Susan Kreller

Schneeriese

Представь себе, сказал бы он тому, кто потребовал бы точного ответа на этот вопрос, — представь себе море, хотя бы в общих чертах. Таким, каким оно обычно бывает. Не то, которое изображают на открытках, а гораздо красивее. Вообрази прозрачную воду, на самой кромке синюю, как ночь. Ну же, представь, что вода теплая и бурлящая. Плевать на зиму — насладись этим прекрасным пейзажем: несколько рыбаков бороздят морскую гладь на своих утлых баркасах, повсюду мелькают тени чаек, а впереди, на мелководье, плещутся дети и мужчины с пивными животиками швыряют в воду плоские камешки — плюх-плюх-плюх. А вокруг безмятежная тишина, а вокруг шум и гам. Услышь крики чаек, парящих над своей тенью над морем, вообрази, что все грозы и дожди обходят это место стороной. Представь эту картину во всех подробностях».

Так бы он ответил тому, кто спросил бы, какие в точности глаза у Стеллы Мараун.

— Метр девяносто, — зазвучал голос в телефоне, — Метр девяносто, сейчас не время спать.

Едва открыв глаза, Адриан вспомнил о том, как неуклюже Стелла обычно держит карандаш. Странно, но первое, что он представил, — ее пальцы, которые обхватывают карандаш так, словно она пишет на бумаге последний раз в жизни. Видит бог, у Адриана были все основания подумать о ком-нибудь менее приятном, так как телефонный звонок раздался, когда он крепко спал.

Стелла.

— Что стряслось?

— Начинается, Метр девяносто, — сказала Стелла. — Поторапливайся, накинь что-нибудь на себя, большой привет и никаких возражений!

— У тебя все в порядке? — Адриан встал с кровати и, пошатываясь, подошел к окну.

Холодно, как же здесь холодно в этот темный полуночный час, а на улице — чистейший снег, который даже не мерцает в кромешной тьме.

— Кто-то прямо у меня на глазах въезжает в Дом Трех Мертвецов, — радостно сообщила Стелла, почти не шепелявя. — Бегом ко мне, здесь что-то не так, дело явно нечисто!

Позвони Стелла Мараун из Уругвая или с какой-нибудь только что заселенной планеты, из любой точки земного шара или Вселенной — это не имело бы никакого значения. Адриан все равно бросился бы к ней со всех ног, на бегу сорвал бы с вешалки куртку, пригладил правой рукой всклоченные волосы, а затем вскочил в первый попавшийся самолет или космический корабль — и уже через пять минут оказался бы у нее.

Но Стелла жила всего в нескольких шагах от него, и это значительно усложняло дело с самолетом. Осмотрев себя с головы до ног, Адриан сразу понял: в таком виде он ни в коем случае к ней не пойдет, даже если набросит на себя куртку. Его хлопковая синяя пижама имела довольно жалкий вид. И дело было даже не в том, что спереди на груди нахально улыбался слегка подвыпивший кролик Багз Банни — его Адриан легко прикроет курткой. Просто штанины пижамы, когда-то доходившие до щиколоток, сейчас болтались уже где-то на середине икры и с каждым днем поднимались все выше. Не менее жалкими выглядели и рукава — едва прикрывая локти, они демонстрировали все семь родимых пятен, редкие волоски и много свободного места, где можно наколоть имя избранницы, если Адриан когда-нибудь разочаруется в жизни.

Плохо было то, что Адриан ничего не мог поделать с этими пижамами, а хорошо — что он не очень-то и хотел. Если его одежду для сна не нужно было выбрасывать через пять месяцев после покупки, его мать торжествовала — значит, за последнее время сын не подрос ни на сантиметр! Это успокаивало ее, пусть и ненадолго. И тогда она даже забывала записать Адриана на прием к врачу и посетить отдел «Большие размеры» в магазине одежды «Вальдланд». Но главное — она забывала, что ее сын на два или, в некоторых случаях, на семь этажей выше, чем остальные его сверстники.

— Метр девяносто! — услышал Адриан голос, который почти не шепелявил. — Ты еще на связи? Так ты придешь наконец или нет?

— Стелла?

Поздно — она уже положила трубку, и Адриан подошел к висящему рядом с платяным шкафом зеркалу. Оно давно стало слишком низким для своего владельца, и сейчас в нем можно было увидеть только гладкий подбородок и несколько сантиметров такого же гладкого живота, а между ними кролика Багза Банни, который в эту секунду дышал слишком часто.

Адриан снял пижаму, бросил ее на кровать и, быстро натянув джинсы и пуловер с капюшоном — и то и другое почти новое, — тихонько проскользнул на кухню, чтобы надеть кроссовки и выйти на заснеженную террасу.

На самом деле все детство Адриана и Стеллы прошло здесь, на этой террасе, соединяющей дома их семей словно жизненно необходимый мост.

Если точнее — местом, где росли дети, были ржавые многоместные качели с навесом, установленные в центре террасы. Именно здесь Адриан и Стелла достигли высокого и среднего роста — смотря о ком идет речь. Год за годом они проводили на этих качелях зимы, закутавшись в старые шерстяные одеяла. С радостными вспотевшими лицами они проводили тут лето за летом, заливая в себя огромное количество ледяной колы, которую выпускала какая-то далекая фабрика.

Миссис Элдерли, бабушка Стеллы — на самом деле у нее было другое имя, — раньше то и дело читала им сказку «Снежная королева» и всякий раз приговаривала, что Адриану и Стелле повезло в тысячу раз больше, чем Каю и Герде. Ведь у тех был всего лишь большой водосточный желоб, а не общая терраса с древними скрипучими качелями, накрытыми теплыми одеялами.

Теперь же Адриан медленно скользил в кроссовках по припорошенным снегом деревянным половицам, оставляя темные следы на скользком настиле террасы. Вдруг откуда-то до него донеслись голоса — раньше здесь никогда такого не случалось, тем более среди ночи. Хлопок дверцы автомобиля, где-то далеко или совсем близко — как знать, эти звуки действительно могли доноситься от Дома Трех Мертвецов, который мрачно чернел позади дома Стеллы, словно поджидая очередную жертву.

Адриан остановился и прислушался, но все стихло. Ночь w самый слабый из всех видов шума. Адриан почувствовал, что его окоченевшим ступням осталось жить всего несколько секунд, и поспешил шмыгнуть на темную соседскую кухню, стеклянная дверь которой, так же как и дверь в его доме, никогда не запиралась. Он знал эту кухню как свои пять пальцев и даже в темноте двигался уверенно, не натыкаясь на мебель. Он без труда нашел другую дверь и вышел через нее на лестницу.

Ваниль.

Здесь пахло двумя сортами ванили — женским табаком миссис Элдерли и кремом матери Стеллы, который та обильно наносила на руки по нескольку раз в день. Адриан старался осторожно ступать на деревянные половицы, чей громкий скрип и треск возвещали о том, что они были очень старыми и уже давно покорились судьбе. И хотя Адриан постучал только в одну дверь — очень тихо, едва прикасаясь к ней костяшками пальцев, ему показалось, что шум разнесся повсюду и, похоже, проник сквозь замочные скважины и щели всех дверей. Адриан подождал, не шевельнется ли что-нибудь в доме, но даже Стелла не издала ни звука — а ведь ему было бы достаточно одного слова, которое хотя бы отдаленно напоминало «Войдите!».

Адриан постучал еще раз — Стелла вновь не отозвалась, и тогда он просто открыл дверь. В комнате было совершенно темно, только с улицы поступало совсем немного света. У окна он заметил очертания фигуры Стеллы. Она стояла на коленях на скамейке для ног, опираясь локтями о подоконник, как будто собиралась молиться. Но на самом деле смотрела вниз, разглядывая что-то в бинокль. Даже не обернувшись, она сказала:

— Всемирный финансовый центр. — Замолчав, снова сосредоточилась на крайне подозрительном Доме Трех Мертвецов.

— Стелла, — произнес Адриан — к сожалению, ему в голову не пришло ничего более оригинального.

Но та, к кому он обратился, все еще продолжала невозмутимо смотреть на улицу и, не поворачивая головы, отозвалась:

— Самая высокая смотровая площадка в мире находится в Шанхае, она располагается на невероятной высоте — четыреста семьдесят четыре метра. А теперь возьми подушку и иди же наконец сюда, Дом Трех Мертвецов не будет ждать вечно!

Адриан опустился на колени рядом со Стеллой — теперь он был ненамного выше ее и мог вдыхать аромат ее волос, которые она, должно быть, помыла всего несколько часов назад, так как они пахли детской жвачкой.

— Нам надо будет туда съездить, — сказал Адриан. — В Шанхай.

— Не надо, с этой башни ты не разглядишь ничего нового, сто процентов. Ты и так видишь все то же самое каждый день. Если забыл, напоминаю: ты самый высокий парень в мире, Метр девяносто.

Вот уже несколько лет специально для него Стелла заучивала информацию о самых больших и самых длинных вещах на свете — о высокорослых штуковинах.

Адриан ущипнул ее за руку, и она ущипнула его в ответ:

— Глупый, как бревно!

Тогда Адриан снова ущипнул ее:

— Коротышка!

На это Стелла вежливо обозвала его задавакой и легонько толкнула — и Адриан сразу понял: наступило то неповторимое мгновение, когда он чувствовал себя ростом метр семьдесят; в эти минуты ему было радостно, он мог смеяться над собственными шутками и у него не было причин грызть ногти. Кажется, именно в такие моменты он был счастлив с пятью «а», как поется в песнях на старых пластинках миссис Элдерли, — счаа-ааастлив. И возможно, ему было так хорошо просто потому, что кто-то заставил его понравиться самому себе.

Он посмотрел на Стеллу, которая замерла и снова навела слегка подрагивающий в ее руках бинокль на Дом Трех Мертвецов. Адриан повернулся и устремил взгляд вниз: грузовой фургон с облупившейся надписью можно было хорошо разглядеть и без бинокля.

Так же как и здание, перед которым он стоял.

Дом Трех Мертвецов всегда был крайне опасен, хотя на первый взгляд выглядел безобидно. Его краска, по цвету напоминающая застоявшуюся воду, давно облупилась, ржаво-коричневые ставни были вечно закрыты, а от палисадника, требующего много хлопот, он великодушно отказался. Еще у него была мрачная, потемневшая от старости входная деревянная дверь и местами дырявая крыша. Кроме того, он имел скверную привычку убивать своих обитателей.

Именно так все и было. В течение всего шести лет дом поглотил трех человек: сначала учителя биологии, получившего инфаркт без всякой на то причины, потом пожилую женщину, неожиданно и навсегда упавшую с лестницы, и наконец банковскую служащую, которая нажила себе заражение крови. Все это не могло быть случайностью — несомненно, на Доме Трех Мертвецов лежало проклятие, с этим были согласны все жители их маленького городка.

Адриан часто наблюдал из окна Стеллы, как пожилые женщины обходили Дом Трех Мертвецов стороной, предпочитая выйти на дорогу, лишь бы не идти мимо него по тротуару. Вероятно, они считали, что лучше погибнуть под колесами проезжающего мимо автомобиля, чем стать очередной жертвой этого проклятого места. Было ясно: если люди боялись даже приближаться к этому зданию, то никто добровольно в него бы не въехал — да никогда в жизни! Поэтому уже много лет оно пустовало, и никто не решался переступить его порог. Испытывать страх перед Домом Трех Мертвецов и предупреждать о нем окружающих уже вошло в привычку.

— Посмотри на них, — взволнованно сказала Стелла. — Они действительно въезжают в Дом Трех Мертвецов!

Адриан взял протянутый Стеллой бинокль и увидел несколько темных фигур, которые, с трудом передвигаясь по скользкому тротуару, таскали в дом коробки, комнатные цветы, торшеры и прочий хлам. Было невозможно определить, сколько человек этим заняты, так как там царила полная неразбериха. Снова и снова люди входили в здание и выходили из него, с невозмутимыми лицами выполняя свою работу. Адриан заметил темноволосую женщину, которая несла на руках девочку пяти-шести лет, закутанную в теплую одежду. Малышка обвила руками шею женщины и, кажется, спала — по крайней мере она не двигалась.

Это довольно странное действо наводило на мысль о какой-то тайне, явно не предназначенной для посторонних глаз. Адриан не мог представить, что заставило этих людей переезжать в столь поздний час. Там, внизу, были освещены только прихожая и подвал, все остальное лежало в полной темноте — не очень-то удобно для переезда, заметил он про себя.

— Что думаешь? — спросила Стелла. — Что происходит там, внизу?

— Дай подуматьсказал Адриан и после долгой паузы продолжил: — Вот теперь я понял — просто сначала не был до конца уверен. Ну, сама понимаешь: поздний час, бинокль грязный. Ты что, никогда его не протираешь? Ладно, во всяком случае, теперь я знаю, в чем дело. Кажется, кто-то вселяется в Дом Трех Мертвецов — каким бы невероятным это ни казалось.

— Феноменально, Ватсон! Все ясно: у тебя не только рост, но и мозг огромный, раз ты смог это выяснить! Тем не менее, — Стелла уважительно похлопала Адриана по спине, — я действительно горжусь тобой, Метр девяносто!

Метр девяносто.

Год назад несколько учеников в школе узнали точный рост Адриана, и с тех пор это стало его прозвищем. Чтобы он привык и перестал обижаться, Стелла решила называть его так и дома.

Чтобы это прозвище стало его именем.

И ничем другим.

Но никто не захотел поддержать ее идею — и прежде всего мать Адриана. Она с удовольствием скомкала бы сына в маленький удобный шарик — чтобы он не привлекал много внимания и чтобы никто не называл его иначе чем Адрианом. Стелле не удалось уговорить даже свою родную мать, хотя обычно та охотно шла на поводу у дочери. Все потому, что мать и отчим Стеллы дружили с родителями Адриана и слишком долго жили с ними в тесном террасном соседстве. И только миссис Элдерли, которая питала слабость к разным псевдонимам, сразу согласилась переименовать соседского мальчишку. С тех пор так и повелось: для Стеллы и ее бабушки он стал не кем иным, как Метр девяносто.

Уже целый год Стелла не обращалась к нему по-другому, и Адриану нравилось думать, что именно это прозвище — как и упоминание о «высокорослых штуковинах» — было для нее способом сообщить ему, что он нормальный, а не какой-нибудь чудила или уродец. Кроме того, ему нравилось и кое-что еще. Имя «Метр девяносто» вводило всех в заблуждение, и окружающие не замечали, что за последний год он опять вырос — на четыре сантиметра.

Схватив бинокль, Стелла некоторое время смотрела вниз, а потом простонала:

— Ящики!

Ящики? — удивленно переспросил Адриан. — Наверное, для вечеринки!

— Не пори чушь, — сказала Стелла. — Они заносят ящики с бутылками: спиртное, наверняка водка, я это сразу вижу.

— Что сказала бы об этом миссис? — спросил Адриан.

— Она бы закурила сигарету и сообщила, что выходит из игры. Без меня, сказала бы она.

По-видимому, Стелла нисколько не сомневалась, что все произошло бы именно так.

— Ясно, — кивнул Адриан. — Миссис всегда знает, что делает.

Раньше у миссис Элдерли иногда возникали сумасбродные идеи, а вместе с ними и небольшие проблемы с алкоголем; хотя она сама любила подчеркнуть, что проблемы появлялись только тогда, когда в доме не было ни капли спиртного. Но в какой-то момент бабушка Стеллы поняла, что в жизни можно найти нечто большее, чем новые потайные места для бутылок. Никто не знал, что именно произошло, но с тех пор она не брала в рот ни капли алкоголя. Вместо этого она выкрасила волосы в ярко-рыжий цвет, непрерывно дымила сигаретами с ароматом ванили и завела необычное хобби — постоянно спрашивать, что именно имелось в виду. Даже тогда, когда человек, с которым она разговаривала, затруднялся ответить на этот вопрос.

В основном тогда.

— Так вот, Метр девяносто, а сейчас я раскрою тайну, — возвестила Стелла, опуская бинокль и глядя на Адриана. — Ведь ты наверняка хочешь спросить меня, почему я позвонила тебе среди ночи, ведь хочешь, да?

Ну конечно.

— Хочешь! Или нет?

— Да, хочу, хочу! Но ты поступила правильно, — сказал Адриан. — Ведь, в конце концов, не каждый день кто-то въезжает в Дом Трех Мертвецов.

— Не каждую ночь, — поправила его Стелла.

— Да без разницы, не каждый день или не каждую ночь — в любом случае я считаю это правильным. Я имею в виду, что ты позвонила.

Стелла хмыкнула в ответ, убрала с лица прядь волос пепельного цвета и спросила:

— А что, если это еще не все? Если есть и другая причина?

Адриан почувствовал, как у него в груди образовался теплый комок — робкая надежда, сказочно прекрасная и одновременно такая пугающая. Он ничего не мог с ней поделать. Это чувство было ему уже знакомо: рано или поздно внутри него раздастся хлопок — проклятый взрыв разочарования, после которого теплые комки в груди исчезнут, оставив после себя пустоту. О да, Адриан хорошо знал, как все будет, — но только бы не опять то же самое, пожалуйста!

— И что же это за причина? — спросил он как бы между прочим, прекрасно осознавая сам, почему он здесь.

Из-за милой, едва заметной шепелявости Стеллы, из-за ее шампуня, а также из-за смотровой площадки Всемирного финансового центра в Шанхае высотой четыреста семьдесят четыре метра. И было еще одно, крошечное, обстоятельство, почти не заслуживающее упоминания: Стелла Мараун являлась единственным человеком во всем мире — может, разве что еще миссис Элдерли, — с которым Адриан разговаривал действительно с удовольствием.

— Итак, — прошептала Стелла таинственно и торжественно, — причина, по которой я подняла тебя с постели, заключается в том, что Дома Трех Мертвецов больше нет!

— Нет? — упавшим голосом переспросил Адриан, чувствуя, как рушатся все его надежды: что бы теперь ни сказала Стелла, это никак не будет связано с ним.

— Нет, — прошептала Стелла. — Нет. То, что ты видишь перед собой, является не чем иным, как… Домом Четырех Мертвецов!

— Прости, что ты сказала? — удивился Адриан. — Как? Так быстро умер кто-то еще?! Это заявка на мировой рекорд!

— Идиот! — Обругав его, Стелла посмотрела вниз.

— Почему же, — возразил Адриан, — ведь кто-то должен был умереть.

— Да — кто-то.

— И? — допытывался Адриан. — Кто же именно?

Стелла резко повернула голову и с серьезным видом посмотрела на него, а поскольку внизу неожиданно вспыхнули фары фургончика, ее глаза загорелись слишком ярко для тех слов, которые сорвались с ее губ. Она сказала тихо и невероятно медленно:

— Здесь никому больше не нужно умирать, об этом уже позаботились. Они привезли мертвеца с собой.

— Что?!

— Что слышал. Привезли с собой. С бесплатной доставкой на дом.

— И когда ты мне позвонила…

— Да, — кивнула Стелла, — они заносили мертвеца в дом, в настоящем гробу. Ты понимаешь, Адриан?

Ясно, чего тут не понять! Адриан пристально посмотрел в окно, за которым в холодной ночи мелькали смутные тени незнакомых людей, потом откашлялся, как ему показалось — слишком громко, и наконец сказал:

— Чего тут не понять? Теперь мы живем рядом с трупом.

Уже в начале ноября на улицах воцарилась настоящая зима. Стоял немилосердный холод, у маленьких детей слезы замерзали на щеках, школьный автобус почти всегда опаздывал, и каждое утро Адриан оставлял на белоснежном покрывале огромные следы своих сапог. Раньше уже при первой снежинке, которая по недоразумению падала с неба, миссис Элдерли брала с полки засаленную книгу сказок Андерсена и издавала особый мужской свист. Она владела им, как никто другой, просто мастерски — два длинных и один короткий. Стелла и Адриан сразу же сломя голову неслись к качелям. Когда миссис только начала читать им сказки, детям было лет по шесть, а в конце, когда истории уже успели им надоесть, — по десять.

В те времена Стелла и Адриан сидели на качелях по обе стороны от обладательницы надтреснутого голоса и огненно-рыжих волос, сияющих словно утренняя заря. Они пили горячее какао из термоса, и время от времени их навещала с короткими визитами обеспокоенная мать Адриана, снабжавшая сына все большим количеством одеял и бросавшая на миссис все более укоризненные взгляды. Надо сказать, бабушка Стеллы подбирала сказки с величайшей тщательностью, и все они оказывались такими печальными, что настоящим наслаждением было закутаться в одеяло, попеременно пить горячее какао и великодушно сочувствовать несчастным героям.

Миссис Элдерли читала разные грустные истории, но чаще всего «Снежную королеву». Втроем они объединились в сплоченное качельное сообщество и постоянно путешествовали по устоявшемуся маршруту — по пути Герды, разыскивающей Кая, чтобы вернуть его домой. Даже сегодня Адриан помнил наизусть некоторые места из этой сказки, а тогда он мог без труда декламировать большую часть текста вместе с миссис Элдерли: «Когда мы дойдем до конца истории, мы будем знать больше, чем знаем сейчас». Хотя однажды миссис неожиданно заявила: «Только, для вашего сведения, истории никогда не заканчиваются!»

Позднее, гораздо позднее миссис Элдерли как-то сказала им, что она стала выходить на холод для того, чтобы в голову снова не лезли всякие сумасбродные идеи. Видимо, именно тогда ее англичанин ушел в мир иной, — вот только она молчала о нем.

В то время на засекреченного мертвого англичанина указывало лишь неожиданное заявление бабушки Стеллы, что с этого момента она хочет, чтобы ее называли «миссис Элдерли», и никак иначе. И хотя истинная причина такого желания была неизвестна, ее просьбу исполнили не только шестилетние дети, но, как ни странно, даже мать Стеллы, и никто не знал, почему та согласилась. Именно так все и было. И в те прекрасные годы, когда бабушка Стеллы читала вслух сказки, о которых вспоминал Адриан, она уже выступала под именем «миссис Элдерли».

А сейчас… сейчас ноябрьский снег несся с диким воем по улице, заметая все вокруг. Адриан сидел возле кухонного окна с альбомом для эскизов в руках и пытался нарисовать снег, но снежинки никак не давали поймать себя — снежинки были облаками, растолченными в ступке, снежинки были звездами, которые устали висеть наверху, на небе, снежинки были…

— Ты вообще слушаешь меня?

Адриан отвлекся от вьюги за окном и повернулся к матери, которая в этот момент вытирала стакан и настороженно смотрела на сына.

— Что, мама? Ты что-то сказала?

— Послезавтра ты записан на прием к врачу. — Мать явно нервничала, так как постоянно кусала губы и с такой яростью полировала стакан, что Адриану казалось, будто тот в любой момент может разлететься на мелкие кусочки.

— Прием у врача, — повторила она и тут же поспешила добавить: — Я хочу, чтобы ты пошел туда.

— Мама! Ты же сказала, чтобы я подумал об этом.

— Ну и? Ты подумал?

— Да, подумал. Я подумал и решил, что никогда больше не пойду к этому эндо… к этому врачу!

Неожиданно мать Адриана, резко поставив отполированный до блеска стакан рядом с мойкой — тот даже не треснул, — подсела к сыну и принялась нервно теребить скомканное кухонное полотенце.

— Адриан, — вздохнула она, закрыв и снова открыв глаза. — Хорошо, тогда еще раз. Они подсчитали, какой у тебя будет рост, мы оба слышали эту цифру.

Прекрати!

Адриан ненавидел эти дискуссии так же, как лакрицу, каперсы и слишком короткие одеяла, вместе взятые. Ему было ясно, что сейчас начнется: уже через несколько секунд его мать со слезами на глазах станет рассказывать, что раньше происходило с ней самой — ведь она тоже была самой высокой в классе! Адриана уже тошнило от всех этих плаксивых историй — он так и сказал бы ей об этом, если бы кто-нибудь спросил его мнение. А слезы, они действительно появились: мать Адриана начала всхлипывать и рассказывать о годах, когда она возвышалась над всеми как каланча и никогда, даже в самые неприятные моменты, не могла никуда спрятаться.

Адриану не нравилось видеть мать такой расстроенной, ему было стыдно за нее, хотя, кроме них, в комнате никого не было. Он посмотрел на свой неудавшийся рисунок, а потом снова выглянул из окна на улицу, где все было белым-бело, где царила зима и снежинки падали с неба. И если бы сейчас кто-нибудь проезжал мимо и поманил его за собой — пусть даже сама Снежная королева, — он бы тотчас согласился уехать: только бы прочь отсюда, прочь от крупных слез, катившихся по щекам матери, на улицу, на холод, под падавшие с неба снежинки, которые опускались на его голову всегда немного раньше, чем на головы остальных людей.

Правда была такова: мать Адриана не имела ни малейшего понятия о том, что действительно беспокоило сына, — и никто, даже самый искусный оратор, не смог бы убедить его в обратном. Он не был в отчаянии и не расстраивался из-за своего высокого роста так сильно, как ей это представлялось.

Хорошо, да, это не очень приятно, когда ты всюду привлекаешь внимание и намного превосходишь всех ростом. Адриан уже несколько раз ловил себя на том, что втягивал голову в плечи и горбился — что, по-видимому, со стороны выглядело крайне комично.

Хорошо.

Пусть.

Ему не нравилось и еще кое-что. Например, сидя на заднем сиденье машины, он был вынужден постоянно задирать ноги, словно прыгун в воду. Также ему было не по душе, что в ванне он мог лежать только скрючившись и его тело никогда полностью не погружалось в воду. Многие надеялись, что он станет хорошим баскетболистом, но и здесь он не смог оправдать их надежд: он был полным бездарем в спорте!

Но в целом, несмотря на свой высокий рост, он жил более-менее сносно, одноклассники в большинстве случаев оставляли его в покое и чаще цеплялись к тем, кто был слишком толстым, или слишком тихим, или отличался непомерным честолюбием. Во всяком случае, до сегодняшнего дня у Адриана не было по-настоящему серьезных проблем в жизни, а если бы они и были, он всегда мог поговорить о них с одним человеком, для которого его рост не имел абсолютно никакого значения.

— Я иду к Стелле, — сказал Адриан, даже не взглянув на мать. — И я не хочу больше никаких уколов, не хочу, чтобы мне постоянно было от них плохо, и чтобы у меня появились прыщи, и…

— Два метра семь сантиметров, — едва слышно промолвила мать.

— Плюс-минус еще сколько-то, — раздраженно добавил он.

— Адриан, — прошептала мать в ответ. — Врач утверждает, что на этот раз побочных эффектов не будет. Адриан, это твой последний шанс, ведь даже сейчас уже почти поздно для гормональной терапии.

— А мне все равно, — проворчал Адриан и только теперь решился снова взглянуть на мать: ее заплаканные глаза покраснели, а напряженно шептавшие губы побелели.

— Мне абсолютно все равно, — повторил он. — Даже если я стану ростом три метра. А сейчас я иду к Стелле.

Он вскочил со стула, сунул ноги в кроссовки, которые на всякий случай стояли на кухне, открыл стеклянную дверь и вышел на террасу. На улице он потянул дверь к себе и еще раз посмотрел на мать, которая сидела сгорбившись и, несмотря на свой рост, неожиданно показалась ему очень маленькой, почти невидимой. На долю секунды Адриан почувствовал что-то нежное, частичку чистейшей сыновьей любви, но потом быстро повернулся и, рассекая наполненный снежинками воздух, побрел по свежему снегу, лежащему на террасе. Только через несколько шагов он заметил, что снова может свободно дышать.

— Ну наконец-то, — сказала Стелла, когда он появился в ее комнате. — Я уж подумала, что ты не придешь.

Адриан покачал головой:

— Все из-за мамы. Гормоны.

— Ее или твои?

— Ни те и ни другие. Я ей сказал, что не хочу больше никаких уколов.

— А вот это хорошо, Метр девяносто! Ты нужен мне здесь, мы не можем себе позволить, чтобы ты постоянно торчал у врача. Нам предстоит выполнить миссию!

— Что-нибудь новенькое? — заинтересовался Адриан.

— О да, — кивнула Стелла. — И этим мы целиком и полностью обязаны миссис.

— Могу себе представить, — усмехнулся Адриан.

Миссис всегда интересовали окружающие ее люди. При этом она была не из тех, кто выслеживал других, укрывшись за занавесками. Просто у нее было большое сердце и от нее не ускользнул еще ни один человек. На улице она пыталась заглянуть в лицо каждому прохожему; как она однажды выразилась — она была в долгу перед «незнакомыми лицами», и каким-то образом это было связано со временем сумасбродных идей и с тем, что тогда миссис Элдерли не замечала вообще ничего вокруг.

— И что же выяснила миссис? — спросил Адриан.

— Не очень много, но для первого раза должно хватить.

Адриан, который тем временем приблизился к окну, выходившему на улицу, уважительно присвистнул:

— А они проворны! Живут здесь меньше недели, а соседи ими уже недовольны!

Рядом с входной дверью Дома Трех Мертвецов, прямо на тротуаре стояла огромная деревянная садовая скамья, вокруг которой виднелась цепочка следов. Снега намело так много, что они были хорошо видны. Собственно говоря, большинство людей и раньше обходили этот дом стороной, поэтому у них не было причины злиться. Тем не менее Адриан был уверен, что на новых жильцов уже подали несколько жалоб.

— Недовольны, да, — повторила Стелла. — Миссис сказала то же самое.

А потом Стелла поведала о том, как несколько дней назад ее бабушка позвонила в дверь Дома Трех Мертвецов — просто так, чтобы сказать новым жильцам «Добро пожаловать» или что-то в этом роде. На звонок никто не отозвался, а когда она уже хотела уйти, дверь открыла темноволосая женщина и с акцентом спросила, собирается ли миссис тоже пожаловаться на скамью; если так, тогда она будет уже шестой.

— Что это был за акцент? — поинтересовался Адриан.

— Миссис не смогла определить, — ответила Стелла. — Просто какой-то незнакомый акцент.

— И ей позволили войти в дом? Я имею в виду — после того, как она все объяснила?

— Нет, — громко и торжествующе сказала Стелла. — Представь себе, миссис не позволили войти в дом. Это же самое верное доказательство того, что там есть покойник! Я же сказала, что теперь это Дом Четырех Мертвецов! Все, отбой, игра закончена!

Адриан сел на неубранную кровать Стеллы и вытащил из-под подушек ее открытый ноутбук.

— Ты опять с этими? — спросил он скрипучим голосом.

— Зарегистрируйся и ты, тогда мы с тобой подружимся. Это будет нечто, если мы наконец станем друзьями в социальной сети!

— Электронными друзьями? Нет, спасибо! — отмахнулся Адриан и сделал вид, словно его сейчас стошнит прямо на белоснежный ноутбук.

— Ну конечно, — сказала Стелла. — Все верно. Тебе придется выложить на страничку свою фотографию, а изображение нестандартного размера туда не поместится. Жаль. Тогда мы не сможем стать друзьями.

Адриан схватил маленькую подушку и швырнул ее в Стеллу, но промахнулся и попал в стоявший на письменном столе стаканчик с карандашами. Тот опрокинулся, а Стелла лишь пожала плечами и что-то пробормотала себе под нос. Адриан всегда чувствовал себя здесь как дома. В этой комнате ему было хорошо, и она была почти и его комнатой тоже, хотя он и признавал, что со временем она изменялась все больше и больше. В какой-то момент Адриан понял, что она полностью принадлежит девчонке: на это указывали стены, выкрашенные в белый и лиловый цвет, журналы мод на большом зеркале, маленький флакончик духов, крючок с висящими на нем ожерельями, разбросанные повсюду записочки и одежда, украшения для волос. Но это его нисколько не беспокоило — никаких проблем, пока Стелла оставалась прежней, а не была бело-лиловой и сердитой на него.

— Ой!

Стелла без предупреждения схватила подушку с письменного стола и швырнула ее в голову Адриану — меткое попадание, смертельное ранение в нос.

— Метр девяносто, — сказала она, даже не поинтересовавшись, насколько сильным было ранение Адриана.

— Ой, — повторил он для верности.

Стелла рассмеялась:

— Хорошо, что ты меня слушаешь. Дело в том, что у меня есть план!

— Неужели? — простонал Адриан.

— И еще какой! Я решила, что нам срочно понадобилась соль. И желательно из той страны, в которой перед домами выставляют садовые скамейки, — наверняка там самая лучшая соль в мире.

— Вот как? — поднял бровь Адриан. — И кто же нам поверит? Разве когда-нибудь у вас в доме не было соли? Ведь соль есть всегда. Она никогда не кончается. А что ты думаешь о сахаре?

