Я видел, что от самолёта отделилась тёмная точка, которая превратилась в парашютный купол. Но это один, а где же второй?

Самолёт был почти над кромками деревьев лесопосадки, как вдруг появилась вторая точка.

— Второй, есть.

На душе немного отлегло. Значит, обоим удалось выйти «из кабинета», так сказать.

Если верить Инструкции лётчику Л-29 и разделу вынужденного покидания, первым катапультироваться должен был член экипажа, а затем командир. Но это не панацея. Можно производить в любом порядке.

Сам же самолёт, объятый огнём, стремился на встречу с земной поверхностью. Секунды падения смотрелись, словно в замедленной съёмке. Вокруг меня все пытались рассчитать место падения. Я даже не понимал, они сейчас восхищаться этим зрелищем или переживают так за судьбу «элочки».

Мне всегда говорили, что нельзя ставить свою жизнь выше этой «железки», пускай и дюралевой.

Свою грубую посадку с моментальным уничтожением, наш Л-29 совершил в районе объездной городской дороги на поле подсолнухов. В небо сразу устремился столп дыма. А со спины уже трубил общее построение эскадрильи Ребров.

— Все в казарму и ждать там. Курков старший и… над первым курсом тоже. Чего встали? Бегом, птенчики в гнездо! — крикнул Гелий Вольфрамович, а сам направился на КДП.

— Товарищ полковник! — догнал я его. — Разрешите я с наземной поисково-спасательной командой пойду сейчас. Там же наш товарищ и инструктор.

— Гелий Вольфрамович, и мы готовы… — сказал, подбежавший вслед за мной Макс. Вместе с ним был и Костя.

— Курков, приказ какой был? Свалили в ужасе, малыши. Будет ещё время для геройства. Два купола видели?

— Так точно.

— Приземлились, примерно в районе Вороновского полигона. Найдём и в лучшем виде доставим. Крууугом и не маячить здесь.

Несмотря на заверения Вольфрамовича, на душе было неспокойно. Пока шли в казарму, я проигрывал в голове всё, что мы видели со стороны.

— Высота маленькая была. Зачем так тянули? — задавался вопросом Костя.

— Могли от деревни уводить. Там же и Сметановка, и Орловка, и… на полигоне же мотострелки на учениях сейчас! — воскликнул Макс.

— Я тоже думаю, что пытались затушить пожар. А потом уводили. Непонятно, кто первый «вышел», а второй. Нестеров кричал в эфир, что 300 метров было, — сказал я.

— Вообще не помню, Серый. Я только крик Тёмыча услышал и сразу на улицу с туалета выскочил, — вздыхал Костя. — Там реально крик был. А если он обгорел? Свадьба же как?

— Пожар так быстро не развивается, чтобы они обгореть успели, — сказал я.

— И всё же вероятность есть, — пробубнил Макс.

— У Николаича тоже свадьба. Помните? Перед вылетом он говорил, — сказал я, а сам протянул руку Максу в просящем жесте и пару раз щёлкнув пальцами.

— Чего?

— Макс, ручник опусти. Сигареты давай. Обкурить надо, что Свете сказать и… Ирине Сергеевне, — предложил Костя, доставая свою белую мягкую пачку «Явы» с красным кругом посередине.

— Ничего не надо говорить. Рано ещё. Всё хорошо будет. Жалко, только не сможем ничего уточнить в больнице, — сказал я, подкуриваясь от спички Макса.

— Так ты ж не куришь, Серега, — воскликнул Курков, не убирая при этом горящую спичку.

С первой же затяжки мне стало не по себе. Если в прошлый раз, когда в своем кабине сигарету мне дал Ребров, отказываться было не по статусу, то сейчас на меня никто не давил.

— Ну да, не курил и не надо начинать. Здоровье поберегу, — сказал я и переломил сигарету.

В скором времени шум двигателей со стороны аэродрома затих. Мы ещё долго сидели в курилке, так и не зайдя внутрь казармы.

— Он ещё и вместо меня полез в самолёт, — сказал я.

— Серый, нашел, кого винить в происшествии. Тем более, ты же видел, что там всё нормально было. Два купола, успели наполниться, — говорил Макс, срывая ягоды с тутовника.

Время уже близилось к отбою, но в казарму так никто и не зашёл из наших командиров. Никаких новостей, полный информационный голодняк. Макс даже сходил к дежурному по полку, чтобы узнать о произошедших событиях.

— Был, мягко выражаясь, послан очень далеко, — сказал он, возвращаясь в курилку.

— Родя, мы здесь ничего не высидим. К нам никто не придёт, — затушив сигарету, сказал Костя.

— Нестеров бы пришёл, — печально вздохнул Макс.

— Ладно, мужики. Завтра будет день — завтра будет и пища. Пошли… — собрался я уже уходить, как в темноте появился знакомый силуэт.

Вот кого, а этого парня, мы не ожидали сейчас увидеть. Если именно так выглядит гонец с плохими новостями, то избить Швабрина было бы не так страшно. Везёт ему, что он офицер.

— Я и не удивлён. Как верные пёсики, ждёте своего хозяина, — сказал старший лейтенант, подойдя к курилке. — Вставать не учили при старших по званию?

— А мы же пёсики верные. Только перед хозяином хвостом виляем, Иван Фёдорович, — сказал я, вставая со скамьи и пытаясь пройти мимо него.

— Ну, будет, Родин. Нормальные вы ребята. Меня к вам Новиков отправил, а его попросил ваш товарищ. Рыжов вам привет передаёт, и просит не волноваться за него.

Мои товарищи буквально бросились к Швабрину узнавать подробности. На этот шум сбежались и остальные обитатели нашей казармы.

— Вы чего? Да успокоились! — кричал Швабрин, пытаясь отделаться от заваливших его вопросами курсантов. — Становись! Курков, построить всех перед казармой.

— Форма одежды? — спросил Макс.

— Да по барабану!

Оба взвода построились в колонну по три, оставив небольшое пространство между собой.

— Второй курс налево, первый курс напраааво! — скомандовал Швабрин.

Сейчас он вполне соответствовал образу нормального офицера. Голос командный, движения и походка статные. Иван Фёдорович становится взрослее! Такими темпами и перестанет кретином быть.

— Все вы видели сегодняшнюю аварию самолёта Л-29. Хочу вам сказать, раз уж меня занесло к вам, такое вполне может случиться и с вами…

Мда, умеет он приободрить народ. У некоторых в глазах уже буквы, собирающиеся в слово «Рапорт» видны.

— Не с того начал… сегодняшний случай видели все. Такое случалось раньше, может случиться и в будущем…

Швабрин посмотрел в нашу сторону, будто пытался спросить, пойдёт ли такое вступление. Я взял на себя смелость, и сделал отрицательные движения головой. Меня больше интересовало состояние Нестерова.

Раз уж про здоровье Артёма мы узнали, то теперь нужна была информация о Николаевиче. Только вот мотивационная речь Швабры как-то не к месту сейчас.

— Ой, короче… Рыжов в порядке. Отшиб ягодицу и повредил своё самолюбие, — сказал Швабрин.

— Как самолюбие? — спросил Костян.

— Вот так. Приземлился на край здоровенной ямы и скатился вниз, а там компост. Говорят, час отмывался в душе. Комбинезон будет где-то новый доставать. Похоже, не отстирал.

Это хорошо, что в строю послышались смешки и настроение улучшилось. Тем не менее, Иван Фёдорович почему-то умалчивает состояние Нестерова.

— Вы сказали, что это авария? Пётр Николаевич жив? — спросил я.

Швабрин взглянул на меня, не торопясь рассказывать. Что-то начинают меня сомнения терзать в правильности моей оценки последствий. Но второй купол я видел! И не только я. Значит жив.

— Живой, наш Николаевич. И жить будет. По предварительной версии, произошёл пожар двигателя. Экипаж увёл самолёт от близлежащих населённых пунктов и воспользовался средствами аварийного покидания. Пострадали только плодово-ягодные деревья…

— А состояние Нестерова? — продолжил я спрашивать.

— Так, всем разойтись! Отбой через пятнадцать минут, а вы шарахаетесь. Живее.

Пока толпа спешно покидала небольшой плац перед входом, Швабрин, всё же, подошёл к нам троим.

— Правда, Николаич жив. Но… не совсем гладко катапультирование прошло. Травмы там с ногами, шею обожгло…

— Он летать будет? — спросил я. — Сами знаете, что будет, если не сможет.

— Мне не рассказывай! Небо для всех одно, и я его тоже люблю не меньше, чем Нестеров, — огрызнулся Швабрин, но тут же сбавил обороты. — Отдыхайте. От вас ничего не зависит. Если молитесь… ну, так чтоб никто не видел.

Мы уже направились в казарму, но я забыл об ещё одном деликатном деле.

— Фёдорович! — окликнул я Швабрина.

Не собирался я так по-свойски обращаться к Швабре. Не разрешал он так себя называть. Я догнал его, и уже готовился получать нагоняй за излишнее панибратство в обращении к офицеру. Знал бы он, что в своей жизни настоящей, повидал я побольше его. Ещё кто кого должен по отчеству называть!

— Давай, говори, Родин, — спокойно сказал он.

— У Рыжова невеста есть. Ей бы сообщить. Она, между прочим, дочка полковника Кузнецова из…

— Знаю Ивана Ивановича. У нас их два таких в училище. Второй Борисов ещё, на тренажёрах. Я тебя услышал, что надо ей сказать. Сделаю, — сказал он, закуривая сигарету «Стюардессы». — Будешь «стерву»? — предложил он мне.

— Добров как-то уже предлагал. Отказался, — усмехнулся я.

— Меня же он и подсадил на них. Болгарская отрава, но неплохая. Ты там, предупреди своих… вернее, просьба есть. У вас во взводе, нормальные все вроде ребята, — начал говорить Швабрин, прервавшись на подкуривание.

Насчёт нормальности Ивана Фёдоровича пока не полностью уверен, но он крайнее время делает значительные успехи в этом направлении.

— Мы нормальные парни, Фёдорович. Вам давно пора это принять, — сказал я. — Говорите, что у вас?

— Большинство по домам разошлось из офицеров. Начальники ещё пока на территории, но следить за вами не будут. Давайте, сегодня без самоходов? Командиров пожалейте?

— Не вопрос, Фёдорович. Доброй ночи! — пожелал я, протягивая руку Швабрину. Удивительно, но он совершенно адекватно отреагировал и пожал её в ответ.

Возвращение в казарму Артёма было встречено громкими овациями и одобрительными криками. Представляю сейчас его ощущения, когда на тебя сыплется столько вопросов о произошедшем событии. Год назад и я был в его положении. И завидовать здесь я бы точно не стал.

Любое катапультирование это всегда огромный стресс для организма. По воспоминаниям лётчиков, переживших подобное столь резкое прерывание полёта, боли в спине и пояснице будут преследовать на постоянной основе до конца жизни. Сейчас Артём выглядит вполне себе здоровым и счастливым, стоя в проходе между кроватей.

— Запах дыма сначала появился. Нестеров сразу же перехватил управление, и стал уводить в сторону от поселений, — начал Рыжов свой рассказ. — Я давай в эфир кричать…

— Это мы слышали. Чего дальше было? — спросил Костя.

— А дальше, Николаич кричит прыгать. Я сгруппировался и как по инструкции — правой рукой фонарь скинул, а затем на рычаг отстрела и как выкинуло вверх. Ничего не видно, темнота, ветер дует. Уже потом только понял, что глаза у меня закрыты, а я уже на стропах и около земли.

— И как приземлился? — поинтересовался я.

— Да не очень. В овраг скатился какой-то, а там этот компост… чтоб ему было пусто! Свете отдал комбинезон постирать, так она его выкинула. Вонял ужасно. Вся больница шарахалась.

Про Нестерова Артём немного знал. Катапультировался он после него, а куда улетел не видно.

— Всё очень быстро происходило. В больнице потом говорили, что Николаича в окружной госпиталь бы надо отправлять. Операцию быстрее делать, но так и не отправили, — сказал Артём.

Ночью мне не сразу удалось уснуть. Я всё также переваривал произошедшие события. Перед глазами до сих пор летящий вниз самолёт и нервное ожидание, что из него выпрыгнут двое близких тебе друзей.

Невольно мне вспомнился страшный сон, который приснился в Антайске с падением самолёта. Конечно, картина совершенно отличалась от той, что была в Белогорске. Тем не менее, не могло ли быть это предзнаменованием?

— Готов… прыжок… — громко говорил во сне Артём.

Интересно, а я также кричал после пережитого в прошлой жизни и посадки в поле?

Весь следующий день, мы продолжали названивать домой Нестерову, но никто так и не брал трубку. Наверняка, Ирина с ним в больнице. Спрашивали у инструкторов, но никто не признавался. Мне кажется, что никто и не ходил к Николаевичу. Сомневаюсь, что все дружно забили на него, но некоторое безразличие к произошедшему ощущалось.

Через неделю полёты продолжились. Время шло к периоду экзаменационных полётов за весь курс обучения на Л-29. К этому нас готовил уже Новиков.

— Ну, что, вы ж всё знаете? — спросил он, зайдя в наш кабинет. — Николаевич в вас души не чаял. Выгуливал вас…

— Роман Валентиныч, ну мы же не собаки, чтоб нас выгуливать, — сказал я.

— А кто на спортивном городке постоянно просиживал штаны? Неужели учили там? — возмутился он.

— Так точно. Это ж методика такая. В непринуждённой обстановке, на свежем воздухе и думается лучше, — ответил Макс.

