с крупную сливу. Фотограф накрылся тёмной накидкой и заглянул в аппарат с другой стороны. Он посмотрел, попал ли в фокус данный солдат?
Хмурый мужчина вылез наружу из-под плотной светонепроницаемой ткани, подошёл к рядовому и немного поправил пилотку и поворот его головы. Он, вернулся назад к деревянному ящику, сухо сказал: «Внимание, товарищ, снимаю», — и нажал пальцем на кончик шнурка, что держал в левой руке.
Раздался тихий щелчок. Защитная створка в объективе открылась. Изображение парня попало на пластинку стекла, покрытую специальной эмульсией. Благодаря этому, в светочувствительном слое произошёл ряд изменений незаметных невооруженному глазу. Чтоб их увидеть, предстояло ещё, провести целый ряд операций.
Павел поднялся, сделал шаг в сторону и уступил место другому солдату.
Немолодые фотографы трудились всю ночь напролёт. Они брали пластинку стекла, на которой запечатлелся клиент, и клали её в ёмкость с раствором того химиката, который служил «проявителем».
Как только снимок проступал на поверхности, его перекладывали в такую же ванночку, где был «закрепитель». Потом, промывали негативы чистой водой и ставили на торец, чтобы их просушить.
После того как пластинки просохли, их вставляли по очереди в другой аппарат. Он назывался увеличителем и состоял из фонаря и тонкой вертикальной трубы. Фонарь закреплялся на стойке и мог легко двигаться вверх или вниз. Благодаря этому перемещению, фотографии делались разных размеров.
Под фонарём размещался лист фотобумаги и на него направлялся луч света, пропущенный через очередной негатив. Яркая лампа включалась на три-четыре секунды. Дальше всё было так же, как с негативом.
После небольшой экспозиции, на слое эмульсии возникала картинка, невидимая обычному глазу. Бумага переправлялась в бачок с «проявителем». Потом, изображение закрепляли другим химикатом, и, наконец, промывали водой. Мокрый снимок клали лицом на стекло, где он сушился час или два.
Утром нового дня, Павел отстоял длинную очередь и получил фотографию размером девять на двенадцать сантиметров. Он взглянул на своё простое лицо, застывшее в немом напряжении, и положил карточку в простой серый конверт без рисунка и марки. Туда же отправился и тетрадный листок, что парень исписал накануне. Хорошо, что в казарме нашлись чернила и ручка с бумагой.
В коротеньком тексте боец сообщал милой маме, что у него всё хорошо. Сейчас он находится в учебном полку, а когда поедет на фронт, ему неизвестно. Как только узнает, куда его отправляют, то сразу ей сообщит.
Красноармеец лизнул языком сухую полоску из водорастворимого клея, нанесённую на отрывавшийся клапан, и сморщился от неприятного вкуса, возникшего на языке. Он быстро заклеил конверт и снова взял в руки перо.
Павел вывел вверху названье области, района, деревни и номер отчего дома, где жил до призыва. Ниже устроилась фамилия любимых родителей. Потом он пошёл к зданию штаба полка и сунул послание в металлический ящик, висевший возле крыльца. Оттуда вся почта отправится по нужному адресу.
Другие депеши Павел хотел написать уже с фронта. Причём отправлять их без конвертов и марок. Для этого тетрадный листок исписывался с одной стороны и складывался по короткой поверхности особенным образом.
Он превращался в небольшой треугольник, а выступающий край заправлялся внутрь бумажного свёртка. Черкнул боец сверху адрес своего получателя и готово. Лети армейский привет в любое место великой страны. Причём, совершенно бесплатно.
Живущих в бараке, людей разбили на отделения, взводы и далее по штатному расписанию воинской части. Командиры прошлись перед строем и посмотрели на вверенных их попеченью солдат. Они отобрали самых крепких бойцов и отправили их в другие подразделенья полка: в артиллерию, миномётную и пулемётную роты.
Среди этих «счастливцев» оказался и Павел. С ранней юности он был довольно высок, очень силён, и легко управлялся с мешком полным картошки. А увесистый куль, между прочим, тянет пятьдесят килограммов.
Командир благосклонно взглянул на крепкого парня, удовлетворённо похлопал его по плечу и направил служить в первый расчёт. Так Павел оказался в обслуге батальонного миномёта «БМ-37» образца 1937 года.
После чего, начались каждодневные муки. Все остальные соратники учились стрелять из простой «трёхлинейки», весившей четыре с половиной кило. В то время, как Павел таскал огромные тяжести другого порядка.
Ведь к обычному снаряжению солдата — винтовке, подсумкам, шинели, вещмешку, сапогам и другим мелочам вроде гранат и патронов — добавлялась артиллерийская снасть. А вес такого орудия превышал шестьдесят восемь кило.
Хорошо, что оно разбиралось на три почти равные части: сам ствол длиной почти в метр, двуногу-лафет, которая походила на ученический циркуль, состоящий из труб толщиной в целый дюйм, и плиту для упора диаметром в локоть. Каждая эта деталь была отлита из стали и тянула до четверти центнера.
К этому ещё добавлялось несколько небольших чемоданчиков. Они назывались лотками. В каждый из них помещалось по три массивных снаряда диаметром 82 миллиметра. Так что, при переноске орудия его боевому расчёту приходилось, ой как несладко. Все пять человек были нагружены до последних пределов и на марше потели, как вьючные лошади.
Павлу бывало так трудно, что он часто думал: «Скорей бы закончились эти мучения и нас отправили в бой! Ну а там уж, как жизнь повернётся!»
Меж тем, положение на всех протяжённых фронтах сложилось невероятно печальное. Командиры всегда обходили неприятную тему и занимались лишь «агитационной накачкой».
Её суть выражалась словами советской патриотической песни, часто гремевшей по радио или в кино: «От тайги до британских морей Красная армия всех сильней! Мы охраняем рабочий класс, кто же посмеет идти против нас?»
О том, что происходило на Западе, можно было узнать только по сводкам «Совинформбюро». Их удавалось услышать из громкоговорителя, висевшего возле штаба полка.
Немцы неудержимо рвались на север, юг и восток. Наши войска отступали и сдали фашистам много советских селений. В их числе, оказались такие крупные центры, как Курск, Харьков, Воронеж и Ростов-на-Дону. После чего, части РККА стали откатываться к знаменитой казачьей реке под названием Дон.
18 августа 1942-го. Обучение новых солдат неожиданно кончилось. Среди глухой тёмной ночи, звуки воздушной сирены подняли вновь сформированный полк. В казармы вошли командиры и приказали: «Всем выйти с вещами на плац!»
Быстро одевшись, красноармейцы схватили винтовки, вещмешки и шинели. Они выскочили наружу, построились по распорядку и услышали новое распоряжение: «Получить со складов вверенное вооружение и немедленно двигаться к железной дороге».
Часа через два, миномётчики и, все остальные бойцы, выбрались к той низкой насыпи, куда их привезли сразу после призыва. Там дожидался состав, всем привычных, товарных вагонов. Прозвучала очередная команда, и началась ночная погрузка.
Ближе к рассвету, все красноармейцы разместились в «теплушках». Паровоз дал длинный прощальный гудок и тяжело тронулся с места. Набирая уверенный ход, он стрелою помчался на запад. Несмотря на невероятную загрузку путей, эшелон, без малейшей задержки, рвался вперёд. У парня создалось впечатление, что он едет не с простыми солдатами, а в литерном поезде с правительством СССР.
Павел отметил, что в этот раз, всё изменилось. Их вагон приспособили к перевозке людей значительно лучше, чем две недели назад. За прошедшие дни, путейцы сделали удивительно много.
Полы были очищены от коровьих лепешек и тщательно подметены. В обоих концах помещения обнаружились нары в три яруса, сколоченные из хороших гладких досок. Лежанки представляли собой широкие плоскости. Они простирались от стены до стены и занимали всё свободное место.
В каждой «теплушке» разместилось по четыре десятка бойцов или по восемь грузовых лошадей. Но попадались и такие вагоны, где третью часть занимали полати, устроенные для коноводов, а напротив них размещались, обычные стойла с четырьмя животинками.
Поэтому возчикам весьма «повезло». Они оказались не в переполненном людском общежитии, а в хлеву на колёсах. В дополнение к радости такого соседства, скотину нужно было кормить и поить, а главное, выгребать за ней кучи навоза.
В каждой «теплушке» имелось два входа. Они находились в средней части вагона и открывались на разные стороны железнодорожных путей. Между ними имелась свободная площадь величиной три на два метра. Здесь стояли двадцатилитровая армейская фляга с питьевою водой и переносная чугунная печь высотою не более метра.
Насколько знал Павел, эти времянки звали «буржуйками». Странное слово к ним прицепилось в ходе Гражданской войны. Почему так случилось, никто толком не знал. То ли, их так назвали за то, что в те далёкие годы их удавалось купить лишь богатым буржуям, то ли ещё по какой-то причине. Как бы то ни было, прозвище совсем не забылось и бытовало в народе до настоящих времён.
Жестяная труба торчала из цилиндрической топки, похожей на обрезок трубы шириной в один локоть. Она проходила сквозь деревянную крышу и выводила наружу дым от пылающих дров.
Кроме важного в быту агрегата, на свободном пространстве стояло ведро с круглой крышкой. Этот нужный для жизни предмет все презирали, но постоянно им пользовались.
А куда было деваться? Поезд летел, словно птица, и продвигался вперёд по многу часов. Он редко тормозил на вокзалах, да и то лишь на пару минут. Так что, бойцам было некогда, искать придорожный сортир. Дежурные едва успевали выйти наружу и вылить на рельсы содержимое простого устройства.
Сначала, было весьма неприятно справлять нужду на виду у десятков людей, но все быстро привыкли к таким неудобствам. Кто-то вдруг вспомнил, как зовут эту штуку «на зоне», и стали кликать её ласковым словом «параша».
Для освещенья вагона имелся обычный фонарь — керосиновая «летучая мышь». Она висела на потолке в центре прохода. Свежий воздух поступал через четыре узких, невысоких окошка, закрытых частой решёткой снаружи. Они находились в углах помещения и размещались под крышей.
Когда-то давно, в рамах имелись парные стёкла. Потом они благополучно разбились, и от них не осталось даже мелких осколков. Хорошо, что стояла жара. Внутрь влетал ветерок, насыщенный запахом позднего лета.
После принятия военной присяги, граждане стали считаться служивым сословием, и отношение к ним слегка изменилось. За ними теперь не следили, словно в обычной тюрьме. Энкавэдэшники куда-то исчезли, а роль внешней охраны принялись выполнять офицеры полка.
По словам пожилых мужиков, порядки в РККА были значительно мягче, чем те, которые бытовали «на зоне». Поэтому, широкие двери не запирались снаружи, и их открывали в любое удобное время, даже на полном ходу. На всякий пожарный случай, путейцы предусмотрели здесь ограждение съёмного типа. Прочный брусок крепился в метре от пола, пересекал широкий проём и не давал выпасть людям во время езды. Особенно на крутых поворотах.
Благодаря подобной заботе, можно было, опереться локтями на эти перила, высунуть голову из душной «теплушки» и подышать свежим воздухом. Чем новобранцы и занимались от нечего делать.
В неплохую погоду они часто торчали возле открытых дверей. Бойцы смотрели на местность и станции, пролетавшие мимо. Они балагурили и махали руками девицам, стоящим на железнодорожных перронах. Жаль, что гражданки в ответ только хмурились, но никогда не отвечали на крики. Скорее всего, не хотели вступать в разговор.
В «теплушке», где ехал Павел и миномётчики его отделения, собрались сплошь деревенские люди. Они от рождения не выбирались из родного района и не представляли себе, куда же теперь едёт эшелон?
Несколько стариков-пехотинцев были не в счёт. Они уходили на фронт очень давно и всё порядком забыли. Оставалось следить за мелькавшими мимо вокзалами и уповать только на то, что встретиться имя знакомого города.
Спустя один день, Павел увидел надпись «Саратов», потом «Сталинград» и понял, что мчится на юг. Наконец, поезд свернул прямо на запад и миновал город Калач-на-Дону. Он проскочил по мосту через реку с названием Дон и двинулся дальше.
18 августа. Прошло двое суток после отправки на фронт. Поезд резко замедлил свой ход и замер возле небольшого лесочка. Стояло тихое раннее утро, но поспать в этот день всё же не вышло.
Послышался крик: «Покинуть вагоны!»
Бойцы вскочили с полатей и спешно оделись за сорок секунд, положенные строгим уставом. Они схватили оружие, личные вещи с мешками и выпрыгнули из надоевших «теплушек». Поправляя армейскую форму, сильно помятую за время поездки, они встали в линейку вдоль железной дороги.
Младшие командиры проверили, все ли на месте, и занял место во главе отделений. Лейтенанты приняли доклады сержантов и приказали своим подчинённым, стоявшим на вытяжку: «Начать разгрузку состава!»
Через час, всё имущество, принадлежащее воинской части, было успешно извлечено из эшелона и распределено между бойцами.
Прозвучала другая команда: «Построиться в походный порядок!
Минуту спустя, взводы и роты стрелков встали в большие колонны, и раздался приказ: «Шагом марш!»
Все тронулись с места, и пошли за начальством. Полк удалился от насыпи на два или три километра и остановился перед невысоким пригорком. На нём росла старая сосновая роща.
Офицеры разместили всех служащих в виде литеры «П». Причём, развернули их так, что подошва холма оказалась между длинными ножками буквы. Поэтому все красноармейцы могли видеть и слышать своё руководство.
На скромный бугор зашёл полковой командир. Он встал меж могучих стволов, покрытых коричнево-красной корой, и произнёс короткую «звонкую» речь. Кроме фраз о верности Родине и товарищу Сталину Павел Смолин услышал, кое-что интересное.
Оказалось, что их военная часть находилась чуть западнее городка Калач-на-Дону. Они должны остановить проклятых врагов и не дать им форсировать Дон. Иначе, фашисты прорвутся на оперативный простор и продолжат движение к Волге.
Пока офицер говорил, стало так тихо, что не было слышно даже лёгкого шелеста хвои и листьев кустов. Откуда-то вдруг налетел порывистый ветер. Деревья, под которыми стояли начальники, разом все вздрогнули и зашумели высоким кронами.
Раздался оглушительный треск. Сверху сорвался сухой длинный сук и устремился к земле. Он промелькнул серой молнией, упал на полковника и, словно копьё, пронзил его широкую грудь.
Из ужасающей раны брызнули струи дымящейся крови. Командир громко вскрикнул и захрипел. Он схватился руками за ветку, торчащую из поджарого тела, рухнул на плотный песок и мгновенно затих.
Полк пехотинцев застыл в немом изумлении. По неподвижным рядам пронёсся взволнованный вздох. Он одновременно вылетел из трёх с лишним тысяч бойцов. Следом послышался тихий ропот толпы. В нём отчётливо слышался страх, охвативший солдат.
Стоявший рядом старик быстро, но набожно перекрестился и чуть слышно сказал:
— Смерть командира перед началом сраженья — очень плохая примета. Чует моё дряхлое сердце, все мы поляжем костьми …
Начштаба не растерялся и немедленно взял на себя управление полком:
— Санитары! — крикнул он в сторону стоящих солдат. — Оказать помощь раненому! Командиры батальонов, ко мне. Остальным — разойтись всем повзводно и встать ротами в небольшом отдалении на свободном пространстве!
Услышав команду, все сразу забегали. Бойцы с санитарными сумками помчались на холм. Майоры, капитаны, старлеи рванулись за новым начальником. Офицеры ушли за полковником и скрылись из виду за невысоким пригорком.
Лейтенанты закричали на своих подчинённых и отвели их подальше от места трагедии. Там всех построили в прежнем порядке, дали команду: «Всем вольно!» и стали ждать других указаний.
Спустя полчаса, роты и отделения оправились от большого испуга, вызванного нелепой случайностью. Офицеры вернулись назад, и приказанья посыпались одно за другим. Все тронулись с места, и пошли на позиции, отведённые планом обороны дивизии.
Красноармейцы прошли пять или шесть километров. Полк наткнулся на луговину, лежавшую между двумя перелесками. Он растянулся в короткую линию и перекрыл ровное место. Согласно данным разведки, именно здесь должны были пройти немецкие танки.
Бойцы сбросили с плеч «жаркие» скатки и тяжёлые вещевые мешки. Все сняли с пояса небольшие лопатки, что называют «сапёрными» и стали спешно копать индивидуальные земляные ячейки. Закончив с нелёгким трудом, они принялись за ходы сообщения, и связывать ими, тесные щели, вырытые в твёрдом суглинке.
К полудню, солдаты закончили большую часть тяжёлой работы. Так появилась линия обороны, что состояла из трёх ниток окопов. Траншеи оказались не очень глубокими, но они целиком перекрыли долину и узкими переходами соединялись друг с другом. Теперь, бойцы могли двигаться с места на место, не выходя на поверхность земли.
В кожухи станковых пулемётов залили холодную воду, которую привезли на телегах из ближайшей речушки. «Максимы» установили на стыках всех отделений, открыли коробки с холщовыми лентами, набитыми боевыми патронами, и приготовили к началу стрельбы
Миномётные и артиллерийские части полка отнесли немного назад и сдвинули вглубь обороны на две сотни метров. Полевые орудия подняли на небольшие пригорки, разместили меж толстых деревьев и закрыли маскировочной сеткой. Будет хоть какое укрытие от фашистских самолётов-разведчиков.
Вместе с расчётом, Павел быстро управился со сборкой своего миномёта и подготовкой его к предстоящему бою. После чего, бойцы открывали деревянные чемоданчики и брались за снаряды. Они доставали четырёхкилограммовые чушки, вворачивали небольшие взрыватели и укладывали аккуратным рядочком на расстеленный рядом брезент.
Лишь после этого, солдаты взялись за лопатки и начали рыть для себя небольшие окопчики. Спрятаться в них в течение боя, увы, не получится, но можно будет укрыться во время бомбёжки.
Благодаря труду пехотинцев дело быстро продвигалось вперёд. Уже ближе к вечеру, обустройство полевой обороны, наконец, завершилось. Пусть укрепления были весьма примитивными, но довольно надёжными.
На счастье бойцов, немецкие танки не появились поблизости. Вокруг было удивительно тихо, словно фронт находился далеко-далеко. Лишь высоко в облаках парил очень странный небольшой аппарат с парой блестящих на солнце винтов.
Самолёт имел необычную форму и походил на длинную форточку с двумя длинными крыльями по обоим бокам. Солдаты между собой его так и прозвали — «оконною рамой». Покружив над стрелковым полком, аэроплан понемногу сместился на запад и незаметно исчез.
Тем временем, появились упряжки коней с передвижными кухнями, из которых курился слабый дымок. Повара подогнали повозки к окопам, взялись за черпаки и раздали бойцам густую перловую кашу, какой их усердно кормили все последние дни.
По старой армейской привычке её сварили на обычной воде, без намёка на масло и почти что без соли. Хорошо, что в ней появились мясные волокна американской тушёнки. Глотать подобное варево было не очень-то невкусно, но Павел знал, что нужно плотно поесть.
Ведь теперь он не дома и не в далёком тылу, где можно зайти в любой магазин или в столовую и купить что-то съестное, а то и спросить что-нибудь у незнакомых людей. Сейчас он на фронте, и никому неизвестно, когда ему снова удастся слегка подкрепиться. Парень вздохнул и проглотил всё, до последней крупинки.
Командиры прошли по вверенным им отделениям. Они назначили часовых и их ближайшую смену, после чего, вернулись к местам, где должны находиться по штатному расписанию полка.
Все остальные бойцы спустились на дно неглубоких окопов и стали готовиться к наступающей ночи. Павел развязал ремешок и развернул тяжёлую скатку, в которую была плотно свёрнута его шерстяная шинель.
Солдат расстегнул хлястик сзади на поясе и с облегченьем отметил, что складка, которая была на спине, развернулась почти до конца. Теперь в пальто удавалось укутаться, не сунув руки в два рукава. Можно было улечься на одну широкую полу, а второю укрыться, как небольшим одеялом.
Парень бросил шинель прямо на пыльную почву. Он лёг на сукно и невольно подумал: хорошо, что сейчас стоит лето и погода сухая и тёплая. А что будет, когда начнутся дожди или придут холода? Как нам тогда спать на голой земле?
Боец устало вздохнул и успокоил себя: «Надеюсь, что к этому времени, война уже кончится, — он быстро устроился, как можно удобнее и тотчас провалился в непроглядную тьму.
От лежания на жёсткой земле, у бойца затекли очень многие мышцы. Так что, Павел проснулся от весьма ощутимой боли в спине. Парень поднял тяжёлые веки и увидел, что почти рассвело.
— «Часов пять утра», — привычно прикинул солдат. Он всю жизнь вставал в это время и шёл на работу. Сейчас спешить было некуда. Боец решил немного поспать и повернулся на левую сторону. Едва Павел начал дремать, как в долине послышалась громовая команда: «Подъём!»
Красноармейцы зашевелились и начали медленно подниматься на ноги. Не успели они привести себя в полный порядок, как по цепочке окопов пронёсся легенький шёпот: «Недавно вернулся конный разъезд и сообщил, что в паре километров отсюда стоит войско фрицев».
Крепкий сон у людей, как рукою сняло. Все бойцы принялись поскорей оправляться и бриться. Пехотинцы перекусили перловою кашей, которую дали на завтрак и начали дружно готовиться к бою. Они быстро проверили винтовки и свою амуницию, надели тяжёлые каски и стали ждать атаки фашистов.
От нечего делать парень, как и другие бойцы, собрали свои немногие вещи в холщовые «сидоры» и свернули шинели в плотные скатки. Ведь кто его знает, как всё потом обернётся? Вдруг в спешном порядке, придётся сниматься с данного места?
Минут через сорок, в небе послышался раскатистый гул. Павел поднял настороженный взгляд и увидел тёмные точки, летевшие с запада. Скоро он понял, что это аэропланы. Такие машины он видел раньше на белом экране сельского клуба. Они часто мелькали в замечательных фильмах, где говорили о Валерии Чкалове и прочих «сталинских соколах».
У большинства самолётов корпуса оказались довольно массивными. Это говорило о том, что в воздушном строю шли не одни истребители. Их сопровождали бомбардировщики средних размеров.
Павел напряг стопроцентное зрение и рассмотрел кое-какие детали. То были неубранное шасси и колёса, закрытые округлыми кожухами, как у обычной «полуторки». На таком расстояния тонкие стойки смотрелись, словно тощие ноги, обутые в огромную безобразную обувь. Нечто похожее носил актёр Чарли Чаплин, снимавшийся в иностранных комедиях.
Летательные аппараты подходили всё ближе и ближе. Головные машины стали вытягиваться в длинную линию и начали все забирать в правую сторону. Бомбардировщики продолжали такой поворот, пока над окопами не возник хоровод самолётов, плотно идущих один за другим.
Прикрывавшие их истребители вышли из общего строя и сдвинулись к внешней границе огромного круга. Они держались поблизости и охраняли своих подопечных. Так делали злые собаки, которые бегали возле стада коров.
Только сейчас Павел увидел кресты, нанесённые на хвосты и на крылья воздушных машин. Это были такие же фрицы, как те стервятники, что напали на их эшелон по дороге сюда.
К счастью, снаряды врага не попали в вагоны, идущие на полном ходу, а пулемётные очереди никого не убили. Но что будет сейчас, когда пехотинцы стоят в чистом поле, у всех на виду?
Первый из бомбардировщиков вдруг клюнул носом, завалился набок и перешёл в крутое пике. Теперь он летел почти вертикально и, словно камень двигался к цели. С неба послышался звук воздушной сирены.
Самолёт очень быстро приближался к окопам. От фюзеляжа вдруг отделилась тёмная точка. Громкий рёв немедленно смолк. Аппарат очень ловко изменил направленье движения и перешёл в горизонтальную плоскость. Набрав высоту, он включился в ту карусель, что продолжала кружиться над головами солдат.
Машины фашистов двигались одна за другой и с громким воем ныряли к траншеям. Они швыряли тяжёлые бомбы и вновь возвращались наверх. Фугасы со свистом падали вниз и с удивительной силой врезались в поверхность земли.
Снаряды мгновенно взрывались и разносили всё в мелкие клочья. Сотни тонн чернозёма превратились в огромные тучи мельчайших частиц. В воздух поднялись клубы чёрного дыма и гари. Уши людей заложило от непрерывного грохота.
Откуда-то сбоку послышался залп четырёх короткоствольных орудий калибром 76-ть миллиметров. Это били артиллеристы полка. Насколько знал Павел из объяснений инструкторов, «полковушки» задирали стволы не более чем на двадцать пять градусов и не могли успешно работать, словно зенитки.
К счастью красноармейцев, батарея стояла на пологом холме. Его высота значительно поднимала прицельную линию. Поэтому лейтенант приказал пальнуть в самолёты, что устроили большой хоровод над окопами. Кто его знает, вдруг шрапнель кого-то заденет? Ну а если и нет, то хоть отпугнёт фашистских стервятников.
«Лаптёжники» скоро избавились от смертоносного груза. Они повернули на запад и, построившись в походный порядок, ушли восвояси. Едва атмосфера очистилась от гари и пыли, как началась вторая часть драмы. Теперь к земле устремились те самолёты, что крутились вокруг пикировщиков.
Они носились над полем, словно шмели, и летали так низко, что могли бы задеть небольшие деревья. Вниз сыпалось множество маленьких бомб, а очереди из пулемётов стегали по окопам советских стрелков.
Затем появилась вторая волна фашистских «лаптёжников», и всё повторилось сначала. Когда снова забухали взрывы, Павел очнулся от ступора, в который неожиданно впал в ходе первой воздушной атаки. Тогда он ощутил сильный страх и свалился на дно своего земляного укрытия. Там крепко зажмурил глаза, сжался в плотный комок и закрыл руками макушку.
Потом он услышал, что где-то застучал пулемёт, а следом за ним раздались одиночные выстрелы. Лишь после этого, парень вдруг вспомнил, что держит в правой ладони. Он поднял к груди «трёхлинейку», со злостью передёрнул затвор и вогнал блестящий патрон в длинный ствол.
Изготовившись к бою, он глубоко и шумно вздохнул, поднялся над низеньким бруствером и глянул наружу. Павел увидел небольшой самолёт, пролетавший мимо позиции. Расстояние было довольно коротким, и боец разглядел голову фрица сквозь прозрачный колпак. Он вскинул винтовку к плечу, быстро прицелился и нажал на крючок спускового устройства.
«Мосинка» грохнула, но какого-то толку от этого парень, увы, не заметил. То ли, стекло оказалось бронированным? То ли, воздух от большого винта сдул пулю в сторонку? Как бы то ни было, но самолёт даже не вздрогнул от выстрела и полетел себе дальше.
Пока Павел вновь заряжал «трёхлинейку», фашист уже скрылся из виду. Палить по тем фрицам, что находились совсем далеко, красноармеец не стал. В них и подавно невозможно попасть. Удалось ли его сослуживцам сбить хоть один аппарат, боец, конечно, не знал, а затем эти мысли и вовсе покинули голову.
Спустя пару секунд, на их батарею напал пикировщик и бросил тяжёлую бомбу, которая весила не менее центнера. Волна детонации ударила в парня, швырнула его в левую сторону и с головою засыпала мелкой землёй.
Пока Павел очухался от мощного взрыва, пока выбирался из какой-то канавки, куда он попал неизвестно когда, налёт уже кончился. У фашистов закончился боезапас. Они перестали вертеться большой каруселью и, строясь на ходу в эскадрильи, ушли вслед за первой волной.
Павел почувствовал, что каска куда-то исчезла, а галифе сильно намокли. Придя в большое смущенье, он глянул на тонкий ремень и то, что находится чуть ниже. Парень увидел чехол от стеклянной баклажки и понял, что она благополучно разбилась. То ли, от удара о землю, то ли, от попадания обломка от разорвавшейся бомбы.
Вода, конечно, вся пролилась и намочила хлопчатобумажную ткань. Павел тотчас развязал тесёмку на холщовом мешочке и высыпал все осколки под ближайшее дерево. Рассматривая острые грани, сияющие словно ножи, миномётчик невольно подумал: «Хорошо, что не порезали живот или ноги. Ведь могли очень сильно поранить меня».
Окружавшие парня солдаты осмотрели себя и стали оглядываться по сторонам. Закрывавший позиции, дым понемногу рассеялся. Над большой луговиной повисла полная, звенящая тишь.
Через какое-то время, слух к Павлу постепенно вернулся, и он услышал крики и стоны бойцов. Тут и там раздавались команды, и красноармейцы метнулись на помощь пострадавшим друзьям.
Раненых быстро перевязали бинтами из санитарных пакетов. Тем, кто мог двигаться сам, помогали подняться на ноги и отводили вглубь ближайшего леса. «Тяжёлых» клали на развёрнутые плащ-палатки и несли вслед за ними. Там, у опушки, стоял взвод, состоящий из медиков.
Убитых, а их оказалось немало, брали за руки за ноги и волокли к небольшому овражку, лежащему чуть вдалеке. Всех погибших в ходе атаки фашистов, клали в длинный рядок, вплотную друг к другу. Двое солдат обыскивали карманы покойников и вытаскивали все документы, если, конечно, их удавалось найти.
Собранные солдатские и офицерские книжки и смертные медальоны передавали дежурному лейтенанту, следившему за процедурой. Он бегло просматривал полученные от подчинённых бумаги и складывал в ящик из-под оружейных патронов.
Закончив уборку множества трупов, пехотинцы взялись за ремонт полевых укреплений. Траншеи перепахало взрывами так, что во многих местах их нужно было, копать по новому кругу. Выжившие во время воздушной атаки, солдаты не смогли отдохнуть и десятка минут. Они опять схватили лопатки и занялись тяжёлой работой.
Миномётная рота, где служил Павел Смолин, стояла в стороне от окопов, но и она пострадала достаточно сильно. Бомба «лаптёжника» упала в непосредственной близости от батареи и убила двух солдат из обслуги. Ещё четверых зацепило осколками. Уцелевшие люди быстро перевязали всех раненых, подняли их на ноги, и пострадавшие сами ушли к санитарам.
Те, кто остался в строю, принялись приводить в порядок позиции. Павел тоже взял в руки небольшой инструмент. Он выкинул грунт из окопчика, засыпанного до самого верха, и слегка углубил свою небольшую ячейку. Не успели бойцы закончить с земляными работами, как с проклятого запада послышался рокот моторов.
Парень повернулся на шум и увидел, что в конце широкой долины показались немецкие танки. На первый взгляд, их оказалось штук двадцать. Следом за ними виднелись плотные цепи фашистов. Они укрывались за боевыми машинами и не лезли вперёд.
Красноармейцы метнулись к своим рабочим местам. Лейтенант выслушал доклад дальномерщика и отдал команду: «Приготовиться к бою!»
Командир расчёта орудия, где служил Павел Смолин, открыл «прицельную таблицу» и что-то сказал. Наводчик встал на колено, привычным движением повернул маховички горизонтальных и вертикальных прицелов, а бросил: «Готово!»
Послышался новый приказ: «Заряжай!»
Всё это время, служивший подносчиком Павел не оставался на месте. Он бежал к куче лотков. Там лежали тяжёлые мины, что он подготовил к стрельбе прошлым вечером. Боец подскочил к продолговатым снарядам, разложенным на квадрате брезента, взял ближайший из них и помчался к орудию. Он передал свою ношу напарнику и рванулся назад.
Броневые машины фашистов подошли на расстояние выстрела. Прозвучал приказ офицера: «Огонь!»
Заряжающие поднесли массивные «чушки» к орудиям, вставили стабилизаторы внутрь гладких стволов и разом разжали ладони. «Хищные рыбины» плавно скользнули в открытые жерла. Чуткие капсюли наткнулись на острые иглы бойков. Раздался залп батареи, и стальные оболочки с тротилом взвились в чистое небо.
Бегущий с новым зарядом, боец успел разглядеть, что выпушенные боеприпасы упали недалеко от врагов. Раздались громкие взрывы, и в твёрдой земле возникли большие воронки. В воздух взвились тучи пыли, и в разные стороны полетели осколки и камни.
Волна детонации скосила траву в диаметре пятнадцать метров. Обломки металла нашли свою цель, и попали в фашистов, идущих в атаку. Обливаясь потоками крови, враги повалились, как сбитые кегли. Кто-то замер на месте, как тряпичная кукла, кто-то усиленно дёргался, словно жук, раздавленный огромной ногой.
Продолжение жуткого боя слилось для бойца в единое целое. Вот он мчится к лоткам со снарядами, хватает один, несётся обратно и отдаёт заряжающему. Затем всё повторяется снова и снова. Иногда, на полном бегу, он поднимал взгляд от земли и видел то, что происходило на поле.
Бронетехника фрицев подъехала к первым окопам метров на сто. Не снижая набранной скорости, враги стали бить из пулемётов и пушек. Идущая следом, пехота поддержала «камрадов» огнём из винтовок и «шмайссеров».
В ответ затрещали «максимы» и сухо захлопало сотен пять «трёхлинеек». Одни бойцы стреляли в идущих фашистов. Другие старались попасть в смотровые узкие щели металлических монстров. Ведь стоит убить водителя грозной машины, как она остановится и не сможет двигаться дальше.
Заметив, что танк уже близко, солдаты высовывались из окопов по пояс и швыряли под гусеницы связки гранат. Часть этих бросков долетала до цели. Мощные взрывы рвали железные траки. Блестящие звенья слетали с высоких катков и расстилались по почве, как длинные ленты.
Стальные чудовища замирали на месте. Открывались прямоугольные люки, и наружу выбирались танкисты, одетые в непривычную чёрную форму. Но мало кому удавалось укрыться в воронках. Почти всех настигли горячие пули. Фашисты валились на советскую землю и застывали на ней, как тёмные кучи тряпья.
Справа от миномётчиков стояла небольшая высотка. С её плоской вершины послышался грохот. В бой, наконец-то, вступили короткоствольные пушки калибра 76-ть миллиметров.
Большие снаряды свистели над головою советских солдат. Они долетали до немецких машин и с удивительной силой врезались в угловатые стенки. Болванки легко пробивали броню. Они проникали в металлический корпус и мгновенно взрывались внутри.
«Коробки» фашистов тотчас загорались, и пылали так ярко, словно их изготовили из вощёной бумаги. Огонь быстро стихал, но клубы плотного дыма всё ещё выходили наружу и столбом поднимались к синему небу. Иногда, детонировал боезапас. Ударной волной срывало широкую башню и швыряло её в сторону на несколько метров.
Фрицы приблизились к окопам вплотную, но соотношение сил уже изменилось. Из двух десятков машин уцелело лишь шесть, а из батальона фашистских солдат осталось не более трети.
Словно по чьей-то команде, танки остановились и, отстреливаясь на ходу, покатились туда, откуда пришли. Одетые в серо-зелёную форму, захватчики тут же упали в траву. Прижимаясь к земле, они медленно отползали назад.
Едва фашисты ушли от советских позиций, как вновь появилась знакомая «рама» и стала, как прежде, кружить в облаках. Какое-то время, всё было спокойно, а потом заработали немецкие пушки. Послышался гул дальнобойных орудий, и на измученных красноармейцев посыпались большие снаряды.
Фугасы летели с проклятого запада и, с душераздирающим воем, врезались в твёрдую почву. Всюду гремели мощные взрывы. Ударные волны поднимали с земли огромные тучи мельчайших частиц. Тысячи раскалённых осколков летели на многие метры и убивали всё живое вокруг. Кое-что из этой напасти досталось полковой артиллерии и миномётчикам, стоящим в глубине обороны.
Сколько часов длился обстрел, Павел не помнил, но ему показалось, что этот кошмар никогда не закончится. Затем, грохот неожиданно стих и наступило очередное затишье.
Парень выбрался из небольшого окопчика, снова засыпанного рыхлым суглинком почти целиком. Он посмотрел на потемневшее небо, затянутое дымом и гарью, и с удивлением понял, что день быстро клонится к вечеру.
Оставшиеся в живых, командиры пришли в себя после обстрела и обошли все позиции, разгромленные фашистскими пушками. Сержанты провели перекличку и с ужасом подсчитали потери. Выяснилось, что из 3182 человек, прибывших сюда накануне, большая часть погибла на месте. Здоровых бойцов насчиталось чуть более полутора сотен.
Почти полтысячи красноармейцев имели ранения разной степени тяжести. От полученных сильных увечий и крупной кровопотери многие были на грани жизни и смерти. Как и кем оборонять данный рубеж, никто толком не знал. Ещё одна такая атака, и из людей никого не останется.
Не успели офицеры обсудить положение, в котором они оказалась, как послышался топот конских копыт. Возле окопов возник вестовой из штаба дивизии и передал командиру полка пакет из плотной бумаги.
Внутри находился короткий приказ: «Отойти к ближайшей деревне, лежащей в шести километрах к востоку. Встать на околице. Создать рубеж обороны и ждать там прибытия свежей воинской части».
По редкой цепочке солдат прошла очередная команда: «Оставить всех раненых! Приготовиться к маршу!»
Способные двигаться самостоятельно, красноармейцы весьма удивились. «Нужно бросить товарищей?» — читалось на их встревоженных лицах. «А что с ними будет, когда здесь появятся фрицы? Ведь фашисты не станут возиться с калеками. Перебьют всех несчастных бойцов, словно кроликов!
С другой стороны, — размышляли они, — нас слишком мало, и мы не сможем их унести. К тому же, они прочно свяжут нас по рукам и ногам. Сами погибнем и их не спасём!» Как ни сложно всем было, решиться на подобное действие, но люди хорошо сознавали, другого выхода нет.
Раненые тоже всё поняли правильно. Они печально вздохнули и опустили потухшие взгляды к земле. Кто-то обратился к молитве, кто-то к матерной ругани, а кто-то начал готовиться к последнему бою.
Они подтянули к себе винтовки с гранатами и подсумки с патронами. Потом, кое-как поднялись на ноги и постарались занять такую позицию, из которой смогут стрелять по врагам.
Уцелевшие в сражении воины повели себя все одинаково. Они сглотнули комок, появившийся в горле, отвернулись от тех, кто не способен идти, и приняись собираться в дорогу.
Все знали, что за потерю шинели, оружия и вверенного им снаряжения, грозит трибунал и быстрый расстрел. Поэтому, старались взять всё, что было за ними записано. А если получится, то прихватить и боеприпасы. Не то ненароком нарвёшься на фрицев, а отбиваться-то нечем.
В расчёт Павла входило пять человек. Из них невредимыми были лишь он и сержант, командир отделения. Так что, двум крепким бойцам пришлось тащить на себе миномёт калибра 82-миллиметра.
Парень поднял сначала шинель, но потом передумал и не стал надевать её на плечо. Он прицепил сзади вьюк с опорной плитой, а на груди разместил гладкий ствол, ещё тёплый от частой стрельбы. В правую руку, боец взял винтовку, а левой ладонью поднял мешок с притороченной скаткой. Всё это, вместе тянуло не менее полста килограммов.
Тем временем, командир закинул за спину стальную двуногу, впереди закрепил — «трёхлинейку», скатку и «сидор», а в руки взял по лотку с тремя снарядами в каждом. Так что, на невысоком сержанте груза оказалось не меньше, чем на его крепком товарище.
В ходе обстрела фашистов, из восьми миномётов полковой батареи уцелело лишь пять. Три орудия накрыло фугасами, а расчёты, что находились поблизости, насмерть побило осколками. Большая часть тех людей, что выжил на соседних позициях, получила контузии или ранения.
Здоровых бойцов набралось в два раза меньше, чем нужно. Причём, все были навьючены до последних пределов. Вместо одной части орудия, как говорилось в уставе, они брали в руки, что-то ещё.
Даже раненые красноармейцы и те тащили не только шинели, винтовки и «сидоры». Они развязали мешки и положили в них кто одну, а кто даже две четырёхкилограммовые чушки. Плюс взрыватели к ним.
Контуженный взрывом, молодой лейтенант осмотрел подчинённых, оставшихся от вверенной роты. Он поставил вперёд тех парней, что оказались нагружены больше всего, и повёл их к деревне, куда медленно двигался разгромленный полк.
Группа из двадцати трёх человек спустилась с пригорка, где находилась позиция. Они выбрались на пыльный просёлок, и встали в хвост длинной колонны отступающей воинской части.
Качаясь под весом железа, Павел вперился взглядом в сапоги офицера. Мало что, видя перед собой, он шёл прямо за ним. Сзади тащились ещё два человека не имевших ранений.
На каждом из трёх здоровых бойцов, висело по полсотни кило. Скоро внушительный груз дал знать о себе. Через триста-четыреста метров солдаты уже потеряли последние силы. Дыхание стало коротким и шумным, пот ручьями катил по лицу, а ноги начали мелко дрожать.
Лейтенант обернулся. Заметил их состояние и приказал: «Привал — пять минут».
Павел сошёл на обочину и бросил мешок, упёр винтовку прикладом в землю и, держась руками за ствол, медленно встал на колени. Он свалился на левую сторону и застыл, как убитый.
Рядом появился сержант. Он согнул ноги в коленях. Поставил лотки со снарядами на сухую траву и лёг возле них. «Трёхлинейку» и «сидор» он оставил висеть на себе.
Как только солдаты слегка оклемались, офицер приказал: «Рота подъём!»
Павел попробовал встать и с отчаяньем понял, что в одиночку не сможет этого сделать. Командир орудия, на котором висело около двадцати пяти килограммов, медленно поднялся с земли, и крикнул одному миномётчику, что находился в хвосте их отряда.
Подошёл высокий солдат с перевязанным правым плечом и встал справа от неподвижного парня. С другой стороны разместился сержант. Они вдвоём взяли товарища под руки и, скрипнув зубами, рывком поставили его вертикально. Затем, вручили винтовку, скатку с мешком и подтолкнули вперёд.
В таком же порядке они и двигались дальше. Впереди шёл лейтенант, за ним — трое бойцов, каждый из которых тащил на себе ствол и опорную плиту для него. Возле них находилось шестеро раненых воинов. Они помогали подняться бойцам после очередного привала.
Остановки делались всё чаще и чаще. К тому времени, когда впереди появилась деревня, колонна замирала на месте через каждые сто с чем-то метров.
За два с половиной часа, миномётчики с огромным трудом прошли шесть километров. Они добрались до точки сбора полка и вошли в первый попавшийся двор, с распахнутыми настежь воротами.
Офицер нашёл место, где было поменьше солдат, и приказал разместиться возле уставшей пехоты. Все сложили с себя тяжеленную ношу и тут же почувствовали, что совершенно остались без сил. Они повалились на землю и мгновенно уснули.
20 августа. Сразу после рассвета, во дворе появился незнакомый Павлу майор. Скорее всего, вчера он командовал каким-нибудь батальоном полка. Теперь оказался старшим среди офицеров и взял на себя команду разгромленной воинской частью.
Он поднял всех на ноги и велел готовиться к бою. Батарею мужчина отправил к другому концу небольшой деревеньки. Он приказал им там обустроиться и ожидать скорую атаку врага.
Миномётчики подняли отдельные части орудий, нагрузили железо на плечи и двинулись к новой позиции. Они миновали последний двор поселения и остановились, не зная, куда им идти?
Наученный опытом, полученным им накануне, командир роты повертел головой. Недалеко от себя лейтенант разглядел скромную рощицу. Среди зарослей низких кустов, виднелось орудие калибром 76-ть миллиметров и одна телега с припасами. Лошадей рядом не было.
«То ли, животные погибли вчера, то ли, их всех надёжно укрыли в какой-то низине? — устало подумал боец. — Если скотину убило, то пушкари притащили всё это, так же, как мы, на пердячем пару».
— Встанем под кроны деревьев. — приказал лейтенант. — Там нашу позицию будет не видно ни сверху, ни сбоку.
Пока собирались в дорогу, пока тихо тащились до нужного места, в облаках вновь появилась ненавистная «рама». Она покружила над убогой деревней и, разглядев всё, что ей захотелось, улетела на запад.
Собрав миномёты, бойцы приготовили их к новому бою. Все взялись за лопатки и начали рыть неглубокие индивидуальные щели. Вдруг придётся укрыться от бомб и снарядов врага?
В отличие от небольшого холма, где они находились вчера, здесь был не рыхлый суглинок, а красноватая глина, лишь сверху покрытая тонким слоем земли. Кроме того, корни деревьев переплелись внизу в плотный клубок. Всё это сильно мешало копать.
Не успел Павел закончить неглубокий окопчик, как послышался топот копыт, долетевший с востока. Он поднял голову на приближавшийся шум. Между кустов появился короткий артиллерийский обоз.
Впереди шли четыре повозки. Каждую тянула шестёрка крупных коней. К основательным на вид передкам крепились массивные длинноствольные пушки. Сзади тянулись телеги с боеприпасом.
Ни габаритами, ни своим внешним обликом, орудия не походили на «полковушки» образца 1927-го года. Те, что состояли на вооружении стрелковых полков.
Уцелевшие во вчерашнем бою, бойцы не усидели на насиженном месте. Они поднялись и подошли к подкреплению, которого ждали с утра. С видом бывалых солдат, они с интересом смотрели на обслугу орудий, щёголявшую новенькой, незапачканной формой. У всех были петлицы чёрного цвета, такие же, как и у Павла на гимнастёрке.
Кто-то начал расспрашивать, кто вы такие, откуда явились и что это за необычные штуки, которые притащили с собой?
Новички спрыгнули с задних повозок, доверху заполненных длинными ящиками. Они вытащили шанцевый инструмент, принялись за обустройство позиций и в двух словах сообщили приятную новость:
— По приказу фронтового начальства, батарея 76-ти миллиметровых дивизионных орудий пригнали сюда, чтобы не дать прорваться фашистам. В связи с обстановкой, сложившейся на данном участке, в распоряжение полка пехотинцев временно передали четыре пушки образца 1936 года, которые называются «Ф-22УСВ». Буквы «УСВ» означают «усовершенствованная».
— И сколько же весит такая махина? — спросил сержант миномётчиков.
— В боевом положении — около полутора тонн, — тяжко вздохнул один из прибывших солдат.
— «Полковушка» тянет девятьсот килограммов, и то мы устали катать её с места на место. Ну, а с этакой дурой вообще пупок надорвёшь, — разочарованно выдал старый боец. Он был из тех пушкарей, кому удалось уцелеть во вчерашнем сражении. Было отчётливо видно, что он натаскался со своей «железякой» досыта.
Новая батарея разместилась здесь же, в скромном лесочке. Артиллеристы продолжили обустройство позиции, а «старожилы» из куйбышевского полка тотчас разбрелись кто куда. У них, своих дел накопилось немало. Нужно дорыть индивидуальные щели в земле и приготовиться к бою. Да и пожевать что-нибудь не мешало. Они ведь не ели, уже целые сутки.
После подъёма прошло не более часа. В воздухе снова послышался душераздирающий вой. Опять с проклятого запада прилетали снаряды. Они падали на небольшую деревню, стоящую меж густых перелесков, и разрушали в ней всё, что только возможно.
Фугасы врезались в крестьянские избы. Взрывы оглушительно бухали и разносили добротные срубы в мелкие щепки. К небу поднялись дым, гарь и пыль. Удушающий смрад повис над дворами. В сером тумане мелькали обломки камней, какие-то доски и куски человеческих тел, разорванных в мелкие клочья.
Через пятнадцать минут, поселение превратилось в развалины и исчезло с лица советской земли. На месте уютных домов остались большие воронки. Над ними вилась ядовитая вонь от сгоревшей взрывчатки.
Затем вал огня вдруг тронулся с места и направился в сторону небольшого лесочка. Он обрушился на миномётную роту, а после, накрыл дивизионные пушки с обозом. Пехоты в полку оставалось до обидного мало, и в этот раз, немцы ударили по артиллеристам.
Скоро всё кончилось. Павел дождался, когда грохот снарядов окончательно смолкнет. Не обращая вниманья на шум, стоящий в ушах, он постарался прислушаться. Было так тихо, словно на несколько километров вокруг не осталось ни одного человека. Лишь сухо трещали поленья, что пожирались огнём. Наверное, рядом что-то горело.
Парень с трудом выбрался из небольшого окопчика, засыпанного до самого верха. Он поднялся на ноги и с удивленьем заметил, что все предметы вокруг слегка раздвоились. В глазах потемнело, и Павел едва не упал. Внутри черепа что-то стучало и громко гудело, будто рядом ударили во внушительный колокол.
Наконец, в голове у бойца прояснилось, и он огляделся по сторонам. Вместо небольшого лесочка парень увидел лишь землю, перерытую взрывами. Из неё часто торчали пеньки, что остались от толстых деревьев.
Вокруг зияли огромные ямы, из которых поднимался дымок. Тут и там находились изогнутые обломки металла, в которые превратились все пять миномётов.
Чуть дальше, лежали останки одной «полковушки» и трёх недавно прибывших орудий. Все они были, весьма искорёжены взрывною волной. Повозок с боеприпасами не оказалось поблизости. Парень заметил лишь пару обугленных тележных колёс.
В центре обгоревшей поляны одиноко стояла массивная пушка. Лафет слегка накренился, колёса ушли в рыхлую землю по самую ступицу, а длинный ствол смотрел в синее небо под острым углом. Со стороны все выглядело удивительно целым. Лишь чёрная копоть покрывала детали толстым налётом.
Людей видно не было, и Павел решил, что остался единственным, кто выжил во время обстрела. Вскоре он понял, что сильно ошибся. Разбросанные возле него, кучки грунта вдруг шевельнулись, и из-под них, один за другим, выбралось шесть оглушённых бойцов.
Причём среди них не нашлось миномётчиков. Это были те пушкари, что явились сюда всего час назад. Кроме них, он заметил одного лейтенанта с головой, уже плотно обмотанной свежим бинтом. Скорее всего, он лежал в какой-то воронке и прежде, чем выбраться на поверхность земли, офицер наложил себе повязку на рану.
«Похоже, что в этот раз, нам досталось значительно больше других, — горько сказал себе парень. — Хорошо, что окопчик находился на краю батареи, а то и меня бы накрыло».
Павел вгляделся в новых соратников. Так же, как он, все были немного контужены и передвигались слегка заторможено. У некоторых из ушей или носа капала кровь. Один был ранен осколком в левую руку, второй — в плечо, третий — в бедро. Кто-то из уцелевших бойцов нашёл в земле сумку с красным крестом на боку и ловко перевязал пострадавших.
Лейтенант пришёл в себя от налёта, по привычке взглянул на часы и с огорчением понял, что они не идут. Он потряс запястьем перед собой, покрутил мелкий барашек заводки, и убедился, что всё это без толку. Офицер плюнул на точное время, построил бойцов и провёл перекличку.
Павел взглянул на руины деревни, но не заметил, чтобы там, кто-то ходил у развалин. Парень подумал: «Что же мне делать теперь? Миномётная рота погибла в полном составе. В полку вряд ли остались в живых командиры. Поэтому, мне нужно прибиться к этому небольшому отряду».
Солдат решил, что нельзя упускать удобного случая. Он подошёл к лейтенанту, представился по всей форме устава и доложил офицеру о том, что остался совершенно один.
Командир осмотрел миномётчика. Он подумал о том, что артиллерийский расчёт наполовину вышел из строя, и сразу решил, что крепкий парень ему пригодится: будет носить снаряды к орудию. Да и нельзя офицеру бросать здоровых солдат, отставших от собственной части. Совесть не позволяет так поступать.
Лейтенант дал разрешение Павлу примкнуть к его подчинённым и разрешил ему встать в общий строй. После чего, приказал всем собрать «трёхлинейки» и привести их в полный порядок.
Сам же потянулся к поясному ремню, вынул и проверил свой новый блестящий «ТТ». Командир убедился, что он в полном порядке, а патрон, как и положено, перед наступающим боем, уже находился в стволе.
Офицер вернул пистолет в кобуру. Немного хромая, он двинулся к «дивизионке», одиноко стоящей, на месте небольшого лесочка. Мужчина внимательно её осмотрел и с удивлением понял, что орудие в полном порядке.
Остальные бойцы разошлись в разные стороны и начали рыться в своих неглубоких окопчиках, доверху засыпанных рыхлой землёй. Они доставали винтовки, очищали от грязи и проверяли, как ходят затворы. Заодно откопали свои вещмешки.
Павел тоже прошёлся вдоль погибших позиций и нашёл чью-то флягу из алюминия. Он осмотрел дорогую находку, убедился, что она не имеет пробоин, и сунул в порожний чехол, висящий на поясе. Туда, где раньше была литровая ёмкость, отлитая из простого стекла.
В винтовки живых пушкарей попали осколки снарядов, и оружие вышло из строя. У одной «трёхлинейки» разлетелся приклад, у другой, ствол немного согнулся.
Можно было собрать из двух инвалидок одну, но все тут же решили, не тратить время на это. Они покопались в соседних укрытиях, наткнулись на трёх мёртвых друзей и нашли рядом с ними исправные «мосинки». Бойцы показали их лейтенанту и получили от него разрешение: — Можете взять «винтари».
Убитых товарищей забросали землёй и принялись за поиск снарядов. Несмотря на старанья солдат, они не нашли ничего подходящего. Все боеприпасы либо взорвались во время налёта, либо были побиты осколками и теперь не годились для боя. Кто его знает, вдруг он застрянет в казённике или ещё с ним, что-то случится?
Артиллеристы взяли какие-то тряпки и начали чистить пушку от копоти. Лейтенант позвал к себе Павла и приказал:
— Сбегай к стрелкам и найди командира. Доложи о гибели всех миномётчиков, о потерях моей батареи и о том, что нам нечем стрелять. Пусть даст приказ, что нам делать теперь?
Павел козырнул офицеру, развернулся кругом и двинулся в путь. Он быстро добрался туда, где находилась военная часть, и увидел ужасную вещь. На месте селения парень нашёл множество горячих воронок от фугасных снарядов.
Среди дымящихся ям лежали погибшие люди и валялись обломки домов. Тут и там, виднелись кирпичные печи, что одиноко торчали из холмиков пепла. Вокруг находились кривые заборы и старые яблони с обгоревшими сучьями.
Павел обежал деревушку, осмотрел все дворы, но не встретил никого из живых. Зато мёртвых там было, удивительно много. Кое-где, они покрывали всю землю ровным ковром. Ударные волны сорвали одежду с тех бедолаг, кто оказались поблизости от мощного взрыва. Некоторые покойники лежали, чуть ли не голыми, словно младенцы.
Как это ни странно, но среди многих убитых не оказалось ни одного офицера. То ли, они уцелели и куда-то ушли? То ли, все командиры находились в какой-то избе, куда в первую очередь, угодил огромный фугас? После чего, тела так изорвало, что распознать их среди остальных, оказалось уже невозможно.
Как бы то ни было, но боец не нашёл того человека, кому можно сказать об уцелевшем орудии. Парень, тотчас, вернулся назад, к пушкарям. Он подошёл к лейтенанту, козырнул и доложил о результатах визита в деревню.
Артиллерист хмуро выслушал рапорт, немного подумал и, обращаясь к бойцам, сообщил:
— Глядя на то, как здорово нас проутюжили, через какое-то время, здесь появятся танки. Ни снарядов, ни даже гранат у нас, к сожалению, нет, а одними винтовками мы здесь фашистов ничуть не задержим. Только погибнем без всякого толку. Поэтому слушай приказ. Собрать личные вещи и немедленно выступить в сторону расположенья частей Красной армии.
Офицер на секунду прервался и, предваряя вопросы солдат, твёрдо сказал:
— Оставить исправную пушку мы с вами не можем. Наверняка, враг захватил склады с советскими боеприпасами. Так что, через пару часов этот ствол будет стрелять по нашим товарищам.
Командир помолчал, дожидаясь, пока все солдаты усвоят его сообщение, и твёрдо закончил:
— Хоть у нас нет снарядов, мы не бросим орудие, а потащим с собой. Привести его в походное положение и приготовиться к маршу. Сидорчук, Зотов, сбегайте за лошадьми!
Коноводы угрюмо кивнули и помчались к неприметной низинке, расположенной чуть в стороне. Трое здоровых солдат, способных двигаться сами, ринулись к пушке. Никому не хотелось столкнуться с фашистами, особенно после того, как узнали, что боевого охранения нет, а воевать им попросту нечем.
Бойцы бросились к «дивизионке» и на ходу разобрались по номерам. Раненный в левую руку ефрейтор встал у казённика. Он схватился за маховик и завертел его что есть мочи. Ствол орудия поднялся к высокому небу, как только возможно.
Ещё двое возились с лафетом: выдёргивали сошники, глубоко вбитые в землю, и сводили вместе раздвижные станины, которые были расставлены перед началом стрельбы. Скоро солдаты справились со стальными упорами. Тут пришли Зотов и Сидорчук. Они привёли в поводу пять лошадей, запряжённых в два артиллерийских возка.
Испуганные взрывами кони дрожали всем телом. Они часто всхрапывали и не хотели идти по ещё не остывшим пожарищам. Это была вся конная тяга, что уцелела после обстрела фашистов. А ведь сегодняшним утром, пришло почти пятьдесят крепких животных. Они привезли четыре орудия и несколько тяжёлых телег со снарядами.
Каждый передок представлял собой небольшую двуколку, укреплённую на колёсной оси от грузовика «ГАЗ-АА». Эти автомобили в народе называли «полуторкой».
Наверху размещался ящик из толстых досок с шанцевым инструментом и набором запчастей для орудия. На нём находилось сиденье с низенькой спинкой для пары возниц. Сзади висел металлический крюк для крепления стального лафета.
Коноводы взялись за сбрую двух лошадей. Бойцы освободили их из оглобель одного экипажа, подвели ко второй запряжённой повозке, и поставили перед другими животными. Получилась упряжка в три неполные пары, связанных цугом.
Двух раненых артиллеристов, которые не могли идти сами, посадили на облучок. Ефрейтор с левой рукой на перевязи, без чьей либо помощи, забрался на ведущую лошадь. Остальные приподняли станины «дивизионки» и прикрепили к крюку передка.
Лейтенант ещё раз взглянул на орудие, убедился, что всё в полном порядке, и дал команду: «Вперёд!»
Вожжи тихонечко хлопнули по спинам животных. Лошади дружно натужились, затоптались на месте и, с ощутимым трудом, стронули груз. Обрезиненные колёса чуть повернулись. Пушка качнулась и неохотно пошла по поляне, изрытой воронками.
«Пятнадцать центнеров тянет орудие, пять весит возок и три человека в придачу, — прикинул Павел и подвёл короткий итог: — Итого, две с лишним тонны».
Колёса у передка и внушительной пушки глубоко вязли в слое рыхлой земли и попадали в ямы и рытвины. Офицер и четыре солдата двигались следом. Время от времени, они упирались в бронещиток и помогали животным тащить тяжкую ношу по неровностям почвы. Тут и там торчали пеньки от сгоревших деревьев и мешали проезду.
Наконец, повозка всё-таки выбралась на пыльный просёлок. Она свернула в левую сторону от погибшей деревни и устремилась к востоку. Сзади шагали артиллеристы с вещевыми мешками и скатками на левом плече. Они держали винтовки в руках и зорко следили за обстановкой вокруг. Никому не хотелось нарваться на пеших противников. Ну, а на танки фашистов тем более.