— Все равно, — отмахнулась Стелла. — В этих странах он должен быть таким же вкусным, как и соль. И когда мы попросим его, ты вдруг поймешь, что тебе срочно нужно в туалет. Прямо невтерпеж. И, оказавшись внутри, ты все там рассмотришь — полицейским из телевизионных фильмов всегда удается этот трюк.

— Ну не знаю. — Адриан пожал плечами. — Я не верю во все эти страшилки. Ты действительно хочешь, чтобы я вошел внутрь?

— Метр девяносто! Не валяй дурака! Смерть не настигнет тебя никогда в жизни — она просто не сможет подняться так высоко со своей жалкой косой. Вдобавок в том доме больше никто не умрет — ведь у них уже есть свой мертвец и он наверняка засчитывается.

— Ну хорошо. Но что я смогу там выяснить? — спросил Адриан.

Стелла тихонько застонала и закатила глаза;:

— Метр девяносто, откуда мне это знать?! Для начала мы должны выяснить, что можно выяснить. Понятия не имею, почему кто-то прячет мертвеца.

— Я еще никогда так не делал, — сказал Адриан.

— Да, я тоже редко так поступаю. Кстати, самый длинный в мире язык — у женщины из Калифорнии, почти десять сантиметров — какой ужас, правда? Ну а теперь в путь: меньше слов — больше дела!

Стелла решительно направилась к двери, а Адриан, у которого сразу потеплело на душе, неуклюже поплелся за ней; пропитанные запахом ванили лестничные ступеньки безбожно скрипели, а вечер обещал быть длинным. Сейчас все было хорошо — и пусть так будет вечно. А на улице все еще порхали снежинки, Адриан смотрел сверху вниз на мир, который был на две головы ниже его. И все было так хорошо, как могло быть только в этот момент.

— Извините, нет ли у вас случайно немного соли? — спросила Стелла.

— Извините, нет ли у вас случайно немного сахара? — спросил Адриан.

Юноше, который стоял перед ними в проеме полуоткрытой двери и недоверчиво улыбался, было на вид лет пятнадцать или шестнадцать, и он был всего лишь сантиметров на пять выше Стеллы. Адриан разглядывал лицо парня с единственной возможной перспективы — сверху: высокий лоб, необыкновенно изогнутые брови, черные глаза, точеный нос, первый легкий пушок на подбородке с ямочкой.

Конечно, можно утверждать, что это невозможно, — но уже в тот момент Адриан что-то почувствовал. Иначе откуда самому обыкновенному восьмикласснику было знать, что все, абсолютно все может пойти прахом только потому, что однажды у кого-то случайно попросили соли и сахара. Позднее он мог бы поклясться, что именно в ту секунду его жизнь дала трещину, именно в ту секунду в глаз Стелле Мараун попал осколок льда, а она даже не заметила этого. Он мог бы поклясться, что почувствовал это уже тогда, когда Стелла стояла рядом с ним и молча смотрела на незнакомца, как будто тот был невесть кто, а не подозреваемый, въехавший ночью в Дом Трех Мертвецов с трупом в багаже.

— Так что вам надо? тчи переспросил юноша на чистейшем немецком языке и встал в двери так, что заглянуть в дом не было никакой возможности, даже Адриану с его ростом.

Потом они услышали голос маленькой девочки, и юноша сказал через плечо:

— Нино, ступай к дедико, я сейчас приду.

А после этого раздался голос невидимой женщины, которая крикнула:

— Дато?

Тогда юноша захлопнул дверь прямо у них перед носом, и из глубины дома до Адриана донеслись взволнованные голоса, шаги и стук еще одной двери.

У Стеллы по-прежнему был такой вид, словно она только что увидела привидение. Адриан одновременно почувствовал ярость и облегчение. Ярость — по отношению к чужаку и облегчение — из-за захлопнувшейся двери. Прочь отсюда, подумал он, поскорее прочь, прочь и прочь — тогда все будет так, словно ничего не случилось. Он решительно заявил:

— Пойдем отсюда, все это совсем ни к чему!

Стелла, кажется, начала приходить в себя и кивнула. Продолжая молчать как зачарованная, она коротко вздохнула и, поскрипывая сапожками, зашагала рядом с Адрианом через улицу. Когда они уже почти перешли на другую сторону, Адриан услышал, как у них за спиной кто-то крикнул:

— Эй, вы!

Эй, вы.

Адриан остановился как вкопанный, в то время как Стелла поспешно обернулась и громко и очень четко крикнула в ответ:

— Да?

И юноша, так ее поразивший, серьезно спросил:

— Так вы хотите войти в дом или нет?

И Адриан так же серьезно крикнул в ответ: «Нет, не хотим, понял?» — точнее, он хотел крикнуть это в лицо чужаку, добавив пару таких ругательств, которые произвели бы впечатление даже на Стеллу. Но в действительности Адриан ничего не сказал, в действительности он промолчал и допустил, чтобы Стелла с дурацкой смесью мужества и нерешительности громко ответила:

— Да, мы хотим!

И вот теперь раз и навсегда было покончено с этим днем, и с этим холодом, на котором они оказались без курток, и с этими сумерками, и со скудным мирным дымком из труб домов. И на этом месте стояла она — Стелла, ее тень среднего роста покачивалась в свете уличных фонарей; и на этом месте стоял он сам — Адриан, он зачерпнул мыском своей кроссовки снег и с такой яростью подбросил его вверх, что это отдаленно напомнило опасную лавину где-нибудь в Гималаях. Но эта лавина не накрыла даже скамью перед Домом Трех Мертвецов.

И никак не затронула Стеллу.

— Сейчас все будет готово, — сказала женщина. — Вы хотите есть?

Адриан и Стелла сидели за кухонным столом вместе с молодым человеком и маленькой девочкой, которую видели еще в ночь переезда; ее брови были изогнуты словно крылья — так же, как и у всех членов этой семьи. Ее личико было миленьким, а глаза такими черными, что при взгляде на нее возникала необъяснимая сладостная боль.

— Да нам уже пора уходить, — покачал головой Адриан — и тут же почувствовал легкий толчок по ноге и услышал, как Стелла сказала славным девичьим голосом:

— О да, мы страшно проголодались!

На самом деле их план был несколько другим — прежде всего в нем не было ни слова о голоде. Но Стелла сделала вид, что ничего, никакого плана никогда не было и в помине. На вопрос Адриана, должен ли он теперь идти в туалет, она лишь нервно прошептала, что теперь все по-другому, а найти мертвеца они еще успеют. Она вела себя так, словно речь шла не о человеке, который уже давно отбросил коньки и чей труп коварно спрятали где-то в доме. Казалось, для нее было обычным делом вот так запросто зайти в гости в Дом Трех Мертвецов. Она даже не потрудилась осмотреться в прихожей — хотя в течение многих лет они пытались представить себе, как могло выглядеть это таинственное место. Они придумывали жуткие, мрачные комнаты с пятнами крови на полу и темными обоями на стенах, где обитали привидения в образе умерших учителей биологии, которые стояли в двери и снисходительно улыбались. Это был настоящий Дом Трех Мертвецов — словно из книги.

А теперь?

Прихожая показалась Адриану возмутительно светлой, стены были покрашены в желтый цвет — старомодно, но совсем не страшно. Здесь пахло только что выстиранным бельем, а также немного больницей — впрочем, в последнем Адриан мог и ошибаться. Но он был твердо убежден, что в этой комнате вообще не было ничего мрачного.

А теперь они сидели на кухне — такой же нестрашной, как и прихожая. Хотя мебель, стоящая здесь, видала и лучшие времена, все выглядело разочаровывающе нормально — если, конечно, не обращать внимания на деревянные дощечки, висящие на стене рядом с окном; на них были изображены какие-то святые с кислыми лицами.

Юноша негромко барабанил пальцами по крышке кухонного стола и, казалось, посмеивался про себя, в то время как девчушка спросила Адриана:

— Почему ты такой большой? И вообще — как вас зовут?

Обычно в подобных случаях Стелла рассказывала старую историю о том, что Адриан, сын знаменитого ученого, прикоснулся в детстве к опасной жидкости и с тех пор постоянно рос и рос; и вот теперь он работает супергероем, но, к сожалению, больше не влезает в свой костюм. Раньше таким образом Стелла защищала Адриана, но сейчас… сейчас она не сказала ничего, кроме:

— Это Адриан. А я Стелла.

«Адриан» — как необычно это прозвучало. Уже давно Стелла не называла его так.

Малышка кивнула по-взрослому и сказала:

— Понимаю. Окейокейокей. Ну, а я Нино, вот это Дато, а это, — она показала на свою маму, которая стояла у плиты, — это…

—..Дедико, — громко сказал Адриан, и все рассмеялись. Наверняка они радовались тому, что Адриан оказался таким внимательным. Он и сам не знал, почему запомнил это имя, но ему было приятно смотреть на веселое лицо Стеллы, смеяться вместе со всеми и впервые чувствовать себя хорошо в чужом доме. Так продолжалось до тех пор, пока этот Дато неожиданно не перестал смеяться и с очень серьезной миной не заявил:

— Это по-грузински. «Дедико» означает «мама».

Мама.

Почему же тогда смеялась Стелла? Не похоже, что она знает грузинский язык. И Адриан почувствовал, как у него в груди закипает ярость, а к горлу подкатывают слезы. Малышка продолжала болтать, а слезы уже готовы были вырваться наружу — но он не будет плакать, не будет, не будет…

— Меня зовут Тамар, — сказала женщина Адриану. Неожиданно оказавшись рядом с ним, она коротко и тепло сжала ему плечо, словно почувствовав, что сейчас творится у него на душе.

— А теперь ешьте — надеюсь, этого хватит!

Этого действительно хватило — этого вполне могло хватить и на двадцать две футбольные команды, включая тренеров и судей. Адриан был до такой степени взбешен, что даже не заметил, как мать двух черноглазых грузин накрыла на стол. Теперь там стояли тарелки и большая миска с чем-то вроде пельменей или тортеллини, но только в форме луковиц. На деревянной доске лежала высокая пицца с толстым краем — хачапури, грузинский хлеб с сыром, как сказали Адриану и Стелле. Название грузинских пельменей выговаривалось проще — хинкали. А в кувшине так сладко дымилось какао, что только от одного его запаха Адриан получил отравление сахаром.

Какао оказалось совсем не таким, какое раньше готовила миссис; Тамар рассказала что-то о трех желтках, большом количестве сахара и тертом шоколаде. Едва ли Адриан пил и ел что-либо вкуснее того, чем его угощали; вкус этих блюд был незнаком, но Адриану казалось, будто он всегда их искал, они были просто превосходными, на все сто. Он непрерывно жевал и смотрел только на свои руки — на левую с хлебом и на правую с вилкой. Он почти слился в единое целое с этой едой, он наслаждался каждым куском, ничто больше не могло отвлечь его, а потом вдруг…

Вдруг донесся этот стон.

Не очень громкий и откуда-то издалека.

Тем не менее он был отчетливо слышен.

Это был ужасно неприятный звук, но когда Адриан поднял голову, он увидел нечто еще более ужасное, хотя это и происходило совершенно беззвучно. Он увидел Стеллу — она еще никогда не была такой. Она так и не притронулась к еде и сидела, молча уставившись в тарелку. Только спустя несколько секунд она подняла голову и наконец обратила внимание на стон. Очевидно, ее странное поведение каким-то образом было связано с этим Дато, который все время не спускал с нее глаз, а сейчас резко вскочил, бросился к радиоприемнику и включил его на полную громкость. Его мать что-то шепнула ему на ухо, как ни странно, показав при этом на Стеллу, а потом, не попрощавшись, поспешила выйти из кухни.

Адриан и Стелла тоже встали со своих мест, обменялись взглядами и пожали плечами. Только Нино продолжала беззаботно есть, в то время как ее брат, казалось, искал что-то в шкафу. Потом он тихонько присвистнул и повернулся к ним лицом, держа в руке маленькую стеклянную баночку с каким-то коричневатым порошком.

— Что это такое? — спросил Адриан и почувствовал острую потребность сказать что-нибудь вульгарное.

— Это то, за чем вы пришли, — как бы между прочим заметил Дато — с Адрианом он вел себя явно менее любезно, чем со Стеллой.

— Вот как? Разве мы пришли сюда за землей для цветов?

Но Дато не обратил ни малейшего внимания на его колкость и, взглянув на Стеллу, сказал:

— Ты же хотела соль. Это соль. Из Сва-нетии.

Стелла покраснела как маков цвет, в чем не было абсолютно никакой необходимости, правда никакой, и Адриан поспешно спросил:

— И это называется соль? А что такое Сванетия? Разве вы только что не говорили о Грузии?

Дато бросил на Адриана сочувственный взгляд и снова обратился к Стелле:

— Это соль с пряностями. К ней добавлено все возможное, даже пажитник. В Сванетии говорят, что она способствует долголетию.

Потом наглец Дато протянул баночку Стелле, а когда она хотела взять ее, тотчас убрал руку за спину — так, как это делают в криминальных сериалах:

— Мне очень жаль, но ты должна за нее заплатить!

— Что? — удивленно произнесла Стелла после долгого молчания, которое, казалось, продолжалось годы — а может быть, всего один-единственный час.

— В Сванетии, — объяснил этот Дато, нельзя дарить острые продукты и предметы. Там говорят, что это приносит несчастье.

«Несчастье», «— подумал Адриан.

— Несчастье, — повторила Стелла. — А если у меня нет с собой денег?

— Тогда я занесу тебе эту банку позже, — ответил владелец соли. — Ее цена не больше одного цента. Ты живешь на той стороне, прямо напротив, я уже знаю. Ну а теперь вы должны уйти!

А теперь они должны уйти. Адриан и Стелла наконец могли покинуть этот проклятый дом. Да, все верно, на нем действительно лежало проклятие, и оно не имело ничего общего с тем ужасным стоном, которого больше было не слышно.

Когда они вышли на улицу, Стелла предложила:

— Давай еще немного пройдемся, если ты не возражаешь.

Потом она снова надолго замолчала, что было ей совершенно несвойственно, и Адриан понял, что этот день был для него окончательно потерян.

Он знал, что сейчас фраза «Давай еще немного пройдемся» не имела к нему, утопавшему по щиколотку в рыхлом снегу, никакого отношения. Адриан вышагивал рядом со Стеллой, и их путь пролегал через весь маленький городок; было темно, и вечером от снега исходил какой-то неестественный лимонный аромат, напоминавший Адриану запах салфеток, которыми его мать протирала очки.

Он понял, что и темные дни могут быть белыми. Когда они проходили мимо занесенной снегом лужайки, Стелла остановилась и без предупреждения упала навзничь в пушистый снег. Несколько секунд она лежала неподвижно, а потом, поводив руками, изобразила на снегу крылья и прошептала:

— Снежный ангел.

И Адриан увидел в ее глазах черноглазого грузинского наглеца, и его тело налилось свинцовой тяжестью. Он рухнул на белоснежную землю рядом со Стеллой и устало сказал:

— Снежный великан.

Он тоже остался лежать на снегу — широко раскинув руки и навсегда лишившись крыльев.

Еще совсем маленьким мальчиком Адриан решил, что если у тебя есть такой человек, как Стелла Мараун, то тебе больше никто не нужен — разве что еще двое родителей и одна миссис с рыжими волосами. Может показаться, что это чистейший вздор: во-первых, Адриан никогда не был маленьким мальчиком, а во-вторых, дети не интересуются ничем, кроме сладостей и своих бесчисленных «почему».

И все же эта мысль периодически посещала Адриана, она всякий раз радовала его и одновременно совершенно обескураживала. После появления этого Дато он вдруг понял, что всегда воспринимал Стеллу именно так: знакомство с этой девочкой среднего роста было самым лучшим из всего, что с ним могло случиться. Адриану было абсолютно ясно, что он никогда и ни за что не сказал бы об этом Стелле: хотя она по-прежнему оставалась для него самым замечательным человеком на свете, теперь она оказалась бесконечно далека от него — просто недостижима.

Он никогда не сказал бы ей об этом.

А тем более сейчас, когда лишился крыльев.

Стелла и Адриан вдруг стали избегать друг друга — и это оказалось трудным делом: ей действительно пришлось приложить массу усилий, чтобы обходить его стороной. Все потому, что их дома срослись друг с другом как сиамские близнецы, у которых было одно-единственное сердце на двоих — им оказались стоявшие на террасе старые садовые качели с навесом. Это было скрипучее сердце, которое билось вперед и назад, вперед и назад — так, чтобы дома и их обитатели оставались живы.

Виновницей того, что Адриан и Стелла жили в домах — сиамских близнецах, оказалась миссис. Впрочем, ее вина заключалась только в том, что она являлась собственницей обоих строений. Она унаследовала их в незапамятные времена от своего давно отошедшего в мир иной мужа. И хотя у миссис было трое детей, жильцов для всех комнат все равно не хватало. Второй дом также пустовал, и в какой-то момент хозяйке пришла идея сдать его внаем.

Поначалу люди въезжали в него и тотчас выезжали — как только замечали все недостатки зданий, объединенных общей террасой. И только позднее, когда дети миссис покинули отчий дом и одна из ее дочерей вернулась с очаровательным приложением в виде маленькой Стеллы Мараун, миссис Элдерли нашла более надежных жильцов.

Оставшихся на длительный срок.

Адриана и его родителей.

При этом матери Адриана — он узнал об этом позже — сначала совсем не понравилось новое жилье — и прежде всего сама домовладелица. Однако ей не повезло: у нее не было ни малейшего шанса помешать переезду семьи.

Об этом позаботился Адриан.

Об этом позаботилась Стелла.

Нет, разумеется, Адриан не помнил этого, так как в то время ему и Стелле только что исполнилось три года. Но позднее миссис постоянно рассказывала им, как они сидели рядышком на качелях, почти как сиамские близнецы, и все взрослые, стоявшие вокруг них, сразу поняли, что дети останутся сидеть здесь навсегда. Так что родителям Адриана не оставалось ничего другого, как немедленно въехать в пустующий дом.

Так они и поселились здесь, а Адриан и Стелла (он уже тогда был выше ее на целую голову) даже не собирались покидать качели; они просто сидели там — год за годом, вплоть до сегодняшнего дня. Они почти не расставались, если не считать нескольких незначительных перерывов, избежать которых было никак невозможно; и вот теперь самый длинный из них продолжался уже целых две недели сплошных снегопадов.

Год за годом.

Терраса.

Качели.

И иногда голос — совсем незначительная и почти незаметная шепелявость.

«Адриан, я не могу больше ждать!» — снова и снова кричал этот голос, и в эти минуты мальчик страстно желал, чтобы у него была сестра точь-в-точь как Стелла Мараун.

«Метр девяносто, я не могу больше ждать!» — кричал этот голос позднее, когда Адриан уже лелеял тайное желание, чтобы Стелла стала для него кем-нибудь иным, не только сестрой, — вот только кем именно, он, к сожалению, так пока и не определился.

«Я не могу больше ждать!» wr И всякий раз это был первый и единственный зов Стеллы, после которого Адриан сломя голову мчался на террасу играть с соседкой. «Извини, — говорил он тогда Стелле Мараун, — извини, что я не сразу тебя услышал!»

И вот так они вселяли жизнь в «сиамских близнецов»: Адриан и его родители — в один дом, а Стелла со своей матерью и миссис Эл-дерли — в другой. Если быть точным, то нужно сказать, что в доме у Стеллы проживали еще бородач-отчим и псевдосестра. Три или четыре года назад мать Стеллы привела этого бородача в дом, и ее дочь, у которой где-то был настоящий, хоть и скрывающийся от них, отец, примчалась в комнату Адриана. Не говоря ни слова, она забилась под его письменный стол и просидела там до самого вечера, кипя от злости.

Уже тогда стало ясно, что Стелла пошла характером в бабушку, которая тоже сразу пряталась от мира, едва ее охватывал приступ ярости. Правда, миссис Элдерли могла провести в своей комнате целый день и притвориться, будто она совершенно глухая и ее нисколько не интересует стук в закрытую на ключ дверь.

Стелла же ограничивалась только небольшим пространством под письменным столом Адриана, а сам он в это время сидел на таком месте, откуда не мог увидеть соседку, и просто ждал, ждал и ждал. Время от времени, когда из-под стола показывалась ступня или кисть руки, он хватал свой блокнот и начинал рисовать то, что было видно. А когда меньше двух лет назад он захотел дотронуться указательным пальцем до руки или ступни Стеллы, то впервые понял нечто важное.

Рисование это не искусство.

Точнее — это намного больше, чем искусство.

Рисование — это тайный способ прикоснуться к Стелле Мараун.

Примерно через полгода Стелла смирилась с бородачом-отчимом. В течение нескольких месяцев она внимательно приглядывалась к другу своей матери, слушала его и была вынуждена признать: единственное, что ее не устраивало в нем, — его дочь, прихваченная им с собой в качестве приданого. Бородач честно заслужил называться настоящим именем, которое оказалось не намного лучше, чем прозвище: его звали Вейт. И только псевдосестра, весьма неприятная особа, так и осталась псевдосестрой. К счастью, она была значительно старше Стеллы и очень быстро смылась, чтобы изучать что-то, связанное с охраной окружающей среды. Время от времени она приезжала в гости и в каждую свою фразу вставляла словосочетание «тропический лес», независимо от того, подходило ли оно к теме разговора или нет.

Но теперь все это не имело никакого значения: «тропические леса», бородачи, высунутые из-под стола ступни — все это происходило где-то в другом месте, очень далеко. После визита к грузинскому наглецу Стелла больше не объявлялась: она не звонила и не стучала в дверь Адриана, не посылала ему сообщения и не показывалась на террасе.

В течение двух недель.

Правда, ежедневно во второй половине дня Адриан и Стелла встречались на остановке школьного автобуса и часто даже беседовали, но всегда очень коротко. Всякий раз Адриан неожиданно уходил домой, так как Стелла не хотела говорить ни о чем другом, кроме как о новых соседях, поселившихся в Доме Трех Мертвецов, — и теперь она не смогла бы рассказать ему ничего нового о самой длинной анаконде в мире.

Если не считать этих коротких встреч на автобусной остановке, то Стеллы просто не существовало: вместе со снежинками ее унес наглец-ветер.

Стелла.

Этот снег, этот ноябрь — и Стелла.

И никого, кто бы крикнул: «Метр девяносто, опусти голову!»

И никого, кто бы по-дружески рявкнул: «Ваше преподобие, где вы пропадаете?»

Никого, кто вообще сказал бы хоть что-то. Никого, кто в счет.

Целых две недели без Стеллы Мараун.

— Я иду на ту сторону, — Адриан и сам не знал, почему объявил об этом матери так громко — ведь между ними царил режим радиомолчания.

С тех пор как две недели назад он с силой захлопнул дверь, ведущую на террасу, и пропустил визит к врачу, они говорили друг другу только то, о чем нельзя было молчать. Когда на выходные приехал отец и начал обычным тоном рассказывать о своих студентах и о пребывании в маленькой съемной квартирке, в которой он жил в течение рабочей недели, его слова показались Адриану такими громкими, словно грузовик высыпал целый кузов щебня прямо в тишину этих ужасных недель.

Недель, в течение которых не было произнесено почти ни одного слова.

Однако сейчас Адриан вновь пробормотал:

— Я иду на ту сторону.

И без надобности добавил:

— Я иду к Стелле, — на что его мать лишь устало кивнула.

Но теперь он точно знал, почему он сказал «на ту сторону» и почему добавил «я иду к Стелле».

Теперь его разочарованная мать стала свидетельницей, слышавшей собственными ушами его заявление, теперь она заметит, если он не пойдет в соседний дом. Кроме того, он и сам услышал свои слова — с этого момента он не может повернуть назад; в любом случае он должен пойти к Стелле, и в любом случае он сделает это — немедленно, как можно скорее, пока ему на ум не пришла одна из миллиона причин посчитать эту идею сумасбродной.

Адриан сунул ноги в башмаки, в которых ходил по террасе, и уже хотел открыть дверь, но внезапно почувствовал, что не может сдвинуться с места: какая-то тяжесть мешала ему. И эта тяжесть была у него в груди и в животе — тонны камней накалялись там.

И в стеклянной двери Адриан увидел отражение матери, которая смотрела на него почти с любовью, — но даже от ее взгляда камни не растворились. Тогда он забрал их с собой и наконец открыл дверь, отодвинув отражение матери. Пылая внутри и едва волоча ноги, Адриан пошел по террасе, по этому скрипучему ноябрьскому снегу, чтобы вскоре снова снять башмаки на кухне семьи Мараун.

Но там никого не оказалось. Стоящий на столе чайник выбрасывал неприятно пахнущие клубы пара, что могло означать только одно: миссис была дома. Никто другой не пил эту травяную бурду, и даже Стелла, которая искренне любила свою бабушку, потешалась над ее чайными смесями и была уверена, что иногда миссис добавляет к травам немного ванильного табака.

На пути к Стелле Адриан, проходя мимо комнаты миссис Элдерли, услышал какие-то непонятные звуки и не сразу понял: там внутри кто-то тяжело дышал. Может быть, бабушке Стеллы стало плохо — вдруг она упала и сейчас лежит на полу, с трудом переводя дыхание, или что-нибудь сломала себе?

— Миссис Элдерли? — спросил Адриан через закрытую дверь.

— Метр девяносто, входи, — тяжело дыша, отозвалась та.

Адриан открыл дверь и обнаружил миссис в блестящем лиловом гимнастическом костюме, ее суставы были неестественно вывернуты. Казалось, она сидела на корточках, но при этом опиралась не на ступни, а на руки; ее тело было приподнято и висело в воздухе. Все это выглядело довольно артистично.

— Йога? — спросил Адриан, и миссис, не меняя позы, прохрипела:

— Ты и это знаешь!

Адриан мог бы ответить, что он действительно знал о ее привычке заниматься йогой, хотя, по правде говоря, никогда не видел, что именно она делала. Но вместо этого он просто сказал:

— Ну, тогда я пошел, мне надо уладить еще кое-что, пока.

Внезапно миссис опустилась на ноги и как-то странно и очень серьезно посмотрела на Адриана.

— Метр девяносто, — сказала она, — послушай-ка меня. На занятиях йогой мы поступаем следующим образом. Если ты не можешь продолжать упражнение, у тебя все болит и совсем нет сил, тогда надо сделать три вдоха и три выдоха — именно три, это важно. И только после этого ты признаешь себя побежденным. Если вообще признаешь.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Если вообще признаешь себя побежденным, Метр девяносто. Запомнил?

После этих слов миссис перешла к новому упражнению, приняв следующую, не менее сложную позу. Адриан, пробормотав на прощание что-то нечленораздельное, вышел из комнаты и направился к Стелле с тяжелым сердцем. И хотя оно и без того билось, очень громко, тем не менее Адриан взял на себя труд и постучал в дверь.

— Миссис, это ты? — донеслось из-за закрытой двери.

Голос Стеллы.

Совсем рядом.

Адриан откашлялся, распахнул дверь и увидел Стеллу, сидящую на кровати, небрежно скрестив ноги, — эта свободная поза не шла ни в какое сравнение со сложными позами йоги миссис Элдерли. Вокруг Стеллы было разбросано столько одежды, сколько Адриан еще никогда не видел в ее комнате. И здесь было еще кое-что новенькое.

Взгляд Стеллы оказался совсем другим.

Когда она поняла, кто стоит в двери, то совсем ненадолго, на краткий миг, разочарованно опустила уголки рта — и именно это решило все. Теперь она могла сколько угодно улыбаться и говорить всякие приятные вещи, но по-настоящему имели значение только эти полторы секунды недовольства, только они.

— Адриан, это ты, — произнесла Стелла, не скрывая разочарования, но, по крайней мере, ее слова не прозвучали неприветливо. Она на мгновение задумалась, а потом сказала в свой мобильник: — Давай прервемся, я перезвоню тебе попозже.

— Что у нас новенького? — спросила она, улыбаясь, затем бросила на Адриана короткий взгляд и продолжила рыться в своих шмотках.

— Это я, — сказал Адриан.

— Ты, — сказала Стелла, даже не подняв головы.

Она внимательно осмотрела синий свитер, приложила его к джинсам, покачала головой и вытащила из горы шмоток другую вещь — зеленую, слишком тонкую футболку. Затем, обращаясь непосредственно к этой футболке, спросила очень по-взрослому:

— Могу я что-нибудь сделать для тебя?

И Адриан подумал: «Да, действительно, найдется парочка или десяток мелочей, которые можно было бы сделать для меня прямо сейчас. Ты могла бы меня спросить, не хочу ли я нарисовать твой портрет — ведь сам я этого никогда не сделаю; могла бы в любой день позвонить мне, крикнуть перед дверью моей комнаты: “Давай, поторапливайся!”; могла бы посидеть на качелях со мной и миссис и ничего не делать; ты могла бы громко заявить: “Дато — что за дурацкое имя!” или “Как может кто-то носить имя Дато?!”; могла просто посмотреть на меня; ты могла бы назвать меня “Метр девяносто”; могла бы сказать: “Мне очень жаль, что по недоразумению я совсем не вспоминала о тебе, такое никогда больше не повторится ”».

— Нет, — сказал Адриан. — Все отлично. Просто в последнее время у меня не было ни одной свободной минуты, ты же сама знаешь, как это бывает, когда ты в запарке.

Его сердце. Ему не хватало воздуха, оно билось.

Билось.

Но Адриан продолжил:

— Я подумал: дай посмотрю, все ли у тебя в порядке — но, кажется, у тебя все в полном ажуре. С кем ты только что разговаривала по телефону?

Стелла посмотрела на какую-то новую вещицу, которую выудила из горы одежды, и улыбнулась ей:

— Да, ты всегда куда-то спешил!

Новая вещица осталась нема как рыба, и тогда Адриан спросил:

— Так с кем ты разговаривала по телефону?

Стелла удивленно посмотрела на него и даже не потрудилась ответить полным предложением:

— Подруга, школа, ты не знаешь.

И вот опять эта ужасная ситуация со школой, точнее — с двумя школами. А ведь Адриан с самого начала знал, что это была ошибка: в одиннадцать лет он поступил в гимназию, а Стелла нет. Но теперь уже было нельзя ничего изменить. Миссис как-то сказала ему: «Адриан, не придавай этому большого значения, так будет даже лучше. Поверь мне, если вы будете видеться и в школе, рано или поздно вы начнете только действовать друг другу на нервы, так всегда происходит». К сожалению, эти слова его совсем не утешили.

Стелла приветливо посмотрела на Адриана, почти ласково, и сказала:

— Сейчас у меня совсем нет времени, мне уже пора уходить.

— К подруге?

Стелла принялась кусать губы, и только сейчас Адриан заметил, как зарделись ее щеки и как ярко засияли ее глаза. Он чувствовал, что это плохой знак: сияние предназначалось не ему — и никто не смог бы его переубедить.

— Я иду в дом напротив, — тихо сказала Стелла. — Я илу к Дато.

— В… Дом Трех Мертвецов? — спросил Адриан упавшим голосом.

— Послушай, не называй его так, пожалуйста. В каждом доме когда-нибудь кто-то умирает.

— Да, — сказал Адриан, — но не три человека один за другим. Мы же всегда говорили, что это уж слишком. А что с четвертым трупом? Я пойду с тобой!

— Адриан!

— Мы же хотели все выяснить, ты не забыла? Решено, я иду с тобой.

Просто удивительно, как быстро покрасневшее лицо может побледнеть. Глаза Стеллы погасли и недоверчиво уставились на Адриана. Но он знал, что надо было делать: вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох. Он смотрел Стелле прямо в глаза и не собирался сдаваться, хотя в эти минуты его присутствие здесь было ему так же ненавистно, как ненавистно оно должно было быть и его соседке.

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

И потом не сдаваться, только не сдаваться.

Однако в этот момент лицо Стеллы снова изменилось, теперь ее глаза стали одновременно печальными, чужими и даже испуганными. Она попробовала улыбнуться и тихо сказала:

— Ну хорошо. Пойдем со мной.

Ее голос опять зазвучал громче:

— Но теперь выйди на минутку из комнаты, мне надо переодеться, ты же сам видишь.

Адриан выиграл. Вот только, к сожалению, он не чувствовал себя победителем, он все еще ощущал огромную тяжесть в желудке и в груди. Был совершенно опустошен, его длинные руки безвольно повисли вдоль тела, и он сказал:

— Да мне все равно надо еще раз сходить на вашу кухню, там стоят мои башмаки.

Когда он пришел туда, то обнаружил не кого иного, как миссис Элдерли. Если бы не ее блестящее гимнастическое трико, ни один человек не догадался бы, что она совсем недавно изгибала свое тело в сложнейших позах йоги. Миссис сидела на стуле сгорбившись, из-за чего на ее животе появились узкие лиловые валики. Она выглядела внезапно постаревшей на добрый десяток лет; закрыв глаза, она пила маленькими торопливыми глотками свою бурду и, казалось, слушала радио.