— Вот уж эти методики. На природе гулять надо, шашлычок, рыбалка. Эх, а вы такую атмосферу зубриловом портите, — махнул он рукой, присаживаясь на стул.

— Что расскажете нам про экзаменационный полёт? — спросил Костя.

— Для начала, что Рыжов его не полетит, поскольку ещё не прошёл период восстановления.

— Ну вот почему? Я здоров. Вот… документ есть, что «выписан в удовлетворительном состоянии», — достал Артём из кармана небольшой бланк со справкой.

— Мне можешь не показывать. Без очков не вижу. Нельзя пока тебе. Психолога пройдёшь, осмотры повторные и долетаешь. Успеется ещё, — подмигнул Артёму Новиков. — Остальные — на самолёт после обеда. Там же и практическое занятие проведём. Начальство указало, чтоб прошли повторно тренажи по вынужденному покиданию. Так, а теперь ознакомимся с заданием на сам экзаменационный полёт.

Валентинович сказал, что сложностей с экзаменом возникнуть не должно.

— Задание простое, как «стеночка» в футболе «по-спартаковски», — рассказывал он, открывая курс учебно-лётной подготовки.

Ну, так себе простое! Штопор с выходом на боевой разворот, «восьмёрка» с креном 60° и две бочки.

— Ну и комплексы пошли, — продолжил командир звена. — Первый, второй и третий.

Каждый из этих комплексов сочетал в себе различные фигуры и маневры. «Горка» с последующим пикированием, переворот с «Петлёй Нестерова» и косой петлёй. И завершаешь это всё переворотом с косой петлёй и боевым разворотом.

— Начать и закончить, Роман Валентиныч! — воскликнул Макс.

— Там ещё спираль с креном 45° в конце, — отметил я. — А на «закуску» — заход по приборам с выходом на привод аэродрома и в расчётную точку.

Это так называемый «заход по системе с прямой». Выходишь на аэродром, и занимаешь взлётный курс. Далее набираешь до расчётной дальности указанную высоту «полёта по системе», выполняешь разворот на аэродром и летишь на этой высоте обратно. После пролёта привода отворачиваешь на курс в расчётную точку, в которой выполняешь разворот на посадочный курс. Дальность выхода будет намного больше, чем мы привыкли при визуальном заходе по кругу.

— Не паникуйте. Тут и без вас сейчас проблем куча. Вон, с Николаичем непонятки…

— Что с ним? — подскочил на ноги Костя.

Бардин вообще тяжелее всех переживал это происшествие. Артём выглядел спокойнее, чем он. Костян даже сейчас был весьма бледен, а руки, которыми он опирался на стол, слегка дрожали.

— Тише, Бардин, — сказал Новиков, подходя к нему и хватая его за плечо. — Живой, живой. Подробностей пока не знаем.

— Как вы можете не знать? Что за постоянное враньё? — воскликнул Костя, снимая с плеча руку Валентиновича. — Ваш товарищ может при смерти лежит, а вы тут нам про петли с прямыми рассказываете.

— Не истери, Бардин, — спокойно сказал Новиков, но его терпению может прийти конец.

— Он наш инструктор! А ты, — крикнул он на Артёма. — Кто говорил сфоткаться? Весело вам всем было. Родя только…

Я не стал ждать, пока санкции к нашему нервному товарищу применит Валентинович. Схватил лежащую в столе флягу с водой, которую мы всегда носили в летний период, и вылил немного воды на Бардина. В ту же секунду он замолчал, задышав как после бега.

— Пошли в туалет, — сказал я, и повёл его за собой.

В санузле штаба эскадрильи Костя умывался, ныряя под кран с холодной водой. Так можно и совсем сорваться, если не успокоить эмоции.

— Полегчало? — спросил я, протягивая ему китель от повседневной формы.

— Нет. Сердце быстро бьётся. Щас вырвется наружу. Чего я там, много наговорил?

— Достаточно, чтобы получить леща командирского.

Вытереться было нечем, но Костю, как мне кажется, это не заботило сейчас. Одевшись, он подошёл к окну, смотря куда-то вдаль.

— Ты же видел, Серый. Самолёт горел, место падения в огне. Они могли прыгать сразу, — сказал Костя. — Но как покинуть кабину, если под тобой дома?

— Нельзя. Будет много жертв и разрушений. Экипаж увёл машину в сторону, как и положено. Чего ты так нервничаешь?

— Меня бесит, что нам не могут ничего сказать. Будто мы маленькие. У нас у каждого больше 100 часов налёта. Мы не дети.

— Вот и не нужно себя вести, как ребёнок, Костян. Будь сдержан. Или тебя что-то другое гложет?

Просто так нервничать из-за недосказанности нельзя. Может что-то надломилось у Бардина?

— Ты всё верно сказал, Серега, — произнёс Костя, поворачиваясь ко мне. — За себя я не уверен. Смогу ли я так, до последнего бороться?

— Почему нет? Это наш с тобой долг. Даже не думай…

— Но я думаю. Постоянно думаю теперь. Спать не могу. Как услышу, что Артём говорит во сне, так трясёт всего.

Вот чем ему помочь? У него сначала неуверенность с боязнью отца подвести была, теперь вот это. И не бросишь в таком состоянии. Товарищ, как-никак.

Дверь в умывальник открылась, и на пороге появился Макс с довольным лицом.

— Новиков сказал вас позвать. Сегодня вечером к Николаевичу пойдём.

В отделение к Николаевичу просто так было не попасть. Хирургия «славилась» своими строгими порядками и медсёстрами с противным характером и голосом.

Тишина в коридоре отделения стояла гробовая. Любой, кто был не в палате, сразу становился объектом пристального внимания со стороны постовой медсестры.

— Петрин, у вас постельный! Чего мы ходим? — кричала на хромающего пациента со своего рабочего места бочкообразного вида медсестра.

— Я ж только за уткой для соседа…

— Сама принесу. Быстро в кровать, — махнула она на него, и повернулась в нашу сторону. — Чего в дверях столпились? Читали про часы посещения?

— Мы… мы к майору Нестерову, уважаемая… — промямлил Костя.

— Вы чего удумали? Часы посещения с 15.00 до 17.00.

— Так сейчас 16.50. Мы успеваем, — сказал Артём, вжимаясь в стену.

Грозная тётя давила на него своим бычьим взглядом и мощным весом.

— Я сказала, вперёд из отделения. Сейчас в училище позвоню… А это кто у нас такой? — резко переменилась в настроении медсестра.

Из-за наших спин выступил Роман Валентинович с большим веником непонятных цветов. Одевшись в строгий костюм, который явно принадлежал кому-то из более старших Новиковых, командир звена с широкой улыбкой протиснулся перед нами к засветившейся от счастья привратнице хирургии.

— Ромочка, какими судьбами? Ещё и с цветами! — воскликнула она, совершенно забыв о своих обязанностях.

— Галинэ ты моя, Галинэ! Потому, что я с севера, что ли. Я готов рассказать тебе поле, про волнистую рожь при луне. Галинэ ты моя, Галинэ, — перефразировал Новиков знаменитое стихотворение Есенина. — Давно не видел тебя, Галочка, — сказал он, целуя руку медсестре.

— Конечно. Ты всё со своими курсантами, да самолётами. А у меня вон сколько работы.

Да, сидеть полдня и следить за утками, разрабатывая при этом голосовые связки — чтоб я так работал! Хотя, конечно, утрирую я деятельность медсестёр. Много они работы выполняют.

— Галиночка, мой ты человечек прекрасный, пойдём чайку попьём, — сказал Валентинович, поднимая вверх авоську с коробкой торта «Ленинградский». — Давно не сидели мы с тобой.

— Ромашка, ты ж не просто так пришёл. Сейчас, вообще-то, ещё не вечер, чтобы… оой! — взвизгнула медсестра, когда Валентинович развернул её в сторону ординаторской и резко ущипнул за попу. — А ручки всё такие же шаловливые у тебя. Куда свою гвардию подеваешь?

— Они к Петьке. Вещи отдадут и назад. Милочка моя, ну надо… — продолжил уговаривать её Новиков, но Галина не склонялась перед очарованием бравого советского офицера и перспективой с ним… скушать тортик.

— Ромка, нельзя к нему, — отстранила она Новикова от себя, но Валентинович не сдавался. Был он заинтересован в продолжение вечера в ординаторской не меньше, чем мы в посещении Нестерова.

— Про волнистую рожь при луне. По кудрям ты моим догадайся. Дорогая, шути, улыбайся, не буди только память во мне про волнистую рожь при луне, — продолжил командир звена показывать свои познания в отечественной литературе.

— Сколько я уже раз тебе говорила? Ирина попросила не пускать. Она не отходит от него. И… здесь посетители, Ромка, — сказала Галина, убирая руки Валентиновича от своей объёмной груди.

— Галинэ, ты моя, Галинэ! На тебя она страшно похожа, может, думает обо мне… — запел снова Новиков, но тщетно.

— Нет, я сказала.

На этом стихотворный запас Валентиновича, как я думал, должен был закончиться. Но не тут-то было.

— Есть в имени Галина азовские наши приливы, и шорох золотистого песка, вкус волны соленой, жарким солнцем опаленный. И её нежный взгляд, как неистовый и багряный закат…

— Ой, ну пошли, лётчик-стихоплётчик! — отмахнулась Галина. — А вы недолго, и чтобы тихо там у меня. Третья палата у Нестерова.

Новиков и Галина исчезли за дверью ординаторской, пока мы переобувались в принесённые нами тапки. Настолько готовились к посещению, что и сменку с собой взяли.

Тихо постучались в дверь третьей палаты и приоткрыли дверь. Все четыре наших головы просунулись внутрь, чтобы посмотреть обстановку. В палате тихо звучала музыка.

— Чего крадётесь? Не сплю я, не сплю, — прозвучал шёпот нашего инструктора.

Он лежал на одной из двух кроватей, пытаясь перелистнуть страницу книги загипсованной рукой. На соседней койке, укрывшись простынью, спала Ирина.

— Не разбудите. Она после ночной смены сегодня. Вроде старшая медсестра, а службу тащит наравне со всеми.

— Как ваше здоровье Николаич? — спросил я, первым входя в палату.

Первое впечатление от внешнего вида — у Нестерова было сломано практически всё. Обе ноги в гипсе, подвешены на растяжках. Левая рука, из которой торчат различные железки, лежит на специальной подставке. Правая в гипсе, но у него получается ей двигать. Шея в компрессах для восстановления после ожогов, и множество царапин на лице.

— Не дождёшься, Родин. Спасибо, что пришли. Думал, что не пустят вас. Слышал, как Ирина никого не пускает ко мне, — сказал Нестеров, откладывая в сторону книгу Достоевского. — Скоро экзаменационные полёты, а вы по больницам ходите. Думал, что вы на спортгородке пропадаете.

— Сегодня можно и отдохнуть, товарищ майор. Мы ненадолго, — сказал Костя.

— Да я наоборот рад, что смогли прийти. Кстати, кто, теперь, с вами полетит?

— Новиков. А на сам экзамен пока ещё не определили, кто именно проверяющим будет, — ответил Макс, присаживаясь на стул около раковины.

— Ну, главное не мандражируйте, — сказал Николаевич, почесав свою левую руку. — Чешется ужасно, а железяки не дают подлезть.

— Врачи что говорят? — спросил Костя, который всё ещё стоял около двери.

— Бардин, а ты чего там стоишь? Иди, поздороваемся, — сказал Нестеров, вытягивая правую руку, чтобы поздороваться.

Я стоял ближе всех, и собирался присесть рядом с кроватью Николаевича. Он смотрел на меня с ухмылкой, будто обрадовался, что прочитал мои мысли.

— На твоём лице, Сергей так и читается — ну я же говорил, — сказал Нестеров, отводя взгляд в сторону.

Ему получилось угадать, что крутилось у меня в голове. Неужели я так отчётливо показывал это своим выражением лица?

— Это лишь приметы, Николаич.

— В авиации слишком много суеверий, Серый. Все не получится соблюдать, — сказал Костя, медленно подходя к Николаевичу, и аккуратно пожимая ему руку.

— Как видишь, Бардин, эти следовало соблюдать, — усмехнулся Нестеров. — За фрукты спасибо, но я столько не съем.

Я посмотрел на стол напротив его кровати. На нём было навалено несколько авосек с различными фруктами и гостинцами. Туда же добавились и наши. Стоял рядом с этой фруктовой горой и радиоприемник играющий очередную песню Кобзона, в виде небольшого кожаного футляра с надписью «Кварц» и плечевым ремнём для переноски.

— Вам сейчас надо больше витаминов. Восстановление много времени займёт. Успеете вернуться в этом году? — спросил Артём, но мы трое удостоили его гневным взглядом, а Макс даже ткнул его кулаком в плечо.

— Ладно тебе, Максим. Темыч, ты сам как? Смотрю свеженький и только слегка поцарапанный, — спросил Нестеров.

— Выписали через несколько дней. Вроде никаких осложнений нет, но заставляют обследование пройти. А ещё на досках обязали спать. Чё за бред? — выругался Тёма чуть громче, чем это было нужно.

— Гудок прикрой, Тёмыч, — шикнул на него Макс. — Верещишь так, что Ирину Сергеевну разбудишь.

— Да ладно вам. Не собачьтесь, — успокоил Нестеров. — Компрессионный перелом у меня первой степени. Сейчас не помню, каких именно позвонков, но ходить буду. Криво, конечно, но на своих двоих, а не на четырёх.