Так артиллеристы и двигались более трёх часов кряду. Они преодолели вёрст десять-двенадцать, но за это долгое время не встретили ни одного человека. Везде оказалось так пусто, словно всё живое давно уже вымерло. Не было видно каких-либо строений, людей или советских военных частей.
К огромному сожалению бойцов, в планшете их лейтенанта не нашлось карты окружающей местности. Никаких указателей здесь не имелось. Пришлось брести наугад и стараться выдерживать общее направление к востоку.
Грунтовка петляла по маленьким рощам и небольшим перелескам. Изредка она выходила на некошеные луга и поля. Шагая под сенью ветвей, пять пеших воинов брали оружие наизготовку. Они растягивались короткой дугой, шли перед конной упряжкой и внимательно наблюдали за зарослями, что находились вблизи. Вдруг среди плотных кустов сидят проклятые фрицы?
На каждой опушке отряд останавливался. Командир оглядывал пустошь в бинокль и, не заметив ничего подозрительного, посылал одного из солдат на другой край поляны. Низко согнувшись, солдат бегом пересекал луговину. Он падал на землю перед густыми кустами, медленно продвигался вперёд и, сотрясаясь от сильного страха, смотрел, не укрылись ли немцы за плотной листвой.
Если там было пусто, а на счастье бойцов, каждый раз, так и случалось, он поднимался на ноги, дрожащие от большого испуга. Потом, возвращался назад и подавал знак сослуживцам. Мол, всё в полном порядке.
Заметив сигнал, лейтенант говорил коноводам: — Вперёд!
Возница хлестал лошадей. Оскорблённые сильным ударом, животные принимали в галоп и вскачь пролетали открытое место.
К полудню, артиллеристы вышли из очередного лесочка и увидели широкое поле. Оно тянулось вперёд не менее чем на тысячу метров. Засеянное пшеницей пространство пересекала пустая грунтовка. Следов гусениц и колёс в пыли видно не было, и это слегка успокоило всех пушкарей.
Но что находилось с другой стороны огромной поляны, никто, конечно, не знал. А там могло оказаться всё, что угодно. От группы фашистских разведчиков на мотоцикле и с автоматами «шмайссер», до бронетранспортёра с отделеньем пехоты и ручным пулемётом, что стоит на кабине
Попробуй с ними схлестнись в открытом бою, если в руках «трёхлинейка» с обычным затвором. Пока будешь дёргать его туда и сюда, положат всю честную компанию не за понюх табаку.
Именно в этот момент, пришла очередь Павла топать в разведку. Парень взял свою «мосинку», как можно удобнее и, согнувшись крючком, рванулся вперёд. Он мчался меж стен высоких колосьев, начавших понемногу желтеть.
Время от времени, боец тормозил. Он замирал на каком-нибудь месте, поднимал голову над созревшей пшеницей и смотрел во все стороны, нет ли где, каких шевелений? Отметив, что вокруг всё спокойно, солдат тем же макаром, двигался дальше.
Задохнувшись от быстрого бега, Павел добрался до той купы деревьев, куда нырял узкий просёлок. Парень упал возле кустов, прополз немного вперёд и убедился, что там нет ни единой души. Он поднялся на ноги и подал условный сигнал: снял с макушки пилотку, мокрую от горячего пота, зажал её в кулаке и помахал над собой.
Повозка с увесистой пушкой сразу же выскочила из-под ветвей, под которыми её было невозможно увидеть. Она рванулась вперёд и, что есть мочи, помчалась к другому укрытию. Резвые кони набрали приличную скорость и стремглав добежали до середины поляны. Павел подумал о том, что и сейчас, они успешно минуют опасный участок.
Над головой послышался гул, и в небе возник истребитель с крестами на хвосте и на крыльях. Он двигался на небольшой высоте, стрелой проскочил над открытым пространством и мгновенно исчез за деревьями.
К несчастью бойцов, лётчик что-то почуял и бросил взгляд в боковое стекло. Фриц заметил упряжку, летящую в полную прыть, и потянул на себя рычаг управления.
«Мессершмидт» поднялся на треть километра в зенит и сделал пологий вираж в правую сторону. Двигаясь по длинной дуге, самолёт зашёл в хвост неуклюжей повозки. Он устремился к земле и, быстро снижаясь, стал догонять лошадей.
Бегущие рядом с орудием, люди услышали рёв мощного двигателя, шумевшего сзади. Они, не оглядываясь, бросились в разные стороны, отскочили на несколько метров и упали в густые колосья пшеницы.
Ефрейтор, сидевший на лошади, бросил поводья. Опершись здоровой рукою в хомут, он перекинул правую ногу через круп ездового животного и соскочил на полном ходу. От удара о землю, он не устоял на ногах, потерял равновесие и кубарем покатился по полю.
Тем временем, фриц уже вышел на боевую позицию. Он оказался в ста метрах от конной упряжки и хорошо её видел в перекрестье прицела. Пилот широко улыбнулся и откинул предохранительный колпачок, закрывший гашетку. Потом, положил палец на красную кнопку и вдавил её до упора.
Два пулемёта загрохотали в едином порыве. Множество пуль выскочило из длинных стволов, расположенных в кромках крыла. Они взвизгнули в набегающем воздухе и устремились к намеченным жертвам.
Кусочки свинца прошли расстояние, что отделяло повозку от жерла оружия, и врезались в разгорячённую плоть. Раскалённый металл рвал кожу в мелкие клочья, пробивал упругие мышцы и дробил прочные кости, встреченные на коротком пути.
Искромсанные боевыми зарядами, кони сбились с быстрого шага, споткнулись на полном скаку и, ломая шеи и ноги, упали на пыльную землю. Крупы пяти лошадей сплелись в огромную кучу. В неё, на всей скорости въехал тяжёлый артиллерийский возок.
Мощный удар сорвал с сидений возниц и швырнул на животных, бьющихся в предсмертной агонии. Следом примчался длинный лафет «Ф-22-УСВ». Он врезался в жуткое месиво и придавил всех внушительным весом.
«Мессершмидт» сделал новый вираж. Немецкий пилот вернулся назад и с радостью уверился в том, что попал, куда и хотел. Он записал на свой личный счёт ещё один военный трофей.
Глумясь над изувеченными им, существами, что лежали в горячей пыли, фашистский стервятник совершил полный круг над несчастной упряжкой. Фриц качнул на прощание крыльями и пошёл на восток. Он недавно пополнил боезапас и торопился напасть на советские части, что отступали под натиском армии Гитлера.
Увидев, как самолёт улетел, Павел рванулся вперёд и заметил ефрейтора, который вовремя спрыгнул с головного коня. Видимо, он приземлился очень удачно и отделался небольшими ушибами. Мужчина быстро поднялся на ноги и, сильно хромая, помчался к товарищам, упавшим с возка. Чуть отстав от него, к месту трагедии спешили другие солдаты.
Павел встал рядом с повозкой и с огорченьем увидел, что фашистские пули попали и в двух пушкарей, сидевших на облучке передка. Они впились в бойцов и прошили их обоих насквозь. Повреждения оказались такими серьёзными, что оба мгновенно погибли.
С гужевым транспортом дела обстояли не лучше. Три из пяти лошадей уже были мертвы. Две ещё бились в страшных конвульсиях и хрипло, с надрывом, дышали. Они не могли подняться на перебитые ноги и с испугом косили на стоявших рядом людей.
Глаза пострадавших коней переполнились болью. Крупные слёзы лились тонкой струйкой, а пузыристая кровавая пена выступила на мягких губах. Кто-то из сердобольных солдат поднял винтовку, передёрнул затвор и пристрелил несчастных животных.
Лёйтенант осмотрел многострадальную пушку и с удивлением понял, она без всяких проблем, пережила фашистский налёт. Только на зелёном защитном щитке и поверхности длинных станин появились слабые вмятины. Это были следы от множества пуль, пущенных немецким стервятником.
Офицер на минуту задумался: «Стоять на открытом пространстве нам очень опасно. Появиться чужой самолёт и уничтожит людей. Нужно срочно идти под защиту ветвей. Может быть, там нас не заметят пилоты врага? Но что делать с новенькой пушкой?
Бросить её на дороге — значит оставить в подарок врагу. Упряжка погибла вся целиком. Наши наверняка уже близко. Значит, нужно тащить на руках! Хорошо хоть колёса остались в порядке». Он принял решение и отдал команду:
— Отцепить орудие от передка и откатить к тем деревьям. — Лейтенант указал на восток.
Бойцы оторвали взгляд от погибших товарищей. Они удивлённо переглянулись, посмотрели на рощу, что стоит впереди, и прикинули расстояние от себя до неё. На взгляд Павла, до ближайших кустов было не менее третьей части версты.
Пушкари топтались возле орудия, и каждый думал приблизительно так: «Конечно, до рощи от нас далеко, но по законам военного времени, за не выполнение приказа, сразу получишь пулю на месте.
А лейтенант у нас шибко идейный молодой коммунист. Он не очень давно вступил в члены партии ВКП(б) и этим очень гордиться. Так что, запросто шлёпнет из своего пистолета.
Кроме того, что мы, скажем «синим фуражкам», когда дойдём до своих? Мол, тяжело было катить, вот и бросили пушку у всех на виду. Не затащили орудие в лес и не укрыли, как следует. А ведь там, оно могло не попасть в руки фашистов, и спокойно дождаться наших частей.
Здесь же, его подберут проклятые фрицы и повернут на советских людей. Да за такие дела «особисты» пришьют нам предательство Родины. Они вынесут приговор полевого суда и поставят к ближайшей стене».
Пока все размышляли, лейтенант заметил сомнение, возникшее в глазах пушкарей, и сильно занервничал. Он положил руку на кобуру и расстегнул твёрдый кожаный клапан, закрывавший сверху «ТТ». Довершил неприятную сцену гул мощных моторов, донёсшийся сверху.
Павел испуганно глянул наверх и увидел десятки бомбардировщиков с крестами на фюзеляжах и крыльях. Силуэты тяжёлых машин заняли большую часть синего неба и стройными линиями шли на восток.
По краям огромной эскадры летели юркие истребители фрицев. В любое мгновенье, пилоты могли заметить бойцов, стоящих среди чистого поля, отойти от воздушной армады и спикировать вниз.
Почему этого ещё не случилось, никто так и не понял. Видно, у бога войны имелись какие-то планы на этих людей. На какое-то время, он отложил убийство солдат и вывел на сцену новых актёров. Самолёты с красными звёздами появились откуда-то сбоку и устремились в атаку.
— Наши! — крикнул кто-то из пушкарей.
— Устаревшие «ишачки» и древние «чайки», — тяжело вздохнул лейтенант. — И где только взяли такую негодную рухлядь? Из Сибири, что ли, пригнали? На них когда-то в Испании фрицев долбали…
— А вы хорошо разбираетесь в аэропланах, — льстиво сказал коновод Сидорчук.
— Хотел стать военлётом, но не прошёл по здоровью. Вот меня и направили тогда в артиллерию, — печально сообщил офицер.
Павел прищурил глаза. Высоко над фашистами появились два самолёта с непропорционально коротким и упитанным телом. Сбоку они походили на обычный топор по прозванию колун, только мчались сейчас тупыми концами вперёд.
Следом летели три громоздких устройства с двумя плоскостями, расположенными над и под фюзеляжем. Большие колёса висели под брюхом, и эта машина выглядела совсем неуклюжей.
Кабина оказалась открытой и размещалась между широкими крыльями и округлым хвостом. Массивные плоскости перекрывали весь вид впереди и внизу. Как лётуну удавалось, хоть что-то увидеть, Павел не мог и представить себе.
Наши пилоты построились в длинную цепь, отжали рули высоты от себя и рванулись к врагам, что находились под ними. Они мчались вперёд, словно гончие псы, напавшие на стаю зверей.
Немецкие истребители тут же заметили появленье противника. Они нарушили строй и принялись защищать своих подопечных. Начался яростный бой. Фрицам стало не до кучки солдат, стоявших внизу.
Круговерть самолётов вертелась удивительно быстро. Машины мелькали в бешеном вихре, и уследить за их продвижением, удавалось с огромным трудом. Устаревшие аппараты тридцатых годов дрались против «мессершмидтов» и «фокке-вульфов», которые отличались хищными формами и смахивали на острое веретено.
Несмотря на качество техники фрицев, наши пилоты дрались с невероятным упорством. Было сложно понять, на чьей стороне перевес? Каждый из военлётов стремился продать свою жизнь, как можно дороже. Он выполнял умопомрачительно сложные виражи с разворотами, и при первой возможности бил по врагу.
Кипевшая в небе, борьба шла не на жизнь, а на смерть. То в одну, то в другую машину попадало множество пуль. Самолёт клевал носом, начинал сильно дымить и пытался выйти из свалки.
После этого, наши и немцы вели себя очень по-разному. «Сталинских соколов» оказалось значительно меньше, чем проклятых фашистов и они не могли отвлекаться на что-то другое. Они не бросались за подбитым врагом, а продолжали борьбу с другими противниками.
Фрицев же было, больше в несколько раз, и, чтоб не мешать в полёте друг другу, часть истребителей держалась в сторонке. Они кружили вокруг места схватки, и ждали наступления очереди, когда им будет пора, вступить в жаркий бой. Как только немец получал повреждение, он выходил из баталии, а свободное место занимал его сослуживец.
Когда подбивали наш «ястребок», то парящий рядом стервятник кидался вдогонку и не позволял ему скрыться. Он преследовал по пятам самолёт с красными звёздами и стрелял до тех пор, пока тот не терял управление. Беспомощный аэроплан не мог что-то сделать. Он входил в крутое пике и с жалобным воем мчался к земле.
Если советский пилот выпрыгивал из кабины машины, то один из германцев обязательно вился поблизости. Раз за разом он заходил на шёлковый купол, открывшийся в воздухе, нажимал на гашетку и вёл шквальный огонь. Сотни пуль рвали ткань парашюта в мелкие клочья. Авиатор падал с большой высоты и погибал от удара о твёрдую почву.
Смерть военлётов, словно подстегнула солдат. Они перестали смотреть на яростную воздушную схватку, кинулись к артиллерийскому передку и занялись своим непосредственным делом.
Пока трое бойцов отцепляли орудие, четвёртый достал из кармана простой складной нож. Он раскрыл длинное лезвие и подошёл к мёртвой лошади. Мужчина вырезал из бедра животинки шмат мяса весом не менее пяти килограммов. Он отдал его Павлу и, указав на мешки погибших солдат, приказал: — Сложи в них провиант.
Парень вспомнил о том, что у них нет еды, и вдруг осознал, что никто толком не знает, сколько дней и ночей им придётся идти до своих. Несмотря на чувство протеста, что возникло в крестьянской душе, боец согласился, что приказ чрезвычайно разумный.
Он огляделся по сторонам и нашёл вещмешок, оставшийся теперь без владельца. Солдат развязал узел тесёмки, вытряхнул наземь какие-то вещи, а на свободное место сунул тёплый ломоть, истекающий кровью. Затем, взял «сидор» другого покойника, получил второй такой же кусок, и сунул его внутрь холщовой котомки.
Упаковки с кониной повесили на пушечный ствол так, чтобы они хоть немного, уравновесили тяжесть стального казённика. Рядом устроили скатки и поклажу всех остальных.
Тем временем, два коновода отрезали от погибшей упряжи уже ненужные вожжи. Они быстро сплели их них нечто похожее на бурлацкие лямки и прикрепили их к петлям лафетных станин.
Двое солдат тотчас присели, взяли ремни из брезента и, как портупею, накинули их на свои широкие плечи. Поправив неудобную жёсткую сбрую, они поднялись на ноги и приготовились, выполнить роль тягловой силы.
Железные сошники поднялись над землёй и повисли над ней. Теперь они не цеплялись за почву и не мешали движению.
Другие солдаты подняли погибших товарищей и положили их на длинный лафет. Потом попытались тронуть орудие с места, и отчётливо поняли, они не смогут тащить такой внушительный груз. Тем более, что за покойниками нужно было, постоянно следить. Иначе, они сваляться наземь.
Пушкари положили двух мёртвых товарищей на узкий просёлок и дружно решили: «Спрячем пушку в кустах, а после, вернёмся назад за друзьями».
Лейтенант и раненный в руку ефрейтор устроились возле ствола и упёрлись ладонями в металлический щит, прикрывавший расчёт от стрельбы неприятеля. Павел и шестой человек встали справа и слева от них. Бойцы чуть пригнулись и взялись за толстые шины высоких колёс.
Офицер крикнул:
— Пошёл!
Все протяжно вздохнули, наклонились вперёд и навалились на пушку. Она нехотя тронулась с места и, медленно двинулась по пыльной дороге. Орудие весило около полутора тонн, но к удивлению Павла, перемещалось достаточно ходко.
Толкать её по ровному полю было весьма тяжело, но это оказалось, в общем, приемлемо, словно катишь большой возок сена под навес от дождя. К тому же, такая работа не шла ни в никакое сравнение с тем, что испытал Павел раньше. Когда он тащил на себе стальную плиту и ствол миномёта.
Минут через десять, расчёт добрался до рощи. Бойцы оказались под прикрытием плотной листвы, и устало свалились на землю. Когда пушкари восстановили дыхание, пожилой Сидорчук всё же набрался решимости. Он обратился к своему командиру с вопросом, что сильно мучил всех остальных:
— Товарищ лейтенант, может быть, нам её здесь, пока закопать? Дойдём до своих, и сообщим по инстанциям. А когда вернёмся назад, сразу отроем и вычистим до зеркального блеска. Никто не заметит, что она находилась когда-то в земле.
— В Военном уставе написано, мы должны всеми силами беречь и защищать вверенное нам боевое оружие, — хмуро сказал офицер. — Минимальный расчёт 76-ти миллиметровой пушки состоит из шести человек. Нас здесь столько, сколько и нужно для перемещенья орудия с места на место. Поэтому, мы будет катить его до тех пор, пока не выйдем к своим! — Командир встал с пожухлой травы и твёрдо закончил: — Сейчас похороним товарищей и двинемся в путь.
Контуженый офицер и раненный в руку ефрейтор остались сидеть в маленькой рощице и охранять дивизионную пушку. Четыре здоровых бойца вышли на ровное место и, низко пригнувшись, бегом поспешили к месту трагедии.
Не успев отдышаться, они положили погибших людей на развёрнутые плащ-палатки и встали по двое в головах у покойников. Затем, схватились за плотную ткань, взяли в свободные руки оружие и волоком потащили друзей по просёлку.
Вес оказался большим, а идти пришлось далеко. Пока возвращались назад, пришлось трижды вставать на кратковременный отдых. Минут через двадцать, они добрались до опушки, оставили скорбную ношу в кустах и взялись за лопатки.
Переплетение толстых корней не позволило воинам вырыть глубокие ямы. Пришлось ограничиться только одной. Да и та оказалась всего лишь до пояса. Положив двух товарищей в братской могиле, их накрыли шинелями и сказали несколько слов, которые все говорят в такой ситуации.
Затем, взяли солдатские книжки погибших и отдали их офицеру. Забросав покойных землёй, они воткнули в холмик маленький крест, что связали из двух веток дерева. Потом, постояли с минуту со склонёнными вниз головами, вернулись к орудию и устало опустились в траву.
Как и все остальные, кто участвовал в погребении друзей, Павел сильно измучился. Вместе со всеми он улёгся на спину и расслабил усталое тело. Нужно было слегка отдохнуть перед дальней дорогой.
Лейтенант и ефрейтор с пробитой рукой продолжали стоять на посту. Они смотрели по сторонам и охраняли товарищей.
Минут через пять, лейтенант тихо кашлянул. Он поправил ремень и сказал:
— Кончаем привал! Начинаем движение!
Красноармейцы тяжко вздохнули, поднялись на гудящие ноги и разобрались по номерам. Павел и крепкий боец, с которым парень толкал тяжёлую пушку, махнулись местами с теми солдатами, что шёл впереди.
Они впряглись в непривычную сбрую, и начались бесконечные вёрсты пешего марша. Раненые артиллеристы толкали пушку в щиток, а здоровые сменяли друг друга после каждого небольшого привала.
Во время очередной передышки кто-то из шестёрки бойцов вдруг рассмеялся и, желая взбодрить уставших друзей, весело хмыкнул:
— Хорошо, что нам досталась усовершенствованная «дивизионка». Насколько я знаю, обычная «Ф-22» весит на десять центнеров больше.
Все печально кивнули. Они разом подумали, что тогда, всё оказалось значительно проще. Ведь в такой ситуации лейтенант поступил бы совсем по-другому. Он не заставил бы их, тащить столь тяжёлую ношу. Офицер, снял бы затвор с дорогими прицелами и сунул «железки» в заплечный мешок. Ну, а бойцы, спрятали пушку в ближайших кустах, и пошли вместе с ним, налегке на восток.
Им ещё повезло, что вокруг расстилалась удивительно ровная местность. Идти по пустому просёлку было терпимо, но когда им встречались небольшие уклоны, то приходилось достаточно туго. Орудие не хотело подниматься на взгорки. Оно норовило скатиться назад и подмять под себя уставших людей.
Зато спускаться в низины оказалось значительно легче. Хотя там приходилось, держать ухо востро, и не позволить, разогнаться орудию. Не то влетит в большую промоину и засядет там намертво. Мучайся после, вытаскивай.
Хорошо, что бороться с этой напастью помогали острые сошники, которые весьма походили на лемехи конного плуга. Стоило их опустить на дорогу, как они крепко вгрызались в твёрдую почву и тормозили движение. Правда, потом, их приходилось выдёргивать из плотной земли.
Тяжелее всех, приходилось очередному разведчику. Пока все отдыхали в кустах перед каждой поляной, он бегал вперёд и смотрел, нет ли фашистов в засаде? Затем, возвращался назад и упорно работал с друзьями. Контуженый лейтенант и ефрейтор, раненный в левую руку, в дозор не ходили. Такая обязанность падала на четырёх здоровых солдат.
Часа через два, пушкари вкатили орудие в очередной перелесок и без сил повалились в траву. Внезапно Павел насторожился. Он прислушался к шороху листьев, колеблемых слабеньким ветром, и тихо сказал:
— Товарищ лейтенант, по-моему, сюда кто-то едет!
Встревоженные бойцы вскочили на ноги и стали смотреть в разные стороны. Скоро все поняли, что звук идёт с запада. Они аккуратно подкрались к опушке и глянули сквозь густые кусты. Перед ними находился просёлок, пересекавший широкое поле.
По узкой грунтовке пылил угловатый автомобиль, установленный на высоком шасси. Когда экипаж подъехал чуть ближе, парень заметил необычные вещи. Агрегат оказался чуть больше привычной всем «эмки», но весь был обшит толстым железом. На месте стеклянных окон тёмнели узкие щели.
Судя по форме, это был броневик защитного цвета, но не такой, какие мелькали в кино о годах революции. У него не имелось цилиндрической башенки с торчащим наружу «максимом». Вместо неё торчал шестигранный колпак с ручным пулемётом и авиационной автоматической пушкой.
Рядом с необычным устройством ехала ещё и охрана из двух мотоциклов. Один катил впереди, другой находился в тылу. У каждого мотоцикла имелась коляска с «MG 34», стоящим на округлом носу. Внутри низких люлек расположились фашисты, чьи пальцы лежали на спусковых крючках механизма. Они могли, в любую секунду, открыть шквальный огонь.
За спиной у водителей трёхколёсных машин сидели разведчики в серо-зелёной пятнистой одежде. Все были в касках и с автоматами «шмайссер». Небольшая колонна мчалась к укрытию артиллеристов и не собиралась куда-то сворачивать.
Лейтенант взглянул на фашистов и тихо скомандовал:
— Убрать «дивизионку» с дороги!
Солдаты бросились к пушке. Они облепили орудие с разных сторон и, в едином порыве, вкатили в густые кусты бузины. Офицер и ефрейтор двигались сзади и выпрямляли помятые ветки. Они привёл кустарник в порядок, нырнул в плотные заросли и упали на землю рядом с бойцами.
Лейтенант выдернул из кобуры свой «ТТ» и вместе со всеми навёл оружие на узкий просёлок. Едва он успел это сделать, как мимо с оглушительным грохотом промчался немецкий дозор.
То ли, фашисты вышли разведать ближайшую местность, то ли, спешили куда, с донесением — выяснять офицер не решился. Фрицев значительно больше, чем пушкарей.
Шесть человек в мотоколясках да два, а то и четыре, в машине. У них автоматы, три пулемёта и авиационная пушка. Да и раненых среди них не видать. К тому же, у него за спиною стоит дорогое орудие. Его нужно доставить до советских позиций, а там будет видно, что делать.
Лейтенант подождал, когда шум от моторов окончательно стихнет. Он приказал вывести «дивизионку» опять на просёлок и осторожно продвигаться к востоку.
Спустя три или четыре часа, артиллеристы пересекли, неизвестно который по счёту, густой перелесок. Они ступили на очередную опушку и оказались возле не очень широкой, реки. Павел глянул на слабые струи течения, идущего к югу, и понял, они оказались на правом, крутом берегу водной преграды.
Лейтенант немного подумал. Он вспомнил карту, которую мельком видел в палатке у командира полка, и не очень уверенно сообщил своим подчинённым:
— Похоже, что мы вышли к Дону. Или к какому-то, из многих притоков.
Павел скептически посмотрел на желтоватую воду и невольно отметил, ширина этого русла не превышает тридцати пяти, самое многое, сорока с чем-то метров. Он вспомнил книгу Шолохова «Тихий Дон», где эту реку зовут только «батюшкой» и описывают весьма уважительно.
«Да он не больше нашей Самарки, после того, как сойдёт бурный паводок», — удивился про себя молодой человек и перевёл взгляд вниз по течению. Просёлок шёл вдоль обрыва ещё полверсты, нырял с берега вниз и упирался в узенький мост. Вернее сказать, в то, что теперь от него оставалось.
Все части пролёта бесследно исчезли. К каждому из берегов примыкало по несколько метров настила из старых серых досок. Между ними торчало множество свай, чёрных от долголетнего пребывания в мокрой стихии.
Верхушки всех брёвен оказались расщеплены недавними взрывами. То ли, на переправу сбросили несколько маленьких бомб, то ли, здесь потрудились сапёры. И ещё неизвестно, чьи они были? Может, наши, а может, и немцы. Например, те, что мимо промчались в броневике.
Возле спуска с обрыва лежало селение, в котором имелось с десяток дворов. Ни фашистских солдат, ни странной угловатой машины, ни мотоциклов, стоящих меж ветхих домов, пушкари не заметили. Только пара древних старух копалась в небольших огородах.
Одна из них с трудом разогнулась, упёрла руку в свою поясницу и повертела тоненькой шеей, затёкшей от долгой работы. Её блуждающий взгляд наткнулся на группу бойцов, стоящих на косогоре, и перескочил на дивизионную пушку. Женщина уронила лопату, что-то крикнула беспечной товарке и стрелою метнулась в ближайшую хату. Ни секунды не медля, соседка побежала за ней.
— Видать, за немцев нас приняли, — хмыкнул кто-то устало.
— Идемте в деревню, — приказал командир.
Бойцы добрались до поворота дороги, и подошли к высокому спуску, ведущему к кромке воды. Здесь просёлок закончился, а накатанный путь превратился в широкую песчаную осыпь.
Упираясь ногами в рыхлую почву и, тормозя упорами длинных станин, солдаты скатили пушку с обрыва. Они взяли винтовки наизготовку и быстро пробежались по хатам. Бойцы осмотрели дома, дворы и постройки и убедились, что деревня пуста. Они не нашли никого, кроме двух ветхих старух.
Лейтенант приказал спрятать орудие. Его закатили за ближайший сарай и накрыли какими-то тряпками, что висели на соседних плетнях. Как это ни странно, но маскировка оказалась довольно удачной. Пушку нельзя было увидеть ни с высокого берега, ни с реки, ни тем более, с воздуха.
Бойцы достали воды из небольшого колодца, с облегченьем напились и наполнили опустевшие фляжки живительной влагой. Раненого в руку ефрейтора лейтенант отослал на высокий обрыв и велел наблюдать за окружающей местностью. Не ровён час, появятся немцы и захватят красноармейцев врасплох.
Всем остальным, офицер приказал быстро собрать все верёвки в деревне и вернуться назад.
Пока бойцы шарили по опустевшим дворам, он подошёл к двум старушкам и попросил их сварить кусок мяса, который отрезали от погибших коней. Второй он решил оставить на завтра.
«Хоть и будет не так чтобы свежим, зато пушкари не съедят всё одним махом, — грустно подумал недавний курсант. — Ещё неизвестно, что удастся добыть из еды нам в ближайшие сутки».
Когда солдаты вернулись с добычей, командир не позволили им отдохнуть. Он отвёл всех к сооружению, стоявшему у самой дороги, и велел разобрать небольшую постройку.
В ход пошли топоры и ломы, найденные в ближайших домах. За тридцать минут, убогий сарай превратился в кучу тонких коротеньких брёвен. Скорее даже, шестов толщиной в мужское запястье.
Бойцы взвалили жерди на плечи и перетаскали к реке. Туда же, они отнесли все верёвки и связали добытую в сельце древесину в маленький плот. Закончив работу, пушкари столкнули платформу в мутную реку так, чтобы она оказалась в ней почти целиком.
Не присев отдохнуть, красноармейцы вернулись в деревню и взялись за орудие, покрытое разными тряпками. Не снимая своей маскировки, они прикатили «дивизионку» к воде. Потом, разместили её на хлипком плавсредстве и приторочили кусками верёвок, что остались у них.
К этому времени, вернулись старушки и принесли котелки с кусками варёного конского мяса. Кроме него, они дали бойцам краюху чёрствого хлеба и полведра овощей, собранных со своих огородов. Глядя на скромное угощенье селянок, Павел с огорчением понял, это всё, что отыскалось в покинутой всеми деревне.
Лейтенант достал из планшета бумагу и остро отточенный химический карандаш. Он написал небольшую расписку, в которой отметил, что реквизировал для нужд РККА бревенчатый сарай и сотню метров верёвок. Офицер отдал листок стареньким женщинам и поблагодарил их за помощь. Седые старушки истово перекрестили усталых бойцов. Они отошли немного в сторонку и, утирая глаза концами косынок, встали на маленьком взгорке.
Солдаты сняли с ближайших заборов несколько крепких оглобель и подсунули их под небольшое плавсредство с закреплённым сверху орудием. Действуя, как рычагами, они приподняли край всей конструкции над плотным песком и с огромным трудом переместили её немного вперёд.
Потом, повторили тяжёлый процесс ещё несколько раз и, наконец, столкнули с пологого пляжа. Спустя пять минут, плот оказался в реке. Едва он попал на глубокий участок, как начались неприятности.
Пушка оказалась настолько тяжёлой, что тонкие брёвна ушли в мутную воду почти целиком. Стоило на них наступить, как они начинали тонуть. Причём, достаточно быстро. Пришлось отказаться от заманчивой мысли, что можно плыть на них сверху, словно на лодке.
Стой себе на сухой древесине, упирайся шестом в песчаное дно и толкай самодельный паром к противоположному берегу. Пусть хоть и медленно, но доберёшься до нужного места.
Поняв, что к чему, красноармейцы разделись до самых трусов, сложили вещи с оружием на длинный лафет, а сами поплыли рядом с плотом. Хорошо, что стоял конец знойного августа, и вода оказалась достаточно тёплой. Было даже приятно, окунуться в свежую влагу, опуститься в неё с головой и смыть с себя липкий пот, который покрыл их тела, в ходе долгой тяжёлой работы.
Так же, как и все остальные, Павел держался за брёвна ладонью, грёб свободной рукой и усиленно работал ногами. Несмотря на низкую скорость течения, вода подхватила плавсредство и понесла его так, как хотела сама. Ствол орудия начал указывать то направление, откуда направлялась река.
Заметив такой поворот, лейтенант дал команду. Солдаты дружно переместились с места на место и вновь разместились лицом к левому берегу. Двое из них устроились сзади, а четверо по обоим бокам. Так дело пошло намного живее.
Минут через сорок, плот пересёк неширокий поток, плавно уткнулся в ровное песчаное дно и оказался на другом берегу. За это долгое время, вода снесла их вниз по течению не меньше, чем на два километра, но с этим было бесполезно бороться.
Главное, что, пока они болтались в реке, в воздухе не появился проклятый «лаптёжник». Заметив столь лакомую, но тихоходную цель, фашист обязательно напал на неё. Он стал бы строчить из двух пулемётов и бросать свои бомбы.
Мощные взрывы, наверняка, опрокинули или разрушили плот, связанный на скорую руку. В любом случае, ударные волны утопили орудие, да и пушкари вряд ли добрались до суши. Они бы погибли от пуль, от контузии или осколков снарядов.
К счастью бойцов, левый берег оказался на редкость пологим. Поэтому «дивизионка» не доставила им много хлопот. Её легко сняли с плавсредства и, увязая по щиколотку в мелком песке, оттащили в сторонку от узкого пляжа. Солдаты увидели землю, заросшую увядшей травой, и выволокли тяжёлую ношу на твёрдую почву.
Недалеко от реки стоял стог свежего сена. Лейтенант глянул вокруг и отдал команду:
— Быстро шагаем к скирде! Сначала укроем в ней пушку, потом всё остальное.
Измученные солдаты докатили орудие до душистого вороха. Они вырыли в нём небольшую пещерку и закатили «дивизионку» в образовавшийся грот. Затем, опустили задранный ствол, насколько это было возможно, и забросали его сухою травой.
Закончив с работой, они посмотрели на небо и поняли, что день подходит к концу. Солнце нырнуло за горизонт. Небо стало быстро темнеть. В вышине появились крупные звёзды. Послышалось пенье тысяч цикад.
Пока бойцы возились в скирде, их мокрые от пота тела покрылись пылью, колючей трухой и семенами растений. Солдаты сбегали к берегу и снова помылись. Как только кожа обсохла на ночном ветерке, они влезли в грязную, пропылённую форму.
Красноармейцы устало опустились на землю и перекусили варёной кониной с овощами и хлебом. Лейтенант тут же назначил трёх человек для охраны. Они должны были меняться каждую пару часов. Все остальные зарылись в копну и мгновенно уснули.
Каких либо хронометров ни у кого не имелось, как отмерять прошедшее время, неясно. Заметив вопрос на глазах у людей, офицер предложил постовым: — Считайте про себя до семи тысяч двухсот. Причём, делайте это, никуда не спеша, и не пропускайте какие-то цифры.
Нести первую вахту выпало Павлу. Минут пять парень усердно крепился. Он добросовестно пялил глаза в звёздное небо, на котором сияла большая луна, и медленно считал про себя.
Ещё, он с завистью слушал дыхание спящих рядом товарищей. Потом, на секунду прикрыл тяжёлые веки, хотел их сразу поднять, но уже провалился в беспросветную тьму.
21 августа. Привычка крестьянина — вставать на заре, снова дала себя знать. Павел проснулся так же, как и всегда, очень рано. Он высунулся из тёплого стога и испуганно повертел головой. На его счастье, поблизости не оказалось ни единой души. Вокруг стояла такая глубокая тишь, какая бывает лишь на рассвете.
Над огромным скошенным лугом и неширокой рекой стелился редкий белесый туман. Солнце должно было скоро подняться, выглянуть из-за края земли и разбросать золотые лучи над планетой.
Парень подполз к лейтенанту. Не зная, как объяснить командиру свой ужасный проступок, боец ненадолго замешкался. Потом он решил, раз всё в полном порядке, то и не нужно, никому ничего говорить. А если спросят, сказать, мол, всю ночь ни секунды не спал, а не сменился с поста потому, что не смог никого разбудить. Пойди, теперь докажи, что это не так.
Разобравшись с этой проблемой, он тронул плечо офицера. Тот мгновенно проснулся, и в грудь часового уткнулся тупорылый ствол пистолета. Спустя один миг, командир узнал своего подчинённого и облегчённо вздохнул.
Всё это долгое время, Павел с ужасом ждал смертельного выстрела. Лишь после того, как парень услышал слова лейтенанта: «Буди всех остальных». Он с облегчением понял, что остался в живых.
Бойцы поднимались один за другим, громко зевали и, протирая глаза на ходу, торопливо спешили к ближайшим кустам. Все оправлялись, умывались в реке, после чего, бегом возвращались назад.
Через десять минут, красноармейцы собрались у небольшого стожка. На скорую руку, бойцы проглотили остатки еды и снова впряглись в нелёгкую ношу. По команде начальника, они повернули к востоку и пошли к небольшому лесочку, растущему далеко впереди.
Тряпки, которые взяли в деревне для маскировки орудия, они бросили в сене. Всё равно под ними не спрячешь такую большую бандуру. Да и падают они время от времени, а поднимать их и вешать назад, сил больше нет.
Можно было, снять верёвки с плота, но это означало задержку, а оставаться на открытом пространстве смертельно опасно. Вдруг прилетит чужой самолёт и откроет стрельбу, а здесь чистое поле, негде даже укрыться.
Минут через сорок, они оказались в сотне метров от зарослей. Лейтенант приказал подчинённым: — Остановиться и укрыться за бронещитком.
После чего, послал одного из солдат на разведку. Тот сбегал к кустам, стоящим плотной стеной, вернулся обратно и доложил: «Всё в полном порядке».
Пушкари двинулись дальше. Они подошли вплотную к опушке и услышали тихий, но внушительный голос:
— Стой! Кто идёт?
Бойцы упали в траву, мокрую от обильной росы. Они скинули «мосинки» с натруженных плеч и взялись за крючки спускового устройства.
— Лейтенант РККА Бессонов Егор Николаевич, командир батареи артиллерийского полка стрелковой дивизии, — глухо сказал офицер. Секунду спустя, он взял себя в руки и, в свою очередь, задал вопрос: — Кто спрашивает?
— Сержант конного разведывательного отделения Крепов, — донеслось из кустов.
— Отведите нас в вашу часть, — приказал лейтенант. Он поднялся с земли, поставил «ТТ» на предохранитель и сунул пистолет в кобуру. Держать оружие в руках в такой ситуации смысла уже не имелось.
«Мы стоим в чистом поле, — размышлял офицер. — Те, кто со мной говорит, спрятались в плотных кустах, где их не заметил наш усталый разведчик. Если бы нас хотели убить, то сделали бы это давно, ещё на подходе к опушке.
Один залп, и всё было кончено. Да и сейчас, когда мы лежим на земле, достаточно бросить пару гранат. Значит, те, кто укрылся в засаде, видели советскую форму и пушку и не считают нас своими врагами. Иначе бы нам приказали бросить оружие».
Всё вышло так, как предполагал офицер. Пушкари наткнулись на конный разъезд из трёх человек. Те видели усталых людей, тащивших орудие. Они сразу поняли, что так могли поступить только советские люди, и не стали стрелять. Но на всякий случай, спросили, кто и откуда.
Получив внятный ответ на родном языке, они подпустили пришельцев поближе, рассмотрели их измождённые лица и убедились, что это точно свои. Проклятые фрицы выглядели совершенно иначе. Все захватчики были удивительно гладкие и даже холёные.
Разведчики помогли артиллеристам втащить пушку в заросли. Потом, быстро вывели их на лесную дорогу, проводили в расположение части, где и сдали начальству.
Спустя полчаса, лейтенант оказался в штабной палатке батальона стрелков. Он встал по стойке «смирно» и рассказал командиру о злосчастной судьбе строевого полка, что прибыл из Самары двое суток назад.
Ещё через двадцать минут, «дивизионка» и сборный расчёт уже находились в расположение роты артиллеристов. Батарея состояла из четырёх короткоствольных 76-ти миллиметровых орудий, которые размещались недалеко от опушки редкого леса. Это были всё те же, прекрасно знакомые Павлу, лёгкие «полковушки» образца 1927 года.
Услышав об этом, прибывшие пушкари дружно вздохнули: «Слава Богу, что не сорокопятки! Такой же калибр, как у нашей тяжёлой бандуры. Значит, теперь постреляем по фрицам».
Кто-то облегчённо добавил:
— Хорошо, что, наконец, мы оказались на месте, и не пришлось нам тащить её без снарядов куда-то ещё.
Седой старшина встретил сильно уставших коллег. Он дал каждому по краюхе чёрствого чёрного хлеба и накормил холодной перловкой, что осталась от раннего завтрака.
Хоть каша была сварена лишь на воде и почти что без соли, в этот раз она показалась солдатам замечательно вкусной. После еды, пушкарям объяснили, где стоят лошади с упряжью, где находятся боеприпасы, и указали им место, где можно расположиться на отдых.
Командир «дивизионки» осмотрел позиции четырёх «полковушек» и увидел, что все орудия стоят в окопах глубиною полметра. Перед ними устроены брустверы из рыхлой земли.
Небольшие валы поднимались до нижней кромки стволов, установленных горизонтально. Это не мешало стрелять по врагу и, в то же время, защищало обслугу от пуль и осколков.
Ящики со снарядами стояли в нескольких метрах от пушек и находились в таких же небольших углублениях. К боеприпасам вели траншеи с невысокими насыпями по обоим бокам. Имелись здесь и узкие щели индивидуальных укрытий, каждое на одного человека.
Офицер выслушал предложение лейтенанта, который командовал батальонными артиллеристами, но решил всё по-своему.
— Поработали ребята на совесть, — сказал он своим подчинённым и приказал обустроить «дивизионку» так же, как у местных солдат.
Пушкари достали лопатки из плотных чехлов, пристёгнутых к поясу. Они привычно вздохнули перед тяжёлой работой, и ефрейтор спросил своего командира:
— Где будем копать?
Не успел офицер выбрать место для установки орудия, как прибежал вестовой и сказал:
— Товарищ лейтенант. Вас вызывает командир батальона.
— Ставьте пушку, немного левей батареи, — приказал офицер. — Там ближе таскать снаряды со склада. — он повернулся к посыльному и со вздохом добавил: — Ведите меня рядовой.
Минут через десять, лейтенант оказался в той же палатке, где был всего час назад. Майор подозвал к себе пушкаря, указал на мелкомасштабную карту, расстеленную на нескольких ящиках из-под патронов, и сообщил:
— Как мне сообщили из штаба полка, сегодня, 21 августа, началось наступление 6-й армии немцев. Группа фашистских десантников переплыла реку на резиновых лодках в районе станицы Лучинская. Фрицы сбили заслон стрелковой дивизии, и принялась наводить переправу.
Немцы собрали мост на понтонах, заняли на левом берегу оборону и перевозят туда мобильные части. То же самое, происходит на большом протяжении Дона. Как выше, так и ниже города Калач-на-Дону. Наши войска стягивают силы сюда и пытаются, отбросить фашистов за реку.
Наш батальон держит этот участок. — Майор указал на полосу берега, лежащую вдоль неширокого русла, и сухо продолжил. — Пока здесь спокойно, но в любой момент, может начаться атака врага, и они постараются форсировать водный рубеж. Как всегда, сначала ударят «лаптёжники» и артиллерия. Затем пойдут пехотинцы на лодках.
Час назад, вернулся дозор и сказал, что наткнулся на узкий просёлок, ведущий в обход наших позиций. — Майор положил перед лейтенантом мятый листок, на котором было что-то начерчено карандашом, и печально добавил: — Карты той местности у нас, к сожалению, нет. Придётся использовать то, что изобразили разведчики.
Смотрите сюда, — командир батальона показал пальцем на грубую схему и стал давать пояснения. — Дорога идёт к нам с юга-запада. Она пересекает мелкую реку с неизвестным нам всем названием, проходит через небольшую станицу и оказывается у нас за спиной.
Насколько я знаю, сейчас до самого Сталинграда нет крупных военных частей. Так что, если фашисты переправятся ниже по течению Дона, то они обойдут наш батальон и вырвутся на оперативный простор. Чтобы этого не случилось, нужно оседлать эту дорогу и перекрыть путь врагам.
Я знаю, что вы прибыли к нам пешим ходом и очень устали в дороге, но, кроме вас, мне некого больше послать на это задание. Знаю и то, что ваша пушка очень тяжёлая и её нужно тащить упряжкой из шести лошадей. К сожалению, тягловой силы у нас очень мало, почти всех животных побило во время фашистских налётов.
Поэтому могу выделить только четвёрку коней для орудия и две телеги снарядов, каждая из которых запряжена парой кобыл. В одной из них, будет шрапнель, в другой — бронебойные.
Разведчики вас проводят до нужного места. — Майор ткнул пальцем в не очень понятный лейтенанту рисунок. — Вместе с ними, пойдёт отделение пехоты. Солдаты помогут вам с обустройством позиции на этом холме и будут держать мост под прицелом.
Ваша задача: не пропустить мотопехоту фашистов к нашим тылам. Как только появится здесь подкрепление, я сразу отправлю к вам новых людей. А если возникнет такая возможность, то пришлю ещё пару орудий.
Молодой офицер взглянул на измятый листок. Он постарался запомнить небрежные кроки, вычерченные на чьей-то острой коленке, и глухо спросил:
— Когда выдвигаться на новый рубеж?
— Прямо сейчас, — ответил майор. — Я только что отдал команду, и минут через тридцать всё будет готово: повозки, снаряды, провиант и патроны. Дам ёще один станковый пулемёт. Всё это добро привезут к вашей пушке.
Теперь всё стало понятно. Разговор подошёл к логической точке, и лейтенант тихо спросил:
— Разрешите выполнять приказание?
— Идите, — ответил майор. Он отвернулся от пушкаря и занялся изучением карты. Людей для охраны большого участка у него очень мало. Так что, нужно решить наперёд, как и куда перебрасывать силы при атаке фашистов.
В том, что она состоится с часу на час, командир был абсолютно уверен. Немцы рвутся к берегу Волги и не станут здесь ждать, пока Красная армия соберётся в ударный кулак для отпора.
Лейтенант козырнул, вышел из палатки начальства и двинулся к переднему краю расположения батальона стрелков. Он пришёл на позицию артиллеристов, увидел расчёт, копавший твёрдую землю, и крикнул солдатам:
— Отставить! Все подойдите ко мне!
Офицер подождал, когда все встанут поближе, и коротко объяснил ситуацию. Заодно, он сообщил, что им пригонят упряжку, в которой только четвёрка коней, а не шестёрка, как нужно. На что Сидорчук вдруг заявил:
— Всё лучше, чем, вообще, ничего. А если, где-то застрянут, то мы им сразу поможем. Чай, не впервой.
Минут через двадцать, подкатили телеги с боевым снаряжением, провиантом и пулемётом «максим». С ними прибыл артиллерийский возок, предназначенный для буксировки простой «полковушки».
Пушкари шагнули к телегам и познакомились с коноводами, сидевшими на облучках. Их прибыло трое, и все заявили, что по приказу комбата они остаются при лошадях.
Лейтенант был очень рад нежданному пополнению группы и приказал своим людям, чтобы они готовились в путь. Пока собирали мешки и шинели, лежавшие в соседних кустах, пока готовили к перевозке орудие, пока крепили к возку, подошло отделенье пехоты под управлением молодого сержанта. Последним явился боец сидящий верхом на гнедом жеребце. У него за спиной висел кавалерский карабин знаменитого оружейника Мосина.
Наконец, все собрались. Прибывший всадник ловко спрыгнул на землю, набросил поводья на ветку ближайшей березы и вместе с командиром стрелков шагнул к офицеру. Они по-уставному козырнули и доложили о том, что прибыли в сводный отряд.
— Олег Комаров, — сказал командир отделения.
— Степан Бондарчук, — сообщил рядовой.
Лейтенант выслушал оба доклада и сказал всем бойцам:
— Вольно! — После чего, он добавил: — Конный разведчик пойдёт впереди и покажет нам путь. Стрелки охранения двинутся следом. За ними отправятся артиллеристы. Прибудем на место, будем решать, что там и как. Всем всё понятно? — Офицер дождался ответа своих подчинённых и приказал: — Пехоте построиться в колонну по двое и приготовиться к выходу.
Верховой проводник козырнул. Он ловко прыгнул в седло и повернул коня к юго-западу.
Сержант дал пехотинцам команду: «Налево! Шагом марш!» — и направился вслед за разведчиком.
Лейтенант устроился на узком сидении рядом с солдатом, управлявшим артиллерийским возком. Пушкари прыгнули на простые телеги, везущие длинные ящики со снарядами. Скромный обоз тут же тронулся в путь.
Павел и ещё два бойца ехали вместе с бронебойными «чушками». Здесь же лежал подготовленный к бою «Максим» и патронные ленты к нему. Они находились в маленьких металлических ящиках с ручками, очень удобными для переноски одним человеком.
Сзади катила повозка с осколочными боеприпасами типа шрапнель и мешками с какой-то едой для двадцати человек. На них уместились два оставшихся члена расчёта.
Крепкие кони тянули орудие, не так чтобы ходко, но намного быстрее, чем шесть человек накануне. Сводный отряд отошёл от опушки, где стояли полковые орудия, миновал узкую рощу, затем большую поляну и вновь углубился в зелёный массив. Он попетлял по просёлку около часа и выбрался на окраину редкого леса. Потом пересёк луговину и уткнулся в глубокий овраг.
Дорога резко свернула на запад. Она приблизилась к кромке обрыва и потянулась вдоль огромной промоины. Отряд миновал несколько небольших перелесков, и опять оказался на огромном лугу.
Слева тянулась широкая балка с крутыми откосами. К ним примыкали частые рощицы. Поэтому, видимость была не очень хорошей. Самое многое, полтора-два километра. Дул лёгкий ветер. Подсохшие к осени листья громко шумели и надёжно скрывали все прочие звуки.
Красноармейцы постоянно вертели головами туда и сюда и напряжённо смотрели в разные стороны. Как говорил товарищ майор, фашисты могли переплыть через Дон и уже находиться в нашем тылу. Встретиться с мотопехотой врага никто не хотел. Ведь вряд ли два отделения бойцов сумеют отбиться от фрицев, сидящих на бронетранспортёрах и танках.
Так и прошло какое-то время. Вокруг было тихо и пусто. Напряжение, охватившее Павла в начале пути, стало понемногу спадать. Он начал дремать, а затем, до ушей миномётчика, долетел рокот моторов. Парень мгновенно очнулся от сна и посмотрел, сначала на небо. Он не увидел там проклятых «лаптёжников» и слегка успокоился.
— «Значит, бомбардировки пока что не будет» — сказал себе Павел и перевёл настороженный взгляд немного вперёд, по ходу движения.
На другом берегу большого оврага послышался громкий отчётливый треск. Несколько толстых деревьев упало, словно их снесло ураганом. Плотные ветви быстро раздвинулись, и из зарослей выехал танк с чёрным крестом на броне.
Увидев машину фашистов, всадник резко свернул к перелеску, стоящему справа. Разведчик стегнул коня плёткой. Животное рванулось вперёд, стараясь, как можно скорее, укрыться в кустах.
Послышалась пулёметная очередь. Строчка пуль ударила по узкой дороге. У ног пехотинцев поднялись фонтанчики пыли. Коротенький строй сразу рассыпался. Бойцы низко пригнулись и ринулись вслед за проводником.
Возле танка тотчас появилось с десяток фашистов. Послышалась трескотня карабинов и автомата. Кто-то из бегущих упал, кто-то начал петлять, словно заяц, но Павел уже не смотрел, что там случилось.
Он схватил свой мешок и винтовку. Спрыгнул на землю и, укрываясь от пуль, присел за телегой. Рядом с ним оказались два других пушкаря. Сбоку донёсся крик лейтенанта: «Укрыть повозки в лесу!»
Услышав пальбу, возница рванул вожжи к себе и натянул их, словно струну. Удила врезались в губы испуганных донельзя лошадей. Резкая боль заставила их остановиться и, повинуясь рукам человека, рвануться к ближайшим деревьям. Солдат поднял кнут, ударил по крупам и заорал во весь голос: «Но!»
Животные резко подали вправо. Телега угрожающе накренилась на левую сторону. Солдаты навалились на борт, не давая ей кувыркнуться. То же самое случилось с последней повозкой.
Павел не видел, каким образом устояло орудие на высоких колёсах. Скорее всего, четвёрка не могла развернуться так круто, как остальные обозники. Кони пошли по пологой дуге. Это не позволило опрокинуться пушке.
Бойцы и весь транспорт помчались к кустам, что росли на окраине леса. Вслед им гремели частые выстрелы из десятка стволов. Оглушительно бухнул вражеский танк. Снаряд пролетел сотню метров и вошёл в зад телеги, что двигалась третьей в колонне. Стальная болванка пробила тонкие доски, оказалась позади облучка и взорвалась.
Возницу накрыло ударной волной и разметало в кровавые клочья. Раскалённые осколки металла разлетелись в разные стороны. Они прошили борта и врезались в содержимое ящиков. Боезапас детонировал от многих ударов. Раздался оглушительный грохот, и облако дыма взвилось к облакам.
Пара кобыл мгновенно погибла. Их мёртвые туши подняло в воздух, перевернуло, словно пушинки и бросило на много метров вперёд. Ломая шеи, ноги и прочие кости, они покатились огромным клубком. Мелькали копыта и головы с гривами, обрывки вожжей и обломки оглобель. Рядом катились колёса телеги.
Бегущего рядом, бойца смело, как ударом кувалды. Фронт уплотнённого воздуха сорвал с него всю одежду вплоть до кирзовых сапог, а голое мёртвое тело швырнул в густую траву. Там он и остался лежать неподвижный, как манекен.
Второму пушкарю повезло. За мгновение до взрыва, он обо что-то споткнулся, рухнул на землю плашмя, и взрывная волна его почти не задела. Слегка оглушённый солдат тотчас поднялся на ноги. Он обогнул большую воронку, возникшую на месте повозки. Помотал на ходу головой и ринулся к близкому лесу.
Испуганные дымом и грохотом, кони летели вперёд, не разбирая дороги. Они вломились в кусты, растущие с краю, и только там бледный возница попробовал их, наконец, удержать.
Пришлось мужику пойти на крайние меры. Красноармеец откинулся резко назад, почти лёг на спину и натянул вожжи так, что удила стали рвать рты лошадям. Иначе сами разбились бы о большие деревья, убили своего седока и сломали телегу.
Оказавшись поблизости, Павел забыл о свистящих в воздухе пулях. Он бросился к обезумевшим животным, вставшим, считай, на дыбы. Парень схватил их под уздцы и повис, как на турнике.
Увидев перед собой человека, лошади слегка успокоились. Хоть они и хрипели от страха, но перестали шарахаться в разные стороны. Они остановились на месте и лишь очень нервно перебирали ногами.
Тут и возница успел спрыгнуть с телеги и подбежать к миномётчику. Он перехватил у Павла уздечки и, бормоча что-то ласковым голосом, повёл дрожащих кобыл в поводу, подальше от опасной опушки.
Лавируя между редких деревьев, телега проехала сто с чем-то метров вперёд и оказалась на узком просёлке. Он вёл к западу так же, как тот старый шлях, с которого они недавно ушли, но редкий лесочек закрывал его с обеих сторон.
Стрельба сзади немедленно стихла. Не свистели пули в ветвях, не раздавалось грохота танковой пушки, выстрелов из карабинов и очередей из пулемёта и «шмайссера».
Слева послышались чьи-то шаги. Павел и коновод скинули с плеч «трёхлинейки», откатились к обочинам и взяли оружие наизготовку.
Из-за куста кто-то негромко сказал:
— Не стреляйте ребята, я свой.
— Кто это свой? — спросил напряжённый солдат.
Никто из бойцов не повышал тихий голос. Ведь, кто его знает, чьи люди находятся рядом? Вдруг фрицы уже перебрались через глубокий овраг и начали прочёсывать лес? Зачем выдавать себя криком фашистам?
— Я из тех артиллеристов, что с утра притащили орудие. Солдат Сидорчук. Мы ехали на последней телеге. Она взорвалась, я увидал знакомый возок, что проломился сквозь заросли, и пошёл вслед за вами.
Павел узнал коновода, с которым вчера целый день тащил тяжеленную пушку. Он опустил «трёхлинейку» и прошипел молодому вознице:
— Это действительно свой, — и так же тихо добавил тому, кто находился в кустах: — Иди сюда Алексей.
Спереди тоже послышался шорох, а затем и приглушенный голос:
— Павел, мы тоже свои. Мы с тобой ехали в этой повозке. Спрыгнули во время обстрела и бросились к лесу.
С двух сторон подошли три человека. Они присели на корточки возле телеги и стали решать, что делать дальше? Пока размышляли над трудным вопросом, из кустов появился ещё один пехотинец. Он сообщил, что впереди их ждёт лейтенант вместе с орудием.
Все облегчённо вздохнули. Хорошо, что не растерялись в дороге. Возница сел на свой облучок. Остальные взяли винтовки наперевес. Встали по бокам от него и устремились вперёд по лесному просёлку. Они прошли метров двести и натолкнулись на двух уставших коней, впряжённых цугом в артиллерийский возок.
Сзади виднелась длинноствольная пушка. Чуть дальше стоял конь разведчика. Он нервно топтался на месте и всхрапывал время от времени. Рядом построились в цепь семь пехотинцев. У двоих виднелись повязки на голове, у третьего на левом плече. Несмотря на ранения, все держали винтовки наизготовку и были готовы стрелять, при появлении фрицев.
Лейтенант сидел на лафете орудия. Офицер рассматривал какую-то схему и пожидал отставших обозников. Встретив солдат, он спросил:
— Где вторая телега с людьми?
— Разбита снарядом танковой пушки, — ответил Алексей Сидорчук, что ехал на последней повозке. — Боеприпасы взорвались. Возница и Зотов Сергей погибли на месте. Лошади тоже.
Лейтенант всё внимательно выслушал и, в свою очередь, сообщил подчинённым:
— У нас убило трёх пехотинцев осколками и ранило пару коней, что шли слева в упряжке. Хорошо, что не насмерть. Кое-как они добрались досюда, а здесь их пришлось пристрелить. Слишком большая кровопотеря. — Он кивнул куда-то в кусты, помолчал, и устало добавил: — Сейчас вернётся дозор и сообщит обстановку.
Павел глянул туда, куда указал офицер, и заметил двух пехотинцев. Они держали в руках большие складные ножи и сноровисто резали мясо с остывающих туш несчастных животных.
«Не пропадать же добру», — вяло подумал пушкарь и отвернулся. Пусть занимаются этой работой те люди, кому это не очень противно. А он, хоть и вырос в далёкой деревне, а когда забивали коров и коней, всегда держался в сторонке.
Курица, гусь или утка — это совершенно другое. Тюкнул топориком птицу по шее, быстренько её ощипал и в кастрюлю. Как это ни странно, но кончина овец и свиней тоже не очень его волновала.
В кустах послышался шорох. Появился солдат и разведчик, который доложил офицеру:
— Немцы не стали переходить через балку. Слишком она оказалась глубокой и стенки очень крутые для танка и «Ганомага». Судя по численности стрелков, это обычный мобильный разъезд.
Скорее всего, фрицы слегка заблудились и пытались найти ту дорогу, что ведёт прямо в тыл нашей части. Здесь очень много оврагов и разных промоин. Фашисты проломились сквозь лес, а с опушки увидели нас. Они постреляли по нам для острастки, убедились, что здесь не пройти и пошли на восток другою дорогой.