Чтобы не мешать ей, Адриан тихонько проскользнул к своим башмакам, схватил их и на цыпочках двинулся к лестнице. Он мог бы поклясться, что миссис не слышала, как он вошел, но когда Адриан уже почти вышел в коридор и еще раз обернулся в ее сторону, она заговорила, не открывая глаза:

— На твоем месте я бы осталась дома. Передавали штормовое предупреждение. Я только что слышала это собственными ушами. Буран, собачий холод, все по полной программе.

— Да мне только перейти улицу, — заверил ее Адриан и посмотрел ей в лицо — как оказалось, напрасно: она продолжала сидеть с закрытыми глазами.

— И все же, — сказала миссис, — на твоем месте я бы остерегалась. Поверь старой женщине. С морозом шутить не стоит.

И внезапно Адриан увидел это. Тревогу, которая распространилась по всему липу миссис Элдерли — со лба до самого подбородка. Ей не нужно было даже открывать глаза и слепой заметил бы эту большую, морщинистую, пепельно-серую тревогу.

Адриан почувствовал, как его охватывает ярость — ярость по отношению к предательнице миссис, которая не верила, что он справится с испытаниями, ожидавшими его в ближайшем будущем. Он чуть было не заорал:

«Прекрати немедленно, сейчас же припудри тени под глазами и морщины на лбу! Миссис Элдерли, прекрати!» И в конце он сказал бы совсем тихо: «Как что-то может быть хорошо, если у тебя такое выражение лица?»

Кухонный стол в Доме Трех Мертвецов был не накрыт: футляр для очков, упаковка бумажных носовых платков — и больше ничего, голое дерево. Адриан подумал, что вряд ли есть что-то более печальное, чем столы, которые некогда были празднично накрыты, а теперь стояли пустые и делали вид, будто никогда не были обременены тарелками, мисками и руками сытых гостей. Какао и хинкали давно закончились, еще две проклятые недели назад, и Тамар явно не собиралась опять приготовить что-нибудь из былого великолепия. Она просто сидела за столом, смотрела на высокорослого гостя и хмурила лоб.

Уже в дверях она была какой-то странной. «Большой юноша», — тихо сказала она, качая головой и слегка пожимая руку Адриану. Сначала она хотела похлопать его по плечу, но не достала — оно находилось слишком высоко. «Большой юноша», — повторила Тамар шепотом, и только после этого Адриан смог войти в дом.

От Стеллы его отделяло не более десяти сантиметров, но Адриану они показались десятью километрами. И вот теперь она сидела вместе с ним за кухонным столом. Стелла Мараун, последняя из здравствующих хранительниц высокорослых штукенций, в настоящее время, к сожалению, не на службе. Стелла Мараун, которая утратила все свое былое красноречие и теперь практиковала новый вид молчания.

Не застенчивое молчание перед Дато, нет.

Скорее нервную молчаливость, которая отражалась в ее глазах, когда она смотрела вверх на Адриана, — во всяком случае, так ему казалось.

Словно этого было еще недостаточно, Дато, сидевший рядом со Стеллой, скрестил руки на груди, откинулся назад и посмотрел на Адриана:

— Ну, так ты у нас, выходит…

Последнее слово, напоминавшее что-то вроде «надсмотрщик», утонуло в шуме, так как Тамар подчеркнуто небрежно хлопнула рукой по столу и намеренно слишком громко сказала:

— К сожалению, Дато не может пригласить вас в свою комнату, там все еще продолжается ремонт. Но я могла бы приготовить чай — как вам эта идея?

Как знать, может быть, Тамар хотела спасти Адриана, но на самом деле она спасла Дато, которому грозил перелом носа средней тяжести; он бы получил его из-за молниеносного удара сверху вниз и по диагонали — такой удар превратил бы точеный нос наглеца в кривой нос отставного боксера.

— Ты тоже, Адриан? — спросила Тамар.

— Что?

— Чай?

— Да, пожалуйста, чай, конечно.

Тамар встала, и Адриан тотчас вскочил со своего места и последовал за ней, словно собачонка на мытье лап после прогулки. Он ничего не мог поделать с собой — дрожащие ноги сами уносили его прочь от кухонного стола, где его отсутствие не заметил ни один человек, ни один.

Стоя у мойки, Тамар налила воду в старомодный чайник и поставила его на плиту. Потом она достала из шкафа стаканы и насыпала в каждый из них по несколько ложек сахара.

— Где есть чай, там всегда тепло, — сказала она Адриану, прислонившемуся к батарее.

— Да, — согласился тот.

Он и сам не знал, почему продрог до костей — из-за зимней ли стужи, из-за едва теплой батареи или просто из-за шушуканья Стеллы и Дато. Они сидели к нему спиной и увлеченно беседовали вполголоса, Стелла то и дело хихикала. Зажми Адриан уши или внезапно оглохни, он не перестал бы чувствовать смесь ярости и боли и стремления взять себя в руки; он все еще видел перед собой вызывающе красный свитер Стеллы, под которым четко проступал бюстгальтер, — и почему Адриан раньше никогда не замечал этого?

Он снова посмотрел на Тамар, которая наливала из маленького керамического чайника в стаканы красно-бурую жидкость до тех пор, пока та полностью не покрывала сахар.

Не глядя на Адриана, она сказала:

— Это чайная заварка. Очень крепкая. А теперь взгляни на фотографию. Рядом с иконами.

К стене обычной липкой лентой была прикреплена выцветшая фотография, она располагалась возле деревянных дощечек, на которых были изображены дамы и господа в дурном настроении и с нимбами размера XXL. Адриан разглядел на снимке зеленые луга, позади в тумане виднелись высокие горы, каменные дома в долине выглядели очень бедно, и повсюду торчали полуразрушенные башни, которые возвышались над остальными строениями как небоскребы.

— Красивый пейзаж, — только и смог сказать Адриан.

В нем все сжалось: Стелла и грузинский наглец, грузинский наглец и Стелла. Ему хотелось умереть прямо здесь, прямо здесь начать жить заново, кричать, кричать и кричать от бессилия, схватить стул и разбить его в щепки, потом еще один — и наконец броситься на пол и расплакаться, как оставленный на произвол судьбы ребенок. Адриан повторил еще раз:

— Чудесная картина, на самом деле!

Но для Тамар этого оказалось недостаточно:

— Картина — да, но и сам вид. Адриан, что за вид!

Но Адриану было совсем не интересно.

Поэтому он просто молчал.

— Это Ушгули, самое высокое село в Европе, — пояснила Тамар, и Адриан вздрогнул: он знал, что эти слова должна была сказать Стелла, только она имела на это право. Но Тамар продолжала: — Ушгули находится в Сванети.

— Я думал, это называется «Сванетия», — дерзко заявил Адриан и намеренно повернулся в сторону Дато, который, разумеется, не слушал его, так как был слишком занят изучением лица Стеллы Мараун.

— Одни говорят «Сванетия», другие — «Сванети», — возразила Тамар.

Затем она поставила стаканы с заваркой на поднос и, взглянув на Адриана сияющими глазами, добавила:

— Сванети расположена на севере Грузии, на Кавказе, если ты слышал о нем; Сванети — это дороги, покрытые щебнем, и крестьянские лошади. Это красивейшая гора Ушба.

Сванети — там, где моя мать одним свистом прогнала медведя, а старики не поймут твоих шуток, даже если ты расшибешься в лепешку. Это там, где с гор катятся вниз камни, а кривая Джамеки каждый день варит баклажанный суп. Это там, где люди гибнут в волнах бурной Ин-гури, а если не гибнут, то танцуют, празднуют и поднимают свои стаканы за весь мир. Церкви там маленькие, как карлики. И горные орлы есть в Сванети, и пестрые свиньи, у которых слишком мало мяса, и куры, несущие слишком мало яиц. А рядом с ними живут люди, которые убивают друг друга… Пойдем, большой юноша, снова сядем за стол.

Глаза Тамар перестали сиять, ее лицо покрылось красными пятнами и напоминало небо перед грозой — не хватало только молний и грома. Она передала Адриану поднос, на котором появился еще и стакан с лимонадом — он наверняка предназначался Нино, хотя та до сих пор так и не появилась.

Адриан почувствовал себя слишком большим, когда расставил чашки с заваркой и снова уселся за стол. Стелла и Дато прервали разговор. Скорее всего, они думали о том же, что и он: как глупо с его стороны притащиться сюда и чувствовать себя нежеланным гостем, как глупо думать, будто своим присутствием он сможет предотвратить неизбежное — то, что уже было решено наверху. Наверху или еще где-то.

В самом деле, как глупо.

Как глупо со стороны Адриана быть именно Адрианом.

В это время Тамар наливала в заварку горячую воду. Это немного успокоило Адриана, он ловил взглядом каждое ее движение, точное и элегантное. Чайная церемония была настолько необычной, что Адриан искоса посмотрел на Стеллу: наверняка все происходящее ей тоже казалось странным. И действительно, Стелла внимательно наблюдала за Тамар, однако не выглядела при этом сильно удивленной.

И тогда Адриану пришла мысль, что все это — заварка и горячая вода — было уже знакомо Стелле; ее не было целых две недели, она находилась вдали от него и за это время успела привыкнуть ко всему в чужом доме. И тогда на него вновь накатила волна ярости, которая, как нарочно, обрушилась на Тамар.

— Нет! — крикнул он ей.

Тамар недоверчиво покачала головой, а потом сказала:

— Ты наверняка тоже удивляешься.

Адриан подумал: тоже.

Адриан подумал: как и Стелла.

А Тамар продолжала:

— Но именно так мы готовим наш чай: разбавляем заварку водой.

Адриан молча окинул взглядом стол: стакан с чаем для Тамар — красно-бурый, светящийся, второй для Дато (этот не в счет), еще один обхватила руками Стелла. Рядом — лимонад и кружка, наполненная только заваркой (нетрудно догадаться, для кого она предназначалась). Адриан снова посмотрел на Стеллу: она обхватила стакан обеими руками. Совсем детские, они, как и покрытые прозрачным лаком ногти, совершенно не подходили к бюстгальтеру, видневшемуся под красным свитером, они не сочетались абсолютно ни с чем на этой кухне, — а из ее кружки поднимался пар, словно из трубы невозмутимого паровоза.

То, что произошло потом, Адриан не назвал бы правильным и чем-то обычным для себя. Он чувствовал: лучше ему держать язык за зубами, или лежать под столом, или временно оказаться мертвым. Но вместо этого он сказал четко и громко:

— Смешно: в этом доме постоянно умирают люди — за последние шесть лет уже трое последовали один за другим!

Молчание, угрюмое молчание.

— У нас в городке этот дом называют Домом Трех Мертвецов! Неплохое название, да?

За столом по-прежнему царила тишина, только чай невозмутимо дымился в стаканах, словно не имел ко всему происходящему никакого отношения. Адриан осторожно посмотрел в глаза Стелле — и испугался: в них, как и в глазах Кая, блестел осколок льда, осколок волшебного зеркала Снежной королевы; они были холодны, как Северное море, как яростный прилив. Но даже это не заставило Адриана замолчать, и он услышал, как из его уст вырвалось:

— Стелла и я… — Он осекся, удивившись собственным словам. Потом попытался начать сначала: — Стелла и я — мы даже думаем, что здесь что-то не так, здесь всегда есть какой-нибудь покойник, мы думаем… Ой!

Кто-то сильно пнул его под столом — кто-то с ледяными глазами и ногтями, покрытыми прозрачным лаком. Удар оказался таким сильным, что у Адриана на глаза навернулись слезы, его нога горела и болела. Это была первая серьезная травма, которую Стелла намеренно нанесла ему за все время их знакомства. Наверняка нескончаемые потоки крови струились сейчас по его ноге; и, возможно, Адриан уже инвалид, и отныне все будут уступать ему место в автобусе, все будут знать, как же ему не повезло в жизни.

— Ты что, рехнулась?! — простонал он, повернувшись к Стелле.

— Сам виноват, — сквозь зубььпроцедила она и одарила его взглядом серийного убийцы, который уже много лет находится в розыске.

— Почему же, ведь это была твоя идея! Это ты захотела, чтобы мы выяснили, что здесь не так. Ты захотела позвонить в эту дверь! «Они занесли в дом мертвеца» — твои слова!

У Адриана на языке вертелась фраза, которая — он знал это на сто процентов — была неправдой. И тем не менее он выпустил ее на свободу:

— А теперь ты навязываешься этому типу только для того, чтобы выведать из него информацию!

Стелла неуклюже вскочила с места и снова села, так как не смогла найти подходящих слов, которые можно было бы бросить Адриану в лицо. Только через некоторое время она произнесла без намека на дружелюбие:

— Адриан!

И Адриан сказал:

— Метр девяносто!

А Стелла сказала:

— Адриан!

И Адриан сказал:

— Метр девяносто!

А Стелла сказала:

— Адриан!

И Адриан ничего не сказал.

Потому что в этот момент дверь открылась и на кухне появились Нино и незнакомый мужчина. Они вошли с точностью до секунды, словно знали, что здесь нужно что-то предотвратить, а именно — самый длинный и самый лаконичный разговор в истории жарких кухонных дискуссий.

Только теперь Адриан осмотрелся. Он увидел глаза Тамар, которые больше не были кроткими, на них даже навернулись слезы. Он увидел глаза наглеца, который сразу разучился насмехаться, и зеленоватое полотенце на плече незнакомца, и несколько коротких слов, готовых сорваться с губ Нино, — слов, которые она произнесет через несколько секунд, вот прямо сейчас:

— Бабуа…

Но Тамар, как никто другой умевшая быстро и артистично перебивать остальных, строго сказала:

— Нино, сядь и выпей свой лимонад, Вахтанг, здесь есть чай, дай мне стакан!

Она взяла чайник и налила воду в заварку.

Когда Нино заметила Адриана, то захихикала:

— А ты все еще такой же большой!

Никто за столом не захихикал вместе с ней, все молчали, даже этот мужчина, Вахтанг. Впрочем, в отличие от остальных, он молчал больше от удивления.

— Сейчас тебе лучше уйти, — сказала Тамар дрожащим голосом, глядя при этом на стол, а когда Адриан резко вскочил, она последовала его примеру: — Пойдем.

Она вцепилась в Адриана холодной рукой, а остальные по-прежнему молчали, даже Нино, которая, видимо, поняла, что иногда лучше просто пить лимонад. Тамар вытащила Адриана в прихожую и открыла входную дверь. Только сейчас она посмотрела на него: ее красивые, черные как смоль глаза, с черными длинными ресницами, похожими на темные маркизы, сейчас сверкали яростно и испуганно одновременно.

На улице летала мелкая ледяная пыль и было так холодно, что Адриан обхватил себя слишком длинными и слишком худыми руками. Наверняка в глазах Тамар это выглядело так, словно он собирался завязать их морским узлом.

Он хотел уйти отсюда, немедленно.

Но тут Тамар начала говорить.

Тихо.

Снизу вверх.

— Не причини себе зла, — сказала она.

— Не причини нам зла, — сказала она.

И Адриан испытал то, что всегда испытывают, когда слышат смертный приговор, замаскированный под объяснение в любви. Он ощутил страх — в животе, а не в горле, где это чувство обычно ведет себя как дома. Снаружи все сильнее задувал холодный ветер, снаружи и внутри. И Адриан знал, что снова сказал бы те же самые слова, даже если бы ему пришлось поплатиться за них головой. И он захотел навечно исчезнуть отсюда и отовсюду сразу — прочь, прочь и прочь. Но Тамар продолжала говорить:

— Ты видел старые башни на фотографии?

Сейчас был самый неподходящий момент, чтобы говорить о башнях и о фотографиях. Холодные щеки Адриана загорелись от стыда, он мысленно проклинал Стеллу Мараун, но тем не менее утвердительно кивнул:

— Башни.

— Это оборонительные постройки. Жители Сванети соорудили их много веков назад. Они возвышаются над всеми домами в деревнях и селах, они даже выше церквей. При каждом крестьянском дворе имелась такая башня, в ней люди укрывались от кровной мести. Если ты знаешь, что это такое.

— Может быть, — пробормотал Адриан.

Что это значит, к чему все это? Он хотел немедленно уйти: оборонительные башни — что за чушь!

Но Тамар продолжала:

— А сейчас все эти башни разрушаются. И вдруг понимаешь, как же приветливо они выглядят. У них так же мало сил, как и у всех остальных, и только одна роль — быть грозными. Ты слышишь? Они возвышаются над всеми, но они совсем не грозные.

— Я, пожалуй, пойду, — собравшись с духом, сказал Адриан. Какое ему дело до этих дурацких башен?

Тамар подняла одну бровь, затем резко опустила ее, как нож гильотины, и еще раз повторила:

— Не причини себе зла, большой юноша. Вторую часть она любезно опустила, хотя Адриан смог прочесть в ее глазах черное блестящее «нам» — слово, которое задело его. Нет, на этот раз Тамар не добавила «Не причини нам зла». Но какое это имело сейчас значение — для Адриана мир давно рухнул.

Не плакать. Просто лежать на полу: словно покойник, ощущать под собой слишком тонкий ковер и холод, царящий повсюду, может быть, рычать — но только коротко, дрожать и сквернословить, из последних сил встать и начать крушить всю мебель, но не плакать, только не плакать: слышишь — ни в коем случае не плакать. Запах лука из кухни, голос матери у телефона, тихий и ниоткуда, собственное сердце — как оно устало аплодирует: сердечно поздравляю, прежде всего здоровья’, и снова холод, снова запах лука, и — нет, лучше не вставать, ни за что не вставать, ни за что не плакать.

Стоп.

Довольно.

Пожалуйста.

Пожалуйста, нет.

Адриан скрючился, превратившись в полумесяц, в темный бесполезный наклонившийся серп; он чувствовал, как кровь устремилась вниз, в правую половину головы, лежащей на твердом полу. Его плечо, правое бедро (там, где ремень), кости и ушибленная нога — все, все болело. И если бы сейчас мимо него пробежал еж, который показал бы ему, как впасть в спячку и целую зиму быть невидимым, — да Адриан тотчас бы согласился на это. Выключить свет — и до скорого! Он проснулся бы только через несколько месяцев, облепленный листьями и перепачканный землей, но целый и невредимый; весной он бы зевнул и понял, что сумел пережить все трудности — во сне он бы привык ко всему. Он бы забыл Дато и измученный взгляд Тамар, а еще и Стеллу Мараун, и…

Забыть Стеллу.

За-быть.

Забыть что-то, кого-то.

Не вспоминать больше о чем-то, о ком-то. Я забуду.

Забудь!

Внезапно Адриан повернулся на спину и разглядел на потолке отблески хмурого дня, который уже клонился к вечеру, а кроме этого — комнату Стеллы с горой шмоток (где-то здесь лежал ярко-красный обтягивающий свитер, ожидавший своего выхода). Адриан увидел Тамар, расплывчато и нечетко, заметил себя — потерявшего самообладание парня, который оказался слабее всех остальных. Он смотрел на этого разгневанного высокорослого монстра, и — нет, он ему совсем не нравился: ни его лицо, ни все остальное. В такого человека никто и никогда бы не влюбился и не стал бы ради него раздумывать, что надеть. Так было и сейчас: Адриану был отнюдь не по душе этот юноша. Этот юноша.

Четырнадцати лет отроду, ростом метр девяносто плюс четыре сантиметра.

Лежащий здесь, на полу, на спине. Устремивший взгляд вверх.

Смешное сердце, которое тяжело падало вниз.

И Адриан закрыл глаза: он не хотел больше смотреть на этот пасмурный день, вспоминать ярость, охватившую его за кухонным столом и клокотавшую, как чай Тамар. Он ничего больше не хотел видеть — но тем не менее он увидел ее, Стеллу Мараун, в возрасте десяти или одиннадцати лет: она сидела вместе с ним в гостиной в тот вечер Великого четверга, когда его матери пришлось задержаться на работе. Адриан расположился на диване, а Стелла развалилась поперек кресла, ее ноги свешивались с подлокотников. По совету отца Адриана они смотрели повтор старых криминальных сериалов, в которых главными подозреваемыми были в основном женщины с курчавыми волосами и нарумяненными щеками.

В такие вечера Стелла всегда запихивала в себя невероятно много сладостей, и Адриан мечтал, чтобы от них она подросла хотя бы на несколько сантиметров — просто так, в промежутке между двумя раскрытыми серийными убийствами. Вообще-то в то время Адриан уже понимал, что Стелла не будет просто так расти вместе с ним — в отличие от всего остального: его рук, ног, волос и мужества. Конечно, было очень глупо верить в подобные вещи, но он пока еще надеялся на сладости. Однако все было тщетно: Стелла Мараун ни на миллиметр не приближалась к Адриану. Она была и оставалась — если взглянуть по вертикали — девочкой среднего роста, и ей можно было только позавидовать.

Вот такими были их криминальные вечера.

Это было даже в две тысячи раз лучше, чем сидеть на качелях с миссис Элдерли, так как Адриан оставался со Стеллой наедине. И никто не мог отнять у него эти минуты, никто не мог понять их — девочку и мальчика десяти или одиннадцати лет, которые находились где-то там, далеко. В те вечера во всем мире больше не существовало миллиардов людей — только они вдвоем. Дети, которые наизусть выучили знаменитые фразы из криминальных сериалов, носили спортивные брюки и были слишком взрослыми для своих испачканных шоколадом ртов. Тогда, еще до появления высокорослых штуковин, Стелла могла вдруг ни с того ни с сего спросить Адриана: «У вас нет детей, верно?»

И Адриан всегда знал, что нужно отвечать «Вовсе нет!».

На что Стелла с очень серьезным видом предлагала: «Мы двое сейчас немного пройдемся!»

А Адриан возражал, например, такой фразой: «Будет ли это допрос?»

А Стелла в ответ: «Завтра в девять явитесь в управление полиции!»

И Адриан: «Я знаю, это меня не касается, но у вас интрижка с таким-то?»

И Стелла: «Вы правы. Вас это действительно не касается».

Холодно, как же здесь холодно! Адриан с трудом открыл слипающиеся глаза, его веки были горячи, хотя все остальное в нем заледенело. Он продрог до костей и чувствовал спиной настоящую вечную мерзлоту. Хватит, подумал он и с большим трудом приподнялся. В этот момент Адриан вынужден был признать, что постарел лет на шестьдесят, пока лежал на полу. Кряхтя, как старик, он встал, тут же присел на край кровати и до колена закатал правую штанину.

Удар Стеллы.

Большое красное пятно.

Ярость, превратившаяся в синяк.

Он имел своеобразную форму и выглядел как ручное рубило или как Южная Америка на глобусе — заострялся книзу и был особенно красным где-то в районе Аргентины. Этот вечер. Дато. Тамар. Зачем Адриан вообще туда пошел? Он же знал, что дом на другой стороне улицы проклят, что все это время проклято. Он должен просто исчезнуть: «Пока, всего хорошего, Стелла, у меня все равно очень много дел, ты и не поверишь, как я сейчас занят».

Вопрос.

Почему Адриан во второй раз отправился в Дом Трех Мертвецов?

Вопрос.

Разве было недостаточно прошептать: «Я знаю, это меня не касается, но у вас интрижка с наглецом из дома напротив»?

Разве было недостаточно просто сказать «Стелла»?

Милая, милая Стелла.

Тот, из дома напротив, — он же не имеет о тебе ни малейшего представления, он же ничего не знает, вообще ничего.

Ведь его не было рядом с тобой все эти годы. Но нет, Адриан ничего не сказал. Вместо этого он, глупый, поплелся вслед за Стеллой, хотя миссис предостерегала его взглядом, и даже Тамар дала ясно понять, что он нежеланный гость.

Не сдаваться, даже после третьего выдоха.

Не признавать себя побежденным.

Если потребуется — смириться с синяком в форме Южно-Американского континента.

Ледяные взгляды.

Адриан резко встал, ни на что не опираясь: у него еще были силы, тело еще слушалось его — казалось, он даже стал моложе, совсем юным. Он подошел к письменному столу и увидел высокую стопку своих карандашных рисунков. Он отобрал их сегодня утром для художественного конкурса в школе, хотя последний срок отправления работ наступал только в феврале.

— Выполни, пожалуйста, одно из трех заданий:

1) Нарисуй плакат для следующего школьного концерта.

2) Напиши и нарисуй комикс на тему «У нас есть только этот мир».

3) Оформи серию портретов на тему «Жизненные ситуации».

Третье задание было самым главным и интересным. Как ни странно, уже несколько месяцев Адриан рисовал именно это — жизненные ситуации. Точнее — две из них. Благодаря дружеской поддержке отца и немецкой железной дороге он запечатлевал на бумаге бытовые сценки, связанные со счастьем и его противоположностью — Адриан не знал точно, как это назвать, но точно не несчастье.

Все началось весной, когда его отец три пятницы подряд не успел на электричку и был так разозлен и расстроен, что вытащил крошечный фотоаппарат и начал фотографировать других пассажиров на перроне, у которых прямо из-под носа тоже ушел поезд. Они раздоса-дованно и сердито оглядывались по сторонам.

Отец Адриана.

Он был больше двух метров ростом и больше двух метров в ширину (ну почти) — настоящий медведь, только значительно миролюбивее. В конце концов оказалось, что маленький цифровой фотоаппарат стал не чем иным, как его второй душой — нежной, маленькой и полной разных историй.

С тех пор отец начал фотографировать людей, в глазах которых еще отражались огни отъехавшей электрички, и Адриан решил, что будет срисовывать со снимков их лица. Он понимал, что смотрит на них глазами отца, и поэтому не был до конца уверен, можно ли считать такое занятие искусством. Но это и не имело никакого значения, second eye[2] — даже если так, Адриан все равно будет рисовать.

Людей, которые опоздали на поезд.

Серия портретов, выполненная Адрианом Тайсом, бумага и карандаш.

Позднее — прикрепить титульный лист.

Позднее — может быть, написать «Для Стеллы».

Ах, хватит, хватит!

«Позднее» было так давно.

С тех пор отец работал вместе с сыном и постоянно привозил новые фотографии. Он держал серебристый фотоаппарат в огромных ладонях, как хрупкую птичку, и взволнованно показывал Адриану, какие люди сегодня не успели на поезд. В свою очередь, тот загружал фотографии в компьютер и всякий раз подолгу рассматривал незнакомые лица; он оценивал их подобно тому, как его отец иногда в течение минуты туда-сюда перекатывал во рту красное вино, прежде чем наконец проглотить.

Ближе к лету они расширили коллекцию сюжетов благодаря вышедшим из строя кондиционерам, из-за которых пассажиры, ругаясь и потея, порой ждали поезда в течение двух-трех часов. Но после десятков подобных фотографий отец заявил: «Достаточно, сынок, теперь я буду делиться с тобой счастьем!» И с этого дня он фотографировал нечто другое: радостных людей на перроне вокзала.

Тех, кто кого-то встречал.

Тех, кто кого-то провожал, но тем не менее был счастлив за уезжающих.

Адриан осторожно погладил рукой портрет, лежащий сверху, — лицо женщины, которая смотрела на кого-то и улыбалась одними глазами. Давай, нарисуй серию портретов на тему «Жизненные ситуации».

Это сказала Стелла.

Он показывал ей все свои работы, она знала каждый рисунок, иногда смотрела на Адриана с явно наигранной серьезностью и с неподдельной гордостью говорила: «Метр девяносто, продолжай в том же духе, когда-нибудь ты станешь великим художником! Чтобы жить тебе в здравии!»

Если бы все шло по плану, тогда бы Стелла обрадовалась: конкурсу, подходящей теме, всему. А теперь?

Теперь — порыв, вспышка. Навязчивое воспоминание, которому больше не было места в голове Адриана, снова настигло его. Он успокоился от мыслей о фотографиях и об отце. На несколько минут тот закрыл сына своей медвежьей полнотой от всего плохого. Но напрасно, сто раз напрасно: память ничего не упускает. Адриан сидел тут, за своим письменным столом, и вдруг со всего размаха ударил кулаком по бумаге — чтобы жить тебе в здравии). — ударил по одному и без того искаженному лицу — и тотчас пожалел об этом. Нет, подумал он и разгладил бумагу.

Адриану не стало лучше, но он знал, что делать. В самом низу, под листками с изображениями всех пропущенных поездов и непро-пущенных лиц, лежало еще кое-что. Рисунки кистей и ступней Стеллы — только не плакать! Он вытащил эти рисунки и увидел на них руки: сжатые кулачки, узкие ладони, коротко обрезанные ногти на тонких пальчиках, большие достают до кончиков средних или зажаты под указательными. Увидел он и узкие ступни: сползшие носки, голые пятки (значит, рисовал летом), пальцы, которые прижались друг к другу как шушукающиеся старые рыночные торговки. Только не плакать! Не думать о том, как Стелла сидела на корточках под письменным столом — уже целую вечность она так не делала.

И снова — внезапный жар, горечь, ярость, неконтролируемый гнев, злость на себя самого, на Стеллу, на всех и сразу — все то, что он впервые ощутил в Доме Трех Мертвецов.

Адриан взял рисунок голой ступни, мягкий и темный. Медленно он разорвал его сверху вниз — две половинки получились неровными. Потом еще один листок (нога в носке), и еще, и еще. С каждым разом его действия становились все смелее, а края обрывков — все ровнее. Он бросал рисунки куда попало. Ха! — если Стелле нужны новые, то пусть их нарисует грузинский наглец! И Адриан продолжил разрывать ладони и ступни, ступни и ладони; покончив с ними, он принялся за веселые лица, все лучше, чем плакать. Он разделался с двадцатью такими портретами, когда услышал, как его мать нерешительно постучала в дверь. Он положил чье-то улыбающееся лицо на стол и обессиленно подумал: «Нет!»

Было ясно, что она все-таки войдет. И вот она уже стояла в комнате — высокая, с осветленными прядями и слегка сутулой спиной, с безвольно опущенными вдоль тела руками, вместо фартука за поясом кухонное полотенце в клеточку. А из открытой двери в комнату подул холод. Ее очки еще никогда не казались Адриану такими уродливыми, а слова неподходящими — ведь в этот миг она, как нарочно, сказала:

— У тебя все лицо мокрое. Ты плакал?

Несколько секунд Адриан просто смотрел на испуганную мать, потом встал со своего стула и в два шага оказался прямо перед ней.

Поднял нос высоко-высоко.

Выдохнул.

Сделал глубокий вдох.

И закричал.

Еще во времена высокорослых штуковин Стелла никак не могла определить, какой шум самый громкий в мире: рев мусоровоза в семь часов утра, удары церковного колокола в шесть утра или пение псевдосестры в душе.

Чихание миссис?

Гудение двигателя самолета?

Стелла так и не смогла выбрать что-то одно, а ей всего-то следовало просто подождать — пару недель, а может быть, и целую вечность. Тогда она бы услышала самый громкий шум с начала всех времен.

Адриан и сам не знал, что способен издать такой дикий рев. Да и его мать была шокирована не меньше; как будто всю жизнь она считала, что ее сын может повысить голос лишь на несколько жалких децибел — до жужжания холодильника или шепота зрительницы во втором ряду партера. Адриан заметил, что в течение нескольких секунд лицо матери стало белым как снег, и, вместо того чтобы заткнуть уши, она схватилась за сердце.

Сердце.

Адриан знал, как потом ему будет больно из-за всего, что сейчас происходило.

Мать, которая защищала сердце от собственного сына.

Увидев ее в таком состоянии, он должен был что-то почувствовать, вспомнить о сыновьем долге или о чем-то в этом роде. Но тогда ему все было безразлично, он орал и орал:

— Проваливай, убирайся же отсюда, я не плачу, понятно?!

Он шумно растягивал слоги, делая между ними крошечные паузы:

— Про… ва… ли… вай!

Его глаза были выпучены, горло пылало, словно в него втыкали раскаленные иглы:

— Проваливай, вон отсюда, я не плачу, я…

— Адриан!

Слабая материнская попытка образумить рассерженного сына.

— Адриан! — громко крикнула мать, но ее голос дрожал, поэтому эти слова лишь слабо сотрясли воздух. — А-дри-ан!

Но он никак не мог остановиться, он чувствовал, как по его щекам текут ручейки, в нем совсем не было тепла для матери, он кричал и кричал:

— Я не плачу, пойми же это наконец!

Ее глаза наполнились жидким ужасом, она тщетно пыталась вытянуть дрожащие губы в прямую линию. Адриан больше не плакал, не плакал, как бы не так, — он только кричал, стараясь тем самым изгнать из памяти и Стеллу, и Дато, и собственную мать, и даже самого себя.

— И я не хочу продолжать твою дурацкую гормональную терапию, оставь меня в покое, ясно?! Просто оставь меня в покое!