— Значит, как заживет, вернетесь к нам? В следующем году мы МиГ-21… — снова вставил свой вопрос Артём.

Что за бездумное создание, наш товарищ? Головой что ли шандарахнулся на приземлении? Нашёл, что спрашивать у Николаевича. Я даже не представляю, каково ему сейчас. Хорошо, если не совсем не спишут по здоровью. Как ему без неба?

— Тёмыч, тебе не надо в туалет? Ты ж сильно хотел всю дорогу до палаты? — намекнул я ему, что стоит либо заткнуться, либо выйти за дверь, раз не может язык за зубами держать.

Николаевич начал смеяться и тут же скривился от боли. Резко ему двигаться нельзя.

— Пускай. Я уже в первые дни отпсиховался. Вон, дырки видите на дверях? — кивнул он в сторону встроенного в стену шкафа, двери которого выкрашены в цвета стен палаты. — Тренировался в метании гранаты, только вместо неё стаканы использовал.

На дверцах и, правда, были небольшие вмятины от посторонних предметов. Представляю, как переживала Ирина, когда видела эти эмоции.

— Что пошло не так, Пётр Николаевич? Почему не сразу прыгнули? — спросил я.

Из рассказа Николаевича стало понятно, что он уводил самолёт от деревень и должен был прыгнуть сразу за Артёмом. Однако, в месте падения он в тот момент разглядел небольшой хутор.

— От больших деревень ушли сразу. Потом, пока фонарь скидывал, увидел эти три дома. Дал ещё ручку вправо, привёл в действие катапульту, но задел не до конца открывшийся фонарь. Удар был сильный. Думал, спина у меня разлетится. От кресла, когда отделился, до земли лететь было совсем немного. Плохо помню, как приземлился и на что.

Мы разговаривали ещё долго. От души посмеялись над вечером у Светы и Наташи, когда Тёмыч делал предложение своей девушке. Николаевич рассказал, как он вступал на путь создания семьи. И, как всегда, разговоры про авиацию. А потом проснулась Ирина.

— Как вы прошли? — удивилась она, разнося всем чай, который она вскипятила в небольшом самоваре.

— Просто вежливо попросили, — сказал я. — Ну, и тортом «Ленинградским» придавили.

— Тут вы угадали. Наша Галя очень любит этот продукт кондитеров, — сказала Ирина.

— Она, похоже, не только тортики любит, — посмеялся Тёма, намекая на крупное телосложение постовой медсестры.

— А вам только стройненьких подавай! — воскликнула девушка. — Это хорошо, что вы Валентиныча не привели ещё.

Я чуть не обжёгся от неожиданности. Мне уже не хотелось слышать, почему ставка на обаяние Новикова была ошибочной.

— А что не так с Валентинычем? — спросил Костя, чуть не выронив кружку из рук.

— У них с Галей странные отношения. Он иногда приходит, чай они пьют, могут и вина. А потом вдруг вспоминается, что Новиков женат и супруга у него тоже работает в больнице. А вы чего замолчали?

— Да всё хорошо, Ирина Сергеевна, — сказал я, переглядываясь с парнями. — А почему нам не говорили о состоянии Николаевича?

— Это я сказал, чтоб никто не знал, — проговорил Нестеров. — Ты ж видел следы психов моих. Да и пугать не хотелось. На глазах же у всех курсантов произошло. Я за Тёмыча переживал больше. А он оказался крепче. Да, Рыжов?

Артём лишь молча кивнул. Не крепче он оказался, а просто не думал о последствиях.

— Он нам сказал, что всё на автомате делал. Глаза даже закрыл, — сказал Макс.

— Значит, хорошо запоминал на тренаже по вынужденному покиданию. Так, нам пора товарищи, — объявил я. — Ещё в училище идти.

— Серый, погоди, а как же В… сопровождающий наш? — спросил Артём.

Ну, вот что за олень! Проговорился насчёт Валентиновича. Когда мозгов нет, от таких стрессовых ситуаций как катапультирование проще отходить наверное.

— Вы издеваетесь? Немедленно уводите его отсюда. Его супруга сегодня в столовой на смене, а сейчас…

В коридоре раздался женский крик, и звук разбивающегося стекла. Неуверенный голос Валентиновича перемешался со звуками падающей железной посуды.

— Сволота! Алкаш! Бабник! — кричала на красавца Новикова женщина схожей комплекции с Галиной, когда мы выглянули из палаты.

— Зинуля, холодное оружие убери! — защищался от ударов половником Валентинович, накидывая на себя пиджак и выбегая из ординаторской.

На его пути возникло препятствие в виде тележки с ужином для пациентов. Преодолеть удалось только перевернув её со всеми кашами и запеканками.

— Зина, это не то, что ты подумала, — пыталась оправдаться Галя, которую повариха дергала за волосы.

— Я вам покажу, голубки!

В понедельник на построении Новиков был молчалив и слегка помят. Видимых увечий на лице не присутствовало, но за спину и плечо наш командир звена постоянно держался.

Как потом выяснилось, казус Валентиновича был в неправильном расчёте графика его супруги. Ожидалось, что в тот день она будет на даче, но кто-то из сотрудниц заболел, и Зинаиде Новиковой пришлось, прям с грядок бежать, спасать от голодной смерти весь госпиталь.

— Главное, что живой. Тётя Зина, судя по всему, его не сильно отругала дома, — предположил Артём, когда мы пешим ходом отрабатывали экзаменационный полёт на спортгородке.

— Половник — страшнейшее оружие в руках женщины. Ну, а Валентиныч, оказывается, тот ещё кобель! — сказал я.

Отстранённо держался Костян, сидевший на скамье. Так он и не отошёл от увиденного.

— Может ему с Майоровой поговорить? — предложил Артём. — Она же психолог.

— Лена уже предлагала, — сказал Макс. — Я ей рассказал про состояние Кости и его эмоции, но он отказывается идти к ней. Боится, что от полётов отстранят, а потом и спишут.

— Он в таком состоянии может нормально и не слетать. Да и к Майоровой ему все равно придется идти перед полётом, раз она знает о его проблеме, то не допустит. И не потому что она вредная, а для его же безопасности, — предположил я. — Разговаривали с ним?

— Костян уходит от разговора на эту тему. Начинает сразу про свою Зою говорить, и как ему с ней хорошо.

Почему-то, я думал, что встреча с Николаевичем и получение объективной информации о его здоровье, позволит Бардину успокоиться. Этот поход только усугубил его состояние и страх перед вылетом. Не раз я замечал, что он не спит ночью, в столовой не может ровно держать приборы и совершенно отстраняется от нас. Нужен был кто-то, кто сможет привести его в порядок. С этим вопросом я решил отправиться вместе с Максом к нашей Леночке Петровне.

В своём кабинете, который находился в санчасти училища, она как раз проводила приём по личным обращениям курсантов. Мы предварительно заглянули к ней, чтобы удостовериться в наличии там посетителя. И я заметил, насколько это возмутило Макса.

— Ты чего? Это её работа. Не увольняться же ей теперь? — спросил я, когда Макс ходил взад-вперёд передо мной в ожидании вызова в кабинет.

— Ты видел его? Это же Королёв. Отличник с 4 курса. Пловец, ударник и всё такое. Он специально ходит к ней. Я уже заметил, что он частенько здесь. Подкатывает к моей Леночке…

— Ух, ты! А вы собственник я смотрю, Максим. У вас проблемы личного характера. Хотите об этом поговорить? — сделал я умный вид, будто веду приём как врач.

— Не смешно, Родя! — рыкнул Макс. — Я каждый раз, когда его вижу, сломать хочу пополам…

После такой угрозы из кабинета появился тот самый Королёв. Высокий, статный, плечистый, без единого прыщика на лице, белозубая улыбка, как у Тома Круза. У меня было ощущение, что передо мной прототип Мэверика из «Топ Гана».

— Да, сударыня. Вы сегодня замечательно выглядите. Рад, что наша беседа прошла в хорошем ключе, — сказал Королёв, закрывая дверь.

— Свободно? — спросил я.

— Да. О, а ты Родин? — поинтересовался Королёв. — Тебе говорили на кафедре физо, что скоро соревнования по плаванию?

— Да, но сначала училищные. Вроде как отбор будет в сборную.

— Неа, это так для вида. Сборников привлекать не будут. Мы только рядом стоять будем. С кем там соревноваться? Вон с ним что ли? — кивнул он в сторону Макса. — А ты чего пришёл? На красивую девушку поглядеть? Не заглядывайся, чернявый. У меня планы на неё. Давай, Родин. В бассейне встретимся, — сказал Королёв, хлопнув меня по плечу.

Как только мачо скрылся за углом коридора, Макс разжал кулаки и выдохнул.

— Утопи его там незаметно, Серый. Бесит он меня, — сказал Макс.

Цветовая гамма стен кабинета психолога являлась сочетанием бледно-бежевых тонов. Помещение просторное, для того, чтобы посетителям было комфортно и их ничего не стесняло при общении с Майоровой. Большой мягкий диван, небольшая «чайная» зона в виде столика с необходимым набором для чаепития. Никаких плакатов, дипломов, фотографий и прочих отвлекающих элементов.

Леночка Петровна как и всегда органично смотрелась за своим рабочим столом. При мне уже можно было не скрывать своих чувств, и Макс подошёл к ней и чмокнул в щёчку.

— Давно ты ко мне не приходил сюда. У вас какие-то вопросы ко мне? — спросила она.

— Елена Петровна…, — начал говорить я.

— Просто Лена. В нашей с вами компании, при отсутствии посторонних это позволительно, Сергей. Я слушаю.

— Хорошо. Лена, у нас проблема с Костей.

— Можешь ничего не говорить. Всё мне известно.

Майорова рассказала, что ещё на поступлении она была против его зачисления, но тогда начальник училища принял решение не обращать внимания на некоторые тесты в отношении Кости.

— У него есть проблемы с эмоциональной составляющей, но я не стала настаивать на отказе в поступлении, — сказала Лена, и встала из-за стола. — С его психотипом тяжело определиться. Пока в нём борется астеник и циклоид.

Сегодня, впрочем, как и всегда, наш психолог радует своим внешним видом. Бежевая блузка, коричневая юбка, уровень которой позволяет оценить стройность и красоту её ног, и туфли на невысоком каблуке. На секунду даже я засмотрелся, но вовремя вспомнил, что Макс излишне ревнив и можно от него отхватить дружеского леща.

Дальше, наша уважаемая и прекрасная Леночка Петровна принялась расписывать во всех красках к чему склонен Костя, а к чему нет. Отметила она и влияние отца — командира авиационного полка. Вспомнились и проблемы с девушками, в том числе и с Галей Капустиной.

— А вы откуда знаете? — спросил я.

— Мы не раз уже беседовали с Костей. Он приходил ко мне на беседы, и впоследствии я заметила улучшение. Он стал взрослее, проблемы с влиянием отца начали уходить на второй план, но вот авария и его впечатления от неё со стороны теперь не дают ему спокойно спать. Он потерял уверенность в себе.

— Мы думали, что это от неизвестности по состоянию Николаича. Не так? — спросил я.

— Этим вы только всё усугубили, — спокойно произнесла Лена, мягко положа свою руку с бежевым маникюром на плечо Макса. — С другой стороны, постоянно скрывать это тоже не дело.

— И что нам делать, Лен? — спросил Макс. — Он может не сдать экзамен. Мы видим, как у него руки дрожат рядом с самолётом перед газовкой.

— К сожалению, здесь нужен грамотный наставник, который его сможет вернуть в нормальное русло. Так сказать, покажет ему, что не так страшен чёрт, как его малюют, — сказала Лена, снимая очки и загадочно улыбаясь.

— И ты такого человека знаешь? — спросил я, на что Майорова довольно кивнула.

— Он сейчас придёт сюда.

Я даже не удивился, когда после крайней фразы сказанной Леночкой Петровной, в дверь постучали. Сейчас я ожидал какого-то особенного человека. Из оставшихся в училище на данный момент известных мне «красавчиков» мысль была только о Доброве. Он и проверяющим мог бы быть, раз на руководящей должности. А главное, Геннадий Павлович мог бы действительно повлиять на Костю положительно.

— Елена Петровна, разрешите войти? — произнёс Граблин, встретившись со мной взглядом, когда я подскочил с дивана.

Согласен, что в психологии я ничего не понимаю. Как мне кажется, выбор Майоровой очень неудачный. Принцип твёрдости в работе Граблина вряд ли подойдёт Костяну.

Граблин был тоже удивлён присутствию меня и Макса в кабинете у психолога. Со дня на день должен был он освободить должность, но пока этого не случилось, продолжал быть заместителем командира полка по лётной подготовке. Похоже, что его перевод состоится уже после завершения нашей лётной практики.

— Дмитрий Александрович, очень рада вас видеть, — улыбаясь, протянула ему руку Лена.

— Да, да… взаимно, Елена Петровна. У вас групповой… ну, сеанс? — спросил Граблин.

— Нет. Товарищи Родин и Курков вовлечены в дело, которое я с вами обсуждала, — сказала Майорова.

По взгляду Граблина можно было сделать вывод, что он сейчас закипит. Такой педант, каким является товарищ подполковник, должен был получить весомые аргументы, чтобы ввязаться в такую авантюру с экзаменом нашего Костяна. Да и чем он ему поможет? Только если быстрее завалить!

— Елена Петровна, вы же понимаете, о чём вы меня просите? Это должностное преступление, о котором при посторонних, а тем более курсантах, я говорить не буду, — сдерживая эмоции, сказал Граблин.