Выслушав короткий доклад, лейтенант приказал:
— Разведчик поедет вперёд. Людям, способным идти, разделиться на две равные группы. Этим командам, встать по сторонам от обоза, держать наготове оружие и быть начеку. — Офицер поднялся со станины орудия и со вздохом закончил: — Раненые садятся в телегу с боеприпасами. Продолжаем движение к назначенной точке.
Два крупных коня, впряжённых в тяжёлую пушку, очень быстро устали. Они сильно замедлили шаг и неспешно тащились вперёд. Пришлось солдатам им помогать: толкать вверх на подъёмах и тормозить на коротеньких спусках, ведущих в небольшие низинки.
За три с половиной часа, отряд прошёл около десяти километров и выбрался из редкого леса. В таком медленном темпе он продвигался по степи ещё минут двадцать и оказался перед какой-то станицей. До неё оставалось ещё две с чем-то вёрсты. На таком расстояния было трудно понять, что же там происходит сейчас?
— Ну, вот и пришли, — сказал лейтенанту разведчик. — Укройтесь в той маленькой рощице. — Он указал на скромную купу деревьев, растущих недалеко от просёлка. — А я сгоняю в деревню. Гляну, нет ли там фрицев?
Пять пушкарей и десяток солдат встали под редким навесом ветвей. Они замаскировали орудие стеблями высокой травы, что тут же нарезали складными ножами. Потом, легли с оружием на светлой опушке и приготовились ждать новостей.
Лейтенант устроился рядом с бойцами. Он поднёс бинокль к глазам и стал изучать окрестности при помощи оптики. Офицер осмотрел синее небо и глянул по всем сторонам. На счастье небольшого отряда, врага нигде не было видно. Даже вездесущая «рама» и то куда-то исчезла.
Разведчик вскочил на коня, которого всё последнее время вёл в поводу, легонько хлопнул нагайкой по крупу и послал скакуна мелкой рысью. Солдат неспешно достиг задов огорода крайнего дома, остановился и спрыгнул на землю.
Он низко пригнулся и привязал жеребца к столбу кривого забора, что находился в тени огромного старого вяза. Крадучись, боец шагнул к улице небольшого селения и тут же пропал.
Скоро он вновь показался возле околицы. Свободной от карабина рукой, он снял пилотку с макушки, и помахал справа налево, туда и обратно. Мол, всё в полном порядке, можно спокойно идти.
Заметив условленный знак, лейтенант дал команду:
— Вперёд!
Отряд выбрался из маленькой рощицы и с максимальной скоростью помчался к станице. Усталые кони хрипели от сильной натуги, но люди никого не жалели, ни их, ни себя. Они топали рядом и задыхались от быстрого бега.
Все хорошо понимали: нужно добраться до ближайших домов, как можно скорее. И так они долго маячат на местности, открытой постороннему взгляду. Ещё чего, доброго появится «рама» и заметит орудие. Тогда их затея вряд ли достигнет того результата, на который надеялся командир батальона. Они не смогут скрытно устроить засаду и закрыть фрицам дорогу, ведущую в тыл советских частей.
Бегущий на запад просёлок свернул резко к северу, немного расширился и превратился в немощеную пыльную улицу. Артиллерийский обоз ворвался в станицу, разделился на части и рассыпался по ближайшим дворам.
Напуганные приближением захватчиков, все жители очень давно ушли из района. Сараи стояли пустыми, и в каждом из них можно было укрыть небольшие повозки.
Так солдаты и сделали. Они завели упряжки под низкие крыши, устроенные из стеблей камыша. Потом побегали по соседним дворам, и нашли небольшую копёшку свежего сена, приготовленного к долгой зиме.
Коноводы набрали пару душистых охапок и принесли всё к сараям. Они обтёрли животных жгутами, скрученными из сухой пахучей травы, но поить и кормить разгорячённых коней пока не рискнули.
Пусть животные сначала остынут и слегка отдохнут после бешеной скачки. Хорошо бы их ещё поводить по двору, но командир не дал им команды выпрягать бедняг из оглобель. Пусть пока так постоят, а там будет видно.
Разведчик шагнул к лейтенанту и доложил:
— Когда я дошёл до околицы, то услышал шум двух моторов. Я выглянул из-за забора и увидел, как отъезжают два мотоцикла с колясками и пулемётами. На каждом сидели по три человека. Все в пятнистой форме, в касках и с автоматами.
Видимо, это был фашистский мобильный дозор. Они примчались сюда, осмотрели деревню, никого не нашли и повернули назад. Я проследил за ними до самой реки и видел, как они укатили на запад.
Офицер выслушал неприятную новость о том, что фрицы поблизости. Он тяжко вздохнул и удручённо покачал головой. Наверное, он сильно рассчитывал на нечто другое. Возможно, на то, что помощь, обещанная майором, подойдёт к ним чуть раньше, чем здесь появится враг.
Лейтенант позвал к себе сержанта пехоты, и они вместе с разведчиком прошли всю деревню насквозь. Благо, что она оказалась совсем небольшой. Дворов тридцать пять или сорок, которые вольно раскинулись вдоль пыльных обочин.
Дорога тянулась почти с востока на запад и превращалась в короткую сельскую улицу. Она разрезала станицу на две равные части: одна смотрела фасадом на юг, другая на север.
Пыльный «проспект» выходил к дальней околице и упирался в не очень широкий мутный поток, с никому не известным названием. Ни карт, ни местных жителей, у которых можно было узнать, как же зовётся эта речушка, рядом, увы, не нашлось. Офицер даже не знал, где он сейчас находился. Ну, а солдаты, тем более.
С юга от окончания улицы, стоял холм высотой в пять или шесть человеческих ростов. Напротив него, прямо на севере, виднелся низкий пригорок размером с приличный сарай с сеновалом. И та и другая возвышенность тянулись параллельно течению и обе кончались в семидесяти метрах от довольно крутого правого берега.
У миномётчика создалось впечатления, что когда-то давно, здесь был брод через реку. Возле той переправы кто-то возвёл миниатюрную крепость. Вот и насыпали чьи-то войска два скромных кургана по краям от дороги. Между ними установили забор из остро заточенных брёвен и большие ворота. Пока враги с запада будут идти по узкой теснине, их можно всех перебить с двух сторон.
Трое красноармейцев поднялись на правый бугор, что оказался пониже. Они огляделись по сторонам и убедились, что с этой вершины видно деревню всю целиком. Значит, обзор с небольшого холма окажется значительно лучше.
Лейтенант посмотрел в сторону запада и убедился, что здесь очень удобная точка для создания засады. Просёлок спускался к реке между пологими склонами и тянулся вперёд сажень на тридцать. Он подходил к урезу воды и попадал на бревенчатый мост. Дощатый настил был достаточно узким, по нему мог бы проехать лишь один грузовик.
За мутным потоком привольно раскинулись обширные заливные луга. Они лежали так низко, что во многих местах превращались в болота. Тут и там виднелись сухие проплешины. Между ними ярко блестели огромные лужи, а то и небольшие озёра.
Косить сено на зиму там было очень даже возможно, а вот тяжёлая техника утонет по самое брюхо. Да и на гружёной телеге трудно проехать. Завязнешь в размокшей земле, так глубоко, что не сразу и вытащишь.
От самой переправы начиналась невысокая дамба, сложенная из мелкой щебёнки. Поверху лежала дорога шириною в одну колею. Метров сто пятьдесят она двигалась прямо, словно была продолжением улицы тихой станицы, стоявшей на другом берегу. Потом уходила градусов на пятнадцать налево и стрелою бежала на запад.
Благодаря тому повороту, с холма можно было увидеть только одну, южную сторону искусственной насыпи. Это позволяло врагу укрыться от пуль и снарядов на северном склоне. Но, если по шляху пойдёт колонна машин, они не закроют друг друга от выстрела. Бей в любую на выбор.
Дорога пересекала мокрую пустошь, по которой ни на чём не проедешь. Она продолжалась два километра, выбиралась на ровное место и только затем, терялась в бескрайней степи.
Осмотрев диспозицию, лейтенант принял решение:
— «Дивизионку» поднимаем на эту высотку, — указал офицер на внушительный холм, возвышавшийся с юга. — Оттуда очень широкий сектор огня. Мы будем уверенно бить не менее чем на три километра, а может быть, и на четыре, как и положено по регламенту пушки.
Офицер взглянул на сержанта, указал себе под ноги и твёрдо закончил:
— Ты с охранением встанешь на этом низком пригорке. Отсюда мост виден, как на открытой ладони. Будешь косить пеших фрицев, когда они соберутся форсировать реку.
Лейтенант повернулся к разведчику:
— Возвращайся назад и доложи комбату о том, что мы добрались до прекрасной позиции. Передай, что мы понесли большие потери во время движения. Нас здесь слишком мало. Мы ждём подкрепление и снаряды шрапнели. — Напоследок офицер приказал: — Будешь собираться в дорогу, скажи всем в отряде, чтобы брали повозки и выдвигались сюда.
— Есть! — ответил солдат, козырнул и помчался обратно, к дальним домам небольшой деревеньки. Он быстро добрался до красноармейцев и передал им слова командира.
Потом, вывел коня, оставленного в пустом тележном сарае, и ловко поднялся в седло. Тронув животное с места, боец скорой рысью помчался назад, в расположение своего батальона. Добрался он до своих, или же нет, Павел никогда не узнал.
Получив от разведчика приказ лейтенанта, пехотинцы поднялись с завалинок, где отдыхали после долгой дороги, и, забыв о положенном в РККА построении, гурьбой тронулись в путь. Следом за ними ехал артиллерийский возок с тяжёлым орудием. Сзади тянулась телега с припасами.
Добравшись до места, все встали вокруг командира и выслушали новый приказ. Первым делом, бойцы взяли коней под уздцы, подвели их к пологому склону холма, что начинался у крайнего дома станицы, и заставили подниматься наверх.
Солдаты шли рядом с орудием, держались за выступающие местами детали и, как могли, помогали уставшим животным. Они не давали пушке скатиться назад или, не дай бог, опрокинуться. А то чего доброго, что-то сломается. Чем прикажешь тогда, отстреливаться от проклятых фашистов? Винтовками и одним пулемётом фрицев вряд ли всех перебьешь. Особенно, если с ними появятся танки.
Минут через тридцать, упряжка оказалась на месте. «Дивизионку» подкатили к откосу, смотрящему прямо на запад. Её тотчас отцепили от артиллерийского передка и разместили на большой ровной площадке, служившей вершиной скромной возвышенности.
Стальные станины орудия раздвинули в разные стороны и вогнали гнутые сошники в твёрдую землю. Бойцы убедились в устойчивом положении тяжёлой конструкции, и продолжили знакомое дело.
Помогая коням, красноармейцы спустили возок тем же путём. Коноводы поставили уставших животных отдыхать у подошвы холма и взялись за телегу с припасами. Теперь дело пошло куда веселей.
Во-первых, груз оказался значительно легче, а во-вторых, его ещё немного уменьшили. Сняли с повозки «максим» с бронещитком и станком. К ним прибавили коробки с патронами и отнесли всё на низкий пригорок. Там налили воды в металический кожух и заправили снаряжённую ленту в приёмную щель.
Вдруг появятся нежданные гости, и придётся от них отбиваться? Хоть окопы ещё не готовы, но и без них, пулемёт неплохо работает. Теперь он стоял на вершине бугра и мог свободно палить во все стороны света.
К готовому к стрельбе «станкачу» приставили двух пехотинцев, получивших ранения при обстреле возле оврага. В их задачу входило: следить за дорогой, идущей с востока и с запада, и поднять тревогу, как только увидят фашистов. Мало ли с какой стороны фрицы могут явиться?
Остальные бойцы вернулись к полегчавшей повозке и справились с ответственным делом за десять минут. Они подняли телегу на холм, выгрузили ящики со снарядами и отвели двух лошадок к их сильно уставшим сородичам. Пусть отдохнут после тяжёлой работы.
А вот людям потом, не пришлось даже присесть. Два коновода остались с упряжками и занялись измученными донельзя животными. Нужно всех осмотреть, как там подковы — в полном порядке или же нет? Если вдруг расшатались, то придётся их быстро снимать. Чистить копыта и снова ковать. Хорошо, что один из бойцов умел это делать и возил инвентарь с собою на телеге.
Кроме того, нужно хорошо посмотреть, не возникли, где-либо ранения кожи от сбруи? Тогда смазать потёртости мазью. Напоить, накормить и вообще привести всех животных в надлежащую норму. Вдруг придётся двигаться дальше, а лошадки не способны к езде?
Другие солдаты прошлись по дворам и собрали тот инструмент, какой только смогли отыскать. Но если лопат нашлось даже с избытком, то за отсутствием кирок пришлось прихватить пару ломов и пяток топоров.
Сначала взялись за обустройство места для пушки. Во-первых, она в их отряде главная сила, а во-вторых, если фашисты нагрянут сейчас, то на вершине холма могут спрятаться и все пехотинцы. Даже без индивидуальных ячеек, они окажутся в лучшей позиции, чем те фашисты, что будут стоять у подножия возвышенности. Снизу красноармейцев вряд ли достанешь.
Бойцы вновь поднялись на холм и стали рыть широкий окоп для орудия. Лейтенант приказал его разместить в двух шагах от крутого обрыва, смотрящего прямо на запад. Другое укрытие предназначалось для ящиков, в которых лежали снаряды. Оно должно быть, чуть меньших размеров, и находиться метрах в пяти на восток.
Глинистый грунт в этом месте давно не видел людей и слежался удивительно сильно. За прошедшие годы, он обрёл высокую прочность неплохого цемента. Пришлось его не столько копать, сколько долбить тупыми ломами и рубить топорами.
Другие солдаты вбивали в прочную почву железные колья для колки брёвен и дров и откалывали от материнской породы кусок за куском. Дно круглых ям опустили почти на полметра. Вокруг углублений насыпали брустверы высотой чуть выше локтя и соединили их между собой неглубокой траншеей.
Затем пушкари взялись за рытьё индивидуальных укрытий. Из-за того, что почва оказалась до чрезвычайности твёрдой, пришлось ограничиться только щелями глубиною в полметра. Причём они оказались удивительно узкими. В них удавалось лежать, лишь вытянувшись, словно струна.
Пехотинцы тоже не остались без дела. Они отправились на невысокий пригорок, где принялись обустраивать другую позицию. К счастью бойцов, земля там оказалась чуть мягче, и ближе к вечеру, работу закончили.
Лейтенант спустился с холма, осмотрел их траншею и остался доволен. По верху бугра протянулся окоп, параллельный реке. Он получился длиной метров двенадцать. Совершенно достаточно для восьми человек. В середине передней, западной стенке устроили нишу для пулемёта и пары бойцов — стрелка и помощника, подающего ленту.
С краю задней, восточной стены вырыли узкий длинный проход, ведущий к тыльной части пригорка. По нему можно, незаметно для фрицев, спуститься с вершины и дойти до ближайшего дома, не попав под пули врага.
Мало ли, зачем это вдруг пригодится? Например, отнести раненых в безопасное место, сходить за водой и патронами или послать весточку артиллеристам, сидящим на соседнем холме.
Правда, для этого им придётся проскочить через улицу, но там всего метров десять-двенадцать вместе с обочинами. Вряд ли кто из фрицев сможет попасть в согнувшегося крючком человека, бегущего в полную прыть.
Два коновода выполняли приказ командира и усердно трудились не хуже других. Они проехали на телеге по опустевшей станице, добрались до знакомой копёшки и, отыскав поблизости вилы, погрузили корм для животных в пустую повозку. Потом, привезли его в облюбованный раньше сарай и бросили в ясли. Часть свежего сена доставили к подошве холма и к бугру пехотинцев.
Лишь после этого, они вернулись в конюшню, выпрягли бедных лошадок из длинных оглобель и, обтерев их от пота, поставили к уставшим коням. Затем, бойцы пошли за водою к колодцу. Хорошо, что они здесь имелись в каждом дворе. Так что, носить, далеко не пришлось.
Солдаты взяли сухую траву, оставленную для них коноводами, и подняли её к своим укреплениям. Потом раскидали по брустверам свежих окопов и скрыли под стеблями перерытую землю. Заодно, присыпали ящики, в которых лежали снаряды или патроны.
По приказу начальства, они натаскали жердей, вырванных из соседних заборов, и воздвигли над пушкой невысокий навес. Натянули поверху рыбацкие неводы, что отыскались в деревне, и бросили сверху пару охапок душистого сена. Отчего вся конструкция стала похожа на невысокий стожок.
Павел отошёл в сторону от укрытия «дивизионки», глянул на результаты народного творчества и горько подумал: — «Наверно, именно так выглядели передовые посты в давние годы. В те времена, когда Русь защищалась от половцев и монголо-татар. Впрочем, чем они лучше фашистов? Все хотели пограбить людей, а то и продать их в вечное рабство».
Остатки сена и старых сетей пошли на маскировку пригорка, где расположилась пехота. Но и после большого труда люди продолжали работать. Они опять пробежались по сараям и хатам и собрали бидоны с приличными крышками, которые удалось отыскать.
Среди прочих находок оказалось немного зерна, ведро прошлогодней картошки и четвертная бутыль с самогоном. Выпивка, как и другие продукты, были сложены в погребе одного из домов.
«Вино» и продукты принесли на позиции, но пить без разрешения командира, бойцы не решились, всё же сейчас военное время. Кто его знает, как поведёт себя офицер? Может и шлёпнуть в назидание другим.
Солдаты отдали питьё и еду лейтенанту. Тот выдернул бумажную пробку, скрученную из старой газеты, и понюхал открытое узкое горлышко. Он сморщился от сильного сивушного запаха, отставил склянку в сторонку и твёрдо сказал:
— Налью всем перед ужином. — А затем приказал двум бойцам: — Разведите небольшой костерок в летней кухне ближайшего дома. Сварите конину и картошку в мундире.
Ожившие было, солдаты протяжно вздохнули и вернулись к прежним делам. Они достали воды из колодца, стоявшего рядом, заполнили порожнюю тару и принесли к оборонительным рубежам их отряда. Пусть стоит под рукой, где её можно попить и залить в пулемёт. Во время жаркого боя влага лишней не будет.
Работа по устройству артиллерийской засады продолжалась до позднего вечера. К этому времени, красное солнышко скрылось на западе. Небо стало темнеть, и лишь после этого, бойцам удалось бросить лопаты и вёдра. Все так сильно устали, что едва шевелились.
Они собрались в ближайшем дворе, стоящем у траншей пехотинцев, и попытались, через силу поесть сухари, но даже жевать уже не было сил. Поэтому все стали чистить отварную картошку в мундире и пить горячий бульон из-под варёной конины. Мясо решили оставить на утро, когда все слегка отдохнут.
Лейтенант взял, найденную в станице бутыль, и налил всем бойцам граммов по сто пятьдесят. Он немного подумал, благоразумно решил, что самогон пойдёт вместо лекарства от утомления, и плеснул себе столько же. Красноармейцы выпили вонючую жидкость, изготовленную из буряка, и закусили чем бог им послал.
Едва прожевав последний кусок, они повалились на землю прямо там, где сидели и замерли, как один, без движения. Все уже крепко спали. Лишь два человека, что были ранены возле оврага, ощущали себя немного свежее, чем остальные.
Они находились у пулемёта и охраняли спящих товарищей. Бойцы смотрели в две стороны пустого просёлка, напряжённо вслушивались в плотную тьму и ужасом ждали нападения фрицев. Народ так устал, что отбиться от проклятых врагов, он вряд ли бы смог.
22 августа. Павел проснулся, как всегда, на рассвете. Он открыл глаза, увидел розоватые облака над собой и понял, что лежит на спине. Боец попытался подняться с шинели, расстеленной на голой земле, и чуть не вскрикнул от боли.
Парень родился в советской деревне, всю жизнь трудился в хлеву, на полях, в огороде, но предыдущие дни не прошли совершенно бесследно. Транспортировка орудия, долгий пеший поход и рытьё неподатливой почвы исчерпали последние силы бойца.
Нервные окончания в теле пылали огнём. Кости налились жидким свинцом. У Павла создалось впечатление, что все его мышцы превратились в твёрдое пересохшее дерево. Они не могли сократиться и, тем более, слегка растянуться.
Еле сдержав тихий стон, он повернулся на бок, полежал так с минуту и, отталкиваясь от почвы руками, смог-таки сесть. Боец привалился спиной к завалинке дома, закрыл глаза, перед которыми часто мелькали цветные круги, и переждал дурноту, что наполнила весь организм.
Постепенно он оклемался и огляделся по сторонам. Вокруг лежали солдаты в грязной замызганной форме. Кто-то ещё крепко спал. Кто-то проснулся и пытался подняться.
Получалось у них достаточно плохо. Все сильно морщились, скрипели зубами и матерились вполголоса. От бранных слов очнулись остальные соратники. Они начали слегка шевелиться и тоже включились в общий процесс.
Лишь один лейтенант удержался от ругани. Так же как все, он с ощутимым трудом поднялся на окостеневшие ноги, взял бутыль самогона и разлил то, что осталось. Вышло граммов по пятьдесят — шестьдесят в каждую кружку.
Бойцы выпили их, словно микстуру, и минут через тридцать почувствовали себя чуточку лучше. Все по очереди сходили к реке, искупались в прохладной воде и с удовольствием смыли с себя вчерашнюю грязь.
Трое солдат пошарили под обрывистым берегом и наткнулись на парочку примитивных рыбачьих снастей, что в деревнях называются «мордами». Они вытащили на сушу цилиндры, сплетенные из тонкой лозы, и обнаружили в них десятка два карасей и мелких сазанчиков.
Добытчики принесли небогатый улов, живность распотрошили и бросили в здоровый котёл, в котором вчера коноводы варили свежее мясо. Кто-то набрал по огородам лук и морковь, подрыл кусты с ещё не созревшей картошкой и выбрал самые крупные клубни. Всё это почистили, порезали на небольшие куски и запустили в кипящее варево.
Похлёбка быстро сварилась. Солдаты разлили горячую пищу по своим котелкам, порезали остаток конины и, взяв вместо хлеба ломти холодного мяса, съели вместе с ухой. Получилось очень даже неплохо. В заключение трапезы, выпили кипятка на десерт и, не мешкая, залили костёр. Не стоит выдавать себя окружающим даже тонкими струйками дыма, идущими к небу.
Мышцы людей снова ожили и уже не болели при каждом движении. Настроение сразу улучшилось. Павел с артиллеристами поднялся на холм и посмотрел в разные стороны. Обширная степь была абсолютно пуста на многие километры вокруг. Лишь откуда-то с запада доносился гул канонады. Видно, фашисты пытались форсировать Дон, а наши войска отбивали атаки.
Лейтенант позвал коноводов и всех, кроме двух пехотинцев, что были ранены возле оврага. Они так и остались сидеть у «максима». Офицер показал на орудие, на ящики со снарядами и сказал, что, скорее всего, всем бойцам придётся помогать пушкарям. По крайней мере, первое время, пока фрицы не двинут в атаку стрелков. А то, что всё кончится именно этим, он был совершенно уверен.
Офицер объяснил, как брать тяжёлые длинные «чушки», весящие до семи килограммов. Как отрывать клиновой затвор и вставлять снаряд так, чтоб не отбить себе пальцы. Коротко рассказал, как наводить орудие по вертикали и по линии горизонта.
Павел внимательно слушал короткие объяснения «лектора». Он удивился тому, что горизонтальный прицел и механизм вертикального наведения ствола располагались с разных сторон от казённика. Боец потрясённо подумал: «А если убьют одного из наводчиков, как сможет второй стрелять без напарника? Выходит, тяжёлая пушка станет совсем бесполезной?»
После чего, он сделал естественный вывод: «Поэтому, лейтенант объясняет солдатам основы артиллерийского дела. Ведь случись что с пушкарями, придётся пехоте занять свободное место. Правда, вряд ли из этого выйдет какой-нибудь толк. Разве что, они смогут прицелиться через пушечный ствол и ударить прямою наводкой».
Когда короткий ликбез приближался к концу, снизу, с пригорка пехоты послышался голос одного часового:
— Воздух! — крикнул боец и добавил: — С запада к нам летит самолёт.
— Артиллеристы и коноводы остаются при пушке! — приказал лейтенант. — Стрелки, бегом к пулемёту, спуститься в окопы и замаскироваться сетями. Всем затаиться, как мышь, и не выдавать своего присутствия здесь. Бегом марш!
Красноармейцы быстро сбежали с вершины холма. Они нырнули в траншеи и замерли там, словно мёртвые. Павел бросил взгляд на пригорок, стоящий через дорогу. Он с трудом рассмотрел замаскированные сеном позиции и удовлетворённо подумал: «Вряд ли фашист, что-то заметит. Их и отсюда почти не видать. Да и мы отлично укрылись».
Так всё и вышло. Проклятая «рама» повертелась над опустевшей деревней, но пилот не заметил ничего подозрительного. На его взгляд, в станице совсем не осталось людей. Мало того, они увели с собой всю сельхозтехнику и даже домашних животных.
Фашист повернул штурвал аппарата и устремился к востоку. Ему нужно было узнать, где же скопились войска неприятеля и передать данные в штаб. Там уже генералы будут решать, куда же направить железный кулак 6-й армии Гитлера.
Часов в восемь утра, Павел закончил вскрывать ящики со снарядами. Он поднял глаза к горизонту и заметил, что на западе появилась светлая точка. Какое-то время, он напрягал прекрасное зрение, но так и не смог ничего рассмотреть. Видел лишь серое облачко, плывущее к ним.
Парень подошёл к лейтенанту и сообщил о своём наблюдении. Офицер оторвался от какой-то бумаги, на которой виднелось множество длинных заковыристых формул.
Он сунул расчёты в командирскую сумку, вышел из-под навеса и шагнул к краю небольшого обрыва. Потом поднял бинокль, что висел у него на груди, и приложил окуляры к глазам. Его сильные пальцы повертел ребристые трубки со стёклами, и настроили их на максимальную дальность.
— А вот и фашисты пожаловали. Легки, на помине, — сказал офицер. — Он повернулся к Павлу и приказал: — Приведи сержанта из охранения и, как можно быстрее.
Павел ответил:
— Так точно, — развернулся и помчался к окопу пехоты. Стараясь не сверзиться с крутого откоса, парень быстро спустился к подошве холма, влетел на невысокий пригорок и увидел там командира с его отделением. Бойцы сидели в траншее и о чём-то болтали.
Кто-то лежал на земле и мирно похрапывал. Видно, не выспался за короткую летнюю ночь. И в этом не было ничего неудивительного. Павел и сам с большим удовольствием завалился бы на бок и поспал часа два или три, но похоже теперь, это вряд ли получится.
Передав приказ офицера, Павел вместе с сержантом помчался обратно. Парень держался рядом с крепким бойцом и, слегка задыхаясь от бега, рассказал на ходу, всё, что недавно увидел. Через пару минут, они добрались до вершины. Встали рядом с молодым лейтенантом и доложили ему о прибытии.
Не отрывая глаз от бинокля, офицер, молча, кивнул и, продолжая смотреть строго на запад, тихо сказал:
— По дороге к нам катит колонна вражеской техники. Впереди несколько танков. Сколько их и каких, пока трудно сказать. Далеко, да и пыль очень мешает, как следует всё разглядеть. Мне кажется, их не меньше восьми. Причём все не ниже «Т-3». Следом идёт шесть или семь полугусеничных транспортёров врага.
Если я не ошибся, в каждом из них сидит отделение мотопехоты. Плюс ручной пулемёт, установленный на крыше машины. Впереди три мотоцикла с колясками. На них девять разведчиков и три «MG 34» в придачу.
Офицер подавленно смолк. Он ожидал, что будет непросто держаться на этой позиции, но такого положения дел предвидеть не мог. Получается, что фашисты разбили Красную армию. Они перешли через Дон огромными силами и, не встретив отпора, рвутся к берегу Волги.
Павел сложил цифры, озвученные молодым лейтенантом, и понял, что только пеших фашистов, два полных взвода. А ещё бронетехника с пушками и пулемётами. И всё это против одной «дивизионки», «максима» и пятнадцати человек с «трёхлинейками».
Парень почувствовал, что покрылся испариной, и бросил испуганный взгляд на сержанта. Тот тоже всё правильно понял. Он побледнел, как полотно, а его губы вдруг обрели синюшный оттенок.
— А это уже хорошо, — сказал лейтенант.
Сержант с миномётчиком переглянулись и с вопросом в глазах уставились на командира. Он уловил, что бойцы ждут разъяснений и коротко им сообщил:
— Колонна встала перед развилкой. Один мотоцикл с разведчиками покатился вверх по течению речки, другой двинулся вниз, а третий направился к нам.
Павел напряг глаза и заметил, что от большого облака пыли отделились две тёмные точки и устремились в разные стороны.
— Может, колонна куда-то свернёт? — с надеждой спросил пехотинец.
— Вряд ли, — ответил ему лейтенант. — Они вышли в дорогу ещё на рассвете. За это долгое время, фрицы уже порядком устали. Зачем им пылить по степи, когда в трёх километрах видно деревню? Здесь есть дома, где можно встать на ночлег, и вода для заправки машин. Да и людям нужно слегка отдохнуть и напиться. Так что, скоро они окажутся здесь.
Павел снова вгляделся в облачко пыли и понял, что оно тронулось с места. Голова длинной колонны втянулась на дамбу, идущую по заболоченной местности, и бодро рванулась прямо на них.
— Тогда, что вы имели в виду, когда говорили, мол, это уже хорошо? — не унимался сержант.
— То, что к нам едет один мотоцикл, а не три штуки разом, — сказал офицер: — Три человека — это не девять. Их слишком мало. Они не смогут обшарить все сараи и хаты. То есть, не наткнутся на нас и повозки с конями.
Скорее всего, они просто решат доехать до края деревни и вернуться обратно. Мы пропустим их до дальней околицы. Перебьём из засады и возьмём пулемёт. Нам он ещё пригодится.
— Но если разведчики не вернутся назад, то другие фашисты насторожатся и двинут сюда с оружием наизготовку, — возразил пехотинец. Он хотел ещё что-то сказать, и, как почудилось Павлу, это были слова — «пора удирать».
Лейтенант оборвал пехотинца:
— Фрицы уже едут сюда и прибудут в станицу минут через двадцать. Поэтому, вряд ли нам всем удастся где-нибудь спрятаться. Главное, чтобы они не заметили никакого подвоха и прибыли сюда совершенно спокойными.
А чтобы они, не волновались за тройку разведчиков, вы всё провернёте быстро и тихо. До колонны от нас далеко, ещё более одного километра. Танки и бронетранспортёры сильно шумят. Так что, их командиры ничего не услышат.
Главное, не применяйте гранаты. Иначе заметят облако дыма. Потом, кто-то из вас переоденется в форму фашиста. Встанет на вашем пригорке и помашет рукой. Мол, всё в полном порядке, давайте сюда.
— А потом? — выдохнул бледный сержант.
— Потом, заработает пушка, — кивнул лейтенант на орудие. — А за нею «максим» и их пулемёт. Всё вам понятно? — спросил офицер. Он дождался ответа «Так точно!» и тотчас закончил:
— Мотоцикл уже приближается. Возьмите четырёх человек из охранения. Бегите к концу деревни и выполняйте приказ. — Он повернулся к Павлу и тихо добавил: — Следуй за ними и помоги, если что.
Парень удивлённо взглянул на своего командира, неопределённо кивнул и только потом, понял, что имел в виду офицер. Он козырнул и поспешил за пехотой: «Нужно быть рядом с ними от начала и до конца операции, — размышлял он на бегу. — Иначе, сержант может вдруг испугаться. Решит, что пора делать ноги, и уведет с собой охранение».
Мысль о том, что один миномётчик сможет сделать против восьми человек, ему не пришла даже в голову. О том, что, возможно, придётся стрелять по своим, он тоже не думал.
К счастью, всё вышло, как должно. Пока спустились к траншее, отрытой на низком пригорке, сержант успел успокоиться. Он взял себя в руки и твёрдым уверенным тоном передал пехотинцам приказ командира.
То ли, в нём вдруг проснулся воинский долг? То ли, присутствие артиллериста на него благотворно подействовало — никому неизвестно. Как-никак, а это лишний свидетель. Скажешь что-то не так — начнёт обвинять тебя в трусости и предательстве и прочих грехах. Не убивать же его на глазах у своих подчинённых?
Ведь тогда, по-тихому смыться уже не получится. Во-первых, это всполошит лейтенанта, сидящего на верхушке холма. А там у него имеется пушка. Может и выстрелить вслед. Во-вторых, как потом, говорить с пехотинцами? Как они себя поведут при таких обвинениях? Кто из них, останется на его стороне? Никому неизвестно.
Так ли он размышлял или всё оказалось иначе, теперь невозможно сказать. Но как бы то ни было, он вёл себя, как положено по уставу РККА, а затем задал вопрос:
— Кто-нибудь умеет водить мотоцикл?
— Я ездил на нём несколько раз, — откликнулся Павел. Он учился до войны на шофёра и даже успел, слегка порулить на «полуторке». А кроме неё, парень знал кое-что о немецком «BMW R71» с коляской, выпуска тридцать девятого года.
В те времена, в Самаре было много людей из Германии. Они работали инженерами на возводимых в те годы заводах, и привезли с собой разную технику: тракторы, экскаваторы, автомобили и мотоциклы.
Под руководством одного из иностранных «спецов» Павел трудился на стройке. Парень он был любознательный и весьма интересовался машинами. Поэтому, немец его кое-чему научил.
Сержант взглянул на солдата не так напряжённо, как раньше, и миномётчик сумел угадать, ход его мыслей: «Так вот зачем его послал лейтенант, а я-то подумал неизвестно чего».
Командир отделения разделил пехотинцев на две половины. Четыре солдата остались возле «максима» и стали готовиться к бою. Ещё пять, а среди них Павел Смолин, выскочили из небольшого окопа и помчались к дальней околице.
Оказавшись на месте, они осмотрелись и выбрали удобное место для устройства засады. Сержант решил, что лучше всего, спрятаться возле двух предпоследних домов, стоящих напротив друг друга через сельскую улицу. Они были крепкими и ухоженными и, словно соревновались, у кого палисадник шире и краше.
Высокие бархатистые мальвы и пышные лисохвосты росли так часто и густо, что закрывали фасады от угла до угла. Ширина каждого цветника оказалась более сажени. Это позволяло укрыться в них человеку, что лежит на земле. Его будет трудно заметить, даже в том случае, если он станет целиться из «трёхлинейки».
Командир отделения оглянулся назад, где увидел бревно, брошенное у ворот соседнего дома. Скорее всего, хозяева хаты положили его там специально и сидели на нём вечерами, как на низенькой лавочке. Колода оказалась большой и приметной, и её хорошо было видно из обоих укрытий.
Ткнув пальцем в древесный обрубок, сержант приказал:
— Открываем огонь, как только фрицы поравняются с началом бревна. Бить только по людям. Целить в середину груди — так легче попасть. В первую очередь, убрать пулемётчика и водителя транспорта, а затем и того, кто на заднем сиденье. Определитесь, у кого какая мишень.
Закончив проводить инструктаж, сержант разделил небольшую команду на две группы по три человека и отправил их в палисадники, растущие с обеих сторон от дороги.
Красноармейцы пошли к тем местам, куда указал командир. Они открыли калитки декоративных заборов и оказались среди очень пышных растений. Стараясь не повредить хрупкие стебли, бойцы аккуратно опустились на землю и залегли в густой свежей поросли. Все выставили перед собою винтовки, взяли под перекрёстный прицел сельскую улицу и стали ждать появления фрицев.
Сержант прошёл по пустынной дороге туда и обратно, и посмотрел, все ли надёжно укрылись от постороннего взгляда? Он убедился, что бойцов незаметно со стороны, и направился в тот же цветник, где лежали Павел и ещё один человек.
Пехотинец чуть повозился возле калитки и устроился в зарослях мальвы. Он положил винтовку перед собой, прикрыл длинный ствол листом лопуха, сорванного по пути у дороги, и повторил снова то, что уже всем говорил:
— Стреляем в немцев, как только они поравняются с этим бревном. — Он кивнул на обочину, где лежал короткий обрубок. — Я беру пулемётчика. Пушкарь стреляет в водителя. Ты, Коля, — обратился он к другому бойцу, — пальнёшь в того седока, что находится сзади.
Командир отделения откинул затвор, убедился, что обойма набита патронами, и вогнал один из них в ствол «трёхлинейки». Все остальные солдаты повторили его операцию. С обеих сторон от дороги послышалось приглушённое клацанье стали. Затем всё разом стихло. Только кузнечики, сидевшие в пожухлой траве, продолжали пиликать на крохотных скрипочках.
Когда пехотинцы добежали до предпоследнего дома станицы, фрицы уже подкатили к мосту. Они остановились перед деревянным настилом и приглушили работавший двигатель до самого низкого уровня.
Фашисты вслушались в тишину, висевшую над убогой деревней, и убедились, что здесь так же безлюдно, как было сутки назад. Они увидели, что следы мотоцикла предыдущих разведчиков хорошо различимы на пыльных досках, а других отпечатков к ним не прибавилось.
Значит, после «камрадов» больше никто здесь не ходил. Тем более, не проезжал. Трое захватчиков облегчённо вздохнули. Водитель переключил рычаг передачи, дал малый газ, и лёгкий транспорт медленно тронулся с места.
«Доблестная армия фюрера разбила Красную армию, и комуняки бежали от Днепра и до самого Дона, а осторожность лишней не будет. Мало ли среди этих русских разных безумцев?
Есть и такие ублюдки, что не хотят отступать перед высшей расой планеты и сражаются насмерть. Вдруг и в этой станице нарвёшься на подобных фанатиков? Конечно, победа Германии превыше всего, но жизнь только одна. Так что, нужно смотреть в оба глаза». — размышлял рыжий немец.
Солдат, который находился в коляске, думал приблизительно так же. Он прижал приклад пулемёта к плечу. Положил указательный палец на крючок спускового устройства и приготовился бить по всему, что шевелится. Если честно сказать, то он не очень-то волновался, а сделал так по давнишней привычке, не раз спасавшей его крепкую шкуру.
«Да и чего мне беспокоиться? Как доложили лётчики с «летающих глаз», здесь нет вражеских войск. Мелькало лишь несколько конных разъездов да батальон пехотинцев стоит, где-то к востоку. В то время, как следом за нами идёт колонна из танков и мотострелков на броне.
Никакой недоумок не будет стоять на пути такой мощной силы. Он плюнет на командиров и поспешит поскорее убраться подальше. Как поступали славяне с начала войны. Так будет снова и снова, пока мы не дойдём до Урала».
Разведчик, сидевший за спиною водителя, насторожился. Он взял автомат наизготовку, стал крутить головой во все стороны и смотреть, не мелькнёт ли где-то колхозник с двустволкой в руках? Или, хуже того, боец Красной армии с длинной винтовкой.
«Прошли те хорошие месяцы, когда дикари сдавались нам батальонами, полками, а то и дивизиями. Теперь все словно взбесились и бросаются на немецких солдат, словно дикие звери. Проклятые славянские варвары. Точно подметил наш фюрер, что они вовсе не люди, а «унтерменши». То есть животные, не достигшие уровня «человека разумного».
То ли дело было в Бельгии или Голландии. Там армия быстро сдавалась, а местные жители так дружелюбны, что в любой забегаловке можно оставить свой автомат прямо на вешалке, стоящей у двери. Никто даже не думает к нему прикоснуться. Как можно тронуть имущество победителей культурной Европы? Ведь за это грозит скорый расстрел.
Хотя даже там полно разной швали. Тех же цыган и евреев, к примеру. Как это ни странно, но здесь их значительно больше. Местами жидов такое большое количество, что они потеснили проклятых славян и целиком заняли их города и деревни. Войска СС и СД и прочие зондеркоманды просто сбиваются с ног. Мечутся по югу России и не успевают стрелять и сжигать этих нелюдей».
Мотоцикл тихо трещал мотором мощностью в восемнадцать лошадок. Он медленно двигался посредине сильно запущенной улицы. Вдоль пыльных обочин стояли дома, недавно заброшенные местными жителями.
Об этом говорило отсутствие какой-либо живности рядом. Не бегали куры по палисадникам. Не хрюкали во дворах поросята. Не брехали собаки, и даже кошек и тех не было видно, словно всё давным-давно вымерло здесь.
Разведчики проехали середину станицы, посмотрели вперёд и разглядели, что впереди только околица и пыльный просёлок, идущий к востоку. Они сразу взбодрились и совсем успокоились.
Ведь свою непростую работу они отлично исполнили, осмотрели пустую деревню, но никого не нашли. Сейчас минуют ещё пару дворов, и можно будет вернуться назад.
Скорее всего, бронеколонна задержится здесь на какое-то время. Нужно пошарить по избам, пока не подъехали остальные солдаты. Вдруг и найдётся что-то пожрать?
Трёхколёсная небольшая машина поравнялась со старым бревном, лежащим возле открытых ворот. Водитель хотел притормозить и пройтись по сараям в поисках «курок и яек», но вовремя вспомнил о командире танковой роты.
Фашист тут же решил, что в первую очередь, нужно встретить начальство, доложить обстановку, а только затем отправляться на поиски пищи. Он прибавил газку и двинулся дальше.
Павел прижался щекою к винтовке, прицелился в худого фашиста, сидевшего за рулём мотоцикла, и повёл стволом, не спуская мушки с захватчика. Краем глаза парень отметил, что фриц пересёк незримую линию, о которой ему говорил командир пехотинцев. Боец потянул за туго идущий крючок и услышал несколько выстрелов сразу.
Сначала ударили две «трёхлинейки», за ней все остальные, одна за другой. По две пули попали в водителя и пулемётчика. Пятый заряд ушёл в молоко, а шестой достался тому, что был позади. Как это ни странно, он рухнул замертво, а два других немецких разведчика жили ещё какое-то время.
Один крутанул ручку газа. Мотоцикл громко взревел и, словно испуганный конь, помчался вперёд. Сидевший сзади, солдат дёрнулся от такого рывка, свалился кулём и покатился по пыльной дороге. Он сделал два-три кувырка и замер, как камень.
Второй номер нажал на спусковую скобу. Длинная очередь прошла вдоль по улице, шарахнулась вправо и ударила по крайнему дому. Тяжёлые пули срезали стебли мальвы и лисохвоста и били по брёвнам избы. Они влетали в проёмы и дробили оконные рамы со стёклами в мелкую крошку.
Павел передёрнул затвор после выстрела, глянул перед собой и увидел, что, пока все возились с винтовками, мотоцикл промчался мимо засады. Водитель низко пригнулся к рулю и ничком распластался на баке с бензином. Пулемётчик палил в правую сторону от себя, но куда попадает, не было видно.
Парень навёл мушку на спину водителя, плавно нажал на крючок и с радостью понял, что снова попал. Фашист сильно вздрогнул. Начал валиться с седла, но продолжал крепко цепляться за руль.
Машина резко вильнула и опрокинулась на левую сторону. Люлька взлетела к синему небу, сделала оборот вокруг оси мотоцикла и упала плашмя на дорогу. Пулемётчик врезался каской в иссохшую землю. Его голова отогнулась назад. Толстая шея захватчика переломилась с отчётливым хрустом.
Лёгкий транспорт кувыркнулся ещё один раз и замер, подняв днище вверх. Двигатель сразу заглох, но все три колеса продолжали удивительно быстро, крутиться.
Сержант тут же крикнул: «Никому не стрелять!» — и поднялся на ноги. Он выскочил из палисадника и рванулся к фашистам. Следом бежали другие бойцы. Павел лежал в самом дальнем углу цветника, и, пока он пробился к калитке, пока оказался на улице, всё уже кончилось. Все немцы скончались от полученных ран, и никого не пришлось добивать.
По приказу сержанта двое солдат помчались к третьему фрицу, раньше сидевшему сзади. Бойцы подняли его под микитки и, словно мешок полный картошки, притащили к убитым «камрадам».
Первым делом, они выхватили из-за поясов мертвецов гранаты с длинными деревянными ручками. Затем, взяли их автоматы и, обшаривая карманы, стали снимать пыльную форму.
К счастью, она оказалась не очень испачкана. Всего пара тёмных отметин размером с царский пятак. Все пули попали в грудь или спину фашистов. Отверстия были почти незаметными, а основное кровотечение пошло по внутренним органам. Ну, а со смертью разведчиков оно совсем прекратилось.
Ещё два пехотинца возились с перевёрнутым кверху дном мотоциклом. Павел закинул винтовку за спину и направился к ним. Он помог вытащить убитого пулемётчика из тесной коляски и оттащить его в сторону.
Затем бойцы объединили усилия. Они навалились все впятером и поставили небольшую машину на три колеса. Парень осмотрел агрегат и понял, что он очень похож на тот, что был у немецкого инженера в Самаре. Только марка немного другая, более новая — «R75».
Он перевёл рычаг в нейтральное положение и осмотрел двухцилиндровый двигатель. Боец убедился, что всё в полном порядке, и попробовал завести мотоцикл. Горячий мотор сразу откликнулся на подачу бензина. Он несколько раз громко чихнул, чуть посбоил, но очень скоро стал работать исправно.
Пока Павел возился с машиной, покойников быстро раздели почти догола. На них остались только трусы да грязные майки. Фашистов взяли за руки за ноги, оттащили к ближайшим воротам и, бросив недалеко за забором, поспешили назад.
Одежду противников отряхнули от пыли и, кривясь от отвращения, прикинули на себя. На первый взгляд, она подходила трём красноармейцам из пятерых, не считая сержанта. Один из солдат был слишком велик, а другой слишком худ.
Миномётчик и ещё пара бойцов, которым подошли гимнастёрки и галифе убитых фашистов, сильно поморщились и принялись одеваться. Павел, Николай и Василий натянули грязные тряпки поверх своей формы и нахлобучили на пилотки с красной звездой странные глубокие каски с орлами, нарисованными по бокам.
Пока они возились с «обновками», командир отделения вскрыл багажник, расположенный в задней части коляски. Он откинул плоскую крышку, к которой крепилось четвёртое колесо, и обнаружил там длинные прорезиненные плащи, коробки с патронами, полдесятка гранат и короткие сошки для пулемёта.
Сержант взял одну длинную ленту, набитую под завязку, повозился с незнакомой конструкцией и с удивлением понял, что в отличие от родного «максима», «MG 34» заряжается слева.
Он вставил в приёмную щель конец стальных звеньев с патронами и оттянул затвор на себя. Потом поднял голову и убедился, что никто не стоит перед жерлом ствола. Он прижал приклад левой рукой к верху коляски, а правой нажал на пусковую скобу.
Грохнуло несколько выстрелов. Сержант удовлетворённо кивнул. Взглянул на Николая, который следил за своим командиром, и тихо спросил:
— Тебе всё понятно? — командир убедился, что боец всё запомнил, и повернулся к трём остальным.
Солдаты занимались трофейными автоматами убитых фашистов и обнаружили на магазинах немецкую надпись М.Р.41 PATENT SCHMEISSER. Кто-то из них с трудом прочитал странное слово.
— «Шмайссер», — едва выдавил он из себя.
— Наверное, имя конструктора, — предположил один из бойцов. — Типа нашего Мосина или, например, Драгунова.
Все молча, пожали плечами, осмотрели оружие и тотчас разобрались, что в нём к чему. Как вынимается и вставляется большой магазин. Как взводить непривычный затвор, расположенный не справа, как у всех советских оружейных систем, а с другой стороны. Как работает предохранитель и как откидывается складной короткий приклад.
После изучения незнакомой конструкции, солдаты надели на шею ремни автоматов. Они разместили оружие, так же, как оно висело на фрицах, дулом налево, и направились к захваченной технике.
Павел уселся за руль. Николай влез в слегка поцарапанную при перевороте коляску и взялся за пулемёт «MG 34». Василий устроился на высоком заднем сиденье, что стояло над вторым колесом.
Водитель проверил, все ли сидят на местах, и переключил ногой рычаг передачи. Левой рукой он выжал сцепление, прибавил потихонечку газу и попытался тронуться с места.
Мотоцикл резко дёрнулся и сразу заглох. Пришлось повторить всё с начала, но и эта попытка не увенчалась успехом. Кто-то протяжно вздохнул, а кто-то тихо ругнулся.
Неопытный в этом деле, водитель посмотрел на рычажок КПП, что стоял справа на бензобаке, и отметил, что он размещён в положение № 1. Парень поиграл немного ручкою газа, чтобы понять, в каком её положении какие обороты даёт рокочущий двигатель. Потом, опять отпустил ручку сцепления,
Наконец, мотоцикл поехал вперёд. Какое-то время, машина виляла из стороны в сторону. Затем Павел приноровился к люфту руля и покатил себе дальше достаточно ровно. Остальные солдаты весело переглянулись и побежали за трёхколёсной машиной.
На середине деревни, сержант окликнул седоков мотоцикла и приказал:
— Вы езжайте по дороге к мосту, а мы пойдём огородами следом за вами. Не то нас могут заметить в бинокль.
Он и два бойца, Семён с Константином, свернули к ближайшему дому, стоявшему по правую руку. Они вошли в отрытую настежь калитку и исчезли за высоким дощатым забором.
Павел спокойно доехал до края коротенькой улицы, проскочил между холмом с пушкарями и бугром пехотинцев и вывел небольшой экипаж на высокое место правого берега. Откуда его было отчётливо видно с другой стороны неширокой реки.
Парень затормозил, приглушил грохочущий двигатель и глянул вперёд. Он разглядел, что колонна фашистов резво катит к деревне, а от её головы до моста, оставалось не более чем полкилометра.
Люк первой машины оказался открыт, а какой-то танкист высунулся по пояс из башни. Он заметил движение возле станицы, поднял бинокль к глазам и посмотрел на мотоцикл.
При переодевании в немецкую форму, Павел и два седока надвинули каски чуть ли не на нос. Теперь тени от солнца почти целиком закрывали их лица. Заметив, что за ними следят, парень поднял руку над головой и, приветливо улыбаясь, помахал расслабленной кистью. Его жест можно было понять: езжайте сюда, здесь всё в полном порядке.
Потом боец развернулся и медленно, не торопясь, поехал в деревню. Едва мотоцикл, скрылся из виду танкистов, он тут же направился к ближайшему дому, что находился на северной стороне от пыльной дороги.
Павел вкатился в ворота, которые открыли сержант с Константином и встал за массивным сараем, чтобы их не заметили немцы. Он заглушил работавший двигатель, снял с головы тяжёлую каску и сказал своим пассажирам:
— Гаечные ключи и все инструменты лежат в багажнике люльки, который находится сзади. Снимайте ручной пулемёт с этой коляски, берите сошки и коробки с патронами и возвращайтесь к себе. Я побегу доложить лейтенанту. Встретимся уже после боя.
Не дожидаясь, пока два бойца возьмутся за дело, парень спрыгнул на землю. Он вспомнил о том, что на шее висит автомат, и немного замешкался. Ему очень хотелось взять «шмайссер» себе. Однако, Павел решил, что такой многозарядный трофей больше нужен пехоте.
В нём пистолетный патрон, значит, он бьёт не так далеко, как винтовка. Зато в магазине штук тридцать зарядов. Ну, а если дойдёт до ближнего боя, он окажется намного удобнее, чем длинный «винтарь».
Павел снял оружие с шеи, с большим сожалением посмотрел на него и положил на сиденье машины. Не разбирая, которая из винтовок «своя», он взял одну из трёх «мосинок», что сержант предусмотрительно сунул в коляску.
Боец выскочил с «трёхлинейкой» на сельскую улицу и, пригибаясь почти до земли, стрелою рванул на противоположную, южную сторону. На это ушло три или четыре секунды.
Попав во двор ближнего дома, он расстегнул несколько пуговиц и с отвращением, сдёрнул с себя гимнастёрку фашиста-разведчика. Потом, привалился спиною к забору и стащил с ног галифе убитого фрица. Парень свернул всё в плотный комок, широко размахнулся и бросил немецкую форму далеко в огород.
Задыхаясь от быстрого бега, Павел поднялся по откосу на холм и увидел, что весь расчёт уже на местах. Лейтенант лежал у края обрыва, справа от пушки. Он смотрел в бинокль на приближавшихся фрицев, что-то прикидывал и давал команды наводчикам.
Те приникли к визирам и крутили маховички вертикальной и горизонтальной наводки. Два коновода стояли чуть сзади. Они держали боеприпасы в руках, словно спящих младенцев. Оба готовы метнуться к орудию, как только затвор, выплюнет горячую гильзу.
Двигаясь к ящикам, где находились снаряды, Павел бросил взгляд на бугор пехотинцев. С вершины холма парень заметил своих пассажиров, быстро бегущих по траншее к окопу. Один тащил ручной пулемёт «MG 34», второй — три коробки с набитыми лентами. Четвёртую расстрелял проклятый фашист, когда он, у двух больших палисадников, попал в засаду советских солдат.
Парень взял ладонями длинный цилиндр с остроконечной блестящей головкой и вынул его из гнезда деревянного ящика. Он поднял тяжёлую «чушку» и побежал к «дивизионке», стоящей недалеко от него.
Лейтенант Красной армии лежал на краю небольшого обрыва. Лейтенант держал бинокль перед глазами и смотрел на бронеколонну фашистов. Вереница вражеской техники приблизилась к узкой дороге, что тянулась по дамбе. Длинная насыпь пересекала просторную низменность, залитую мутной водою.
Машины растянулись почти на треть километра. Впереди шли несколько уродливых танков, покрытых тёмно-серой бронёй. На каждой «коробке» виднелись светлые пятна от попаданий советских снарядов.
Как и предполагал офицер, всего оказалось восемь машин. Видимо, это было всё, что осталось от роты вражеских «panzer» после недавних боёв. Уцелела лишь половина средних машин «Т-4», а пятёрка их более лёгких собратьев, «Т-2» и «Т-3», погибла в полном составе.
Насколько знал недавний курсант, «четвёрки» несли на себе короткоствольную пушку калибром семьдесят пять миллиметров. Несмотря на огромный размер, снаряд не мог разогнаться в кургузом стволе и обладал очень малой разрушительной силой.
Хотя, это касалось только тяжёлых машин и долговременных укреплений, построенных из особенно прочного железобетона. Против пехотных окопов данной мощи хватало с избытком, а сильные взрывы, сносили за милую душу, все брустверы и пулемётные гнёзда. Хорошо, что позиция артиллеристов располагалась на высоком холме и в неё трудно попасть из обширной низины.
«Дивизионка» находилась в значительно лучшей позиции, чем проклятые фрицы. Начнёт лупить сверху, и защита немецких машин ей не будет помехой. Лобовые листы на «Т-4» толщиной в пять сантиметров, а боковая пластины всего только три. Такая защита не устоит перед ударом тяжёлой болванки.
Следом за танками, шла дюжина полугусеничных транспортных средств, изготовленных на заводах Германии. Угловатые корпуса длинных машин опирались на пару автомобильных колёс впереди и короткие траки, стоящие сзади. Сверху стоял стальной кузов без крыши, а внутри размещался десант из десяти человек. Плюс ко всему, на двухместной кабине водителя был закреплён ручной пулемёт «MG 34».
Эти средства мотопехоты несли на себе броню толщиной в указательный палец и защищали свой экипаж лишь от винтовочных пуль. Они являлись лёгкой добычей даже для самой маленькой пушки.
Несмотря на тонкие наружные стенки, «Ганомаг» тянул почти десять тонн, и сбросить его с дороги в кювет, было очень непросто. Тем более, если заклинит катки гусениц. Тут уже требовался тяжёлый тягач.
Колонна бронемашин подкатила к мосту, перекинутому через неширокую мутную реку. Открылся люк башни, украшенной тевтонским крестом. Командир роты panzersoldat высунулся наружу по пояс и посмотрел на неказистого вида постройку. Она была высотой в два человеческих роста и метров тридцать длинной.
Офицер скривил тонкие губы и печально подумал: «Опять очередное убожество, возведённое дикими скифами. Переправа годится лишь для гружёных телег да лёгких «полуторок». Вряд ли она выдержит вес средних танков. Всё-таки двадцать пять тонн крупповской стали — это не шутка. Будем надеяться, что дрянная конструкция не развалится под моими «четвёрками».
Хорошо бы послать бронетранспортёры вперёд. Но если они перейдут на тот берег, а потом мост обрушится под моими машинами, то мы задержимся здесь до подхода сапёров. Значит, останемся без поддержки пехоты, а это никуда не годится. К тому же на этой узенькой насыпи нам не удаться их мимо себя пропустить. Придётся рискнуть и двинуться первым. Даст бог, всё обойдётся».
Гауптман осенил себя католическим крестным знамением и дал команду водителю:
— Малый ход!
Фельдфебель чётко исполнил короткий приказ. Вражеский танк тронулся с места и медленно покатился вперёд. Подгнившие балки трещали под внушительным весом угловатого железного монстра. Сваи мелко дрожали, а хлипкий настил ходил ходуном.
Лейтенант Красной армии дождался, когда «Т-4» дойдёт до середины пролёта. Он поднял левую руку над головой, резко опустил её вниз и громко крикнул: «Огонь!»
Наводчики разогнулись, отступили на шаг от прицелов и крепко зажали уши ладонями. Заряжающий видел, что все отошли на нужное для них расстояние. Боец отвернулся на столько, на сколько сумел, и дёрнул за шнур спускового устройства.
Острый боёк ударил по чуткому капсюлю. Порох, находящийся в гильзе, воспламенился, и грянул оглушительный выстрел. Отброшенное силой отдачи, орудие рванулось назад, но вбитые в землю упоры не дали ему двинуться с места.
Раздвижные станины сыграли роль рычага. Энергия распределилась по другим направлениям и заставила пушку немного подпрыгнуть. Полторы тонны железа взвились над почвой сантиметров на двадцать и тотчас вернулись в исходное для себя положение.
Тяжёлый снаряд вылетел из жерла орудия. Всего лишь за миг, он миновал десятую часть километра и врезался в правую сторону фашистской «коробки».
Без всяких усилий, болванка пробила толстую сталь. Она оказалась внутри тесного корпуса и там взорвалась. Раскалённые кусочки металла брызнули в разные стороны. Туча осколков попала в боеукладку и вызвала детонацию тысяч патронов, десятка гранат и сотни снарядов калибром семьдесят пять миллиметров.
Вихрь мощного взрыва сорвал широкую башню с поворотных катков, поднял её над широкой платформой и бросил к высокому небу. Часть огромной энергии ударила вниз и, как гигантской кувалдой, вбила моторный отсек в непрочный деревянный настил.
Подгнившие доски и брусья тотчас проломились. Траки стальных гусениц ушли в древесное месиво до середины катков. «Т-4» опёрся на мост всем своим днищем, и это удержало его от падения в реку.
Кувыркаясь, как консервная банка, башня полетела назад и врезалась в другую «коробку», что двигалась следом за первой. Ребро угловатой надстройки попало в ствол коротенькой пушки и наклонило дуло к земле. Защитную маску сорвало с креплений, а поворотные механизмы сразу заклинило. Боевая машина стала совсем бесполезной.