Мать Адриана часто дышала и отрешенно смотрела в сторону, потом, слегка пошатываясь, прошла к лестнице и опустилась на ступеньку.

Продолжая смотреть в пустоту, она кивала головой как марионетка.

И это было еще хуже, чем ее сжатое руками сердце, ее привычно испуганный взгляд. Адриан мгновенно замолчал. Мать и сын посмотрели друг на друга. Ее зареванное молчание было таким тягостным, что Адриан не мог больше стоять и присел рядом с ней на ступеньку. Она покивала головой еще некоторое время, а потом сказала измученным голосом:

— Я не знаю, что с тобой происходит. Но вот это уже слишком.

При слове «это» она слабым движением руки показала на открытую дверь комнаты Адриана, как будто он все еще стоял там. Когда она закончила свою короткую бестолковую речь, она начала качать головой из стороны в сторону — так же, как кивала ею до этого, только по горизонтали. В ответ запыхавшийся Адриан просто молчал, так как ему больше не о чем было кричать. Стоило матери посмотреть на него, как он сразу прочел в ее взгляде немой вопрос: гормональная терапия?

Она сказала тихо, с явной фальшью в голосе:

— То, что сейчас произошло, мы забудем. Но время уходит. Тебе давно исполнилось четырнадцать. Еще немного — и терапия не будет иметь никакого смысла. Пойми же наконец. Тебе уже четырнадцать. Уже целых два месяца.

Адриан был готов вспылить снова и едва не выкрикнул «Черт побери, но я не хочу!». Заодно он чуть было не всхлипнул и не распустил сопли, но все-таки справился и со слезами, и с соплями; он просто вспомнил высокорослые штуковины, о которых ему рассказала Стелла: «Самая высокая дымовая труба в мире — дымовая труба угольной электростанции в Казахстане». Какова же ее высота? Думая об этом, Адриан успокаивался, хотя этот Казахстан наверняка находился недалеко от Грузии.

— Знаешь, каково мне было в школе? — продолжила его мать. Даже при коротком взгляде на нее было понятно, что она вовсе не забыла только что произошедшее. — Знаешь, как во время летних каникул я надеялась, что остальные вырастут на одну-две головы и в новом учебном году окажутся выше, чем я? Я тебе рассказывала, что вместо этого они становились только меньше, потому что вырастала лишь одна ученица?

«Да, — подумал Адриан, — ты рассказывала мне это, наверное, тысячу раз. И этой ученицей была ты».

— И всякий раз этой ученицей была я, — с дрожью в голосе добавила она и высморкалась в истрепанный бумажный платок. — Хотя я каждый вечер молилась. «Господи! — просила я. — Если Ты так всемогущ, как все говорят, тогда сделай что-нибудь. Если Ты так всемогущ — пожалуйста, сделай меня ниже ростом».

Адриан прикусил губу, у него в душе все кипело и клокотало, но он молчал. (Самая длинная змея в мире — анаконда, достигает в длину более девяти метров.)

— Я была бы так рада, если бы уже в то время знала о гормональной терапии. Тогда я бы подумала, что скоро больше никто не сможет назвать меня каланчой, что на уроке танцев я не буду стоять одна у стены.

Казалось, она до сих пор не могла успокоиться и говорила все это только для того, чтобы забыть, как ее сын кричал и требовал оставить его в покое. Больше всего Адриан хотел бы вскочить и убежать прочь. (Самая длинная река в мире — Нил, почти семь тысяч километрое.) Он хотел этого больше всего на свете…

— Я была вынуждена надевать такие вещи, — строго и плаксиво продолжала мать, — в которых выглядела как собственная бабушка. Моего размера никогда не было в магазинах. Я постоянно носила только мужские ботинки — эти грубые, уродливые ботинки.

«Прекрати», — громко и с яростью подумал Адриан, и лишь чудом его мать снова не схватилась за сердце, а так и осталась сидеть на лестнице, вцепившись правой рукой в скомканный носовой платок.

Адриан увидел ее и себя в висевшем перед ними в прихожей зеркале, без разводов и в аккуратной рамке. (Самый большой в мире размер туфель — пятьдесят восьмой.) И если бы не его злость, он бы просто посмеялся над их одинаковыми позами: прижатые друг к другу колени, опущенные головы, поднятые плечи. И только лица разные: слева — лицо матери, которое он знал до мельчайших подробностей, а справа — его собственное, детское, совсем неподходящее к такому большому телу. Справа — давно не стриженные каштановые волосы, слишком густые брови и тонкая шея.

Замолкало ли отражение матери хотя бы на минуту или все это время продолжало говорить — Адриан не мог сказать точно, но сейчас он услышал:

— Тебя это раздражает? Постоянный вопрос «Ты играешь в баскетбол?»? Тебе это действует на нервы?

«Этот идиот Дато — вот кто меня раздражает, — подумал Адриан. — И уж если хочешь знать, то и ты тоже, и весь мир, и эта дурацкая зима, и это проклятое богом рождественское дерьмо, и твоя идиотская гормональная терапия — дошло? У меня уже достаточно своих мужских гормонов, с которыми мне приходится бороться, ты это понимаешь? Все, абсолютно все действует мне на нервы! {Самый высокий дылда в мире — Метр девяносто, его рост составляет один метр и девяносто четыре сантиметра.)»

— Адриан! — сказала мать. — Я прошу тебя. Скажи хоть что-нибудь!

Ее голос был на удивление энергичным, и Адриан резко перевел взгляд с отражения матери на нее саму; он вообще ничего больше не понимал, никогда еще разговор не казался столь неуместным. Но иначе быть не могло: многословие матери, ее умоляющие глаза были всего лишь способом сказать сыну, что она просто не знает, как быть дальше, как ей вести себя здесь и сейчас, на этой холодной лестнице.

И впервые после долгого молчания Адриан произнес:

— Стелла. Ей все равно, какого я роста.

И пока он говорил это, его внезапно охватили сомнения, где-то между словами «Стелла» и «роста». Впервые в жизни Адриан подумал: а что, если Стелла не замечала его потому, что он был таким большим; вдруг за каждым ее словом скрывался вопрос: «А нет ли у вас такого же, но только другого размера?»

И вполне возможно, что сияние ее глаз отражало надежду, что кто-нибудь наконец ответит: «Да, подождите, я посмотрю на складе».

Адриан всегда думал, что осознание истины приходит к человеку где-нибудь на вершине неприступной горы или хотя бы на берегу ночного моря, но никак не на холодной лестнице, под боком у разгоряченной матери. И все-таки хорошо, что иногда достаточно произнести слова вслух, чтобы понять, правдивы они или нет.

— Для Стеллы твой рост не имеет никакого значения? — переспросила мать. — Да, конечно. Но у нее теперь есть…

Если все ее предыдущие высказывания Адриан считал просто ужасными, то последняя фраза была как пощечина — впрочем, не только для него, но и для нее самой. Не договорив, она испуганно прикрыла рот рукой, словно действительно сожалела о том, что эти слова сорвались у нее с языка.

И Адриан спросил едва слышно, словно умирающий:

— Что, что у нее теперь есть?

Мать испуганно посмотрела на него и слегка коснулась его предплечья. Адриан попытался стряхнуть ее руку, но она не убрала ее и тихо сказала:

— Прости.

Адриан сделал вид, что оглох на оба уха, и монотонным голосом повторил:

— Что у нее теперь есть?

— По правде говоря, вообще ничего. Ничего, понимаешь? Видимо, Стелла и этот паренек оба учатся в одной школе. Должно быть, его мать заезжает за ним и заодно забирает Стеллу, я видела, как та несколько раз вылезала из их машины. Прости, пожалуйста. Адриан, пожалуйста. Я знаю, что она значит для те…

— Ничего ты не знаешь, абсолютно ничего!

Адриан почувствовал, что опять кричит, он дрожал всем телом и не знал, как заставить себя замолчать. Он снова напустился на мать:

— Ты ничего не знаешь, абсолютно ничего! Стелла и этот идиот — мне на них наплевать! Они меня не волнуют. Даже если они ежедневно будут отправляться в морские круизы или полетят на Луну — что из того, кому это интересно? Я не могу целый день заниматься какой-то соседкой. Что за ерунда! Стелла делает, что хочет.

Постепенно Адриан говорил все тише и тише; после окончания этого горячего выступления его голова медленно поникла и теперь устало свисала между коленями. Спина горбилась, руки безвольно пали и доставали до самого пола — казалось, жизнь навсегда покинула его большое тело.

Адриан слышал дыхание матери, все еще сидящей рядом с ним. И его голова, и его израненное сердце точно знали, в чем было дело, знали единственно возможную правду.

Адриан.

Он был один, один и один.

Мать тяжело вздохнула, и он увидел, как она медленно встала и пошла в сторону кухни. Но потом она остановилась, повернулась и сказала:

— Да, кстати, я ведь не просто так к тебе зашла. Здесь была Хелена. Недавно, когда тебя не было дома. Она хотела узнать, когда ей можно будет зайти к тебе. Кажется, ты знаешь зачем.

Адриан, сидевший с опущенной головой и даже не пытавшийся выпрямиться, выдохнул:

— Но я не хочу!

— Знаю. Но я должна тебе передать, что она все-таки зайдет, — дрожащим голосом произнесла мать и скрылась на кухне.

У Адриана даже не было сил крикнуть ей вслед: «Чушь, идиотизм, все неправильно! Хелена — это имя ты можешь забыть раз и навсегда. Хелена! Хелена!»

У Адриана даже не было сил сказать: «Ее зовут миссис Элдерли, ясно?»

И все же миссис Элдерли пришла.

Ей потребовалось по меньшей мере пять попыток, прежде чем она попала в комнату Адриана и упала в его желтое кресло с таким видом, словно просто была где-то рядом и внезапно захотела заглянуть к нему. Конечно, это была полная ерунда, в которую Адриан ни за что бы не поверил, — ведь миссис была рядом не только сейчас, но и всегда.

Однако миссис сама довольно быстро созналась в истинной причине своего визита:

— Ты знаешь, почему я здесь. Ведь ты хотел нарисовать мой портрет, помнишь?

— Я не рисую. Это меня больше не интересует. Ты можешь уходить, пока.

Миссис должна была заметить уничтоженные рисунки, ведь весь пол в комнате был покрыт обрывками бумаги, серо-белыми клочками, похожими на снег, — под ними даже ковер нельзя было разглядеть.

Но казалось, миссис Элдерли и не думала покидать уютное кресло. Она осталась сидеть и пристально посмотрела Адриану прямо в глаза. Ей тут же все стало ясно: глаза миссис всегда все понимали — иногда это было хорошо, но чаще просто ужасно. Особенно тогда, когда ты совсем не хотел, чтобы кто-то понял, что творится у тебя на душе.

Адриан знал, что миссис Элдерли прочла в его глазах, он чувствовал, как она вытягивает из него все, что случилось с ним за последние недели: беспросветный мрак, гнев, бурные приступы ярости, а потом еще и громкое многонедельное молчание.

В школе ему докучали пустые фразы, которые раньше он просто пропускал мимо ушей. Смех одноклассников над его жалкой фигурой во время прыжков в высоту — именно над ним. Шепот в классе — к кому бы он ни относился — Адриан всегда принимал его на свой счет.

Постоянным ворчанием он отпугнул от себя немногих друзей из класса, а еще провалил два теста, сдав пустые листы. Дома он разорвал очень много рисунков с радостными лицами и даже наорал на родного отца, в то время как мимо матери проходил всегда молча. Он хлопал дверьми, мало ел и разгромил по меньшей мере три рождественские композиции в городе, пусть даже совсем маленькие и скрытые от посторонних глаз. Однажды кто-то где-то крикнул «Метр девяносто!» — но его больше ничего не волновало. По вечерам, в заснеженных сумерках, он часто оказывался вблизи улицы, на которую выходили двери домов Стеллы и Дато. Раз за разом он стоял там и поджидал их, а потом видел, как они вылезали из старенького «Фольксвагена»: переполненный гордостью грузинский наглец, Тамар и, наконец, Стелла, всегда энергично потиравшая руки, словно мороз был для нее действительно чем-то необычным.

Руки Стеллы.

Очень далеко.

В прошлом.

Один раз Стелла даже заметила Адриана. Она остановилась и бросила на него взгляд — уничтожающий, Адриан был уверен в этом, хотя так и не смог истолковать его. И он действительно почувствовал себя уничтоженным сверху донизу — сначала в груди, потом в пульсирующем животе и, наконец, в ногах, мышцы которых становились все более дряблыми.

— Метр девяносто! — уже почти кричала миссис.

— Метр девяносто! Ты еще жив? Или мне позвонить Герингерам?

Герингеры были главными организаторами похорон в их городке, старый хрыч и целый выводок чрезвычайно серьезных сыновей, — нет, ей не стоит туда звонить.

— Нет! — сказал Адриан. — Ты стара, но не настолько. Кроме того, они и сами явятся, не беспокойся.

Миссис и бровью не повела, но Адриан видел, что выражение ее глаз изменилось, ее взгляд беззвучно смеялся, и она сказала:

— Как бы то ни было, я здесь, чтобы предложить тебе deal[3]. Настало время мне избавиться от одной тайны. Ты готов?

— Можешь оставить свои тайны при себе, мне все равно до них нет никакого дела. А вот для слова «deal» ты слишком стара.

На этот раз на лице миссис Элдерли появилась гримаса, понять которую было трудно: какое-то пренебрежение и сочувствие. Адриан знал, что миссис не любила, когда кто-то придумывал оскорбление и повторял его снова и снова.

— Но эта тайна не может тебя не заинтересовать, — проскрипела она. — Итак, сделка такова: ты рисуешь мой портрет, а взамен я открою тебе свой секрет.

— Я дилетант и совсем не умею рисовать, — проворчал Адриан.

— Не старайся казаться меньше, чем ты есть на самом деле, Метр девяносто.

Теперь Адриан сочувственно посмотрел на миссис. Это была древняя шутка, которую она придумала вместе со Стеллой и над которой он не смеялся уже в течение нескольких недель.

— О’кей, тогда еще раз, — сказал Адриан. — Я больше не рисую.

И, черт побери, это было правдой. Единственное, что сейчас интересовало Адриана в рисунках, — возможность их разорвать. Кроме того, все равно портрет миссис был только предлогом. Адриан собирался нарисовать их всех: родителей, мать Стеллы, Вейта и даже псевдосестру — чтобы в конце спросить свою соседку, не согласится ли позировать и она: это совсем недолго, правда, все пройдет быстро, честное слово. Это должно было быть бесплатным проездным, разрешением в течение получаса просто смотреть в лицо Стеллы. И — стоп. Все кончено.

Теперь миссис молчала.

Теперь Адриан молчал.

Взгляды двух индейцев, зацепившиеся друг за друга, напряженный танец глаз — и сплошное молчание: последний из могикан и предпоследний.

Вероятно, прошло не менее пяти минут, когда миссис Элдерли сделала нечто, что было совсем не по-индейски. Для этого она не шевельнула пальцем, не повернула голову, и, хотя она по-прежнему как-то дышала, ее грудная клетка не поднималась и не опускалась. Миссис сделала то, что все изменило.

Она скосила глаза.

С выдержкой мирового рекордсмена по задержке дыхания, но без всякого напряжения она долго смотрела на свой нос. Миссис мастерски не переводила взгляд ни на что другое и при этом выглядела так, словно в этом не было ничего необычного. И тогда Адриан рассмеялся, впервые за несколько последних недель: он хохотнул совсем коротко, тихо, не горько и не болезненно. И наконец на душе у него потеплело — хотел он того или нет.

Доброе, недолгое тепло оттого, что кто-то делает хорошее для другого человека.

Оттого, что кто-то специально для тебя косит глазами.

Прошло некоторое время, а миссис так ни разу и не моргнула, продолжая сидеть в кресле как сфинкс, и Адриан вздохнул:

— Ну хорошо. С чем связана тайна, которую ты хочешь мне подарить? Хотя бы намекни.

— Она связана с миссис Элдерли, — сказала миссис Элдерли. — Ис англичанином. А о подарках речь не шла.

— О чем же тогда? — спросил Адриан.

— Ты рисуешь меня. Когда мой портрет будет готов, я начну рассказывать. Итак, приступай!

Адриан вздохнул еще раз, как можно более нервно, чтобы миссис не подумала, будто он будет делать это добровольно. Потом он встал, шаркая ногами, прошел по полу, усыпанному клочками бумаги, опустился на колени и вытащил из-под одной из куч разорванных рисунков свой альбом.

— Но не двигайся! — сказал он миссис Элдерли, которая уже перестала косить глазами. — Ни одного неверного движения!

А потом он начал рисовать. Неохотно начертил карандашом овал лица миссис, заштриховал его слишком рано, неправильно обозначил тени и морщины, нарисовал лоб слишком низким, а нос слишком длинным, испортил родимое пятно справа над ее ртом и изобразил глаза незнакомки, а не острый взгляд бабушки Стеллы. Когда картина была готова, Адриан заметил, что теперь он лишился и этого — умения рисовать — последнего, что оставалось в нем хорошего. Он быстро вырвал отвратительный портрет из блокнота и молча протянул его миссис, приготовившись к тому, что сейчас получит затрещину.

Однако та спокойно положила лист на колени, даже не взглянув на него. Казалось, у нее под глазами появились две новые тени, она задрожала всем телом и, сжав кулаки, сказала:

— Хорошо. Тогда я начинаю.

Тогда они переживали за миссис.

Стелле и Адриану было всего по шесть лет, но они уже понимали, что человек за запертой на ключ дверью может становиться все меньше и меньше и в конце совсем исчезнуть в облаке ванильного дыма. И это было первое, чем они оба стали одержимы словно бесценным и слишком тяжелым сокровищем, — тайным спасением жизни миссис Элдерли, которую тогда звали просто Хеленой.

О том времени у Адриана остались лишь отрывочные, смутные воспоминания — несколько красок, пара мгновений, ощущение страха и присутствия Стеллы Мараун. Он видел себя и ее, как они стучались в дверь миссис, по десять минут каждый; видел, как он подсовывал под дверь утешительные рисунки страшных монстров и автомобилей; видел, как они сидели на полу перед закрытой комнатой и рассказывали анекдоты и шутки, чтобы миссис могла украдкой посмеяться.

Он хорошо помнил, как тихо было в той комнате, долгое время ее дверь вообще не открывалась; он помнил, как мать Стеллы с покрасневшими от слез глазами иногда присоединялась к ним и пыталась робко постучать в закрытую дверь. От нее же они узнали, что все дело в пропавшем англичанине, хотя она так и не призналась, откуда ей стало о нем известно.

В то время миссис бесконечно долго скрывалась от всех и наверняка выходила в туалет или на кухню только в том случае, если никто не стоял на часах у ее двери. И однажды, когда уже не было надежды на то, что в неприступной комнате еще дышат, ключ повернулся изнутри, дверь открылась и раздался решительный голос:

— Чего вы ждете, давай, давай бегом на качели! Самое время для парочки печальных историй. И кстати, с этих пор называйте меня только «миссис Элдерли» — и никак иначе, сможете запомнить?

Это случилось много лет и бесчисленное число сантиметров назад, с тех пор прошло больше половины жизни Адриана. Он посмотрел на миссис, которая стала намного старше и гораздо словоохотливее. Но сейчас, казалось, она не знала, с чего начать, чтобы открыть свою тайну. И когда Адриан уже собирался спросить, что же она хотела рассказать, миссис Элдерли тихо произнесла:

— Я никогда не говорила об этом, так как все это ужасно банально. Ты не можешь даже представить, насколько банально. Ужасно заурядно, совершенно обычно.

— Начинай наконец, — поторопил ее Адриан и невольно подумал о Дато, который наверняка еще никого не спас, не уберег от исчезновения, тем более вместе со Стеллой.

— Ну хорошо, хорошо, хорошо. У меня была самая обыкновенная интрижка в окружном управлении. С одним женатым англичанином.

Адриану не понравилось, что миссис сказала «интрижка», ему было неловко слышать это слово от старой женщины, пусть даже у нее и были ярко-рыжие волосы.

Но миссис продолжала говорить, а Адриан — слушать.

— Он служил у нас вахтером, Дэввд Турпин, в течение многих лет он был первым, кого я видела, приходя по утрам на работу в окружное управление. Мой муж уже давно умер, и мои отношения с мужчинами тоже, а Стелла еще не появилась на свет.

Адриан вздрогнул, когда услышал ее слова. Стелла еще не появилась на свет.

Он знал, каково ощущать это. Когда Стеллы не было рядом.

— Все произошло на одной из офисных вечеринок, — продолжала миссис Элдер — ли. — Ты можешь себе представить, каким волнующим может быть подобное мероприятие? В окружном-то управлении. — Она слегка улыбнулась и продолжила свой рассказ: — Англичанин тоже был там. Я тогда подумала: конечно, так и должно быть. Он всегда здесь, англичанин. Вот только он сказал не «Доброе утро, фрау Мараун», как говорил обычно внизу на входе, а неожиданно предложил: «Пойдем, выпей со мной глоточек».

Я задумалась. Он уже целую вечность находился в нашей стране, сначала в английской армии на легкой канцелярской работе, а потом, когда войска вывели из Германии, стал вахтером в окружном управлении. Его жена, моя коллега с третьего этажа, тогда провернула что-то противозаконное. Все это было так давно. Словом, он уже целую вечность жил в нашей стране и сказал напрямую: «Пойдем, выпей со мной глоточек».

— А что ответила ты? — спросил Адриан.

— То, что я всегда говорила, когда ко мне приставали мужчины: «Я пожилая женщина и замужем». Видишь ли, для таких случаев мое обручальное кольцо еще вполне годилось. А что касается глоточков, то я уже давно завязала с ними.

— А потом?

— Потом он начал мысленно переводить мои слова на английский язык. А после этого спросил: «Миссис Элдерли, но на один-то танец у вас еще остались силы?» В тот вечер его жены там не было, и наш танец несколько затянулся — он продолжался годы; но однажды англичанин решил, что теперь он будет для меня только вахтером, и никем больше. Он боялся жены, это был настоящий животный страх. Он приходил в ужас оттого, что в его жизни номер один что-то изменится, если кто-нибудь проведает о его жизни номер два. Знаешь, что он заявил на прощание? «Моя миссис, теперь ты снова свободна и вольна поступать как знаешь!» Понимаешь, он даже не потрудился сделать хоть какую-нибудь ошибку в этом проклятом богом предложении. Ошибка помогла бы. Какое-нибудь неправильное окончание, хоть что-нибудь. Ну вот, тра-та-та, с тех пор я была вынуждена постоянно помнить о его предложении. Оно как нож вонзилось в мою спину. Оно и сейчас торчит там, такие слова рано или поздно срастаются с тобой, а потом поверх них нарастает новая кожа, и в какой-то момент ты привыкаешь к ним.

Миссис громко вздохнула, ее рассказ, кажется, утомил ее.

— А его жена — что она была за человек? — спросил Адриан скорее из вежливости, так как почувствовал, что эта история начала ему надоедать. Она напоминала криминальные сериалы, которые он раньше смотрел вместе со Стеллой.

— Я не знаю, — пожала плечами миссис Элдерли. — Я всего лишь несколько раз видела ее мельком — окружное управление огромное, ты же знаешь. Она натворила там много дел: фальшивые документы, взятки, много чего. Он рассказал мне об этом по секрету. Стоило мне донести на нее, и тогда его жизнь номер один сразу бы лопнула. Ни одному англичанину в мире не пришлось бы покидать меня, в этом не было бы никакой необходимости.

— Но мы все думали, что он… то есть… что он… умер, — сказал Адриан.

— Сначала он был жив. Тогда вы были совсем маленькими. И ты еще не жил здесь. А умер он позднее, несколько лет спустя, когда это уже давно не было моей историей. Никто не понял, почему я так вела себя. Только вы. Возможно, потому, что никогда и не хотели знать, что же со мной произошло на самом деле.

— Так что же, что с тобой тогда произошло?

— Ну так вот. Как обычно, я сидела утром за завтраком. На столе лежала газета — в этом не было ничего необычного. Я машинально перелистывала ее, но только для того, чтобы занять левую руку. И вдруг увидела нечто непостижимое — там было написано: «Внезапно нас покинул Дэвид Турпин». Сообщение о смерти когда-то ушедшего от меня англичанина. Сообщение о том, что его уже невозможно вернуть. Я поняла это гораздо позже. Азбучная истина. Человек окончательно уходит только тогда, когда умирает. Но не раньше. До того он не исчезает из твоей жизни.

Миссис Элдерли, все это время смотревшая вниз, перевела взгляд на Адриана и сказала:

— Запомни, никогда не читай в газете сообщения о смерти — тогда все те люди, с которыми ты был некогда близок, останутся для тебя живыми.

— Не беспокойся, я вообще не читаю газет, — заверил ее Адриан.

Но, кажется, это совсем не интересовало миссис Элдерли, так как она снова опустила глаза:

— Тогда я просто встала и ушла в свою комнату. Я закрыла за собой дверь, повернула ключ, а потом в течение нескольких недель просто сидела и…

— …и плакала, — предположил Адриан.

— Нет! — миссис вздрогнула. — Нет! Я не пролила в этой комнате ни одной слезинки. Плакала я позднее, с вами на качелях, читая грустные сказки. Именно для этого мне и нужен был Андерсен. С ним наконец-то можно было поплакать. Адо этого… до этого я бродила во мраке.

— Но вы же…

— Да, Метр девяносто?

— Вы же не были больше вместе.

— Это правда, — кивнула миссис Элдер-ли. — Но я была вынуждена оставить последнюю надежду из-за какого-то жалкого объявления в газете. Неожиданно все закончилось, все рухнуло. Но между тем я кое-чему научилась. Нужно пройти через боль. Минуя обходные пути. Они просто-напросто ни к чему не приведут. Нужно пройти через мрак. Кромешный мрак. Поверь мне, я ни разу не зажигала свет в своей комнате. Все это время.

Несколько минут они молчали, а потом миссис сказала:

— Интересно наблюдать за тем, кто помогает тебе в несчастье. Или в счастье. Лучше всего уже заранее быть готовым к некоторым сюрпризам. И кстати, для протокола: в моем случае это были двое детей, оказавшихся в нужном месте. И еще в некоторой степени моя дочь. Вероятно, она обнаружила газету на кухне. А о существовании англичанина она и так уже догадывалась.

Сейчас на лице миссис Элдерли отразилась какая-то горечь от осознания того, что ее разлюбили, но ее глаза по-прежнему слабо сияли. Казалось, она сама заметила это противоречие, так как встряхнула головой, словно хотела отбросить беспокоящие ее мысли.

— И тогда ты назвалась миссис Элдерли? — спросил Адриан.

— Да, думаю, я поступила так, чтобы эта история снова стала моей. Что-то похожее происходит, когда в кафе перед тобой ставят чашку, а ты ее поправляешь, хотя это совершенно излишне. Возможно, таким образом ты хочешь подчеркнуть, что кофе, который принес официант, теперь твой.

Адриан тоже посмотрел на пол и ногами придвинул смятые обрывки рисунков. Он уставился на бумагу, тряхнул головой и сказал:

— Я не понимаю. Почему ты не выдала жену этого англичанина? Ведь ты сама сказала, что тогда все изменилось бы к лучшему!

— Что бы это было? Месть? Она еще никогда не приносила ничего хорошего. А ты бы сам так поступил? Ты бы выдал ее?

«Да, — подумал Адриан, — конечно».

— Да, — сказал он. — При любом раскладе.

— Вздор, ты бы этого тоже не сделал!

Миссис Элдерли посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом, а потом сказала:

— Семья Бенделиани из дома напротив. Ты знаешь, почему они приехали в Германию?

— Кто?

— Наши новые соседи. Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду.

К сожалению, так оно и было: все тело Адриана понимало, о ком шла речь, каждый его сантиметр дрожал и пылал. Предательство! — чувствовал Адриан, предательство и еще нечто, чему не было места в его комнате, в тесном и теплом пространстве между ним и миссис, которая только что помогла ему на некоторое время забыть собственную историю.

— Ну и что? Черт возьми, это меня не касается!

— Стоп! Никаких ругательных слов в моем присутствии, пожалуйста! — громко потребовала миссис и тут же до смешного серьезно прошептала: — Кровная месть — слышал когда-нибудь о ней?

— Что-то, связанное со старыми башнями, — со скучающим видом пробормотал Адриан. Какое ему дело до этого Дато?

— Ну да, — сказала миссис Элдерли. — Так вот, Тамар…

— Тамар! — презрительно фыркнул Адриан.

Но миссис Элдерли сделала вид, что не слышала его:

— Тамар рассказала мне о кровной вражде в Грузии, вверху, в горах Сванетии. Представь себе двух мужчин, которые дерутся, оба просто пьяные. Молодые мужчины, совсем юные. Потом один из них неудачно падает на каменистую землю и погибает. В этом случае его соперник может тотчас собирать свои вещи и семью, лучше сразу несколько поколений, даже прабабушку и только что родившегося племянника. А потом он ищет надежное убежище и остается там, скажем, лет эдак на сто. Или лучше на тысячу. Так как семья убитого поклялась отомстить за его смерть, и поверь мне, никто не будет с тобой церемониться: тебе грозят не только побои — там ты будешь по-настоящему бояться. Бояться за свою жизнь.

— И? — спросил Адриан с подчеркнуто скучающим видом. — Почему ты рассказываешь мне все это?

— Именно такой случай произошел с братом Тамар много лет назад, — сказала миссис Элдерли немного раздраженно. — Тогда старики спрятались в столице Грузии, а молодые укрылись где-то в Европе.

Адриан не сразу понял, что ему не понравилось в рассказе миссис (впрочем, ему не нравилось абсолютно все, связанное с этим Дато). И внезапно на него вновь накатила усталость, эта апатия, это желание ничего не делать; ему казалось, что его сердце стало жидким и теперь по капле вытекало из него. Неожиданно он сразу все понял и тотчас задал вертевшийся на языке вопрос, испытывая ужасный страх перед ответом и втайне надеясь, что миссис Элдерли совершенно оглохла:

— Почему… то есть… откуда ты знаешь все это? Насколько хорошо ты с ними знакома?

Не говори этого, миссис.

Не говори этого.

Но миссис Элдерли сказала это.

Осторожно, тихо и сконфуженно — и одновременно четко и ясно:

— Мы подружились — Тамар и я. Так вышло. Хорошая еда. Интересные разговоры. Вот так, Метр девяносто, но это ничего не меняет, понимаешь? Вообще ничего не изменилось.

Но Адриан знал, что все, все стало по-другому — уже в который раз за последнее время, и он захотел причинить ужасную боль тому, кого любил.

Опять.

Не сходя с места.

И прямо сейчас.

Он был совершенно спокоен. Произнося каждое отдельное слово, он прекрасно осознавал, что творил, он испытывал страх и одновременно ничего так страстно не желал, как грубо и безвозвратно оскорбить миссис, и он сказал:

— Если бы я тогда знал эту скучную историю про англичанина, то не сидел бы так долго под твоей дверью. Никогда в жизни. Я был бы не против, если бы ты подохла в своей комнате.

Миссис Элдерли судорожно сглотнула и внезапно притихла. Она просто сидела посреди клочков бумаги, устилавших пол, совершенно тихо, не издавая ни звука. Впервые она взглянула на свой портрет, который Адриан только что нарисовал.

И лишь сейчас Адриан понял, что она приходила только ради него и что только из-за него она сейчас уйдет — возможно, навсегда. Она действительно встала, с потухшим взором бросила портрет на пол и медленно пошла по шуршащей бумаге к двери, так и не взглянув больше на Адриана.

Но ему и этого оказалось недостаточно — даже сейчас он не смог остановиться. Голосом, который и ему самому показался чужим и противным, он сказал в спину миссис Элдерли:

— И еще: у людей из того дома явно рыльце в пушку. Они что-то натворили, и я еще выясню, что именно. Твоя внучка, — он постарался произнести это слово как можно пренебрежительнее, — твоя внучка тоже хотела принять участие в расследовании, более того — это была ее идея. Но сейчас у нее есть дела поважнее.

Миссис Элдерли остановилась в дверях, но продолжала молчать. Лишь некоторое время спустя, не оборачиваясь, она процедила сквозь зубы:

— Этим ты ничего не добьешься. Слышишь, Метр девяносто? Нет ни одного человека в мире, который целиком и полностью принадлежал бы только тебе. Таких людей просто нет. Ты не можешь ни от кого этого требовать.

И когда миссис Элдерли уже почти вышла из комнаты, она горько добавила шепотом:

— Но люди всю жизнь именно этого и желают.