Как это не банально, но он прав. Вот так подставляться никто не будет из начальников.

— Дмитрий Александрович, я не жду от вас полной лояльности к курсанту Бардину…

— Елена Петровна, вы именно этого и ждёте, — слегка повысил голос Граблин. — Мы не могли бы с вами разговаривать без свидетелей?

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться? — сказал я.

— Не разрешаю, Родин. И надеюсь, вы понимаете, что ничего не слышали из нашего здесь разговора, — Граблин отчего-то стал нервным, его глаза забегали, будто он искал выход из сложного положения. — В кабинете психолога я не имею право распоряжаться, но сам я уйти могу. Всего доброго, Елена Петровна…

— Дмитрий Александрович, я бы хотела вам пожелать всего самого наилучшего, — сказала ему вдогонку Майорова. — Вам придётся нелегко в Москве.

Граблин остановился перед дверью, и снова повернулся лицом к психологу.

— Надеюсь, вы преодолеете все препятствия, как… сделали это раньше, — сказала Лена.

Граблин вздохнул и покачал головой. Кажется, Майорова знает какой-то подход к Дмитрию Александровичу.

— Я постараюсь, Елена Петровна. Сейчас, могу ли я забрать своих… подчинённых?

— Конечно. Спасибо, вам, — улыбнулась Майорова. — До свидания, товарищи курсанты.

Граблин вышел за дверь первым. Я решил, что нужно дать несколько секунд Куркову и Майоровой побыть одним, поэтому поспешил выйти в коридор и закрыть за собой дверь.

— А Курков? — спросил Граблин, поворачиваясь ко мне.

— Идёт сзади. А вот и он, — сказал я, когда Макс показался из кабинета с довольной ухмылкой.

— Чего радостные такие? Думаете, что всё, ваш парень сдал экзамен? Я его заставлю сдать не ниже, чем на хорошо. А вам, с этого момента, никаких увольнений, пока он не сдаст, ясно?

— Так точно, товарищ подполковник, — отрапортовал Макс. — А когда сдаст?

— Тогда и посмотрим. В казарму, бегом марш!

Нестеров всегда нас учил, что неуверенность в полёте, а соответственно ошибки, появляются, когда человек не готов. Не зная материал на должном уровне, и не отработав действия на земле — в полёте начнёшь тупить и ошибаться.

Как-то он сказал, что на «отлично» летают только птицы. У остальных выше «хорошо» оценки быть не может, но только если ты не готов на все десять баллов.

— Костян, всё получится, — говорил я ему, когда мы выполняли «пеший по лётному» на стоянке самолётов. — Оставь ты эти мысли за кабиной.

— Тебе легко говорить, поскольку уже побывал в экстремальной ситуации. А я первый раз увидел аварию вот так же, как тебя перед собой.

— Да, знакомые тебе люди катапультировались, но это наша работа. Такова жизнь лётчика… — сказал Макс, вынося перед собой модель самолёта. — Давай ещё раз пройдёмся по основным этапам в завтрашнем полёте.

Костя взял в руки модель Л-29, и встал на знак аэродрома, нанесённый нами мелом на бетоне стоянки. Бардин в очередной раз повторял порядок выполнения задания. Начал он со взлёта, рассказывая каждое своё движение и отклонение органов управления.

Макс отрабатывал за руководителя полётами, отвечая на доклады Кости.

— Задание в зоне, — сказал Максим, когда Бардин остановился в трапецевидном силуэте пилотажной зоны, нарисованной красным мелом.

— Понял. Начинаю выполнение «бочки»…

— Нет. Сначала делается «штопор». Давай, как будешь делать.

По итогам проведения нашего занятия с товарищем, я сделал неутешительный вывод. Либо Костян всегда так хреново летал, не зная своего задания, либо он всё резко забыл, увидев падение самолёта и травмированного Нестерова.

Всё это вылилось в очень эмоциональную оценку от Валентиновича, после их контрольного полёта на отработку экзаменационного задания. По окончанию наших вылетов, он собрал нас троих возле самолёта. Артём по причине отсутствия допуска от врачей занимался общественно-полезными делами — в делопроизводстве бумажки перекладывал.

Нервничал командир звена изрядно, выкуривая уже вторую сигарету с момента приземления. Костян сказал, что он уже на заруливании стал прикуривать.

— Вы двое — неплохо. Сдадите, — сказал он, показывая на меня и Макса. — А насчёт тебя Бардин, я не знаю чего и сказать. Точнее я всё уже в полёте сказал. Это просто отверстие какое-то, а не пилотаж. Не выспался, что ли?

— Никак нет. Не пошло сегодня.

— Это когда от водки с первой рюмки хочется Ихтиандра звать, называется «не пошло». А у тебя это руки… как бы помягче сказать-то Костя…

— Он понял, Роман Валентинович. Мы весь полёт отрабатывали вчера. Не выспался, скорее всего, — сказал я, переглядываясь с Костей. Только бы он сейчас не начал переубеждать Валентиновича в обратном.

— Всё равно не знаю, чего с ним делать. Ему тренировочный ещё лететь. Пойду с Ребровым обмозгую этот вопрос.

Идея у меня, конечно, родилась, как Бардину подготовиться получше к этому полёту. А то он так точно расшибётся и угрохает самолёт.

— Товарищ майор, — догнал я Новикова. — Разрешите мне в задней кабине с ним слетать на тренировочном полёте перед экзаменом.

— Ерунду городишь, Родин. Куда ему тренировочный лететь? У него руки дрожат, как после бурной ночи, — сказал Валентинович, не останавливаясь.

— Командир, — встал я перед Новиковым, останавливая его рукой. — Я за него отвечаю. Он всё сделает как надо. Буду его страховать.

— Родин, это я буду за вас отвечать, если вы что-то не то сделаете. Давай без геройств своих. Не можешь жить без риска?

— Не могу, Роман Валентинович. И Бардин не может без полётов…

Со спины Новикова к нам подходил Граблин. Я кивнул головой в сторону заместителя командира, но Валентинович продолжал гнуть свою линию.

— Не может. Я посмотрю на тебя, когда Граблин будет выворачивать тебе всё наизнанку. Давно у него в кабинете был? Зайди на досуге, чтоб тебя там мехом внутрь вывернули, как поросёнка амазонского…

— Кххм, — покашлял за спиной Новикова Граблин.

На лице Романа Валентиновича читалось огромное разочарование. Выразить его можно было всего одним словом непереводимого русского фольклора.

— Дмитрий Александрович, разбираем полёт с курсантом Родиным, — сказал Новиков, поворачиваясь к Граблину.

— Это я заметил. Оставьте нас с этим поросён… то есть, курсантом.

— Да, конечно.

Как только Валентинович отошёл на достаточное расстояние, чтобы мы уже были не услышаны, Граблин достал из нагрудного кармана комбинезона небольшую сборную модель МиГ-21, длинной с небольшую линейку.

— Супруга подарила когда-то. В столе хранил. Думал, что сын родится и к нему перейдёт, — сказал подполковник. — Как Бардин?

— Всё также. Предложил слетать с ним тренировочный перед экзаменом, но Роман Валентинович неуверен в правильности этого решения.

— Толку в этом не будет. Его нужно как-то настроить на работу, — задумался Граблин, почёсывая подбородок.

Не сказать, что идея в моей голове родилась хорошая. Однако почему не предложить её Граблину. Заодно и он сможет себе галочку поставить, что устроил интереснейшее мероприятие.

— Есть другая мысль, Дмитрий Александрович. Что, если нам его отвлечь от полётов совсем?

— Родин, вот только не надо сейчас предлагать излюбленный способ вашей третьей эскадрильи. Бухать мы с ним точно не будем. Рано ещё, — возмутился он.

— Нет, нет! Спортивно-массовое мероприятие. Игра в футбол, например. Только, нам нужно, чтобы Костян был Месси и Роналдо в одном флаконе.

— Это кто такие? Южноамериканцы? — спросил Граблин.

Я начал сразу перебирать в голове всех знаменитых футболистов этого времени.

— Ну, или Марадонна и Пеле.

— Ааа, этих знаю. И что дальше?

— Дальше, вы на своём примере должны показать, как можно выпутываться из такой сложной психологической проблемы, как у него. Я понимаю, что для вас это запретная тема…

— Сейчас уже проще говорить об этом. Я тебя услышал, Родин. Правильную ты мысль подал, что на личном примере нужно показывать, как подобные трудности преодолеваются.

— Значит, на вас организация матча, а на мне его договорная основа.

В субботу полётов в полку не планировалось, и был объявлен день спортивно-массовой работы. Переодевшись в спортивные костюмы весь переменный состав, а это мы-курсанты, отправился на построение перед штабом полка.

Мне удалось переговорить со всем взводом, и убедить их подыграть Костяну. Приятно было слышать, что все проявили заинтересованность в этом деле, обещая помочь в выводе Бардина на первую строчку бомбардиров.

Спустя некоторое время, перед строем появился Граблин в чёрном вратарском свитере, шортах, кедах и кепке, как у Льва Яшина в своё время. В руках он держал чёрно-белый мяч и садовые рабочие перчатки.

— Товарищи курсанты, сегодня проводим мероприятия, согласно плана спортивно-массовой работы. Первый курс под руководством своего командира эскадрильи занимается на спортгородке, а второй выдвигается вместе со мной на футбольное поле.

После разделения на команды, Граблин занял место в воротах одной из команд, а Костю предусмотрительно отправили в другую. Так у него будет больший стимул для ударов по воротам, которые защищает заместитель командира полка.

Уже через пятнадцать минут появились первые уставшие от постоянной беготни по пыльной площадке. Как и было договорено, на Костю велась основная игра нашей команды. Хорошо, что Бардин относительно умел играть в футбол. По крайней мере, по мячу попадал.

К исходу получаса игры, на счету Бардина уже был дубль. Приятно были удивлены все, что Дмитрий Александрович очень профессионально стоял на воротах. В игре, как и в бане, генералов нет, так что здесь нам было позволено называть его Саныч.

Через полтора часа уже и я устал гоняться за Костей, который убегал один на один с вратарём всё чаще и чаще. Вот где не хватает системы видео повторов и определения офсайдов, которая в моём настоящем времени практически на каждом большом футбольном матче.

— Закончили! — скомандовал Граблин. — Все молодцы, движемся в сторону казармы.

Правильнее было бы сказать ползём, поскольку все жутко устали. Даже Костян еле-еле передвигал ногами.

Именно сейчас и нужно установить, этим двоим, между собой определённое взаимопонимание. Граблин не дал Косте сразу покинуть поле, а немного задержал его. В итоге они шли вдвоём в конце всей нашей толпы, и, достаточно весело, обсуждали прошедшую игру.

Кажется, тот контакт, который был нужен между Граблиным и Костей, установился. В казарме Бардин ничего не рассказал нам о содержании беседы с Дмитрием Александровичем, хоть и настроение у него улучшилось.

— Костян, а как тебе столько голов удалось заколотить? — спросил Артём, раздеваясь у своей кровати в казарме.

Макс сильно толкнул в плечо Рыжова, пока тот опять какую-нибудь ерунду не спросил. От Тёмыча постоянно ждёшь чего-то подобного.

— Игра пошла. А вы видели, как Граблин вытащил из девятки? — спросил он, снимая с себя футболку.

— Занимался наверняка раньше, — сказал я. — Он, оказывается, нормальный мужик, да Кость?

— Подтверждаю. Кстати, не сказали, кто у нас на экзаменах будет проверяющими?

Этот вопрос остался без ответа. Его мы узнали в понедельник, когда Ребров проводил своё утреннее построение. В свойственной для себя манере и с присущим ему колоритом, говорил подполковник напутственные слова, прохаживаясь перед строем.

— Завтра летаете тренировочный в зону. Одни или с кем-то — решим сегодня. А далее экзамен, я прав?

— Так точно, — хором ответил наш строй.

— Вода проточно! Экзамен… Что есть экзамен для курсанта? По мне, так это ещё один полёт, только по-другому называется. Чего не скажешь об инструкторе этого курсанта, командире звена, эскадрильи и так далее, — при этих словах Гелий Вольфрамович сделал паузу и повернулся к строю. — Для нас это хождения по пустой стоянке, перебежки от одного проверяющего к другому, пара пачек выкуренных сигарет и сотен уничтоженных нервных клеток. И это только на этапе запуска!

— Комэска больше нас переживает, — шепнул мне Артём. — У меня завтра комиссия по медицине. Возможно, допустят чуть раньше. Смогу и в отпуск уйти вовремя.

— Это хорошо. А то Света небось думает, два года предложение делал, теперь ещё столько же свадьбу играть будете, — ответил я, на что Рыжов ухмыльнулся.

— Я вообще ни разу не шучу! К третьей эскадрильи и так постоянное повышенное внимание. Мы по всем статьям на первом месте. Кое-где даже в лучшую сторону выделены. Точнее сказать в одном моменте — в показателях лётной подготовки.

— А по другим, товарищ командир? — спросил из строя Новиков.

— По другим мы отвечаем главному признаку мастерства — постоянство. Постоянно в… начинке эскадрильского туалета! — по строю прокатилась волна смеха. — Отставить смех! Как можно умудриться иметь почти 95 % отличных оценок по всем видам лётной подготовки, и при этом получить за прошлую неделю выговоров и нарядов на работы больше, чем у всего полка за месяц?! В каких местах, товарищи курсанты, у вас пропеллер? Скажешь, Курков?