Металлический монстр лишился свой артиллерии. Ему осталось только одно: выйти из-под обстрела, как можно скорее. Однако, продвигаться вперёд он не мог. Мешала куча горящего хлама, в которую превратилась головная машина.
Командир экипажа мгновенно оценил обстановку: «Объехать обломки по этой обочине никак не получится. Насыпь и мост здесь до ужаса узкие. Справа и слева обрыв высотой метра три, а то и четыре. Внизу стоят камыши, и темнеет болотная жижа.
За спиной растянулась колонна своей бронетехники. Нельзя рвануться назад и сбросить всех к чертовой матери с проклятой дороги. Значит, нужно бежать, пока не ударила пушка противника».
Фельдфебель отдал приказ: «Покинуть машину».
Фашист схватил «шмайссер», висевший на стенке, и первым бросился к башенке для командира. Он быстро откинул тяжёлую крышку и, закрывшись ей, как щитом, высунулся до половины из круглого лаза. Потом, стремительно повернулся налево, сложился в поясе вдвое и словно угорь, скользнул вниз головой.
Перебирая руками, по моторному отделению танка, panzersoldat скатился на землю, вскочил на четвереньки и стрелою рванулся к северному откосу просёлка. Он укрылся за «Т-4» и оказался на другой стороне от орудия РККА. Там щучкой нырнул в глубокий кювет, но не удержался на склоне, заросшем густою травой. Кувыркнувшись два раза, он, как огромная жаба, свалился в болото плашмя.
Следом за ним, один за другим, рухнули в жижу четверо его сослуживцев, весь его экипаж. Они вынырнули из воняющей тины и, ругаясь, на чём стоит свет, медленно выбрались на обрывистый берег.
Отряхнувшись, словно собаки, попавшие в воду, они попытались подняться наверх, чтобы взглянуть, как продолжается бой? Облепленные грязью подошвы скользили по стеблям сорняков и не давали им сдвинуться с места.
Лейтенант Красной армии убедился, что путь вперёд перекрыт, а все танки надёжно застряли. Офицер облегчённо вздохнул и перевёл взгляд на левую часть узкой дороги, что уходила прямо на запад.
Судя по суете, возникшей в хвосте большого отряда, на бронемашинах имелись мобильные рации. Командиры связались друг с другом и тут же узнали о нападении на головной экипаж.
Водитель последнего транспортёра решил, что нужно, как можно скорее, вернуться на ровное место. Там съехать с узенькой насыпи и освободить путь прочим машинам. Это даст им возможность, удрать из ужасной ловушки, устроенной дикими скифами.
Он переключил передачу и начал, поспешно сдавать задним ходом. Мотострелки, сидевшие в кузове, приподнялись с жёстких сидений и высунулись из-за высоких бортов.
С замиранием сердца, фашисты смотрели на крутые откосы, мелькавшие справа и слева. Все они опасались, что «Ганомаг» сейчас опрокинется. Ведь им тогда точно каюк. Расплющит в кровавую кашу, и этим всё дело закончится.
Придя на рассвете, на холм, лейтенант Красной армии прикинул расстояние до нескольких точек, расположенных на узкой дороге. Офицер взял лист чистой бумаги из сумки, висевшей у него на боку, и подсчитал угол наклона ствола и другие поправки, необходимые для точной стрельбы. Закончив с работой, он составил небольшую таблицу и внёс в неё результат вычислений.
Сейчас лейтенант отыскал нужный маркер, который был ближе всех к последней машине колонны. Он глянул на лист со своими расчётами и дал несколько громких команд. Наводчики скоро ответили, что орудие готово к стрельбе. Офицер тут же крикнул: «Огонь!»
Грохот выстрела вновь повторился. Снаряд свистнул в утреннем воздухе, влетел в моторный отсек с левого борта и разнёс двигатель в горящие клочья. Нос транспортёра бросило вправо. Причём с такой силой, что «Ганомаг» развернуло на гусеницах, стоявших за шофёрской кабиной. Он застыл поперёк колеи и перекрыл дорогу назад.
Взрывная волна ударила в отделение panzersoldat, и все, кто был в металлическом кузове, мгновенно погибли. Тонкие стенки сорвало с креплений и вместе с кровавыми брызгами далеко отшвырнуло в разные стороны.
В воздухе быстро мелькнули оторванные руки и ноги, разбитые головы, обрывки одежды и другие предметы. Они пролетели метров десять-двенадцать, плюхнулись в камыши и рогоз, росшие у длинной дамбы, и погрузились в стоялую воду.
Машина, что шла предпоследней, застыла на месте. Фашисты, сидевшие в ней, оглянулись на шум и увидели всё, что случилось в хвосте длинной колонны. От ужасной картины кровь в жилах фрицев застыла.
Стало понятно, что через пару мгновений, они станут жертвой нового выстрела пушки. Все рванулись наружу, словно чёрти из тесной коробки. Немцы упали на пыльную землю, вскинулись на ноги и бросились прочь от станицы.
Они метнулись к подбитому транспортёру и разглядели, что моторный отсек пылает бушующим пламенем. Стрелки решили, что лучше всего, обойти «Ганомаг» с другой стороны. Все кинулись прямо к корме, развороченной взрывом, а там наткнулись на другую преграду: острые грани рваной брони торчали параллельно дороге и позволяли пройти лишь по крутому откосу, заросшему густою травой.
Не видя иного пути, фашисты спустились с обочины. Подошвы сапог заскользили по сочным стеблям. Солдаты падали, один за другим, катились кубарем вниз и попадали в вонючую вязкую жижу.
Они проваливались на глубину больше метра и стали барахтаться в ней, словно грязные свиньи. Некоторым не повезло: на них свалились камрады, кто бежали чуть сзади. Одному из захватчиков, сломали шею при этом, двух других, утопили в болоте свои же друзья.
Лейтенант Красной армии дал другую команду. Наводчики закрутили маховички. Ствол повернулся к «четвёрке», что замыкала цепочку вражеских танков. Орудие рявкнуло вновь. Снаряд врезался в цель и разбил её столь же сильно, как головную машину. Только башню отбросило взрывом не так, как в начале сражения, а швырнуло налево, прямо в болото.
Две кучи изорванной, пылающей стали лежали на узкой дороге в трёх разных местах и запирали её окончательно. Теперь ни танкам, ни другой бронетехнике некуда было деваться. Ни вперёд, ни назад невозможно проехать.
Фашисты выпрыгивали из кузовов «Ганомагов» и, надеясь спастись от снарядов, бросались в кюветы, что выходили на север. Они катились под высокий откос и с разбегу влетали в заросли густых камышей. Каждый надеялся, что пушка врага займётся машинами, а не шарахнет по отдельным солдатам.
Так всё и вышло. Лейтенант с огорчением вспомнил о том, что снаряды «щрапнели» погибли по дороге к станице. Он не хотел тратить болванки на живую силу врага. Всё равно толку будет немного.
По приказу своего офицера, расчёт перевёл прицел пушки и нацелил её на другую «коробку». Она стояла третьей по счёту от кромки моста.
Командир третьей машины сидел в тесной металлической башне. Дороги в степи грунтовые, и глотать горячую пыль ему надоело. Внутри тоже не сахар, но здесь гораздо темней, чем снаружи. Не видно той взвеси, что находится в воздухе. Поэтому кажется, что здесь атмосфера немного почище.
Услышав взрыв впереди, танкист прильнул к перископу. Мужчина увидел лишь облако дыма, которое вспухло над деревянным мостом. «Т-4», что шёл в колонне вторым, остановился, как вкопанный. Из-под замерших траков поднялись тучи белесых частиц, но пламени не было видно. Однако, все люки внезапно открылись, а на землю горохом посыпались пятеро panzersoldat. В едином порыве они рванулись налево и мгновенно исчезли в кювете.
«Значит, головная «четвёрка» попала на мину и загорелась, — решил командир: — Но почему второй экипаж покинул машину? Нужно самому посмотреть». Унтер-офицер дал команду механику «Стоп!» и полез из башни наверх.
Пока дотянулся до люка, пока выбирался наружу, послышался грохот откуда-то сзади. Он оглянулся и увидел пылающий, как свеча «Ганомаг». Через какое-то время, над головою, послышался свист очередного снаряда. Командир разглядел, как восьмой танк его разгромленной роты разделил участь первого.
Унтер не ударился в панику, что сразу возникла у мотострелков. Орудие бьёт из деревни, понял бывалый вояка и повернулся к станице. Нужно было понять, где укрылись враги, и вступить с ними в бой. Начать ответный огонь, уничтожить батарею противника и расчистить путь на восток — прямиком к Сталинграду.
Высунувшись из люка по пояс, он держал бинокль у лица и осматривал местность, что лежала у него впереди. Острый намётанный взгляд прошёлся вдоль узкой дороги, наткнулся на низкий пригорок, стоявший левее просёлка, но не заметил на нём ничего необычного. Клочья иссохшей травы, да и только.
Фельдфебель повёл внимательный взор на соседний бугор и увидел убогий навес, торчавший на плоской макушке. Наблюдательный пункт, сразу понял фашист. Он присмотрелся немного внимательней и заметил что-то очень знакомое. Ариец напряг голубые глаза и понял, что видит жерло орудия. Оно направлялось ему прямо в лицо.
Наверху прозвучала команда: «Огонь!»
Из ствола вылетел сноп яркого пламени и устремился к командиру третьей «коробки». Всё случилось так скоро, что он не успел ничего предпринять. Танк сильно вздрогнул от удара снаряда. Взрыв оторвал фрицу ноги, а верхнюю часть его тела швырнул высоко к небесам.
Пролетев десять метров, обрубок, оставшийся от боевого фашиста, упал на дорогу. Истекая потоками крови, он перекатился на спину и какое-то время, мелко тряс головой и судорожно дёргал руками.
Из открытого рта текла алая жидкость. Из разорванной внутренней полости показались кишки. Как клубок серых змей, органы выпали на узкий просёлок и тотчас смешались с белёсою пылью. Голубые глаза молодого арийца уставились на облака, что плыли по небу. Они пару раз быстро моргнули и застыли навечно.
Башня подбитого танка слегка покосилась, а из открытого люка вдруг повалил удивительно чёрный удушливый дым. Весь экипаж немецкой «коробки» погиб прямо на месте.
После попадания в трётью машину, фашисты заметили небольшое движение, что произошло за мостом. Они всмотрелись в высокий бугор, который стоял на другом берегу. Все сразу же поняли, откуда ведётся стрельба, и принялись за привычное дело. Ведь они воевали три года подряд.
В тех танках, что ещё оставались в исправности, прозвучали приказы фельдфебелей. Экипажи из panzersoldat схватились за рычаги. Четыре угловатые башни повернулись к советской позиции. Кургузые пушки поднялись под углом к горизонту и навели свои жерла на хлипкий навес, под которым укрылось орудие.
Командиры мотострелков тоже действовали очень умело. Они выскочили из кабин транспортёров и отдали команды: «Пулемётчики, все по местам! Открыть огонь по высотке, стоящей с правой стороны от моста. Всем прочим укрыться в левом кювете!»
Лающие приказы начальников привели в чувство испуганных фрицев. Мотопехота скатилась с дороги, увязла в неглубоком болоте и замерла под защитой каменной насыпи. Пусть все оказались по пояс в вонючей грязи, зато теперь они в безопасности.
Пулемётчики бросились к одиннадцати «Ганомагам», встали к рабочим местам и крепко схватились за рукояти оружия. Один за другим лязгали тугие затворы. Пришли в движение ленты с патронами и начали стрелять «ручники», установленные на уцелевших машинах. Пулемёты, размещённые в танках, тоже от них не отстали и влились в общий хор.
Расстояние от макушки холма до фашистов было от двухсот до пяти сотен метров. К счастью артиллеристов, кромка откоса закрывала большую часть их удобной позиции. Над нею торчали лишь длинный ствол мощной пушки да ещё, верхний край броневого щита, что защищал обслугу орудия.
О прицельной стрельбе не могло быть и речи, но фрицы не прекращали огонь. Сотни пуль цвинькали в воздухе. Часть из них била в «дивизионку» с такой удивительной силой, будто по ней колотили большим молотком.
Некоторые кусочки свинца впивались в преграду под острым углом, рикошетировали в разные стороны и разлетались с устрашающим визгом. Другие заряды расплющились о прочный металл, как мягкая глина. Они превращались в небольшие комочки и безвольно осыпались на землю.
Заслышав стрельбу пулемётов, весь расчёт опустился на корточки и очутился под защитой неширокого стального листа. Лежавший чуть вдалеке, командир плотно прижался к земле. Он отпрянул назад и скатился в неглубокую ямку, возле которой устроил наблюдательный пост.
Укрывшись от пуль, офицер понял, что не может высунуть носа из-за низкого бруствера, и с горечью вспомнил о том, что у него нет перископа. Даже самого примитивного, состоящего из двухдюймовой трубы и пары кусочков зеркал.
Лейтенант отполз на несколько метров назад, поднялся на ноги и, пригибаясь, рванулся к боковому откосу, который спускался к сельской дороге. Недавний курсант рухнул на землю и выглянул из-за кромки обрыва. Он сразу понял, куда наводят орудия танки врага, и приказал, откатить «дивизионку» назад.
Два пушкаря выдернули железные сошники из прочного грунта, взялись за длинные тонкие скобы и потянули привычную ношу от края окопа. Все остальные им помогали. Едва они выбрались с прежней позиции, как возле моста, прозвучал пушечный выстрел. За ним грохнул второй, третий, четвёртый…
Два тяжёлых снаряда прошли над головами солдат. Третий ударил в тело холма метрах в пяти от плоской вершины. Четвёртый — чуть выше собрата. Прогремел оглушительный, сдвоенный взрыв. Волна детонации срезала пласт слежавшейся почвы, разбила его на большие куски и с немыслимой силой швырнула вперёд.
Тяжёлые комья и камни пролетели над плоской площадкой и смяли ветхий навес. Клочья сена и обломки жердей взвились к голубым небесам. Твёрдая глина ударила в щит, защищавший орудие, и тотчас рассыпалась в мелкую пыль. Другие обломки ринулись дальше, и попали в двух коноводов, стоявших сзади орудия.
Один из них получил удар прямо в лоб и упал, как подкошенный. Из рваной раны на его голове хлынула горячая кровь. Алая жидкость покрыла лицо глянцевой маской и стала быстро темнеть.
Боец неподвижно лежал на спине. Он прижал к животу тяжёлый снаряд, с которым секунду назад, бежал к стреляющей пушке. Павел заметил, что грудь человека не движется, и понял: подносчик убит.
Второй человек отделался мелким увечьем. Раскалённый осколок задел за плечо, срезал ткань гимнастёрки и сорвал лоскут кожи размером с коробку для спичек. Солдат отрывисто вскрикнул. Свалился на землю и стал отползать к ящикам со снарядами.
Он добрался до невысокого штабеля и нашёл возле них холщовую сумку с красным крестом на боку. Солдат вытащил упаковку бинта и, действуя левой рукой, стал перевязывать кровоточащую рану.
В том месте, куда ударил снаряд, возникла глубокая выемка, ведущая от окопа с орудием к откосу холма. Над ней появилось облако дыма и гари, непроницаемое для стороннего взгляда. Ветра не было вовсе. Плотная взвесь мельчайших частиц повисла в недвижимом воздухе и, словно туманом, надёжно укрыла вершину.
Танкисты увидели, как убогий навес разлетелся в мелкие щепки. Они решили, что с вражеской батареей покончено, воспрянули духом и перестали стрелять. На всякий случай, все зарядили короткоствольных уродцев, установленных на машинах-«четвёрках». Они навели жерла орудий на небольшую высотку и приготовились к продолжению боя. Осталось только дождаться, когда станет, хоть что-нибудь видно.
Лейтенант Красной армии бросился к пушке, засыпанной пылью. Он встал на колени, открыл тяжёлый затвор и с большим опасением, глянул внутрь ствола. На счастье артиллеристов, туда не попали кусочки глинистой почвы, разбросанной взрывом, и прочный металл блестел, словно смазанный маслом.
— Заряжай! — приказал офицер и бросил бешеный взгляд на бойца, стоящего рядом. Павел кивнул, мол, всё уже понял, развернулся на месте и ринулся к ящикам с боеприпасами. За спиной он услышал команду: «Вернуть орудие на прежнее место и прицелиться в танк, стоящий четвертым к мосту». Дальше послышались какие-то цифры.
Парень наткнулся на коновода, убитого камнем и взял из холодеющих рук тяжёлый снаряд, залитый кровью почти целиком. Боец обтёр об себя багровые пятна, покрывшие сталь, и помчался назад. На ходу он увидел, как пушкари поставили «дивизионку» туда, где она находилась минуту назад, и упёрли два сошника в неглубокие ямки, что виднелись в земле.
Наводчики подскочили к орудию с разных сторон от казённика и, словно один человек, опустились на одно из колен. Первый приник к прицелу и стал поворачивать ствол параллельно горизонту земли. Второй слушал приказы начальника и крутил маховик вертикальной наводки.
Висящая в воздухе, пыль закрывала мост от людей, стоящих на вершине холма. Лишь плоское дно и уцелевшие стенки окопа позволяли солдатам кое-как ориентироваться в этом плотном тумане.
Павел добежал до орудия, вставил снаряд в открытый затвор и помчался за новым припасом. Он быстро вернулся к ящикам с отрытыми крышками, схватил ближайшую «чушку» и помчался обратно.
Миномётчик приблизился к пушке и разглядел, что дым и гарь немного рассеялись. Лейтенант стоял слева и смотрел в бинокль куда-то вперёд. Что он мог там увидеть, парень не знал, но услышал пару каких-то команд, а затем, долгожданный приказ.
— Огонь! — прокричал офицер и бросился в сторону от среза ствола. Орудие яростно грохнуло. Звонко лязгнул затвор, а на землю упала горячая гильза. Павел рванулся вперёд, немного пригнулся и вставил в дымящийся ствол новый снаряд. Затем, развернулся на пятках и полетел ко второму окопу.
Фашистские танки долго ехали по безводной степи. Плотная пыль покрывала не только машины, но и стекло перископов, стоящих на башнях. Поэтому panzersoldat видели значительно хуже, чем пушкари.
Тому же, размер нужных целей был очень разным. Одно дело ствол калибром 76-ть миллиметров. И совсем другой коленкор — целый танк, высотою почти в два человеческих роста. Однако, все помнили, что случилось с фельдфебелем третьей машины, и не спешили выбираться наружу.
Снаряд «дивизионки» полетел из ствола чуточку раньше, чем пушку заметил командир «Т-4». Он успел громко крикнуть, но было уже слишком поздно. Болванка ударила в защитную маску орудия, что стояла четвёртой от начала колонны. Пробить её не смогла, но покорёжила достаточно сильно.
Фашист, сидевший внутри, нажал на педаль, но в коротком орудии что-то заклинило от удара по корпусу. Так что, выстрела не было. Поняв, что танк безоружен, экипаж бросился к люкам.
Струя пылающих газов покинула ствол «Ф-22-УСВ». Она пролетела вперёд на несколько метров и развеяла облако мельчайших частиц. В них появился широкий разрыв. Сквозь него, фрицы увидели советскую пушку.
После первого выстрела по небольшому холму, танки фашистов чуть откатило отдачей. Башни слегка повернулись, а наводка, естественно, сбилась. Густое облако дыма надёжно скрывало вершину и не давало захватчикам точно прицелиться.
Да и неясно было танкистам, стоит ли снова стрелять по высотке и тратить дорогие заряды. От своих они сейчас далеко, а когда подойдёт подкрепленье с припасами, никому не известно. Никто не хотел, остаться без боезарядов рядом с врагом. Всё напряжённо застыли и с опасением ждали, как будут дальше развиваться события?
Прошла минута, другая. Пыль немного развеялась, а «дивизионка» опять оказалась у всех на виду. Фельдфебели тотчас встрепенулись и дружно решили, что нужно добить огневую точку противника.
Пока сервоприводы ворочали тяжёлые башни, пока стволы наводились на пушку, советские артиллеристы не стояли без дела. Они прицелились в танк, что был пятым от начала колонны.
— Огонь! — повторил лейтенант и бросился к середине площадки. Вслед за ним отступили наводчики, и только боец со спусковым шнуром в правой руке остался на месте. Он дёрнул шнур на себя.
Прогремел новый выстрел. Отдача толкнула пушку назад. Сошники вырвало из взрыхлённой земли, и орудие откатилось метра на два. Край стального щита промелькнул рядом с плечом заряжающего, но, к счастью солдата, его не задел.
Одновременно с советским орудием, снизу ударили две короткие пушки. Снаряды врезались в макушку холма, и послышались громкие взрывы. Вспухли два облачка пыли. Часть крутых склонов сдвинулась с места и обрушилась вниз.
Высотку вновь затянуло дымом и гарью. Получив горький урок, фашисты решили не ждать, пока атмосфера очистится. Они не хотели попасть под удары снарядов и продолжали палить из всех уцелевших стволов. Вновь застучали все пулемёты, а воздух наполнился пением пуль.
Пятый танк от начала колонны не смог сделать выстрел. Он получил удар в правый бок, сначала, слегка задымил, а затем загорелся, словно куча иссохшего хвороста. Пятеро panzersoldat, раненных осколками брони и снаряда, не успели покинуть машину и скончались на месте. Они свесились из распахнутых люков, как тряпичные куклы, и навечно застыли в нелепейших позах.
Пламя приблизилось к мёртвым фашистам. Оно быстро слизнуло чёрную форму, добралось до холодеющих тел и принялось пожирать погибшую плоть. К небесам поднялись струи тёмного дыма. Округу заполнила вонь от горевшего мяса.
Артиллеристов прижало огнём к плоской вершине. Двигаясь на четвереньках, они откатили орудие немного назад и без сил повалились на землю. Теперь пушкари потеряли своё преимущество, основанное на внезапной атаке. Они не могли подойти к краю обрыва, бить по дороге и жечь бронетехнику фрицев.
Офицер вспомнил о боевом заграждении, сидевшем на соседнем пригорке, и со злостью подумал: «Почему они не стреляют? Неужели сбежали, мерзавцы?»
Всё это время, сержант пехотинцев, Олег Комаров оставался на месте. Он нахлобучил на голову немецкую каску, которую снял с убитого мотоциклиста-разведчика, осторожно выглядывал из небольшого окопа и смотрел за развитием боя. Сначала всё шло просто прекрасно.
«Дивизионка» подбивала броневые машины одну за другой. Потом, немцы опомнились, поняли, откуда стреляют по ним, и дали жестокий отпор. Противников оказалось значительно больше. Теперь они знали, где стояло орудие, и не давали расчёту даже высунуть носа. Скоро офицеры фашистов поднимут стрелков. Те перейдут через реку и полезут на холм с разных сторон.
«Один лейтенант да семь бойцов с «винтарями» долго без нас не продержатся, — рассуждал пехотный сержант. — Мы без них тоже. Нас за милую душу, перебьют танки фрицев. Нужно срочно помочь артиллерии и отвлечь врагов на себя.
Плотность огня по вершине значительно снизится. Пушкари снова возьмутся за дело и покончат с колонной. Потом, разобьют к чёртовой матери узенький мост. Тогда, может быть, мы все уцелеем».
Командир отделения посмотрел на семёрку солдат, сидевших в глубоком окопе, и приказал:
— Семён, вставай за «максим». Ты с ним хорошо управляешься. Бери на прицел пулемётчиков, сидящих на ближайшем к нам «Ганомаге», и жди приказа. Ты, Константин, — он посмотрел на товарища, стоящего рядом и тут же добавил: — будешь давать ему ленты.
Сержант перевёл взгляд на других подчинённых. Они притащили три «шмайссера» и «MG 34» с патронами, что взяли из коляски убитых разведчиков. Все уже сняли с себя ненавистную форму и не отличались от прочих бойцов.
«Я объяснил пацанам, как нужно действовать чужим «ручником», — вспомнил сержант и приказал:
— Николай и Василий, ваша цель — вторая «коробка». Прицепите сошки к трофейной «трещалке» и встаньте в левом краю нашей траншеи. Все остальные разберите фашистов между собой и лупите по ним из винтовок. Иначе они перебьют пушкарей, а потом возьмутся за нас.
Командир отделения убедился, что все его поняли. Он взял потёртую «мосинку», что досталась ему не очень давно, положил ствол на бруствер и громко добавил:
— Я стреляю по третьей машине.
Справа и слева послышались голоса пехотинцев:
— Я по четвёртой… по пятой… шестой.
«Остальной пятёрке расчётов мы не сможем никак помешать. Уж очень до них далеко, — подумал сержант. — Хотя о чём это я? Снайперов среди нас не имеется, а из обычных винтовок мы даже этих вряд ли убьём».
Как и другие солдаты, Олег посмотрел на выбранный им «Ганомаг». Красноармеец увидел, что в металлическом кузове, не имеющем крыши, стояли два рослых фрица. Один из них стрелял из «MG 34», что был закреплён на кабине машины. Второй подавал ему ленту. Оба скрыты по пояс стальными бортами.
«Расстояние полкилометра, не меньше, — прикинул сержант. — Далековато, конечно, для непристрелянной «мосинки», но как теперь быть? Нужно палить из того, что есть под рукой».
Он навёл мушку на голову первого номера и стал ожидать, пока с этим делом справятся все пехотинцы. Скоро шесть пулемётчиков оказались разобраны красноармейцами и все сообщили, что, наконец-то, прицелились. Он дал команду «Огонь!».
Загрохотали две длинные очереди, и громко хлопнули четыре винтовки.
Через секунду, послышался голос Семёна:
— Фрицы с первой машины убиты. Беру тех, что сидят на седьмой.
Слева сказал Николай:
— На второй теперь чисто. Беру восьмой транспортёр.
Вместе со всеми Олег тоже нажал на крючок. Сержант увидел, как его пуля ударила в борт «Ганомага» и выбила сноп коротеньких искр. Он передёрнул затвор, дал поправку на полметра левее и на пару ладоней наверх. После чего, снова вдавил спусковую скобу. В этот раз, пуля попала фашисту в грудину, чуть ниже открытого ворота его гимнастёрки.
Фриц бросил оружие и схватился руками за рану. Он немного присел, откинулся на спину и пропал в длинном кузове. Свободное место занял напарник, стоявший до этого слева.
Второй номер оторвал взгляд от вершины холма и пошарил глазами по противоположному берегу. Затем, перевёл взгляд на бугор пехотинцев и заметил вспышки от выстрелов. Он нацелил свой пулемёт на новых врагов и надавил на гашетку.
Длинная очередь ударила в подошву пригорка. Она поднялась метров на пять и хлестнула поверху траншеи. Пули пробили горки взрыхлённой земли, насыпанные по краю окопа, и с отвратительным визгом улетели вперёд.
Бойцы с «трёхлинейками» упали на дно ходов сообщения. Вместе с ними присели солдаты, что палили из «ручника». Только Семён, скрытый щитком «станкача», продолжал бить по фрицам.
Он снимал одного стрелка за другим, но стоило ему, переключиться на другую машину, как раздавался крик одного из фельдфебелей. К опустевшему «Ганомагу» спешили другие фашисты. Они занимали место убитых «камрадов» и открывали огонь.
Второй номер Семёна, Константин стоял на коленях и, подняв руки над головой, подавал к пулемёту ленту с патронами. Остальные перезаряжали винтовки внизу. Они лишь на секунду, высовывались из траншеи наружу и стреляли по транспортёрам врага.
То же самое, делал и Николай из «MG 34». Он был крепким парнем и легко управлялся с внушительной «дурой», весящей три четверти пуда. Но вместо единственной пули он посылал во врага сразу три или четыре заряда.
Как ни мал был ущерб от такой обороны, но большая часть «Ганомагов» перестала стрелять по высотке и переключила внимание на восьмерых пехотинцев. Скорее всего, их решили убить в первую очередь.
В пригорок ударили десятки свинцовых цилиндриков. Они впивались в невысокие брустверы, разбивали в мелкую пыль и сметали их вниз, под ноги защитников тихой станицы.
Красноармейцы всё время, перебегали с места на место. Они прятались от ураганной стрельбы неприятеля и продолжали сражаться почти что «вслепую».
Командир одного уцелевшего танка заметил пальбу пулемётов с небольшого пригорка. Продолговатый бугор стоял возле высотки. Красноармейцы стреляли оттуда и не давали высунуть носа немецким солдатам.
Panzersoldat осознал, что нужно помочь своим верным соратникам. Ведь без поддержки стрелков, в такой ситуации, «коробки» не выстоят против советской пехоты. А врагов может быть, очень много. Перейдут через мост и забросают гранатами.
Фельдфебель связался по радио со вторым «Т-4» и сообщил «камраду» о том, что советские части атакуют во фланг. Поэтому он прекращает вести огонь по орудию русских и будет бить в другом направлении. Его сослуживец принял такое решение и стал гораздо внимательней следить за вершиной холма.
Лейтенант Красной армии услышал стрельбу пехотинцев. Он тут же отметил, что пули противника почти не свистят над высоткой, и вновь посмотрел из-за края плоской площадки. Один танк фашистов разворачивал пушку к пригорку с боевым охранением.
Артиллерист вернулся назад и сказал:
— Приготовиться к бою. — Пока Павел вставлял новый снаряд в открытый затвор, молодой командир оглядывался по сторонам и выискивал место, откуда можно ударить по проклятым «четвёркам».
«Вот только вряд ли из этого, что-то получится, — размышлял офицер. — Сейчас фрицы уже наготове. Стоит врагам заметить ствол пушки возле обрыва, как они сразу начнут в него целиться. Наши бойцы будут возиться с установкой орудия и времени для точной наводки у них окажется меньше. Они не успеют всё сделать до выстрела снизу».
Лейтенант увидел оглоблю, которая отлетела от разбитого взрывом навеса. Она была толщиной в руку мужчины и с удивительно ровно обломанным краем. Видно, её перебило осколком. Да и цвет оказался вполне подходящим. Чёрная копоть попала на дерево и скрыла его серый оттенок.
«Солнце нам светит в затылок и левое ухо, а фрицам почти, прямо в лицо. Они не заметят отсутствие жерла и будут уверены в том, что видят ствол нашей пушки. У страха глаза велики, и фашисты не станут вдаваться в детали. Жахнут, как можно скорее, и вся недолга. Пока они будут возиться с зарядкой, пока уточнят, сбитый откатом прицел, у нас появится толика времени. Может быть, мы успеем стрельнуть и убраться назад».
— Павел! — подозвал офицер рядового и объяснил, что нужно сделать.
Выслушав слова командира, парень вдруг понял, что его посылают на верную смерть. Он хотел сказать по-уставному: «Слушаюсь!» — но горло, словно бы сжала чья-то сухая рука. Боец смог только кивнуть.
— Выполняй! — приказал офицер и пошёл к остывающей от выстрелов пушке. Пять человек взялись за орудие и покатили его к краю обрыва.
Покрывшись холодной испариной, Павел поднял толстую жердь, на которую указал лейтенант, и с сожаленьем прикинул, что в ней всего метра три с половиной. Слушая свист множества пуль, пролетающих над головой, он потоптался на трясущихся от страха ногах, низко пригнулся и двинулся к южному краю продолговатой площадки.
Боец оказался рядом с тем местом, где вершина холма резким обрывом уходила в низину. Он лёг на живот, подполз к самой кромке длинного ската и быстро выглянул из-за неё. Парень запомнил, где стоит вражеский танк с поднятым кверху орудием, немедленно спрятался и, ни секунды не мешкая, отполз метра на два назад.
Он неуверенно оглянулся. Лейтенант вместе с солдатами катил пушку к северной части холма. Они приблизились к краю откоса, замедлили скорость движения и поставили орудие так, чтобы его не было видно с моста и дороги. Офицер посмотрел на бойца и махнул правой рукой, мол, давай шевелись, не задерживай.
Парень втянул в себя воздуха столько, сколько сумел, шумно выдохнул и сдвинулся немного вперёд. Боец взял принесённую палку за расщеплённый конец, а другой, с ровным срезом, высунул над кромкой обрыва, где-то на метр. Он замер на пару мгновений и стал наклонять жердь к дороге, лежавшей у подножия высотки.
Павел крепко запомнил, как медленно движется ствол «дивизионки» по двум направлениям. Не обращая вниманья на дрожь, колотившую тело, он действовал весьма аккуратно, словно орудие наводилось на «коробку» фашистов.
Танкисты врага тотчас заметили шевеление на вершине холма. Они увидели тёмный длинный цилиндр, появившийся над крутояром, и разглядели, как он наклоняется к технике, застывшей на узкой дороге.
— Орудие справа! — крикнул фельдфебель. Наводчик закрутил маховик и быстро прицелился в опасный предмет. Прозвучала команда «Огонь!».
Машина коротко грохнула. Снаряд свистнул в воздухе и врезался снизу в макушку холма. Кусок высокого склона обрушился вниз. Часть грунта подхватила взрывная волна, подняла её в утренний воздух и швырнула вверх и вперёд.
Туча камней мелькнула над головой оглушённого Павла. К счастью бойца, вся масса ушла под углом к горизонту, а на него самого, попала лишь мелкая пыль. Парень извернулся ужом и откатился назад, подальше от кручи.
Только тут он заметил, что держит в руке обломок оглобли. Её ровный конец был раздроблен на сотни светлых волокон. Кусок оказался длиной около метра и уже никуда не годился. Ни на постройку навеса, ни тем более, на макет полевого орудия.
Сквозь сильный звон, возникший в ушах, парень услышал, как справа бухнула пушка. Он повернулся на шум и увидел напряженных товарищей. Раненный в плечо коновод притащил новый снаряд. Заряжающий вставил его в открытый казённик. Наводчики крутили маховички, а длинный ствол медленно изменял положение вдоль горизонта. Судя по направлению поворота, теперь бойцы целились в другую мишень. Не ту, что выбрали раньше.
Значит, понял солдат, всё вышло, как сказал лейтенант. Фрицы приняли жердь за орудие и жахнули по этой обманке. Пока возились с зарядкой и поворотом башни к южному краю высотки, ребята вывели «дивизионку» на прямую наводку и сожгли очередной «Т-4». Итого уже семь.
Остался только один, но он бьёт по нашей пехоте и не знает, что с остальными покончено. Сейчас пушкари вдарят по последнему танку, и будет полный порядок. Можно будет, спокойно лупить по машинам фашистских стрелков.
Павел с трудом поднялся на дрожащие от контузии ноги, пошел к ящикам со снарядами и взял в руки тяжёлую «чушку». Стараясь не спотыкаться о комья каменной глины, разбросанные по ровной площадке, он двинулся к расчёту орудия.
Не дойдя двух шагов до окопа, парень услышал грохочущий выстрел. Он поднял глаза от земли, увидел весёлые лица солдат и понял, что все восемь танков фашистов подбиты. Значит, теперь у врага нет больше пушек. Остались одни пулемёты, которые бьют по вершине, но это не так уж и страшно. Главное — не вылезать из-за края обрыва холма.
Красноармейцы успешно отбивались от фашистских стрелков, но с каждой минутой им становилось всё трудней и трудней. Фрицы уже пристрелялись к бугру, на котором стояла пехота. Они лупили в пригорок из многих стволов, и пули свистели всё чаще и ближе.
Сотни кусочков свинца врезались в невысокие брустверы, прошивали насыпь насквозь и напрочь сметали её с края окопов. Земля падала вниз, а ходы сообщения быстро теряли часть своей глубины. Теперь в них нельзя было бегать, пригнувшись с места на место. Удавалось ходить только «вприсядку» или почти на карачках.
Одиннадцать «Ганомагов» били в пригорок с такой интенсивностью, что стало почти невозможно, поднять голову и посмотреть из окопа на фрицев. Пальба «навскидку» или «вслепую» не давала никаких результатов. Сержант понял, что не стоит тратить патроны, и приказал прекратить ответный огонь.
Все бойцы опустились на дно пыльной траншеи, привалились спиной к передней неровной стене и напряжённо притихли. Только «максим», время от времени, огрызался короткою очередью, но такое положение дел не могло длиться вечно.
В любой момент, пуля врага влетит в щель броневого щитка. Она убьёт или ранит Семёна, а кроме него, никто толком не может «работать» с достаточно сложным устройством. Это тебе не винтовка, а тяжёлый «станкач».
Из него не враз попадёшь туда, куда ты захочешь. Здесь важен не только прицел, но и ощущенье того, как поведёт себя боевой агрегат. Нужно учесть, насколько его отбросит назад, куда сдвинет ствол частой отдачей и принять во внимание десяток причин, что постоянно влияют на точность стрельбы. Вплоть до направления и скорости ветра.
Сержант поднял глаза на высотку, стоявшую слева от сельской дороги. Он услышал грохот фашистских орудий и увидел облако пыли, висевшее над невысоким холмом.
— «Как там сейчас пушкари? — забеспокоился командир пехотинцев. — Шесть вражеских танков они ловко подбили. Осталось всего пара штук. Поскорее бы с ними расправились, да разрушили мост через реку. Не то фрицы скоро опомнятся. Перейдут на наш берег и перебьют нас за пару минут».
Олег повернул голову к пулемёту «максим». Мгновенье спустя, раздался оглушительный взрыв. В том месте, где стояли Семён с Константином, вспух удивительно яркий огненный шар. Волна горячего воздуха швырнула в лицо командира пыль, песок и мелкие камни. Осколок снаряда ударил по каске и с отвратительным визгом рикошетировал в левую сторону.
Какая-то сила подняла сержанта с земли, швырнула вдоль короткой траншеи и впечатала в Николая, сидевшего рядом на корточках. Друзья покатились по неровному дну, наткнулись на торцовую стенку окопа и, лишь после этого, застыли на месте.
Охая и тряся головами, два пехотинца выбрались из кучи-малы, расползлись в разные стороны и попытались подняться с земли. Олег почти встал в полный рост, но чья-то рука схватила его за ремень и потянула назад.
Плохо соображая от лёгкой контузии, сержант подчинился. Он сел на рыхлую кочку, поднял правую руку к саднящему лбу и осторожно ощупал гудящую голову. Дрожащие пальцы прошлись по короткому «ёжику», подстриженному недавно «под ноль».
Красноармеец почувствовал, что потерял немецкую каску и теперь оказался с голой макушкой. Это привело его в чувство. Мелькнула страшная мысль: «Высунься я из окопа — и немецкая пуля, попавшая в череп, наверняка бы, убила меня наповал».
Он прислушался к шуму, долетавшему от неширокой реки, и с удивлением понял, что стрельба совершенно затихла. Видно, фашисты решили, что с советской пехотой покончено, и перестали тратить патроны.
Олег порадовался такой передышке. Он огляделся по сторонам и увидел, что стенки траншеи сильно разрушены. Её глубина оказалась, не более метра, а в середине земляных укреплений возникла воронка диаметром в рост человека.
На дне дымящейся ямы лежала куча железа, в которую превратился надёжный «максим». Семёна и Константина, или каких-то кусков, оторванных от человеческих тел, он вокруг не заметил. То ли, их сильно засыпало пылью с землёй, то ли, швырнуло наружу ударной волной.
«Ещё один выстрел из танка, и от нас ничего не останется», — равнодушно подумал сержант. Он посмотрел на своё отделение и с удивлением понял, только он обошёлся одними ушибами.
Из выжившей пятёрки солдат, четверо были ранены в руки и ноги. У одного оказалась сильно разворочена грудь. Он тяжко хрипел и от обильной кровопотери угасал на глазах. Багровые пузыри на тонких губах становились всё меньше и меньше и минуту спустя, исчезли совсем.
«Хорошо, что меня миновали осколки снаряда, — подумал Олег и тотчас поправился: — Хотя это вовсе не так. Не будь на мне вражеской каски, и я бы сейчас, тут лежал с развороченным черепом. Кстати, а куда она подевалась?»
Он глянул по сторонам, нашёл прочный шлем фрица-разведчика и обнаружил на нём длинную вмятину на правом виске. Красноармеец вытряхнул землю, попавшую внутрь, и привычно надел стальную защиту на голову. Вдруг, она снова поможет в бою?
Пока солдаты искали сумку с красным крестом, пока оказывали помощь друг другу, сержант нашёл фашистский «ручник», лежавший у стенки траншеи. Мужчина стряхнул с него белесую пыль, осмотрел, передёрнул затвор и с радостью понял, что оружие в полном порядке.
Он высунулся из окопа, навёл пулемёт на фашистов и, дав короткую очередь, тут же присел. Фрицы услышали, что по ним снова стреляют, и тотчас открыли ураганный ответный огонь.
Лишь вновь оказавшись на корточках, Олег осознал то, что увидел, когда ненадолго выглядывал из неглубокой траншеи. Это так его поразило, что он не удержался и крикнул:
— Ребята! Пушкари уничтожили все восемь танков и теперь бьют по мосту. Остались одни транспортёры с фашистами, а с ними артиллеристы очень быстро расправятся.
Бойцы облегчённо вздохнули. Двое из тех, кто мог стоять на ногах, быстро посмотрели наружу и убедились, что командир не соврал.
— Ещё повоюем, — сказал Николай и осторожно тронул рукой свою правую ногу. Судя по перевязке, наложенной чуть выше колена, осколок попал в неё вскользь, порезал какую-то мышцу, но кость не задел. К тому же, крови оказалось не так чтобы много. Видно, железка не тронула крупных сосудов. Считай, ему повезло.
Боец взял у Олега фашистский «ручник», увидел, что заряды закончились, и помрачнел. Сильно хромая, он прошёл по окопу и нашёл коробку с немецкими боеприпасами. Откинув верхнюю крышку, он достал новую ленту, заправил в приёмную щель и доложил командиру:
— Это последняя, товарищ начальник, а патроны от «трёхлинейки» сюда не подходят. Они другого калибра. Да и нет их почти.
— Оставь её для самого крайнего случая, — хмуро ответил сержант. — А сам постреляй пока из винтовки. — Он вспомнил о сотне фашистов, сидевших на другом берегу узкой речки, и настроение сразу испортилось. Из всего отделения осталось только шесть человек, и долго они здесь не продержатся. Одна надежда на то, что подойдут наши войска.
Загорелась седьмая машина, которая била по вершине холма. Лейтенант облегчённо вздохнул и дал своим подчинённым новый приказ: «Уничтожаем восьмую «коробку».
Здесь всё получилось на удивление просто. «Т-4» стрелял по траншее советской пехоты. Фельдфебель смотрел на соседний пригорок и не видел того, что танк его роты уже запылал огромным костром. Снаряд, пущенный «дивизионкой», пробил правую скулу «четвёрки», разворотил внутренность башни с моторным отсеком и поджёг то, что могло загореться.
Артиллеристы перестали бояться ответа из вражеской пушки, вытерли пот, заливавший глаза, и немного расслабились. Первым делом, они пересчитали снаряды, убедились, что их хватает с избытком, и принялись за уничтоженье моста.
Опасаясь атаки немецких стрелков, лейтенант приказал поставить орудие на северную оконечность холма. В то место, где не свистели фашистские пули. Солдаты быстро справились с этой задачей, занялись наведеньем ствола, но офицер не доверил бойцам столь серьёзное дело.
Сначала, он встал на место того человека, что работал с горизонтальной наводкой. Потом перешёл на противоположную сторону от казённика пушки. Офицер прицелился в опору деревянной конструкции, стоящую под головною машиной фашистов, поднялся с колена и дал команду «Огонь!».
Заряжающий боевого расчёта дёрнул за шнур. Грянул оглушительный выстрел. Свистнул снаряд, и болванка воткнулась в нужную точку. Подгнившие сваи разбило в мелкие щепки. Шаткий настил разлетелся на отдельные доски и вместе с перебитыми балками обрушился вниз.
Сгоревший танк завалился на правую сторону, на мгновение застыл навесу и, кувыркаясь, как пустой чемодан, полетел в неширокое русло. Он упал в желтоватую мутную воду, поднял к высокому небу тучу блистающих брызг и тотчас пропал в глубине. Поверхность реки всколыхнулась большим числом пузырей всплывшего воздуха. Какое-то время, она слегка волновалась, а затем успокоилась.
Лейтенант убедился, что пролёт длиной в восемь метров исчез, и переправа надолго вышла из строя. «Траков «четвёрки» не видно. Значит, глубина здесь больше чем три с лишним метра, — размышлял офицер. — Так что, перейти речку прямо по дну не удастся. Тем более, с миномётами, боеприпасами и другой амуницией.
Фрицам нужно искать мелкий брод, где-то поблизости, или восстанавливать мост, или искать подручные средства. На болоте растет много деревьев, но их ещё нужно срубить, дотащить до воды и лишь после этого, вязать большие плоты.
На всё это нужно силы и время, и очень желательно, чтобы в тебя не стрелял неприятель. Так что, фашисты застряли до самого вечера. А может быть, и до наступленья утра. Значит, мы выполнили приказ комбата стрелков и задержали врага на целые сутки».
Офицер вытер мокрый лоб рукавом и приказал боевому расчёту:
— Начинаем стрелять в транспортёры. — Сам он ходил по холму с места на место, и то тут, то там, выглядывал из-за кромки обрыва. Он за секунду находил нужный ему ориентир и давал указания пушкарям. Раздавался выстрел орудия, и очередной «Ганомаг» превращался в кучу железного хлама.
Павел бегал ко второму окопу, возвращался обратно и приносил снаряд за снарядом. Он думал о том, что скоро всё будет закончено и от колонны фашистов ничего не останется. Иногда, он бросал быстрый взгляд на длинную дамбу и замечал там какую-то бурную деятельность. Вместо того, чтоб отсидеться в безопасном болоте, фрицы перемещались по узкой дороге туда и сюда.
Сначала он удивился и спросил у себя: «Чем они там занялись?» Потом с удивлением понял, что же делали фрицы? Фашисты снимали с кабин пулемёты и доставали из кузовов «Ганомагов» какие-то ящики. Наверно, с патронами. Мало того, не боясь попасть под снаряд, немцы таскали из обречённых машин какие-то вещи.
Всё это уносили с просёлка и прятали на другой стороне каменной насыпи. Там их не могли достать пехотинцы или советская пушка. Похоже, враги не собирались сдаваться. Они запасались оружием и провиантом, чтобы выбраться из-под обстрела, дойти до ровного места и там закрепиться.
«Вот и прекрасно! — сказал себе Павел. — Пусть там и сидят до тех пор, пока не придут наши части. Они доставят шрапнель, и мы покажем фашистам, где раки зимуют!»
Пушка продолжала стрелять. Снаряды летели из жерла орудия, били по транспортёрам и превращали их в большие костры, исходившие чёрным удушливым дымом. Вот полыхнул второй бронетранспорт, а за ним третий, четвёртый.
Вдруг два «Ганомага» взревели моторами, одновременно тронулись с места и начали разворачиваться на узкой дороге. Сделав несколько резких рывков вперёд и назад, машины встали носом к обочине, выходящей на север и дальней от пушкарей. Они замерли на пару секунд и начали медленно двигаться прямо к болоту.
«Хотят уберечь их от попаданий болванок, — понял боец задумку фашистов. — Сейчас съедут с дороги в глубокий кювет и, скорее всего, повредят ходовую или моторную часть. И всё-таки, проще сменить две-три железяки, чем ремонтировать технику, разбитую взрывом в мелкие клочья».
Лейтенант тоже заметил манёвр транспортёров. Он подумал так же, как парень, и приказал расстрелять удирающих фрицев. Наводчики навели пушку на ближайшую цель. Пороховые газы толкнули снаряд. Он выскочил из жерла орудия, пролетел треть километра и врезался в кабину водителя, повисшую над краем откоса.
Болванка тотчас взорвалась. Ударной волной смяло броню, разбило раму и двигатель на сотни обломков и бросило кучу железа в глубокий кювет. Туча осколков попала в фашистов, сидевших внизу. Раздались крики ужасающей боли и хрип умирающих. Несколько фрицев убило на месте, ещё больше ранило. Двух или трёх — тяжело.
Шофёр второй бронемашины увидел гибель «камрада». Фриц испугался до дрожи в коленях и с силой надавил на педаль. Транспортёр громко рыкнул, рванулся вперёд и быстро скатился с горизонтальной обочины. Он оказался на высоком откосе, и ринулся вниз на повышенной скорости. Через пару секунд, транспорт врезался носом в густую болотную жижу, провалился в неё до самой кабины и прочно увяз.
Заднюю часть «Ганомага» сильно подбросило на неровностях склона. Он совершил кувырок «через голову» и рухнул траками кверху. Тонкую крышу кабины смяло, словно бумажную. Водителя свалило с сиденья и сжало, будто огромным капканом. Фриц попытался освободиться, немного подёргался и ощутил, что очутился в железных тисках.
Вода нашла в прочном кузове десятки широких щелей. Она ринулась в них мутной волной и заполнила весь объём без остатка. Волна поднялась над головою стрелка, немного поколебалась и совсем успокоилась.
Дрожащий от страха, фашист плотно сжал губы и перестал ненадолго дышать. Какое-то время он шевелился, пытался выбраться из тесной ловушки, но вскоре не выдержал. Горящие от отсутствия воздуха, лёгкие сами сделали вдох. Грязная жижа хлынула в горло и забила трахеи и бронхи. Минуту спустя, с фрицем было покончено.
Увидев бесславную гибель машин и водителей, немецкие офицеры поняли, что технику спасти не получится. Они отказались от глупой затеи, и больше никто из стрелков не садился в кабины. Они лишь хватали добро, лежавшее в кузовах транспортёров, и таскали всё ближе к болоту.
Брызги, поднятые бронемашиной, взлетели так высоко, что их было видно с холма пушкарей.
«Видно, и эта «коробка» вышла из строя», — подумали артиллеристы и тут же продолжили своё правое дело. Ведь они уничтожали захватчиков, которые напали на Родину. Загорелся седьмой «Ганомаг», следом восьмой и так далее, до последнего, замыкавшего дюжину.
Лейтенант осмотрел длинную насыпь в бинокль, убедился, что вся бронетехника горит и чадит. Он приказал: «Добить «Т-4», шедший вторым от начала колонны». Да, у него свёрнута пушка, но моторный отсек оставался в полном порядке, а это можно исправить за пару часов. Поставил сверху угловатую башню и отправляй его в бой на врага.
С данной проблемой справились удивительно быстро. Наконец, наступила благословенная тишь. Только внизу, на дороге, продолжало трещать яркое пламя пылающей техники фрицев. Иногда громко хлопали патроны с гранатами, что детонировали от невыносимого жара.
Павел тоже глянул на дамбу и с облегчением отметил, что там нет ни одной уцелевшей бронемашины. Все фашисты тоже попрятались. «Значит, не зря мы тащили орудие так далеко. Хорошо оно нам послужило.
Вон сколько захватчиков с нею побили. Да если бы каждый расчёт Красной армии сжёг хоть парочку танков, фашистам уже, не на чем, было кататься». — подумал молодой человек и с благодарностью глянул на пушку. В руках миномётчика тотчас отозвалась её огромная тяжесть.
Затем мысли Павла потекли в другом направлении: «Теперь можно чуть отдохнуть и умыться. Солнце уже стоит высоко и подходит к полудню. Пора бы нам, что-нибудь съесть». Но всё получилось не так, как хотелось бойцу и другим советским солдатам.
На северной стороне длинной насыпи, что скрывалась от глаз пушкарей, кто-то отдал громкий приказ. Раздался десяток странных хлопков. Над просёлком взлетели тонкие струйки дымков, и послышался очень тревожный нарастающий свист.
Что-то тёмное промелькнуло над Павлом, пронеслось над высоткой и упало во двор, расположенный у подошвы холма. Большая часть немецких снарядов врезалась в дом и сарай, где стояли упряжки уставших коней. Они пробили камышовые крыши, и пропали внутри помещений.
Раздалось несколько приглушенных взрывов. Постройки из самана и глины рассыпались, как карточный домик. К небесам вознеслись тучи щепок и пыли, а руины окутались ярким огнём. Из-под груды обломков послышалось громкое ржание. Секунду спустя, оно превратилось в жалобный вопль существа, бьющегося в жестокой агонии.
— Ложись! — закричал заряжающий пушки. Он упал на карачки и, не разгибаясь, помчался к ближайшей щели, вырытой возле орудия.
Павел был миномётчиком, палил «боевыми» в учебном полку, а позавчера бил по фрицам. Однако, сам он, ни единого разу, не попадал под подобный обстрел. Парень вспомнил слова погибшего друга, сказавшего, как-то на стрельбах: «Если ты слышишь звук падающего с неба снаряда, значит, он летит не в тебя».
Боец снова услышал хлопки и рванулся к укрытию, что приготовил ещё накануне. Он повалился ничком в тесный окопчик и вжался в него, как можно плотнее. Глубина там была всего ничего. Хорошо, если осколки пролетят над спиной, а не врежутся в тело.
Послышалась новая серия взрывов. Судя по дрожи, которую он ощутил всем худым и жилистым телом, снаряды попали в тот склон холма, что смотрел на догорающую колонну фашистов.
«Фрицы взяли нас в вилку! — понял вдруг парень. — Сейчас врежут прямиком по орудию, и всем нам кранты. Можно броситься к краю высотки и скатиться вниз по откосу, но лейтенант не велел нам покинуть позицию…»
Боец не успел, додумать нелепую мысль до конца. Где-то возле него, раздался оглушительный грохот. Затем, чуть правее, ещё и ещё. Почва под ним закачалась, как при буйстве подземной стихии. Атмосфера наполнилась частицами пыли.
Стало так трудно дышать, что он уткнулся лицом в сгиб левого локтя и сквозь ткань гимнастёрки пытался втянуть в себя толику воздуха. За первым залпом ударил второй, за ним третий, четвёртый.
«Видно, фашисты боятся, — думал трясущийся Павел, — что после того, как уничтожили технику, мы врежем шрапнелью по уцелевшим стрелкам. Поэтому, они так суетились под шквальным огнём и таскали из своих транспортёров миномёты и ящики с минами.
Теперь они очень хотят, разбить наше орудие, перейти через реку и, уничтожив пехотный заслон, окопаться возле станицы. Мало ли что, вдруг к нам подтянутся советские части, и тогда им точно каюк. Ведь они здесь прочно застряли и не могут идти ни вперёд, ни назад».
От громкого шума боец перестал что-либо слышать. Его мысли смешались и превратились в набор ничего не значащих звуков. В этот момент, фашистская мина врезалась в ящик, полный снарядов.
Все тяжёлые «чушки», а их оставалось штук двадцать, не меньше, детонировали от попадания в цель. Гром объединённого взрыва оказался настолько ужасным, что Павел лишился сознания. На месте окопа с боеприпасами возникла воронка диаметром в семь-восемь метров. Над вершиной холма поднялись клубы серой пыли размером с огромную тучу.
Поняв, что с пушкарями покончено, захватчики прекратили палить по высотке. Они навели миномёты на бугор пехотинцев и немедля открыли ураганный огонь. Два первых удара были пристрелочными и, как всегда, ушли «в молоко».
Фельдфебели тут же внесли кое-какие поправки. Хлопнуло несколько залпов, и десятки снарядов обрушились на советских солдат. Мины проутюжили небольшой пятачок. Мощные взрывы создали много глубоких воронок и сровняли с землёй остатки окопов.
Офицеры фашистов посмотрели в бинокли из кювета дороги. Они убедились, что на месте врага осталась лишь горелая почва, и, наконец, облегчённо вздохнули. Командиры поднялись с обочин и, ругаясь, словно биндюжники, выбрались на узкую дамбу.
За ними полезли остальные стрелки. И те и другие сильно испачкались в болотной грязи. Было трудно понять, чья на них, собственно, форма? То ли, советская, то ли, немецкая, то ли, чья-то ещё?
Несмотря на ужасающий вид, фельдфебели стали орать во весь голос и отдавать боевые приказы чумазым солдатам. Те снова засуетились, кинулись к горящим машинам и стали тушить пламя там, где это оказалось возможным.
Уцелевшими вёдрами они таскали мутную воду из-под откоса, забрасывали сильный огонь пылью с землёй, и собирали всё то, что ещё не сгорело и могло пригодиться. В первую очередь, искали боеприпасы и шанцевый ручной инструмент: ломы и лопаты, топоры и кувалды, пилы и тросы. Мотострелки складывали всё на обочинах и напряжённо готовились к ремонту моста.
Ещё накануне, фашисты получили приказ: «С ходу форсировать реку. Пройти на восток так далеко, насколько возможно. Прорваться вглубь обороны врага и ударить в тылы советским войскам, защищавшим переправы у Дона».
Сначала всё шло именно так, как предусматривал план наступления. Потом они оказались на узенькой дамбе, где попали в засаду. Хорошо, что в колонне имелась мощная рация. В начале обстрела, радисты связались со штабом и сообщили о своём положении. А так же о том, что танки горят один за другим, а гауптман panzersoldat приказал долго жить вместе с головным экипажем.
Оберст долго ругался и грозился разжаловать всех живых офицеров, если они сорвут операцию. Затем полковник слегка успокоился. Он немного подумал над бедственным положением стрелков и обещал, послать им на подмогу новый отряд.
Он заявил, что, к своему сожалению, не может направить к ним авиацию. В данный момент, она сейчас бомбит Сталинград, и у Люфтваффе нет ни одной свободной машины. Поэтому они должны сами управиться с дикими скифами. Несмотря на большие потери, им нужно форсировать реку, окопаться на том берегу и ждать подкреплений.
Командир мотострелков выслушал крепкий разнос, но сдержал бушевавшую в нём, гордость прусского воина. Обер-лейтенант не стал возражать. Он обещал сделать всё, что только возможно, и отключил микрофон.
Главное, что он уже выполнил свой воинский долг, сообщил в штаб полка, о провале похода по советским тылам, и услышал, что помощь должна появиться с часу на час. В том, что она подойдёт, у него не возникло сомнений. Раз полковник сказал, значит, всё так и будет.
Сейчас ему отдан новый приказ, и если он снова провалит задание, то с ним разберутся очень сурово. Разжаловать его не разжалуют, а вот перевести в штрафной батальон, номер которого начинается с цифры «500», это здесь запросто.
Таких батальонов на фронте с Россией хватало с избытком. Причём, отправят туда, не меньше чем на три долгих года, а то и на пять. Тогда прощай повышение в офицерских чинах, отпуск домой и прочие радости воинской службы.
Новоявленный ротный крикнул фельдфебелям, чтобы они шевелились. Те стали орать значительно громче. Солдаты и другие чины, что чуточку выше простых рядовых, схватились за инструмент. Они подошли к обочине насыпи и осторожно спустились в болото. Увязая по пояс, а то и по грудь, в мерзко пахнувшей жиже, они побрели к небольшим островкам, торчавшим из мокрой низины.
Стрелки выбирались на крохотные участки земли, брались за топоры и валили деревья, повреждённые зимними бурями или болезнями. Они очищали от сучьев и веток тонкие кривые стволы, пилили на короткие слеги и тащили по грязи обратно к дороге.
При помощи ржавых канатов «строительный лес» вытаскивали на узкий просёлок и поднимали на уставшие плечи. Обходя курящиеся дымом машины, рядовые несли «дрова» к переправе.
Все громко пыхтели и тихо ругались на проклятых славян. Мол, вот идиоты, не могли здесь построить хороших дорог и железных мостов. То ли, дело в милой, добродушной Европе. Там части вермахта занимали огромные страны одну за другой.