Отец Адриана утверждал, что в рождественские дни у тебя вдруг обнаруживается больше друзей и родственников, чем за целый год. Люди, о существовании которых даже не подозреваешь, вдруг вылезают из своих убежищ, звонят поздно вечером, присылают рождественские открытки, купленные на распродаже, и с этого момента врываются в твою жизнь. Коллеги отца, с которыми он весь год всего лишь здоровался в коридоре, теперь вдруг захотели пропустить с ним стаканчик, словно сразу после Рождества мир погибнет. Жители городка присылали родителям Адриана приглашения на глинтвейн, а от тех, чьи имена были знакомы только по адресной книге, неожиданно приходили торжественные заверения в дружбе. При этом Адриан знал, что его отец больше всего любил оставаться один и весь этот рождественский театр считал надувательством, а глинтвейн вообще называл особо тяжким преступлением против пьющей части человечества.

Вопреки мнению отца, у Адриана еще никогда не было так мало друзей и родственников, как сейчас, в эти ужасные рождественские дни. С тех пор как миссис покинула его комнату, Адриан окончательно исчез — даже он сам не мог бы сказать, где вообще находится.

Значит, это возможно — спрятаться от самого себя, окончательно исчезнуть. Просто уму непостижимо — ведь большинство не умеют делать даже такую простую вещь, как щекотать себе ступни и при этом смеяться.

Сразу после ухода миссис Адриан решил искать убежище. Его комната мало подходила для этого, так как он больше не чувствовал себя в ней уютно. Но бесспорно, она была самым надежным местом на земле, так как даже мать Адриана не могла заставить себя войти туда в его отсутствие.

В обычных обстоятельствах она не позволила бы клочкам бумаги пролежать на ковре и дня — при первом удобном случае набросилась бы на них и все убрала, а потом еще бы пылесосила ковер, минимум час. Но теперь ей было все равно, она оставила комнату сына на произвол бумажной судьбы и лишь изредка тайком забирала из кучи шмоток, валявшихся в углу, ту или иную грязную вещь, чтобы незаметно постирать ее и сразу же положить в платяной шкаф. Казалось, она и правда думала, что Адриан не замечал этого.

А его отец? Он и так не часто заходил в комнату Адриана. Он был самым уживчивым человеком в их городке и всегда старался держаться особняком и ни во что не вмешиваться. В последние выходные он всякий раз делал вид, что ему ничего не известно о сложившейся ситуации. Он даже привез Адриану новые фотографии пассажиров, а когда его собственный сын рявкнул на него из-за какого-то пустяка, он лишь слегка нахмурил лоб и перешел к своему обычному распорядку выходного дня.

Отец всегда был спокойным и умиротворенным, как домик в горах. Во время семейных праздников он первым отправлялся спать: по его словам, он лучше засыпал, если издали доносились голоса. Еще он любил чрезмерно блестевшие спортивные брюки для бега трусцой, а также пятничные вечера: приехав домой, он открывал почтовый ящик, и оттуда в его натруженные руки высыпались тысячи писем. Между родителями Адриана существовала негласная договоренность, и никогда в жизни отец не признался бы, что видел свою жену насквозь и давно знал, что она всю неделю вытаскивала письма, чтобы по пятницам снова забить ими до отказа почтовый ящик. И Адриан давно понял, какой его отец на самом деле.

Легкий на подъем. Тяжелый на весах.

Совсем не тот человек, на которого можно было бы положиться во время светопреставления.

Через день после того, как миссис покинула комнату Адриана, он наконец понял, где сможет спрятаться. Точнее — как. Поскольку для него нигде не нашлось подходящего места, ни одного.

И тогда он решил спрятаться в пути.

В постоянном движении.

Хотя бы в самые опасные часы — после уроков.

Каждый вечер он неустанно бродил по улицам городка, поднимался на заснеженные холмы или брел вдоль проселочной дороги — только бы не останавливаться, ни в коем случае. Иначе станешь заметным, привлечешь внимание — нет, шагать дальше и дальше по снегу, по чужим следам и нехоженым тропам, прислушиваясь к хрусту и треску льда под ногами.

Только часы, которые Адриан проводил под падающим снегом, были для него более-менее сносными — они позволяли ему забыть неприятные замечания учителей.

Адриан, зайдешь после урока?

Твоя успеваемость, твое участие в работе класса, твое лицо.

Скажи, если я могу тебе чем-то помочь.

Все это можно было бы перевести не иначе как:

Адриан, послушай, почему ты больше не такой надоедливый, как раньше?

И всякий раз после этих фраз, по вечерам после уроков, Адриан пробивался сквозь снег, сквозь беспорядочно падавшие снежинки, сквозь вечерний воздух, который пах дымом и прежней жизнью и в то же время ничем. Два или три раза он даже прошел мимо Дома Трех Мертвецов и не остановился — лишь бросил быстрый взгляд на освещенные окна второго этажа, за которыми скрывалась тайна.

Как-то в одном из окон он увидел ее — Тамар: она нагнулась, потом выпрямилась, заметила его на улице и тотчас задернула шторы. В этот момент она выглядела явно испуганной, и Адриан испытал нечто похожее на наслаждение. С гордо поднятой головой он, временно не сломленный, удалился от Дома Трех Мертвецов, снова растворившись в снежной круговерти, спрятавшись в движении.

А иногда он думал о Снежной королеве, думал о Герде, которая, как и он, пробивалась сквозь снег, но ни от кого не убегала. Он хорошо помнил, что тогда читала им вслух миссис: «А мороз был такой сильный, что она могла видеть свое собственное дыхание», — нет, Герда ни от кого не убегала, вовсе нет, она не пряталась, могла подолгу стоять перед зеркалом и не бояться быть высмеянной собственным долговязым изображением. Просто она отправилась в путь, потому что хотела вернуть кого-то, кто покинул ее.

К счастью, Адриану не нужно было думать ни о чем подобном — все равно он не мог вернуть Стеллу, когда бежал по скрипучему снегу. Ему не нужно было напоминать ей о клятве или о самом себе.

Метр девяносто плюс четыре.

Иногда Адриан уходил достаточно далеко и тогда резко останавливался, потому что слышал за собой чьи-то шаги и чувствовал это.

Чувствовал всего лишь мгновение, но очень явно.

Как.

Как сильно ее.

Как сильно ее не хватало здесь.

Потом он всегда быстро шел дальше, сквозь ужасный и приятный холод, по лыжне и по нетронутому снегу, на котором все, абсолютно все было видно. Время от времени Адриан зажмуривал глаза, будто таким образом можно было забыть рождественские праздники последних лет, рисунки для Стеллы и ее подарки, которые всегда были огромными.

Этого больше не будет, ничего больше не будет — совершенно ясно. И может быть, Адриан прятался вовсе не от Стеллы, миссис или своей матери, а прежде всего от неумолимо приближающегося Рождества, которое было тем ближе, чем чаще транслировали по радиоприемнику на кухне песню «I`am Driving Ноте for Christmas»[4].

Раньше, когда жизнь была такой, какой она и должна быть, Адриан часто задавался вопросом: почему певец ехал домой на Рождество на машине? Ведь он с легкостью мог бы приобрести самолет на деньги, которые заработал на этой песне. Адриан размышлял, есть ли в мире хоть один человек, который считал эту музыку прекрасной? Однажды он даже попытался предположить, какое бы чувство возникло у того, кто очнулся после сорокалетней комы и впервые услышал эту песню, — не подумал бы он: «О, послушай-ка, совершенно новый музыкальный жанр»?

В этом году Адриана волновали совсем другие вещи. Он сидел на кухне и молча медленно ел, впервые за целый день; а радио пустословило на рождественские темы еще громче, чем в прошлые зимы, — возможно, оно старалось заполнить тягостное молчание сентиментальными рассказами и слащавой музыкой.

С каждым днем Рождество становилось все ближе и ближе и совсем не думало о том, чтобы обойти их городок стороной или спрятаться под всем этим снегом, который без конца падал с неба.

В Адриане крепла уверенность, что одного подарка он на этот раз не получит; с каждым днем он убеждался все больше, что и он сам ничего не приготовит для Стеллы. Ему ничего не оставалось делать, как терпеливо сносить слишком сладкие ароматы рождественской ярмарки, нырять в холод, как в зимний пруд, шагать по снегу замерзшими ногами, все дальше и дальше, и однажды утром проснуться и понять, что уже слишком поздно.

Понять: отсрочки не будет, пощады ждать не стоит.

Двадцать четвертое декабря, все ясно.

Оно наступило.

На это указывали две вещи. Во-первых, рождественские ясли с множеством действующих лиц — безвкусно и заурядно. Во-вторых, низкорослая елочка, которую всегда украшали за несколько дней до Рождества.

Однако для матери Адриана елка была абсолютно ничем в сравнении с деревянной публикой, окружавшей новорожденного Иисуса; вот почему она с полным самозабвением расставляла главные действующие лица в рождественских яслях только утром двадцать четвертого декабря: Мария и Иосиф, вол и осел, несколько волхвов и пастухов, овцы с собакой, аляповатый ангелочек и слоненок с отломанным хоботом и, наконец, сам виновник торжества.

Мать Адриана была единственным человеком в их семье, кто по собственной воле ходил в церковь и знал наизусть церковные хоралы «Хвала Иисусу Христу» и «Во веки веков, аминь». Очевидно, она простила этого Бога, который так и не сделал ее меньше ростом, и продолжала ревностно верить в Него. И напротив, отец Адриана держался подальше от всего, что хоть как-то было связано с «Хвалой Спасителю» и с Иосифом и Марией.

Ну, по крайней мере, старался держаться подальше.

Еще одним доказательством наступления мучительного Рождества было то, что двадцать четвертого декабря отец Адриана всегда что-нибудь менял в традиционной композиции семейных яслей, например переставлял фигурки. Так, однажды он поместил рядом с младенцем Иисусом двух волхвов, в то время как Мария и Иосиф были вынуждены терпеливо ждать своей очереди рядом с волхвом, последним прибывшим с Востока. В другой раз он даже подложил под зад одной из овечек изюм и как-то заменил ничего не подозревающего пастуха садовым гномиком, купленным по дешевке. Каждый год он превосходил самого себя и, вероятно, еще за несколько месяцев до Рождества основательно обдумывал свои действия. Обновленные ясельные сцены всегда были созданием изощренного ума человека с отличным чувством юмора.

Удивительно, но каждый раз мать Адриана делала вид, что не замечает очевидных изменений в вертепе, хотя до мельчайших подробностей знала, как должны располагаться фигурки. По-видимому, кроме пятничных писем между родителями была еще одна негласная договоренность, и это всегда забавляло Адриана.

Как только отец переделывал ясельную композицию, Адриан понимал, что время пришло. Всего лишь через несколько часов к ним в гости придет семья Мараун с шампанским, минеральной водой и апельсиновым соком, словно уже наступил канун Нового года или конец чего-то другого.

Просто так было всегда. Ежегодная встреча двух семейств была такой же обязательной для гостиной в доме Адриана, как новогодняя елка или рождественские ясли Иисуса. По всей видимости, это была идея матери Стеллы, но точно уже никто не помнил — да и зачем? Ведь эта ежегодная традиция радовала всех, даже мать Адриана, хотя она все еще не была довольна миссис Элдерли на все сто процентов. Семья Мараун оставалась у них совсем недолго, самое большее час. Тем не менее этот час всегда был самым счастливым за все рождественские праздники. Это было время Адриана и Стеллы, которое они проводили в его комнате, бесконечно далеко от праздничных, слегка подвыпивших голосов остальных.

Они обменивались подарками, разговаривали или просто сидели; удивительно, но и в другие дни (до недавнего прошлого) они часто делали то же самое: просто сидели в его или в ее комнате. Однако встречи на Рождество являлись чем-то особенным, почти запретным и неслыханным: блеск глаз Стеллы, предназначенный только ему, — теплый пункт в программе праздника, в остальном такой же скучной, как и выдумки отца в этом году.

Впервые за всю свою карьеру перестанов-щика фигурок отец не особенно утрудил себя. Вероятно, идея новой композиции пришла ему в голову совсем недавно, за обедом или в пыльном кабинете, и оказалась ни веселой и ни хорошей — вообще никакой, как и все эти рождественские дни.

Нет, правда.

Отнюдь не шедевр.

На этот раз он просто опрокинул Марию и Иосифа рядом с яслями Иисуса, чтобы ночью родители могли лежать рядом бок о бок со своим сыночком. Они выглядели как две упавшие фигурки — немного жалко и немного не на своем месте. Но это было совсем не оригинально. Тем не менее рождественские ясли были освящены и одно являлось несомненным.

Самый несчастливый час года почти пробил.

— Входите, — сказала мать Адриана. — Да вы совсем продрогли! Ну же, входите, а то посинеете от холода.

Замерзшие один за другим вползали в дом: пропахшие эвкалиптом дедушка и бабушка со стороны отца, бабушка со стороны матери, у которой уже не было мужа, но зато было до смешного много снежинок на шляпке, и наконец тетя Адриана, сестра его матери, ни на один сантиметр не превышавшая среднего роста.

Сколько Адриан себя помнил, эта разношерстная компания каждый год приходила к ним в гости на Рождество и обычно вскоре после приветствия Адриан и отец удалялись на кухню, чтобы в течение нескольких минут многозначительно закатывать глаза.

Иначе они бы не выдержали этого рождественского общества: традиционного кекса с изюмом, такого же сухого, как и разговоры бабушек и дедушки о тазобедренных суставах, долгих часов, которые верующие члены семьи проводили в церкви, и точно такого же бесконечного ожидания, пока все гости наконец не исчезнут.

На этот раз Адриану не пришлось закатывать даже один глаз и прерывать некоролевскую церемонию приветствия, что он делал в прежние времена. Все равно с прежними временами его ничто больше не связывало. Как робот, Адриан пожимал руку каждому гостю: у дедушки она была твердая и морщинистая, у его жены — слабая, у другой бабушки — намазанная кремом и, наконец, у тети — вялая, словно дохлая рыба.

Потом он еще слишком долго стоял у входа, засунув руки в карманы, и ничего не чувствовал. Позже, в гостиной, он сидел на диване, забаррикадировавшись газетой с программой передач, которую перелистывал с пустым взглядом; он смирился с надтреснутыми голосами бабушек и дедушки, с минутами, растягивающимися, словно капли меда, с запахом кофе, с присутствием стариков и тети и даже с рождественским кличем матери, приглашавшей всех к столу.

Она снова разговаривала с Адрианом вот уже неделю — и даже больше, чем это было необходимо: четыре-пять фраз в день. Великодушно отмеренная порция, если учесть, что Адриан отвечал всегда односложно, роняя маленькие словесные капли, которые тут же испарялись. Вероятно, мать специально готовилась к этому рождественскому вечеру, чтобы никто не заметил тягостного молчания, царившего в их доме, чтобы она могла без запинки сказать: «Адриан, подай мне сахар» или «Адриан, помоги бабушке».

Очевидно, ей пришлось заново учиться разговаривать с собственным сыном. Она смахнула ржавчину с давно ненужных материнских слов, и каждый день Адриан чувствовал, как в течение нескольких секунд она просто смотрела на него.

Даже если это было бессмысленно.

Даже если все было бессмысленно для него.

И когда в перерыве между двумя кусками кекса он услышал голос тети, он подумал, что ее слова не имеют к нему никакого отношения — какая разница, о чем спрашивают какие-то опрысканные духами тети. И действительно, она только смотрела на него, но обращалась ко всем присутствующим.

— Ну? — спросила она с едва заметным лукавым блеском в глазах. — Как дела? У него уже есть подружка?

И Адриан весь покраснел, внутри и снаружи, его чуть было не стошнило — прямо в рождественские кофейные чашки, Адриан Тайс, незабвенный, хотел умереть, и плакать, и спать, и никогда больше не возвращаться (все равно откуда); красный как рак, он молчал, а его тетя прокуренным голосом сама ответила на свой вопрос:

— Да, парнишка, женщины — это не про тебя, пока вы далеки друг от друга, верно?

Старики из вежливости посмеялись, отец Адриана неловко присоединился к ним, и только мать уставилась на свою кофейную чашку и ничего не сказала.

Но тетя не остановилась: в ней всегда было что-то безжалостное, и она тщетно пыталась это спрятать под облаками духов и слишком пестрыми платьями.

— Парнишка, — сказала она, — да у тебя, наверное, и времени не остается на женщин, а? То и дело приходится записываться на прием к эндокринологу?

Мать Адриана намеренно громко уронила ложку на стол, и ее сын мог предположить, что с большим удовольствием она бы швырнула эту ложку — а еще лучше весь набор столовых приборов — сестре в голову. Отношения между ними и без того оставляли желать лучшего, прежде всего потому, что мать Адриана была выше сестры на полторы головы. И хотя она смогла простить Бога, так и не остановившего ее рост, она все еще обижалась на сестру за то, что та была нормального роста и не унаследовала гены своего огромного, уже усопшего и превратившегося в пепел отца.

— Ирена, — сказала она с жалобным лицом, так как выглядеть строгой у нее не получалось. — Ирена! Не сегодня!

— Но ведь Адриан сам хотел… должен был… эту гормональную терапию…

На этот раз матери Адриана удалось отразить во взгляде хоть что-то похожее на презрение:

— Парень… еще не готов. Он должен беречь себя.

Она буквально выдавила из себя эти слова и поспешно добавила:

— Так, а теперь ешьте, нам уже пора в церковь.

И Адриан подумал: «Парень». Противоположность Метру девяносто.

Он не мог даже предположить, о чем в этот момент думали остальные, — все молчали, пили кофе и не знали, куда деть свои празднично-помрачневшие взгляды. Только отец Адриана попробовал рассказать сложный для понимания анекдот, типичный для профессора истории: что-то связанное с нацистским приветствием и воспалением локтевого сустава — профессиональным заболеванием теннисистов. Но никто за столом не засмеялся, все поглощали рождественский кекс, запивая его кофе, и Адриан заметил, как лицо отца покрылось красными пятнами — так происходило всегда, когда его шутка не имела успеха.

Позже, когда мать, тетя и бабушка Адриана отправились в церковь, он пошел на кухню, встал на своих натруженных длинных ногах у двери, ведущей на террасу, и сделал то, чего не делал уже целую вечность.

Он посмотрел в сторону соседнего дома.

На кухонное окно семьи Мараун.

Он всегда сожалел, что нельзя было увидеть, кто прямо сейчас находился на соседской кухне: дома-близнецы просто не были созданы для подобной слежки. Вот и теперь он не смог рассмотреть ничего, кроме слабого света в окне: возможно, миссис снова читала по ошибке извещения о смерти, или псевдосестра, приехавшая на Рождество, воровала ванильную сигаретку, или Стелла сидела за кухонным столом и округлым почерком выводила надпись на ярлычке к подарку: «Для миссис»; а может быть, она вообще ничего не писала — просто сидела за столом и черпала ложечкой шоколадный крем из стаканчика. Предположим, Стелла…

Стелла.

Стелла Мараун.

Среднего роста — ее больше нет.

Нет;

Адриан стоял у двери и думал о том, чего больше никогда не будет: об огромных подарках Стеллы, об уродливой комнатной пальме из пластика, о гигантской трехсотграммовой плитке шоколада с кусочками печенья внутри, об огромном постере с Кинг-Конгом и о самом приятном — компакт-диске, полученном в позапрошлом году.

Они сидели на ковре в его комнате и обменивались подарками, и Адриан впервые решился вручить Стелле рисунок ее собственной ладошки; в свою очередь, та дала ему крошечный пакетик — слишком маленький, чтобы считаться огромным подарком.

Адриан, прижимавший ладони к стеклянной двери, снова увидел себя сидящим на полу рядом со Стеллой, которая указательным пальчиком гладила рисунок своей ладошки, а потом неожиданно резко повернулась к соседу, чтобы обеими руками взять его лицо и притянуть к себе.

Между ними осталось расстояние так и не состоявшегося поцелуя.

Самое большое расстояние из всех возможных.

И даже сейчас Адриан хорошо помнил, каким теплым было лицо Стеллы и как от нее пахло леденцами от кашля; и еще — он помнил волну страстного желания и страха, одновременно сладостную и причиняющую боль, лихорадочно бьющееся сердце. Позже он распаковал пакетик и нашел там этот компакт-диск, на котором было написано: «The Tallest Man on Earth»[5].

Это был псевдоним одного певца[6], и хотя его голос был похож на надтреснутый голос Микки-Мауса, Адриан всю ночь слушал его песни, грустные и пробуждающие несбыточные желания. Однажды, поздно вечером, отец крикнул через закрытую дверь: «О, Боб Дилан, великий певец!» — и это заставило Адриана рассмеяться, но песни так и остались печальными. Слушая каждую из них, Адриан замечал, что он сам не грустил. Он, Адриан Тайс, которого едва не поцеловала Стелла Мараун — она держала его за щеки, дышала ему в лицо и осторожно втолкнула его в новый, неизведанный мир страстей.

Стекло.

Оно было холодным.

Адриан почувствовал, что стучит в дверь: бьет ладонями по стеклу и не плачет — просто у него аллергия на домашнюю пыль, на рождественский кекс. Аллергические слезы текли по подбородку, но он смахивал их — и бил, бил по двери; и черт побери, потом она пришла бы без единого слова, черт побери, потом она пришла бы без подарка, потом, а сейчас… сейчас она притягивает к себе лицо другого.

На террасе лежал толстый слой только что выпавшего снега, на нем не было ни следа. Сейчас стояла ясная погода, но утром по радио рекомендовали отказаться от пикников, от купания в ледяной воде и от костюма Санта-Клауса с короткими рукавами, так как ожидался самый холодный день в году, минус столько-то градусов. Но какое Адриану дело до холода и неудачных шуток радиоведущего!

Никакого.

Сегодня он все равно не выйдет на улицу: в сочельник это не очень хорошее укрытие, даже если идти очень быстро. Первую половину дня Адриан бродил по городку, по проселочным дорогам, по окрестным холмам, и уже тогда он ощутил самый холодный холод, он ужасно замерз даже в шапке и с шарфом, — нет, сегодня он все равно больше не выйдет на улицу.

Из гостиной до него донеслись голоса. Кажется, отец и его родители разговорились: с тех пор как остальные ушли в церковь, дома то и дело кто-то смеялся или весело повышал голос, кроме того, какие-то рождественские хоры провозглашали свои послания, разносившиеся по всему дому: ра-дуй-ся, ра-дуй-ся! Но Адриан совсем не радовался, Адриан уже целую вечность не видел Стеллу.

Он открыл дверь, ведущую на террасу, — и тут же поспешил ее закрыть: его грудь и голову сковал страшный холод. Дверь дома семьи Мараун тоже быстро открылась и снова закрылась — ясно, она была не заперта. Адриан все еще ощущал ледяную руку холода на своем лице и продолжал с тоской смотреть на соседский дом.

Он так и стоял — долго, бесконечно долго. И время тоже остановилось: он смотрел — и ничего не видел, дышал — и не замечал, что дышит, и в какой-то момент позади него прокричали:

— Пойдем, пора дарить рождественские подарки!

Эти слова донеслись оттуда, где без него время продолжало свой бег, где стояла мать и где все остальные уродовали гостиную множеством пакетов и свертков.

Впервые в жизни Адриан не мог радоваться подаркам — и не только из-за того, что так и не простившая его мать выбирала их без любви. Прежде всего Адриан постоянно думал, как бы он встретился со Стеллой — самое позднее через полчаса. И вообще: увидятся ли они, перебросятся ли парой фраз и добавят ли при этом: «Мы ведь уже когда-то встречались, помнишь?» Адриан стоял в гостиной и не понимал, какой была бы их встреча после всего, что так и не произошло. И неожиданно он пожалел, что у него не было надежной связи с Богом его матери, иначе он тотчас бы попросил, чтобы тот забросил его все равно куда.

Хоть куда-нибудь.

Подальше отсюда.

А потом он услышал стук башмаков — кто-то стряхивал с них снег прямо на большую тряпку возле кухонной двери; он услышал стук башмаков, которые оставили на снегу между домами-близнецами первые за день следы. И тогда вошли они, гурьбой ввалились в гостиную: миссис Элдерли с сединой у корней рыжих волос, мать Стеллы с запахом ванильного крема на всю комнату, позади — Вейт и его дочь Оливия, псевдосестра, приехавшая на рождественские каникулы. Вместе с другими гостями они желали друг другу счастья, пили шампанское и апельсиновый сок, и из этой толпы, заполнившей комнату до отказа, невозможно было выбраться.

Адриан тоже стоял тут.

Стоял.

Ухватившись рукой за ветвь серебристой ели, оглохнув, чувствуя, как лицо покрывается красными пятнами, осознавая, что не придумал путей отхода — а теперь их нигде нет, нигде нет этого проклятого Бога! «Стелла! — мысленно крикнул он и почувствовал серебристую еловую боль в руке. — Стелла Мараун!» Но ничего не изменилось.

Стелла не пришла.

Как назло, псевдосестра громко объявила об этом — будто остальные были не в курсе. Манера говорить самые мерзкие гадости с приветливым лицом была у нее с самого начала, когда она только переехала с отцом в дом семьи Мараун; улыбка никогда не сходила с ее лица, особенно если она комментировала высокий рост Адриана.

Собственно говоря, именно она заставила Стеллу начать собирать сведения о высокорос-лых штуковинах. Вплоть до недавнего времени та регулярно снабжала Адриана информацией о самых высоких небоскребах и горных вершинах — чтобы он мог спрятаться за этими цифрами, чтобы ни одна псевдосестра на Земле не причинила ему боль. Но у Стеллы больше не осталось для него никаких фактов о высокорослых штуковинах, и псевдосестра могла совершенно спокойно отпивать маленькими глотками шампанское и потом провозгласить:

Стелла просит передать всем привет и наилучшие пожелания. К сожалению, она лишена возможности лично сделать это, но…

ну да, она…

— Успокойся, Оливия! — оборвала ее на полуслове миссис, но было слишком поздно: Адриан наконец со всей силы дернул ветку серебристой ели, которую все это время сжимал в руке. И хотя он не опрокинул дерево, один из коллекционных стеклянных шаров все же упал.

Ах, плевать на то, что не было путей отхода — теперь они появились: расталкивая гостей, Адриан пробивал себе дорогу сквозь толпу. Краем глаза он заметил, как его отец, пожав плечами, обвел всех взглядом. «Ну, конечно, — подумал Адриан, — ни на что другое он не способен, только и может быть приветливым и подкладывать изюм под зад овечкам». Ведь он понятия не имел, каково было в этот момент его сыну, — Адриан знал это и ненавидел его. Он ненавидел здесь все: свою мать, которая от испуга одним глотком осушила бокал шампанского, эту глупую ненастоящую сестру, ему были безразличны даже миссис и качающая головой мать Стеллы. Адриан выбежал из гостиной и с силой захлопнул за собой дверь.

В коридоре он в нерешительности остановился, в его ушах все еще звучал громкий хлопок закрывшейся двери. В самой гостиной было тихо, вероятно, все оцепенели от неожиданности — плевать, Адриан хотел поскорее уйти в свою комнату. Он сделал шаг, еще один — и не смог сдвинуться с места: дверь у него за спиной распахнулась, кто-то ухватился за его свитер, и не отпускал его, и…

— Черт, отпусти меня, — выругался Адриан.

— Только если не убежишь, — сказала миссис Элдерли.

Адриан повернулся к ней:

— Ты можешь просто оставить меня в покое?! Иди к Стелле, иди к своим безмозглым новым друзьям!

— Ты думаешь, Стелле хорошо живется, да? — спросила миссис и посмотрела на Адриана с некоторым пренебрежением.

— А что мне еще остается думать?

— Стелле тоже нелегко. Как ты себя ведешь? Что ты ей наговорил? Тебя нет рядом, ты просто пропал.

— Я не пропал! — напустился Адриан на миссис. — Это Стелла пропала!

— Ах, Метр девяносто!

Немного помолчав, миссис сказала:

— Если бы ты поговорил с ней. Если бы ты мог ей сказать, что ты в нее…

— Что я что? Послушай, прекрати. Прекрати!

— Адриан, все переживают за тебя. И у нас в доме, поверь мне.

«Они говорят обо мне?!»

Адриан почувствовал отвращение при мысли, что Марауны обсуждали его за кухонным столом, что они жевали, пили и время от времени приговаривали: «Да, этот бедный безобразный парень, он даже не может взять себя в руки», — и никак не могли понять, почему он себя так ведет. Возможно, иногда вместе с ними сидели люди, которые его вообще не знают, но тем не менее не упускают возможности вставить свое словцо: «Действительно, если одновременно у всех начнут сдавать нервы, к чему это приведет!»

— Не могли бы вы обсуждать что-нибудь другое?! — крикнул Адриан. — Ведь вы ничего не понимаете! А до вашей Стеллы мне вообще нет никакого дела!

Адриан хотел отвернуться, но миссис крепко держала его за свитер, возможно для того, чтобы тот стал по-модному растянутым.

— Поговори со Стеллой, — сказала она. — Поговори наконец! Метр девяносто, пожалуйста.

Адриан вырвался, быстро вбежал в свою комнату и уже хотел снова громко хлопнуть дверью. Но в последний момент он придержал ее и закрыл осторожно, почти утешившись тихим щелчком.

Ночь — как долго она длилась? Адриан проснулся и понял, что лежит на тысяче бумажных простыней — измятых клочках бумаги, которые никто так и не убрал. На нем были наушники, но он не подсоединил их к небольшой стереосистеме, голубая лампочка которой ярко светилась в темноте. Теперь он снова вспомнил, что вечером слушал Tallest Man, и все страдания певца с голосом Микки-Мауса слишком глубоко проникли в его Душу.

Адриан не знал, пытался ли кто-нибудь после его ухода проверить, как он. Даже если к нему и приходили, он ничего не слышал. Дверь его комнаты была все время заперта на ключ, а в его ушах звучал голос Tallest Man, и внутри у него все вибрировало, кричало и бранилось.

Сейчас в доме было тихо. Гости, должно быть, уже давно уехали, и до Адриана не доносился даже отдаленный звон колоколов, сопровождавший ночное богослужение. И в комнате, и за окном было темно хоть глаз выколи, и повсюду царила мертвая тишина. Адриан приподнялся, он замерз до костей — у него были самые холодные кости на свете.

Неожиданно он вспомнил миссис и ее слова, которые она прокричала ему вслед. Поговори, сказала она, поговори, — и Адриан вздрогнул. Теперь он знал, что делать: он пойдет к Стелле, прямо сейчас. Ему придется разбудить ее, но ничего не поделаешь — кроме того, Стелла сама часто поднимала его звонками среди ночи.

Что он ей скажет?

И как?

Он понятия не имел — но в этом не было ничего страшного, уж что-нибудь ему придет на ум: вдруг все уладится само собой? Стелла могла бы задавать ему вопросы, а он бы просто отвечал на них:

— Да, я ненавижу этого Дато, нет, тебя я не ненавижу, скажи, пожалуйста, когда ты наконец снова назовешь меня «Метр девяносто»?

Он заснул прямо в джинсах и свитере — и он не станет надевать куртку, ему понадобятся только кроссовки, чтобы быстро пробежать по террасе. Он прокрался по коридору на кухню и неожиданно почувствовал: все должно произойти очень быстро, в одно мгновение. Поэтому он решил не надевать кроссовки и открыл дверь.

Силы небесные, нет!

Когда он в одних носках вышел на террасу, его ступни завопили и грудь заныла. Холод был просто чудовищный: целое скопище остро наточенных ножей, брошенных в него умелой рукой, накрывшие волны полярного моря, ледяные руки, которые скользили по бокам, словно хотели снять мерки.

Адриан ускорил шаг, чтобы поскорее прошмыгнуть на соседскую кухню; он решительно ступал по глубоким следам, ведущим туда и обратно, — среди них не было только следов Стеллы; он пересек террасу и оказался перед хорошо знакомой дверью — нажать на ручку и открыть.

Он так часто делал это.

Почти всю свою сознательную жизнь.

Нажать на ручку, открыть дверь.

И он не сразу понял, почему дверь не поддалась: возможно, она примерзла, или даже перекосилась, или ее заклинило. Впервые он понял все после того, как несколько раз надавил на нее, — и пальцы ног, пальцы рук, сердце завопили. Все было очевидно, прозрачно как лед, и не стоило горячиться, чтобы понять истину, оказавшуюся такой ясной, что она чуть не сбила его с ног. Стелла Мараун.

Она заперла кухонную дверь.

Их дома, сиамские близнецы, теперь разъединены.

Адриан мог бы постучать в дверь или позвать кого-нибудь, вот только он не хотел беспокоить миссис, которая, наверное, уже давно спала; черт побери — ночь была настоящей холодильной камерой. В доме было темно, и кухня показалась Адриану незнакомой — так бывает всегда, если заглядывать в комнаты через оконное стекло.