— Никак нет! Отсутствует пропеллер.

— Что, конструкцией не предусмотрено? Я его вам приделаю, товарищ сержант. А остальным засуну в такие места вот эти ваши… выговора и наряды, чтоб аллергия у вас потом открылась… пчхиии! — оборвал свою реплику Ребров.

— Будьте здоровы! — хором ответил наш курсантский строй.

— Будешь тут… с вами здоровым, — сказал комэска, вытираясь носовым платком.

К строю приближался Граблин, одетый ни как обычно в лётный комбинезон. В полку офицеры редко надевали повседневную форму, отдавая предпочтение комбинезону. Требовалось только, чтоб он был аккуратным и чистым.

Сейчас подполковник был одет в парадно-выходную форму — фуражка синего цвета с голубым околышем, открытый китель, который нередко называли в каких-то документах мундир, и брюки навыпуск синего цвета, белая рубашка с темно-синим галстуком, черные ботинки.

Естественно, что все обратили внимание на награды Граблина, коих у него скопилось не особо много. Но привлекло внимание, что у Дмитрия Александровича есть планка ордена Красного Знамени. Очень серьезная награда. После всех советских медалей стояла колодка неизвестной мне цветовой гаммы — сине-желто-чёрная. Не помню я в наградной системе таких планок. Граблин в очередной раз пытается меня удивить.

— Не подавайте команду, Гелий Вольфрамович. Вы позволите мне взять слово? — спросил Граблин, хотя зачем ему это делать. Он пока ещё начальник для Реброва.

— Да, конечно, — сказал Ребров.

— Офицеров можно отпустить. Я с курсантами переговорю сам.

Через минуту мы остались с Граблиным. Он ещё что-то обсудил с Ребровым и отпустил его.

— Погодка жаркая сегодня, а моя форма одежды не предназначена для таких долгих походов, — сказал Дмитрий Александрович, снимая фуражку и вытирая вспотевший лоб платком. — Как настроение перед экзаменом? Курков?

— Я, товарищ подполковник! — откликнулся Макс.

— Все готовы к экзамену — физически, теоретически, а главное морально?

— Так точно!

Граблин окинул взглядом строй. Начало его речи совершенно ни к чему не предрасполагает. Пока я не понимаю причины подобной беседы.

— Есть из вас те, кто боится? Прошу ответить честно.

Я посмотрел по сторонам, увидев замешательство среди ребят. Особенно, стушевался Костян. Похоже, что Граблин начал готовиться к полёту с ним прямо сейчас. Что ж, надо и свою лепту внести, как в случае с футболом.

— Я боюсь, товарищ подполковник! — выкрикнул я из строя, поднимая руку вверх.

— Только один?

— Руку подними, — шепнул я Артёму. — Не ссы, не выгонят.

— Я тоже, — поднял руку вверх Рыжов. Наш посыл был после этого поддержан и Максом.

— Я… боюсь, — неуверенно, но всё же сказал это и Костян.

— А остальные? Нет? Тогда вы не совсем честны сейчас передо мной, — спокойно сказал Граблин. — Боятся все, и это нормально. Мы по своей природе заложены с инстинктом борьбы, будь-то с противником или самим собой. Бороться со страхом — это одна из задач лётчика. Я сам боюсь летать, а насмотришься на ваши распечатки с объективного контроля, вообще можно коньки отбросить.

По строю пробежала волна смеха, да и сам Граблин заулыбался.

— Ваша главная задача этот страх побороть. Все через это проходят. И все его побеждают. На счету страха нет ни одной победы.

После построения Граблин снова отвёл в сторону Бардина. Как и после футбола, я заметил, что расстались они на хорошей ноте. Уже в классе Костян нам рассказал, что завтра полетит тренировочный с ним и Граблин обещал ему рассказать, о своём ордене Красного Знамени. Вот продолжает меня удивлять этот офицер!

— Мужики! Список есть, кто с кем летит на экзамене, — влетел в кабинет Макс. — Мне повезло — лечу с Ребровым.

Если честно, с кем лететь мне было уже всё равно. Однако, не лететь совсем — вот это была новость!

— Меня вообще нет в этом списке, — удивился я. — Это же на всех приказ?

— Здесь все. Ну, кроме Тёмыча. Все 27… а нет. Здесь 26 человек. Тебя и правда нет.

Непонятная ситуация, сложившаяся с этим списком, меня не то чтобы нервировала… Она меня взбесила! У меня может хоть когда-нибудь пройти всё гладко? Вечно через заднее отверстие.

— Серый, может мне не тот список дали? Пойду, узнаю у Новикова, — сказал Макс, собираясь уже выходить из кабинета.

— Да, ладно, — отмахнулся я. — Щас какой-нибудь Швабрин придёт, запыхавшийся со словами «Родин, срочнааа! Ещё вчера надо было тебя отчислить».

Только я закончил притворяться старлеем, как он заглянул в кабинет. И был действительно запыхавшийся.

— Родин, срочнааа, — тяжело дышал Иван Фёдорович. — Живее?

— Наверное, ещё вчера надо было? — спросил ошарашенный Макс.

— Курков, у Ванги учился предсказаниям? Конечно, ещё вчера!

Похоже, это я у меня родственные связи были с этой провидицей. Сам от себя порой в шоке.

— Иван Фёдорович…

— Потом, Родин. Там…, — перебил он меня, когда мы шли быстрым шагом на первый этаж штаба.

— Небось, приехал большой тип с какой-то проверкой, хочет проверить курсантов, и вы теперь меня ему на съедение отдать?

— Ты че? Всё знал и не пришёл сегодня к кабинету командира полка? — остановился Швабрин, тыкая в меня пальцем.

— Нет. Просто у меня постоянно под конец лётной практики какой-то трындец случается.

— Тогда ладно.

— И почему меня нет в списке с проверяющими? Не допускаете к экзамену, пока с этим дядей не слетаю?

— Родин, осядь. Это ж не простой дядя, — сказал Швабрин, поднимая указательный палец вверх.

— Мне с кем ещё прикажете слетать? С главкомом теперь? Так вроде маршал Кутахов уже давно не летает на истребителях.

— Вот откуда ты такой умный взялся! — махнул рукой Швабрин и продолжил движение. — А про Кутахова, это правда, что он не летает? — тихонько поинтересовался он.

— Предположение, подкреплённое расчётом его возраста. Ему 64 года уже.

— Мне такие подробности неизвестны, но то, что он Главный маршал, мог бы и запомнить.

По мне так разницы никакой. Вообще, фигура главнокомандующего ВВС Советского Союза Павла Кутахова очень известна даже в моё время.

Можно сказать, что это легендарный военачальник. Дважды Герой Советского Союза, четырежды награжден орденом Ленина, ветеран Великой Отечественной войны. Сам британский король Георг VI наградил Павла Степановича орденом Британской Империи 4-го класса.

До конца своей жизни он оставался на посту главкома ВВС. Находясь в этой должности, он и скончается в декабре 1984 года.

Перед дверью Доброва мы остановились на пару минут, пока Швабрин глубоко дышал, восстанавливая дыхание. Надо ему себя уже в руки брать, а то я заметил, что с прошлого года он поднабрал в весе.

— Похудеть вам надо. Отдышка появляется, Фёдорович. Физо как сдавать потом будете? — спросил я.

— Родин, я тебя давно не посылал?

— Каждый день пытаетесь. А я всё не иду.

— Вот-вот. Ладно, пошли.

Постучавшись, Иван Фёдорович спросил разрешения войти. Я проследовал за ним, и оказался в очень напряжённой обстановке. Концентрация начальников на квадратный метр была колоссальная, а сигаретный дым мешал нормальному обзору. Окна бы открыли, товарищи полковники!

— Палыч, открой окно. Накурили, понимаешь тут, — сказал один из них. Этого человека раньше мне видеть не приходилось, но кого-то мне его лицо отчётливо напоминало.

— Сергеевич, ты чего думаешь по этому поводу? Командирские же полёты надо провести сначала? — задал ему вопрос Крутов, который что-то черкал карандашом на большом листе плановой таблицы полётов.

— Командир, я думаю вот так надо оставить и всё. Давайте на обед уже, — сказал полковник Гурчик, заместитель по лётной подготовке училища.

Помню его по учёному совету, где рассматривали мой инцидент с Баля. Так и не хочет работать.

— Тебе лишь бы поесть. Так чего, Сергеевич? — вступил в разговор Борщев. — Мы сейчас раскидываем себе первый курс. Управление полка берёт на себя экзамены на втором курсе. А ты без курсанта остаёшься.

— Конечно. Начальник боевой подготовки училища летать не должен. Я вам сказал, мне со второго курса дайте кого-нибудь.

Пока что нас никто не замечал. Швабрин указал мне стоять здесь, а сам прошёл мимо стола, за которым шёл спор полковников и делёжка курсантов, к Доброву.

Суть этого обсуждения я уловил. Планируются командирские полёты с привлечением к ним начальства училища. Вот только есть одна маленькая ремарка к ним, с которой я ещё в этой жизни не сталкивался. В прошлой тоже.

— Владимир Сергеевич! Кутахов же приедет не просто так посмотреть. Ему надо пилотаж показать, покрутиться перед ним. Командир не может. Так, что давай ты демонстрацию устроишь, а? — внёс своё предложение Добров.

— Я тебе в сотый раз говорю, Палыч. Маршал скажет, чтоб всё начальство летело с курсантами. Отработаем мы с этим второкурсником в зоне, а потом и на пилотаж над точкой зайдём, через конвейер, — ответил этот Сергеевич.

Да почему мне его лицо знакомо? Будто я его на каком-то бюсте видел и фотографиях в училище. Хотя, я уже столько исторических для нашей авиации личностей встретил в этой жизни!

— Ладно, — махнул рукой Крутов, вставая со своего места. — Где он, Геннадий Палыч? — обратился он к Доброву.

— Вот, курсант Родин, собственной персоной. Сергей Сергеевич, вы готовы к завтрашним полётам?

— Так точно. А можно…

— Можно. Даже нужно! — прервал меня Крутов. — Тренировочный полёт завтра полетишь с полковником Михайловым, моим заместителем. Знакомьтесь, кстати.

— Владимир Сергеевич, — протянул он мне руку, которую я пожал, не скрывая восторга. — Сильно не жми. Нам завтра ещё лететь.

Когда я сегодня сказал Швабрину про возможность лететь с главкомом, я и не предполагал, насколько окажусь прав. У меня вообще сегодня день предсказаний. Будто зелье какое выпил.

Владимир Сергеевич Михайлов, пожалуй, личность легендарная. Через два года он возглавит Борисоглебское лётное училище. После распада СССР будет командовать авиацией Северо-Кавказского военного округа, позже переименованной в 4ю воздушную армию и будет непосредственно руководить ею в период Первой Чеченской войны. Даже находясь на такой высокой должности, как командующий армией, сам будет активно выполнять боевые вылеты.

Позднее в 1996 году будет удостоен звания Героя Российской Федерации. Владимир Сергеевич и правда в будущем станет Главнокомандующим ВВС России. Произойдёт это в 2002 году.

Мне довелось общаться с ним лично в прошлой жизни, а теперь и в этой. Парадокс!

— Родин, готовимся спокойно. Полёт не сложный у нас по программе с тобой. После обеда «пеший по лётному» отработаем и завтра опробуем, — сказал Михайлов.

— Ты точно готов? Владимир Сергеевич тебя завтра на сложный пилотаж потащит, как он любит? — улыбаясь, спросил меня Борщёв.

— Максим Викторович, вы на лицо этого Родина посмотрите. С таким лицом хоть завтра в бой. Полетим со мной, Сергей Сергеевич?

А чего ж не полететь с будущим главкомом! Пожалуй, так долго у меня никогда не тянулось ожидание полётов. На следующее утро после предполётных указаний, я бежал к самолёту, чтобы произвести осмотр.

Михайлов появился чуть позже. В фуражке и светлом комбинезоне, он разительно выделялся на фоне темных тонов летного и технического обмундирования остальных участников производства полетов.

— ППК одел? Вижу, что одел. Готов? — спросил он, осматривая правильность одетого мной противоперегрузочного костюма.

Цельной одеждой это нельзя назвать. Больше похоже на штаны с высоким поясом, затягивающиеся на шнуровку.

Согласно его технического описания, ППК-1У представляет из себя пояс с брюшной камерой и двумя штанинами с камерами в области бедер и голени. Промежность и колени открыты, хотя их бы тоже компенсировать надо во время перегрузок. Особенно переживаешь за промежность.

Когда выполняешь полёты на сложный пилотаж, испытываешь на себе перегрузку до нескольких единиц. Части костюма обжимают переднюю стенку живота и мышцы ног, тем самым не дают крови оттекать в нижние части тела. Если быть точным, постоянно улучшается кровоснабжение верхних частей.

Брюшная камера, создавая давление на живот, фиксирует внутренние органы, предохраняя от смещения.

Давление в камере автоматически изменяется от величины перегрузки автоматом давления, установленным на самолёте. В общем, тебя поджимает во все местах.

— Так точно, товарищ полковник.

— Значит, смотри, летишь ты, я контролирую. Схвачусь только, если будем вниз лететь, и то сначала тебя предупрежу, — сказал Михайлов, надевая свой шлем ЗШ-3.

Сегодняшняя смена должна была стать репетицией перед завтрашним генеральным показом для высоких гостей.

Основную работу — наведение порядка везде, где его только можно навести — делали не участвующие в полётах. А так как все курсанты на этой практике заняты, на помощь выделен дополнительный личный состав с центральной базы училища.