Причём, не всегда вылезали из своих «Ганомагов». Просто въезжали в уютные города и селенья и шли выпить пива в ближайшем кафе. Никто в них не стрелял и даже не мог посмотреть на солдат косым ненавидящим взглядом. А что они обнаружили в ужасной России? Только дикость и грязь. Унтерменши проклятые!
Павел скоро очнулся, хотел открыть запорошенные прахом глаза, но с ужасом понял, что не может этого сделать. Парень с испугом прислушался к своему организму и осознал, что не чувствует боль от ранений. Значит, ему повезло. Он сразу вспомнил о том, что лежит в окопе ничком, и тотчас успокоился. Просто уткнулся лицом в рукав гимнастёрки, вот и прижал веки так, что они не шевелятся.
Боец отметил, что нет ни разрывов, ни пулемётной стрельбы, а почва под ним совсем не трясётся. Он медленно поднял гудящую голову и ощутил, как с неё тонкими струйками стекает мелкая пыль. Стараясь, не забить себе горло, он перестал на какое-то время дышать, выбрался из небольшого укрытия и, помогая руками себе, сел на рыхлую почву. Это была сухая земля, выброшенная из минных воронок.
Парень отёр лицо рукавом, осторожно открыл глаза и осмотрелся по сторонам. Ровная площадка холма была густо усеяна ямами диаметром в метр или чуть больше. Они попадались так часто, словно здесь собирались сажать великое множество плодовых деревьев. Но не в каком-то порядке, а так, где придётся. Среди больших углублений лежали куски твёрдой глины, обломки жердей от навеса и клочья посеревшего сена.
Неожиданно для себя, Павел подумал о том, что теперь он на собственной шкуре узнал, что значит, быть под миномётным обстрелом. Ведь сам бил по фрицам тяжёлыми «чушками» калибром в восемьдесят два миллиметра.
Насколько он помнил, у фашистов они всего восемьдесят один, но это ничего не меняет. Сила взрыва ничуть не слабее. Да и расстоянье полёта почти, то же самое. Разве что наши войска могут использовать мины врага, а советские немцам уже не подходят.
Отбросив никчёмные мысли, невесть для чего, замелькавшие в черепе, парень продолжил осмотр. Ближе к обрыву, выходящему к дамбе, темнела очень большая воронка. Она оказалась размером раз в семь-восемь крупнее, чем все остальные. Огромная яма продолжала дымиться и крепко вонять сгоревшим тротилом. Похоже, что здесь находились ящики с боеприпасами.
Сразу за внушительной выемкой, виднелась 76-ти миллиметровая пушка, покрытая слоем из пыли толщиной в указательный палец. Она слегка покосилась на левую сторону, но выглядела практически целой.
Двое суток назад, орудие одиноко стояло в маленькой роще, что накрыла артиллерия немцев. После налёта фашистов оно походило на новое, привезённое недавно с завода, но и сейчас, смотрелось нисколько не хуже.
— Ничего его не берёт! — удивился солдат. Он с трудом поднялся на ноги и, качаясь, словно матрос после сильного шторма, направился к «дивизионке». Вернее сказать, к той обширной площадке, на которой она находилась.
Взрывы множеств мин снесли невысокие брустверы внутрь и добавили грунт, выброшенный из десятков воронок. Окоп и раньше был не очень глубоким, а теперь, оказался засыпан почти целиком.
С высоты своего среднего роста Павел опять осмотрелся и заметил две ямы. Рядом темнели клочья разорванных тел и обгоревшие кости. Насколько он помнил, в одном месте лежал коновод, убитый в начале боя с фашистами. Ну, а в другом — кто-то из остальных пушкарей.
Парень обошёл пять индивидуальный защитных ячеек, доверху заполненных рыхлой землей. Везде он увидел всё ту же картину. Люди лежали ничком, но никто из них не дышал. Иначе, земля бы на них шевелилась.
Боец перевернул сослуживцев на спину одного за другим. Он разглядел, что у всех текла кровь изо рта, носа, ушей и даже из глаз, сильно расширенных ужасным предчувствием смерти.
Сначала, он удивился, но потом всё же понял, что ребята погибли во время налёта. Скорее всего, от сильной контузии. Слишком близко от примитивных убежищ падали тяжёлые мины. Взрывная волна повреждала сосуды, наступало кровоизлияние в мозг и скорая гибель бойцов.
Закрыв глаза всем погибшим товарищам, парень двинулся дальше, добрался до лейтенанта и, думая, что он тоже убит, взял его за широкие плечи. Парень чуть приподнял офицера и повернул его на спину.
Командир резко дёрнулся, застонал и медленно поднял дрожащие веки. Он с огромным трудом, сфокусировал затуманенный взгляд на стоящем рядом солдате. Недавний курсант узнал миномётчика и скривил бледные губы в неком подобии лёгкой улыбки.
Только тут Павел заметил, что правый бок офицера весь красный от крови. Видно, осколок попал ему в грудь уже на излёте, а может быть, рикошетировал от орудия или от какого-то камня. Впрочем, какая теперь уже разница? Врача поблизости нет. Везти до своих далеко. Так что, раненый, наверняка, не жилец.
— Как пушка? — неожиданно спросил лейтенант.
— Сейчас проверю, — откликнулся опешивший Павел. Он ждал всего, что угодно, но только не такого вопроса. Парень вскинулся на ноги и рванулся к орудию. По пути, он бросил взгляд на бугор пехотинцев, но не заметил там никого из солдат. Только земля, перерытая воронками взрывов.
Боец подбежал к «дивизионке» вплотную, осмотрел её придирчивым взглядом и понял, что ошибался в своих рассуждениях. В этот раз ей сильно досталось. Мина попала в конец левой станины и взорвалась прямо на ней.
Фашистский снаряд оплавил прочный металл и разбил прочный сошник, словно огромной кувалдой. Осколки сорвали шины с обоих колёс, ударили прямо в казённик и снесли напрочь прицел и маховичок горизонтальной наводки.
Парень нагнулся, откинул затвор и еле успел, схватить тяжёлый снаряд, скользнувший к земле. Он аккуратно сунул его на прежнее место, вернулся к лежащему на спине офицеру и коротко выложил всё, что успел разглядеть.
— Наши ещё не пришли? — спросил лейтенант.
Павел отрицательно покачал головой.
— Как там пехотинцы?
— Не знаю, отсюда не видно, — ушёл от ответа солдат. — Сходить посмотреть?
— Не надо, и так всё понятно, — сказал офицер. — Сначала фрицы ударили по расчёту и пушке, потом по другим укреплениям. — Командир на секунду умолк и закончил: — Снаряды остались?
— Только один, тот, что в стволе. Все остальные взорвались во время обстрела. — ответил солдат.
— Чем занимаются наши враги? — продолжил опрос умирающий.
— Рубят деревья в болоте. Видно, хотят ремонтировать мост.
— Сделай то, что я попрошу, — прошептал лейтенант. — Возьми мои документы и портсигар. Собери солдатские книжки погибших. Доберёшься до наших, доложишь начальству о том, что случилось. Потом, напишешь моей маме письмо, адрес лежит там же, в кармане. Отправишь «треугольник» по почте и приложишь к ней мою сигаретницу. Родителям нужно узнать, где и как я погиб и когда.
Офицер замолчал. Какое-то время, он неподвижно лежал, опустив дрожащие веки. Скорее всего, собирался с последними силами. Затем, снова глянул на Павла и тихо продолжил:
— А перед тем как уйти, выполни мой последний приказ. — Он объяснил, что нужно делать, и в окончанье добавил: — Обо мне ты не думай. Пока фашисты сюда доберутся, я уже отойду в мир иной. Принимайся за дело.
Боец расстегнул нагрудный карман командира, достал из него пачку бумаг и небольшую вещицу для хранения табачных изделий. Парень решил положить документы внутрь плоской коробки и нажал на едва заметную кнопку. Раздался лёгкий щелчок. Крышка из полированной стали откинулась в сторону.
К своему удивлению, Павел не нашёл внутри то, что ожидал. Вместо папирос, там лежал кусок белой ткани. Судя по тому, что платок был небольшого размера, его сделала юная девушка.
Она взяла маленький кусочек батиста, подрубила вручную края и вышила в нижнем правом углу три сплетенные буквы «Б.Е.Н». Они означали фамилию, имя и отчество умирающего артиллериста — Бессонов Егор Николаевич. От материи слабо пахло духами. Скорее всего, обычной сиренью.
Парень не стал класть документы в коробку. Он аккуратно закрыл портсигар и вместе с другими бумагами положил в карман своей гимнастёрки. Потом, посмотрел в глаза офицера, заметил в них тень небольшого смущения, но ничего не сказал.
Нельзя усмехаться в таком положении. Тем более, над тем простым фактом, что молодой человек носит с собой подарок невесты. Была бы девушка у него самого, Павел и сам бы хранил её карточку возле груди.
Он вынул из кобуры лейтенанта новый «ТТ», оттянул затвор и убедился, что в стволе желтеет патрон. Боец снял оружие с предохранителя, повернул его рукоятью вперёд, и положил рядом с рукой умирающего. Теперь, тот мог без усилий взять пистолет.
«Мало ли что, может случиться? — мелькнуло в голове миномётчика. — Вдруг сюда нагрянут фашисты, когда он ещё будет в сознании? Тогда офицер сможет сделать парочку выстрелов в них, а потом и в себя…»
Вспомнив о собственной жажде, Павел снял с пояса фляжку, потряс её возле уха и с облегченьем услышал, как внутри плеснулась вода. Судя по тяжести, её было не меньше, чем целый стакан. Парень устроил литровую ёмкость рядом с оружием и невольно подумал: «Хватит ему на какое-то время».
Взглянув на запёкшиеся губы солдата, офицер благодарно кивнул, мол, спасибо тебе за заботу. Они простились рукопожатием. Лейтенант задержал ладонь парня в своей, и сказал напоследок:
— Возьми мой бинокль, вдруг тебе пригодится. Хотел отдать тебе и часы, да они почему-то уже не идут. Видно, ударил их где-то. — Раненый безвольно расслабил побелевшие пальцы, опустил тяжёлые веки и, похоже, тотчас задремал.
«Скорее всего, лишился сознания, — неожиданно понял пушкарь. — Впрочем, это и к лучшему. Умрёт спокойно и тихо, во сне».
Стараясь не разбудить офицера, Павел снял бинокль с его шеи. Послышался лёгкий звон кусочков стекла. Парень насторожился и осмотрел хрупкий подарок с разных сторон. Оказалось, что осколок железа попал в один окуляр и разбил в дребезги всё, что находилось внутри. Пушкарь поднял второй тубус к правому глазу и глянул сквозь него на дорогу.
Боец увидел разрушенный мост в мелких деталях и убедился, что прочие линзы в полном порядке. Павел повесил на шею пострадавший прибор, поправил его на груди и невольно подумал: «Будет вроде шестикратной подзорной трубы. Теперь стану видеть вдаль лучше, чем самый зоркий горный орёл».
Он осторожно поднялся с колен и ощутил, как кружится у него голова. Боец пересилил внезапную слабость, охватившую его существо, и занялся делом. Парень прошёл от одного окопа к другому. Он внимательно осмотрел одежду погибших товарищей, собрал их солдатские книжки и сложил в карман своей гимнастёрки.
Павел не стал искать документы лишь у тех двух человек, что были разорваны минами в мелкие клочья. От коновода и заряжающего осталось так мало, что рыться в кусках почерневшего мяса он просто не смог. От вида обгоревших останков, парня тошнило так сильно, что грозило вывернуть его наизнанку.
Вместе с бумагами, он нашёл полупустую фляжку из алюминия и три винтовки, кроме своей. Затем, взял котомки погибших бойцов, вытряхнул из них какие-то вещи, и посмотрел, нет ли там каких-то бумаг с адресами родных. Тогда, он бы смог написать им о том, что случилось у тихой станицы.
Боец убедился, что писем в «сидорах» нет, и заметил несколько твёрдокаменных сухарей, завёрнутых в белые тряпочки. Ещё обнаружились четыре початых брикета из гороха и пшёнки. Он взял солдатскую немудрёную пищу и стал собирать обоймы с патронами и ручные гранаты.
Одну «РГД-33» боец положил в карман галифе, а всё остальное бросил в чужой вещмешок и крепко завязал горловину. Парень отнёс все находки к откосу холма, что нависал над дорогой, и вместе с оружием бросил на землю. Потом, быстро проверил все «трёхлинейки», убедился в полной исправности и сложил их рядком, чтобы схватить одною рукой все ремни.
После того, как он выполнит приказ командира, боец собирался спуститься на бугор пехотинцев и отнести к ним оружие с боеприпасами. Вдруг там остался кто-то живой из ребят? Теперь они оказались недалеко от врага, а в таком положении, каждый ствол и патрон на счету.
Закончив с первой частью приказа, Павел направился к изувеченной пушке. Он привычно откинул затвор и вынул последний снаряд из казённика. Боец огляделся по сторонам, но не нашёл, куда его положить, а класть прямо на землю он не рискнул.
Как говорил инструктор в учебном полку: «Не стоит пачкать чистую гильзу. Вдруг к оболочке что-то прилипнет? А поврежденье ствол изнутри — это очень опасно. При выстреле выделяется огромное количество раскалённого газа, который может разрушить дуло орудия».
Прижав к груди тяжёлую «чушку», парень шагнул к своему небольшому окопчику, который находился чуть в стороне от позиции. Он взял тощий «сидор» и вернулся к позиции и бросил мешок на площадку.
Сверху Павел устроил остроносый цилиндр длиною в полметра. Лишь после этого, боец вдруг осознал, он мало что выиграл. Ведь ткань была очень пыльной и к ней прилипли мелки камушки. Так что, разницы между ней и землёй, в общем-то, нет никакой.
Решив, что теперь это, не так уж и важно, он встал на колени перед открытым затвором и посмотрел сквозь длинный блестящий канал. Павел увидел лишь воду реки и понял, что ствол смотрит туда, где раньше стоял упавший пролёт.
— Значит, нужно поворачивать пушку. Вот только куда? — вздохнул парень устало.
Он снова взглянул на разрушенный мост, прикинул, что разрыв в переправе находится ближе к станице, и тут же решил: лучше бить по той части, что примыкает к фашистскому берегу. К тому же фрицы там суетятся. Может быть, кого-то заденет осколками, а лучше всего, убьёт наповал. Значит, нужно подвинуть ствол в левую сторону так, чтобы жерло направилось на стойку моста.
Он взялся за большую скобу, приваренную к уцелевшему сошнику, и резким рывком вынул стальной «лемешок» из прочного грунта. Положив его на поверхность площадки, миномётчик и шагнул к правому краю лафета.
Взрыв вражеской мины сорвал литую покрышку, наполненную мягкой упругой резиной, и оголил сплошной металлический диск. Парень упёрся руками в наружный обод того колеса, что расположено справа. Он сгруппировался, навалился всем телом и попытался его повернуть. Боец выложился весь без остатка, но не сумел даже сдвинуть орудие с места.
«Полторы тонны железа слишком много для одного человека», — неожиданно понял пушкарь и испугался, что не сможет исполнить последний приказ командира. Потом, парень вспомнил, что где-то валялись прочные жерди от разрушенного взрывом навеса, и тотчас успокоился. Он повертел головой и нашёл взглядом толстую кривую оглоблю длиной метра два с половиной.
«Это то, что мне нужно!» — сказал себе Павел, взял суковатую палку и подсунул под правую ось. Он воткнул расщёпленный конец в твёрдую землю, навалился плечом на неё с другого конца и, действуя как рычагом, толкнул пушку вперёд.
Орудие слегка повернулось на месте. Ствол немного подвинулся против движения солнца, но расстояние оказалось совсем небольшим. Боец повторил упражнение. Затем ещё и ещё.
Вконец запыхавшись, Павел опустился на корточки, заглянул в длинный ствол и понял, что слегка промахнулся, повернул больше, чем нужно. Пришлось сдвинуть пушку немного назад, а потом снова вперёд, но уже совсем на чуть-чуть.
В конце концов, парень добился того, что сквозь блестящий канал стала видна та стойка моста, в которую он должен попасть. Переведя дух, Павел взялся за ручку маховика вертикальной наводки и поднял ствол вровень с дощатым настилом так, как сказал лейтенант. Ведь снаряд летит по дуге, постепенно опускается ниже и ниже, а под конец, врезается в землю.
Закончив с прицелом, он поднял с мешка последний снаряд и сдул с него серую пыль. Затем, снова вставил в казённик, взглянул на орудие и с опаской подумал: «Теперь сошники пушки не упираются в землю, и кто его знает, насколько её отбросит назад после выстрела? Не хватало ещё попасть под стальные колёса». Парень взял шнур спускового устройства и привязал к нему ремешок из брезента, который снял с погибшего в бою пушкаря.
Сжав удлинённый шнур в правой руке, боец, отступил в сторону настолько, насколько сумел. Он отвернул лицо от казённика, широко открыл рот, чтобы сравнять давление воздуха в черепе, и дёрнул за прочную лямку.
Грохнул оглушительный выстрел. Пушка скакнула метра на три назад, но не задела оглушённого Павла. Он повернулся к мосту, увидел облако мощного взрыва и тучу деревянных обломков, повисшую в воздухе.
Что случилось там дальше, Павел уже не смотрел. Он достал из кармана снаряд, похожий на пестик для толчения в ступке твёрдых предметов, привычно открыл затвор пушки и выбросил в пыль горячую гильзу.
Запорным устройством орудия Парень зажал осколочную рубашку гранаты. Он выдернул из длинной ручки чеку и, с максимально большим ускорением, рванулся к краю площадки.
Двигаясь на полном ходу, боец подхватил свой мешок и скатку шинели. Он отбежал от орудия метров на двадцать и бросил вещи на землю, упал рядом с ними в воронку и закрыл затылок руками. Через мгновение, сзади раздался приглушенный взрыв. Над головой что-то коротко свистнуло. Видно, над ним пролетел осколок железа.
Он поднялся на ноги и чуть отряхнул запылённую форму. Парень накинул на плечи почти что пустой вещмешок, надел скатку через плечо и глянул назад. Рядом с пушкой лежал оторванный взрывом затвор. Боец облегчённо вздохнул.
«Я выполнил приказ командира, — сказал он себе. — «Дивизионка» не сможет стрелять в советских солдат, а чтобы её починить, нужно везти на завод. Да ещё неизвестно, смогут ли фрицы вернуть её в строй. Делать мне на холме больше нечего. Лейтенант наверняка уже мёртв, а если и жив, то скоро погибнет от кровопотери. Нужно, как можно скорее, спускаться с высотки, пока по ней вновь не ударили мины».
Он подбежал к краю обрыва, что навис над станицей, но задержался всего лишь на пару мгновений. Одна ушла на то, чтобы продеть руку в ремни всех винтовок, лежавших рядком, поднять их с пыльной земли и накинуть себе на плечо. Вторая — чтоб схватить «сидор» с патронами и ручными гранатами.
Качаясь под весом оружия и боеприпасов, парень стал осторожно спускаться с холма. Судя по ощущениям, на нём снова висело не меньше тридцати килограммов. С такой большой тяжестью можно потерять равновесие, даже шагая по ровному месту. Если споткнешься и полетишь под уклон, то сломаешь все руки и ноги. Ну, а вдобавок и шею.
Хорошо, коли сразу умрёшь, а то будешь лежать, как бревно, пока не подохнешь от жажды и отсутствия пищи. Своих рядом нет, а на врагов надеяться нечего. После засады, что мы тут устроили, фашисты наверняка озверели. Увидят бойца в таком состоянии и со смехом решат, не стоит им тратить заряды на проклятых славян. Мол, пусть страдают подольше.
Не успел он спуститься до середины откоса, как сзади послышался свист сразу нескольких мин. «Неужели опять перелёт? — испугался пушкарь. — Прошлый раз они врезали в дом, что стоял у подошвы холма, а теперь куда прилетит? Не дай бог, взорвётся рядом со мной и покалечит осколками».
На счастье бойца, фрицы прилично освоились с окружающей местностью. Они навели миномёты достаточно точно, и сразу попали туда, куда все нацелились. Десятки снарядов ударили по плоской площадке холма, изрыли её глубокими ямами и вконец завершили разрушение пушки.
Одна мина попала точно в казённик и разнесла его вместе с защитным щитом. После второго обстрела орудие уже не годилось и в капитальный ремонт. Его можно было отправить лишь в переплавку. Так же, как двадцать бронемашин, которые она уничтожила: дюжину транспортёров и восемь средних танков «четвёрок».
Спустившись с высотки, Павел глянул на дом, стоявший у подошвы холма. В воздухе ощущался густой запах остывшей золы и углей. Парень увидел кучу дымных развалин и понял, что все несчастные лошади погибли при взрыве. А те, что остались в живых, после сгорели в бушующем пламени. Поэтому, если он соберётся отсюда удрать, то вся надежда лишь на крепкие ноги да на тот мотоцикл, что утром отбили у фашистских разведчиков.
Он посмотрел на северную половину станицы и с облегчением понял, что сарай, за которым находилась машина с коляской, стоит невредимым. Павел повернулся к позиции восьми пехотинцев. Всю поверхность бугра изрыли тяжёлые мины, словно там потрудилась стая гигантских кротов. Боец восстановил сорванное бегом дыхание и рванулся вперёд.
С другой стороны мутной речки послышалась длинная очередь. Строчка из пуль не долетела до парня несколько метров. Она прошлась по узенькой улице, перечеркнула её поперёк и подняла в воздух фонтанчики пыли. Пока фашисты уточняли прицел, солдат уже проскочил открытое место и оказался под защитой пригорка.
Парень добрался до ходов сообщения, ведущих к окопу пехоты, и поднялся почти до вершины возвышенности. Вот только, он попал не в траншею, где стоял пулемёт, а в большую воронку размером около полутора метров. Перед ним находилась оплавленная кучка железа. В ней с трудом узнавались останки «максима».
Он быстро опустился на корточки, сбросил с плеча четыре винтовки и положил рядом с ними мешок с боевыми припасами. Потом, посмотрел вправо и влево и увидел неглубокие выемки, идущие в разные стороны. Всё было усыпано рыхлой землёй, от которой несло сгоревшим тротилом. Кое-где, ещё слабо курился ядовитый дымок.
Ни живых, ни убитых бойцов, сначала боец не заметил. Он пригляделся внимательней. В глаза бросился чей-то сапог, торчавший из глинистой почвы. Там серела чья-то рука, густо покрытая пылью. Рядом темнела спина в грязной, как прах, гимнастёрке.
Парень упал перед ней на колени и стал быстро откапывать красноармейца. Вдруг человек не убит? Просто лежит без сознания, а если, не дать ему глотнуть свежего воздуха, то он задохнётся.
Ни сапёрной лопатки, ни чего-то другого под рукой не нашлось. Где лежат острые заступы, которыми рыли окоп пехотинцы, он, конечно, не знал, а искать их, не было времени. Весь инструмент, приложенный к артиллерийским возкам, погиб при взрыве снарядов. К тому же, парень достаточно сильно нагрузился на вершине холма. Он не мог взять с собой даже самую малость. Разве что, утащить, ещё что-то в зубах.
Хорошо, что мины взрыхлили твёрдую почву, и она легко отгребалась ладонями. Первым оказался тот пехотинец, который сидел в мотоцикле, в коляске и делал вид, что он фашистский разведчик.
Парень откопал его голову и повернул на правую сторону так, чтоб Николай мог свободно дышать. Он убедился, что боец ещё жив, сгрёб с его тела немного земли и взялся за крепкие плечи солдата. Павел хотел положить его лицом кверху. Тут он увидел, что чуть ниже лопаток бедняги торчит острый осколок железа. Миномётчик застыл, совершенно не зная, что ему делать теперь?
Как это ни странно, но крови из пехотинца вытекло на удивление мало. Так, небольшое пятно на гимнастёрке, размером с детский кулак. Несмотря на неопасный вид раны, Павел опешил. Ведь фашистская сталь вошла в спину возле самого пояса. Она застряла в костях позвоночника и, скорее всего, перебила спинной мозг Николая.
Решив, что лучше оставить всё, как оно есть, парень взялся за прочих стрелков. Вторым оказался сержант. Павел вытащил его из земли и понял, что Олег лишь оглушён. Четверо были мертвы. Кто-то погиб от ударной волны детонации, кто-то от ранений осколками.
Ещё двое, Семён с Константином куда-то бесследно исчезли. Наткнувшись взглядом на разбитый «максим», парень вдруг понял, куда они делись? Он уже видел, что делает мина, попав в человека, и прекратил свои поиски.
Не успел парень отдохнуть от раскопок, как сержант шевельнулся. Он поднял грязные веки, увидел чумазого Павла и, растягивая слова после сильной контузии, удивлённо спросил:
— Ты, как здесь оказался?
— «Дивизионка» разбита при обстреле высотки, — доложил усталый пушкарь. — Лейтенант и расчёт погибли на месте. Я собрал винтовки и боеприпасы и прибыл в ваше подразделение.
— Тяжело нам придётся без поддержки орудия, — протянул сержант пехотинцев. С ощутимым трудом он встал на дрожащие ноги, выглянул из развалин окопа и посмотрел на вражеский берег. Павел поднялся с корточек, осторожно устроился рядом с Олегом и глянул туда же, куда смотрел командир.
Около сотни фашистов деловито рубили деревья, растущие на обширном болоте. Они пилили стволы на небольшие куски, вытаскивали на высокую дамбу и волокли прямо к реке. Десяток немецких стрелков быстро разделись, вошли в мутную воду и переплыли на правую часть переправы, разбитую взрывом советских снарядов. Еще столько же осталось на том берегу.
Фрицы перекинули тросы с одной стороны на другую, намотали на балки настила и натянули их словно струну. По всей видимости, они собирались крепить сверху короткие жерди и устроить из них подобие подвесного моста. Двадцать фашистов трудились не покладая умелых, мозолистых рук. Они вбили в настил пять-шесть ломов, взяли другие канаты и привязали к верхушкам толстых прутов. Получилось нечто вроде перил.
«Ещё час или два, и вся эта свора рванётся вперёд, перебежит по шаткой конструкции и окажется возле станицы. А нас здесь, всего три человека». — размышлял над увиденным Павел.
Он посмотрел на лежавшего в стороне Николая. Парень заметил его сумрачный взгляд, с сомнением покачал головой и поправил себя: «Всего только двое. Так что, вряд ли продержимся пару минут хорошего боя». Поняв, что ничего нового он не увидит, парень опустился на корточки. Рядом присел командир.
К этому времени, Николай уже оклемался от лёгкой контузии. Он быстро ощупал грудь и живот, завёл руку за спину и тронул пальцами осколок железа. Солдат резко вздрогнул и сильно поморщился. Потом, передохнул и попробовал сесть. Он сделал несколько неловких попыток, ничего не добился и без сил откинулся на бок. Поясница бойца всё же болела, и он боялся, лечь лицом вверх. Да и страшная рана не позволяла ему повернуться.
Стоит ли вынуть торчащий осколок, Павел не знал. Вдруг повредишь окончания нервов, и Николая от боли хватит «кондратий»? Судя по движениям пехотинца, нижняя часть его тела уже не работала. Ноги и таз превратились в куски неподвижного мяса и не выполняли приказы хозяина.
«Парализован навеки», — подумал пушкарь и встретился взглядом с неподвижным бойцом. Тот ущипнул свои бёдра, видно, не почувствовал боли и тоже всё понял. Его лицо вдруг исказилось и отразило целую гамму душевных мучений: чувство горькой обиды, отчаяния и безысходности.
Павел не смог на это смотреть. Он повернулся к Олегу и задал вопрос, который мучил его больше всего:
— Что будем делать, товарищ сержант?
— А что могут сделать три «винтаря» против сотни стрелков с пятью миномётами? — спросил у себя командир пехотинцев и сам же ответил: — Дать один единственный залп, получить от фашистов в ответ несколько мин и быстро отдать Богу душу.
Олег ненадолго умолк, взглянул на винтовки и «сидор», принесённые Павлом, кашлянул и заявил непререкаемым тоном:
— Отделение, слушай мою команду. Берём столько оружия и боеприпасов, сколько сможем с собой унести. Скрытно бежим к мотоциклу немцев-разведчиков. Садимся в него и дуем к своим. По прибытии сообщаем комбату о бое, произошедшем возле станицы, а там будет видно, как же судьба для нас повернётся…
— Я не могу с вами идти, — вдруг сказал Николай. — У меня парализованы ноги.
Сержант посмотрел на бойца, увидел его состояние и строго прикрикнул:
— Отставить все разговоры! Мы возьмём тебя на руки. Отнесём к мотоциклу и посадим в коляску.
— Как вы сможете меня посадить, если в спине торчит осколок железа? — возразил Николай. — Вынуть его мы не можем. Я уже пробовал. Очень прочно зараза засел. Хирурга поблизости нет. Так что, сидеть я не смогу, а положить на живот меня некуда.
Насколько я знаю, телега погибла вместе с конями. — Боец кивнул на разрушенный двор и сарай, в котором со вчерашнего вечера стояли упряжки. — Да и зачем всем такая морока? Даже если мы доберемся до наших врачей, то кто после них, станет возиться со мною, с безногим калекой? Сам я детдомовский, ни родных, ни жены у меня не имеется. Поэтому, если не откину копыта, буду один до скончания дней. Мне подобная жизнь не нужна.
Он громко сглотнул, помолчал и закончил:
— Где-то валялся фашистский «ручник». Если он в полном порядке, то давайте сюда. Положите меня возле бруствера так, чтобы я мог стрелять по мосту, и уходите, как можно скорее. А ещё, оставьте мне пару гранат. Вдруг пригодятся себя подорвать?
Сержант бросил взгляд на молчавшего Павла, не дождался ответа солдата и тяжко вздохнул:
— Хорошо, Николай. Сейчас всё устроим.
Олег порылся возле стенки окопа. Вытащил из рыхлой земли фашистский «ручник» и два автомата. Третий куда-то бесследно исчез. Видно, расплавился при взрыве вражеской мины.
Командир сдул с оружия толстый слой серой пыли, быстро его разрядил, передёрнул затвор и надавил на крючок. Послышался громкий щелчок. Командир повторил это несколько раз и убедился, что пулемёт в полном порядке.
Он заправил в приёмную щель железную ленту, в которой находилось две с половиной сотни патронов, и взвёл боевую пружину. Закончив возню с пулемётом, красноармеец очистил от пыли два автомата фашистов, проверил и убедился в их полной исправности.
Сержант шагнул к стенке окопа, куда ударил снаряд, посланный немецкой «четвёркой». От мощного взрыва большой объём твёрдой земли стронулся с места. Он съехал вниз, словно маленький оползень, и лёг таким образом, что появилось некое подобие пандуса.
Командир немного подумал и быстро решил, что лучшего места им не найти. Стараясь не попасться врагу на глаза, Олег поднялся к верхней точке откоса. Он расположил «MG 34», сдвинул немного вперёд и утвердил короткие сошки на рыхлой земле. Рядом устроил винтовку с тремя запасными обоймами и пару гранат.
Сержант повернулся к товарищу и глухо спросил:
— Может быть, оставить тебе автомат?
— Возьмите себе, — сказал Николай. — У фашистов есть миномёты. Вряд ли, здесь дело, дойдёт до ближнего боя. Ну, а в дальней дороге «шмайссеры» вам самим пригодятся.
Павел подполз к раненому с одной стороны, а командир отделения с другой. Общими силами они положили солдата на грудь и, действуя по команде Олега, потянули к воронке, где утром находился «максим». Оно подтащили бойца к небольшому откосу, поняли, что потеряли последние силы, и остановились чуть отдохнуть.
Сержант заметил фашистскую каску, которая спасла ему жизнь при артиллерийском обстреле. Он поднял поцарапанный шлем с рыхлой земли, перевернул, вытряхнул пыль из него и нахлобучил на голову своего подчинённого.
— Не надо, — сказал Николай. — Без него, быстрее убьют.
— Убьют в любом случае, — оборвал солдата сержант. — А с ней ты продержишься какое-то время. Дольше будешь стрелять и ухлопаешь больше фашистов. Всё меньше врагов останется на нашей земле.
Николай ничего не ответил и расстегнул пуговицу на нагрудном клапане своей гимнастёрки. Он сунул руку в карман, вынул потёртую солдатскую книжку с пятиконечной звездой на обложке, протянул командиру и тихо сказал:
— Отдай батальонному писарю. Пусть отметит в приказе, что я погиб смертью храбрых. Хоть какая-то память на бумаге останется.
— Хорошо. Передам, — кивнул командир и положил тонкую серую книжицу поближе к своим документам. Он оглянулся на погибших товарищей, подошёл к каждому красноармейцу и собрал их бумаги.
Искать смертные медальоны он почему-то не стал. То ли, не хотел тратить время, то ли, знал, что в них лежит всё, что угодно: спички, иголки и прочие мелочи, но нет адресов погибших солдат. На фронте ходило дурное поверье: — «Если ты записал на бумажке свои личные данные, значит, приговорил себя к смерти».
«Хоронить друзей некогда, — размышлял командир. — Нужно двигаться в часть и сообщить руководству, что переправу заняли фрицы». Он сложил документы в карман гимнастёрки и стал собирать сухари, гранаты и обоймы с патронами. Сержант осматривал их и совал в собственный «сидор». В нём находилось так мало вещей, что все припасы легко уместились внутри.
С помощью Павла, Николай лёг на живот, упёрся руками в рыхлую землю и по-пластунски устремился наверх. Неподвижные ноги бойца вывернулись удивительным образом и тянулись за ним, как перебитый хвост у тюленя. Лежавший рядом с ним миномётчик, держал бойца за ремень, подталкивал вверх и помогал подняться к краю откоса.
Наконец, пехотинец добрался до нужного места и высунулся из глубокой воронки. Он взял деревянный приклад пулемёта, крепко прижал к небритой щеке и прицелился в немцев, суетящихся на том берегу. Потом, протяжно вздохнул и сказал:
— А теперь уходите. Я буду вас прикрывать, сколько смогу.
Сержант завязал горловину своего вещмешка, задумчиво взвесил в правой руке и с огорченьем отметил, тяжёлая ноша тянет около пуда. Он посмотрел на винтовки, принесённые Павлом, и отдал команду:
— Берем боеприпасы, свои «трёхлинейки» с шинелями и «шмайссеры» убитых разведчиков. Всё остальное бросаем.
Павел кивнул, сказав: «Прощай, Николай», — он, не вставая с земли, легонько похлопал бойца по плечу. Парень увидел, как тот слегка обернулся, и услышал в ответ:
— Живите, ребята, и бейте фашистов. Даст бог, дойдёте до самой Германии и там уничтожите проклятого Гитлера.
Сержант шагнул ближе к откосу, на котором лежал пехотинец, взял его руку и молча, пожал. Потом, посмотрел на миномётчика, сидевшего рядом, кивнул на деревню и приказал:
— Пора уходить.
Парень взял шинельную скатку, перекинул её через голову и разместил, верхний конец, возле левой щеки. Потом, поднял «трёхлинейку», привычно закинул за спину, и расположил на правом плече. Кроме того, он получил от Олега один автомат, захваченный у немецких разведчиков, повесил «шмайссер» на шею, а свой вещмешок и «сидор» с боевыми припасами взял в обе руки.
Бойцы пригнулись, и направились к полу засыпанным ходам сообщения, ведущим с позиции пехотинцев к станице. Шагая вслед за сержантом, Павел спустился к добротному дому, стоящему возле околицы, пролез сквозь дряхлый плетень и оказался на обширном дворе.
Невысокий пригорок, где лежал Николай, закрывал это место от фрицев. Красноармейцы, наконец-то, почувствовали себя в безопасности и поднялись в полный рост. Ни от кого не скрываясь, они свернули за длинный глинобитный сарай и увидели мотоцикл фашистских разведчиков.
К счастью бойцов, сюда не прилетали мины с осколками. За время кровопролитного боя, стоявшая в укрытии, техника не получила даже лёгкой царапины.
Слегка запыхавшись, они подошли к «BMW», скинули с плеч тяжкий груз и уложили его в пустую коляску. Погода стояла удивительно жаркая. Поэтому, скатки упали на самое дно. Следом полетели винтовки и личные «сидоры», а на самом виду строились вещевые мешки с боеприпасами. Они должны быть, всегда у бойца под рукой.
Подсумки фашистов, в каждом из которых лежало по три запасных магазина для «шмайссеров», прикрепили к ремням поверх гимнастёрок. По одному с каждого бока, справа и слева.
— Может, нам взять фашистские шмотки? — вдруг вспомнил Павел о форме, снятой с убитых разведчиков.
— Ты говоришь по-немецки? — удивился сержант.
— Нет, — смутился солдат. Хоть он и окончил семь классов, но, как говорил товарищ Чапай в известном кино, языков, к своему сожаленью, не знал.
— Вот и я ни бум-бум, — вздохнул командир. — Какие порядки в их армии, мы вовсе не знаем. Так что, не стоит и пробовать с таким маскарадом. Любой встречный фашист раскусит нас с первого взгляда и сдаст, кому следует. Те объявят шпионами, без разговоров поставят к стене и тотчас расстреляют.
Олег ненадолго задумался и грустно добавил: — А если наткнёмся на наших, те тоже нас шлёпнут за милую душу, как диверсантов врага. Поэтому, лучше всего, останемся в привычном хэбэ. При этом раскладе, с нами начнут разбираться, кто мы и откуда? Вдруг повезёт, и «особисты» поверят тому, что мы будем рассказывать? Глядишь, не отправят нас к штрафникам, а оставят в своём батальоне?
Павел собрался усесться за руль и вспомнил о том, как его обстреляли фашисты, когда он бежал через сельскую улицу. Боец сказал об этом Олегу. Не говоря больше ни слова, они низко пригнулись, прокрались к воротам и, выглянув из-за бокового столба, посмотрели на мутную реку.
На другом берегу небольшого потока, дружно работали фрицы. Возле обгоревшего танка, застывшего возле моста, виднелись четыре фигуры в серо-зелёной одежде. Мотострелки расположились за подбитой машиной и поставили два пулемёта на широкие кожухи, закрывавшие траки. Они наблюдали за узкой дорогой, пересекавшей деревню, и, судя по позам, были очень внимательны.
И те и другие смотрели не только вперёд, но время от времени, глядели на холм, где стояло орудие, и на позицию пехотинцев, где лежал Николай. Хорошо, что в этой колонне не уцелели штатные снайперы, вооружённые специальными «маузерами» с оптическими прицелами. Иначе они давно засекли бы солдата и убили его за пять-шесть секунд. Или загнали в неглубокий окоп. Оттуда он больше не смог бы, даже краем глаза глянуть на них.
— Стоит нам выехать сейчас за ворота, как фрицы станут палить вслед мотоциклу. — глухо сказал командир, — «MG 34» стреляет винтовочными патронами и бьёт не хуже «максима». То есть, он нас достанет и за два километра. Поэтому, придётся уходить огородами, под прикрытием деревенских домов.
Они отползли от ворот, встали на ноги и огляделись по сторонам. Бойцы быстро нашли два топора. Один был воткнут в чурбак, стоявший возле поленницы. Другой лежал у крыльца, рядом с бруском абразива. Видно, хозяин хотел наточить старое лезвие, но тут объявили, что нужно бежать. Все тронулись в путь, а большая часть всех вещей осталась лежать, как лежала до этого.
Разыскивая нужный им инструмент, красноармейцы наткнулись на глубокий колодец. Он находился в углу большого двора и прятался под маленькой кровлей из дранки. Она закрывала низенький сруб от осенних дождей.
Павел вдруг ощутил, что его мучает сильная жажда. Он вспомнил о том, что не сделал даже глотка после раннего завтрака, и свернул к источнику влаги. Парень поднял пустое ведро, стоящее рядом на невысокой скамеечке, поднёс к квадратному зеву проёма и опустил в прохладную тьму.
Где-то внизу, послышался приглушенный плеск. Тонкая цепь слегка натянулась. Миномётчик схватился за ручку, прикреплённую к вороту, быстро поднял полную ёмкость и поставил на верхний венец деревянной обвязки.
Красноармейцы по очереди прильнули к краю потемневшей от непогоды посудине. Они несколько раз прерывались, но всё же, напились до отвала и наполнили опустевшие фляжки свежей водой.
Потом оглядели себя и тщательно отряхнули запылённую форму. Нельзя сказать, что она стала чистой, но всё же смотрелась не настолько ужасно, как раньше. Бойцы вымыли грязные руки и хорошенько умылись.
Олег увидел маленький невод, висевший на стенке сарая. Он подошёл к позеленевшей от времени снасти и снял её с деревянных гвоздей, что были вбиты между жердями. Работая карманным ножом, сержант отрезал короткие колья. С их помощью селяне таскали свой бредень по реке и затонам. Сержант свернул короткую сетку в плотный комок и бросил в коляску.
«Молодец командир. Пригодится для маскировки нашего транспорта. Особенно если встанем в кустах». — подумал молодой миномётчик, стоявший поблизости.
Бойцы взяли найденные во дворе топоры, сунули их сзади за пояс и вернулись к трёхколёсной машине. Павел схватился за руль. Олег упёрся сзади в коляску, на которой висела «запаска». Не заводя трескучий мотор, они тронули с места нагружённый шматьём «BMW» и покатили прочь от реки. Красноармейцы добрались до первой межи и увидели то, с чем им придётся, бороться в дальнейшем.
Лесов возле тихой станицы росло очень немного. Древесины, видать, не хватало. Границы обширных участков разделяли только плетни, связанные из тонких ивовых прутьев. Встречались и обычные жерди, закреплённые на редких столбах на уровне пояса. Ни те, ни другие заборы не являлись серьёзной преградой для людей с топорами. Два-три сильных взмаха стальным острым лезвием, и путь дальше снова открыт.
Куда больше проблем, вызывали канавы и грядки. Их разбросало по почве в какой-то странной системе, известной только сбежавшим хозяевам. Где-то, посадки с траншеями лежали вдоль огорода, где поперёк, а где и под каким-то нелепым углом.
Хорошо, что долгое время, погода стояла сухая. Колёса не вязли в грязи, а «BMW» вместе с грузом, весил не более трёхсот килограммов. Так что, два человека могли с ним, всё-таки справиться. Там, где мотоцикл застревал, в ход шли оглобли, снятые с ближайших оград. Павел по-прежнему вёл небольшую машину, схватившись за руль. Олег двигался сзади, упирался жердью в коляску и, действуя, как рычагом, сильно толкал ей транспорт вперёд.
Минут через сорок, красноармейцы миновали все огороды, выбрались на околицу и огляделись по сторонам. Перед ними привольно раскинулась плоская степь, ровная, как обеденный стол. Чуть впереди виднелась купа деревьев, в которой бойцы прятались с пушкой, всего лишь сутки назад. К ней вёл прямой пыльный просёлок.
Сержант выглянул из-за забора крайнего дома. Он разглядел, что часть узкого шляха прекрасно видна пулемётчикам, стоящим возле моста. Пришлось двум бойцам, двигаться по бездорожью ещё около одного километра.
Ровная для стороннего взгляда, степь оказалась усеяна глубокими норами сусликов и других мелких животных. Возле каждой дыры торчал низкий холмик земли, выброшенной зверьком на поверхность. Эти препятствия сильно мешали мотоциклу с коляской. То колесо попадёт в какую-то ямку, то двигатель врежется в кочку из слежавшейся почвы, то низкий прицеп прочно засядет на ней.
Наконец, дорога свернула налево и ушла из-под прицела фашистов. Красноармейцы навалились на «BMW» и, достаточно бодро, выкатили «трёхколёсного друга» на пыльный просёлок. Они с облегчением разогнули уставшие спины, оглянулись назад и посмотрели на оставленную ими станицу.
Со стороны мутной реки послышалась длинная очередь. Похоже, что бил Николай. Спустя пять секунд, ему ответил второй пулемёт, потом третий, четвёртый. Какое-то время, шла перестрелка, затем громко грохнули миномётные взрывы.
Над домами деревни поднялись клубы дыма и пыли. Они встали столбом в жарком воздухе, объединились в тёмное облако и застыли на месте, как причудливый гриб-дождевик великанских размеров.
Пальба постепенно утихла. Над опустевшей станицей повисла невероятная тишь. Смолкшие от шума, кузнечики снова взялись за свои лёгкие скрипочки и принялись выводить однообразные трели.
Олег снял пилотку, размашисто перекрестился и глухо сказал:
— Прощай, Николай.
Павел был комсомольцем с четырнадцати лет. Он с раннего детства не верил ни в бога, ни в чёрта, но, оказавшись на фронте, стал иногда вспоминать Вседержителя. Когда рядом рвутся снаряды и мины, совсем по-другому смотришь на жизнь и Всемогущую сущность.
В родной деревне Домашка парень слышал от старых солдат, воевавших в германскую: «На войне нет атеистов, все верят в Бога». Тогда он возмущался, а теперь призадумался над этим вопросом. Вот и сейчас он не стал говорить, как сказал бы неделю назад: мол, как это так, сержант, молодой человек, а крестится, словно старая бабка?
Вместо привычных комсомольских упрёков, боец обнажил бритую голову и, молча, стоял возле своего командира. Парень сказал про себя, что Олег уже третий начальник за последние дни, а всех, кто был рядом на фронте, даже трудно припомнить. Они прошли мимо Павла большой чередой и сгинули в жарком горниле войны.
Тут поневоле задумаешься: всё ли так просто, как говорят коммунисты? Ведь одни люди гибнут ни за что, ни про что, а другие остаются в живых при любых передрягах. Как он сам, например. Что это, кто может сказать? Простое везение или нечто другое?
Олег надел на макушку, пропитанную потом пилотку, повернулся к напарнику и сообщил:
— По моим скромным прикидкам, мы ушли от реки больше чем на два километра. То есть, вышли из зоны видимости проклятых фашистов, и их пулемёты нас здесь не достанут. Так что, давай, заводи и едем назад, в наш батальон.
Павел откинул кикстартер, ударил по рычажку сапогом, а ладонью слегка крутанул ручку газа. Двигатель тотчас отозвался, уверенно взрыкнул и заработал на одной ровной ноте. Парень перекинул правую ногу через седло, устроился сверху, как на коне, и взялся за руль.
Сержант разместился на заднем сиденье, немного поёрзал и отдал команду:
— Поехали, Павел! Полный вперёд.
Щёлкнула передача, переключённая парнем. Мотоцикл плавно тронулся с места и пошёл по дороге, прекрасно накатанной простыми телегами. Большую часть их пути к тихой станице, Павел сидел на возке, везущей снаряды. Он чутко дремал и не следил за просёлком до тех самых пор, пока их отряд не наткнулся на фрицев. После начала стрельбы, он сразу проснулся, стал вертеть головой и смотреть в разные стороны.
Меж тем, как сержант шёл всю дорогу пешком. По давней пехотной привычке он запоминал все приметы окружающей местности и теперь действовал, как проводник. Командир говорил, куда ехать, когда и где нужно парню сворачивать.
Обер-лейтенант подошёл к небольшому мосту, разбитому взрывами советских снарядов, и надолго задумался: «Первый танк ушёл в воду весь целиком, от траков до башни. Сверху не видно ни того ни другого. Значит, глубина здесь больше трёх метров и перейти на ту сторону, вместе с оружием, нам не удастся. Искать брод очень долго. Земля по левому берегу топкая, и добраться до мелкого места будет проблемой».
Офицер повернулся к куче корявых стволов, принесённых с болота и сложенных на узенькой насыпи. Он посмотрел на спиленные стрелками, деревья толщиной в руку мужчины и с огорченьем отметил: «Они слишком тонкие и очень короткие».
Не брёвна, а обычные жерди, годные лишь на поделки всякого рода. Например, для постройки тех странных заборов, которые крестьяне России ставят вокруг своих жалких участков.
Из них можно связать несколько маленьких плотиков, но растения эти всю жизнь провели на болоте. Они такие сырые, что со срезов сочатся крупные капли древесного сока.
Брось такую лесину в ближайшую реку, и ещё неизвестно, поплывёт ли она или сразу утонет. А если останется на мутной воде, то вряд ли удержит хоть сколько-то груза. Так что, плоты, увы, отпадают. Слишком долго мы будем переправляться всей ротой.
Можно собрать рядовых, что умеют плавать, как рыбы, и отправить с винтовками на противоположную сторону. Пусть солдаты развалят две-три избы, принесут брёвна на берег и свяжут из них большие плавсредства.
Но сколько нужно людей для этой тяжелой работы? Как долго они, будут возиться, пока сделают всё, что нам нужно теперь? А если нагрянут советские части? Что смогут сделать стрелки в одиночку? Их перебьют за пару минут, а мы им не сможем толком помочь.
Остаётся один вариант — мостик, подвешенный на железных канатах. Тросов у нас на машинах достаточно. Перебросим через дыру, пробитую в настиле снарядами, привяжем к ним тонкие жерди и перейдём на правую сторону».
Обер-лейтенант дал несколько громких команд, и работа вовсю закипела. Пока часть фашистов строила мостик, другие следили за берегом, на котором засели враги. Несколько умелых расчётов стояли у пулемётов и миномётов. Они были готовы открыть ураганный огонь, как только, кто-то появится тихой станице.
Меж тем, селение словно бы вымерло, оттуда не доносилось ни звука. Не бухали выстрелы, не мычали коровы, не блеяли овцы. Только однажды кто-то мелькнул поперёк пыльной улицы. Но кто это был, никто не успел рассмотреть.
Дали очередь вслед, так сказать, для острастки и на том успокоились. А кто там бежал, неизвестно. То ли, солдат вражеской армии, уцелевший после обстрела высотки, то ли, местный крестьянин, то ли, просто большая собака.
Наконец, возня с новым мостом завершилась. Умельцы, что вязали жерди к канатам, вернулись назад. Они подняли с досок грязную форму, которую сняли перед началом работы, и принялись одеваться. Такое обычное действие, оказалось не настолько простым, как было с утра.
Оказавшись на солнце, жидкая грязь быстро засохла и затвердела, словно цемент. Прочная ткань встала колом. Перед тем, как натянуть на себя галифе с гимнастёрками, стрелкам приходилось их разминать. После, того, как все оделись, они стали похожи на неведомых чудищ, что вылезли неизвестно откуда. Цвет волос и одежды мерзко-коричневый. Лица и руки в разводах и ряске. Да ещё вонь гадкой тины слышится метра за три, а то и четыре.
Всегда одетый с иголочки, молодой офицер выглядел нисколько не лучше от всех остальных. Он стеснялся неуместного вида и чувствовал себя так неуютно, словно был в этом виновен.
— Ничего, — сказал он под нос себе. — Сейчас перейдём на ту сторону. Займём оборону и помоемся или в реке, или, что значительно лучше, в банях русских крестьян. Холодной водой вряд ли отмоешь засохшую болотную жижу. Заодно, постираем форму с исподним.
Офицер приказал трём отделениям, взять оружие и боеприпасы, подойти к началу моста и встать в шеренгу на северной обочине дамбы. Обер-лейтенант прошёлся вдоль куцего строя, застывшего в положении «смирно». Он брезгливо осмотрел своих подчинённых и их грязную форму. На фоне сожжённых машин мотострелки выглядели особенно жалко, словно те бедолаги, что спаслись во время пожара.
В каждом подразделении не хватало двух, а то и больше солдат, которых убили проклятые варвары. Уцелевшие в ходе боя, солдаты оказались сильно нагружены: на спине ранец с вещами и винтовка «Mauser», на ремне противогаз, штык-кинжал, подсумки и пара гранат, торчащих из-за широкого пояса.
В руках у первого мотострелка, пулемёт «MG 34», у второго коробки с набитыми лентами. У третьего, четвертого и пятого германского воина — части от миномёта калибром 81 миллиметр. У всех остальных, деревянные чемоданчики с минами. Вдруг, этим солдатам придётся, обороняться от наступавших врагов.
По команде своего командира, первое отделение повернулось к реке. Строй слегка растянулся. С интервалом в метр-полтора, фашисты целеустремлённо направились к хлипкому мостику.
Двигаясь длинным гуськом, они подошли к началу висячей конструкции, и там, наконец, осознали все трудности предстоящей им переправы. Фашисты засуетились и стали перекладывать свою тяжкую ношу в левую руку, чтобы освободить другую ладонь.
Делали они это затем, что боялись упасть, и хотели сжать пальцы на тонком канате, что служил им перилами. Справившись с нелёгкой задачей, они наступали на хлипкий настил, связанный из корявых жердей.
Система металлических тросов оказалась весьма неустойчивой. Под ногами стрелков, она стала вилять справа налево и колебаться вверх-вниз, как синусоида. Опасаясь падения в реку, солдаты притормозили и пошли очень медленно, словно калеки, что вернулись с войны.
Обер-лейтенант взглянул на своих подчинённых и понял, что переправа займёт много времени. Эти ленивые увальни еле держались на дрожащих конечностях. Да, под ними шаткая лента, но ведь он, дал строгий приказ: — «Передвигаться, как можно быстрее!» — А воинский долг превыше всего!
Офицер хотел подстегнуть крепкой руганью нерасторопных свиней, но вдруг осознал, его крик ничего не изменит. Придётся стоять и смотреть, как стрелки еле-еле шевелятся. Окажись чужой снайпер на том берегу, и враг перебьёт их всех до единого. Хорошо, что он распорядился свернуть не все пулемёты и миномёты.
Наконец, первые девять солдат целиком втянулись на мост. Второе отделенье стрелков, без команды тронулось с места. Очень медленно переступая ногами, оно двинулось к подвесному мосту. Третий десяток, непроизвольно потянулся за ним.
Остальные, восемь неполных команд, неторопливо готовились к переправе через большую дыру в деревянном мосту. Они собирали выброшенное из «Ганомагов» имущество, разбирали миномёты на части и готовили к переноске «MG 34». На страже остались лишь те четыре «машинки», что следили за вражеским берегом.
Стрелкам сильно хотелось уйти с узенькой дамбы, где все они были на виду у врага. Нужно быстрей перейти на противоположную сторону, как следует окапаться в станице и занять оборону. Оказавшись в траншеях, они покажут «краснопузым бандитам», кто из них лучше воюет. Германцы всегда и везде, легко разбивали диких славян. Всё-таки высшая раса, а не какие-то там «унтерменши».
Николай неподвижно лежал на невысоком пригорке. Он смотрел на проклятых фашистов и думал о том, как лучше всего поступить? Прикинув несколько вариантов сражения, он выбрал один и решил сделать именно так. Ну, а там, как пойдёт, так и будет. Всё равно ему умирать.
Ведь, что это за жизнь с изувеченным телом, парализованным ниже пояса? Слышал он о таких бедолагах. Они существуют долгие годы, но всё это время, не могут двигать ногами и даже не чувствуют, когда испражняются. Кому нужен подобный калека? Уж лучше погибнуть в бою, как настоящий мужчина.
Красноармеец увидел, что десяток фашистов забежали на мост, висящий на тонких канатах. Подвесная конструкция внезапно забилась, словно змея, закреплённая на берегах головой и хвостом. Фрицы резко замедлились и стали передвигаться со скоростью больной черепахи. Бей в кого хочешь, на выбор.
Боец не стал торопиться. Короткие сошки позволяли оружию двигаться в разные стороны. Нужно только слегка сдвинуть корпус туда или сюда, вперёд или назад. Он посмотрел на два пулемётных расчёта, стоящих за дымящимся танком.
Сначала прицелился в тех, что находились по правую руку, потом перевёл на левую пару, а потом ближе к себе, на то отделение, которое неспешно шагало к мосту. Он повторил комбинацию ещё пару раз и понял, что мышцы запомнили последовательность этих движений.
Николай набрал полную грудь пыльного воздуха, шумно выдохнул, затаил на секунду дыхание и начал стрелять. Всё получилось так, как он и рассчитывал. Пара коротких очередей срезала четырёх пулемётчиков. Убил он их или нет, он, конечно, не знал, но все фигуры вдруг странно задёргались и исчезли из его поля зрения.
Руки сами собой, навели тяжёлый «ручник» на солдат, стоящих на узкой дороге, в затылок друг другу. Палец крепко вдавил спусковую скобу. Рявкнуло несколько выстрелов, один за другим. Массивные пули ударили в первого фрица, пробили его тело насквозь и попали в другого.
Упираясь в землю локтями, Николай чуть подался назад, быстро поднял грохочущий ствол и навёл его на третьего, потом на четвёртого, пятого и шестого фашистов.
Мотострелки, валились один за другим, словно костяшки от домино. Они открывали того, кто стоял позади, и стоящий сзади фашист, тоже падал, словно подкошенный. Лишь два замыкающих отделенье фрица успели понять, что же случилось сейчас перед ними. Они увидели гибель «камрадов», бросили свою амуницию и, прыгнув в разные стороны, и ушли от обстрела.
Третья группа солдат, что ждала у моста, повела себя по-другому. Услышав стрельбу с противоположного берега, отделение вздрогнуло, как один человек, и мгновенно рассыпалось, словно кучка тараканов на кухне. Фашисты прыснули, кто куда, спрятались за сожженной машиной и мгновенно исчезли из вида.
Николай не стал их ловить по отдельности. Он перевёл «MG 34» на ближний конец подвесного моста, и ударил по первому фрицу. Тот уже спрыгнул с шаткой дорожки, но не успел убежать. Враг получил три заряда в широкую грудь и, обливаясь потоками крови, рухнул на деревянный настил переправы.
Пулемётная очередь не остановилась на этом. Она хлестнула по тем, что шли позади, и стала срезать их одного за другим. Кого-то сразу убила, кого-то лишь подстрелила. Но и первые, и вторые слетали с шаткой конструкции и с шумным плеском падали в мутную воду.
Оружие и амуниция тянули фашистов на дно, а избавиться от ремней и застёжек удалось очень немногим. Но и те, кто смог всплыть на поверхность, недолго на ней задержались.
Алая жидкость хлестала ручьями из множества ран, покидала каждое пробитое тело и растворялась в воде без остатка. Фрицы пытались добраться до берега, но слабели быстрее, чем успевали доплыть до мелкого места. Обессилев от кровопотери, они погружались в пучину, глотали столько воды, сколько могло в них уместиться, и успокаивались на илистом дне.
Покончив с теми, кто был на мосту, Николай собрался ударить по тем пулемётным расчётам, с которых начал атаку. Он стал поворачивать тяжёлый «ручник», но не успел этого сделать.
Услышав пальбу с противоположного берега, обер-лейтенант прыгнул за танк. Он укрылся за дымящимся остовом и увидел, как его пулемётчики повалились на землю один за другим.
Следом за командиром за машиной укрылось с десяток его подчинённых. Молодой офицер выхватил из кобуры «Walther P.38» и снял оружие с предохранителя. Он навёл пистолет на ближайших к нему рядовых, заорал во весь голос и приказал стрелять по врагу.
Подгоняемые громкими криками, солдаты бросились к пулемётам, установленным на борту погибшей «четвёрки». Высунувшись из-за брони, они посмотрели на берег станицы, занятый советской пехотой, немедленно поняли, откуда стреляют, и открыли ответный огонь.