Что он мог сделать, если не хотел поднимать шум? Ничего, только молча ждать. Да, теперь он знал: нужно ждать до тех пор, пока Стелла не выйдет на кухню. Адриан побрел к качелям, с которых на зиму убрали мягкие подушки, и сел на голые скрипучие доски. «Кай, — устало подумал он, — Герда, Снежная королева — куда вы подевались?» Заблудившаяся в метели Герда вытерпела холод, а ведь она, как и Адриан, была босой — значит, и он все выдержит: и мокрые носки, и мороз под ногами.

Но теперь ледяные ножи вонзались в него со всех сторон — его тело сжалось, все заныло: пальцы на ногах, пальцы на руках, щеки. И все же Адриан сидел и ждал — только не сдаваться (три вдоха, а потом еще тысяча). Дышать так тяжело, дышать так холодно — но нужно терпеть и дрожать, дрожать всем телом, посинев от холода снаружи и внутри. А еще зажечь спичечку, одну-единственную маленькую спичечку — и тогда все закончится.

Адриан помнил, как это было: миссис читала им сказку о девочке со спичками, которая ежилась у входной двери и замерзала, замерзала, замерзала. Эта история приводила детей в отчаяние, им снились кошмары, особенно Стелле.

При мысли о безжизненном тельце малютки Адриана пронзило холодное, невыносимое чувство жалости, но потом оно ушло. И он подумал, что все-таки надо попробовать подняться на ноги: вста-а-а-ать — ничего не вышло, вста-а-а-ать — опять не получилось.

Пытаться еще раз было бессмысленно, промокшие ноги не слушались Адриана. Интересно, доводилось ли этому Tallest Man переживать нечто подобное, сидел ли он, огромный, с осипшим голосом, на качелях не в состоянии встать? В трясущейся от холода голове Адриана зазвучали строки из песни: «Well he'll walk in the city forever, — пел самый высокий человек на земле, — oh, walk in a time to be gone / We// there's no real goodbye if you mean it / So hey, guess I`m forever alone»[7].

По крайней мере, в одном Адриан был уверен: пока мерзнешь — не растешь.

И почему он раньше не додумался до этого? Адриан дрожал, и горел от холода, и стучал зубами, и все еще не мог встать — но жить, жить он хотел. Только бы больше не расти, не быть самим собой — лишь дрожать от холода, и мерзнуть, и ждать. Да-да, ждать Стеллу, Стеллу Мараун, чтобы наконец поговорить с ней в эту тихую ночь, бесконечную и отнюдь не святую.

Смертельно заболеть, подумал он; легкие Адриана ужасно ныли, разрываясь от холода — Адриан Тайс прощается с женщинами, — он все еще не мог встать — да и как бы он это сделал? Если за все эти годы он не добился даже того, чтобы Стелла Мараун обратила на него внимание. А ведь он постоянно был прямо перед ее глазами.

Его бросало то в жар, то в холод; он не мог плакать и все сидел — как раньше, когда не хотелось уходить от Стеллы и миссис (какими же теплыми были те времена и как же сильно они пахли какао!).

Его зубы все еще выбивали дробь, но уже медленнее, тело дрожало, но не так сильно. Однако он не чувствовал разницы — только теплое дыхание и запах леденцов от кашля (когда-то оно было так близко, что могло бы согреть); и где-то на подсознании Адриан понял: он должен встать, сейчас — потом будет слишком поздно, потом все замерзнет. Ослабев, он так и не сдвинулся с места, а тишина, царившая вокруг, стала еще тише и будто отдалилась. Как долго он сидел на качелях часы, минуты, как…

Здесь кто-то был.

Адриан почувствовал что-то тяжелое на своих плечах: кто-то накинул на них одеяло — и вдруг стало светлее. Адриан увидел снег, сверкавший словно тысячи маленьких бритвенных лезвий, он чувствовал их по всей коже, не спасало даже одеяло. (Вставай, вставай!) Наконец-то ему удалось подняться — кто-то настойчиво шептал ему прямо в ухо «Вставай!» и «Пожалуйста!» и, обхватив его за плечи словно ребенка, осторожно тянул вверх вместе с одеялом.

Этот человек.

Он поддерживал его и шепотом заставлял шагать по снегу в покрывшихся льдом носках — сначала один скрипучий шаг, потом еще один (как же ужасно болят пальцы на ногах, но дальше, надо идти еще дальше, мы справимся!). Внезапно Адриан начал падать, но так и не упал: кто-то крепко держал его двумя руками, а потом без слов осторожно втолкнул в размытую перед глазами кухню и сразу же вслед за этим в гостиную. Он помог Адриану лечь на диван и закутал его во все одеяла, имевшиеся в доме, — их было бесчисленное множество. И Адриан невольно подумал о дурацких картинках на упаковках продуктов: десять кружочков ветчины на одном-единственном ломтике ржаного хлеба.

Много, много одеял.

Хотя в этом не было ничего удивительного. Отец Адриана всегда во всем перебарщивал.

Адриан лежал на диване под тяжелыми шерстяными одеялами, но все равно мерз; кроме холода, он ничего больше не чувствовал — «Битва титанов. Метр девяносто против рождественского мороза». Он слышал и видел все, что происходило вокруг, но это никак не относилось к его миру: молчаливый отец, тщетно пытавшийся растереть ему руки, мать, которая откуда-то появилась в гостиной и сразу же начала плакать, постоянно восклицая «Нет!» и «Что случилось?» — и снова отец, впервые в жизни рявкнувший на нее:

— Прекрати! Завари чай и насыпь в него побольше сахара, парню нужен сладкий горячий чай, а пока вода закипает, позвони доктору — и все, больше ничего не нужно! Прежде всего сейчас не надо задавать ему никаких вопросов, понятно?

Как в тумане Адриан увидел, что мать сразу перестала плакать, а отец принялся молча растирать ему ступни, которые все еще пылали, словно в них вонзались сотни острых лезвий; Адриану показалось, будто вся кровь в нем замерзла, и в какой-то момент он отключился.

Он снова пришел в себя, когда отец слегка потряс его за плечо, чтобы напоить из ложечки приторно-сладким чаем. Горячий напиток разъедал холодное тело Адриана, но никак не мог согреть его — он по-прежнему мерз под грудой теплых одеял и чувствовал огромную усталость.

Позднее, когда он снова закрыл глаза, он услышал голос врача, измерившего ему давление и пульс: «Ванну позже, сейчас ни в коем случае!», «Ноги не растирать!», «Наблюдать!». Медленно, очень медленно становилось теплее — и он снова заснул, и снова проснулся, и…

— Который час? Уже утро?

Потом он услышал, как отец сказал:

— Пойдем. Крепче держись за меня! Я помогу тебе.

Адриан позволил ему поднять себя и отвести в ванную комнату мимо потерявшей дар речи матери. А потом произошло самое неприятное, что он вообще мог себе представить, — он бы никогда этого не допустил, если бы не был таким слабым, никогда в жизни! Но он был просто не в силах сопротивляться. Изможденный, с затуманенным сознанием, он наблюдал за тем, как отец раздевал его: сначала стянул свитер, потом джинсы и наконец трусы — и вот Адриан остался в чем мать родила, абсолютно голый.

Неожиданно он почувствовал, что холод снова отступил, — теплые толстые пальцы отца точно легли между ребрами Адриана, и он вдруг понял, как сильно похудел за последние недели.

Все это время он ел только самое необходимое, в основном по вечерам и по выходным, когда находился под присмотром родителей. Он постоянно куда-то спешил, и его худоба не вызывала у окружающих подозрений — ведь никто не замечает, когда и без того тощий человек теряет вес. Но сейчас… сейчас отец впервые почувствовал выпирающие ребра сына, но ничего не сказал, мягкий и вспыльчивый человек-медведь. Вместо этого он помог ему улечься в ванну и присел на ее край.

После купания он поспешно вытер Адриана насухо и надел на него тесноватую пижаму с застиранным Суперменом, которую приготовила мать. Адриан ощутил запах стирального порошка и почувствовал себя в безопасности — совсем маленьким, ребенком. И постельное белье, на которое его вскоре уложили, тоже пахло детством, младенчеством; он заметил, что отец расстелил гимнастический коврик, достал одеяло и улегся рядом с его кроватью. А потом Адриан отключился и вскоре вновь очнулся снова и снова он проваливался в беспокойный сон и возвращался из него.

Когда Адриан окончательно проснулся от резкой боли в горле, в комнате было светло: по-видимому, новый день уже давно был в разгаре. И тогда Адриан увидел это. Эту картину.

Эту прекрасную картину, от которой можно было умереть со смеху.

И что-то тревожное и теплое наполнило его душу — так бывало, когда он слышал на улице завывание сирены и мысленно направлял машины «Скорой помощи» в противоположную от своего дома сторону.

Эта незабываемая картина.

На полу рядом с кроватью лежал не только отец — теперь родители были в полном составе: две упавшие фигурки, оберегавшие ночной сон своего сына, тихо дышавшие и громко храпевшие, — здесь, в комнате, и там, в рождественских яслях. Отец положил руку на талию матери; в ночной рубашке в цветочек, она высунула из-под одеяла бледную ногу в теплом шерстяном носке — из них двоих именно она громко храпела, приоткрыв рот. Спутанные волосы падали ей на лицо, и она выглядела далеко не красавицей.

И тем не менее.

Адриан знал это.

Никогда, ни разу в жизни, его мать не была ему так дорога, как в это холодное зимнее утро.

Легкие Адриана продержались еще два дня, а потом сдались, громко и болезненно. После самой холодной ночи в своей жизни он все время оставался в постели — казалось, силы окончательно покинули его. Время от времени он пытался встать, но его ноги всякий раз подкашивались.

Мужество сделать один шаг.

Оно тоже подкосилось.

Часто у его кровати кто-то сидел, в основном отец, который просто находился рядом или кормил сына сухариками, или печатал что-то на своем ноутбуке, ошибочно полагая, что Адриан его не слышит. Родители отложили приготовление рождественского жаркого, утверждая, что после праздника гуси все равно кажутся намного вкуснее. Из уст отца, любившего хорошо поесть, эти слова звучали как хитроумная ложь, но у Адриана не было сил, чтобы посмеяться над ним.

Температура появилась не сразу. Сначала у Адриана заболело горло и ему стало трудно глотать, и только потом его охватил жар; кроме того, начался лающий кашель, от которого разрывалась грудь.

— Мой мальчик, — снова и снова говорил отец.

— Все будет хорошо, — снова и снова утверждала мать, точнее — пыталась утверждать, но, так как она была плохой актрисой, ее слова каждый раз звучали как вопрос.

И когда все стало как раз нехорошо и Адриан начал кашлять еще громче, а его грудная клетка болела все сильнее и сильнее, они в очередной раз вызвали врача, который выслушал больного: «Воспаление легких, плеврит, три таблетки ежедневно, и все наладится, и, пожалуйста, строжайший постельный режим!»

Теперь уже не было никакой необходимости в том, чтобы родители все время находились возле Адриана. Он определенно не собирался еще раз выходить на холод, чтобы уж наверняка довести до конца собственную заморозку. Он просто лежал в постели и кашлял, в то время как в его комнате тихо работал телевизор; Адриану приходилось терпеть плохую игру актеров в послеобеденных сериалах, а позже, по вечерам, выслушивать все эти преждевременные обзоры событий за год. В них никогда не было ни слова о последней неделе декабря, словно о ней не стоило и говорить.

Его лихорадило, он мерз и потел, позволял вливать в себя чай, проваливался в забытье, постоянно просыпался от кашля со взмокшими от пота волосами и слушал разговоры родителей, которые ни словом не обмолвились о самой холодной ночи в его жизни. Так что Адриан уже и сам почти поверил.

Что ее никогда и не было.

Разве что отец рассказал, как совершенно случайно проснулся посреди ночи и решил посмотреть, по-прежнему ли комната сына заперта на замок. После этого он снова дал Адриану чаю — глоток за глотком — и не задал никаких вопросов.

И не потребовал никаких ответов.

Впрочем, Адриан все равно не смог бы ничего объяснить, ни в чем раскаяться, так как все последующие дни и ночи пребывал в полусонном состоянии: он мог только спать, ощущая неимоверную усталость. По ночам он иногда слышал, как мать плакала и отец ходил по дому, но он ничего не мог поделать. Только спать.

Обмолвившись несколькими пустыми фразами, мать и отец перешли на другой язык: на язык взбитых подушек и невинных взглядов, на язык холодных компрессов и горячего чая, на язык сухих глаз и родительского молчания. Но если мать на самом деле почти ничего не говорила и в присутствии Адриана не проронила ни одной из своих привычных слезинок, то отец хотя бы время от времени что-то рассказывал, используя больше полутора предложений. И Адриану казалось, что таким образом тот хотел отвлечь прежде всего самого себя.

Самое удивительное заключалось в том, что в соседнем доме практически все узнали о болезни Адриана. Впрочем, родителям удалось сохранить тайну, и, кроме врача, никто не догадывался, каким образом их сын заработал воспаление легких. Даже миссис Элдерли. Хотя обычно она выясняла все, что стоило знать о случившемся.

И когда три дня спустя после самой холодной ночи в жизни Адриана она сидела у его кровати, он внимательно вглядывался в ее морщинистое лицо, пытаясь понять, что ей уже удалось разузнать. Может быть, той ночью она подходила к холодильнику, чтобы выпить молока прямо из пакета, кто ее знает. Но на лице миссис не было ни намека на то, что она видела смерть, с которой не закутанный в одеяла Адриан сидел на качелях, — ничто, действительно ничто не позволяло предположить, что бабушка Стеллы телепатически узнала о произошедшем.

Она погладила Адриана по голове, что было на нее совсем не похоже, и спросила:

— Мы немножко уменьшились, да?

Адриан ответил продолжительным приступом кашля, и миссис Элдерли терпеливо ждала, лишь изредка вздрагивая, когда он лаял уж слишком громко. Колющая боль в ребрах, возникавшая при этом, была почти нестерпима, она напоминала боль в боку при беге на длинные дистанции — Адриан ненавидел спорт.

— Да, ты так считаешь? — спросил он слабым голосом. — Так кажется потому, что я лежу.

Миссис внимательно посмотрела на него, ее губы улыбались, и тем не менее она выглядела озабоченно.

— Ты хоть раз смотрелся в зеркало? — спросила она неожиданно дрогнувшим голосом. — Ты выглядишь как мертвец.

После этих слов Адриан закашлялся так сильно, что его чуть не вырвало. Ну конечно, он видел себя в зеркале: осунувшееся лицо приобрело цвет грязного снега, под глазами с застывшим взглядом лежали глубокие тени, и хотя отец без устали запихивал в сына один сухарик за другим, Адриан не становился жирнее, — да, он знал, как он выглядел.

— Не беспокойся, — сказал он. — Я бы это заметил. Я имею в виду, если бы я умер.

Потом они просто сидели, и миссис выдыхала тишину, которую Адриан дробил кашлем на маленькие порции. После довольно продолжительного молчания миссис Элдерли оглядела в комнату. Вероятно, она заметила, что здесь было прибрано и на ковре не валялись клочки бумаги, так как она сказала:

— Ах да. Пока я не забыла. Я тебе кое-что принесла.

Из большой сумки через плечо, которую Адриан еще никогда не видел, она достала внушительную стопку разных блокнотов:

— Вот. Блокноты для рисования, все уцененные. Только не начинай опять, что ты больше не рисуешь, а то я сразу уйду.

В ответ Адриан только закашлялся: мол, спасибо. Но миссис все равно ушла, потому что у нее была назначена встреча — йога или что-то в этом роде. Но потом она приходила еще, два или три раза, сидела у кровати Адриана и слушала, как он кашляет. Мать Стеллы тоже заходила и принесла фрукты и маффины, приходил Тиль — единственный одноклассник, с которым Адриан жил в одном городке и которого он раньше никогда не замечал. Еще приходил Вейт, правда ненадолго, и даже Тамар почти каждый день приносила термос с ужасным на вкус травяным настоем: барбарис, вероника и дикорастущий просвирник — все в сушеном виде, из Грузии. Давай, большой юноша, выпей это, пей побольше.

Каждый раз Тамар оставалась до тех пор, пока Адриан, давясь от омерзения, не выпивал две чашки этой бурды, и только потом махала на прощание рукой, обещая вновь навестить его завтра. И действительно, она без устали приходила снова и снова. Преисполненная решимости, Тамар молча следила за тем, чтобы больной пил принесенный чай, время от времени взбивала подушку и открывала окно. В течение дня Адриан почти не оставался один — и это было хорошо, хотя хозяин из него выходил хилый, с плохими манерами и с еще более плохим дыханием. Зато благодаря постоянным визитам гостей у него не оставалось времени на неприятные воспоминания о качелях, о которых он ничего не хотел больше знать.

Однажды вечером, ровно за день до Нового года, Адриан пытался вникнуть в смысл какого-то комикса, но не смог продвинуться дальше первой страницы и понял только одно: кто-то робко стучал в открытую дверь — вероятно, Тамар хотела снова помучить его своим противно пахнущим чаем.

Адриан поднял голову и уже хотел сказать: «Сегодня только одну чашку, о’кей?»

Но перед ним стояла не Тамар.

Это была Стелла.

Собственно говоря, в последние дни самым большим злом был кашель, сопровоэвдающийся болью в груди, неприятными срыгиваниями и шумом в ушах. Но сейчас он показался Адриану верным другом, который появился в нужное время в нужном месте и встал между ним и тем, чего он боялся. Ведь в тот самый момент, когда Стелла подошла к кровати и оказалась выше его ростом, он начал кашлять — все громче и громче, до слез. Он никак не мог остановиться и втайне молил Бога, чтобы так продолжалось и дальше — всегда или хотя бы до тех пор, пока Стелла добровольно не покинет свой пост.

Но в какой-то момент кашля в нем не осталось, и Стелла, которая все это время терпеливо ждала, села на пол, скрестив ноги, и открыла рот, словно собиралась что-то сказать, — и ничего не сказала. Ее лицо с невероятно яркими голубыми глазами стало еще красивее, чем было в прошлой жизни, она молча взирала на Адриана, а он пытался молчать в ответ, осознавая, насколько непривлекательно сейчас выглядел — с сальными и слишком длинными волосами, в растянутом свитере и с бледным, осунувшимся лицом. Адриан заметил, как неуютно чувствовала себя Стелла, она потерянно огляделась и пробормотала:

— Миссис сказала, что мне надо посмотреть, как ты себя чувствуешь. Болезнь здорово тебя подкосила, да?

— Пройдет, — сказал Адриан и уставился в потолок.

Так же как и Стелла, он уже давно умел скрывать свои чувства. Ведь больше всего на свете ему хотелось закричать: «Без тебя всего этого бы не случилось, понятно?!» Он бы проорал это так громко, чтобы дом рухнул. Но он больше не кричал, он так давно не делал этого — наступило время тишины: он лежал — и всегда будет лежать, — обливаясь потом.

— Как это все случилось? — поинтересовалась Стелла.

Нет, наверняка ей было совсем не интересно и она спросила только из вежливости, как и пришла только из-за поручения миссис.

— Просто случилось, и все, — ответил Адриан незнакомке с лицом Стеллы, стараясь, чтобы его голос звучал как можно обыденнее.

— Гм, — только и выдавила из себя та и с интересом уставилась на свои ногти.

Потом они надолго замолчали, и это было нечто новое, с чем Адриан никогда раньше не сталкивался. Они всегда так много разговаривали, часами и годами, словно предчувствовали, что этого должно хватить на всю жизнь. Молчание было невыносимым, и когда Адриан понял, что Стелла не собирается ничего говорить, а желанный приступ кашля так и не начался, и когда, к несчастью, он заметил серебристый лак на ее ногтях, он спросил, не глядя на нее:

— Почему ты заперла дверь на террасу?

Адриану сразу стало ясно, какой на редкость дурацкий вопрос он задал и что уже ничего нельзя исправить. И даже если Стелла понятия не имела, о чем он говорил, то рано или поздно она догадается и поймет, что…

— Ладно, — поспешно махнул рукой Адриан. — Не важно, забудь.

— Почему? Что ты имеешь в виду? спросила Стелла.

— Забудь, и все!

— Дверь на террасу… что ты… я ее еще никогда… Оливия иногда запирает ее… что все это значит, Адриан?

— Забудь! — напустился он на нее, пожалуй, слишком яростно для вспотевшего в постели человека.

Она неприветливо посмотрела на него и спросила:

— Что ты хочешь этим сказать? Что все это здесь… что…

И тут его охватил страх, что Стелла прямо сейчас выяснит его трескучую морозную тайну и, передернув от отвращения плечами, уйдет, станет еще дальше, чем была до сих пор. Значит, он должен отвлечь ее — но как? И тут ему на ум пришла спасительная мысль: под всеми этими одеялами он почувствовал себя совсем крошечным, как будто от него осталась только одна голова с непричесанными волосами, — и с внезапно нахлынувшей детской капризностью и со слезами в голосе он спросил:

— Это потому, что он ниже меня ростом? Стелла ничего не сказала, но ледяной осколок, попавший в ее глаз, явно увеличился, превратившись в льдину, плывущую по синему морю.

— Я могу попросить ампутировать мне ноги, — продолжал Адриан, — тогда мы станем примерно одного роста.

Раньше Стелла закатила бы глаза и сказала: «Успокойся, достаточно уже и того, что тебе ампутировали мозг».

Но те времена прошли.

Стелла молчала и лишь угрюмо смотрела на Адриана. И в этот момент стало ясно: ничего не получится. Они больше не смогут разговаривать друг с другом, шутить и дурачиться — а ведь раньше они были настоящими мастерами этого дела, но теперь ампутированные ноги остались где-то в далеком прошлом.

А потом произошло нечто совсем неожиданное и неуместное, нечто невиданное и абсолютно новое. Адриан совсем этого не ожидал, что только усложнило ситуацию, сделав ее еще непонятнее, — прекрати, пожалуйста, — но Стелла не прекратила.

Стелла Мараун.

Сидевшая рядом с его кроватью, скрестив ноги.

Она заплакала.

Никогда еще Адриан не видел, как Стелла плачет. В крайнем случае она бывала рассвирепевшей или разъяренной и тогда пряталась под его письменным столом или в других укромных местах — без всяких слез. Но сейчас она плакала — так тихо, так беззащитно, прикрыв ладонями дрожащее лицо. Адриан не знал, что ему делать — погладить ее руку, впервые в жизни и, как назло, в такой неподходящий момент? Или сказать: «Эй, Стелла, что случилось, могу я чем-то помочь?»

Но ему ничего не пришлось говорить, Стелла взяла это на себя — Стелла, которая после нескольких миллиардов лет наконец отняла руки от лица. Она посмотрела на Адриана двумя красными морями, ее распухшему носу не помешал бы платок.

— Я этого больше не вынесу, — тихо сказала она.

А потом достала из кармана брюк измятый бумажный платок, обстоятельно и громко высморкалась и вопросительно посмотрела на Адриана.

Он отвел взгляд в сторону и не знал, что теперь должно произойти и у кого теперь проблемы — неужели у Стеллы? Что-то не похоже.

— Я этого больше не вынесу, — повторила она. — Что с тобой происходит? Ты так изменился — ты можешь наконец сказать, что случилось? Ты… это… почему ты молчишь?

Адриан не проронил ни слова. Он почувствовал, что на несколько секунд разлюбил Стеллу; с ее стороны было жестоко требовать от него сказать то, что она и так знала все это время. Стелла еще раз высморкалась, прежде чем откровенно призналась в самом ужасном, что он когда-либо слышал.

— Мне жаль, — сказала она. — Но я влюблена в Дато. А он в меня.

Казалось, кто-то схватил его за горло и душил, что-то тяжелое упало сверху, еще более холодное, чем самый холодный холод, — это было то, чего он боялся больше всего на свете. Это были удары со всех сторон и по всему телу, от этого можно было умереть и сойти с ума, он будто оказался голым перед классом, у него разом заболело все, что могло болеть. Это было падение с самой высокой смотровой площадки в мире, с высоты четырехсот семидесяти четырех метров, это была последняя секунда его жизни.

Адриан зажмурился покрепче и почувствовал, как сжалось его сердце, он попытался отключить и слух, но ничего не получилось — проклятие, и кто такое придумал: уши, которые нельзя отключать по желанию?!

— И я хочу, — продолжала Стелла, — поговорить наконец о Дато. Я хочу рассказать тебе о нем и чтобы ты выслушал меня, а не устраивал сразу истерику, я хочу рассказать тебе, что…

Закрыть уши.

Сделать лицо маленьким, как изюминка, закрыть все, чтобы не слышать ее.

— …что он может петь, я хочу, черт побери, рассказать тебе это, что он постоянно поет для меня песни из Сванетии, они все такие красивые и такие печальные, а ведь он вообще не знает Сванетию, так как родился в Германии и…

«Прекрати, Стелла», — взмолился про себя Адриан и снова открыл глаза; однако казалось, Стелла никак не могла остановиться — да и зачем, если она уже вошла в раж?

— …и я люблю всю эту семью и прошу тебя тоже полюбить их, я еще никогда не испытывала ничего подобного, и ты должен это понять, пожалуйста, пойми наконец и скажи хоть что-нибудь — я вообще не знаю, что и подумать!

По щекам Стеллы текли слезы, она судорожно сжимала носовой платок — точно так же, как когда-то это делала мать Адриана. И он не мог выразить словами, как же сильно ненавидел и всегда будет ненавидеть эти скомканные носовые платки. Вероятно, его лицо было сейчас таким же скомканным и годилось только для того, чтобы его выбросили. Но Стелла еще не закончила:

— Помнишь, как мы тогда позвонили в их дверь? Уже тогда Дато знал о моем существовании, он меня уже видел и…

Стало тихо, темно и почти не было воздуха.

Кругом было черным-черно.

И так тихо.

В конце концов оказалось, что исчезнуть совсем нетрудно — достаточно просто с головой накрыться одеялом; и вот он лежал, зажав уши и съежившись в позе эмбриона, — крошечное тельце, маленький удобный шарик, о котором мечтала его мать. Свободен, наконец-то он свободен!

Лежать бы так вечно.

Вечно быть свободным, исчезнуть в темноте, в тишине; возможно, в то время он даже заснул, а возможно, и нет — какая разница? Важно было только одно: когда Адриан высунул голову из своего убежища, Стелла ушла. При виде пустой комнаты он закашлялся и внезапно подумал: «Это произошло не потому, что он оказался ниже меня ростом.

Это произошло потому, что он Дато».

И в этот момент он почувствовал печаль, печаль повсюду: в руках, ногах и в ненужном теперь сердце. Он почувствовал, что окончательно потерял все. Несмотря на это, он ощутил и некоторое облегчение — совсем маленькое, почти невесомое, весом три или четыре грамма, не более. Адриан не знал, как объяснить это чувство, — ведь слова Стеллы совсем не способствовали его появлению.

Он должен был встать с кровати: в течение шести дней он только лежал, не считая кратковременных отлучек в туалет. Шесть дней постельного режима было больше чем достаточно. Кроме того, он захотел есть — он уже и не помнил, когда в последний раз у него возникало это желание: попробовать что-нибудь на вкус, пожевать и проглотить. Адриан с трудом приподнялся в постели и с третьей попытки встал, чтобы на онемевших ногах проковылять из своей комнаты по коридору на кухню.

Его большое тело.

Оно так устало.

Адриан шел, держась рукой за стену, пока наконец не прислонился к дверце холодильника и не перевел дух. Он был один, предоставлен самому себе. Он повернулся, отступил на шаг назад, открыл холодильник и выпил молока прямо из пакета: дурная привычка, как у миссис, — самое большое утешение, которое он мог себе представить этой ночью. Однако его грудь была другого мнения: она заныла, когда ощутила холод, и, похоже, вообще не почувствовала никакого облегчения.

Адриан обнаружил в холодильнике тарелку с фрикадельками и начал есть. Он брал одну фрикадельку за другой, жевал и жадно глотал — уже давно еда не казалась ему такой вкусной (разве что в доме Тамар, но это не в счет). Ему хотелось плакать и смеяться одновременно, его глаза наполнились влагой, но он не знал, что это были за слезы — от смеха или от печали или и те и другие. Он пил и ел, и во всем мире существовали только он и свет холодильника; у Адриана возникло чувство, будто что-то стало по-другому — вот только что? И лишь когда он снова закрыл дверцу холодильника и устало прислонился к ней лбом, — лишь тогда он услышал, что его родители были дома.

По-видимому, их голоса доносились из гостиной. Пошатываясь, Адриан вышел в коридор и сразу же остановился, чтобы за что-нибудь ухватиться. Странно, что, лежа в постели, он не замечал, как мало сил у него осталось. И это расстроило его, так как ему не хватало движения: все равно — по дому ли или сквозь метель по рыхлому снегу.

И снова.

Голоса.

Дверь гостиной оказалась приоткрытой, и, когда Адриан заглянул в щель, он увидел родителей. Они сидели на диване так близко друг к другу, что Адриану это было почти неприятно; его мать всхлипнула и сказала:

— Но если все-таки да?

Отец погладил большим пальцем правой руки ее щеку и ответил:

— Я не верю в это. Почему-то не могу в это поверить.

— Я тебя умоляю, резко перебила заплаканная мать, — а что еще это могло быть?! И доктор Вендт специально принес нам брошюры! Мы обязаны что-то предпринять! В новом году я позвоню туда.

Отец отодвинулся от нее на несколько сантиметров:

— Послушай, вот что я тебе скажу. Парню не нужно ничего из того, о чем идет речь в этих брошюрах. Ничего — слышишь? Ему не нужен никакой психиатр и никакие гормоны. Может быть, ему необходимо всего лишь наше внимание, чтобы мы не оставляли его одного.

— Для тебя все всегда слишком просто! — набросилась на него мать. — Неужели ты не хочешь понять? Сейчас наш сын мог бы быть мертвым! Это горе осталось бы с нами на всю жизнь.

В этот момент усталый, но абсолютно живой Адриан распахнул дверь, сделал несколько неуверенных шагов и предстал перед ними: он жил, он будет жить — со слишком большой порцией фрикаделек в желудке, с сальными волосами, со свисающими прядями — и без Стеллы; но он будет жить, в этом нет никаких сомнений. Он посмотрел на сидящих перед ним родителей: на свою мать с заплаканным лицом и на своего отца с красными пятнами на щеках — сухими заменителями слез. Они сидели на диване, словно в первом ряду зрительного зала, и ждали его выступления — и вот появился он, Адриан Тайс, четырнадцати лет от ролу, некогда «Метр девяносто», некогда жизнерадостный подросток, и он попытался сделать все, что было в его силах. Он посмотрел в глаза немногочисленной публике, поискал подходящие слова, ничего не нашел, поискал еще и потом промямлил до смешного слабым голосом:

— Я не хотел замерзать! Я не знаю, чего я хотел, понятия не имею. Вот только умирать я не собирался.

И словно он целыми днями готовился именно к этому выходу на сцену, он закончил свое представление отлично исполненным падением прямо на ковер гостиной; сначала все потемнело в глазах, а потом подкосились ноги — он обмяк и рухнул на колени прямо перед испуганным в ночи диваном, сложившись словно детская книжка-раскладушка.

Адриан смирился с жизнью больного, прикованного к постели. И даже в канун Нового года он просто лежал и смотрел какие-то передачи по телевизору вместе с родителями, которые сидели на ковре перед его кроватью и за весь вечер так и не выпили ни одного глотка шампанского.

С момента выступления Адриана и его драматического ухода со сцены они явно почувствовали некоторое облегчение. Казалось, те фразы, которые он с трудом выдавил из себя, успокоили их, возможно, именно этих слов они ждали все время. Теперь они больше разговаривали друг с другом — и с Адрианом, даже его мать; но, как и в прошлые безумные недели, они ни разу не спросили о Стелле. При этом они не могли не заметить, что после короткого визита перед Новым годом она отказалась подрабатывать постоянным гостем в их доме.

С каждым днем Адриан кашлял все меньше, его грудная клетка больше не болела, и на последнем осмотре лицо врача наконец стало довольным. Адриан и сам чувствовал, что силы возвращаются к нему — пока очень медленно, крошечными порциями, но этого оказалось достаточно, чтобы однажды утром взять с собой в кровать один из блокнотов миссис Элдерли.

Все со скидкой.

Как бы не так.

Они были дорогими, он сразу это понял: такие блокноты никогда не продаются на распродаже. Адриан знал о манере миссис вручать на день рождения или по другому поводу подарок, а вместо поздравления говорить: «Не беспокойся. Я купила это с уценкой».