— Командир, а разрешите узнать, что за мероприятие планируется? Готовимся, просто, так усердно, — решил поинтересоваться я у Михайлова, когда мы подрулили на пост технического осмотра.

— Сборы руководящего состава ВВС всея Руси в этом году решили провести в Белогорске. Маршал Кутахов мужик серьёзный. Обязательно захочет посмотреть на курсантов.

После визуального доклада от техника, я запросил разрешение занять полосу для взлёта. Невысокого роста парень, как только мы стронулись с места, проводил самолёт поглаживанием по крылу, в знак напутствия. К своим машинам у технического состава всегда трепетное отношение.

— 880й, к взлёту готов, — доложил я руководителю полётами.

— Вас, понял. Всем доброго утра! Для вас сегодня работает группа руководства полётами, начало полётов на аэродроме Белогорск…, — начал зачитывать необходимую информацию руководитель перед началом лётной смены, тем самым давая старт полётам.

Сегодня я в первый раз в качестве первого взлетающего экипажа.

— 880й, взлёт разрешил, — дал команду руководитель, и я вывел обороты двигателя на «Максимал».

Разгон до нужной скорости и отрыв. Заняли курс в зону 1, начиная набирать высоту 2000.

— «Этот день победы, порохом пропах. Это праздник с сединою на висках», — запел знаменитую песню Михайлов. — Ты меня слышишь, Сергей? — спросил он.

— Так точно.

— Вот. Сам откуда?

— Владимирск, товарищ командир, — ответил я.

— Знаю. Сорвиголовы там у вас в испытателях, — сказал он. — Это я так говорю, потому что в их работе по-другому нельзя. Порой от документов приходится отступать, чтобы выполнить задание. Да как и в любом боевом вылете.

Центр зоны заняли через пару минут после взлёта, и я запросил разрешение на выполнение задания.

— Скорость 350. Начинаю «восьмёрку» с креном 60°, — сказал я по внутренней связи и ввёл самолёт в разворот.

Плавно отклонил ручку вправо, соразмерно с этим отклонив педали. Вот крен подошёл к 45°. На этом моменте ручку следует выбирать слегка на себя, чтобы увеличивалась угловая скорость. При этом отклоняем рычаг управления двигателем, добавляя обороты.

— Крен 50°, что будешь контролировать? — спросил полковник по внутренней связи, когда силуэт самолёта на авиагоризонте АГД правым крылом отклонился на данную величину.

— Обороты должны быть 97 %.

— Верно.

Вывод из виража начал за 30° до намеченного мной курса, чтобы сохранить скорость 350.

— Обороты… 90 %, и… влево, — сказал я по внутренней связи, перекладывая самолёт с одного направления виража на другое.

— Плавнее. Резко не надо, — спокойно сказал Михайлов. — Иии… вот хорошо.

— Обороты 97 %… установил.

После завершения этой фигуры и отработки ещё пары маневров, пришла пара более серьёзных элементов.

— Вот теперь следующий уровень. Какой сейчас комплекс? — спросил Владимир Сергеевич.

— Переворот — петля Нестерова — полупетля, — сказала я, выводя самолёт в горизонтальный полёт после выполнения «горки».

— Поехали!

Скорость уже я загасил до 250 км/ч. Теперь следовало установить угол кабрирования на 15–20°, взяв ручку на себя. И снова перекладываем самолёт налево, чтобы оказаться вверх колёсами. Тут важно хорошо быть пристёгнутым, чтоб тебя не болтало в кабине. А также не забыть это перевернутое положение зафиксировать, выставив педали и ручку управления самолётом в нейтральное положение.

Выдержал 2–3 секунды, и ручку снова на себя выполняя тем самым пикирование.

— Обороты «Максимал», — сказал я, контролируя набор скорости по прибору. Понемногу, но в кресло начинает вдавливать.

Скорость 550 км/ч, и снова ручку плавно на себя, контролируя отсутствие крена. Указатель перегрузки начинает показывать значение 3 единицы, но это ещё не предел.

Угол на кабрировании 30°, и про себя начинаешь считать до трёх. Ручка управления при этом становится мягче, а ты продолжаешь «выбирать слабину», отклоняя её на себя. Вот уже и угол становится 50°, а перезагрузка все 5 единиц. Вдавливает тебя в кресло, особенно в районе спины и таза.

Взгляд вверх на горизонт, который уже поравнялся с обрезом приборной доски. Скорость в верхней точке 180 км/ч, а значит, следует прибрать обороты двигателя до 80 %, и продолжаем пикирование.

— Скорость 350 км/ч, начинаем выводить, — сказал я, выравнивая самолёт по горизонту.

— Хорошо. Давай полупетлю.

Обороты «Максимал», и снова разгоняемся до 550 км/ч, ручка на себя, считаем до трёх, начинаем плавно ложиться на спину. Нос самолёта подходит к линии горизонта, но нам второй петли не надо. Смотрим, когда останется 10°, а скорость 200 км/ч, выполняем «полубочку», развернув вокруг продольной оси самолёт на 180°.

— Это только первый комплекс. Переходим ко второму. Давай, Сергей.

После задания в зоне, я запросился выйти на аэродром.

— Сопка, 880й, в первой задание выполнил. Высота 2000. Вход к третьему на 500, — запросил я у руководителя полетами.

— Вас понял, 880й. 004й, вторую часть задания планируете? — запросил он у Михайлова.

— Сопка, 004й, точно так. Работа над точкой 5 минут.

Интересно сейчас будет посмотреть, насколько мне ещё много нужно работать, чтобы дотянуться до уровня Владимира Сергеевича. Сейчас он должен будет открутить пилотаж, а я буду просто за этим наблюдать из кабины.

— Сопка, 880й, посадка, взлёт «конвейер», — запросил я при проходе дальнего привода.

— 880й, разрешил.

— Выполняешь посадку, а я скажу, когда управление возьму, а то я засиделся чего-то. Скучно с тобой, Родин. Не знаю до чего докопаться, — сказал мне полковник по внутренней связи.

Выравниваю самолёт, взгляд вперёд и влево. Есть касание основными колёсами и плавно опускаем нос.

— Закрылки во взлётном, обороты «Максимал», — сказал я по внутренней связи.

— Сопка, 004й, взлёт, управление принял, — доложил в эфир Михайлов, и я почувствовал, что самолётом уже управляю не я.

— 004й, разрешил, работа над точкой.

— 004й, понял.

С товарищем полковником в пилотировании мне не сравниться ещё очень долго, возможно и никогда. Всё быстро, а главное правильно. Параметры выдержаны чётко, без каких-либо отклонений.

После посадки, Владимир Сергеевич всё-таки нашёл несколько ошибок в моём полёте. Очень профессионально, словно на приёме у врача, он рассказал, как и что нужно исправить. Провёл обследование и поставил свой диагноз — самое подходящая фраза, которая характеризует наш с ним разговор.

— Я считаю, Сергей, ты успешно сегодня слетал. Работай дальше. До завтра, — сказал Михайлов и пожал мне руку.

Он удалялся со стоянки, направляясь в сторону КДП, где стоял его служебный УАЗ, а я не смог отвести взгляда.

— Серёга, я слетал! И нормально получилось, — подбежал ко мне сзади Костя, на ходу пытаясь выскочить из своего противоперегрузочного костюма.

— Вот видишь, а ты боялся. Ну, хорошо, что у тебя всё хорошо, — сказал я. — Тебе Граблин поведал про орден Красного Знамени?

— Про это нет. Он всё больше о своей дальнейшей службе. Он, кстати в Москву переводится не на лётную должность, представляешь?

Вот теперь я совершенно не понимаю Граблина. Как можно было здоровому человеку, а у Дмитрия Александровича со здоровьем проблем не наблюдается, отказаться от летной профессии?

— Не представляю. Это из-за дочери? — спросил я.

— Какой дочери?

Вот ты Серый оболтус! Если и узнают про Сонечку, то пускай не от тебя. Ты ж обещал Граблину, не трепаться языком.

— Ааа, про Соню! — воскликнул Костя, продолжая пытаться стянуть с себя костюм. — Рассказывал, что он один её воспитывает, но ей нужно специальное образование. Она, вроде, вундеркинд. Вот Дмитрий Александрович и переводится на Чкаловский в дивизию на какую-то должность, но не летать.

Обдумать такую новость у меня не вышло. Со стороны штаба полка в нашу сторону бежал Артём. Счастливый, волосы назад, пару раз чуть не упал, но мчался дальше.

— Костян, Серый! Я вам щас такую новость… скажу… ох щас… отдышусь, — сказал Артём, добежав до нас.

— Ну ты, быстроногая лань, — со спины подошёл к нам Макс в расстёгнутом комбинезоне.

— Короче, вы не поверите!

— Поверим. Света беременна, — уверенно сказал я.

— Да ладно! От кого? — удивился Артём.

— Так от тебя же, — хлопнул его по плечу Макс.

— Откуда ты знаешь? — ошарашено закричал Темыч, сбрасывая его руку. — А я почему не знаю?

Похоже, моё предположение было не верным. Теперь Артём будет сомневаться, пока к гинекологу со Светой не сходит. Внёс, Серый, ты сумятицу в тихую жизнь будущей семьи.

— Тёмыч, а ну на гашетку тормозную нажми. Я предположил просто. Ты же так бежал к нам, новостью какой-то поделиться. А какая крутая весть ещё может быть, как ни рождение ребёнка, — объяснился я, подойдя к Рыжову вплотную.

— Ладно. Не поняли мы друг друга. Короче, не будет приезда шишек. Завтра простые полёты. Ну как простые, экзаменационные и на этом практика заканчивается. Классно, же?

Странная радость у Артёма. По мне так, я бы хотел увидеть вживую главкома ВВС, целого главного маршала авиации. Ну нет, так нет.

— А чего ты такой счастливый тогда? — недоумевал Макс.

— Так… мне теперь не надо бумажки перебирать. И медицину я быстро прошёл. Допущен к полётам.

Я искренне обрадовался за нашего товарища, и хлопнул ему «пятюню». И, правда хороший сегодня день. Полёт был ровный, ребята все довольные. Только бы ничего его не испортило.

— Родин, ко мне! — крикнул издалека Ребров.

Комэска в очередной раз проводил с одним из техников разъяснительную работу. Как это ни странно, сейчас дело касалось формы одежды.

— Ты в каком болоте ковырялся, Гугичев? От тебя кикиморы даже шарахаться будут, когда ты к ним в поместье угодишь, — указывал Вольфрамович технику на его, измазанные какой-то глиной, ботинки.

— Товарищ командир, ну нас отправили на яму, в которую курсант приземлился. Туда и кресло упало…

— Да Рыжов чище выглядел, когда вылизал оттуда. А он туда нырнул «щукарём». Отчистить свои штеблеты, чтобы я бриться мог с их помощью.

— Это как?

— Головой об косяк! Отражение, чтобы я мог своё там видеть, и мне доложишь.

Техник Гугичев стартанул с места, чтобы устранить замечание. Ребров, пару раз глубоко вздохнул, прежде чем подойти чуть ближе ко мне.

— Родин, как полёт? Михайлов доволен?

— Так точно. Небольшие замечания есть, но не критичные. Вы меня вызывали?

— Ага. Фух, ну Гугичев! Попался на глаза в таком виде кому-то из начальников. Запах такой, что вокруг чуть все свой завтрак не увидели в переваренном состоянии, — сказал подполковник, протирая лоб от пота. — Переодевайся и дуй в учебный корпус училища.

— А куда именно?

— На беседу. Особист чего-то от тебя хочет.

Рабочий кабинет майора Полякова находился на первом этаже учебного корпуса, не располагая к тому, чтобы контролировать руководство училища. Однако за стенкой была комната дежурного. Оттуда товарищ особист мог черпать нужную ему информацию, быть в курсе всех дел и ставить себе пометки в блокнотике.

— Разрешите войти, Михаил Вячеславович? — спросил я, открывая тяжёлую железную дверь.

Поляков беседовал с кем-то по телефону, поэтому просто кивнул мне и указал на стул перед столом, разрешая тем самым войти.

Я постарался как можно тише закрыть дверь, но, ввиду сквозняка этого сделать не удалось. Грохот был солидный. Повернувшись снова лицом к Полякову, он посмотрел на меня, показывая жестом на дверной замок. Мол, чтоб его закрыл. Что-то интересное намечается в нашем разговоре, раз он решил закрыться. На этом меры предосторожности не закончились.

— Минуту, — сказал в трубку особист, подошёл к окну и закрыл его.

Можно было бы подумать, что он собрался меня здесь запарить, устраивая такую баню в самый разгар лета. Однако в кабинете майора оказался самый нужный предмет в это время года, и это не бутылочка холодной минералки.

Поляков включил в розетку огромный пластиковый ящик, который сразу же грозно зарычал. Именно такими были наши советские кондиционеры — надёжные и шумные. Надпись на этой модели гласила БК-1500.

— Продолжайте, — сказал в трубку Поляков, ещё раз указав мне на стул.

Для себя я сделал вывод, что особист любит спорт. В кабинете несколько вымпелов спортивных обществ, а также две интересные газеты, помещены в рамки.

Это было воскресное приложение к еженедельнику «Советский спорт» за 1975 год. На одном большая фотография игроков киевского футбольного «Динамо» и заголовок «Путь пройден до конца». В том году впервые в советской истории второй по значимости европейский клубный трофей — Кубок обладателей Кубков — уехал в Советский Союз. Рядом эта газета того же года, только уже октябрьская. Здесь киевляне забирают себе ещё и Суперкубок Европы, обыгрывая знаменитую «Баварию».