Очередь ударила в землю справа от плеча Николая. Минуту назад он хотел умереть, но в дело вступил всемогущий инстинкт. Услышав свист пуль над собой, боец ткнулся лицом в рыхлую землю и затрясся от сильного страха. Один кусочек свинца чиркнул по каске, но не пробил прочную сталь, а с визгом рикошетировал в сторону.
Ощутив сильный удар, красноармеец словно очнулся от наваждения и быстро взял себя в руки. Он собрал волю в кулак, поднял голову над пыльной землёй, и снова взялся за тяжёлый «ручник». Солдат прицелился в место, откуда палили фашисты, и нажал на крючок. Короткая очередь срезала фрица, но свободное место немедленно занял новый захватчик. Потом застрочил ещё один пулемёт, за ним ещё и ещё.
Не обращая внимания на сильный обстрел, Николай бил по противнику до тех самых пор, пока не иссякли патроны. Тогда он откинул трофейный «MG» от себя и взял привычную «мосинку». Куда попадали одиночные выстрелы, он толком не видел. Холодный пот залил глаза густой пеленой, а вокруг пехотинца повисло облачко пыли, поднятое пулями недруга.
Несколько горячих цилиндриков задели руки и плечи солдата. Мышцы опалило огнём, но Николай пересилил себя и остался на месте. Раны были не очень опасными, можно слегка потерпеть. Жаль, что кровь утекала из тела, и боец стал быстро слабеть.
Спустя пару минут, хлопнул один миномёт, следом второй, а за ним третий с четвёртым. Мина свистнула над головой, перелетела бугор и врезалась в дом, что стоял у подошвы пригорка. В воздух поднялось облако дыма и гари. В нём замелькали обломки досок и мелкие щепки.
Новая мина ударила по узкой дороге. Третья с четвёртой — чуть ближе к реке. Фрицы внесли коррективы в прицел. Грянул разрозненный залп. Снаряды мелькнули над переправой и, один за другим, попали в позицию советских солдат.
Их протяжного свиста Николай не заметил. Грохнул оглушающий взрыв. Волна детонации от тяжёлых снарядов прошлась над бойцом. Она сжала тело, словно клещами, и разорвала сосуды, питавшие сердце и мозг. Тонкие кровавые струйки немедленно хлынули из носа, рта и ушей. Пульс прекратился, и красноармеец скончался.
Озверевшие фрицы не угомонились на этом и ударили по небольшому пригорку ещё несколько раз. Так сказать, для порядка.
Офицер понял, что в ответ не стреляют, и дал команду: «Отставить огонь!» Он подождал ещё десять минут. Убедился, что на том берегу всё затихло, поправил фуражку на голове и выбрался из-за сгоревшего танка.
Потеряв около двадцати человек, обер-лейтенант начал действовать куда осторожнее. Теперь, через мост пошли два фашиста со «шмайссерами». Все остальные их страховали. Мотострелки смотрели на противоположную сторону сквозь прорезь прицелов своих карабинов и пулемётов.
«Добровольцы» перебрались на противоположную сторону и прижали приклады небольших автоматов к плечу. Они выставили оружие перед собой и, пригибаясь, устремились к красноармейским окопам.
Тем временем, ещё два солдата двинулись вслед за «камрадами». Они осторожно, так же, как первая пара, стали подниматься на холм, где находилась батарея орудий противника.
Четыре разведчика добрались до советских позиций и просемафорили, что не встретили живого врага. Только тогда, офицер успокоился. Он отдал новый приказ, и переправа продолжилась. Но даже теперь, когда на ближайших высотках стояли его вооружённые люди, по шаткому мостику шло не более пяти человек.
Перейдя на ту сторону, фашисты тотчас рассыпались по крестьянским дворам, обыскали дома, погреба и сараи, но никого из живых не нашли. Наткнулись только на трупы трёх человек, раздетых почти догола. Судя по внешнему виду сапог, это были мотоциклисты-разведчики, которые первыми явились в станицу.
Как и положено командиру армии Гитлера, обер-лейтенант не рвался вперёд. Он перебрался в деревню лишь после того, как в ней оказалась вся его рота. Первым делом, он пошёл на бугор, с которого долго стреляли противники.
Молодой офицер увидел несколько тел, лежавших в окопе, засыпанном до половины землёй, и осторожно приблизился к лежащему ничком Николаю. Он глянул на немецкую каску, на «MG 34» без патронов и понял, откуда взялись эти трофеи.
Фашист обратил внимание на кусочек железа, торчащий в спине мертвеца. Кровь, что вытекла из маленькой раны, уже запеклась и стала коричневой. Это говорило о том, что осколок попал в пехотинца давно. Более часа назад. Скорее всего, при первом миномётном обстреле.
Офицер так же заметил, как странно повёрнуты колени и стопы у пехотинца. Выходит, что сотню немецких мотострелков сдерживал один инвалид с парализованными раненьем ногами.
Рассерженный сделанным выводом, обер-лейтенант подозвал к себе рядового, который спустился с соседней высотки, и строго спросил:
— Сколько орудий стоит на вершине?
— Только одна 76-миллиметровая длинноствольная пушка, — ответил рыжий верзила и тут же добавил. — Орудие сильно разбито, а рядом находится погибший расчёт из шести человек.
«И здесь я насчитал пять мёртвых тел. Значит, всего их одиннадцать, — подвёл итог про себя командир. — Ни машин, ни телег мы на дороге не видели. Следов тоже нет никаких. Обнаружен только один, да и тот от мотоцикла наших погибших разведчиков. На нём могли бы уехать отсюда трое бойцов. Выходит, их было не больше пятнадцати, самое многое, двадцати человек.
И эта жалкая кучка славян уничтожила восемь средних «четвёрок», дюжину «Ганомагов», тридцать пять panzersoldat и почти пятьдесят мотострелков. Ещё три десятка получили ранения. Прямо, как триста спартанцев при Фермопилах. Те тоже сражались против огромной армии персов и погибли почти все поголовно».
Офицер вермахта повернулся к неширокой реке, посмотрел на узкую дамбу, усеянную остовами сгоревших машин, и печально сказал про себя: «Нужно признать, что место для артиллерийской засады они выбрали очень удачно. Выбили всю бронетехнику. Нанесли огромный урон в живой силе и сорвали наш рейд по советским тылам.
Ни о каком марше вперёд нет даже речи. Придётся, роте задержаться на месте, пока не подойдёт подкрепление. — Он печально вздохнул и добавил. — А мне остаётся готовиться к переводу в штрафной батальон».
Закончив с беглым осмотром, обер-лейтенант подозвал к себе двух фельдфебелей и отдал приказ:
— Стрелкам выйти на восточную сторону данной деревни, вырыть окопы полного профиля и занять оборону. По одному пулемёту с расчётами оставить на этих высотках. — Он указал на холм, где стояла разбитая советская пушка, и на траншею, где лежал Николай и его четыре погибших товарища.
Офицер помолчал и угрюмо продолжил: — Сейчас очень жарко. Поэтому мы не можем здесь ждать, пока появиться специальная зондеркоманда. Приказываю, собрать все трупы убитых и предать их земле возле местного кладбища.
Он немного подумал и тихо закончил:
— Противников тоже похоронить. Они хоть и наши враги, но доблесть и смелость солдат мы должны уважать.
Обер-лейтенант спустился с бугра, на котором стоял, увидел бегущего к нему ординарца и повернулся навстречу. Он выслушал короткий доклад и, наконец-то, услышал приятные новости.
Расторопный денщик сообщил, что для командира найдена приличная чистая хата. В баню натаскали воды, печь растопили, и приблизительно через час, можно будет помыться горячей водой. Запасной китель и галифе денщик уже постирал и повесил на солнце сушиться. Когда господин офицер покинет парную, вся одежда будет готова к немедленной носке.
Пока обер-лейтенант приводил себя в надлежащий порядок, мотострелки рыли траншеи и гнёзда для пулемётов.
Только к позднему вечеру, фрицы закончили с земляными работами по обустройству окопов, и устало взялись за погребенье погибших. Они собирали убитых «камрадов» и, чертыхаясь, таскали их на местное кладбище.
Причём всех погибших, пришлось транспортировать с противоположного берега. В том числе и утонувших в болоте, и обгоревших, как уголь, танкистов. Мёртвые мотострелки не доставили особых проблем. Взяли за руки, за ноги, и понесли, словно куль с корнеплодами.
А вот с panzersoldat возникло очень много мороки. Каждого мертвеца нужно было достать из железной «коробки», где он сгорел практически заживо. Обычно танкиста не удавалось извлечь целиком, и он распадался на части.
Сдерживая рвотный позыв, живые фашисты собирали куски чёрных тел и складывали на плащ-палатку. За неё бралась пара крепких солдат и волокла тяжкий груз по подвесному мосту. Настил под ногами ходил ходуном и грозил сбросить процессию в мутную реку.
Интенданты полка остались далеко позади. Готовых гробов и всего остального, что нужно в такой ситуации, к сожалению, никто не привёз, а делать домовины на месте, мотострелки не могли. Колхозники разбежались в разные стороны, а плотников среди немецких солдат, увы, не имелось.
К тому же, в убогой деревне не нашлось нужного количества досок. Найденных вокруг материалов хватило лишь на кресты и таблички. Пришлось класть погибших в могилы, прямо как есть, одетыми только в грязную вонючую форму.
«Камрады» мёртвых солдат, конечно, роптали, но ничего не могли с этим сделать. «Хорошо, что их предали земле, а не бросили на поверхности, как прочую падаль», — втихомолку, болтали они меж собой.
Ближе к полуночи, скорбное дело всё же закончили. Возле горстки могил местных жителей появилось почти девять десятков новых крестов. На каждом из низ висела железная каска с хищным германским орлом. Ниже виднелась табличка с фамилией, именем, и званием погибшего фрица.
Убитых советских бойцов закопали в одной большой яме. Какой-то фашистский стрелок воткнул в неё острый осиновый кол и угрюмо сказал:
— Чтобы эти славяне не восстали из ада.
Просёлок оказался недостаточно ровным. По нему нельзя было мчаться, как по широким шоссе. Поэтому Павел не разгонял небольшую машину и ехал никуда, не спеша. Меж тем, взглянув на спидометр, парень заметил, что сейчас они движутся, раз в пять быстрее, чем сутки назад. Если до тихой станицы они добирались с утра до полудня, то обратно домчаться за час-полтора.
Потом пошли мелкие рощицы и перелески, и пришлось тормозить до скорости пешего хода. Ведь кто его знает, что ожидает тебя в ближайших кустах? Вдруг там затаилась засада? Хорошо, если наши, а если фашисты прорвались сюда, расставили везде патрули и следят за каждой дорогой в округе?
Несмотря на многозарядные «шмайссеры», висящие на груди у бойцов, они были совершенно беспомощны. Один держал две руки на руле. Второй, сидел за спиной у водителя, и не смог бы стрелять в таком положении.
Павел предложил командиру привязать груз к тем кронштейнам, что расположены на мотоцикле с разных сторон. Ну, а сержант заберётся в коляску, и будет держать перед собой автомат. Тогда он сумеет, открыть огонь по врагу.
Олег подумал о том, как сам стрелял по немецким разведчикам, и тотчас отказался от предложенья напарника:
— Если по нам откроют огонь из засады, как сделали мы в той станице, то вряд ли всё это поможет. А сидя в седле, я хоть спрыгну на землю и откачусь в ближайший кювет.
Парень вспомнил, как убили фашиста, что сидел за спиною водителя, и понял, что всё бесполезно. Слишком они уязвимы для пехотинцев с винтовками. А про пулемёты и «шмайссеры», говорить, вообще, не приходится.
Так и катили красноармейцы по узкой дороге, трясясь, как осиновый лист. Оба старались, хоть что-то расслышать сквозь треск мотоцикла и напряжённо смотрели вперёд, не качнётся ли где-то, какая-то ветка?
Минут через сорок, сержант наклонился к уху водителя, сказал ему: «Стоп!» — и ткнул рукой куда-то в кусты. Парень резко затормозил и глянул туда, куда показал командир. Там находились трупы двух лошадей, которых пришлось добивать после обстрела фашистов.
Все минувшие сутки, на небе не было даже лёгкого облачка. Солнце светило в полную силу, и стояла жара, словно в тропической Африке. Процесс разложения шёл очень бурно. Непотрошёные туши раздуло, словно шары. Ноги погибших животных торчали в разные стороны, а огромные их животы грозили взорваться с треском и грохотом.
«Не повезёт тем беднягам, кто окажется рядом, в опасный момент. Когда лопнет конская шкура, так забрызгает вонючим дерьмом, что нескоро отмоешься». — невольно подумал боец.
— Столько мяса пропало, — печально вздохнул сзади сержант.
Водитель почувствовал голод, но ничего не сказал. Красноармейцы направились дальше и тихо проехали ещё метров двести. Парень увидел следы от телеги, ведущие в лес.
Именно здесь, пушкари выскочили на лесную дорогу, удирая от фрицев. Павел свернул в правую сторону и медленно двинулся по примятой траве. Раз телега прошла меж деревьев, то машина с коляской точно пролезет.
Они добрались до густого подлеска, стоявшего стеной на опушке, и заглушили рокочущий двигатель. Олег быстро спрыгнул с сиденья, чутко прислушался, но, не заметив ничего подозрительного, тихо сказал:
— Стой здесь, а я посмотрю, что там творится? — Сержант взял автомат наизготовку и, крадучись, словно охотник, учуявший дичь, шагнул к зелёным кустам. Он пригнулся к самой земле, нырнул в низкие заросли и мгновенно исчез.
Через минуту, напарник вернулся обратно и рассказал:
— Дорога, вроде, пустая. Никого не видать, ничего не слыхать. На лугу трое наших ребят. Судя по внешнему виду, никто их не трогал. Как упали вчера, так и лежат, но кто его знает? Вдруг фашисты подложили гранату со снятой чекой? Тронешь кого, и нате, пожалуйста, взрыв. Так что, нужно нам быть весьма осторожным. Дай мне ремень.
Не понимая, в чём дело, Павел снял солдатский брезентовый пояс и протянул командиру. Тот связал его со своим, сделал петлю на одном из концов и скрылся в плотных кустах.
Спустя какое-то время, послышался шорох. Ветви раздвинулись в стороны, и появился сержант. Он шёл, немного нагнувшись вперёд, держал в руках конец обоих ремней и тащил за собой недвижное тело.
Отдуваясь, Олег шагнул к мотоциклу, устало присел на коляску и сообщил запыхавшимся голосом:
— Товарищ мой старый, Петро. Вместе целый год воевали. — Он нагнулся к земле и снял петлю, надетую на сапоги мертвеца.
Заметив удивление Павла, он пояснил:
— Зацепил его щиколотки, опустился на землю и стащил с прежнего места. Если б граната лежала под грудью, то она, сразу сработала. Ну, а я-то устроился метрах в трёх от неё, находился в ногах у приятеля, и он меня собой прикрывал. Поэтому, вряд ли меня достали осколки.
Слегка отдохнув, Олег приказал:
— Ты копай здесь могилу с востока на запад. — Он глянул на небо и сориентировался по солнцу. Потом, указал рукой, откуда и куда нужно рыть, и добавил: — А я пока сбегаю за остальными ребятами. Негоже одного схоронить, а двоих, оставить лежать на поверхности. Не по-людски, как-то получится.
— Там, возле воронки, должен быть ещё и пушкарь, Зотов Сергей. — вспомнил вдруг Павел.
— Хорошо, и его принесу, — со вздохом ответил сержант и скрылся в кустах.
Минут через десять, все трое погибших лежали ровным рядком. Павел рыл землю, пронизанную большими корнями, словно бетон арматурой. Он рубил сапёрной лопаткой коричневого цвета отростки и с трудом углублялся в неподатливый грунт.
Скоро сержант отдышался, снова сходил к пыльной дороге и приволок пушкаря. Взрывною волной снаряда с него сорвало всю форму, кроме сапог. Затем Олег принёс сразу три тощих «сидора» и три «трёхлинейки». Чётвертая «мосинка», наверно, погибла вместе с телегой.
Олег собрал у убитых солдатские книжки, достал из кармана штанов огрызок карандаша и написал на одной из обложек: «Пушкарь — Зотов Сергей. Погиб в Левобережье Дона, 21 августа 42-го».
Он сунул документы в карман гимнастёрки, стал развязывать «сидоры» и искать провиант и патроны с гранатами. Проверив котомки, сержант сложил все припасы в чей-то опустошённый мешок, подошёл к мотоциклу и бросил в коляску.
Потом вытер пот на лице пропылённой пилоткой, расправил её и положил на сиденье. Мол, пусть немного просохнет. Он взял лопатку, висевшую на поясе одного из погибших товарищей, шагнул к неглубокой канавке, которую успел прорыть миномётчик, и встал на место уставшего парня. Так, сменяя друг друга, они и возились более часа.
Наконец, они вырыли яму глубиною около метра, взяли погибших за руки за ноги и одного за другим опустили в могилу, головою на запад. Бледные лица солдат закрыли их же пилотками. Рядом положили винтовки, вынув из них все патроны. Тащить «винтари» с собой тяжело, а оставить проклятым фашистам нельзя. Вдруг соберут, да и направят, против нас же самих?
Бойцы слегка отдохнули, перевели сорванное работой дыхание и снова взялись за лопатки. Минут за пятнадцать они насыпали холмик взрыхлённой земли и устало упали в траву, зеленевшую рядом с лесным погребеньем.
Пока парень валялся без сил, сержант снова поднялся на ноги. Достав складной нож из кармана, он отсёк от чьего-то пустого мешка узкую полоску брезента, срезал две ветки и ловко связал их крестом. Затем, воткнул символ веры в ногах у покойников, застыл возле него и начал тихо, что-то шептать.
Павел стоял рядом с напарником и просто молчал. Церковных слов он сроду не знал, а говорить обычный набор затасканных фраз совсем не хотел.
Закончив молитву, Олег набожно перекрестился, поклонился в пояс могиле и вернулся к насущным делам. Он надел пилотку, подпоясался ремешком и взял наизготовку свой автомат. Павел тоже, привёл себя, в надлежащий порядок.
Сержант снова вышел к дороге и убедился, что там никого нет. Олег повернулся к опушке и махнул миномётчику левой рукой. Павел побежал к мотоциклу и с ходу прыгнул в седло. Он нажал ногой на кикстартер, переключил передачу и тронулся в путь.
Стараясь не наехать на острый сучок, боец, осторожно, выбрался на лесную опушку, прибавил газку и направился прямо к дороге. Впереди виднелась большая воронка. Возле неё лежали погибшие лошади. Павел невольно скривился и едва удержался от рвоты.
При взрыве снаряда осколки сильно порезали шкуры животных, и мёртвые туши выглядели просто ужасно. Лохмотья оторванной кожи топорщились в разные стороны. Тучи мух вились над ними, а вонь гниющего мяса разносилась на многие метры вокруг.
Мотоцикл выбрался на узкий пыльный просёлок, повернул на восток и, тарахтя на небольших оборотах, замер на месте. Сержант привычно устроился сзади, устало вздохнул и сказал:
— Поехали дальше.
Павел тронул небольшой экипаж и, по-прежнему, никуда не спеша, покатил вдоль кромки редкого леса. С другой стороны лежала глубокая балка. За ней часто стояли купы деревьев. Всего сутки назад, оттуда фашисты обстреляли бойцов.
К востоку тянулась ровная огромная пустошь. Она просматривалась на несколько километров вперёд. На ней не было видно ни людей, ни машин. Парень решил, что не стоит ничего опасаться, и немного ускорился.
Встречный воздушный поток легонько ударил в лицо, зашумел в обоих ушах и слегка охладил его тело, разгорячённое долгой работой. Ветерок был настолько горячим, что боец не боялся простудиться на нём.
Минут через двадцать спокойной езды, впереди показалась очередная развилка. Хорошо накатанный путь стрелой шёл вперёд. Влево нырял еле заметный просёлок, заросший густым подорожником.
— Нам нужно на север! — крикнул Олег.
Услышав команду, парень притормозил и свернул на ту колею, по которой селяне катались достаточно редко. Мотоцикл двинулся к светлой опушке, стоящей в сотне метров от них. Он медленно въехал под полог ветвей и устремился вперёд на самой маленькой скорости.
После яркого солнца, сиявшего на открытом пространстве, под сенью листвы оказалось удивительно сумрачно и очень тревожно. Мерещились какие-то смутные тени, мелькавшие справа и слева.
Павел вгляделся в дорогу, заметил следы коней и телег и слегка успокоил себя. Судя по отпечаткам, вдавленным в мягкую почву, за прошедшие сутки здесь никто, кроме них, больше не ездил. Однако, это не значило, что впереди нет фашистов. Так что, нужно быть начеку.
По две стороны от просёлка стояли редкие заросли, но даже в шести-семи метрах от узкой дорожки, уже ничего не было видно. Только стволы высоких деревьев да плотный кустарник.
Выросший возле такого же леса, Павел доподлинно знал, что среди небогатой растительности можно спрятать всё, что угодно. Там мог укрыться не только патруль из трёх человек, но и целый полк пехотинцев.
Насколько помнилось парню, этот зелёный массив был не очень большим. Скорее не лес, а так, обширная роща. Не более пяти километров от края до края. Вчера впереди шли десять солдат и сержант. Артиллерийский возок и телеги спокойно тащились за ними. Короткий обоз пересёк это пространство, где-то за час.
Мотоцикл пролетит данный путь минут за пятнадцать. Они доберутся до расположения батальона стрелков, откуда выехали сутки назад, и доложат начальству о том, что произошло у станицы. Если, конечно, их кто-то не встретит в дороге.
Наконец, впереди замаячил просвет. Олег толкнул водителя в бок. Павел затормозил, остановил мотоцикл и, выключив двигатель, вслед за сержантом спрыгнул с сиденья. Повторяя движения своего командира, боец передёрнул затвор автомата и низко пригнулся к земле. Он подбежал к ближайшему дереву и встал за не очень толстым стволом.
Оказавшись в укрытии, Павел почувствовал себя немного уверенней, успокоил ускорившееся внезапно дыхание и напряжённо прислушался. Окружающий воздух заполнял только шелест листвы, скрип тонких веточек, трущихся одна о другую, и слабый шорох травы, качаемой ветром. Слегка ощущалась какая-то гарь, но отвратительный запах стал настолько привычным, что миномётчик не обратил на него никакого внимания.
«Конец августа, — не к месту вспомнил вдруг Павел. — Птицы давно не поют, а учат птенцов находить себе пищу. Ну, а кукушки, так те, вообще, улетели на юг». Парень остановил рассуждения о местной природе, отбросил ненужные мысли и удивлённо подумал: «А куда же исчезла батарея орудий? Ведь они находились, где-то поблизости».
Он повертел головой, но не заметил ни пушек, ни даже окопов, в которых они размещались. Лишь кое-где на древесных стволах виднелись порезы коры от кусочков железа. Вот только, в настоящее время, это мало что, значило.
Большие снаряды несут в себе килограммы тротила. Они взрываются с огромною силой и разлетаются на тучу осколков. Ну, а те, в свою очередь, уносятся вдаль на десятки саженей. И мало ли где, мог упасть «чемодан» весом в полцентнера? Быть может, он сработал далеко впереди и, к тому же неделю, назад. Просто вчера, парень дремал на телеге и ничего не заметил.
Озадаченный переменой, произошедшей за прошедшие сутки, Павел невольно подумал: «Если весь батальон сменил дислокацию, то должны были остаться следы пребывания здесь человека. То есть, деревья, срубленные для разведенья костров, кусты, обломанные для маскировки орудий, отхожие ямы, смердящие так, что хоть нос затыкай. Где это всё? Куда это делось? Или мы, на какой-то развилке, свернули совсем не туда, куда нужно и по ошибке приехали в соседний зелёный массив?»
Сержант снова пригнулся и бросился к дереву, стоящему ближе к опушке. Парень прекратил размышления и помчался за ним. Они сделали ещё три-четыре рывка и оказались в кустах, растущих на окраине леса.
Парень вспомнил о том, что, когда пушкари уезжали к станице, они проскочили открытое место. Значит, сейчас он оказался перед этой огромной проталиной. А следом за ней, будет та роща, в которой стоит батальон.
Павел выглянул из реденьких зарослей и сначала не понял, что же он видит сейчас? Он пригляделся и ошеломлённо застыл. Впереди находилась большая поляна. За ней простиралось чёрное поле, покрытое множеством огромных воронок.
Тут и там из почвы торчали обугленные небольшие пеньки. Кое-где громоздились немецкие танки и транспортёры с крестами, намалёванными на угловатой броне. Корпуса всех машин потемнели от сильного жара и копоти. В десяти-пятнадцати метрах от них стояли какие-то кучи железа.
Парень напряг глаза, но и после этого не смог ничего рассмотреть. Он вспомнил о разбитом бинокле, подаренном ему лейтенантом, поднял окуляр к правому глазу и навёл нужную резкость. Парень с трудом разглядел обломки четырёх «полковушек», разрушенных мощными взрывами. Это всё, что осталось от артиллерии батальона советских бойцов.
«Наши и фрицы били друг в друга, почти что, в упор», — понял ошарашенный парень. Он вспомнил объясненья солдат, служивших у 76-миллиметровых орудий образца 1927 года. В мирное время, они кликали пушку попросту «бобиком», словно собаку, что живёт во дворе. Во время войны, все стали её называть «Смерть врагу, конец расчёту!» или немного короче: «Прощай, любимая Родина!»
Павел, наконец, осознал, почему к ним прилипло столь странное прозвище. Снаряду, что вылетал из куцего ствола «полковушки», иногда удавалось поджечь средний танк, но только с близкой дистанции.
К сожалению красноармейцев, фашисты тоже не сидели без дела и лупили в противника из всего, что имелось у них на борту. Если в машине у фрицев стоял лишь пулемёт или 20-миллиметровая авиационная пушка, этого было достаточно, чтобы уничтожить людей.
Броневой щит у орудия удивительно маленький, за ним не мог надёжно укрыться расчёт. Артиллеристы стояли на открытом пространстве, и их срезало осколками с пулями, словно траву острой косой. Лишь когда «бобики» укрывались в засаде, пушкари успевали хоть что-нибудь сделать. Они посылали несколько выстрелов, ещё до того, как их всех перебьют.
Справа и слева от Павла, наблюдалась та же картина. Только вместо уничтоженных пушек из обгоревшей земли торчали стволы пулемётов и противотанковых ружей.
Особенно парня поразил одинокий «максим», стоявший на невысоком пригорке. Боец с изумлением увидел невероятную вещь. В броневом щитке «станкача» зияли дыры размером с приличную сливу. Их оказалось не меньше десятка. Стальной лист толщиной в семь миллиметров походил на плоский дуршлаг. Несколько рваных пробоин виднелись на ребристом металлическом кожухе, что закрывал ствол «машинки».
«Не иначе, как фрицы стреляли бронебойными пулями, — подумал вдруг Павел. — А может быть, били из наших противотанковых ружей? Мужики говорили, что фашисты их собирают, ремонтируют и направляют на нас».
Затем он подумал совсем о другом: «Похоже, бойцы сменяли погибших товарищей, но, как же они умудрялись палить по врагу? Ведь из кожуха быстро испарилась вода, и заряды могли заклинить при выстреле».
Парень на секунду запнулся и только потом, догадался, как они обходили такое препятсвие? «Наверное, били очередями по три-четыре патрона и делали небольшой перерыв, чтобы ствол успевал немного остыть».
Ни наших бойцов, ни фашистов нигде не было видно. Очевидно, пламя от сгоревших машин потухло давно. Чёрный удушливый дым не тянулся к синему небу, а над выжженным полем висела мёртвая тишь.
— Скорее всего, — задумчиво высказал мненье Олег, — бой случился после того, как мы отсюда ушли. Комбат опасался удара в тыл батальона, а фашисты врезали в лоб. Да так, что уничтожили всех до единого и двинули дальше, прямиком к Сталинграду.
Сержант ненадолго умолк и чуть погодя хмуро продолжил:
— Делать нам здесь, больше нечего. Нужно идти на восток, пока противники там не устроили непрерывную линию фронта. Иначе, потом, хрен её перейдёшь. Да и на той стороне, хрен докажешь, что ты не предатель.
— А вдруг здесь остался кто-то из раненых? — сказал тихо Павел и сразу же понял, что сморозил явную глупость. После такого разгрома, фрицы увели к себе в плен всех живых. Ну, а тех, кто не мог идти сам, добили на месте. Заодно собрали все документы и другие бумаги. Вдруг попадётся что-нибудь ценное? Например, план расположения советских частей или приказы командования.
— В любую минуту, всюду появятся команды фашистских трофейщиков и похоронщиков. Патронов с гранатами у нас очень много, оружием мы хорошо обеспечены, а собирать книжки бойцов у всего батальона, будем до самого вечера. Так что, нужно рвать когти отсюда, как можно скорее, — завершил разговор командир. — Идём к мотоциклу.
Они вернулись к трёхколёсной машине, сели в жесткие сёдла, и Павел задал вопрос:
— Куда ехать теперь?
Сержант немного подумал и вспомнил о том, что чуть правее обширной прогалины, есть узкий просёлок, ведущий к востоку. По нему батальон прибыл на эту позицию и, как слышал Олег от знакомого писаря, при крайней нужде, собирался уйти тем же путём.
Павел завёл «BMW» и тронулся в путь. Мотоцикл вырулил на большую поляну, лежавшую перед полем сражения, свернул, куда показал командир, и медленно двинулся вдоль светлой опушки. Они проехали около двух километров, увидели колею, нырявшую в лес, и покатили по ней к Сталинграду.
Багровое солнце неспешно клонилось к закату. Грунтовка шла по небольшим перелескам, выскакивала на луговины и тут же ныряла в крохотные прозрачные рощицы. По мере удаленья от Дона, местность вокруг становилась всё суше, растительность выглядела всё беднее и ниже. Большие пространства между лесочками казались серей и желтей, а почва всё каменистей и твёрже.
«Скоро окажемся в безводной степи, — забеспокоился Павел. — Что мы станем там пить, и что будем делать, когда горючка закончится?»
Времени для образования сплошной линии фронта, оставалось всё меньше и меньше. Поэтому, тормозить красноармейцы не стали, а пару ржаных сухарей, каждый сгрыз на ходу. Воды в металлических фляжках плескалось очень немного, и бойцы проглотили еду всухомятку.
Да и с бензином дела обстояли неважно. Когда мотоцикл попал к советским солдатам, бак почти опустел. В двух железных канистрах, что висели на стенках коляски, осталась лишь половина их содержимого.
Как помнилось Павлу, машина съедала одиннадцать литров на сто километров. А судя по показаньям спидометра, они уже отмахали больше пятидесяти. Тридцать вёрст от станицы до батальона стрелков, а остальное по пути на восток. Скоро придётся им встать в укромном местечке и перелить всё горючее из запаски, в «трёхколёсного друга».
Ближе к вечеру, они подкатили к очередному зелёному острову. Павлу вдруг показалось, как что-то мелькнуло меж тонких стволов. Он сильно насторожился, повернулся вполоборота назад и сказал командиру о своих подозрениях. В ответ он услышал приказ: «Тормози!» и сбросил газ до такой малой степени, что мотоцикл начал двигаться не быстрей пешехода.
«Можно, конечно, объехать скромную рощицу по длинной дуге, — думал солдат, — но если станут стрелять из кустов, то вряд ли удастся уйти по степи. Это с виду она очень ровная, словно столешница. А на самом-то деле, там полно разных ям и бугров. На мотоцикле по ней не сильно разгонишься.
Это не жеребец, который сам выбирает, куда наступить. Да и конь на полном скаку, может попасть ногою в нору и полететь кувырком. Ну, а в ходе падении, переломать кости и шею себе, а заодно и своему седоку.
Пока будешь ковылять по ухабам, в тебя успеют прицелиться и пальнуть пару раз из винтовки. Этим всё дело и кончится. Уж коли попали в засаду, то лучше всего, встретить смерть от врага с открытым забралом».
Командир размышлял так же, как парень. Дождавшись, когда мотоцикл сбавит ход, он спрыгнул на землю, снял оружие с шеи и быстро откинул железный приклад. Сержант передёрнул затвор и взял наизготовку свой автомат. Он обогнал «BMW», ползущий, как черепаха, и пошёл впереди, внимательно глядя в редкие жухлые заросли.
Олег приблизился к краю реденькой рощицы, посмотрел на узкий просёлок, нырявший под полог ветвей, и замер, как статуя. Метрах в десяти от него, на дороге лежал сухой толстый ствол упавшего дерева.
Идти дальше сержанту вдруг расхотелось. «Ведь там может быть всё, что угодно, — мелькнуло у него в голове. — Наши, фашисты, а то и те мародёры, которым, уже всё равно кого убивать. Скорее всего, там или мины зарыты под этой преградой, или в кустах сидит пара солдат, что держат нас на прицеле.
Если бы их было там больше, они бы давно открыли стрельбу. Сейчас они боятся промазать и упустить такую добычу, как мы. Но как бы то ни было, один лишний шаг — и конец. Лучше всего, вернуться назад и поехать по другому пути». Сержант осторожно попятился, сделал один шаг, второй и внезапно услышал:
— Олег, это ты?
К радости командира, крик прозвучал на русском наречии, а голос показался знакомым. Вместо того чтоб, удрать со всех ног и петлять, словно заяц, сержант снова замер на месте. Он немного помешкал и громко ответил:
— Я, Олег Комаров. — И тотчас спросил: — Кто со мной говорит? Ты, что ли, Антон? Ковалёв из третьего взвода?
В кустах кто-то облегчённо вздохнул и весело бросил:
— Конечно, Антон, а кто же ещё?
Послышался шорох ветвей. На дорогу вышел боец с одной жёлтой лычкой в красных петлицах. Ефрейтор пехоты закинул винтовку за спину, обернулся и крикнул тем людям, что сидели в кустах:
— Говорил же я вам, что это свои. Я вместе с этим сержантом уже полгода воюю.
Он подошёл к командиру. Красноармейцы обнялись, и похлопали рукою друг друга по широким плечам. При каждом прикосновении ладоней, от гимнастёрок товарищей вверх поднимались облачка серой пыли.
Павел, наконец-то поверил, что опасности нет. Парень облегчённо вздохнул, вытер мокрый лоб рукавом и переключил передачу. Он прибавил немного газку, въехал в скромную рощу и встал в тени редких ветвей.
«Не стоит торчать у всех на виду. Вдруг пролетит фашистский разведчик и бросит вниз бомбу или даст очередь из двух пулемётов?» Боец подумал об этом и неожиданно понял, что сегодня не видел самолётов врага.
«Куда они все подевались?» — мелькнул у парня недоуменный вопрос.
Тут из кустов появились пятеро советских солдат, и мысли пошли в другом направлении. Павел заметил, что у четверых человек были повязки из несвежих бинтов. Кому-то попало в руки, кому-то в плечо, одному даже в голову.
Судя по бодрому состоянию всех рядовых, их зацепило легко, но всё же рана есть рана. Она болит, кровоточит, а может ещё загноиться. Тогда дела будут очень плохими. Медсанбат далеко, и хирургической помощи никто не окажет.
Винтовки оказались лишь у троих, да ещё у ефрейтора. Видно, двое бойцов потеряли оружие при отступлении. Ни вещмешков, ни скаток шинелей, ни у кого не видать.
«За такие большие потери с них могут строго спросить», — сказал себе миномётчик, но снова отвлёкся.
— Ты, где мотоцикл этот надыбал? — спросил повеселевший Антон. Глядя на сослуживца своего командира, Павел вдруг понял странную вещь. Ефрейтор удивительно рад тому обстоятельству, что встретил кого-то ещё, кто выше по званию. Теперь вся ответственность лежит на сержанте, а он тут, вроде уже, ни при чём. Мол, пусть теперь голова болит у начальства.
Все остальные бойцы тоже расслабились. Всё-таки, как ни крути, а два автомата и дюжина магазинов в подсумках — это немалая сила для их небольшого отряда. Теперь им будет значительно легче отбиться от фрицев. Да и мотоцикл всегда пригодится. Можно сгонять на разведку вперёд и быстрее найти советские военные части.
— Вчера на рассвете, нас послали в станицу, лежащую в тридцати километрах от батальона, — ответил Олег. — Добрались до места, там наткнулись на фрицев. Началась перестрелка, а всё кончилось тем, что ты сейчас видишь. Из моего отделения уцелел только я, да вот, остался один человек из девяти пушкарей.
Олег не хотел хвастать тем, что небольшой группе бойцов и одной «дивизионке» с расчётом, пришлось долго сражаться против колонны фашистов. Чем больше он думал о том, что случилось у неширокой реки, тем отчётливей всё понимал, им двоим, весьма повезло. Вышли живыми из такой передряги.
Не будь это место настолько удачным для устройства засады, они не продержались бы там, больше четверти часа. Ну, подожгли пушкари парочку танков. Ну, убила пехота десяток фашистских солдат. Вот, пожалуй, и всё, что удалось бы им сделать, при других обстоятельствах.
Фрицы прошли бы сквозь хлипкий заслон, как мощный трактор по низким кустам. Они без усилий убили горстку противников и двинулись дальше, без крупных потерь.
Поразмышляв над вчерашним сражением, сержант не стал вдаваться в детали. Ведь всё, что случилось возле тихой станицы, казалось настолько чудесным, что ему могли не поверить. Он быстро прервал короткий рассказ и задал встречный вопрос:
— А вы, как здесь оказались?
— Вчера после завтрака, — начал ефрейтор, — над батальоном опять появилась немецкая «рама». Она покрутилась немного над нашей позицией, разглядела окопы и улетела обратно.
Минут через сорок, всё завертелось по обычной схеме фашистов. Сначала, накрыли из дальнобойных орудий. Потом, появились «лаптёжники» и обработали нас по полной программе. Да так здорово врезали, что от лесочка, где стояла пехота, остались только пеньки и мелкие щепки.
Едва мы оклемались после обстрела, слышим рокот моторов. Смотрим, прямо на нас, катятся транспортёры и танки. Пушкари подпустили их метров на сто, ударили прямою наводкой и сожгли несколько бронемашин. Что было дальше, я уже не смотрел. Фрицы пёрли дуром, мы стреляли по ним, они били по нам. В общем, сам хорошо понимаешь, как это бывает.
Смотрю, а в окопе никого из живых не осталось. Все уже мёртвые лежат на земле. Патроны закончились, гранат и бутылок с зажигательной смесью нет, что делать, не знаю. Я взял свою «трёхлинейку», отполз к ближней промоине, скатился в овраг, а по нему добрался до леса.
Там взял руки в ноги и рванул на восток. По пути натолкнулся на этих ребят. Оказалось, они тоже из нашей воинской части. Мы слегка отдышались и двинулись пешком к Сталинграду.
Шли осторожно и не маячили на открытом пространстве. Мало ли что, может случиться? Вдруг заметят фашисты с земли или с воздуха? Это сегодня удивительно пусто, а вчера их вокруг, шастало много. В небе вились истребители, а по степи шли автомобили и бронемашины. И все, как одна, на восток.
Двигались мы, в основном, по перелескам и балкам. Кое-как добрались досюда. Присели в кустах, хотели слегка отдохнуть, слышим, тарахтит мотоцикл. Смотрим, машина немецкая, а за рулём вроде наши. Вот и решили вас тормознуть и спросить, кто вы такие, откуда, куда? Мы отыскали сухое упавшее дерево, перегородили дорогу и спрятались в зарослях. Ну а дальше ты знаешь.
— Понятно, — сказал командир. Он придирчиво глянул на молодых безоружных солдат, но не стал их пытать, куда делись винтовки? Судя по внешнему виду, им восемнадцать исполнилось не очень давно. Бойцов недавно призвали, а вчера был их первый бой с проклятыми фрицами. Ничего удивительного, что пацаны оробели. Поэтому он спросил о другом: — Антон, как у вас дело с патронами?
— Говорю же, закончились. Даже не стре́льнули в вас для острастки. Мол, вы ребята на мушке, поскорее сдавайтесь, — хмуро ответил ефрейтор. — А у вас не найдётся, случайно, две-три обоймы?
— Есть немного в коляске, — бросил Олег. Он повернулся к водителю, так и сидевшему на мотоцикле, и приказал: — Павел, отдай им обе винтовки и немного припасов.
Парень спрыгнул с сиденья, подошёл к низкой люльке и достал из неё «трёхлинейки». Одну вручил пареньку, похожему на студента из советских комических фильмов, что крутили в их сельском клубе в мирное время. Вторую «мосинку» протянул крепышу средней комплекции, видать, только успел, отучиться где-нибудь, в ФЗУ.
Оба бойца благодарно кивнули, схватили оружие и так крепко прижали к груди, словно боялись опять потерять. Так делают очень голодные люди, получившие скромный кусок чёрствого хлеба. Мол, теперь это моё, никому не отдам.
Оно и понятно, ведь за утерю оружия, пацанам грозил трибунал. К тому же, в любую секунду, могли показаться фашисты, и нужно им было хоть чем-то отстреливаться.
Павел взял «сидор», лежащий в коляске на самом верху, и раздал пехотинцам патроны, гранаты и часть продовольствия, что лежало внутри. Настроение у людей сразу улучшилось. Они тотчас зарядили оружие, взяли по сухарю и торопливо сжевали их всухомятку. Брикеты с пищевым концентратом все дружно решили, оставить на ужин.
Сержант построил бойцов в короткую линию и провёл перекличку. Он выяснил, кого, как зовут, и сильно задумался, что же делать теперь? Отправиться на мотоцикле вперёд — значит бросить людей. Ехать рядом с бойцами — зря жечь бензин, а его и так слишком мало.
От тягостных дум, его оторвал взволнованный крик:
— Товарищ сержант, посмотрите туда, что это там, на востоке?
Миномётчик повернул голову в указанном всем направлении. Меж стволов крохотной рощи виднелись клубы плотной пыли, что стояли на фоне жаркого неба. Столб мельчайших частиц медленно двигался к западу, но что, их поднимало с земли, парень, как ни старался, разобрать не сумел.
Он поднёс разбитый бинокль к лицу, посмотрел в уцелевший тубус прибора и разглядел «Т-34». Танк катил по просёлку со скоростью курьерского поезда. На зелёной броне ярко пылали красные звёзды, а за приземистой башней сидело пять-шесть бойцов, одетых в какую-то форму.
Серая пыль покрыла ткань гимнастёрок, галифе и пилоток. Понять, какой оттенок имеет одежда, Павел не мог. То ли наша, защитного цвета, то ли серо-зелёная, как у фашистов.
С другой стороны, если фрицы захватили машину, то уж с советской-то формой у них, вообще, не должно быть проблем. По рассказам бывалых солдат, передаваемых шёпотом из одного уха в другое, за один прошлый год, в полон угодило, больше трёх миллионов военных людей.
Сняв это обмундирование с пленных, можно легко нарядить пять-шесть дивизий, а то и больших корпусов. Мало того, в тех областях, что заняли немцы, остались полные склады с мобилизационным резервом страны, которые создали на случай войны. А это горы одежды, оружия и продовольствия.
Вот только зачем, нужен фрицам такой маскарад? Кого стоит дурачить на безводных пространствах, что протянулись между Волгой и Доном? К тому же, эта машина идёт не к востоку, как вся фашистская армия, а прямо на запад. Значит, ей управляют наши ребята.
Пока Павел думал о том, кто, куда и зачем летит по степи, танк приблизился к роще на треть километра. Он затормозил и навёл длинный ствол на узкий просёлок, петлявший между деревьев.
Сидевшие сверху солдаты дружно спрыгнули вниз. Они горохом рассыпались по пыльной земле, упали в сухую траву и пропали из вида, словно птенцы перепёлки в минуту опасности.
Олег быстро оценил ситуацию. Сержант дал команду «Ложись!» и первым рухнул в траву. Он прижал приклад автомата к плечу, передёрнул затвор и навёл оружие на «Т-34». Красноармеец хорошо понимал, что в этих движения нет ни толики смысла, но не стоять же столбом перед жерлом орудия? Особенно, если с тобой находится пол-отделения советских бойцов.
Павел упал рядом с сержантом, прицелился так же, как он и сказал:
— Вряд ли мы их одолеем с винтовками и парочкой «шмайссеров». Один выстрел шрапнелью из 76-миллиметровой танковой пушки — и от нас вместе с рощей ничего не останется.
— Антон Ковалёв, — прошипел командир.
— Да, — послышался голос откуда-то справа.
— Встань и медленно выйди на открытое место.
— Почему именно я? — удивился ефрейтор.
— Потому, что так приказал старший по званию, — отрезал сержант. — К тому же у тебя лицо очень честное. — Он слегка подсластил пилюлю своему подчинённому и тут же сурово добавил: — Встанешь у них на виду. Положишь винтовку на землю и пойдёшь прямо к танку с поднятыми руками. Пока ты будешь объяснять всё танкистам, мы тебя, отсюда прикроем.
Ефрейтор шумно вздохнул и медленно, словно обречённый на смерть, поднялся на дрожащие от ужаса ноги. Красноармеец вскинул руки над головой и вышел из рощи на открытое место. Нетвёрдой походкой, он сделал десяток шагов и громко крикнул:
— Не стреляйте ребята. Мы все свои.
— Сколько вас в роще? — спросил кто-то из группы солдат, что спрыгнули с танка.
— Всего восемь бойцов, — уже чуть уверенней ответил Семён. — Наш батальон разбили сутки назад. Мы едва уцелели и теперь идём на восток.
— Проверьте, нет ли пушки в кустах, — послышался крик из командирского люка «тридцатьчетвёрки».
Трое солдат, что ехали на краснозвёздной броне, встали с жёлтой травы и, пригибаясь, как во время атаки, рванули к опушке.
Павел увидел бегущих красноармейцев с винтовками наперевес и тотчас успокоился. Все они оказались удивительно хмурыми, страшно худыми и плохо побритыми. Да ещё и в грязной одежде. Эти бойцы не отличались от тех, что затаились в маленькой роще. Сразу всем видно, они принадлежали той армии, что отступала под мощным напором врага.
Не то, что весёлые сытые фрицы. Правда, фашисты не бессмертные бестии, как Гитлер пытался внушить всей Европе. Стоит им, как следует врезать, как они сразу теряют свой бравый вид и превращаются в неподвижные трупы, так же, как все остальные солдаты планеты.
Олег тоже заметил внешний вид вновь прибывших бойцов. Медленно, стараясь не спровоцировать выстрелы, сержант встал в полный рост, принял стойку «вольно», но не закинул автомат за плечо. Он держал «шмайссер», опустив ствол к земле, и готов был стрелять в любую секунду.
Пробежав по маленькой рощице, солдаты, что ехали на «Т-34», сразу же поняли, никто их, ни в чём не обманывал. Они осмотрели людей из небольшого отряда и убедились, что они не похожи на диверсантов армии Гитлера. Все были слишком измотаны и плохо одеты.
К тому же, от них не пахло ни чужим табаком, ни импортным кофе, ни мясными консервами. Да и оружие, в основном, «трёхлинейки» и наши гранаты. Мотоцикл и два автомата явно не в счёт. Сразу видно, их, как ценный трофей, взяли в ходе боёв.
Старший из группы, что проводила досмотр, вышел к крайним деревьям и помахал рукой остальным. Танк громко взревел мощным мотором, выбросил к небу клуб чёрного вонючего дыма и рванулся вперёд. Трое бойцов, лежавших в траве, тотчас поднялись, закинули винтовки на спину и двинулись следом.
Минут через пять, все собрались под навесом из редких ветвей и стали знакомиться. Когда все друг другу представились, выяснилось, что среди прибывших танкистов находится один лейтенант, он же командир «Т-34», и двое сержантов: механик-водитель и заряжающий. Все остальные являлись простыми солдатами.
Наконец, все разобрались с чинами. Сержанту пришлось взять руководство над дюжиной пехотинцев и одним миномётчиком, оставшихся от разбитых военных частей.
Окинув взглядом сборное подразделение, офицер спросил, что они слышали об обстановке на фронте? Все дружно переглянулись и в недоумении пожали плечами. Как командир отделения, Олег сказал, что в этом вопросе, они все находятся в полном неведении.
Услышав об этом, лейтенант сообщил бойцам всё, что он твёрдо знал. Из рассказа танкиста, пехотинцы узнали, что пулемётчик «Т-34», он же радист, погиб день назад. Это случилось от взрыва снаряда вражеской пушки, попавшего в танк. Беднягу убило осколком, что откололся от внутренней стенки бронемашины. После этого случая, их рация тоже перестала работать.
— Пока имелась радиосвязь, — говорил офицер, — нам сообщили из штаба полка: захватчики снесли все заслоны, что стояли по правому берегу Дона. Во многих местах, фашисты перешли через реку. Теперь они, без всяких помех, прут к Сталинграду.
Железнодорожная ветка, идущая к западу, разрушена авиацией фрицев. Подвоз свежих войск осуществляется плохо. Боеспособных советских частей в этом районе до обидного мало. Их ставят на те направления, по которым рвётся вперёд 6-я армия немцев под управлением Фридриха Паульса.
К огромному сожалению Ставки, пехота не может устоять под ударом большого числа бронетехники, собранной Гитлером в огромный кулак. Она окапывается на какой-то удобной позиции, даёт встречный бой и, понеся большие потери, отходит назад. И так раз за разом.
Чтобы нанести неприятелю хоть какой-то урон, руководство Сталинградского фронта решило использовать малые группы. Так поступили и с нами. Взяли взвод «тридцатьчетвёрок» из батальона, прибывшего из города Горького, придали ему взвод стрелков, и послали в поход в тыл противника.
За двое суток этого рейда случились две крупные стычки. Сначала всё шло просто блестяще. Три наших танка разбили колонну грузовиков и транспортёров, идущих по направлению к Волге. Мы уничтожили четыре десятка немецких машин и, почти без потерь в людях и технике, двинулись дальше.
Потом ворвались в деревню, взятую фрицами, и вот там начались неприятности. «Тридцатьчетвёрки» наткнулись на батарею крупнокалиберных противотанковых пушек. Из трёх машин уцелела только одна, а из взвода солдат осталось лишь шесть человек.
Все прочие, либо погибли, либо получили ранения и отстали от нас в том ужасном бою. К сожалению, мне неизвестно, сумели они дойти до своих. Скорее всего, их поймали и добили фашисты.
На сегодняшний день, наша группа находится в бедственном для себя положении. Связи со штабом у нас не имеется. Еды и карт этой местности нет. Есть ли деревни поблизости, нам неизвестно. Да и вряд ли там можно, хоть чем-то разжиться. Наверняка, всё уже выгребли везде подчистую. Не наши, так фрицы.
Горючее и снаряды почти на исходе. Запасов не хватит даже на то, чтобы вернуться назад. Если нарвёмся на танки фашистов, то всем нам конец. А если солярка закончится раньше, то мы остановимся где-нибудь в поле. Придётся взорвать нашу машину, чтоб не досталась врагу.
Выслушав политинформацию о сегодняшнем дне, Олег доложил:
— У нас есть патроны для пехотинцев и чуть-чуть сухарей. Бензин в мотоцикле тоже кончается. Скоро и мы останемся пешими.
— Насколько я помню ту схему, что видел у ротного, — сказал командир «тридцатьчетвёрки», — где-то поблизости, чуть дальше на запад, есть небольшой хуторок. Он расположен в глубине небольшого лесочка. Может быть, там никто не бывал, и мы сможем хоть что-то найти из еды?
— Когда мы ехали к этому месту, то видели узкий просёлок, уходящий налево, — вспомнил Олег и указал куда-то за спину, на север.
— Далеко? — спросил офицер.
— Вон, в том зелёном массиве, — ткнул сержант в купу деревьев, стоящих в двух километрах от рощи.
Лейтенант глянул на небо, что-то прикинул и устало сказал:
— Скоро уже станет темно. Давайте поспим, а на рассвете решим, что же нам делать теперь?
На этом дискуссия кончилась. По команде Олега, Павел развязал второй вещмешок, который собрал на позиции «дивизионки». Парень раздал прибывшим бойцам патроны с гранатами, и взялся за «сидор», что привез из станицы. Он достал весь провиант, внимательно его осмотрел и разделил между всеми в равных долях.
На каждого пехотинца или танкиста пришлось по пять ржаных сухарей и по половине брикета прессованной пшёнки, или такой же кирпичик сушёной гороховой каши. Тут уж кому, как повезло. Кому-то досталось зерно, а кому-то бобы с громкой музыкой ночью. Но на это никто из бойцов не обратил никакого внимания. Главное, чтобы совпадало общее количество пищи.
Те бойцы, что первыми заняли рощу, стояли в сторонке. Они с тоскою смотрели на то, как всё это богатство уходит в соседские руки. На их лицах читалось нечто похожее на сильную жадность. Мол, принесла вот нелёгкая толпу едоков. Без них, нам бы хватило, на большее время. Самое малое, дня на два, а то и на три.
После того, как разобрались с припасами, Олег дал команду: «Всем подкрепиться!», но разводить огонь запретил. Во-первых, не стоит показывать, кому бы то ни было, что здесь укрылась группа советских солдат.
Во-вторых, сейчас очень тепло и без костра не замёрзнешь. А в-третьих, воды рядом нет и сварить горячий «кулеш» из того, что у них оставалось в наличии, никак не получится. Если кто-то, очень голодный, то концентраты можно и так пожевать, словно старый сухарь.
Командир пехотинцев взял двух рядовых, по одному из каждой группы солдат. Он поставил молодых часовых в разных концах маленькой рощицы и приказал: «Смотреть в обе стороны степного просёлка. Вдруг, кто-то появится ночью? Хорошо, если наши, а если фашисты, то придётся опять воевать».
Сержант отобрал ещё четырёх человек из тех, кто покрепче. Первой двойке начальник назначил смену на после полуночи, а второй — с четырёх до утра. Всем остальным, велел отдыхать.
Красноармейцы проглотили по три ржаных сухаря, ставших от несусветной жары очень твёрдыми, словно прочный гранит. Они сделали по паре глотков тёплой воды из ополовиненных фляжек, висевших на поясе, повалились на пыльную землю и мгновенно уснули.
Среди ночи, Павел услышал какой-то подозрительный шорох. Парень с испугом очнулся от забытья и схватил автомат. Хорошо, что луна сверкала на небе во всём своём блеске. Боец с облегченьем увидел, что это Олег, а не кто-то другой.
Двигаясь совершенно бесшумно, сержант прошёлся по роще и сменил одних часовых на других. Потом, вернулся к своей шинели, лёг и мгновенно уснул. Павел спокойно вздохнул, повернулся на левую сторону и опять провалился в беспросветную тьму.
23 августа. Едва рассвело, как прозвучала команда: «Подъём!».
Солдаты поднялись с жёсткой пыльной травы и, зевая во всю ширину челюстей, разбрелись по ближайшим кустам. Все быстро оправились, сделали другие дела и вернулись назад. На завтрак красноармейцы съели по два сухаря, что остались от ужина. Они завязали свои вещмешки и собрались кружком возле двух командиров.
Лейтенант немного подумал, посовещался с Олегом, и они пришли к единому мнению: в связи с тем, что горючего осталось на донышке баков, нечего жечь солярку с бензином. Поэтому, мотоцикл, «Т-34» и четыре солдата не тронутся с места.
Это будут те часовые, что караулили рощу ближе к утру. Вместе с ними, возле машин останутся экипажи «тридцатьчетвёрки» и мотоцикла. То есть, сержант Олег Комаров и рядовой Павел Смолин. Вдруг придётся послать их вслед за отрядом ушедших бойцов. Они наломают веток с деревьев, замаскируют всю технику и будут её охранять.
Отделеньем пехоты из семи человек будет командовать ефрейтор Антон Ковалёв. Они выходят из лагеря и быстрым маршем направляются к хутору. Там действуют по обстоятельствам. В их задачу входит разведка на местности и добыча еды и воды.
Олег построил восемь красноармейцев в небольшую шеренгу и быстро проверил, у всех ли оружие в полном порядке? Он проследил, все ли взяли с собой вещмешки и патроны с гранатами, и приказал идти друг за другом редкой цепочкой. Отряд повернул по команде: «Направо» и отправился в путь.
Все остальные занялись маскировкой машин. Закончив с утомительным делом, лейтенант влез в распахнутый люк, но включать свет не стал. Сводный отряд находилась в тылу у фашистов. Приходилось беречь электроэнергию, что ещё сохранилась в аккумуляторах бронемашины.
Офицер нашёл свой планшет, закреплённый на стене башни особым зажимом, снова поднялся наверх и с кожуха гусеницы спрыгнул на землю. Он сел на ствол дерева, лежавшего рядом, вынул из кожаной сумки лист чистой бумаги и положил его сверху, на кожаный клапан.
Из специального отделения, молодой человек достал карандаш. Он осмотрел затупившийся грифель, но не решился его заточить. И так остался короткий огрызок, а нового взять пока что, им негде. Танкист немного подумал и стал писать рапорт командиру своего батальона.
Закончив короткий доклад, он крикнул Олега и твёрдо сказал:
— Нужно отправить донесение в штаб. Знаю, что у вас мало бензина, но делать нам нечего. Если закончится топливо, будете пробираться пешком в Сталинград. Доберетёсь до ближайшей воинской части и передадите дежурному офицеру это послание.
Он отправит наверх по команде. Здесь я написал о потерях и сообщил приблизительно место, где оказалась наша машина. Пусть пришлют подкрепление, и снаряды с соляркой.
Лейтенант прекратил инструктаж, отдал бумагу, свёрнутую в несколько раз, и приказал:
— Выполняйте, товарищ сержант.
Олег вскинул руку к линялой пилотке и ответил по-уставному «Есть!». Он развернулся и побежал к трёхколёсной машине. Следом за ним, торопился молодой миномётчик. Напарники хорошо понимали, что им нужно двигаться, как можно быстрее.
Ведь здесь находился только один «Т-34», у которого почти нет снарядов и моторного топлива. Его охраняло пол-отделения сильно измученной советской пехоты. У них гранат и патронов в обрез.
Появись поблизости фрицы, эта команда не сможет отбиться от них. Редкая роща просвечивает почти что, насквозь. Пара-тройка вражеских танков с приличными пушками, сможет угробить машину без всяких проблем.
Насколько знал Павел, даже «четвёрки», которые они подбили в станице, и те представляли большую угрозу. Особенно если ударят откуда-то сбоку. Ну, а если с фашистами будут стрелки, «тридцатьчетвёрка» не выстоит даже четверти часа. Подползут немцы с разных сторон и забросают гранатами.
Павел завёл мотоцикл и подождал, пока сержант быстро прыгнет в седло. Машина тронулась в путь, подкатила к опушке маленькой рощицы и резко встала на месте.
Бывалый сержант всё понял без слов, снял с шеи парня повреждённый бинокль и бесшумно спрыгнул на землю. Олег приблизился к кромке кустов и осторожно посмотрел из подлеска, стоявшего здесь густою стеной. Он глянул сквозь уцелевшие линзы направо, налево, но чего-то опасного для себя не заметил.
Степь оказалась пустой от края до края в каждую сторону. Ни тебе пыли от идущих автомобильных колонн, ни гари пожарищ от пылавших станиц, ни чёрного дыма отдалённых сражений.