Адриан раскрыл блокнот и кончиками пальцев погладил первый лист. Бумага оказалась мягкой и шероховатой — самое подходящее сочетание; неожиданно он ощутил прилив сил — совсем ненадолго, всего на одну-две секунды. Он обрадовался и одновременно испугался, так как уже почти забыл, каково это — быть уверенным в себе.

А потом он начал рисовать. Первым попавшимся карандашом, который лежал рядом с кроватью и наверняка был приобретен на распродаже. Он начертил несколько линий, заштриховал парочку мест в центре листа и расставил точки — он рисовал портрет миссис.

Еще никогда в жизни он не рисовал никого по памяти — но сейчас он справится, даже если на это уйдут месяцы, годы; он рисовал и рисовал, потом осторожно отложил портрет миссис в сторону и занялся несколькими грустными пассажирами, так как счастливым он пока помочь не мог. Поставив ноутбук на одеяло и взяв карандаш, он принялся восстанавливать разорванные на мелкие клочки рисунки, один за другим.

Эта работа занимала уйму времени, за день Адриан успевал нарисовать только один портрет, редко два. И все-все он впитывал в себя: тихий скрип карандаша по бумаге, получившиеся уголки губ, белый шелест чистых листов и гладкие серые пятна, оставленные ребром ладони, неожиданную силу в пальцах и, наконец, слабое и странное чувство, будто началось что-то новое.

И одновременно — будто что-то продолжалось.

И потом, через три или четыре дня после того, как волхвы занесли младенцу Иисусу свои дары, наступил этот вечер. Вечер, когда Адриан почувствовал: снова научиться двигаться должен не только его карандаш, но и он сам.

Самое время.

Его мать была на работе, а отец, у которого осталась еще неделя отпуска, бродил по какому-то супермаркету — это могло продолжаться часами: он просто не мог решить, что же ему выбрать.

Особенно если дело касалось мяса и сладостей.

Адриан встал и попробовал сделать несколько шагов: он все еще нетвердо стоял на ногах, но сразу понял, что пошел на поправку, что снова сможет самостоятельно шагать по жизни — сразу, как только будет хорошо пахнуть.

Он долго стоял под душем: ему нравилось, когда вода с шумом падала ему на голову и он мог скрыться от всего мира за этой жидкой решеткой. Но ему не нужно было больше прятаться — нет, он больше не боялся и собирался предстать перед этим миром сразу после того, как оденется. Некоторое время он все принюхивался к рукавам чистой рубашки и снова привыкал к ходьбе — в теплой куртке, в сапогах и даже с шарфом на шее. Когда он вышел из дома, то сразу все понял.

На улице еще была зима.

Но она изменилась.

Она выглядела одряхлевшей, с темными пятнами на твердом сером снегу, утоптанном в некоторых местах. И в первый раз за несколько месяцев Адриану понравился этот снег — такой же изувеченный, как и он сам.

Этот воздух — он был прохладным, а не ледяным! Грудь Адриана вздымалась, он был свободен, он дышал и мог ходить, без устали шагать все дальше и дальше. Целый час он бродил по городку, неуязвимый и преисполненный мужества. Он пока не решался смотреть в глаза прохожим — с этим придется подождать, — зато он смело подставлял лицо слабому ветерку и с хрустом скользил сквозь время.

Но после долгой прогулки по улицам, когда он был почти дома, его неожиданно потянуло в опасном направлении. Что-то заставило его пойти в сторону Дома Трех Мертвецов — и это наверняка не был лечебный чай Тамар, который она приносила в последний раз несколько дней назад, очень довольная его мнимым действием. Адриан подступал все ближе и ближе к ненавистному дому, который совсем не изменился; теперь его краска цвета мыльных помоев хорошо сочеталась с вышедшим из моды снегом.

Только одно было иначе: входная дверь оказалась открытой и перед ней собралась небольшая толпа.

Несколько женщин громко и весело разговаривали, перебивая друг друга. Вероятно, они тоже были из Грузии, так как Адриан не понял ни слова. Двое пожилых мужчин в серых круглых шапочках сидели на скамье перед домом. Завидев Адриана, они вскочили, подошли к женщинам, вставили несколько слов в их возбужденный разговор и после этого все один за другим потянулись в Дом Трех Мертвецов. И когда на улице осталась только одна женщина, тогда-то все и произошло. С сильным акцентом она обратилась к Адриану:

— Ты зайдешь в дом? Я думаю, они сейчас начнут.

— Э-э-э, вот как?

Адриан не смог выдавить из себя ничего больше, но ему показалось, что женщина осталась довольна кратким ответом, она протянула руку, словно хотела ввести его в дом как маленького ребенка. Однако самое невероятное заключалось в том, что, хотя Адриан и не взял незнакомку за руку, он послушно поплелся за ней. Он понятия не имел, почему так поступил, без лишних раздумий он просто вошел в дом. И только очутившись в переполненной прихожей, где никому не было до него дела, он почувствовал страх.

Адриан опустил плечи и заметил, что все было как прежде: его снова покинули силы, он так и не выздоровел до конца, он боялся — вероятно, больше всего самого себя.

Никем не замеченный, он простоял некоторое время в прихожей, а потом где-то вдалеке услышал голос Тамар — и вдруг его потянуло к лестнице, ведущей на второй этаж. Поскольку все еще никто не смотрел в его сторону, он начал медленно — ступенька за ступенькой — подниматься; его бешено колотившееся сердце было готово выскочить из груди, но он продолжал идти вверх — туда, где скрывалась тайна. Ступеньки были устланы некрасивой ковровой дорожкой и ужасно скрипели, но никто из стоящих внизу не обращал на него внимания, ему даже показалось, будто все они шептали: «Продолжай, парень, смелее! Чего ты ждешь?»

И когда Адриан оказался наверху, он увидел только двери, слева и справа; пол в коридоре был устлан такой же старомодной ковровой дорожкой, красно-коричневой с непонятным узором.

Теперь он находился там, куда хотел попасть еще два месяца назад, тайна (так это называла Стелла) была всего лишь в нескольких жалких метрах от него. Собственно говоря, Адриан понятия не имел, почему вдруг снова заинтересовался тем, что скрывали их новые соседи, — все недели постельного режима ему было глубоко наплевать на это, будь там истлевший труп или какой-нибудь самодельный монстр.

Только одна дверь в коридоре была приоткрыта, и из узкой щели пробивался луч света. Адриан осторожно направился к ней, закрыл глаза, сделал глубокий вдох и выдох и заглянул в нее через щель: ничего. Только красноватый свет, только темнота. Он еще раз глубоко вдохнул, открыл дверь, вошел в комнату, и тогда…

Тогда он увидел это.

От большого торшера исходил красный свет, несколько маленьких лампочек горели желтым, кроме того, на своеобразном алтаре стояли три или четыре свечи. На стене над столиком со свечами висели иконы — такие же, как деревянные дощечки на кухне, только больше; еще здесь было два серебряных рельефа с изображением голов, должно быть каких-нибудь святых. Рядом с ними Адриан обнаружил картину в золотой раме: две огромные горы, маленькие дома, башни. Адриан посмотрел в сторону окна, на котором были задернуты шторы: на маленькой прикроватной тумбочке он увидел перья зеленого лука и миску с серой кашей, на комоде — лекарство и старый цифровой проигрыватель, а рядом ветхий деревянный шкаф синего цвета. Он заметил отблески мерцающего света на обоях с беспорядочным узором и кровать — больничную койку с постельным бельем в яркую клетку.

И прямо на этой койке лежало самое ужасное, что Адриан до сих пор видел в своей жизни: настоящий труп с бледным лицом, седыми волосами и густыми усами, неподвижный, застывший, с закрытыми глазами. И вскоре Адриан увидел нечто еще более страшное — то, что он никогда, никогда, никогда не сможет забыть.

Труп.

Открыл глаза.

Закричать, они должны были закричать — труп и Адриан. Широко раскрытыми глазами они должны были уставиться друг на друга, а потом одновременно заорать как безумные, которые катаются на русских горках на ярмарке. Но они не закричали, не издали ни звука, а только смотрели друг на друга: черные глаза человека-мертвеца влажно блестели, а по его исхудавшему лицу разбежались сотни морщинок. Здесь лежал испуганный ребенок, который замаскировался под мертвого старика, он был так же шокирован, как и сам Адриан. И оба молчали и молчали, и до Адриана доносились возбужденные голоса снизу и шум проезжавших машин с улицы, и так продолжалось бесконечно долго, пока время снова не продолжило свой бег.

Оно напомнило о себе громким продолжительным стоном, вырвавшимся из открытого рта морщинистого человека-мертвеца, от этого звука по спине Адриана побежали мурашки. Несколько секунд он стоял неподвижно, а потом бросился вон, к двери, выходившей в коридор, а затем, спотыкаясь, вниз по лестнице — прямо в руки Тамар и ее мужа Вахтанга.

На Адриана нахлынуло столько чувств, что он аде знал, какое из них сильнее: продолжительный шок и бешено бьющееся сердце, или панический страх, или же уверенность в том, что еще никогда в жизни ему не было так стыдно. Казалось, отец Дато вот-вот набросится на него с бранью, но Тамар энергично и грозно напустилась на мужа на своем секретном языке и заставила его подняться по лестнице. Потом она посмотрела на Адриана сердито сверкавшими глазами — и он ненавидел, ненавидел, ненавидел самого себя, ясно осознавая, что его участь пока не решена.

Но все оказалось еще хуже, чем он предполагал: Тамар энергично втолкнула его в кухню, заставила сесть на один из свободных стульев, и он наконец понял, как примерно выглядит ад.

Ад был похож на кухню, заставленную стульями. В этом аду на стенах висели иконы святых с укоризненными взглядами, в этом аду сидел Дато и медленно поглаживал спину Стеллы — вверх и вниз, вверх и вниз; он словно точил нож для него, Адриана Тайса. А ведь тот уже и так пару раз побывал в аду — но, силы небесные, только не в этом! Он не мог сказать, сколько именно людей находилось за кухонным столом, их было слишком много, и даже миссис оказалась здесь, но сейчас она явно была не в состоянии посмотреть ему в глаза.

Тамар села за стол и поставила перед Адрианом чашку — точнее, с грохотом швырнула ее, не обращая внимания на расплескавшийся чай. Адриан отодвинул ее от себя — он и сам не знал почему; возможно, потому, что ему было страшно. Но Тамар не знала жалости и снова подвинула к нему чашку. Держась за ее ручку и нависнув над столом словно мостик, она сказала с еще более сильным акцентом, чем раньше:

— Я не знаю, как ты собираешься объяснить мне это.

Адриан опустил глаза, уставившись на руку Тамар, но ничего не мог сказать в ответ: ему было стыдно.

— Ты познакомился с моим отцом Валико. Мы планируем организовать здесь для него встречу Нового года.

Новый год уже давно прошел, подумал Адриан, но не проронил ни слова; на нем по-прежнему была теплая куртка и шарф, и он начал потеть.

— Новый год уже прошел, подумаешь ты, — сказала Тамар. — Да, это верно. И в то же время не совсем так. Мы, православные, празднуем его две недели спустя. Старый Новый год. Возможно, мой отец отмечает его последний раз в жизни.

В этот момент пожилые женщины, сидящие по обе стороны от Тамар, начали гладить ее по голове и утешать на своем секретном языке, и Адриан подумал: сейчас! Именно сейчас он просто встанет и исчезнет, и он встал — и его силой заставили сесть, две молодые женщины, справа и слева от него, сделали это приветливо, но настойчиво.

— В середине девяностых мы были вынуждены уехать, — тихо продолжала Тамар. — И у нас имелась тысяча причин бежать из Грузии. Там постоянно происходили всякие волнения. Но представь себе, что мы бежали из-за нескольких сумасшедших.

Адриан не знал, куда деть свои руки, и взял чашку с чаем, над которой Тамар уже была не властна. Он сделал глоток, потом еще один — и с горячей засахаренной глоткой осмотрелся на кухне: Стелла — взгляд в пол, миссис Эл-дерли — взгляд в окно. И Адриан понял, что ему отсюда не выбраться.

— Мы жили в поселке Местиа. Мои родители, мои братья и я с Вахтангом — все по соседству. Это была бедная жизнь. Но хорошая. А потом один из моих братьев убил одного молодого человека. Не намеренно, но так получилось. Семья погибшего поклялась отомстить. Кровная месть.

Адриан бросил взгляд на миссис Элдерли, которая по-прежнему игнорировала его, хотя уже не смотрела в окно.

— И тогда мы все бежали, сначала в Тбилиси, а потом еще дальше. Но мои родители не могли сделать это. Покинуть Грузию. Они были слишком сильно привязаны к своей стране. Даже если и не жили больше в Сва-нетии. Тогда сестра моей матери приютила их у себя, в центре Тбилиси. Все это время они жили там.

Адриан не мог уйти, он мог сделать только одно — не слушать Тамар. Со скучающим видом он отвернулся в сторону, к каким-то людям, которых никогда раньше не видел. Но уже через несколько секунд его план провалился, так как Тамар сказала строгим голосом:

— Слушай меня, пожалуйста, большой юноша!

У него на глаза навернулись слезы, но он не позволил им выйти наружу — тем более перед Стеллой и перед этим Дато, который был виноват во всем; и он посмотрел на Тамар соленым взглядом, а она продолжила свой грустный рассказ:

— Мой отец заболел еще в Тбилиси. С ним дважды случился удар, и после второго удара он оказался парализован, и моя мать ухаживала за ним. Но потом она умерла, и тогда заботу о нем взяла на себя моя тетя. Вместе со своими дочерьми. Тогда впервые за долгое время мы побывали в Грузии. На похоронах моей матери. В последний вечер отец сказал, что не хочет оставаться у свояченицы.

К нему только что вернулась речь. И вот он выдал такое.

Тамар горько рассмеялась.

— Моя старая тетя — настоящий дракон. Вот так! О Сванетии она и слышать не хотела. Но мы не могли сразу забрать отца с собой. Ему бы не разрешили остаться в Германии. Ведь в Грузии был человек, который мог за ним ухаживать. А потом ему помогли освоить Скайп. Сын одной из моих двоюродных сестер каждый вечер приходил к нему в комнату с ноутбуком, и тогда мы разговаривали с отцом. Точнее, с его изображением на экране. Но раз за разом он говорил все хуже и хуже, быстро уставал, и иногда из-за артрита у него перекашивалось лицо. С каждым днем он выглядел все печальнее. Но о моей тете-драконе он ничего больше не сказал.

Адриан сделал еще один глоток чая, который теперь был чуть теплым, и снова заметил, что еще не до конца выздоровел; он подумал о старике, там, наверху, о странной комнате, о шоке, который испытал, когда морщинистый отец Тамар открыл глаза. Адриан видел его всего лишь несколько секунд, но эта картина останется в его памяти навсегда.

Тамар сказала:

— В какой-то момент мы осознали: отца надо забирать!

Ее глаза решительно сверкнули, и она сжала одну руку в кулак:

— Прошла целая вечность, прежде чем нам удалось получить для него гостевую визу. Она дается на три месяца — смешно. Вахтанг слетал в Грузию и забрал моего отца, вместе с инвалидной коляской и всем остальным. Ведь тот почти не мог ходить. И вот теперь он здесь, уже три месяца.

И совсем тихо Тамар добавила:

— И два года.

Потом она замолчала, молчали и остальные. И все, кроме Стеллы, Дато и миссис Элдерли, с надеждой смотрели на Адриана, словно он был известным политиком и собирался прямо сейчас выступить с исторической речью.

И Адриан действительно выступил. Это была довольно короткая историческая речь, он торопливо промямлил:

— Я-сожалею-о-только-что-произошедшем — могу-я — теперь-уйти?

Но Тамар совсем не думала о том, чтобы позволить ему удалиться, — кажется, она вообще не слышала его вопроса:

— Если кто-нибудь узнает об этом… Ты можешь себе представить, что произойдет. Они скажут, что он способен передвигаться. У него есть сиделка в Грузии, скажут они. Выслать его из страны. Кровная месть не станет для них веским аргументом, ведь она не помешала моему отцу сначала остаться в Тбилиси. А грузинская женщина-дракон? Тоже не причина.

Теперь Тамар смотрела на Адриана почти приветливо, и он почувствовал себя уже немного лучше, у него на душе потеплело. Он видел только Тамар, ее черные глаза не отпускали его, отбрасывали тени, за которыми он мог спрятаться, и…

Стелла. Дато.

И он не хотел смотреть на это, на самое ужасное, что только можно представить: Стелла и Дато, прислонившие друг к другу головы; ее лоб касался его лба — и почему Адриан просто не смотрел в глаза Тамар, почему он повернул голову направо, туда, где они сидели у стены позади всех? И что-то, что он уже давно не чувствовал, какая-то яростная сила потянула его вверх, и, когда он уже стоял, Тамар так сильно хлопнула ладонью по столу, что зазвенела посуда.

— Не выдавай его! — воскликнула она. — Здесь единственная Сванети, которая у него осталась!

Адриан окинул взглядом всех присутствующих. Стелла наконец оторвала свой лоб ото лба Дато и, уставившись в пустоту, качала головой; миссис Элдерли выжидательно смотрела на Адриана — видимо, она помнила его слова, которые он произнес у себя в комнате. Тогда он сказал, что может представить, каково это выдать другого человека. Глаза мужа, Вахтанга, который снова вернулся на кухню, метали в Адриана отравленные стрелы, все смотрели на него с мрачным страхом — так смотрят на дитя, которое вот-вот нарушит запрет, и Адриан ощутил себя очень маленьким.

Он был ребенком.

У других была власть.

И совсем неожиданно, всего на несколько секунд, Адриан почувствовал, что он в силах решить, подчиниться им или нет. От него самого зависит, изменить ли тактику и бить ли врага его же оружием. Даже молчание, даже слабая злорадная ухмылка — это власть, а значит, можно покинуть переполненную кухню и Дом Трех Мертвецов, так и не сказав на прощание: «Не бойтесь, я его не выдам».

Оказавшись на улице, он бросился прочь, он скользил на льду и бежал все дальше и дальше, и так много всего преследовало его по пятам: обида за то, что его посчитали предателем, и страстное желание действительно стать им, как следует навредить этому идиоту Дато, а еще страх перед страхом других. И Адриан подумал: «Стелла, пойдем прогуляемся немного вдвоем, только ты и я», — но никто не пошел с ним, он остался один. В душе у Адриана больше не было никакой ясности. Все перепуталось.

Два часа он носился по сумеречным улицам, мимо задумчивых людей, спешивших с работы, мимо бледных от света фонарей луж. И когда он наконец отыскал путь домой и остановился перед входной дверью, его родители в ту же секунду распахнули ее перед ним. Ну, хотя бы их он избавил от страха, и для этого ему не пришлось делать ничего особенного — было достаточно просто предстать перед ними с шарфом, в сапогах и теплой куртке, живым и незамерзшим до посинения.

— Всем привет, — сказал он.

Хорошо, что они ничего не знали о неприятном происшествии в Доме Трех Мертвецов. Для них он был просто сыном, который без предупреждения вышел из дома и благополучно пережил вторую половину дня. Адриану даже показалось, что ничего особенного с ним и не случилось.

— Привет, — ответили его родители дуэтом.

И пусть их слова звучали неестественно, но именно это сейчас было нужно Адриану: улыбка, «Привет» и «Ужин готов».

И потекли бесцветные, однообразные часы, а позднее и дни — абсолютно безнадежные; странно, но он справлялся с ними. Лишь время от времени он вздрагивал, и от стыда его бросало то в жар, то в холод, а при мыслях о Стелле и об этом грузинском наглеце у него постоянно сжималось сердце. Тогда он отправлялся на улицу и бродил по окрестностям до тех пор, пока ему не становилось легче, или оставался в своей комнате и рисовал. Черными и серыми штрихами он заглушал воспоминания о том незабываемом вечере в Доме Трех с половиной Мертвецов, он возрождал к жизни все больше и больше пассажиров, даже пару счастливых. Вот только портрет миссис он никак не мог закончить, так как помнил ее настороженный взгляд, — о чем она думала теперь, о чем она думала все эти месяцы?

А спустя несколько дней она пришла.

Адриан сидел на полу и рисовал, когда увидел, что к двери подходит миссис Элдерли. Вероятно, совсем недавно она снова покрасила волосы в ярко-рыжий цвет. Она молча уселась на ковер напротив него, сначала просто скрестила ноги, а потом приняла сложную позу йоги. Немного помолчав, миссис сказала:

— Ты пойдешь в дом напротив и извинишься.

Адриан отложил в сторону блокнот для рисования и уставился в пол.

— Я… — сказал он.

Некоторое время он сидел, растерянно уставившись в пустоту, и не находил нужных слов, пока наконец не выдавил:

— Но я… я не выдал этого деда. Я же не сделал этого.

— Об этом даже нет речи, — резко заявила миссис. — Ты нагнал на всех страху — вот в чем дело. И на несколько секунд ты все-таки предал старого Валико!

Валико, Валико, подумал Адриан, и почему у них у всех такие забавные имена, и почему было так неприятно вспоминать о своем дурацком вторжении, и почему миссис сказала «старый», когда сама была не намного моложе человека-мертвеца — почему?

Почему…

— Миссис Элдерли, — спросил он, — если они так испугались, тогда почему никто из них не побежал за мной?

— Дело в искусстве убеждения, — сказала миссис, махнув рукой.

— Что ты имеешь в виду?

Она покачала головой и посмотрела на него:

— Я сказала им, что ты никогда не сделаешь этого. И что я ручаюсь за тебя.

— Но я же…

Адриан судорожно сглотнул (он никак не мог стереть из памяти все неприятные воспоминания, накопившиеся за последние месяцы), сглотнул и сказал:

— Ты что, не помнишь? Англичанин, разговор о… предательстве?

— Не стоит верить во всякую чушь, которую несет подросток.

«Подросток» — для разнообразия звучит неплохо, подумал Адриан. Великан, разрезанный пополам, усохший до размера Дато. Подросток. Другие слова, которые миссис сказала о нем, также были приятными.

По крайней мере, так ему казалось.

Миссис тяжело вздохнула, а потом добавила:

— В любом случае было бы нелепо проболтаться о том, что ты узнал. Думаю, мне не нужно тебе это объяснять. Иначе развалится целая сеть и семья Бенделиани будет разоблачена, и хотя Валико уже давно не встает — как знать, что с ним случится? Достаточно уже и того, что ты недавно так испугал его.

«А он меня», — подумал Адриан. Но спросил о другом:

— Сеть? Какая сеть?

— Ты не поверишь, — сказала миссис, — сколько выходцев из Грузии проживает в нашем краю. И некоторые из них хорошо знают, каково это — постоянно быть начеку, быть крайне внимательным и осторожным. Один врач, проживающий поблизости, заботится о тех, кто прячется, и время от времени заглядывает в дом напротив. Две-три женщины помогают Тамар ухаживать за ее отцом, и постоянно кто-нибудь заходит к ним, чтобы поговорить со старым Валико о Сванетии. Некоторые из них сами никогда не были там, но они все равно рассказывают ему о его далекой родине. Ты же видел его комнату, Метр девяносто. Это и есть Сванетия. Семья Бенделиа-ни создала там для него маленькую Сванетию.

— Они могли бы получше охранять ее, — сказал Адриан.

— Дело не в этом, Метр девяносто. Они просто не хотят, чтобы их история была предана огласке. Не обязательно каждому знать о ней. И Валико не должен провести остаток жизни в тюрьме.

— А почему они переехали именно в Дом Трех Мертвецов? — поинтересовался Адриан.

— Ах да. Им нужно было больше места, ведь раньше они жили в маленькой квартирке, в двадцати километрах отсюда. И кто-то рассказал им об этом доме, о дешевом доме, который никому не нужен. И что тут скажешь? Семья Бенделиани бежала от живых, а мертвецов они никогда не боялись. Мы постоянно живем рядом с мертвыми, говорят они. Почему мы должны бояться их, если они присутствуют даже в наших молитвах?

Глаза миссис Элдерли блестели, когда она рассказывала об этом, — и Адриану все еще было больно, ему казалось, будто из-за этой грузинской семьи он потерял сразу двух близких людей. И он совсем не удивился тому, что миссис смогла прочесть его мрачные мысли, строку за строкой, а потом сказала:

— Да, беженцы. Возможно, поэтому я так люблю заходить в их дом. Я всегда симпатизировала тем, кто вынужден скрываться на чужбине. И тем, кто проявляет при этом смекалку. Кто просто продолжает жить.

Миссис Элдерли взглянула на Адриана, — кивнула и без помощи рук легко встала из сложной позы йоги. Она одарила его одной из своих редких улыбок:

— Но ты подумаешь об этом. Ты извинишься. Когда-нибудь. Не так ли?

А когда она вышла, Адриан ощутил такой неистовый прилив бодрости, у него так зачесались руки, что он тотчас схватил блокнот, положил его на колени и наконец начал точными быстрыми движениями рисовать неповторимое, изборожденное морщинами, загадочное лицо миссис Элдерли.

Они уже давно никуда не выбирались — заботливые родители Адриана. Даже до его болезни они не ходили по вечерам на танцы или в гости к друзьям все из-за раздраженного Адриана и его грустной матери. Возможно, поэтому он так сильно обрадовался, когда через несколько дней после его вторжения в Дом Трех Мертвецов они нерешительно поинтересовались, не возникнет ли у него проблем, если в субботу они сходят куда-нибудь развеяться. Но для Адриана это означало прежде всего, что он сам перестал быть проблемой, в глазах родителей он справился и преодолел трудности.

Впрочем, на этот счет у него самого еще оставались некоторые сомнения, так как эти трудности казались такими же огромными, как горы на картине у старого Валико. Но если даже мать позабыла на время о своей робости, то это что-то значило. И в субботу вечером он буквально вытолкал родителей за дверь, чтобы они опять не надумали беспокоиться о сыне.

И потому что это было нормально.

Почти как раньше.

В его первой жизни.

А потом, когда они ушли, Адриан вдруг почувствовал себя так, как, по-видимому, чувствовал себя отец в супермаркете перед мясным прилавком. Он просто не мог решить, чем же заняться: посмотреть телевизор, или послушать громкую музыку без наушников, или нарушить запрет и посидеть в кабинете отца, или порисовать, или поесть, или просто привести в порядок школьные дела: ведь уже в понедельник он снова вступит в настоящую жизнь, с запахом школьного автобуса, причесанными волосами и без долгого лежания в кровати.

В конце концов он занялся всем понемногу — то есть ничем. Ничем, что принесло бы ему удовлетворение. И когда около одиннадцати вечера его так и не покинуло ощущение, что в конце этого дня что-то должно произойти, он подошел к окну в гостиной, вгляделся в безлюдную ночь и наконец понял, что надо сделать. Там, на улице, он был бы целиком и полностью предоставлен самому себе и все бы принадлежало ему одному. Больше всего он хотел пригладить рукой волосы, сорвать с вешалки куртку и тотчас выбежать из дома.

Вот только…

Что, если родители вернутся раньше и не застанут его дома? Для этого случая он написал на обратной стороне неудавшегося портрета миссис Элдерли:

Не беспокойтесь.

Я уже большой, и мне просто надо подышать воздухом.

До скорого. (Обещаю!)

Потом Адриан приготовился к ночной прогулке: надел теплую куртку и сапоги и взял шарф, чтобы просто засунуть его в карман. Было холодно — как во всякую ночь в середине января, но холод был бодрящим. Он вел Адриана мимо окон нижних этажей, в которые тот мог легко заглянуть с высоты своего роста. Вероятно, люди за ними уже спали. Адриан спросил себя, что в этот поздний час делает Стелла. Как она проводила субботние вечера? И поскольку ответ его абсолютно не интересовал, он поднял воротник куртки повыше и зашагал быстрее сквозь ночь; он бродил по безлюдным улицам до тех пор, пока мысли о Стелле окончательно не улетучились и у него наконец не полегчало на душе. Он шел и шел, и вскоре городок остался позади. Адриан развернулся и неожиданно вспомнил о миссис, которая наверняка уже лежала в кровати.

Извинись.

Так она сказала.

И Адриан задумался: после всего, что произошло в Доме Трех Мертвецов, сможет ли он когда-нибудь снова отправиться туда, наберется ли мужества, чтобы вообще позвонить в дверь? Должно быть, они давно спали, эти Бенделиани, чьи имена он выговаривал все лучше и лучше, не только вслух, но и про себя. И наверняка Дато был единственным, кто еще бодрствовал. Адриан не хотел и думать о нем, поэтому зашагал энергичнее и даже топнул ногой. А что со старым Валико? Спит ли он крепким сном или ворочается на своем смертном одре?

Адриан уже почти добрался до своего дома, а значит, и до Дома Трех Мертвецов — он уже смирился с таким соседством, старая песня. После недавнего неудачного визита к соседям ему стало ясно, что теперь и он будет обходить это здание стороной, так же как другие делали раньше, а может быть, по привычке делают и сейчас. Однако он пошел прямо: его снова что-то тянуло к этому дому, возможно, простое желание посмотреть, горит ли еще свет у старого Валико.

Когда он свернул на свою улицу, то увидел, что окна в комнате Валико действительно были освещены, точнее — свет горел во всем Доме Трех Мертвецов. Это был самый светлый, самый живой дом на всей улице. Адриан даже услышал музыку, хотя и не слишком громкую, а вместе с ней и отдаленный гул перебивающих друг друга голосов.

Который же сейчас час? Где-то около полуночи.

Как и несколько дней назад, Адриан подчинился неведомой силе, которая подвела его к входной двери, только на этот раз перед ней не было никого, кто говорил бы с грузинским акцентом. Адриан увидел, что указательный палец его правой руки находится в опасной близости от кнопки звонка, и неожиданно понял: если сейчас он справится с этим — то справится и со всем остальным в жизни; если он сейчас позвонит — то сможет открыть и все остальные двери; если он сейчас извинится — то никто никогда не будет сердиться на него. И тогда он позвонил и тут же подумал:  «Черт!»

Это была самая дурацкая идея из всех, что приходили ему в голову, по крайней мере со среды того проклятого дня, когда все пошло прахом. И сейчас в двери появится Дато, сейчас в двери появится Тамар и крикнет «Ухо-ди!» (с коротким «и»). А позади них Стелла будет все время качать головой и следить за тем, чтобы ледяной осколок Снежной королевы не выпал из ее глаза.

Адриан уже собирался повернуться и убежать, но тут услышал голоса смеющихся людей — они были все ближе и ближе: казалось, дверь вот-вот откроется. И она действительно распахнулась, и там стоял не просто Дато, не просто Тамар — там стояли все обитатели Дома Трех Мертвецов и жители всей Грузии, миллионы людей набились в прихожую и устроили невообразимый шум, они смеялись, перебивали друг друга, кашляли, издавали возмущенные вопли.

И наконец он смог кого-то из них узнать: позади всех в глубине прихожей стояла миссис Элдерли и удивленно смотрела на него, там были также Тамар и Вахтанг — и почему он сразу их не увидел? Они стояли в этой толпе и, кажется, о чем-то спорили: Вахтанг то и дело показывал на Адриана и возмущенно качал головой. Но Тамар что-то громко и энергично внушала своему мужу по-грузински и даже погрозила ему пальцем.

Все это происходило в течение нескольких секунд, а когда Вахтанг исчез в одной из комнат, Тамар направилась прямо к Адриану, встала перед ним и, глядя на него снизу вверх, торжественно, как принц из сказки «Рапунцель», провозгласила:

— Ты наш меквле. А теперь следи за тем, чтобы войти в дом с правой ноги.

— Я ваш кто? — спросил Адриан, которому это полночное происшествие казалось все более странным, он вообще ничего уже не понимал.

— Наш меквле. Ты наш… как же сказать… вестник счастья. Ты управляешь судьбой в течение всего года. Первый, кто позвонит в дверь и переступит порог дома в Новом году, тот и есть меквле.

Остальное Тамар прошептала, хотя она и не доставала до уха Адриана:

— Представь себе, и этим вестником счастья оказался, как нарочно, ты. Вахтанг опомнится и постепенно снова придет в себя.

Адриан вошел в прихожую и спросил:

— Что?

— Вообще мы всегда действуем наверняка. Мы специально пригласили нашего меквле. Грузина. Излишняя осторожность не помешает, когда речь заходит о счастье. Но он сам виноват, что опоздал. Теперь ты ответственный за Новый год.

— Новый год? удивился Адриан.

— Неужели мы такие забывчивые, большой юноша? Сейчас несколько минут первого. Вчера мы праздновали канун старого Нового года, ты же знаешь. И уже несколько минут, как наступил Новый год, теперь все новое. А сейчас, вестник счастья, входи I дом.

Адриан сделал шаг и вошел в дом, где его обняли и осыпали приветливыми грузинскими словами несколько пожилых женщин, доходивших ему до пояса.