И ведь через несколько лет киевляне снова возьмут Кубок Кубков. Полякову надо сказать, чтоб готовил ещё одну рамочку. А точнее две. Чуть раньше, в 1981 году, динамовцы из Тбилиси возьмут тот же трофей.

Помимо увлечений футболом, особист явно любил заниматься и силовой подготовкой. В углу стояли две гири по 24 килограмма и две маленькие гантельки. Турника ему не хватает ещё.

— Понял. И? — спросил Поляков у своего собеседника по телефону. — И? И что?

Немногословен Михаил Вячеславович в разговорах. Такая уж работа. К каждому должен быть свой подход. Этот разговор был закончен им без слов прощания. Просто положил трубку и пристально посмотрел на меня.

— Сергей Сергеевич, как ваши успехи? Давно о вас ничего не было слышно, — сказал Поляков, отклоняясь назад.

— Летаем, учимся. Думаю, вы лучше меня знаете, чем я занимаюсь.

— Такая уж у меня работа. Необходимо всё контролировать. Вы спрашивали, для чего я вызвал вас?

— Я не спрашивал этого.

Какая-то странная беседа получается. Сразу начал мне приписывать слова, которые я не говорил. Пускай и безобидные. Но эти ребята могут и более веские найти фразы.

— Ну, будет вам. А вы неплохо следите за своей речью.

— Слежу.

— Держитесь уверенно.

— Держусь.

— Интересуетесь о многом.

— Интересуюсь.

И ждёт же, когда я устану и начну нервничать. Подцепить пытается, чтоб на эмоции вывести.

— Так вы и не послушали меня. Продолжаете интересоваться делами давно минувших дней? — спросил Поляков, наклонившись ко мне ближе.

— Продолжаю, — ответил я, на что майор снова улыбнулся.

Он полез в стол, и достал ту самую папку с номером 880. В ней когда-то были документы об инциденте с Баля. Сейчас бумаг в ней прибавилось.

— Не пересекались с товарищем Баля?

— Не пересекался.

— А вы всегда так односложно отвечаете? На ученом совете вы произносили более пламенные речи. Я бы хотел послушать более развёрнутые ответы на свои вопросы, — сказал Поляков, перекладывая бумаги в папке и, не сводя с меня глаз.

— Всегда так отвечаю. Такой ответ устроит вас?

— Вполне. Тогда, вынужден вас огорчить, товарищ Баля избежал тюремного срока за свои деяния. Условно получил год. Его подельники не найдены. Вас устраивает подобный вердикт?

— Так точно. Может, к делу перейдём? — спросил я. Скучно уже как-то с Поляковым стало сидеть.

— О каком деле хотите поговорить?

— Вызвать к себе курсанта, закрыться на все замки, ещё и включить шумное устройство — вы со мной штурм резиденции президента США хотите обсудить?

— Это мероприятие мной не планируется. А вот пресечение раскрытия секретной информации, которой с вами делятся некоторые офицеры Белогорского полка, я бы хотел произвести. Когда успокоитесь, Сергей? Отца и матери уже нет. Стройте свою жизнь без оглядки на прошлое.

Как заговорил товарищ майор! Прям добра мне желает. Хотя, он мне действительно ничего плохого не сделал. Наоборот, его вмешательство расставило все точки в моём конфликте с Баля.

— Тот, кто не знает прошлого, не имеет будущего, Михаил Вячеславович. Если бы мне кто-то рассказал о гибели отца и матери, я бы сразу всё закончил.

— Вы же понимаете, что просите невозможного. Я вам тут не помощник, — сказал Поляков и снова откинулся назад. — Но не советую, пользоваться моим хорошим расположением к вам. Прекратите попытки докопаться до правды. Этим вы сможете обезопасить себя от нежелательных последствий, и другим жизнь не портить.

Громкое предупреждение от майора. Стоит ли его бояться? Сейчас сказать трудно. Остерегаться точно стоит.

— Я могу идти?

— Да, пожалуйста. Рад был пообщаться, — весело сказал Поляков, протягивая мне руку, которую я пожал. — Вам очередной привет от Краснова. Кстати, он отдыхает в Белогорске со своей семьёй. Даже внука взяли с собой.

— Всего доброго, — сказал я, и вышел из кабинета.

Не зря вызывал меня особист. Сначала предупредил, чтоб не ввязывался в раскрытие государственных секретов, а теперь, будто из хороших побуждений, сообщил о пребывании товарища Краснова в нашем городе. Ещё и про Аню напомнил.

При одной только мысли об этой девушке, начинают бурлить воспоминания моего реципиента. Чего ж так не получается выкинуть её из головы?

Встретиться с Красновым надо, только где его искать. Есть идея, что, раз он здесь, то может захотет пообщаться со своими коллегами по Вьетнаму — Добровым и Борисовым. Стоит их поспрашивать.

Экзаменационный полёт был мной выполнен с оценкой «отлично», хотя и не без замечаний. Полковник Михайлов был сдержан на похвалы в мой адрес, но когда чувствуешь, что у тебя самого получилось хорошо отлетать, лишние овации, ни к чему.

— Курсант Родин, ваша оценка «отлично». Поздравляю с окончанием обучения на Л-29. Возможно, пересечёмся уже на следующем вашем типе. Удачи, сынок, — сказал Владимир Сергеевич, расписался в моей лётной книжке и пожал мне руку.

— Товарищ генерал… виноват, товарищ полковник…

— Не торопись! Я, конечно, не против быть генералом, но пока рано, — улыбнулся Михайлов. — Чего хотел?

— Как думаете, вы сможете отстоять училище, если его… вдруг решат закрыть? — спросил я.

— Родин, ты чего? Зачем училище закрывать? У нас старейшее после Качи учебное лётное заведение. О таком даже не думай, — похлопал он меня по плечу. — Из-за инцидентов и аварий, никого закрывать не будут. Ты поэтому спросил?

— Да, — соврал я, зная будущую судьбу нашего училища. — Просто так большие начальники не приезжали бы.

— Да забудь ты про них. Не приедут уже, — отмахнулся Владимир Сергеевич, снимая фуражку. — Это моё родное училище. За него я всегда буду стоять горой. Но там наверху и без меня найдутся люди, способные его отстоять.

Так же, как и вчера, он удалялся от меня. В его слова хотелось верить и верилось. Но будущее я уже знаю.

Михайлов до конца будет отстаивать Белогорское училище, даже будучи военным пенсионером. Честь ему и хвала за это. Однако, этого будет недостаточно, чтобы сохранить учебное заведение.

В сентябре 2011 года на том самом плацу, где когда-то и Владимир Сергеевич сам стоял в строю курсантов, произойдёт прощание с боевым знаменем. Все будут ждать его выступления, но он так и не появится перед строем. Ему будет тяжело видеть эти «похороны» училища, которое он пытался сохранить до последнего дня.

И вот, когда уже все мероприятия, предусмотренные этим ритуалом закончатся, а начальник училища будет готов дать команду на прохождение торжественным маршем, генерал армии в отставке, Герой России Михайлов появится перед строем курсантов и скажет своё слово. Кто знает, насколько тяжело ему было в тот момент.

А вот кому совсем не тяжело, так это нашему Валентиновичу, который… пропал. Не попадался нам на глаза и Костян. Полёты уже закончились, а его всё не видно. Естественно, событие с отсутствием Бардина заняло большую часть вечернего выступления комэски Реброва.

— Кто видел товарища Бардина? Признавайтесь и тогда я вас угандошу не сильно. Остальные пойдут у меня копать, пока этот весельчак не появится в моём кабинете.

— Товарищ командир, а что копать? — спросил из строя Швабрин.

— Что копать, Иван Фёдорович? Есть тут одна работёнка, которая перепала нашему полку, — сказал Ребров, разворачивая какую-то бумагу.

— Разрешите встать в строй? — появился наконец-то Костя с какой-то небольшой коробкой в руках.

По его счастливому виду было ясно, что всё у него получилось. Молодец, товарищ подполковник Граблин!

— Живее, Бардин. На чём я остановился?

— Всё у нас плохо, товарищ командир, — выкрикнул кто-то из строя.

— Ага. У нас полная задница! И есть у неё название — телефонный кабель. Его будут тянуть от нашего города до Сметановки. И нас в вежливом приказном порядке пригласили принять в строительстве этой магистрали непосредственное участие.

Слова в строю «твою мать!», «кабздец» и их более жёсткие производные, моментально разнеслись по всему плацу.

— Рты закатали, пока я вам не вкатил! Нашей эскадрилье достался самый лучший участок — между Орловкой и Сметановкой. Не возбухать, а завтра быть готовыми к убытию в направлении фронта работ.

Вот так! Думал, что пару дней можно расслабиться после лётной практики, и на тебе.

Работы было не просто много. Такого слова нет для описания этого объёма. Для того чтобы прокопать этот «Кабелепровод», потребуется не один день, и не один десяток сломанных лопат.

— Вы сверху видели, какое там расстояние? Это же миниатюрный «Беломорканал»! — восклицал Артём после построения. — Лучше бы не торопился сдавать экзамен.

— Это бы тебя не спасло, — сказал я. — Костян, как слетал?

— Сдал я. Сам слетал, как никогда раньше, — ответил он, раскрывая коробку. — А вот, что мне перепало.

Костя достал ту самую модель МиГ-21, которую мне показывал Граблин. Такую вещь, как подарок супруги, он решил отдать простому курсанту.

— Сказал, что это был его крайний полёт. Может, зря мы на Граблина плохое думали? — спросил Костя.

— И правда, нормальным мужиком оказался. Только не пойму, зачем из-за дочери уезжать в Москву? Здесь школ, что ли нету нормальных? — задавался вопросом Тёма.

— Ты вот лучше думай, как нам завтра не сдохнуть от жары. Граблин уже уезжает, а нас пока никто не отпускает, — сказал Макс.

С самого утра начались работы нашего строительного отряда. Два взвода курсантов — наш и первого курса, отправили в район предполагаемого расположения кабеля.

Местность, как и полагается в подобных случаях, была полностью открытой, без единого деревца или домика, где можно бы было спрятаться от жары. Контролировал проведение наших работ целый заместитель командира полка по тылу.

Как и большинство представителей его специальности, подполковник Буряк отличался красивой формой одежды и большим её размером. Даже при огромном желании, обнять тыловика у нас бы не получилось и вдвоём. Размер его живота этого не позволял.

В целом, человек этот Буряк был тихий и спокойный. Кнутом нас не бил, а даже наоборот, обещал одарить пряником. Через час после начала работ отправил один из ЗИЛов, которые нас привезли на работы, в столовую за водой и вкусняшками.

— Я у него уточнил, — сказал Макс, возвратившийся от Буряка. — Сейчас нам пряников привезут. Сегодня, говорит, весь день работаем, а завтра до обеда.

— Есть хочу. Может, сбегаем до магазина? За лесопосадкой здесь есть, — предложил Артём.

— Потерпи, «желудок», — сказал я. — Сейчас подвезут.

— Да ладно, — отмахнулся Рыжов. — Тут, кстати, настойку классную делают. От неё даже запаха нет. Может, отметим окончание практики, раз нам не дали этого сделать в увольнении?

— Ты прошлый год помнишь? Фомич начало практики отмечал, а потом еле-еле восстановился в училище.

— Подтверждаю, — сказал Макс. возвратившись от зама по тыл. — В магазин сгоняйте. Можете даже вдвоём. Буряк сейчас отъедет. Сказал, часа через три появится.

Экспедиция в составе Артёма, Кости и первокурсника с именем Олег выдвинулась в сторону магазина. Что там произошло, можно только догадываться. В обратном направлении через два часа двигались уже два человека и одно создание.

— Макс, ну вообще не при делах. Ты же видишь, что мы трезвые, — сказал Артём, который сбросил с себя небольшое тельце первокурсника Олега.

— Вы придурки или притворяетесь? — спросил Макс. — Вам человека доверили, а вы его споили.

— Максим, вот хоть зуб выбивай, зашли в магазин. Начали покупать. Зашёл следом за нами дедок. Тот, который настойкой торгует. Попросил антену ему на крышу поставить, — начал рассказывать Костя.

— Старик предложил с грядки огурцов и помидоров в качестве благодарности. Мы пока ставили эту железяку на крышу, молодого отправили за овощами. Оттуда, он уже и приполз, — продолжил Тёмыч, отталкивая от себя протягивающего к нему руки Олега.

Ох, его счастье, что нет тут тыловика сейчас. Только теперь как это тело спрятать от подполковника?

Решение было принято следующее — сильно «уставшего» Олега погрузили в один из ЗИЛов, который остался с нами. К нему был приставлен специально обученный молчать, ничего и никому не объясняющий курсант с первого курса.

— Да на кой мне эти проблемы? — вопил младший сержант, будучи заместителем командира взвода у первокурсников. Уговорами с ним договориться не получится, поэтому командирское решение было принято мной и Максом соответствующее.

— Я тебе сейчас локаторы в трубочку сверну. Слишком они у тебя большие, — говорил Макс, схватив одновременно со мной этого лупаглазого паникёра за его уши.

— А я ноздри на задницу натяну. Будет интересное такое животное — попанос, — сказал я, прихватывая вдобавок его ещё и за маленький шнобель. — Хочешь поучаствовать в выводе новой породы?