Небо ярко сияло девственной голубизной. В бездонных глубинах не висело ни мелкого облачка, ни, что самое странное, самолётов врага. Даже проклятые «рамы» и те куда-то исчезли. Лишь, где-то на юге мелькали серебристые точки, но все они дружно двигались к Волге. Да ещё, в той стороне, что-то мрачно темнело. То ли, тяжёлые низкие тучи, то ли, что-то ещё, непонятно.
Олег вернулся назад и сказал:
— Никого рядом нет, ни наших бойцов, ни гражданских, ни проклятых захватчиков. Видно, все фрицы укатили далеко на восток, и придётся нам, ехать следом за ними. Может быть, нам повезёт. Мы успеем пройти между их передовыми частями, пока те не устроили здесь линию фронта.
Машина выкатилась на пыльный просёлок и помчалась вперёд. Нужно было убираться из рощи так быстро, насколько это возможно. Не ровён час, нагрянут фашисты. Прихлопнут всех мимоходом и, не заметив помехи, двинуться дальше.
Проехав пять километров, Павел не утерпел и повернул голову к своему командиру, сидевшему сзади. Стараясь перекричать рёв мотора, он громко спросил:
— Со мной всё понятно, я веду мотоцикл, а почему лейтенант послал тебя с донесением, а не меня одного, простого солдата?
— Во-первых, — с пафосом начал напарник, — для такого числа пехотинцев, что осталось возле нашего танка, достаточно даже ефрейтора. Во-вторых, это наш с тобой мотоцикл и мы добыли его в честном бою.
В-третьих, самое главное, пока ты работал над маскировкой, я доложил офицеру о том, что произошло у станицы. Заодно, рассказал, как ваша «дивизионка» сожгла восемь фашистских «четвёрок» и двенадцать транспортёров с мотострелками. Итого, двадцать бронемашин.
Лейтенант услышал о вашем геройстве и решил, что эту историю нужно узнать всем советским войскам. Поэтому и отправил меня вместе с тобой. Ты, как участник большого события, я, как свидетель славного боя.
Нам нужно прибыть во фронтовую газету и сообщить репортёру, как всё это было. Он быстро напишет статью, и её напечатают большим тиражом. Глядишь, нас обоих представят к наградам. — Олег сменил тон и добавил обыденным голосом: — По всему получается, что офицер нас пожалел и устроил маленький отпуск за отличную службу.
«Если, конечно, мы сможем, дойти до своих, — сказал Павел себе. — С другой стороны, так у нас больше возможности выжить. Не то что, у других пехотинцев. В первую очередь тех, кто в данный момент, сидит в редкой роще или идёт к дальнему хутору».
Парень быстро глянул на солнце, что поднималось к зениту, переключил передачу, и красноармейцы стремительно продолжили путь. Как Олег слышал от лейтенанта-танкиста, до Сталинграда оставалось около ста километров. Но это, если считать по той ровной линии, что проходит от рощицы к городу, стоящему на великой русской реке.
На самом же деле, путь этот будет намного длиннее. Как говорил офицер, земля между Доном и Волгой сильно изрезана огромными балками. Мостов через них, сроду не строили. Чаще всего, дороги идут вдоль огромных оврагов. Поэтому прямо, никто здесь не ездит.
С одной стороны, хорошо, фрицам придётся долго петлять по безводной степи и тратить на это драгоценное время. Будь здесь гладкое место, они за пять-шесть часов добрались до намеченной цели.
С другой стороны, Красная армия тоже не может перестраивать военные части так быстро, как всем бы хотелось. Пока перебросишь дивизию с фланга на фланг, глядишь, фашисты уже оказались под носом. К тому же, подвоз боеприпасов и воды с продовольствием весьма затруднён.
Павел по-прежнему вёл мотоцикл и, не отрываясь, смотрел на неровный просёлок. Ухабистый путь стремился к востоку и извивался всё время, словно большая змея. Боец объезжал глубокие ямы и рытвины и лишь изредка, быстро смотрел метров на десять вперёд.
Олег устроился сзади и левой ладонью, крепко держался за рукоятку седла. Он часто вскидывал правую руку, подносил бинокль к лицу и обшаривал взглядом окрестности во всех направлениях. Иногда сержант умудрялся повернуться в обратную сторону и увериться в том, что никто не мчится вдогонку.
Красноармеец не оставлял без внимания и чистое небо, висящее над головой. Вдруг появится «рама» или, что значительно хуже, «лаптёжник»? Тогда придётся соскочить с мотоцикла, бежать в разные стороны и укрываться в ближайшей промоине. По одиноким бойцам, пилоты не станут стрелять из своих пулемётов, а вот уцелеет ли их драндулет — это, конечно, вопрос.
Хронометра у бойцов не имелось. Поэтому, определяли время по солнцу, вернее сказать, на глазок. Даже удлинение тени мало что объясняло. Дорога петляла туда и сюда. То она шла на восток, то на север, а то и на запад. Иногда им казалось, что просёлок и вовсе кружился на месте.
Часа через два Олег, уже в тысячный раз, снова глянул на юг, увидел странную полосу на горизонте и поднял бинокль к лицу. В начале пути, сержант установил наибольшее увеличение, но сейчас, это мало ему помогло. Он напряг глаза и, с огромным трудом, разглядел клубы пыли, что поднимали какие-то тёмные точки.
— Что-то движется справа, — крикнул он Павлу. — Скорее всего, колонна фашистов.
Держась за ручку, укреплённую перед задним сиденьем, сержант чуть приподнялся в седле. Он посмотрел через голову парня и заметил на пыльной дороге развилку. Сержант сказал об этом товарищу и громко добавил: — Сворачивай к северу. Ни к чему нам сейчас, натолкнуться на роту фашистов.
Боец не стал спорить с очевидным приказом. «Чем дальше от немцев, тем спокойнее жизнь, — думал он на ходу. — Конечно, нужно их всех уничтожить, как можно скорее, но всему своё время. Не стоит лезть на рожон с одним автоматом против сотен захватчиков.
Тем более, если там окажутся танки. Нужно выждать удобный момент, найти место для хорошей засады и врезать им так, как мы это сделали возле станицы. Чтоб запомнили гады, на долгие годы вперёд».
Добравшись до ближайшей развилки, Павел свернул туда, куда приказал командир, и бойцы покатили на север. Спустя какое-то время, Олег забеспокоился снова и приказал остановить мотоцикл. Он забрался ногами на своё небольшое сиденье и стал напряжённо разглядывать, что-то в бинокль. Пару минут он вертелся на месте и смотрел по всем краям горизонта.
Наконец, Олег спустился на землю и мрачно сказал:
— Сзади к нам движется колонна фашистов. Впереди — полотно железной дороги. Оно идёт с востока на запад и преграждает нам путь. Движения по насыпи нет, но что-то стоит прямо на ней, и возле откосов, справа и слева. Что там творится, отсюда я разглядеть не могу.
— Что будем делать? — спросил парень сержанта.
— Впереди находится узкая балка. Спрячем машину в низине и скрытно пойдём к полотну. На мой взгляд, от оврага до рельсов около трёх километров. Подберёмся поближе, а там всё будет видно. Если заметим фашистов, подождём до темна, и вперёд, на противоположную сторону. Потом опять повернём к Сталинграду.
Олег сел на место, и мотоцикл двинулся дальше. Они проехали чуть меньше версты и по команде Олега свернули налево. Минут через пять, красноармейцы наткнулись на узкую балку, которую с высоты увидел сержант.
Бойцы прокатились немного вперёд, вдоль небольшого оврага. Они осмотрели короткие склоны, и скоро нашли удобное место. Там скаты были довольно пологими. Их крутизна позволяла, спустить небольшой экипаж, весом в два центнера, и выкатить его снова наверх.
Упираясь ногами в иссохшую землю, друзья осторожно скатили мотоцикл на дно неглубокой промоины. Они укрыли машину в невысоком колючем кустарнике, поднялись на поверхность земли по другому откосу, и быстро направились к железной дороге. Около одного километра они шли в полный рост. Потом приблизительно столько же, согнувшись крючком.
Двигаться в таком положении оказалось весьма неудобно. Пришлось пробегать метров сорок, самое многое, пятьдесят-шестьдесят и опускаться на корточки или вставать на одно из колен. Требовалось, выпрямить спину и плечи так, будто штык проглотил, и, сидя столбиком, словно барсук, отдыхать какое-то время.
Минут через сорок, красноармейцы добрались до небольшого пригорка и по-пластунски, поднялись наверх. Они легли так, чтобы их не было видно с железной дороги. Находившийся слева, Олег стал очень внимательно осматривать местность. Он очень медленно повернул голову туда и сюда, не заметил в бинокль чего-то опасного и передал оптику Павлу.
Парень взглянул в окуляр, настроил его под своё стопроцентное зрение и увидел на рельсах гигантский затор. «Пробка» тянулась на многие вёрсты вправо и влево. На обоих путях застряли десятки войсковых эшелонов. Все они состояли из множества огромных цистерн, привычных «теплушек» и открытых платформ.
Большая часть поездов была в плохом состоянии. Они оказались, разбиты снарядами с бомбами, и прошиты строчками пуль, посланных фрицами с неба. Много вагонов сгорело дотла и представляло собой железные остовы, потемневшие от сильного жара и копоти.
По двум сторонам длинной насыпи лежало что-то совсем непонятное. Павел напряг глаза и с огромным трудом разглядел, что это обломки подвижного состава. Видно, их сбросили с рельсов, чтобы во время пожара, пламя не перебросилось дальше.
Среди мёртвого хлама виднелись смятые кабины машин, медицинских фургонов и двухсотлитровые бочки, наверное, из-под бензина или солярки. Местами, к небу торчали стволы различных орудий и нескольких обугленных танков.
Особенно жутко смотрелись локомотивы с разорванными паровыми котлами. Куски толстой обшивки были удивительно вывернуты почти наизнанку. Они торчали в разные стороны, как острые листья чудовищных ядовитых растений.
Живых людей поблизости не было видно. Ни фрицев, ни наших солдат, ни местных жителей, которые всюду копались в обломках и пытались найти на пожарищах, хоть что-то полезное. А раз нет селян, значит, рядом нет деревень, или люди ушли на восток вместе с отступающей армией.
Павел заметил, что всюду темнели холмики свежей земли. Он пригляделся и рассмотрел разномастные похоронные знаки. Где-то стояли, сколоченные из досок пирамидки, что украшались вверху некрашеной фанерной звездой. В прочих местах находились лишь крышки от ящиков. На них виднелись списки фамилий, написанных карандашом.
— Так вот что, имел в виду лейтенант, когда говорил, что фашисты разбомбили дорогу, — задумчиво протянул командир. — Выходит, нам с тобой повезло. Мы успели доехать до фронта, пока поезда ещё как-то ходили. Затем, всё окончательно встало, и войска двигались дальше уже пешим ходом. То есть, шагали по голой степи тридцать, а то и полста километров.
— Многие люди и не добрались до места сражений, а сложили головы здесь, на глухом переезде. То есть, на большом расстоянии до места встречи с врагом. — подвёл Павел грустный итог.
Парень подумал о том, что раз вокруг нет никого, то можно встать в полный рост. Он хотел было подняться, но, прежде чем это сделать, по привычке глянул назад. Там обнаружилось облако пыли, которое стремительно двигалось к железной дороге. Павел толкнул Олега в плечо и прошипел:
— К нам едут фашисты.
Сержант, не стал спрашивать, что там и где? Он молчком откатился в левую сторону и оказался на той стороне небольшого пригорка, которую не было видно с просёлка.
Павел, не мешкая, рванулся за ним, вскочил на карачки и через пару секунд тоже укрылся от фрицев. Боец высунул голову над краем низкого холмика и направил бинокль на грунтовку. По ней шла цепочка автомобилей с высокими холщовыми тентами.
Судя по скромным размерам, грузовики оказались не больше, обычной «полуторки». Только у многих машин, кабины были гораздо просторней. В них могли уместиться не два, а три человека.
«В каждом кузове сидит два отделения фашистских солдат», — прикинул боец и оценил протяжённость колонны.
Она растянулась почти на версту. Значит, это шёл батальон немецких стрелков. Сзади виднелись санитарные и прочие автомобили. Некоторые из них тащили небольшие орудия, похожие на обычные «сорокапятки».
Огромная масса быстро мелькнула мимо советских бойцов, подкатила к железной дороге и остановилась, словно упёрлась во что-то. Парень глянул вперёд и увидел, в чём, собственно, дело? Поперёк переезда застыл эшелон, что был составлен из двухосных сгоревших теплушек.
Откуда-то сзади подкатила небольшая машинка со скошенным носом и запасным колесом, закреплённым на низком переднем капоте. Верх ребристого кузова был откидным. Благодаря жаркому лету, брезент, из которого его сшили немцы, оказался свёрнут в рулон и аккуратно уложен назад.
Внутри «таратайки» находились шофёр и два офицера в фуражках и строгих кителях, украшенных серебристым шитьём. Тот, что развалился на заднем сиденье, встал во весь рост. Осмотрел, возникшее внезапно, препятствие и отдал несколько громких команд.
Задние борта грузовиков тут же откинулись. На землю стремительно высыпало около сотни мотострелков. Одни из них кинулись к рельсам, встали между буферами и с ловкостью заправских путейцев начали развинчивать сцепки. Пламя, что уничтожило обшивку вагонов, почти не затронуло стальные крепления, и дело там двигалось удивительно быстро.
Тем временем, другие фашисты сняли с бамперов автомобилей намотанные на них толстые тросы и подтащили к ближайшей «теплушке». После пожара, от неё сохранились лишь колёсная рама да обгоревший каркас. Солдаты накинули петли на стальные конструкции, торчавшие кверху, как рёбра погибших животных. Они вернулись назад и закрепили канаты за крюках двух машин, вставших бок о бок.
С полсотни стрелков перебежало на противоположную сторону железной дороги. Фрицы встали вдоль длинного борта «теплушки», упёрлись руками в неё и дружно навалились всем телом. Грузовики одновременно сдали назад. Вагон накренился и рухнул плашмя.
К небу взметнулось огромное облако пыли и сажи. Солдаты разбежались в разные стороны. Машины продолжали тащить остов подвижного состава и отволокли его в сторону от полотна. Шофера убедились, что «железяка» не мешает проезду, выскочили из просторных кабин и стали сматывать ржавые тросы.
Пока шла операция по очистке путей, командиры открыли портфели и извлекли фотоаппараты. Каждый из них, не походил на ту огромную камеру, которой снимали советских солдат перед отправкой на фронт. Они были размером не больше пачки с пищевым концентратом.
Фрицы выбрались из «кюбельвагена» и направились к железной дороге, забитой составами. Фашисты пошли вдоль путей и, о чём-то болтая, стали снимать разбитую взрывами советскую технику. В первую очередь, их привлекали искорёженные автомобили, тяжёлые пушки и сгоревшие танки, лежавшие под низким откосом.
Заодно, офицеры сделали несколько снимков могил, в которых лежали славяне, посмевшие встать на пути великих арийцев. Истратив всю плёнку, они повернули назад, весело улыбаясь, дошли до просёлка и уселись в свою «колымагу».
Колонна тотчас тронулась в путь. Грузовые машины одна за другой выкатились на переезд, выложенный старыми шпалами, перебрались через уже заржавевшие рельсы и поехали дальше.
Командиры отправились следом за ними, но двигались на небольшом отдалении. Офицеры решили, что не стоит глотать белесую пыль, летевшую в воздух из-под великого множества ребристых колёс.
По пути они обсуждали гигантский затор на железной дороге и радовались тому обстоятельству, что люфтваффе потрудилось на славу. Пилоты сумели разрушить инфраструктуру противника и сорвали доставку на фронт большого количества живой вражеской силы и техники.
Провожая взглядами колонну фашистов, красноармейцы лежали на невысоком пригорке. Павел с Олегом проследили за тем, как столб серой пыли, поднятой полусотней машин, медленно ушёл на восток.
Сержант и солдат посмотрели назад, убедились, что за мотопехотой не движутся новые немецкие части и поднялись с земли. Они отряхнули испачканные галифе с гимнастёрками, поправили сбившиеся на затылок пилотки и быстро вернулись к оврагу.
Друзья подняли мотоцикл наверх и, уже не скрываясь, двинулись следом за фрицами. А чего было прятаться, если пока, им не грозила никакая опасность. Главное, всё время смотреть вперёд и назад. Чтобы с запада их не нагнал быстро идущий патруль, а на востоке не встретил какой-нибудь вражеский пост.
Так бойцы и катили пару-тройку часов. Скорость фашистских машин оказалась не очень большой и не превышала тридцати километров за час. Мотоцикл мог бы двигаться намного быстрее, но объехать мотопехоту по голой степи не представлялось возможным.
Мешали неровности почвы: ямы, колдобины и множество глубоких оврагов. Вот и тащились красноармейцы за фрицами. Они не приближались к автомобилям вплотную, а держались от длинной колонны на расстоянии в одну-две версты.
Хорошо, что за столь долгое время, мобильный разъезд не попался навстречу и не нагнал их с другой стороны. Не то пришлось воевать с теми, или с другими. А чем бы всё это закончилось, не нужно даже гадать. Расстреляли бы двух советских солдат мотоциклисты фашистов из пулемётов и «шмайссеров» и тотчас забыли о них. Мало ли здесь, этих диких славян? Вон сколько заняли плодородной земли, необходимой великому Третьему рейху.
Перед полуднем, красноармейцы заметили, как впереди появилось обширное облако чёрного дыма. Опасаясь того, что впереди развернулось сражение между Красной армией и колонною вермахта, друзья притормозили и двинулись дальше значительно медленней.
Не стоило двум советским бойцам с немецкими «шмайссерами» влезать в серьёзную битву между крупными вооружёнными силами. Пусть противники между собой разберутся, а потом будет видно, что делать? Не то попадёшь под горячую руку, и в суматохе кто-то убьёт, не враги, так свои.
Ближе к вечеру, Павел с Олегом оказались на маленьком взгорке. Они притормозили, посмотрели вперёд и разглядели, что уклон окружающей местности постепенно менялся. Где-то поверхность земли была ровной, как стол, где-то она начинала быстро снижаться к востоку.
Сейчас два бойца оказались на одном из таких, переломах рельефа. Они видели степь на многие километры вокруг и хотели понять, куда же им лучше направиться? Тащиться ли дальше за колонной фашистов или же, есть другой малозаметный просёлок?
Двигаться «напрямки» они не хотели. Рано или поздно упрёшься в тупик, что возник от слияния глубоких оврагов. Чаще всего, склоны у этих промоин были очень крутыми. По таким и пешком подниматься весьма затруднительно, а с мотоциклом и прицепною коляской, тем более.
Тогда придётся бросить небольшую машину и шагать по жаре с полной выкладкой: патроны, оружие, вода и так далее. А с таким тяжким грузом далеко не уйдёшь, да ещё без еды. Свалишься, где-нибудь, и конец.
Бегущая в сторону Волги, дорога наткнулась на довольно глубокую и очень широкую балку и вместе с ней свернула направо. Она пошла вдоль огромной промоины и вплотную приблизилась к очередному небольшому оазису.
Настороженные красноармейцы, остановились в километре от зарослей и очень внимательно всё осмотрели в бинокль. Растительности здесь было мало. Тесная группа малолетних дубков просвечивала почти что насквозь.
Перед деревьями стояла скромная группа каких-то пожухлых кустов, высотою не выше полутора метров. Точно такая куртина из желтеющих веток находилась за маленькой рощицей.
Как и в других подобных местах, эта дубрава не подходила для отдыха батальона фашистов. Это сразу стало понятно. Ведь, ни ручья, ни колодца здесь не имелось. Тень от листвы оказалась настолько прозрачной, что очень плохо укрывала от солнца.
К тому же, она была настолько мала, что под ней не разместится и десятая часть сильно уставших немецких стрелков. Поход по безводной жаркой степи, это тебе не прогулка по прекрасным дорогам центральной Европы.
Не стоит здесь даже задерживаться, решил офицер, ехавший в передней машине. Не заметив ничего подозрительного, он приказал молодому водителю вдавить акселератор ногой и двигаться дальше.
До берега Волги, оставалось всё меньше и меньше, и появлялась большая возможность столкнуться с противником. Старшие офицерами, что ехали сзади, стали уже опасаться за свою безопасность. Командиры приказали водителю: «Продвинься немного вперёд!»
«Кюбельваген» пошёл на обгон, объехал штук двадцать грузовиков и перебрался в центр отряда.
Середина колонны поравнялась с небольшим островком пыльной зелени. Низкие жухлые заросли, что находились по две стороны маленькой рощицы, вдруг шевельнулись. В их глубине заревели мощные дизели.
Раскидав в разные стороны ветки кустов, две «тридцатьчетвёрки» выскочили из широких окопов, вырытых в твёрдой земле. Двигаясь параллельно друг другу, они вылетели на узкий просёлок и врезались каждая в свой грузовик: в головной и в тот, что замыкал длинный ряд фашистских машин.
От ударов многотонных махин автомобили слетели с дороги, рухнули на бок и перевернулись колёсами вверх. Дуги брезентовых тентов и крыши кабин не вынесли веса мотора, тяжёлых мостов и рамы с трансмиссией. Они смялись, словно бумажные, а полы кузовов раздавили фашистов, сидевших внутри.
Алая кровь бурно плеснулась из разорванных вен и артерий. Она хлынула из множества тел, сжатых, внушительной тяжестью, попала на пыльную землю и впиталась в неё, словно вода.
Танки развернулись на месте, задрали длинные пушки, как можно выше к синему небу, и с максимальной скоростью рванулись навстречу друг другу. «Т-34», что напал на конец фашистской колонны, догнал ближайший автомобиль за десять секунд.
Он врезался в зад военного транспорта и, толкая его, как порожнюю тачку, погнал на восток. Доски кузова тут же рассыпались в мелкие щепки. Фрицы, что сидели внутри, были сжаты, как гидравлическим прессом, и завопили от боли.
Водитель почувствовал мощный удар, настигший его откуда-то с тыла. Немец попробовал затормозить, нажал на педаль, но ничего не добился. Рулевые колёса попали в большую колдобину и резко вильнули в правую сторону. Трёхтонный бортовой «Мерседес» тут же слетел на обочину. Он опрокинулся в неглубокий кювет и, словно игрушечный, покатился с боку на бок.
Сделав два или три кувырка, автомобиль замер на месте. Из разорванных трубок плеснулся бензин, попал на раскалённые детали мотора и немедленно вспыхнул. Огонь быстро добрался до бака с горючим. Грохнул оглушительный взрыв. Кучу железного хлама, в которую превратилась машина, охватило буйноё пламя. Те из фашистов, что ещё были в живых, завопили от смертельных ожогов.
Та же страшная участь постигла другой грузовик, третий, четвёртый. Только они улетали с дороги в разные стороны. Тот влево, а этот направо. Одни падали на бок, вторые на крышу, а некоторым чрезвычайно везло, и они останавливались на ребристых колёсах. Те загорались, как новогодние свечи, а этих почему-то не трогало пламя.
Какой-то шофёр бросил взгляд в зеркала заднего вида. Он с удивленьем заметил, как автомашины закувыркались по засушливой степи, словно пустые консервные банки. Водитель вдавил педаль газа, попытался удрать, но с ужасом понял, что ему не уйти от быстрого «Т-34».
Во-первых, нагружен, считай, под завязку Во-вторых, не позволяет просёлок, разбитый проехавшей техникой до крайних пределов. В-третьих, перед ним катятся другие машины. Колея всего лишь одна, а сбоку прорыты кюветы.
Желая привлечь внимание «камрадов», шофёр нажал на клаксон и начал непрерывно сигналить. Мощный гудок заметили другие водители, посмотрели назад и с ужасом поняли, что сзади их настигает вражеский танк. Они начали все тормозить, открывать дверцы кабин и прыгать на землю.
Фашисты, ехавшие в передних машинах, услышали подозрительный шум. Все тотчас перестали дремать, поднялись с жёстких скамеек и посмотрели на хвост автомобильной колонны. Стрелки сразу поняли, что там происходит? Они рванулись к задним ботам и стали прыгать из кузова на полном ходу.
Те, кто не расшибся от такого падения, понимались с земли, шарахались в разные стороны и мчались прочь от просёлка, насколько хватало дыхания. Проскочив метров сто по раскалённой степи, они уставали до изнеможения и валились в сухую траву. Ощутив безысходность своего положения, стрелки поневоле разворачивались к узкой дороге и, начинали готовиться к бою.
Только чем, прикажете теперь воевать? Ведь, каждый покинул машину лишь с тем, что было на нём? То есть, с каской и рюкзаком за спиной, с одним карабином в руках да парой гранат, засунутых за широкий ремень.
И это в том случае, если он их не бросил во время быстрого бега. К тому же винтовочной пулей броню не пробьёшь, а бросаться под танки, как тупые славяне, никто не хотел. Жизнь намного дороже, чем фюрер и родной фатерлянд.
Другая «тридцатьчетвёрка» стремительно врезалась в головную машину. Она опрокинула «Опель», как пустую жестянку, и, скребя гусеницами жёсткую землю, развернулась на месте. Дав короткую очередь по грузовикам, танк покатил прямо на них. В пути он давил тех неприятелей, что не убрались с дороги.
Цепочка автомобилей пылила навстречу советскому танку. Шоферы его сразу заметили и поняли, что им грозит. Все дружно затормозили, выскочили из удобных кабин и, с криками «Panzer!», брызнули в степь, как серо-зелёные мыши.
Услышав страшную весть, стрелки тут же бросились к задним ботам. Давя и калеча друг друга, они вылетали из кузовов, валились на землю, поднимались на ноги и мчались прочь от просёлка.
Оружие и боеприпасы остались лежать в немецких машинах. Те пушки, что везли грузовики на буксире, тоже никто не успел отцепить. Через какое-то время, от фашистской колонны осталась только живая сила противника. Да и та, не в полном составе.
Около сотни фашистов погибли на месте. В полтора раза, больше имели ранения. В основном, это были травмы рук, ног или рёбер. Десяток неудачливых фрицев получили перелом позвоночника. Как бы то ни было, но почти триста стрелков вышли из строя.
«Кюбельваген» попал под широкие траки так же, как и все остальные машины. Офицеры в красивых мундирах выскочили из неё так же резво, как простые солдаты. Они удрали от узкой дороги насколько смогли и попадали в серую пыль.
Закончив разгром, советские танки вернулись к маленькой рощице и медленно съехали в широкую балку. Так же неспешно, они выбрались на противоположную сторону и укатили на запад. На броне «тридцатьчетвёрок» устроилось почти два десятка бойцов. Они держали в руках карабины фашистов и пулемёты «MG 34».
В начале атаки, пехотинцы сидели в окопах, что были устроены меж тонких деревьев. Бойцы наблюдали за течением боя. Едва, центр колонны поравнялся с маленькой рощей, «тридцатьчетвёрки» стремительно из глубоких укрытий, врезались в крайние грузовики и стали крушить всё вокруг.
Пользуясь паникой, обуявших противников, красноармейцы выскочили из неприметных траншей. Пригибаясь к земле, они побежали за танками, добрались до разбитых машин и сразу добили оглушённых врагов. Затем быстро собрали оружие и консервы, что попались под руку. Кроме того, прихватили канистры с водой.
Солдаты скрытно вернулись в глубокую балку, лежавшую за маленькой рощицей, и нырнули за кромку обрыва. Оттуда они наблюдали за работой двух танков и ждали, когда те вернутся назад. Потом забрались на броню и поехали дальше.
Их малая группа получила приказ: — «Громить тыл фашистов!»
Бойцы выполняли его по мере своих незначительных сил. Насколько их хватит, пехотинцы, конечно, не знали, но делали всё, чтобы родная страна смогла устоять в кровавой войне. Ну, а затем, перейти в наступление и победить проклятого Гитлера.
Бой «тридцатьчетвёрок» с фашистами скоро закончился. Посмотрев на результаты сражения, Павел отчётливо понял, что фрицы застряли на просёлке надолго. Объехать фашистов у них не имелось возможности. Мотоцикл это не танк, что пройдёт, где угодно.
Если двигаться недалеко от грунтовки, то подстрелят из пулемёта или винтовки со снайперской оптикой. Если уйти в степь на два-три километра, то можно легко заблудиться. Пойди потом, отыщи другую дорогу. Ведь, никому неизвестно, когда найдёшь тот проезжий просёлок, что поведёт в нужном тебе направлении.
Возвращаться к развилке перед железной дорогой достаточно долго и очень опасно. Неизвестно, кого ещё встретишь в пути. Скорее всего, наткнёшься на другую колонну противника, и этим всё кончится. Всем отлично известно, что за мотосрелками должен идти целый обоз с лошадьми, полевыми кухнями и прочими интендантскими службами. Не зная, что теперь предпринять, парень повернулся к сержанту и тихо спросил:
— Что будем делать теперь?
Олег поднял правую руку и задумчиво провёл ею по щетине, покрывшей давно небритые щёки. Он немного подумал и предложил:
— Перед тем, как выскочить на этот пригорок, мы миновали неглубокий овражек. Сейчас поедем к нему, спрячем в нём мотоцикл, а после пешком вернёмся сюда. Найдём такое местечко, чтобы нас не заметили немцы с дороги, укроемся и будем здесь ждать.
— Чего? — поинтересовался солдат.
— Пока фрицы немного очухаются, построятся в походный порядок и двинутся дальше. — Олег глянул на парня, что воевал меньше недели, и решил объяснить всё подробнее: — Они получили чёткий приказ: — «Выйти к такому-то месту, к такому-то сроку».
Значит, кровь из носу, должны явиться туда, как можно скорее. Иначе всем офицерам грозит наказание. Да и обычных стрелков могут отправить в штафбат. А там куда хуже, чем просто на фронте. Поэтому, они не станут здесь долго сидеть. Соберут всё, что смогут с собой унести, и двинутся в путь.
Всё вышло так, как сказал командир. Пока бойцы спрятали свой мотоцикл в глубокой канаве. Пока укрывали его старым бреднем, что прихватили с собой из станицы. Пока возвращались к пригорку и, пригибаясь к земле, искали место для слежки, фрицы не сидели без дела.
Офицеры фашистов оправились от большого испуга, вызванного внезапной атакой, и стали бодро командовать. Первым делом, поставили часовых по периметру разбитой колонны, и приказали стрелкам: «Оказать помощь «камрадам», что получили ранения».
Потом, провели перекличку, уточнили потери и пришли в ужас от полученных цифр. Холёные немцы прошли половину Европы, но такого с их батальоном ещё никогда не случалось. Из восьмисот пятидесяти бравых стрелков, почти третья часть, или погибла, или получила ранения. Ну, а с замечательной техникой, вообще, произошла катастрофа. Уничтожен весь подвижной состав батальона, и теперь, им придётся пешком идти к Сталинграду.
Придя в себя от подобных известий, выжившие в бою офицеры раздали другие приказы, и фрицы забегали, как муравьи во время пожара. Одни рядовые собирали убитых, таскали мёртвых «камрадов» в дубраву и клали на голую землю, рядом друг с другом.
Рыть могилы им было некогда, но так всё же лучше, чем бросить друзей у дороги у всех на виду. Тем временем, остальные фашисты искали оружие и боеприпасы.
Уцелевшие в бойне, водители осмотрели ту технику, что не сгорела дотла. При помощи здоровых солдат, они ворочали автомобили, которые опрокинулись набок, а поставив кабинами к верху, пытались их завести.
Как это ни странно, одна из них заработала сразу. Ещё с пятью, пришлось повозиться. Шофёры снимали какие-то части с одних грузовиков и ставили их на другие. Плюс ко всему, меняли колёса, разбитые в щепки борта и рваные тенты.
Когда солнце склонилось к закату, фашисты поставили в строй шесть «Опелей», «Мерседесов» и «Манов». Среди них оказались и «Форды», что производились в Германии по американской лицензии. Причём, с запчастями, которые привезли из Америки.
Это было всё то, что удалось возродить из, более чем, полусотни машин. Тридцать процентов подвижного состава могли бы пойти в капитальный ремонт. Ну, а всё остальное, годилось лишь в переплавку. Дешевле всё бросить на месте, чем с ними возиться.
К четырём автомобилям стали подтаскивать увечных стрелков, которые не уже могли сами идти. Таких, набралось больше сотни. Из расшатанных в бою кузовов, убрали скамейки, а свободное место забили на удивление плотно. Фашисты там оказались, словно сельди в бочонке.
Все очень хотели, как можно быстрее, убраться отсюда. Поэтому никто особо не жаловался на тесноту. Те бедолаги, кто мог удержать оружье в руках, остались при своих карабинах. По два здоровых стрелка сели в кабины. Они играли роль охранения.
В два новых грузовика, что пострадали меньше других, сложили оружие и боеприпасы. А такого добра набралось очень много: несколько миномётов крупных калибров, лотки со снарядами к ним, деревянные ящики с патронами для карабинов и пулемётов. К ним прилагались коробки с консервами, канистры с водой и бензином.
С наступлением сумерек, в тихом вечернем воздухе раздались команды зычных фельдфебелей. Громкие крики далеко разнеслись по степи. Выжившие стрелки поднялись с земли и принялись разбираться по отделениям и взводам. Когда все построились, набралось почти три полные роты. То есть, около шестисот человек.
От позиции красноармейцев до фашистских колонн было около двух километров. В зените сияла большая, как тарелка, луна, а на чернеющем небе не висело ни единого облачка. Более светлый просёлок был отчётливо виден на фоне травы, и наступавшая ночь совсем не мешала движению войск.
Боец хорошо видел врагов без бинокля и разглядел, что некоторые из стрелков имели какие-то травмы. У кого забинтованы руки, у кого голова, а у кого даже грудь. По всему выходило, эти стрелки не влезли в работавший транспорт, отведённый командиром для раненых.
Наконец, все фашисты заняли положенные рангом места. Прозвучала команда начальника батальона стрелков. Захватчики подняли на плечи имущество, которое не поместилось в грузовики, одновременно повернулись к востоку и тронулись в путь.
Впереди пешей колонны шли две машины. В кабинах сидели мрачные, как осенняя туча, офицеры «несокрушимого» вермахта. На их постных лицах уже не светилась огромная радость от предыдущих европейских побед. В глазах отражались мрачные мысли о том, что же их ожидает в дальнейшем, в самом Сталинграде?
Павел решил, что автомобили с ранеными мотострелками, отправятся вслед за своим батальоном. Однако, они неожиданно начали, разворачиваться один за другим.
Увидев это, Олег поднялся на ноги, крикнул напарнику: — Бежим к мотоциклу. — И помчался к овражку, где находился их экипаж.
Павел поспешил за начальником. Он быстро догнал молодого сержанта, побежал с ним бок о бок, и спросил на полном ходу:
— Куда мы так сильно торопимся? Пусть фашисты проедут мимо овражка. Потом тронемся мы.
— Чуть дальше той ямы, где стоит наша машина, просёлок делает крутой поворот, — ответил Олег на бегу. Сберегая дыхание, он объяснил, что задумал напасть на коновой.
— Но ведь в нём едут раненые! — Павел был так возмущён тем, что услышал от своего командира, что даже немного отстал.
— Во-первых, там четыре шофёра и восемь здоровых солдат, — напомнил сержант. — Считай, почти отделенье пехоты. Во-вторых, там четыре грузовика неприятеля. В-третьих, если раненые получат лечение, то через месяц, вернутся сюда и начнут убивать советских людей. Ты этого хочешь? Они разоряют нашу страну, почти добрались до Волги, а ты тут в благородство играешь?
Павел почувствовал, что Олег разъярён не на шутку. Он вспомнил, как фрицы жгут города и деревни, и проглотил все свои возражения. В том числе те, что нужно бы им проявить большую гуманность к побеждённым врагам.
— Мы их в гости не звали, тем более, такой огромной ордой! — закончил короткую речь командир. — Им ещё Александр Невский сказал: «Кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет!»
Пробежав с полверсты, бойцы оказались возле овражка и глянули вниз. Дно неглубокой промоины заливала плотная тень, падающая от края обрыва. Небольшой мотоцикл с огромным трудом различался во тьме. Они спустились к коляске, схватили тяжёлый мешок, где лежали боеприпасы, и, поднявшись наверх, ринулись дальше.
Запыхавшись от быстрого бега, красноармейцы преодолели почти километр. Наконец, впереди замаячил скромный покатый пригорок высотой метра два с половиной.
Почти на карачках, они поднялись на макушку бугра, присели на корточки, чтоб не маячить на фоне тёмного неба, и огляделись вокруг. Дорога приближалась к этому месту вплотную и, резко виляя направо, обходила возвышенность.
Олег снял с шеи «шмайссер» и так лёг на землю, чтобы его не было видно с просёлка. Сержант устроил перед собой автомат и начал развязывать свой вещмешок.
Он вынул из «сидора» все десять гранат, которые они отыскали в запасах немецких разведчиков, убитых в станице. Шумно дыша, боец разложил боеприпасы длинным рядочком, зачем-то сказал, что они называются «М-24», и стал готовиться к бою.
Павел расположился по левую сторону от крайних снарядов и посмотрел, чем занимается его командир? Сержант отвинтил небольшой колпачок, что был расположен в конце длинной ручки из дерева. Боец с удивленьем увидел, как из отверстия выпал белый шнурок с какой-то серой штуковиной на свободном конце.
— Левой ладонью сильно рванёшь за фарфоровый шарик. — Олег показал на небольшой кругляшек, что лежал в его крепких пальцах. — А правой рукой, бросишь гранату в нужное место. Лучше всего, если ты попадёшь внутрь кабины. Тогда, грузовику с экипажем сразу наступит конец.
Сержант отвинтил защитные крышки со всех «колотушек» и положил их на землю рядом друг с другом. — По моей команде открываем огонь. Я стреляю по первой машине, — напомнил сержант. — Ты бьёшь по последней. Потом я палю по второй, ты по третьей. В том же порядке, бросаем гранаты. Для начала, по две штуки в каждую, а там видно будет. Вдруг, какая из них не взорвётся?
Олег вспомнил о том, что рядом лежит не строевой пехотинец, а «дивизионный пушкарь», который вряд ли встречался с фашистским оружием. Он на секунду замялся и пояснил:
— У нас «колотушки» без рифлёных рубашек. Значит, они наступательные и осколки от них, полетят метров на десять-двенадцать. От бугра до дороги будет все двадцать, не меньше. Поэтому взрывы нас вряд ли достанут. Запал сработает через четыре секунды. Так что, долго не мешкай. Дёрнул шнурок и сразу бросай.
Сержант ненадолго умолк, к чему-то прислушался и сообщил:
— Готовься, фрицы уже подъезжают.
Павел откинул складной приклад автомата, прижал железную рамку к плечу и посмотрел на тёмную степь сквозь узкую прорезь прицела. Послышался уверенный рык четырёх автомобильных моторов. Спустя пару минут, грузовики оказались в поле зрения парня.
Ни одной фары у машин не горело, но луна светила так ярко, что просёлок был виден прекрасно. При нападении советских танкистов, все стёкла в кабинах разбились. Теперь ничто не мешало, смотреть шофёру вперёд.
Короткий конвой неспешно подъехал к бугру, на котором лежали Павел с Олегом. Водители видели, что дорога резко виляет направо. Они везли в лазареты «камрадов», раненных проклятыми скифами и боялись их растрясти.
Все, снизили и без того невысокую скорость и стали двигаться чуть быстрей пешехода. Автомобили вошли в поворот один за другим и оказались в пятнадцати-семнадцати метрах от бойцов Красной армии.
Павел навёл автомат на кабину последней машины, пригляделся и с трудом различил трёх фашистов, сидевших внутри. Луна хорошо освещала капот и помятую крышу, но глубокая тень закрывала фигуры во вражеской форме. Черты лица у захватчиков смазались в единое целое и смотрелись белесым пятном на фоне густой черноты.
«Это и к лучшему, — подумал вдруг парень. — Не останутся в памяти и не будут мне сниться потом по ночам».
— Огонь! — крикнул Олег, и миномётчик нажал на крючок спускового устройства. Две длинные очереди застучали почти одновременно. В ушах зашумело от громкого грохота. «Шмайссер» запрыгал в руках, как живой. Отдача от выстрелов повела ствол автомата налево. Кусочки свинца ударили в широкий моторный отсек, и двигатель немедленно смолк.
Заметив свой промах, парень немедленно сделал поправку, поднял прицел на полметра и снова вдавил спусковую скобу. Строчка из пуль прошла выше, чем раньше, нашла свои цели и зачеркнула три чужих силуэта. Фашисты задёргались так, словно по ним пропустили удивительно сильный электрический ток. Фрицы разом обмякли и безвольно сползли на пол кабины.
Павел перевёл автомат на другую машину и с огорченьем заметил, что она свернула с просёлка. Видно, водитель услышал стрельбу, крутанул руль налево, насколько возможно, и нажал на педаль подачи бензина. Грузовик съехал с дороги, перевалил через небольшую обочину и рванулся вперёд по целинной степи.
Теперь перед парнем маячила не массивная морда немецкого транспорта, а его задний борт. Боец не стал размышлять, что ему делать, а послал короткую очередь сквозь матерчатый тент. Тяжёлые пули прошили брезент, пробили стенку кабины и спинки сидений. Они вонзились в тела трёх фашистов и убили их всех.
Машина влетела в какую-то яму. Передний мост, был уже повреждён во время атаки танкистов. Он не вынес такого удара и развалился на части. Колёса тотчас подломились. Моторный отсек врезался в землю, и грузовик замер, как вкопанный.
Парень отметил, что весь конвой застыл неподвижно и взглянул на сержанта. Олег прекратил беглый огонь, отложил автомат и взял «М-24», лежавшую рядом. Схватив «колотушку», Павел рванул за шнурок, широко размахнулся и швырнул непривычную штуку в автомобиль, замыкавший конвой.
Следя за гранатой, кувыркавшейся в воздухе, парень поднял второе устройство, выдернул шнур и бросил в третью машину. Боец увидел, как боеприпас устремился к заднему борту. Он проскочил под брезентовый тент, откинутый кверху, попал внутрь тёмного кузова и угодил в груду шевелящихся тел.
Раздался негромкий хлопок. По глазам миномётчика ударила яркая вспышка. Справа и слева послышались другие удары. Следом за ними, над степью раздался пронзительный вой, исполненный ужасающей боли и муки.
Десятки фашистов погибли от осколков снарядов, привезённых в Россию из Великой Германии. Ещё больше стрелков получили страшные рваные раны. Из них потекла алая кровь, как из свиней, попавших под нож мясника.
Павел с Олегом бросили ещё по гранате под каждую из четвёрки машин. Прогрохотали новые взрывы. Грузовики небольшого конвоя вспыхнули один за другим, словно большие костры.
Каждый раз, повторялась одна и та же картина. Спустя короткое время, жар добирался до бака с бензином, пробитого стальными осколками во многих местах. Пламя вспухало ослепительным шаром, и всё, что могло загореться, пылало, словно в аду. Сквозь трещанье огня, пожиравшего резину и дерево, слышался жуткий нечеловеческий вопль умирающих фрицев.
Как видел боец, никто из фашистов не покинул машины живым. Те, кто находился в кабинах, были убиты очередями из «шмайссеров», а тех, кто сидел в кузовах, сжало при остановке в плотный клубок. Причём сжало так сильно, что они не успели подняться на ноги до взрывов гранат.
Лишь пять-шесть фигур, объятых огнём, кое-как умудрились выпасть наружу. Размахивая пылающими руками с ногами, они свалились на землю, но так и остались лежать, как чёрные кучи пылающей ветоши.
Красноармейцы сменили опустевшие магазины на полные и убедились, что воевать больше не с кем.
— Уходим отсюда, — сказал командир. Сержант поднял свой «шмайссер», сложил стальной лёгкий приклад и надел ремешок автомата на шею. Он осторожно, взял в руки две неиспользованные при нападении гранаты, вложил в полые ручки шнурки с кругляшами и закрутил колпачки на концах.
Один снаряд он протянул миномётчику. Другой сунул за пояс, словно привычный крестьянам топор. Обычно так поступали сельские жители, когда шли в лес за дровами или ещё, по какой-либо надобности. К примеру, пограбить проезжих купцов.
Разобравшись с оружием, Олег подался на метр назад и, не поднимая макушки над вершиной пригорка, опустился на корточки. Придерживаясь руками за склон, он сполз в таком положении вниз, оказался у подошвы возвышенности и подождал, пока спустится Павел.
С другой стороны от бугра ярко пылал фашистский конвой. Огонь освещал всё вокруг на целую сотню шагов, но там, где стояли бойцы, лежала плотная тень. Оставаясь под защитой пригорка, красноармейцы отошли от места засады метров на двести.
Не глядя на затухающий огромный костёр, они снова выбрались на узкий просёлок и вернулись к овражку, где стоял мотоцикл. Бойцы спустились в неглубокую яму, подошли к «трёхколёсному другу», и Павел спросил:
— Ну что, поехали дальше?
— А куда нам теперь торопиться? — зевнул во весь рот командир. — Фрицы идут впереди пешим маршем. Если мы тронемся прямо сейчас, то уже через час, догоним последнюю роту, и что мы, будем делать потом?
Вдвоём убьём всех врагов? Вряд ли у нас это получится. Они теперь очень напуганы. Как только услышат, что сзади тарахтит мотоцикл, развернут «ручники» в нашу сторону и врежут из многих стволов. Так что, лучше всего, нам оставаться на месте.
— А вдруг фашисты заметили зарево от горящих машин? Командир батальона захочет проверить, что стало с конвоем, и отправит роту стрелков? — засомневался вдруг Павел. Боец собрался сказать, что нужно ехать не вперёд, а назад, но не успел.
— Никто сюда не придёт, — отмахнулся сержант. — Они получили приказ и им очень нужно, спешить на восток. Ну, а то, что случилось с ранеными недавно стрелками, офицеров уже не волнует. Они сделали всё, что могли, посадили болезных в машины, дали охрану, а остальное чужая забота.
Пусть об уничтожении конвоя, болит голова у тылового начальства. В их задачу входит борьба с партизанами и диверсантами. Так что, давай съедим то, что у нас осталось в заначке. После ужина, я пойду спать, а ты остаёшься нас караулить. Часа в три пополуночи я тебя заменю. Потом, разбужу на рассвете, и мы тронемся в путь, к Сталинграду.
Олег порылся в опустевшем мешке и достал из него четыре ржаных сухаря. Два протянул молодому напарнику, а два оставил себе. Сержант расстелил свою шинель на траве, опустился на плотную ткань и занялся немудрёной едой. Запив скромную пищу водою из фляжки, он лёг на бок и мгновенно уснул.
Павел подошёл к мотоциклу, сел возле него на тёплую землю и устало вытянул гудящие ноги. Боец привалился спиной к боку коляски и стал сторожить. Луна медленно двигалась между россыпи звёзд. Час или два пролетели совсем незаметно.
Парень удивительно медленно отходил от недавнего боя. Напряжение в нервной системе постепенно спадало. Он вертел головой в разные стороны, слушал, как стрекочут цикады в степи, и старался не спать. Скоро красноармеец почувствовал, что дремота вот-вот одолеет его организм.
Он достал из кармана один твёрдый, как камень сухарь и, стараясь хрустеть не слишком уж громко, медленно съел его без остатка. На это занятие ушло какое-то время. Когда стало невмоготу, он взял остаток еды и также неторопливо расправился с ней. Вторая малая порция помогла продержаться ещё минут тридцать.
Потом миномётчик на секунду прикрыл тяжёлые веки и тут же очнулся от лёгкого шороха. Он вскинул поникшую голову, отметил, что небо стало светлеть, и испугался, что прозевал появление фрицев.
Боец схватил автомат, висевший на шее, как тяжёлая гиря, глянул по сторонам, но увидел только сержанта, встающего на ноги. Он понял, что пришла его смена, и тотчас успокоился. Красноармейцы поменялись местами. Парень упал на чужую шинель и, наконец-то, спокойно уснул.
24 августа. Как обещал командир, он разбудил утомлённого Павла перед самым восходом. Парень поднялся на ноги с таким ощущением, будто и вовсе не спал. На самом же деле, он три часа лежал на земле, словно бревно. За это долгое время, всё тело у него затекло. Боец кое-как размял онемевшие мышцы, сделал пару глотков тепловатой воды и пошёл к мотоциклу.
Надобность в утреннем осмотре кустов, почему-то у него не возникла. Оно и понятно, ведь он нормально поел двое суток назад, утром двадцать второго августа, пред боем в станице. За последние сутки он проглотил всего семь сухарей, общим весом в сто сорок граммов
Если считать по науке, то это третья часть килограмма «чёрного» хлеба. Вот тебе братец, и весь рацион. Ну, а лишняя влага в его организме испарилась сквозь поры на коже. С такого питания и водяного пайка в уборную не скоро потянет.
«Но самое страшное, — вспомнил вдруг Павел, — что у нас, вообще, ничего больше нет».
Олег стоял на верхней кромке оврага, осматривал степь в разбитый бинокль, но какой-то опасности, к счастью, не видел. Несмотря, на всю их жестокость, фашисты обычные люди и тоже привыкли спать по ночам.
Размышляя о том, чем они станут питаться в дальнейшем, Павел взялся за руль. Олег спустился в низину и упёрся руками сзади в коляску. Объедёнными силами, они вытолкнули свой экипаж из неглубокой промоины.
Слегка отдышавшись, красноармейцы сели в жёсткие сёдла, медленно выбрались на узкий просёлок и свернули к востоку, пылавшему яркими алыми красками. Поглядывая по сторонам, бойцы тронулись в путь. Через пару минут, они добрались до места, где были вчера, остановились и посмотрели вперёд.
Здесь степь начинала, плавно спускаться к великой русской реке. Разгромленная колонна фашистов оказалась, как на ладони, и смотрелась не настолько зловеще, как накануне.
Наверное, в этом было виновно яркое солнце, светившее с другой стороны? Но скорее всего, сутки назад, бойцов будоражили толпы врагов, бродившие возле разбитых машин. Сейчас, там оказалось на удивление пусто.
Сержант снова залез сапогами на седло мотоцикла, встал в полный рост и посмотрел в разбитый бинокль вперёд и назад. На их удачу, и с той, и с другой стороны всё было спокойно. К небу не поднимались большие клубы серой пыли. Значит, сюда никто не спешил и у них есть, какое-то время в запасе.
«Мерседес», замыкавший колонну, был перевёрнут кверху колёсами, и сгорел весь дотла. Другая машина не избежала того же удела. Третья стояла так, как предусмотрено инженерами «Опеля», но была разукомплектована фрицами почти догола.
Все прочие грузовики оказались в таком же плохом состоянии. Или их раздавил советский «Т-34», или уничтожило пламя, или сами фашисты разобрали целиком на запчасти. Всюду валялись клочья каких-то бумаг, рваные тряпки, куски железа и жести и битые стёкла.
Внутри несгоревших автомобилей нашлось мало чего интересного, лишь карабины под названием «Mauser» и ящики с патронами к ним. Кое-где валялись гранаты, каски и пустые канистры. На одних виднелась вдавленная крупная надпись «Kraftstoff 20 L». Чуть ниже — «Feuergefahrlich» и цифра «1939».
Из первой строчки парень узнал, что там говорится о двадцати литрах объёма, а из второй — что она имеет отношенье к пожару. Выходит, железные ёмкости, произвели для храненья бензина или прочего топлива.
Другие баклаги, с белым крестом на боку и надписью «Wasser», предназначались для чистой воды. Попадалось множество противогазов в круглых рифлёных коробках и фашистские ранцы, покрытые сверху куском нестриженной шкуры телёнка. Все котомки были открыты, а их содержимое брошено в пыль, на дорогу.
Видимо, фрицы тоже искали воду, продукты и, конечно, горючее. Заодно прихватили все пулеметы и миномёты, способные хоть как-то стрелять. Всё остальное, что не смогли унести, они оставили здесь за ненадобностью. Мол, тащить на себе тяжело. Придут следом трофейшики и подберут всё, что ещё сможет сгодиться для армии фюрера.
Бойцы подъехали к небольшой «таратайке», в которой недавно сидели старшие офицеры фашистов. От «кюбельвагена» осталась лишь куча железа, смятая танком в большую лепёшку. Под весом «тридцатьчетвёрки» двигатель и оба моста вдавились в дорогу и почти не выступали наружу. Сорванные со ступиц колёса лежали вокруг этих жалких остатков.
Первым делом, Олег начал искать что-то съестное, а заодно, собирать гранаты с деревянной внушительной ручкой. Свои боеприпасы они израсходовали на фашистский конвой, и не мешало бы снова пополнить запасы.
Павел занялся другою работой. Он подошёл к уцелевшему грузовику и осмотрел его раму. Он нашёл заправочный бак с откинутой крышкой, принюхался к большому отверстию, открытому настежь, и услышал резкий запах бензина. Парень придвинул ухо к листу тонкой жести, постучал по ней костяшками пальцев и чутко прислушался. Судя по гулкому звуку, который возник от ударов, внутри было пусто.
Боец огляделся вокруг, заметил останки разбитого дощатого борта, и поднял с земли длинную щепку. Он сунул обломок в широкую горловину металлической ёмкости, опустил до самого дна и тут же вынул наружу. Оказалось, что конец деревяшки слегка потемнел от пропитавшей его, светлой жидкости.
«Получается, — успокоил себя миномётчик, — внутри есть немного бензина».
Он глянул под ноги и заметил отрезок тонкого шланга. С помощью резиновой трубки фрицы забрали отсюда весь нефтепродукт. Выходит, если там и осталось хоть что-то, то только на донышке. Фашистский водитель не смог его «высосать» и оставил, на месте.
Значит, придётся пробить тонкую сталь, слить последние капли в канистру и идти к другой уцелевшей машине. Глядишь, и удастся собрать хоть немного. На каждом литре горючего можно проехать десять километров дороги, а то и побольше. Всё лучше, чем тащиться пешком.
Возникает вопрос, как это сделать? Внутри накопились пары легко воспламеняемой жидкости. Начнёшь пробивать днище бака, может возникнуть незаметная искра. От неё вспыхнет топливо и грохнет так сильно, что разорвёт железную ёмкость на десятки кусков. Ну, а они, в свою очередь, убьют к чёртовой матери, стоящего рядом бойца. Можно выстрелить из винтовки метров с десяти — двадцати, но пуля будет горячая, и тоже начнётся пожар.
«Нужно взять латунь или бронзу», — вспомнил Павел советы инструктора по вождению автомобиля, у которого он учился в Самаре. Парень пошарил взглядом вокруг и увидел прямой кусок жёлтой трубки, лежавший в пыли.
На одном конце была железная гайка, другой оказался срезан под острым углом. Скорее всего, фашисты сняли с машины запчасть, увидели топливопровод, перерубленный каким-то осколком, свинтили его и бросили в пыль.
«Им он оказался не нужен, а мне пригодится». — подумал боец, поднял находку, нашёл пустую канистру, а к ней железяку весом почти в килограмм. Он быстро вернулся к машине и положил всё на землю. Парень подвёл острую трубку к той части бака, что оказалась ниже всего, приложил остриё к жести и ударил по другому концу своим «молотком».
Прочная бронза прошила тонкую сталь, но, как и рассказывал дотошный инструктор, не вызвала появление искры. Павел выдернул свой инструмент из днища массивного бака и подставил принесённую ёмкость. Из пробитой дыры потекла тонкая струйка бензина. Горючего набралось чуть менее литра, но и это было неплохо.
Красноармеец закрыл большую канистру, собрал всю оснастку и вернулся к своему экипажу. Он сложил все предметы в коляску и увидел там с десяток фашистских гранат, которые собрал командир. Боец невесело хмыкнул: «Лучше б сержант принёс сухарей».
Забравшись в седло, Павел проехал вперёд метров на сорок, затормозил, слез с мотоцикла и обошёл со своим инструментом все автомобили, что находились поблизости. Он слил один или два литра бензина, продвинулся немного к востоку и сделал ещё одну остановку. Боец быстро провёл нехитрую операцию по добыче горючего и двинулся дальше.
Сержант шёл следом за ним, лазил во все кузова, рылся в помятых кабинах машин и осматривал ящики и вещмешки, которые валялись вокруг. Он собирал в пустой «сидор» всё, что походило на пищу. Мол, на привале, потом, разберёмся.
К маленькой роще, где лежали покойные фрицы, он даже не стал подходить. Во-первых, живые «камрады» уже обыскали убитых и выгребли всё, что у них было ценного.
Во-вторых, слишком ужасное зрелище представляло собой большое количество мёртвых, лежавших рядами, как на витрине. И, в-третьих, трупы уже сильно воняли. Как ни крути, а после внезапной кончины, они столько часов провели на сильной жаре. Разложение тел пошло бурным темпом.
Как ни спешили бойцы, но осмотр длинной колонны фашистов занял у них более часа. Наконец, красноармейцы всё же покончили с таким неприятным, но удивительно нужным для выживания делом.
За это долгое время, Павел слил литров пятнадцать бензина и набрёл на канистру, в которой хранилась питьевая вода. Правда, она оказалась неполная, но и половина такого объёма тоже неплохо. Обе тяжёлые ёмкости он принёс к мотоциклу и сунул в коляску.
Олег набрал штук двадцать гранат, но больше искать, почему-то не стал. Видно, решил, что и этого им за глаза. Зато принёс два новеньких на вид карабина и ящик на девятьсот зарядов к оружию.
— Всё равно мы едем пустыми, — объяснил парню Олег. — Истратим припасы для «шмайссеров», возьмём в руки «Маузер».
«Ну и куркуль», — уважительно подумал боец. Он вспомнил о том, как сомневался, стоит ли что-нибудь брать у погибших товарищей? Павел покачал головой и завершил свою мысль: «Куда мне до него».
Красноармейцы отъехали от места разгрома колонны на два километра, укрылись в ближайшей промоине и осмотрели, собранные у фашистов трофеи. Оружием и боевыми патронами бойцы обеспечили себя до отвала. Стреляй, сколько влезет.
С пищей у них получилось значительно хуже. Сержант отыскал две жестянки консервов привычной цилиндрической формы. К ним он добавил три небольшие коробки из рифлёного светлого сплава, тонкого, словно бумага.
Они не походили на банки нашей тушёнки, оказались разных размеров, а их габариты не превышали половину ладони. Алюминиевые упаковки выглядели удивительно плоскими, словно кирпич, а все их углы были хорошо скруглёны.
Сержант нашёл четверть буханки чёрствого хлеба в прозрачной разорванной плёнке. На ней стояла давнишняя дата — 1939. Ещё он обнаружил несколько надкусанных шоколадок со следами фашистских зубов и два бумажных пакетика простых сухарей. Надпись на них сообщила, что внутри «Knackebrot».
Отыскались ещё какие-то большие таблетки и кубики под названием «Maggi» и «Knorr», пакетики с кофе, чаем и пряностями. А так же, мятые тюбики из алюминия, в которых находилась тягучая масса с запахом сыра, и круглые или кубические упаковки из плотной бумаги с непонятным советским бойцам содержимым.
«Пока не откроешь их, не узнаешь, что там хранится, — хмуро бросил Олег и добавил. — Ещё неизвестно, можно ли это есть человеку?»