Одна из них передала ему пакет с подарками, и те, кто еще оставался в прихожей, закричали:

— Загляни внутрь!

У Адриана было несколько секунд, чтобы разглядеть в пакете сладости и мандарины, а потом Тамар потянула его за собой в гостиную. Она оказалась очень просторной, с красными и коричневыми стенами, и повсюду стояли подсвечники. Широко раздвинутая дверь отделяла ее от еще одной комнаты.

Повсюду в гостиной сидели люди: женщины с темными глазами и мужчины с густыми бровями, миссис Элдерли, держащая на руках маленькую Нино. Как бы между делом, но с веселым блеском в глазах, Адриан посмотрел на все еще стоящую здесь рождественскую елку, из магнитофона он услышал причудливую мелодию в исполнении мужских голосов. Пожилые женщины с высокими прическами то и дело показывали на огромный стол посреди гостиной и говорили «Есть!» или «Много есть!». Адриан почувствовал запах пота и слишком приторных духов, и наконец он заметил Стеллу и Дато, сидящих на двух стульях у стены, — и в это мгновение понял, что ничего не будет здесь есть, ничего! Не было никаких сомнений — он не сможет проглотить ни крошки, пока эти двое находятся поблизости!

Однако накрытый стол действительно выглядел очень заманчиво. Повсюду стояли полупустые тарелки и миски, Адриан узнал хинкали и хачапури — грузинский хлеб с сыром. Он увидел зеленый соус и кусочки сочного мяса на шампурах, пучки зеленого лука, тарелки с сыром и гроздьями винограда, начиненные чем-то половинки баклажанов, разбросанные по блюдам грецкие орехи; здесь были огромные миски с салатом из помидоров, лаваш, большие торты и маленькие, завернутые в блестящие фантики сладости; повсюду стояли бокалы с белым вином, которое имело более желтый оттенок, чем то, что пили его родители; вокруг виднелись бутылки и чайные чашки, — наверное, именно так должна выглядеть сказочная страна с молочными реками и кисельными берегами.

Но Адриан не мог остаться, он знал, что не принадлежал к этому миру, что его здесь терпели только благодаря личной защите Тамар. К сожалению, все остальные, кто мог бы за него заступиться, сейчас были заняты или куда-то исчезли. Нет, правда, он не мог здесь больше оставаться, даже если случайно и принес на своем горбу счастье в новом году.

Все это время он стоял как вкопанный и вдруг очень медленно повернулся к входной двери; он наверняка добрался бы до нее, если бы его взгляд не задержался на маленькой, слабо освещенной соседней комнатке.

Он приблизился к ней и только теперь заметил, что там стояла больничная кровать с постельным бельем в клетку, а на ней лежал старый Валико — бледный, слабый и никем не выданный. «Нет, — подумал Адриан, — оставь его в покое». Но он не прислушался к самому себе, а приблизился к кровати с колотящимся от стыда сердцем.

Валико бодрствовал. Его взгляд помрачнел, когда Адриан вошел в комнатку, но затем сразу же вновь посветлел — стал ясным как день, как новый год, который только что начался. Старик не поздоровался с Адрианом, но, кажется, не имел ничего против, когда тот сел на стул рядом с его кроватью. От Валико пахло эвкалиптом и алкоголем, он был причесан, и на нем была темная жилетка, надетая поверх очень даже приличной рубашки. В этой одежде он был похож на усатого клоуна, что никак не вязалось с его больничной койкой.

Старик лежал в кровати, точнее — почти сидел, так как изголовье было приподнято, и благодаря этому он выглядел совершенно нормальным человеком. Валико и Адриан — оба сидели так целую вечность, просто сидели и молчали, и старик спокойно смотрел в лицо своему гостю и, казалось, чего-то ждал. При всем желании Адриан не мог понять, чего именно — но ладно, если так нужно.

Все равно время пришло.

Именно сейчас.

Он откашлялся.

А потом он начал говорить.

Говорить, да, — вот только как? Как говорить, если не делал этого целую вечность, если о самом важном всегда молчал, с чего начать, почему именно сейчас? Со своего места Адриан посмотрел в сторону гостиной и заметил именно то, что хотел поскорее забыть: Стелладато, Датостелла. И именно тогда он понял, что надо сказать, он уже хотел было начать — вот только с чего?

Некоторое время старый Валико смотрел на него, а потом сделал нечто странное. Он согнул указательный палец и постучал по руке Адриана как в дверь, нежно, но настойчиво. Но самое невероятное заключалось в том, что это сработало: где-то в глубине души Адриана распахнулась дверца, и он заговорил на фоне отдаленного гомона гостей. Очень осторожно, сильно запинаясь, он сказал:

— Та ночь, на террасе.

Адриан судорожно сглотнул и снова замолчал. Потому что это было идиотизмом, ничем больше. Ведь старик ничего не знал о той ночи, почти никто не знал о ней, — слова, слова, что за расточительство!

Но старый Валико посмотрел на Адриана сияющими глазами, взволнованно кивнул и снова постучал по его руке.

«О’кей, — подумал Адриан. — Входите. Тогда я, пожалуй, попытаюсь…»

И, собрав все силы, он выдавил из себя:

— Я действительно не хотел умирать, честное слово. Все время не хотел. Но на мгновение я все-таки прикинул, что будет, если я умру. Все равно ничто не доставляет радости без… без… И тогда я спросил себя, а бывают ли такие большие гробы, — я хочу сказать, что меня бы не смогли согнуть, ведь я был бы замороженный и…

Старый Валико взял ладонь Адриана и энергично пожал ее — вероятно, это означало: продолжай, говори, если тебе дорога твоя рука, — и Адриан продолжил, и он сказал:

— Ст…

И он сказал:

— Ст…

И наконец удалось, наконец он сказал:

— Однажды Стелла захотела, чтобы мы потренировались целоваться, на будущее. Тогда мы даже не ходили в школу, и она встала на стул и так смеялась, что у нас ничего не получилось, я имею в виду — не получилось потренироваться, а сейчас я… сейчас…

И потом он скороговоркой выпалил:

— Сейчас-я-все-еще-не-знаю-как-это-делается.

Адриан испугался. Вахтанг вошел в комнатку, но он лишь что-то проворчал и тотчас снова удалился — видимо, Тамар провела необходимую разъяснительную работу.

Адриан сглотнул:

— Все хотели, чтобы я что-то сказал, но я подумал: если я сделаю это, то Стелла уйдет и я ее больше никогда не увижу.

Адриан немного помолчал, а потом тихо добавил:

— И я ничего не сказал, но, несмотря на это, все закончилось. Каждый раз я смотрю на нее и понимаю, что больше никогда ее не увижу. Но самое страшное — что я не могу с этим смириться, с этим можно смириться только тогда, когда кто-то умер или развелся. Тогда можно грустить. Но ведь в моем случае это не так, Стелла может делать, что хочет.

Из гостиной долетали голоса, даже здесь, в маленькой комнатке Валико, они все еще звучали удивительно громко, словно гости ругались, но как-то странно, приветливо.

Валико показал на дверь и махнул рукой, и Адриан продолжил свой рассказ:

— Ну вот, а потом… потом мы захотели стать кровными братьями. Я знаю, так не бывает, ведь Стелла девочка и все такое. Но она сама так захотела, а после ей пришло в голову, что она не любит кровь, и тогда она принесла из кухни красное вино, два маленьких стаканчика, нам было тогда по семь или по восемь лет. И еще я помню, что мы сказали «Навсегда», мы дали настоящую клятву и выпили вино, но после него нас вырвало, и миссис и все остальные чуть с ума не сошли.

Адриан почувствовал, что улыбается, рассказывая об этом случае, и заметил еще кое-что, даже если этого и не могло быть. Когда он улыбался, по его щекам текли слезы. Он быстро смахнул их и покачал головой:

— Ну да, я знаю Стеллу уже целую вечность.

Но слезы не прекратились, и старый Валико заметил это, так как достал из-под одеяла огромный и наверняка грязный носовой платок, с трудом приподнялся и принялся вытирать им лицо Адриана.

Не удержавшись, Адриан рассмеялся, и Валико засмеялся вместе с ним, и в гостиной тоже все веселились и пили, в гостиной звучала музыка, и Адриан мог бы хохотать так вечно, если бы не увидел Стеллу и этого — ох! У него сразу пропала охота смеяться, и он сказал:

— Я всегда думал о Стелле. Я не помню, когда это началось, возможно, года два назад, и даже…

Нет, ему было стыдно — только не это, только не это!

Но потом он все-таки сказал:

— …и даже по ночам я думал о Стелле, это началось в какой-то момент, и по ночам все стало иначе, и я… я…

Валико кивнул, а уши Адриана покраснели, они просто пылали.

— И я не собирался вас выдавать, честное слово, просто я не переношу этого Дато, и мне было так грустно все время, и я… я…

«Скажи это», — подумал он.

«Скажи это», — приказал он себе.

И в первый и единственный раз в жизни он услышал, как произнес эти слова, — и мир не остановился; как ни в чем не бывало вечеринка в гостиной продолжалась, когда Адриан сказал Валико:

— Я люблю Стеллу Мараун.

Адриан обмяк, его голова упала на одеяло и осталась лежать там — и вдруг ему стало так легко, так сказочно легко; вся тяжесть ушла, стоило ему произнести эти слова перед Валико, теперь они витали в их тесном мирке ну наконец-то он сказал это.

Постельное белье пахло стиральным порошком и телом старого человека, и Адриан мог бы сидеть так вечно, зарывшись головой в одеяло, словно страус в песок. Но потом Валико потряс его за плечо, и когда Адриан снова выпрямился, старик показал на тумбочку с другой стороны кровати. Бурно жестикулируя, он отослал его туда. И хотя перед тумбочкой стоял стул, Адриан машинально сел на край кровати, спиной к гостиной — на самое безопасное место, с которого он не мог видеть Стеллу и Дато.

Только сейчас Адриан заметил бутылку и два стаканчика, хотя, по всей видимости, они все время стояли здесь; невзрачная бутылка с синей этикеткой и черной пробкой была наполнена подозрительно прозрачной жидкостью.

— Чача! — сказал Валико и показал на бутылку.

— Чача! — нетерпеливо повторил он и на несколько миллиметров придвинул стаканчики к Адриану.

И Адриан понял, хотя охотнее бы остался в неведении: ведь он не мог, ему нельзя это пить; но старый Валико не отставал от него и постоянно повторял это странное слово, он все требовательнее восклицал «Чача!», словно хотел вскочить и пуститься в пляс.

И Адриан сделал это.

Он открыл бутылку и до краев наполнил оба стаканчика. Адриану казалось, что он исполняет цирковой фокус, так как старик постоянно поглаживал его руку в знак благодарности, и из-за этого чача перелилась через край одного из стаканчиков. Его Адриан нехотя взял себе, а другой подал Валико. Адриан уже собирался пригубить чачу, но в тот же самый момент услышал возмущенный возглас старика.

— Ара! — воскликнул тот, почти прорычал.

Поскольку здесь не летали попугаи, то, по-видимому, это слово относилось к Адриану. Он опустил стаканчик с чачей, и тогда Валико снова улыбнулся. И улыбка не сходила с его лица все время, пока он говорил. Он поднял стаканчик, и из его уст полились миллионы слов — наверняка они были грузинскими, но в то же время звучали немного по-французски и так, словно у Валико болело горло. Его речь напоминала экзотическую песню, услышав которую можно понять, что в ней поется о чем-то хорошем.

Валико говорил и говорил, переходя иногда на монотонное пение и при этом высоко поднимая стаканчик; казалось, он вообще забыл о том, чтобы поставить его на тумбочку, и даже не думал использовать его по назначению.

Ну наконец.

Показалось, что короткая речь Валико закончилась, он воскликнул «Гаумарджос!», торжественно поднес стаканчик ко рту и одним глотком осушил его. Когда он справился с этим и увидел, что стаканчик Адриана все еще полон, то показал сначала на него самого, а потом на его стаканчик и кивнул. Адриан все еще медлил: ни разу в жизни он не пил алкоголь, разве что пару раз пробовал вино из родительских бокалов. Но потом он сделал один глоток, и этот глоток оказался таким огромным, что было абсолютно ясно: Адриан его не переживет. Во рту все горело, глотка пылала, а жар из груди устремился одновременно вверх и вниз; в голове появились теплые тяжелые камни, которые начали вращаться, у него перехватило дыхание, и он был вынужден закашляться и извергнуть огонь — а потом вдруг заметил, что все еще жив.

Адриан не знал, был ли тому причиной алкоголь, но теперь он понимал указания Валико гораздо лучше. Он снова налил старику полный стаканчик, а себе лишь долил недостающие сантиметры. И все повторилось сначала: старый Валико начал свою пространную певучую речь, залпом осушил стаканчик, зорко следя за тем, чтобы Адриан сделал хотя бы один жалкий глоточек. Так повторилось три или четыре раза, внутри у Адриана горело уже меньше: «Гаумарджос!» — и выпить, и снова налить, но потом в комнате появилась Тамар и игра закончилась.

Она держала в руке тарелку с хинкали, поставила ее на тумбочку и вдруг осторожно поцеловала отца в голову. Когда она заговорила с ним по-грузински, Валико запротестовал, но затем вздохнул и отставил свой стаканчик в сторону.

Тогда Тамар наспех поцеловала и Адриана, как будто это было самое обычное дело, и присела рядом с ним на край кровати.

— Я не знаю, — сказала она, — что ты с ним сделал. Но, кажется, это произвело на него большое впечатление. Он ведет себя так далеко не с каждым.

Адриан ничего не мог сказать в ответ, у него кружилась голова.

— Ты знаешь, что здесь происходит? — продолжала Тамар.

Адриан пожал плечами — о том, чтобы ответить ей словами, не могло быть и речи.

— Мы называем это «супра». Это такой ритуал — грузинское застолье. Собственно говоря, сегодня мы уже провели его, все вместе. Валико был тамадой, то есть главным распорядителем за столом. Представь себе, его кровать стояла в гостиной. А до этого мужчины перенесли ее со второго этажа вниз, прямо вместе с ним. Мой отец произнес тост, потом мы выпили хорошего грузинского вина. И это повторялось раз за разом. В течение нескольких часов. Обычно тосты следуют друг за другом в определенном порядке. И только мой отец каждый раз изменяет его. Я не знаю, как далеко вы зашли.

Даже если бы старик говорил по-немецки, Адриан все равно бы не ответил на этот вопрос: его глаза вылезали из орбит, он ничего не соображал.

— Чача горит, да? Так мы называем грузинскую водку, хотя это совсем даже не водка.

— Да, — прохрипел Адриан. — Горит. Тамар засмеялась и сказала:

— Тосты. Чаще всего Валико начинает с тоста в честь Богоматери. Потом он пьет за свою семью и за семьи гостей. Потом за почетного гостя, а затем за усопших, за наших предков. То есть за всех, кого нет с нами. Он пьет за детей, в том числе и за тех, которые только должны родиться. Он пьет за Грузию, особенно за Сванетию, а потом еще за искусство, за любовь и за добрых соседей.

— Можем ли мы, — спросил Адриан, точнее — попытался спросить, — можем ли мы наконец остановиться?

— Ты в любом случае сейчас же прекращаешь пить! Теперь ты наполнишь до краев оба стакана, но свой оставишь стоять. Это нормально. Моему отцу можешь спокойно продолжать наливать. Я знаю, что он болен. Но мы больше не запрещаем ему это. Ну, большой юноша, а теперь, пожалуйста, поешь что-нибудь, как меквле ты весь год должен быть с ясной головой!

Тамар поставила ему на колени тарелку с хинкали, что-то шепнула на ухо и вышла из комнатки. Как только она оставила их одних, Валико снова начал произносить длинные тосты, он осушал один стаканчик за другим и явно отнесся с пониманием к тому, что Адриан больше не пил, а только время от времени ел хинкали. Но к этой минуте голова Адриана уже была до самой макушки наполнена водкой-чачей, его мысли плавали вдоль и поперек. А на кровати сидел старый Валико — такой же печальный и такой же счастливый, как и Адриан. Они оба были невидимыми и одинаково далекими от своей мечты: от прошлого, проведенного в горах, и от девушки, которая почти не шепелявила. И пока Валико, произнося благословения, снова и снова поднимал свой стаканчик, Адриан вдруг понял: все еще может наладиться.

Он был не сломлен.

Он осознал, что именно Валико делал для него: он пил за то, что Адриан потерял, — за всех тех, кого больше нет с нами. Он пил за то, что будет. За то, что есть. И спустя несколько недель и месяцев Адриан наконец почувствовал в своих пьяных ногах силу — на этот раз она могла остаться с ним надолго.

Он повернулся в сторону гостиной и увидел Стеллу, которая уснула на плече Дато, Стеллу Мараун, которая еще никогда не казалась ему такой красивой, как сейчас. Он увидел Тамар, снующую взад и вперед, и осознал, что ему больше не надо извиняться. Тут ему на ум пришли слова, которые она прошептала ему на ухо: «Да, кстати, мой отец ни слова не понимает по-немецки». Увы, но она заблуждалась: Валико понял все — в этом Адриан был абсолютно уверен. Ее отец понял даже больше, чем сам Адриан, Адриан Тайс, вестник счастья и неудачник в одном лице, у которого больше не было слов.

За его спиной старый Валико начал петь. Это звучало ужасно фальшиво и старомодно — почти красиво. Новый год начался, в середине января. Случилось так, как случилось. Сейчас Адриан сделает шаг, потом еще один — и увидит, куда это его приведет. А сдаться он всегда успеет, послезавтра, или на следующей неделе, или когда состарится.

Только не сейчас.

Ни в коем случае не сейчас.

Холода держались до марта. Снег шел, а потом таял и снова шел. Но сейчас наступил апрель, и, похоже, ему было стыдно за бесполезные месяцы зимы, так как он очень старался, чтобы все снова наладилось. Стояла такая теплая погода, что уже можно было выходить на улицу без куртки. И в последние дни, когда Адриан подходил к двери на кухне, он постоянно видел сидящую на качелях миссис Элдерли: ярко-рыжая точка и поднимающийся к небу ванильный дым — миссис.

В любой момент Адриан мог бы подсесть к ней, но он не был на террасе уже целую вечность. После того как он провел там самую холодную ночь в жизни, его охватывал ужас при одной только мысли снова оказаться на качелях, хотя он так до конца и не понимал почему. С тех пор холодные ночи давно прошли — и на улице, и в его душе. Он осознал это совсем недавно.

Иногда нужно, чтобы прошло несколько жизней, несколько лет или месяцев, прежде чем кто-то увидит то, чего не замечал раньше. Так, Адриан совсем недавно понял, что уже долгое время его мать не заводила речь о гормональной терапии, а отец больше не приносил фотографии разочарованных пассажиров — только счастливых; и оба ни слова не говорили о выступающих ребрах сына, зато все последние месяцы готовили его самые любимые блюда.

И в середине апреля наступил день, когда Адриан наконец смог преодолеть себя. Он открыл дверь на террасу, ступил на деревянный пол и тотчас понял: все это время он испытывал страх не только перед самой холодной ночью в его жизни, но и перед Стеллой, которая в любую минуту могла появиться здесь. Адриан несколько раз видел ее на улице, но всегда только издали, не так близко, как во времена высокорослых штуковин, когда его звали «Метр девяносто» и он был совсем другим. Каждый раз они делали такое движение рукой, которое при хорошей фантазии можно было принять за приветствие. И после оба спешили снова исчезнуть в своей новой жизни.

Адриан сделал глубокий вдох, медленно подошел к качелям и увидел, что лежавшие на них годами заплесневелые подушки заменили на новые. Он сел рядом с миссис Элдерли, которая просто сказала:

— Давно пора.

Адриан засмеялся и подумал, что качели казались менее опасными, когда кто-то говорил «Давно пора». Довольно долго он и миссис просто сидели и качались: короткие ноги болтались в воздухе, а длинные поднимались вверх, чтобы не тормозить качели. Но в какой-то момент силы оставили обладателя длинных ног и миссис словно по команде сказала:

— Сегодня самый теплый день весны из всех, что были, и, кстати, особенная дата…

— Стоп! — воскликнул Адриан. — Никаких Дато-слов в моем присутствии!

А потом добавил:

— Мне жаль, миссис. Просто он мне не нравится. Я даже не могу произнести вслух его имя. При этом я сам понимаю, что он… совершенно ни при чем. Никто в этом не виноват. И это самое неприятное.

Миссис Элдерли посмотрела на него и великодушно сказала:

— Все ясно.

Немного помолчав, она добавила:

W Не переживай, такое всегда причиняет боль. Всегда. Давай поговорим об этом лет эдак через шестьдесят, тогда ты поймешь, что я права.

Адриан предпочел бы не думать, как будет выглядеть миссис Элдерли через шестьдесят лет — возможно, как зомби с крашеными рыжими волосами, она будет сидеть прямо здесь, на этих качелях, которые к тому времени поржавеют еще больше. Он оттолкнулся ногами от пола, и качели снова пришли в движение. Мерное покачивание и апрельское солнышко так разморили и убаюкали его, что он вздрогнул, когда миссис Элдерли неожиданно произнесла:

— Хорошо выглядишь.

Адриан повернул голову направо, посмотрел вниз и спросил:

— Что?

Миссис Элдерли сделала глубокий вдох, потом выдохнула и сказала:

— Я… ты… кто бы мог подумать. Ну да, я…

Адриан понятия не имел, чего миссис хотела от него, но у нее был такой вид, словно она прямо сейчас собиралась извиниться. Однако она не успела ничего сказать, так как неожиданно, без всякого предупреждения, раздался голос, которого он давно не слышал:

— Найдется еще одно свободное местечко?

Здесь стояла она.

Стелла.

Стелла Мараун.

Незнакомое существо.

Ее волосы были намного короче, чем раньше, она держала в руке пластиковый пакет и не улыбалась. Адриан хотел что-то сказать, хотя бы жалкое «да» — но тщетно, не было смысла даже пытаться. К счастью, миссис сжалилась и показала на место возле себя.

— А как насчет этого? — спросила она. — Разве оно не свободно?

Стелла села, и они продолжили молча качаться уже втроем — вперед-назад, вперед-назад, — до тех пор, пока миссис Элдерли не покраснела и не объявила во всеуслышание:

— Да, кстати. Я буду ходить на курсы тренеров по йоге. Вчера записалась.

И Адриан и Стелла в один голос сказали:

— Ну и что? Ведь ты еще молодая.

Потом все трое снова замолчали, только теперь это молчание стало приятным. И в какой-то момент Стелла остановила качели, наклонилась вперед и спросила Адриана:

— Ну? Как поживаешь?

Адриан мог бы много чего рассказать ей. О художественном конкурсе, на котором он занял третье место, но никому не сообщил об этом — даже миссис, чей портрет тайком подложил к другим рисункам; ее лицо было одновременно и грустным, и счастливым. Он мог бы рассказать Стелле, что его приняли в художественную школу, где он познакомился с очень милыми людьми. А еще о том, как два раза сидел у постели старого Валико. Он приходил к нему, когда случайно узнал, что семья Мараун уехала на выходные. Он бы мог рассказать ей о многом: что больше почти не плакал, что подрос на целый сантиметр, что впервые в жизни получил плохие оценки за полугодие — и теперь у его матери наконец появился новый повод для беспокойства. Он мог бы ответить, что теперь рисует только то, что видел собственными глазами. Он мог бы говорить часами, чтобы Стелла узнала обо всех новостях, — но сказал только одно:

— Я тут проверил. Tallest Man, самый высокий человек на Земле. В действительности этот тип совсем крошечный.

— Ах! — воскликнула Стелла. — Наконец и до тебя дошло?

Она посмотрела на пластиковый пакет, лежащий у нее на коленях, и через миссис, которая изо всех сил старалась держаться особняком, протянула его Адриану:

— Чуть не забыла. Это тебе.

Адриан потянулся к пакету, но Стелла молниеносно убрала его и сказала:

— Стоит пять тысяч самых длинных купюр!

— О’кей, — кивнул Адриан. — Я занесу тебе деньги. Когда-нибудь.

— Ну хорошо, — вздохнула Стелла. — Вот, держи, пожалуйста.

Она передала ему пакет и встала.

— Пока, — тихо сказала она и медленно скрылась на своей кухне.

Несколько секунд Адриан оставался в полном оцепенении и не мог поверить, что сейчас Стелла по-настоящему сидела вместе с ними на качелях.

— Ну пожалуйста! — снова подала голос миссис Элдерли. — Не мог бы ты посмотреть, что находится в пакете?

— Что? — спросил Адриан. — Ах, это… да, конечно.

Он заглянул в пакет и обнаружил там немного запачканную и растрепанную синюю тетрадь. Когда он вытащил ее, то заметил на ней кое-что еще, мелкое и неровное, из-за чего у него на глаза навернулись слезы — опять эта аллергия, вокруг летало столько пыльцы.

Почерк Стеллы.

На обложке тетради.

— Что там написано? — нетерпеливо спросила миссис Элдерли. Она не взяла свои очки для чтения и, вероятно, вообще ничего не могла разобрать. — Читай вслух!

И Адриан прочел: «Всемирно известная книга высокорослых штуковин». Не обращая больше внимания на миссис, он начал дрожащими пальцами листать тетрадь, сгорая от нетерпения: повсюду даты и записи, выполненные корявым почерком Стеллы, на каждой странице рисунки и приклеенные фотографии. Он начал читать: «30 мая 2010 года, самый большой цветок в мире — аморфофаллус титанический с индонезийского острова Суматра, высотой до трех метров, воняет просто ужасно, запах напоминает смесь тухлых яиц и тухлой рыбы».

Адриан не смог удержаться от смеха: амор-фофаллусы титанические — это так в духе Стеллы. Он мог себе представить, как она хихикала, когда писала это, как крепко держала шариковую ручку, словно в последний раз в жизни; но тут миссис надоело ждать и она спросила:

— А мне можно посмеяться вместе с тобой?

— Ну подожди немного. Сейчас…

Адриан полистал тетрадь, которая была исписана почти до последней страницы, а потом прочитал вслух:

— «Самая длинная пробка в мире — в Сан-Пауло, Бразилия, 293 километра».

— Неплохо, — заметила миссис. — Но скучно. Прочти что-нибудь другое.

Адриан внимательно рассматривал фотографии мостов, гор и небоскребов, а также нарисованные Стеллой деревья и башни. Он листал и листал тетрадь и наконец зачитал еще одну особо понравившуюся фразу:

— «Самый длинный туннель в мире — железнодорожный туннель Сэйкан, Япония, 53,9 километра».

— Ну вот, это уже лучше, — удовлетворенно кивнула миссис. — А что еще у нас есть интересного?

И Адриан с головой окунулся в мир высокорослых штуковин, которые принадлежали только ему, и никому другому, — они сделали его единственным обладателем всемирно известной рукописной книги Стеллы Мараун. И он читал неугомонной миссис о самом длинном кирпичном мосте и о самом продолжительном овертайме. Даже качели чуть было не рухнули под тяжестью самых больших, самых высоких и самых длинных на свете вещей. И был апрель. И уже можно было сидеть на улице без теплой куртки. И на террасе пахло выхлопными газами, весной и холодным дымом от ванильного табака.

— О, здесь есть еще кое-что интересное! — воскликнул Адриан и почувствовал, что его щеки покраснели, так как эта запись смутила его.

— Самый длинный… ну… «Самый длинный пенис в животном мире — у морских желудей (но только если сравнивать с размером тела — пенис в два раза длиннее)».

Нарочито небрежно Адриан добавил:

— Ну да, примерно как у меня.

Но миссис Элдерли не поддалась на провокацию, лишь испуганно посмотрела на Адриана и заявила:

— Представь себе, если бы бедным морским желудям понадобились трусы!

После этих слов Адриан и миссис Элдерли прыснули со смеху, но она сделала это по-своему: совсем тихо, только взглядом и уголками рта. Адриан зачитывал все новые и новые записи, пока не запнулся на самом длинном и одновременно самом труднопроизносимом в мире названии населенного пункта.

— Лланвайрпуллгуин… Миссис, я сдаюсь. Это какая-то деревушка в Уэльсе — тебе этого достаточно?

Стелла специально записала это название мелкими буквами, из-за чего ее почерк стал еще более корявым и детским. Напрасно — оно все равно сползло вниз. Стелла поместила последние буквы в конец следующей строки и обвела их тремя линиями — чтобы каждому было понятно, к какому слову они относятся. И Адриан подумал, что он такой же, как название этой деревушки, — ни за что не уместится на одной строке.

Он только сейчас заметил, что сидел на качелях выпрямившись: больше не сутулился, свободно развернул плечи назад. Он почувствовал в душе какую-то радостную ясность и продолжил чтение, время от времени негромко посмеиваясь и поглядывая на даты, стоящие над каждой записью. И тут обнаружилось нечто, чего он никак не мог понять.

— Знаешь, чего я никак не могу понять? — спросил он миссис Элдерли. — Стелла писала даже тогда, когда я… когда… Ах, да ты и сама знаешь когда. Она могла бы прекратить вести записи. Но она не сделала этого, она писала каждый день, вплоть, посмотри, вплоть до вчерашнего дня!

— Это меня совсем не удивляет, — невозмутимо заметила миссис. — Ведь она никогда не прекращала говорить о тебе. И иногда это были такие вещи, которые, несомненно, доставили бы тебе радость. Ты бы в гробу перевернулся, если бы услышал нечто подобное. Но, конечно, бывали и такие дни, как…

— Все понятно, — сказал Адриан. — Такие дни, как вот… этот… минутку… вот здесь, конец ноября. Тут написано: «Самый большой дурень в мире — Адриан Тайс».

— Вполне могло соответствовать истине, — заметила миссис Элдерли.

Потом она встала, увидев на террасе прогнившую половицу, и в то время как она, негромко чертыхаясь, опустилась на колени, Адриан еще раз перелистал тетрадь, только на этот раз начиная с конца, словно это был японский комикс манга.

И когда он почти добрался до самого начала, он заметил то, что проглядел раньше. Он обрадовался, словно маленький ребенок, и уже хотел зачитать эти слова миссис, но потом передумал, решив сохранить их для себя. Они принадлежали только ему одному — так же, как его третье место на художественном конкурсе, как его мысли о Стелле, как вся его жизнь. Он осторожно провел указательным пальцем по бумаге и посмотрел на миссис, которая обходила террасу в поисках прогнивших половиц. Воздух был мягким, и Адриан вдруг подумал, что все-таки истории никогда не заканчиваются, никогда.

Что он никогда полностью не избавится от печали.

Будет ли он счастлив.

Или нет.

И, возможно, всю жизнь он будет рассказывать Стелле о том, как у него дела, — даже если она окажется в Уругвае или на какой-нибудь недавно заселенной планете и вообще ничего не услышит. Возможно, он будет постоянно задавать ей вопросы, а ее ответы получать намного позже — ничего страшного, ведь от этого они не станут хуже. Он будет расти и расти — и иногда будет вести себя как дурень, а иногда нет, он будет делать много всего, но сейчас он поможет миссис Элдерли искать прогнившие дощечки на полу террасы.

Адриан еще раз взглянул на последнюю страницу — на тот случай, если он все-таки ошибся и Стелла написала что-то другое, ведь никогда нельзя быть до конца уверенным. Но нет. Здесь было написано именно то, что он увидел, а у миссис был такой вид, словно ей срочно нужна была помощь. Сейчас он подойдет к ней и заверит ее в том, что пол можно легко отремонтировать, одной левой.

Дело вот в чем: иногда, в самые трудные времена, ты получаешь что-то в подарок, просто так. От людей, с которыми давным-давно сидел на качелях, от людей, с которыми знаком совсем недавно, даже от собственных родителей. И каждый раз, снова и снова, можно открывать перед кем-нибудь душу или преклонять к кому-то усталую голову — до тех пор, пока вновь не вернешься к жизни.

Адриан закрыл тетрадь и встал.

Он чувствовал, что все в его душе улыбалось.

Для Метра девяносто, написала Стелла. С глубоким уважением.

В той стране — зима.

А в той зиме — день,

А в том дне — мгновение,

В которое все пройдет.

И ты знаешь, сердце льва

Будет страдать и разрываться на части,

Когда он спустится за тобой с холмов.

Слова из песни «А Lion’s Heart» («Сердце льва») современного шведского исполнителя

The Tallest Man on Earth. — Здесь и далее примечания редактора.

Смотреть чужими глазами (англ.).

Сделка (англ.).

«Я еду домой на Рождество» — песня британского исполнителя Криса Ри.

Самый высокий человек на Земле (англ.).

Речь идет о шведском певце Кристиане Матссоне.

Он будет бродить по городу вечно

Или уйдет навсегда.

По-настоящему прощания не существует,

Так что, кажется, я навечно один (англ.).