Кроме продуктов, сержант принёс две опасные бритвы с надписью «Solingen». Насколько знал Павел, такие предметы очень ценились не только в России, но и в Германии. Знатоки говорили, что сталь из этого города режет щетину, как масло. А после бритья кожа становится чистой и гладкой.
Рядом с шикарным трофеем лежали вещи попроще. Несколько Т-образных станков для бритья фирмы «Gillette» и початые пачки с тонкими железными лезвиями. Они походили на те, что выпускались в стране под названием «Ленинград» и «Нева». К ним прилагались несколько тощих обмылков и растерзанных донельзя помазков.
Среди собранного у врага продовольствия Олег нашёл сухари, каждый размером с небольшую конфету в бумажной обёртке. Павел видел такое лакомство в фантике, когда работал в Самаре. Он даже купил несколько штук и привёз их в подарок родителям, и младшим братьям и сёстрам.
Три маленьких хлебца, сержант отдал миномётчику, три оставил себе, всё остальное бросил в мешок. Он завязал округлившийся «сидор», сунул в коляску, заполненную до самого верха, и устало сказал:
— Поехали дальше, пока трофейщики фрицев сюда не нагрянули.
Красноармейцы уселись на мотоцикл и, жуя на ходу трофейную пищу, отправились в путь.
Фашисты собрали из разбитых машин всё, что возможно, построились в походный порядок и своим ходом пошли на восток. Их мехколонне было предписано — прибыть в назначенный пункт к вечеру 24 августа. Однако она нарвалась на засаду вражеских танков, и данные сроки, назначенные штабом дивизии, полетели к чертям.
Чтобы чуть сократить отставание от намеченных планов, офицеры гнали солдат всю ночь напролёт. Каждый стрелок шёл с полной выкладкой и нёс что-то ещё из имущества разбитого в степи батальона. В общей сложности, выходило почти по тридцать кило на каждого фрица.
Командир был совершенно уверен, что впереди его ждут немецкие военные части, к которым стрелки должны скоро примкнуть. Засада советских «тридцатьчетвёрок» сорвала все планы начальства, но это всем виделось, как роковая случайность.
«Мало ли что бывает на фронте? — размышлял молодой оберст-лейтенант, который ехал в кабине головной автомашины. — Ну, оказались два вражеских танка в глубоком немецком тылу. Ну, разгромили нашу колонну, но это мало что значит в ходе великой войны против славян. Так, небольшой эпизод, омрачивший мою биографию.
Ведь, как сообщили по рации из штаба полка, ещё вчера, 23-го августа, 6-я армия под руководством Фридриха Паулюса ворвалась в Сталинград. Наши войска вышли к цехам тракторного завода, где делают «тридцатьчетвёрки», и ведут бои на территории, прилегающей к гигантским цехам.
14-й танковый корпус прорвался к реке на северной окраине города в районе селения Ерзовка. Со дня на день, капитулируют последние части врага. А тех, кто не захочет сдаваться, придётся прижать к берегу Волги и уничтожить, как бешеных псов. Поэтому, нужно спешить. Иначе, такое большое событие пройдёт мимо нас».
Измученные мотострелки с нетерпением ждали скорого отдыха и торопились изо всех своих сил. Луна перевалила зенит и начала понемногу, спускаться к закату. Однако, жара не спадала. Липкий пот заливал немцам глаза и покрывал разгорячённое тело.
Атака советских танкистов изрядно попортила нервы всем фрицам, кто остался в живых. Тяжёлый груз давил на усталые плечи и не мог им поднять настроения. Ближе к утру, фашисты так сильно устали, что не видели перед собой, дальше, чем на несколько метров.
24 августа. Через шесть часов быстрого марша, стало быстро светать. Три роты вышли к небольшому кургану, который стоял у глубокой извилистой балки. Они вплотную приблизились к невысокой возвышенности и, не сбавляя скорого шага, шли на восток.
Откуда-то сверху, послышалась команда на русском. Даже те, кто плохо знал языки, сразу узнали её. Это была команда «Огонь!».
На вершине холма укрылись два взвода советской пехоты. Солдаты услышали долгожданный приказ и дружно нажали на спусковые крючки боевого оружия. Застучали два пулемёта «максим» и восемь «ручников» Дегтярёва.
Множество тяжёлых цилиндриков ударило по пешей колонне фашистов. Кусочки свинца срезали врагов одного за другим. Следом за очередями, затрещало около сотни винтовок. Часть из них била в машины, другие стреляли по идущим солдатам.
Раскалённые пули впивались в тела немецких стрелков, кромсали потную кожу и мышцы, рвали сосуды и сухожилия в мелкие клочья. Они дробили прочные кости на мелкие части, вырывали ошмётки горячего мяса и выбивали наружу фонтанчики дымящейся крови.
Фрицы падали в пыль, словно стебли травы, срезанные острой косой. Счастливчики умирали мгновенно. Другие валились на землю, хватались руками за ужасные раны и угасали со страшными воплями на посиневших губах. Третьи бились в мучительных судорогах, не способные сдвинуться с места. Этим досталось больше всего: у них был перебит позвоночник. Таким бедолагам оставалось только лежать, как бревно, и страдать от неспособности двигаться.
Под ураганным огнём, первая рота фашистов погибла почти целиком. Водители и пассажиры двух уцелевших машин разделили их участь. Несколько пуль попали в деревянные ящики, где лежали гранаты и взрыватели мин.
Два оглушительных взрыва грохнули один за другим. Осколки металла брызнули в разные стороны и, большею частью, попали в фашистов, идущих за автомобилями. Они смели тех, кто ещё стоял на ногах, и превратили всех остальных в кровавое месиво.
Услышав стрельбу, стрелки других рот уронили поклажу, что несли на плечах, и ринулись вон из пешей колонны. Многие развернулись на месте и побежали налево, к внушительной балке, что протянулась метрах в ста от дороги.
Над краем обрыва, тотчас показалось полсотни советских пилоток. Послышалась команда «Бросай!».
В воздух взвилось два десятка гранат. Секунду спустя, следом за ними взлетело ещё столько же «РГД-33». Снаряды упали под ноги бегущим фашистам и, как огромная куча хлопушек, взорвались с сухим частым треском.
Воздух вокруг тут же наполнили сотни кусочков железа. Они полетели в разные стороны, и большая часть нашла свою цель. Осколки впивались в живые тела с ужасающим звуком и жестоко кромсали, словно ножами.
Из ужасающих ран брызнула горячая алая кровь. Ноги пострадавших стрелков подломились. Сражённые фрицы рухнули в пыль, как сухие колосья, сметённые ветром.
Снова послышалась команда «Огонь!». В этот раз, она донеслась уже из оврага, где укрывался взвод пехотинцев. Сорок с лишним винтовок появились над кромкой обрыва и вместе с четырьмя «дегтярями» открыли стрельбу почти что, в упор.
На таком расстоянии тяжёлые пули пробивали одного, а то и двух немцев подряд. Мощный залп сбил многих из тех, кто ещё стоял вертикально. Остальные сами упали на землю, и началась пальба с двух сторон.
В первую минуту атаки, из почти шестисот фашистских солдат, погибло не менее сотни. Ещё столько же унёс взрыв автомашин с боевыми припасами. Сорок пехотных гранат тоже сработали достаточно чётко. Они сильно ранили и уничтожили почти полтораста стрелков. Те враги, что остались в живых, рухнули в пыль и попытались отбиться от советских бойцов.
После нападенья танкистов, фрицы начали лазать по сгоревшим машинам и собирать уцелевшее в бою снаряжение. Среди войсковой амуниции они смогли отыскать тридцать семь «MG 34» и коробки с патронными лентами. Всё это взяли с собой, но не сложили в автомобили, а несли на плечах, как и положено в боевом построении.
Когда немцы приблизились к большому кургану, почти треть пулемётов погибла вместе с расчётами. Ещё столько же, потеряли стрелков и валялись в пыли абсолютно бесхозными. Только шестнадцать «машинок» остались в строю и немедля вступили в борьбу.
Одиннадцать «ручников» открыли огонь по кургану. Пять повернулись к той балке, где укрывался взвод неприятеля. Туда же направились и «колотушки» с деревянными ручками. В ответ, полетели «РГД-33» в металлическом корпусе.
Треск очередей, винтовочных выстрелов и хлопки пехотных гранат слились в ужасающий шум ближнего боя. Свист множества пуль и осколков дополнял жуткий грохот. Всё это разносилось по степи на несколько километров вокруг.
То один, то другой фриц громко вскрикивал от попадания советских зарядов. Он резко дёргался от ужасающей боли, пронзившей всё тело, и утыкался лицом в горячую пыль. Под врагом расплывалась красная лужица крови, которая быстро темнела и смешивалась с сухою землёй.
Двукратное превосходство уцелевших фашистов позволило им открыть ураганный ответный огонь. Шквал пуль оказался удивительно плотным, и едва не свершил своё чёрное дело.
Красноармейцы находились в укрытии, но и они погибали один за другим. Не помогали ни большие траншеи, отрытые на макушке кургана, ни низкие брустверы, что пехотинцы насыпали на верхнем склоне оврага.
И всё же, место для атаки фашистов оказалось очень удачным, и это сыграло огромную роль. Мало того, в бой вступили 50-миллиметровые миномёты РККА. Три лёгких орудия ударили с вершины кургана по тем площадям, где находились фашисты.
Снаряды падали на немецких стрелков откуда-то сверху, взрывались от удара о землю и накрывали осколками много врагов, лежащих на открытом пространстве. Каждая миниатюрная мина убивала и ранила пять или шесть фашистских стрелков.
Минут через тридцать, пальба начала затихать. Всё больше захватчиков получали тяжёлые травмы от пуль и осколков. Они немедленно прекращали стрелять, старались унять бурное течение крови и начинали перевязывать раны.
Кто-то пытался укрыться в воронках от мин, разбросанных по пыльной степи. К сожалению фрицев, они оказались диаметром не более метра и не настолько глубокими, чтобы скрыть человека от внимания снайперов.
Сидевшие в овраге, бойцы не могли высунуть носа наружу, без риска попасться на мушку мотострелка. Зато те, кто был на кургане, теперь били фашистов на выбор. Сейчас они никого не жалели. Даже тех, кто пытался подняться с руками, вытянутыми над головой.
Советских солдат легко можно понять. Ведь они оказались почти в окружении. С запада прямо на них шли орды врагов из 6-й армии Паулюса. Танковые клинья фашистов далеко ушли вправо и влево от центра.
Полчища фрицев устремились вперёд, прорвались к Сталинграду и теперь нападали на город с запада, юга и севера. Сил для обороны оказалось так мало, что оставалось лишь отбиваться и медленно пятиться к Волге.
Куда в такой ситуации, прикажешь деть множество пленных? Перевязывать их и лечить от ранений? Кормить и везти в осаждённый нацистами город, прижатый степью к широкой реке? Там сажать на паромы вместо гражданских людей, погибающих под немецкой бомбёжкой? А потом, отправлять вглубь огромной страны и тратить на это, ресурсы и время?
Да тут со своими увечными неизвестно что делать. То ли, самим пристрелить, то ли, оставить такую «заботу» эсэсовцам, которые уничтожают славян, как опасных животных.
Прошло ещё тридцать минут, и пальба окончательно стихла. Фашисты уже не стреляли и, лежали не шевелясь. Было трудно понять, то ли, они все мертвы, то ли, притворились покойными и лишь ожидают, когда что-то изменится на поле сражения. Например, появятся немецкие части или красноармейцы пойдут собирать боевые трофеи.
Ведь, как ни крути, а «MG 34» в чём-то значительно лучше, чем «ручник» Дегтярёва «ДП-27». Патрон у «германца» сильнее, бьёт значительно дальше и намного точнее. Лента с зарядами гораздо удобнее, чем круглый диск, крепившийся сверху. Правда, «фриц» тяжелей и капризней советской «машинки», да и намного дороже, но почему не взять на халяву, когда он просто так, лежит на земле?
Однако, время всё шло, но ничего не менялось. И те и другие военные части внезапно попали в патовую для себя ситуацию. Уцелевшие в бойне, полсотни фашистов, были как на ладони у советских солдат и боялись двинуться с места. Лишь измени положение рук или ног, как на кургане грохнет винтовка и в тебя тут же вопьётся кусочек свинца.
Красноармейцы, к своему сожалению, не могли ничего предпринять. Из полноценной роты в сто семьдесят семь человек, которая вчера пришла на данный рубеж, в живых оставалось всего восемнадцать. Все они находились на верхушке холма. Те, кто укрывался в овраге, погибли от огня пулемётов и немецких гранат.
Из советских бойцов двое лежали в беспамятстве: лейтенант, подстреленный в голову, и старшина, схлопотавший пулю в живот. Ещё четырнадцать воинов получили ранения разной степени тяжести, но пока, все крепко держали «трёхлинейку» в руках. Они всё ещё, уничтожали фашистов, которые шевелились внизу.
Невредимыми были лишь два человека: рядовой и ефрейтор. Да и те миномётчики, чьи позиции находились на другом склоне кургана. Расстреляв все снаряды, расчёты орудий взяли винтовки. Они поднялись к вершине, встали в окопы и били врагов вместе со всеми.
Они пришли на помощь солдатам, в самый последний момент, когда огонь уже ослабел. Поэтому большинство остались в живых, а кое-кто избежал серьёзных ранений.
Вот только, что делать теперь, никто толком не знал. Бойцов почти нет. Патроны и гранаты подходили к концу. Спускаться вниз за трофеями — значит нарваться на пулю фашистов, что притворяются мёртвыми. Отойти с данной позиции тоже никак невозможно.
Во-первых, перед боем с захватчиками, их лейтенант отдал команду: «Ни шагу назад! Стоять до последнего!» А, как ты уйдёшь из окопа без разрешения начальства? Указ за номером 227 подписан не очень давно, и о нём никто не забыл, ни «особисты», ни командиры пехотной дивизии.
Во-вторых, едва они спустятся с вершины кургана, как фашисты рванутся в атаку, а их там внизу достаточно много. Наверняка, их осталось значительно больше, чем уцелело советских солдат. К тому же они с «ручниками». Если начнёшь удирать на восток, быстро догонят и пристрелят, как зайцев. Ведь отбиться во время отхода, вряд ли удастся.
Два «максима» с собой не потащишь, нет ни здоровых людей, ни брезентовых лент, набитых патронами. У «дегтярей» закончились полные диски, а зарядить и то и другое, практически нечем.
Все гранаты и мины уже покидали в фашистов. У каждого воина только «винтарь» да две-три обоймы в придачу. Вот тебе и весь арсенал. Воюй с ним ребята, как знаешь. Плюс к этим проблемам, продовольствие и вода на исходе.
Прекрасно отлаженный двигатель работал исключительно ровно. Мотоцикл шёл со скоростью не менее тридцати километров за час. Без всяких проблем, два бойца пролетели почти сорок вёрст.
Смотревший вперёд командир увидел древний и сильно оплывший курган. Сержант сразу отметил, насколько бугор поднимается над уровнем окружающей местности. Он подумал о том, что здесь отличное место для размещения боевого поста.
С вершины маленькой горки видно на большом расстоянии в каждую сторону. Очень просто заметить движение кого бы то ни было, и приготовиться к встрече. Поставил внизу людей для проверки проезжих, закинул один пулемёт на возвышенность, и мимо тебя мышь не проскочит. Тем более, колонна фашистов.
Олег приказал миномётчику: — «Притормози!»
Сержант дождался, когда экипаж остановиться, вскочил на сиденье и оказался на своём наблюдательном пункте. Он навёл бинокль на макушку холма и разглядел там строчку окопов.
В земляных укрепленьях сидели люди в советских пилотках и гимнастёрках с привычного вида петлицами. Ещё он заметил два пулемёта «максим» и несколько «ручников» Дегтярёва, направленных дулами вниз.
Брустверы из рыхлой земли были сильно изъедены пулями и, сметёны с края траншей, почти подчистую. Сразу всем видно, по ним долго стреляли из очень многих стволов.
— Похоже, что наши бойцы остановили колонну фашистов, которых недавно разбили танкисты, — сказал Олег молодому напарнику. Он ловко спрыгнул на землю и сообщил: — Я пойду, посмотрю, что там и как, а ты двигай потихоньку за мной.
Минут через пять, сержант нашёл невысокий плоский пригорок. Он осторожно поднялся на вершину бугра и, стараясь поменьше высовываться, огляделся по сторонам.
Впереди лежал ровный участок степи, по которому привольно тянулся пыльный просёлок. Он шёл вдоль большого оврага, миновал подошву кургана и терялся далеко на востоке.
Возле древней могилы кочевников находились две огромные ямы. В каждой из них виднелось всё то, что осталось от взорванных грузовиков: гнутые рамы, обугленные жаром колёса и почерневшие блоки моторов. Судя по тому, что все эти части легонько дымились, бой красноармейцев с фашистами кончился не очень давно. Может быть, четверть часа назад.
Всё пространство между маленькой горкой и извилистой балкой было изрыто воронками от множества мин и гранат. Среди них, в разных позах лежало больше полутысячи трупов, одетых в грязно-зелёную фашистскую форму. Гимнастёрки и галифе у стрелков были испачканы тёмными пятнами запёкшейся крови. Каски, винтовки и вся амуниция валялась рядом с ними в пыли.
Никто из фрицев не шевелился, но это мало что, значило. Захочешь жить, застынешь на месте, как мёртвый, и будешь лежать неподвижно до наступления ночи. Потом медленно тронешься с места и, стараясь перемещаться совершенно бесшумно, устремишься к ближайшим укрытиям. Например, к тому же оврагу, что тянется слева.
Олег направил бинокль на длинную балку, напряг глаза и разглядел там остатки траншеи. Окоп был прорыт вдоль вершины откоса, что смотрел на дорогу, и на всём протяжении, его сильно разрушили многие взрывы немецких гранат. Тут и там мрачно темнели тела советских солдат. Олег насчитал их почти три десятка. Значит, там недавно погиб целый взвод.
Тем раненым, что не могли стрелять по врагу и уходили с позиции, тоже досталось по полной программе. Видимо, часть «колотушек» перелетала траншею. Снаряды катились по склону оврага, попадали на дно, где и срабатывали с громким хлопком. Сотни осколков летело в разные стороны и убивало всех, кто встретится им на пути. Таких бедолаг оказалось больше десяти человек.
Олег вернулся назад, сообщил Павлу о том, что увидел, и высказал своё компетентное мнение:
— Я думаю, не стоит нам ехать вперёд. Вдоль просёлка лежат сотни захватчиков, но нам неизвестно, сколько меж ними осталось живых? Наверняка, там найдётся фанатик, удивительно преданный бесноватому фюреру. Чего доброго, он будет в сознании и решит, убить меня и тебя.
Поэтому, нам нужно свернуть с дороги в правую сторону, удалиться в степь на один километр и обойти курган по дуге. Очень надеюсь на то, что, пока мы поедем по открытому месту, уцелевшие фрицы нас не увидят. Ну, а если всё же заметят, то не станут стрелять.
На таком расстоянии, трудно попасть в человека из обычной винтовки без снайперской оптики. Зато, может примчаться советская пуля, посланная красноармейцами, что сидят на вершине холма.
Объяснив ситуацию, Олег устроился сзади. Павел направил машину, куда приказал командир, и они покатили на юг. Бойцы проскочили метров семьсот — восемьсот, потом снова свернули и двинулись уже на восток.
Невысокий курган постепенно сдвигался назад. Он поднялся над степью всей своей массой и закрыл их от фрицев, лежащих с другой стороны от возвышенности. Теперь никто из фашистов не мог пальнуть в мотоцикл, даже если бы очень хотел это сделать.
Командир дал другую команду. Павел снова сменил курс экипажа, подъехал к древней могиле кочевников и увидел батарею из трёх минометов, установленную у самой вершины.
Короткие трубы орудий торчали к жаркому небу, но все лотки для снарядов лежали рядом пустыми. Похоже, бойцы расстреляли имевшийся боезапас, оставили военную технику и ушли к пехотинцам, чтобы вместе палить во врага.
Они приблизились метров на сто. На макушке кургана появились два солдата с винтовками и один с «ручником» Дегтярёва. Пехотинцы прицелились в подъезжающий к холму мотоцикл, и кто-то из троицы громко сказал:
— Стой! Кто идёт?
— Сержант Красной армии Олег Комаров и рядовой Павел Смолин, — доложил бывший командир отделения. — Кто спрашивает? — задал он ответный вопрос.
— Ефрейтор Михайлов, — ответил боец с «трёхлинейкой». — Оставьте оружие в мотоцикле, поднимитесь сюда и предъявите свои документы. — продолжил он говорить.
— Придётся нам уступить их настойчивой просьбе, иначе нас уложат на месте. — усмехнулся сержант. Он снял автомат с натруженных плеч и аккуратно положил его на коляску. Потом, привычно одёрнул сбившуюся наверх гимнастёрку, поправил пилотку и пошёл к трём бойцам. Павел тоже разоружился и двинулся вслед за Олегом.
За многие тысячелетия, прошедшие после сооружения древней могилы, склоны насыпи сильно оплыли. Откосы давно потеряли свою крутизну, и подниматься по ним было несложно. Хотя и достаточно долго.
Слегка запыхавшись, Павел с Олегом забрались на вершину холма. Сержант расстегнул карман гимнастёрки, достал солдатскую книжку и протянул молодому ефрейтору, державшему винтовку под мышкой. Павел не стал чего-то выдумывать и молчком повторил все движения своего командира.
Пехотинец взял тонкие серые книжицы, быстро их пролистал и сверил наличие записей на пыльных страницах. Он больше года, служил ротным писарем, насмотрелся на подобные «корочки» и, с первого мига, уверился в том, что они не поддельные.
К его сожалению, в документы подобного рода не вклеивали фотографий владельцев. Так что, проверить, кому выдавали данную «ксиву», сейчас невозможно. Это удастся проделать только в тылу, да и то по линии НКВД.
«Может быть, это диверсанты фашистов? — размышлял усталый ефрейтор. — Надели советскую форму, которую сняли с пленных бойцов, и теперь морочат здесь голову? И стоит ослабить нам бдительность, как они достанут ножи и перережут нам горло».
Он вернул солдатские книжки и изучающим взглядом упёрся в военных. Они стояли поблизости в расслабленных позах. Выражение лиц говорило том, что оба очень сильно измучились. На коже лежал слой мелкой пыли, и торчала щетина, небритая несколько дней. Щёки ввалились, словно бойцы не ели несколько суток подряд или пришлось им, побегать от фрицев по полной программе.
Форма местами чуть порвана и грязная до такой сильной степени, что её уже не стоит стирать. Проще взять и отнести на помойку. Петлицы у них разного цвета. У сержанта малиновые, значит, он пехотинец. У рядового аспидно-чёрные, выходит — пушкарь.
Вряд ли бы диверсанты фашистов надели такое несусветное рубище. Да и пахнет от них только потом и порохом. Не то, что от фрицев, которых он успел повидать. Правда, они были все мёртвыми, но несло от них по-другому. Чем-то совсем непривычным, наверное, их необычной жратвой.
— Откуда у вас мотоцикл? — спросил ефрейтор у бойцов для порядка и услышал ответ, который предвидел.
— Из засады убили двух фашистских разведчиков, — сообщил усталый сержант. — Мы взяли их «BMW» и автоматы с подсумками. Всё остальное, чем набита коляска, собрали в пешем переходе отсюда. Там наши «тридцатьчетвёрки» разбили колонну немецких мотострелков. Похоже, что после сражения, фашисты рванули к востоку и здесь напоролись на вас.
Красноармеец пропустил мимо ушей замечанье Олега и спросил о другом:
— Почему вы не остались с танкистами?
— Их командир приказал нам, доставить начальству его донесение. — Олег вытащил из кармана цидулку, написанную молодым лейтенантом, и подал ефрейтору.
Тот взял сложенный вчетверо рапорт и понял, что лист был вырван из большого блокнота. Своей фактурой и цветом, бумага походила на ту, которую он часто видел в своей канцелярии. Она входила в набор принадлежностей, лежащих в советских офицерских планшетах.
Ефрейтор решил, что слова прибывшего к ним пехотинца, очень походят на правду, не стал читать донесение и вернул его незваному гостю. Красноармеец подумал о том, что им всё равно здесь каюк. Поэтому, если он и ошибся насчёт двух пришельцев, то смерть наступит чуть раньше, чем он ожидал. Так стоит ли сейчас волноваться по этому мелкому поводу?
Боец козырнул и начал доклад:
— Товарищ сержант… — Изложив подробности недавнего боя, он сообщил об огромных потерях, о том, что боеприпасы, вода и еда, подходят к концу, и тихо спросил: — Какие будут теперь приказания?
Олег глянул на запад. Там поднималось несколько крупных столбов серой пыли, неспешно клубящихся в утреннем воздухе. Их поведение говорило о том, что части врага продвигались в сторону Волги.
Даже если колонны захватчиков шли по разным дорогам, скоро кто-то из них, выйдет к кургану. Фашисты увидят убитых соратников, лежащих у подножия возвышенности, и захотят отомстить за гибель «камрадов».
Ведь, зачем оставлять в глубоком тылу подразделение врага? Пусть даже совсем небольшое. Ещё, чего доброго, ударят в спину тебе, в самый опасный момент. Лучше всего, уничтожить отряд, оседлавший дорогу, и спокойно идти себе дальше.
Сержант давно воевал и доподлинно знал, чем завершиться стычка с фашистами. Он протяжно вздохнул и произнёс:
— Судя по тому, что виднеется над горизонтом, через час или два, здесь будет противник. Отбиваться нам, в общем-то, нечем. Так что, долго мы тут не продержимся. Самое многое десять-пятнадцать минут, а потом всем кранты. Выходит, нужно покинуть позицию и шагать к Сталинграду.
Вопрос только в том, успеем ли мы дойти до своих или нас по дороге догонят фашисты? Здесь много раненых, а в мотоцикле может уехать только три человека. У меня приказ командира танкистов: — Доставить донесение в штаб.
Он кивнул на бойца, стоящего рядом, и сообщил:
— Павел, водитель машины. Выходит, что мы, сможем взять лишь одного. Всем остальным придётся идти пешим ходом.
Олег посмотрел на вытянувшиеся лица солдат. Он понял, какие мысли возникли у всех в головах, но не смог им в ответ, ничего предложить. Задержаться на этом кургане — это верная смерть.
Уехать — значит остаться в глазах всех бойцов, отъявленным трусом. Но с этим ничего не поделаешь. Нельзя отправлять уставшего Павла в путь одного. Ему нужно вести мотоцикл по грунтовке, и он не сможет, следить за степью вокруг. Поэтому, скоро нарвётся на фрицев.
Единственное, что сержант мог предпринять, — отдать пехотинцам все карабины врага и гранаты с патронами. Хоть какая-то помощь для них.
— А Павел сможет вести грузовик? — спросил вдруг боец с пулемётом в руках.
— Конечно, — откликнулся парень и, непонятно зачем, уточнил: — У вас есть машина?
— Есть, — хмуро ответил ефрейтор. — Она стоит в длинной балке, чуть дальше к востоку. Мы привезли на ней пулемёты и миномёты с припасами. Хотели послать ещё за снарядами, но тут появился истребитель фашистов.
Лётчик заметил нашу стрелковую роту. Он прошёлся над нами на небольшой высоте, дал длинную очередь и убил шофёра и двух солдат, возившихся в кузове, Пули прошли сквозь тела пехотинцев и продырявили бензобак с радиатором.
Мотор вроде цел, но вода вместе с паром ушла сквозь отверстия, а что там с бензином, сказать не могу. Только потом, в кабине сильно воняло. Не зная, что делать с «полуторкой», мы на руках спустили машину в овраг. Закатили в кусты и укрыли зелёными ветками.
«Зачем оставлять нужную технику на виду у немецких пилотов? — сказал тогда наш лейтенант. — Вдруг здесь появится такой человек, что сможет её починить? Тогда, мы отправим раненых в тыл!»
Да только помощь, что обещал офицер, к нам не пришла. Потом, появились фашисты, а дальше вы уже знаете.
Ефрейтор взглянул на своих подчинённых, велел им вернуться на место и сказал Олегу и Павлу:
— Идёмте, я вас провожу. — красноармеец привычно закинул «винтарь» за плечо, шагнул к краю верхней площадки и стал осторожно спускаться с кургана. Вот только направился он не к мотоциклу, что находился внизу, а немного левее. Павел с Олегом и поспешили за ним.
Они добрались до подошвы холма, прошли на восток, метров сто пятьдесят или двести, и проводник устремился к большому оврагу, лежавшему слева. Павел направился следом, но вспомнил о том, что сзади находится много мёртвых фашистов, а среди них могут быть, и живые стрелки.
«Чего доброго, пальнут сдуру в затылок, и прощай белый свет», — мелькнуло в голове миномётчика. Он инстинктивно присел и оглянулся назад.
Краем глаза ефрейтор заметил, что парень задёргался. Он кивнул на курган и сказал, обращаясь к сержанту:
— Не волнуйтесь. Поле сражения лежит в неглубокой ложбинке. После чего, дорога слегка поднимается, а потом снова идёт под уклон. Поэтому, нас оттуда не видно. Особенно если лежишь на земле под присмотром наших ребят. Чуть шевельнёшься, тут тебе и конец.
Он замолчал и осторожно добавил: — Но так будет только до наступления вечера. Потом станет темно. Сигнальных ракет у нас всего несколько штук. Освещать поле боя всю ночь, мы точно не сможем. Фрицы спокойно выйдут из зоны обстрела, и что тогда они сделают, никому неизвестно.
Хорошо, если просто отступят на запад, а вдруг им захочется взять наш курган? А для этого будет достаточно одного отделения. Они поднимутся потихоньку к вершине и забросают окопы гранатами. Людей у нас очень мало. Все мы тут ляжем костьми, но позицию всё равно не удержим.
«Наверняка, всё так и случится», — нахмурился Павел, но ничего не сказал.
Вместе со всеми, парень протопал немного вперёд, пересек пыльный просёлок и оказался возле оврага. Когда-то давно, его северный берег подточило вешними водами, и произошёл крупный оползень. Земля обрушилась вниз, и появилось подобие длинного пологого пандуса.
Стоявшая на склоне, трава была сильно примята следами множества человеческих ног. Среди отпечатков сапог хорошо различались две колеи, проложенные автомобильными шинами.
Красноармейцы спустились на дно широкой промоины и оказались у купы какой-то колючей растительности. Ефрейтор уверенно двинулся к зарослям. Он взялся за толстые ветки, без всяких усилий поднял развесистый куст и, оттащив его в сторону, бросил на землю.
Павел глянул в распахнутый его взору просвет и увидел «полуторку», о которой говорили бойцы. На ней крепился лишь бортовой прочный кузов. Не было даже намёка на тент, но это нормально. В СССР закрытых платформ почти не водилось. В стране не хватало брезента.
Во всём остальном, грузовик выглядел вовсе не так, как всегда. Он мало походил на небольшие машины, на которых боец, учился ездить в Самаре. Крылья, закрывавшие рулевые колёса, не имели красивых плавных изгибов. Их грубо сварили из обычных плоских листов.
Сверху торчала только одна, левая фара. Вместо четырёх скатов на заднем мосту, стояло лишь два. Ни маленьких «дворников», что располагались на стёклах, ни зеркала заднего вида Павел не видел.
Над местами водителя и пассажира не было жёсткой металлической крыши, словно это не автомобиль сороковых годов двадцатого века, а самобеглая тачка, которую создали на заре технической эры. Павел видел похожих уродцев в кино, снятых о временах революции.
Обе дверцы отсутствовали, а вместо них, виднелись треугольные загородки, стоявшие над небольшими подножками. Узкий край дощатых щитов поднимался до середины спинки сидений, что не позволяло бы людям упасть на дорогу при крутом повороте.
Крыша и задняя стенка кабины тоже исчезли, а вместо них висели куски брезента, свёрнутые в тонкие трубочки. Короткие скатки крепились на верхней перекладине, на боковых стойках ветрового стекла и тонкой раме, стоящей за спиною шофёра. Скорее всего, куски прочной ткани должны играть роль защиты от атмосферных осадков.
Павел встал у машины и разглядел отпечатки ладоней на уродливых крыльях. Он невольно отметил, что краска, проступившая через слой серой пыли, совсем ещё свежая. Значит, грузовик подобной конструкции недавно сошёл с заводского конвейера. На нём стоял новый аккумулятор, и не придётся долго крутить «кривой железный стартёр».
Как ни коротка была его служба, автомобилю изрядно досталось. Очередь из пулемёта прошила «кабину» насквозь. Пули падали сверху, со стороны деревянного кузова, и летели к земле под углом к горизонту. Кусочки свинца разбили лобовое стекло, прошили капот над моторным отсеком, двинулись дальше и выскочили сквозь радиатор.
Парень прошёл мимо деревянной «баранки» и шагнул к колесу. Он привычным движением открыл два замысловатых запора, поднял и откинул наверх, складное звено защитного кожуха. Потом, он нагнулся немного вперёд и посмотрел внутрь отделения. Там прятался двигатель в сорок лошадок.
На первый взгляд, внутри был полный порядок. Блок из четырёх некрупных цилиндров, стоял на металлической раме, к которой крепились все части машины, и мало над ней возвышается.
Благодаря этому, пули прошли в верхней части почти пустого отсека и, к счастью бойцов, не задели мотора. В нос тут же ударил слабый запах бензина, но это нормально. От автомобиля всегда так воняет.
Миномётчик повернул голову вправо и посмотрел на переднюю стенку «кабины». На ней, прямо под лобовым плоским стёклом, находился топливный бак, вмещавший сорок литров горючего.
Он пригляделся и увидел две круглые дырки диаметром в «простой» карандаш. Два таких же отверстия он нашёл в радиаторе, расположенном между передними фарами.
Павел выпрямил спину, вернулся к месту водителя и замер на месте. Он как-то забыл, что в машине погибли шофёр и два пехотинца. Боец увидел сиденье и пол тесной кабины, обильно залитый кровью. Эта картина, почему-то застала парня врасплох.
Хотя, чего там было такого, чего он не видел за минувшие дни? К тому же, за прошедшее время, алая жидкость успешно свернулась, засохла до плотной тёмно-коричневой корочки и стала блестящей и гладкой на ощупь.
Отвратительный запах испарился вместе с пролитым бензином. Так чего теперь тут пугаться? Нужно только бросить поверху какую-то тряпку, чтобы не испачкать штаны. Иначе, придётся потом, их стирать.
Решив эту проблему, он посмотрел на приборную доску машины. Она находилась правее руля, крепилась на стенке бака для топлива, и в ней обнаружилось две дырки от пуль. Один свинцовый цилиндрик попал в круглый спидометр и превратил его в кучу блестящих обломков. Другой заряд задел край амперметра и вывел приборчик из строя. Зато замок зажигания, расположенный слева, остался в полной сохранности.
Парень взял сиденье водителя и откинул его к задней части кабины. Открылся ящик для инструмента, стоящий внизу. Сверху лежала мягкая тряпка, которой погибший водитель иногда, вытирал стёкла машины. Она оказалось не грязней пыльных галифе миномётчика, и вполне бы пошла на подстилку.
Боец взял отвёртку с жалом подходящих размеров, открутил четыре крупных винта и снял разбитую вдребезги панель управления. Под ней обнаружились дырки от двух попаданий.
Взглянув на отверстия в баке, парень невольно подумал: «Если бы пули не пронзили сначала людей, то остались бы очень горячими и топливо обязательно вспыхнуло. А так они слегка охладились человеческой кровью…»
Он оборвал свои глупые мысли и тотчас добавил: «К счастью, пули оказались обычными, а не зажигательными и не осветительным трассером. Медное покрытие снарядов не выбило искру из жести. Бензин не взорвался, и машина осталась цела».
Всё остальное было достаточно просто. Парень взял острый нож, найденный в месте разгрома фашистской колонны, и срезал с куста несколько веток толщиною в мизинец. Он очистил отростки от тонкой зелёной коры и выстругал заострённые деревянные колышки длиной в пять сантиметров.
Вернувшись к «кабине», он вколотил свои заготовки во все четыре отверстия в баке, как во входные, так и в те, через которые кусочки свинца устремились наружу. Боец убедился, что все кляпы сидят достаточно плотно, и перешёл к радиатору.
Он вбил в круглые дырки четыре затычки, а чтобы их не вышибло паром от нагретой мотором воды, решил закрепить всё покрепче. В ящике с инструментом, парень нашёл тонкую медную проволоку, обвязал ею концы каждой пробки и прикрутил к металлическим рёбрам теплообменника.
Закончив с мелким ремонтом, Павел поставил сиденье «кабины» в рабочее положение и накрыл его найденной тряпкой. Он сел на место водителя, с шумом втянул в себя воздух и, напрягшись в ожидании краха надежд, повернул ключ зажигания. Солдат не знал, что ему делать, если «газон» не станет работать? Он всей душой надеялся, что мотор сейчас заведётся.
Парень нажал ногой на стартёр и с облегчением услышал, как громко взревел сорокасильный карбюраторный двигатель. Не снижая холостых оборотов, парень выскочил из «кабины», опустил крылья кожуха и закрыл их на защёлки.
«Всё же, полученные в Самаре уроки, дали мне очень много», — с благодарностью подумал боец об инструкторе по вождению автомобилей, который учил его обращаться с машиной.
Павел вернулся в кабину и вывел экипаж из кустарника. Он вспомнил о том, что у «полуторки» нет бензонасоса, а топливо подаётся в мотор самотёком. Вследствие этого, при подъёме на горку, горючее не течёт туда, куда нужно. Двигатель глохнет, и грузовик катиться вспять.
Чтобы этого не случилось, солдат развернулся на свободной площадке, лежавшей на дне большой балки, и, медленно двигаясь задом, направился вверх по откосу. Выбравшись на ровное место, парень увидел сержанта с ефрейтором.
Поняв, что «полуторка» в полном порядке, они ещё раньше поднялись из длинной промоины и теперь наблюдали за Павлом. Заодно, они обсуждали, как лучше всего, провести эвакуацию роты.
Красноармеец помахал командирам рукой, остановил медленно едущий автомобиль и заглушил двигатель, работавший на тихом ходу. Он потянул на себя рычаг тормоза, выскочил из «кабины» и побежал к «BMW».
Пока он добирался до мотоцикла, пока на нём возвращался назад, с кургана начали медленно спускаться солдаты. Те из бойцов, кто мог стрелять во врага, приблизились к перелому рельефа, что закрывал машину от фрицев, лежавших возле холма. Они установили на земле «ручники», устроились рядом и приготовились держать оборону.
Те раненные красноармейцы, кто был в состоянии держать какой-либо груз, несли его на себе. Кроме шинелей и «сидоров», кто-то тащил винтовки ослабевших товарищей, кто-то коробки с патронами, кто-то дегтярёвские «ДП-27».
Четыре самых крепких бойца остались на вершине холма и, время от времени, стреляли в фашистов из своих «трёхлинеек». Палили они, в общем-то зря, а делали это лишь для острастки. Никто не хотел, чтобы уцелевшие фрицы могли поднять голову и увидеть, как пехотинцы покидали позиции.
.
Тем временем, Павел взял резиновый шланг, опустошил бак мотоцикла и слил горючее в большую канистру, которую он подобрал в месте разгрома фашистской колонны. К ней парень прибавил те ёмкости, что висели на бортах у коляски и отнёс всё к автомобилю.
Он открыл блестящую крышку, стоящую на верхнем крае капота у лобового стекла, открыл горловину и заполнил пустой заправочный бак. Набралось почти тридцать литров. Его должно было хватить приблизительно на сто пятьдесят километров пути.
Парень принёс жестянку с белым крестом и надписью «Wasser» и налил в радиатор воды до самого верха. Боец убедился, что забитые им, деревянные пробки держат надёжно и нигде ничего не течёт. Он облегчённо вздохнул и занялся другими делами.
Придерживая «BMW» ручкой тормоза, стоящей на правой половине руля, Павел повёл мотоцикл вперёд. Упираясь ногами в пологий продолжительный склон, он аккуратно скатил «трёхколёсного друга» в неглубокую балку, загнал в кусты, где раньше стояла «полуторка», и закидал зелёными ветками широкий проход.
Потом отступил на десяток шагов, глянул со стороны и увидел, что маскировка отлично работает. К сожалению, так будет лишь до тех самых пор, пока не придут холода. Тогда, кусты сбросят густую листву, станут сильно просвечивать, и мотоцикл будет виден с дороги.
«Хотя, чего о нём думать теперь? — оборвал себя Павел. — Ещё неизвестно, удастся ли нам уцелеть в ближайшие дни?» Он вылез из балки на пыльный просёлок и усталым движением руки вытер лоб, взмокший от сильной жары. Боец подошёл к пустому автомобилю и стал кантовать тяжёлые вещи, отобранные для перевозки пехотой.
Олег, ефрейтор и пара бойцов, что получили самые лёгкие раны, работали в качестве грузчиков. Первым делом, они доставили вниз старшину с лейтенантом, всё ещё не пришедших в сознание. Их подняли в кузов «полуторки», устроили на шинелях возле кабины и вновь поплелись на вершину холма.
Добравшись до позиции артиллеристов, они принялись разбирать миномёты, таскать их к машине и укладывать на грузовую платформу. По окончании транспортировки орудий, настала очередь двух тяжёлых «максимов». Их тоже разъяли на отдельные части: ствол, щиток и стальную станину. Каждый взял, сколько мог унести, и по очереди, спустились к подножию кургана.
Всё это сделали скрытно, чтобы недобитые фрицы, лежавшие на пыльной земле, не заметили эвакуации советских бойцов. Не то фашисты поднимутся на ноги и рванутся в атаку. А сколько их там уцелело, никто толком не знал. Наверняка, значительно больше, чем советских солдат.
Ближе к полудню, погрузка имущества разгромленной роты благополучно закончилась. Сержант в последний раз поднялся на холм и подошёл к каждому из четвёрки бойцов. Он нагнулся к самому уху стрелков и сказал всем по очереди два важных слова: «Осторожно отходим».
Сидевшие на вершине, солдаты пальнули в фашистов ещё несколько раз и незаметно ушли из полузасыпанного грунтом окопа. Пригибаясь к земле, они перевалились через макушку кургана и стремглав побежали к машине, стоявшей внизу.
Трое красноармейцев, что охраняли дорогу, так же скрытно покинули пост, откуда следили за немцами. Они быстро добрались до готовой к отъезду «полуторки». Без видимой со стороны, суеты солдаты забрались в маленький кузов, набитый людьми и ротным имуществом. Ефрейтор проверил, все ли на месте, и сообщил командиру: — Готовы к движению.
Сержант встал на подножку машины и глянул наверх, всё ли опустились на корточки, чтобы не вывалиться во время езды. Олег убедился, что все уселись на пол деревянного кузова и влез в небольшую «кабину». Не обращая внимания на залитое кровью сиденье, он плюхнулся рядом с водителем и сказал те же слова, что произнёс позавчера:
— Поехали Павел! Полный вперёд!
Парень завёл мощный мотор, медленно тронулся с места и, объезжая огромные рытвины, направил грузовик к Сталинграду.
Почти шесть часов, они двигались по пустынной степи, кружили вместе с глубокими балками, но не увидели рядом ни машин или пехоты. Горизонт оказался девственно пуст, а на небе не было ни единого облачка. Лишь иногда, в голубой вышине мелькали редкие самолёты противника.
Скорее всего, автомобиль оказался между передовыми отрядами фрицев и теми частями, что шли во втором эшелоне наступающей армии Гитлера. Такое случается если ты, вдруг попадёшь, в так называемый, «глаз урагана». Вокруг бушует всё сокрушающий ветер, а внутри этой бури, стоит тишина и светит яркое солнце.
Чем ближе «полуторка» подъезжала к великой русской реке, тем чаще мелькали фюзеляжи с крестами на крыльях и хвостовом оперении. Аэропланов с красными звёздами в воздухе, боец не заметил. Куда они все подевались, парень не знал. То ли, их всех посбивали фашисты, то ли, все наши «соколы» доблестно бились на других направлениях. Например, защищали Москву.
Юркие «мессершмитты» и «фокке-вульфы» шли парами один за другим, как нитка с иголочкой. «Лаптёжники» и более крупные бомбардировщики летели на восток эскадрильями, а то и большими эскадрами в несколько десятков машин.
Никто из пилотов не обращал никакого внимания на грузовик, что быстро ехал по пустынной степи. Видно, у фрицев имелись другие задачи. Более важные, чем нападение на столь мелкую цель.
Встречного движения в небе, Павел почему-то не видел. Скорее всего, «отработав» по красноармейским позициям, авиация немцев возвращалась на базы другим, более длинным путём. Так они не мешали «камрадам», тяжело нагруженным бомбами.
Через какое-то время, на востоке возникло протяжённое облачко пыли. Оно двигалось в том направлении, что и «полуторка» с остатками роты советских стрелков. Опасаясь, наткнуться на фрицев, Павел притормозил. Дальше он ехал с той скоростью, как и чьи-то машины, которые шли впереди.
День стал неспешно клониться к раннему вечеру. Идущая к Волге колонна вдруг притормозила, прошла небольшую дистанцию черепашьим шажком, а затем застыла на месте.
К этому времени, грузовик оказался на очередном невысоком пригорке. Павел остановил грузовик, глянул вперёд и увидел огромную плоскость степи, плавно уходящую вниз. Уклон был совсем небольшим, но он открывал взору бойца пространство на многие километры вперёд.
Стёкол в кабине давно не имелось, и Олег не стал вылезать на подножку или вставать на угол деревянного кузова, как это делал уже множество раз. Не поднимаясь с сиденья, он поднёс бинокль к лицу и бросил взгляд на восток. Какое-то время, сержант напряжённо молчал. Потом, протянул Павлу разбитый прибор и тихо сказал:
— Не могу разобрать. Посмотри, что там такое?
Парень прижал целый тубус к правому глазу, подрегулировал уцелевшую оптику и напряг своё зрение настолько, насколько это возможно. С ощутимым трудом, он рассмотрел тонкую полоску реки, узенький мост, ведущий на противоположную сторону, и стоящую колонну машин, перед ним.
Чьи там грузовики, наши или немецкие, Павел понять не сумел. Он разглядел две полоски окопов, вырытых у переправы, и сразу же понял, почему там возник крупный затор. Простая проверка проездных документов. Вот тут возникает, всё тот же вопрос: чей это пост? Советский или чужой?
Если там фрицы, то нужно сворачивать в степь, уходить от моста и искать брод для «полуторки». А удастся его, где-то найти, ещё неизвестно. К тому же и там может стоять застава противника. И что прикажете делать с ранеными красноармейцами, что находятся в кузове? Бросить на произвол жестокой судьбы, а самим идти дальше пешком?
Над головой вдруг послышался шум авиационных моторов. Павел поднял глаза и увидел четыре тройки «лаптёжников», что направлялись прямиком к переправе. Самолёты подлетели к реке, раскрутили над ней свою «карусель» и начали, один за другим, пикировать вниз.
Включив сирену, установленную на фюзеляже, они спускались до высоты в сотню метров, били из бортовых пулемётов и бросали тяжёлые бомбы. Несмотря на большую дистанцию, до ушей долетел мощный грохот. В небо поднялись большие султаны гари и пыли.
С земли тут же ударило три пулемёта, и послышался треск винтовочных выстрелов. Громко бухнула одинокая зенитная пушка. Потом ещё раз и ещё. В воздухе вспухли облачка разрывов снарядов. В разные стороны брызнули сотни осколков.
Один самолёт тотчас задымил, вышел из «карусели» и сбросил боезапас, не глядя, где находится цель. Он освободился от смертоносного груза и, оставляя чёрный шлейф за собой, потянул куда-то на запад. Следом из боя, вышел другой «пикировщик», за ним сразу третий.
К сожалению Павла, никто, из них не рухнул на землю и не превратился в кучу горящего хлама. По крайней мере, так было до тех пор, пока все три стервятника не скрылись из видимости.
Остальные пилоты не обратили внимания на спешный уход трёх «камрадов». Они продолжали бить в переправу, пока не закончился боезапас. Лишь расстреляв все патроны и сбросив все бомбы, летуны прекратили крутить «карусель». Самолёты построились в походный порядок и чётким строем, как на параде, устремились на запад, к своим временным базам.
В этот раз, они не добились поставленной цели. Сброшенные сверху снаряды не попали на мост, и настил уцелел. Зато, десятки машин, что находились возле реки, сильно пострадали от взрывов.
Многие из них загорелись, а это большая удача. Каждый пилот записал на свой счёт две-три единицы уничтоженной вражеской техники. Теперь они с улыбкой считали, сколько начальство заплатит за такую «работу». Лишние деньги всегда пригодятся.
«Раз немцы напали на ту переправу, значит, там расположены наши войска и отбивают атаки фашистов. Они даже смогли повредить три самолёта». — сказал себе Павел и отдал бинокль Олегу. Он завёл двигатель и тронул «полуторку» с места.
Сержант думал так же, как водитель машины. Он ничего не сказал, повесил прибор на крепкую шею, но не прекратил волноваться по данному поводу. Мало ли что, бывает на фронте? Иногда происходят ошибки. Одни рода войск передают неверные данные в другие штабы, и тогда, свои бьют по своим. Как говорят англичане, «дружественный огонь».
Здесь могла бы случиться точно такая картина. Подъедешь поближе, а там стоят холёные фрицы, и что тогда прикажете делать? Пока будешь разворачивать «тачку», тебя быстро пристрелят несколько раз.
То, что окопы отрыты на западной стороне от реки, тоже мало что значит. Вдруг они здесь остались от наших заслонов? Ну, а немцы не стали копать другие траншеи. Зачем возиться в земле, когда их войска, по словам лейтенанта-танкиста, уже подошли к Сталинграду.
Есть где укрыться на первое время, вот и прекрасно. К тому же очень удобно обороняться от советских солдат, что постоянно выходящих из окружения врага. А их, как всегда при больших наступлениях, должно оказаться немало.
Время от времени, командир пехотинцев поднимал к глазам окуляр. Он напряжённо смотрел на скопленье машин и телег и старался понять, в какой армии служат солдаты, что стоят у моста через узкий поток.
Минут через десять, красноармейцы подъехали к концу стоящей колонны на расстояние в один километр. Сержант разглядел, что на всех офицерах с солдатами советская форма, и, наконец, успокоился.
За то короткое время, что «полуторка» добиралась от пригорка к мосту, там потушили горящие автомобили. Их сбросили с пыльной дороги, и переправа продолжилась.
Двигалась она так же медленно, как шла до начала бомбёжки. Впрочем, Павел недолго гадал, почему эта очередь движется настолько неспешно, словно вокруг не бушует война, и никто никуда не спешит.
К машине подошёл капитан в донельзя пыльной, замызганной форме. За его широкой спиной стояли два рядовых с рожковыми автоматами «ППД» в крепких руках. Они напряжённо смотрели на молодого водителя и его пассажира. Офицер глянул в кабину и привычно спросил:
— Кто старший?
Олег выскочил из «полуторки», вытянулся во фрунт и доложил:
— Командир пехотный роты лейтенант Станислав Митрофанов. — Сержант поймал на себе удивлённый взгляд офицера и тотчас объяснил: — Он ранен в голову, без сознания лежит наверху.
Капитан встал на подножку и заглянул в открытый кузов машины. Мужчина увидел бледного офицера и старшину, которые тихо лежали без явных признаков жизни. Он оглядел остальных, насчитал шестнадцать бойцов и отметил, что четырнадцать воинов имели ранения разной степени тяжести.
Комендант переправы устало спустился на землю и обратился к Олегу:
— В связи с тем, что лейтенант находится сейчас без сознания, вы, как старший по званию, принимайте команду над подразделением. Приказываю: — Отобрать среди раненых тех, кто ещё может находиться в строю. Снять с машины миномёты, все пулемёты и боеприпасы. Перенести их к окопам и сдать старшине пехотинцев. Вы и все ваши люди поступаете под его руководство. Выполняйте.
Капитан махнул рукой в сторону ближайшей траншеи. Возле неё находилось два десятка солдат с «трёхлинейками». Офицер дал своим автоматчикам короткий приказ: — Оставаться на месте и проследить за исполнением данной мною команды. — он немного ссутулился и двинулся в сторону от стоявшей машины.
Мужчина вошёл под неказистый навес, сделанный из тонких жердей и куска маскировочной сетки и, с ощутимым трудом, опустился на ящик из-под патронов. Устало вздохнув, офицер снял с макушки фуражку с тёмным пятном наверху пыльной тульи, достал из кармана грязный платок и вытер пот, обильно проступивший на лбу.
Олег подождал, пока командир снова наденет головной потёртый убор, шагнул к нему и сказал так, как повелевает устав:
— Товарищ капитан, разрешите доложить?
— Докладывайте, — кивнул офицер.
Сержант сообщил, что мины к миномётам закончились. Он замолчал и выслушал разрешение оставить орудия в кузове. Затем, достал из кармана донесение в штаб, написанное лейтенантом-танкистом, протянул офицеру и спросил, что ему делать с этой бумагой?
— Передайте рапорт водителю, — приказал капитан. — Пусть отвезёт его вместе с ранеными бойцами в тыл наших войск и сдаст его в штаб ближайшей дивизии. Там разберутся.
Олег разочарованно козырнул офицеру, вернулся назад и отдал Павлу помятый листок. Он встретился с парнем глазами, догадался, что тот отчётливо слышал весь разговор, и не стал ничего добавлять. И так всё понятно.
Закончив с бумагой, сержант вскочил на подножку и приказал встать на ноги тем, кто не имеет ранений, и тем, кого только задело касательной пулей. Таких набралось всего пять человек: ефрейтор, рядовой-миномётчик и трое солдат, у которых все попадания были совсем неопасными. К тому же, такими, что не мешали стрелять.
Одному из бойцов зацепило левую часть головы и сорвало клок кожи с виска. Другому, пробило мягкие ткани бедра, но не так, чтобы он потерял способность ходить. Красноармеец стал лишь немного хромать. Третьему чуть повредило мышцы плеча. Кровь у всех уже не текла. Раны болели, но было терпимо.
Сержант приказал: — Отложить «трёхлинейки» в сторонку и заняться срочной разгрузкой. В первую очередь, снять с машины «максимы», «ручники» и патроны с гранатами.
Павел тоже поднялся в маленький кузов и стал помогать пехотинцам. Скоро там оставалось всего два «дегтярёвых» из тех восьми, что взяли с кургана, и шесть полных дисков с патронами. Парень присел, чтобы взять один «ДП-27».
Олег наклонился к нему и тихо сказал:
— Здесь стоит скромный заслон, в котором не больше роты бойцов. Я посмотрел, у них есть несколько подобных «машинок». Так что, нам уже хватит такого добра. Оставьте пару себе. Не то, чего доброго, наткнётесь в дороге на фрицев, а отбиться, окажется нечем.
Он взял с пола чью-то шинель и накрыл два «ручника». Олег подвинул к ним части разобранных миномётов и положил сверху особенным образом. Пулевое оружие надёжно укрылось под деталями артиллерийских систем.
Закончив работу, «грузчики» спустились на землю, построились возле машины и стали ждать новых команд. Автоматчики заглянули в маленький кузов, опустевший наполовину. Они убедились, что лежавшие в нём красноармейцы имеют достаточно серьёзные раны, и доложили об этом своему капитану. Тот приказал:
— Посадите в «полуторку» столько увечных бойцов, сколько поместится, и отправляйте её в Сталинград.
Павел простился с пятью пехотинцами, с которыми познакомился возле кургана. Он взял у Олега пачку солдатских воинских книжек, что они собирали в лесу и возле станицы и положил в свой карман. На прощанье, он крепко обнялся с товарищем, с которым столько всего пережил.
Понурившись от большого расстройства, парень вернулся в кабину, шагнул к дверному проёму и глянул в кабину. В машине кто-то сидел. Боец присмотрелся и понял, что перед ним раненный в плечо «особист» в пыльной синей фуражке.
Миномётчик невольно напрягся, взглянул на погоны и увидел, что это сержант госбезопасности. Он вспомнил о том, что этот маленький чин НКВД равняется лейтенантскому званию в армии. На коленях попутчика лежал автомат «ППД-34», но не с рожком, как у солдат капитана, а с круглым диском на семьдесят с лишним патронов.
Не зная, как обращаться к такому попутчику, парень просто спросил:
— Разрешите начать движение?
— Двигай вперёд, рядовой, — приказал пассажир из грозного ведомства.
Павел завёл двигатель и тронулся с места. Около километра пути он ехал по пыльной дороге. Обе обочины были завалены разбитыми и сгоревшими грузовиками, тракторами и другими машинами, что применялись в сельском хозяйстве. Среди них часто мелькали телеги с мёртвыми уже лошадьми. Рядом валялись чьи-то пожитки.
Миновав полосу уничтоженной фрицами техники, «полуторка» въехала на узкий мост, похожий на тот, что «дивизионка» защищала возле станицы. Деревянный настил был местами пробит осколками разных размеров.
В двух местах, виднелись круглые дыры от бомб. Каким-то чудом они не взорвались, прошли сквозь подгнившие доски и канули в реку. Потом, увязли в глубоком илистом дне, где и пропали бесследно. Это было и к лучшему.
До самого вечера, Павел вёл грузовик по безводной степи, и никто им не встретился и не нагнал. Так и двигались дотемна в одиночестве.
«То ли, наши войска все уже отошли к Сталинграду, то ли, их здесь не имелось совсем», — раздумывал парень, крутя тугую баранку.
Иногда на пути встречались заслоны из нескольких советских солдат, стоящих на развилках просёлков. Они тормозили машину, залазили в кузов и проверяли, нет ли там диверсантов или, что того хуже, «своих» дезертиров. Увидев, что в кабине сидит «особист», они козыряли, вежливо объясняли, как лучше добраться до Волги, и желали спокойной дороги.
Ближе к ночи, машина въехала на невысокий пригорок. Перед Павлом открылась панорама огромного города. Он тянулся вдоль широкой реки вправо и влево, и парню казалось, что поселению не будет конца.
Громады кварталов мрачно темнели обожжёнными стенами. Тут и там виднелись яркие всполохи огромных пожаров, бушевавших, как огромные смерчи. Гремели отдалённые взрывы. Они доносились с воды, а также с северных и южных окраин.
Павел не знал, что его небольшая машина, одна из последних, которая всё же прорвалась к осаждённому врагом Сталинграду. Не знал он так же о том, что на многих окраинных улицах идут весьма ожесточённые схватки. Там обычный солдат жил всего трое суток. Однако, бойцу повезёт. Миномётчик продержится в этом аду пять полных дней и ночей.
В завершение столь огромного срока, он попадет на батарею зенитных орудий, стоящую возле главного корпуса тракторного завода. Парень получит серьёзное ранение в грудь, будет перевезён через Волгу под ураганным обстрелом фашистов, и окажется в городе Куйбышеве. То есть, станет лечиться недалеко от своей малой родины.
Павел Смолин очень быстро поправится, вновь встанет в строй и с боями дойдёт до Берлина. Боец закончит войну в центре логова Гитлера и вернётся с победой домой. После чего, проживёт до преклонного возраста в своей любимой деревне — Домашка.
— 26.06.2023