— Нет, нет. Я понял! — воскликнул младший сержант.

— Это другой разговор, — хлопнул нас по плечам Костян.

— Слушай нас, младший, — начал говорить я. — Он получил просто гигантский, в несколько мегатонн, солнечный удар. Как башку не разбил, не понятно. Запаха от него нет, поэтому никто особо не догадается. Мы едем в машине с вами, а ты молчишь и киваешь, когда тебя спросят. Hast du verstanden?

— Чего? — не понял моего немецкого замком взвода.

— Ты понял? Немецкий вообще не учишь?

— Да просто так поставили. Два за знание, три за звание. Как будто у вас не так?

— Учи языки. Не факт, что всегда будешь в военной авиации летать.

Мои товарищи вопросительно посмотрели на меня, но в такие моменты они уже привыкли, что я говорю странные вещи.

Иностранный язык и правда пригодится всем военлётам. После развала Советского Союза многим придётся искать места на гражданке. Там язык очень пригодится.

Когда объём работ был выполнен, подполковник Буряк, вернувшийся со своего затянувшегося обеда, объявил команду на погрузку.

— Ой, не могууу… — выкрикнул Олег перекидываясь через борт, чтобы освободить свой кишечник.

Содержимое желудка совсем немного не попало на отполированные до блеска туфли Буряка, который в последний момент отпрыгнул назад, чуть не свалившись в вырытую нами траншею.

— Малец, ты чего такой?! — воскликнул он.

— Укачало, товарищ зам по тыл, — поспешил объясниться его замком взвода.

— Какой укачало? Мы ещё не поехали даже? — спрашивал Буряк.

— Солнечный удар. Он час назад как рухнул на землю. Мы его водичкой, а он только лежит и стонет, — вступил я в разговор. — Мы хотели в больницу, да вас же не было. Могут вопросов много задать. Кто старший был? Почему не контролировал? Почему так долго на жаре работали?

— Всё-всё. Ему точно не надо в больницу? — изменился в лице зам по тылу.

За курсанта ему сильно влетит. Не следил за состоянием в такую жаркую погоду. Если ещё узнают, что его тут не было, мало не покажется.

— Нет. Мы его в казарме приведём в чувство, — сказал Макс.

— Да. После приезда, объяснительные напишем. На наших глазах всё было. Комэска нужно в известность поставить…

— Так, ну… ни к чему это. Я ему скажу, что завтра… завтра других возьму. А то вы все попадаете с ног, — сказал Буряк и отправился в кабину.

По приезду, Олежка самостоятельно встать уже не смог.

— Уснул бедолага, — довольно констатировал Макс, тормоша лежащего первокурсника, — Сморило.

Тело Олега в ответ лишь что-то пьяно бормотало, не желая покидать належанное место.

— Давай за холодной водой, — отправил я одного из наших в казарму.

Импровизированный душ из ведра и несколько лещей, произвели должный эффект. Олежка уже мог самостоятельно стоять на ногах. Правда, не долго. Пришлось кантовать его вручную.

Как и обещал нам Буряк, следующий день был сделан для нас выходным. Комэска даже разрешил увольнения, но долгого и объемного инструктажа избежать не удалось.

— На целый день даю вам увольнительную. На улице жара, денежное довольствие вам дали, ходить рядом с пивной запрещаю категорически! Кто ещё этого не понял, выйти из строя и марш в казарму!

— Говорят, вчера Валентиныч объявился. Живой и здоровый, — сказал шёпотом Макс, пока Ребров продолжал рассказывать о вреде чрезмерного употребления алкоголя.

— И где был? Не у Галины, случайно? — предположил я.

— Похоже, что к ней он больше не пойдёт, — усмехнулся Макс.

— Курков, головка от патефона, слушать и запоминать. А лучше записывать! У нас даже старые и прожжённые технари спирт пивом не запивают, потому что голова с утра будет болеть. И на кой тогда пить, козявки вы мои?

— Он в соседнем городе лечение, оказывается, проходил, а супруга не в курсе была. Вот она и тревогу забила, — шепнул Макс.

Наш уважаемый и неувядаемый Роман Валентинович подхватил всем известную болезнь, но в нашем госпитале ему было категорически невыгодно лечится. Сие недуг называется «гусарский насморк».

— Так, что Валентиныч теперь в принудительном отпуске, — сказал Макс, пожимая всем руки после выхода за КПП.

Наконец-то, я смогу увидеть свою Женечку. А вот и она. Светло-голубая футболка и юбка в чёрный горошек, волосы развиваются на лёгком ветру, а каблучки стучат по асфальту, когда она бежит ко мне.

— Так долго не выпускали тебя? Я соскучиться успела уже сильно, — сказала Женя, чмокнув меня в губы.

— Я то, как соскучился. У нас целый день сегодня свободен до вечера. Есть мысли?

— Ну, родители предлагали на дачу к ним в Сметановку съездить, но я думаю другими делами заняться, — загадочно улыбнулась Женечка, теребя меня за нос.

Сильно упрашивать меня не надо для таких случаев. В себе я чувствовал полную уверенность, и готов был хоть сейчас отправиться к своей девушке домой. Выйдя на тротуар, я понял, что сейчас будет неловкая ситуация.

— Привет, Серёжа! — воскликнула Аня Краснова, махая мне рукой и приветливо улыбаясь.

Вот совсем не вовремя встреча со старым «другом». Ещё и таким красивым, как Аня Краснова. Сейчас она выглядела шикарно — нежный маникюр, белая блузка с двумя расстёгнутым пуговицами, зелёная юбка и туфли того же цвета. Милые пухлые щёчки ушли после родов, слегка подкрашенные ресницы и блестящие серьги добавляли ей солидности и некоего шика.

С её отцом мне необходимо пообщаться, поскольку он обещал кое-что узнать о Платове. Да и задать пару вопросов по работе Валентины Родиной не мешало бы.

А тут его дочь, моя одноклассница и возлюбленная предыдущего Родина, ещё и во всей красе… Непонимание на лице Женечки выглядело угрожающим. Пожалуй, мне следовало бояться за своё здоровье. Вот только как ей сейчас объяснить, что у нас с Красновой ничего не было? Инцидент в беседке два года назад не в счёт. Дальше поцелуев дело не дошло.

— Я так рада тебя видеть! — воскликнула Аня, бросившись мне на шею.

Непонимание на лице Жени сменилось шоком, и одной фразой «какого чёрта». Выражение её лица не описать. Зная дипломатичность своей девушки, я ждал сейчас что-то вроде вежливого покашливания. Но сейчас видимо не тот случай.

— Уважаемая, я вам не помешала? — слегка дотронулась до плеча Ани Женя.

— Ой, я как-то… не заметила вас. А вы… напомните, кто вы? — спросила Аня, делая вид, будто не поняла, что перед ней моя девушка. Вроде не блондинка.

— Евгения Горшкова, а вы?

— Простите, Сергей рассказывал о вас, когда был в отпуске в прошлом году. Вы знаете, мы с ним…

— Знаю, знаю. Анна Краснова, одноклассница и все дела. И какими судьбами в нашем городе? — перебила её Женя, кивая головой и закатывая глаза.

— Отдыхаем с родителями и сыном.

— Ах, с сыном. У вас мальчик? — спросила Женя.

Почему девушки всегда интересуются такими подробностями? Ведь, не нужна ей информация о сыне Ани, но обойти этот вопрос стороной никак нельзя.

— Да. Мы его Георгием назвали.

Прям как моего дядю Жору. Жаль, что малец, как и мой дядька без отца расти будет. Хорошо, что дед с бабушкой ещё в порядке. На ноги поставят, пока Аня свою жизнь устраивать будет.

— Я не сильно вам помешала? Просто, так давно Сергея не видела, — улыбнулась Аня, окидывая меня любопытным взглядом.

— Ну, раз не виделись, предлагаю нам пройтись до кафе в парке, — сказал Женя, грозно посмотрев на меня.

— Мы же, вроде, торопились. Ань у тебя же всё хорошо? — сказал я, но Женя резко схватила меня за руку.

— Думаю, мы уделим твоей однокласснице пару часов. Тебя до вечера отпустили. Не против, Анна? — спросила Женя, прижимаясь ко мне.

— Очень даже не против. С удовольствием.

А я то, как рад! Всегда мечтал, чтобы из-за меня подрались две красивые девушки. Тут уже вопрос не в моей завышенной самооценке. За здоровье двух красавиц переживаю. Ну и в частности за их внешность. Ногти у обеих имеются, а ещё каблуки, и волосы, которые можно повырывать.

Чудесная погода, зелёный парк, благоухающий ароматами цветом, приятная музыка и очень напряжённая атмосфера.

В кафе девушки с натянутыми улыбками начали рассказывать друг другу о своих успехах.

— Я сейчас на третий курс журфака перешла в МГУ. Досрочно сессию сдала. Вообще, Москва — потрясающий город с огромнейшими возможностями. А вы, наверное, не были в столице, Евгения? — пыталась зацепить её Аня.

Специально или нет, но Краснова слегка развернулась и медленно положила одну ногу на другую. Как тут не взглянуть на такие стройные ноги. Будто готовилась себя показать. Мне ничего не оставалось, как развернуть голову в сторону Жени и любоваться её красотой. Но глаз так и дёргался, чтобы посмотреть Аню в позе молодой Шерон Стоун. Даже левой ладонью пришлось закрыться.

— МГУ это хорошо. В Москве бываем. Папа у меня докторскую защитил. В Академию наук приглашают поработать. Пока вот раздумываем. И как вам, Аня, одной с ребёнком? На себя времени хватает? — спросила Женя, нежно поглаживая своей миниатюрной ногой меня под столом.

— Как видите, Евгения. Делаю гимнастику по утрам. Бассейн посещаю. А вы успеваете с вашей работой в школе? Вид у вас какой-то уставший. Вам надо за собой следить.

Ну, началось контрнаступление. Пошли оценивающие взгляды, ехидные ухмылки, колкие замечания. Меня можно было и не замечать, но для чего-то я женщинам понадобился.

— Серёжа, а можешь нам мороженого и сока купить? — попросила Женя, когда играла песня Вахтанга Кикабидзе из его лучшего фильма «Мимино».

«Чито-герито, чито-маргарито, бабам», — как-то так пел грузинский артист.

— Женя, так у тебя же горло болело. Думаю, что стоит повременить с холодным, — сказал, я припомнив, что моя девушка недавно простывала.

— Серёжа, а у меня не болит. «Эскимо», пожалуйста. И вместо сока «Боржоми». Слежу, знаете ли, за фигурой, — сделала свой заказ Аня.

— Сергей, мороженое, «Боржоми» и «Ессентуки», — настойчиво проговорила Женя.

— О, про водичку я совсем забыла. Мне тогда тоже «Ессентуки», — поправилась Аня.

Я порылся в карманах в поисках денег. Они у меня были, но может именно их отсутствие станет причиной не оставлять девчонок одних в бессмысленном противостоянии.

— Девчата, я с удовольствием, но без гроша в кармане. Мне ужасно неловко…

— Милый, вот три рубля, — сказала Женя, протягивая мне бумажную купюру с гравюрой Московского Кремля. — Ни в чём себе не отказывай.

— Женя, ну я же в гостях. Вот возьми пятёрку. Себе покушать купи что-нибудь, — протянула мне Аня купюру с изображением Спасской Башни.

— Аня, ну я настаиваю, — начала спорить Женя, и Аня охотно подхватила эту волну.

Чтобы девушки ещё и за возможность сунуть мне денег не передрались, я решил найти у себя в кармане деньги.

— О, а я нашёл. Вы точно хотите мороженное и всё остальное?

— Серёжа! — вместе рыкнули на меня девушки.

«То ли ещё будет. То ли ещё будет. То ли ещё будет, ой-ой-ой», — пела Алла Борисовна один из своих шлягеров.

Как я с ней сейчас согласен! Осталось только одно маленькое уточнение сделать.

— Дамы, вам какие «Ессентуки»? Номер 4 или 20? — спросил я.

— Семнадцать, — снова в один голос произнесли девочки.

Теперь точно, пора уходить. Оглядывался я назад постоянно. Старался прислушиваться к тону их разговора и к реакции окружающих. Людей в летнем кафе было не мало, так что возможность драки была минимальной. Так мне казалось, но в этом нельзя быть уверенным, когда такие страсти кипят между ними. Если начали обсуждать свою внешность, скоро перейдут на оскорбления.

Возвратившись с двумя купленными «Эскимо» и бутылками нужной минералки, я обнаружил прибавление за столом.

Рядом с синей детской коляской стоял Леонид Борисович, а на моем месте сидела его супруга, которая что-то рассказывала девушкам. Вот же интересно, насколько Вероника Васильевна смогла погасить этот «холодный» конфликт между Аней и Женей? Как мне кажется, девушки только притворяются сейчас, что хорошо общаются.

К слову о детской коляске. Дядя Жора мне показывал свою старую, которая стояла у него в гараже. Он рассказывал, что отечественные коляски были громоздкими, тяжёлыми и неудобными. Любая советская мамочка мечтала о коляске из ГДР бренда «Zekiwa».

— У вас хорошая коляска, — отмечала качество детского транспортного средства Женя.

— Спасибо, Евгения. Товарищи передали из-за границы… а вот и Сергей, — поприветствовал меня Леонид Борисович, принимая из рук минералку. — Как ты догадался, что мы ужасно хотим пить?

— Лето на дворе. Пить хотят все. Вы тоже «Ессентуки 17» пьёте? — спросил я.

— Ой, зря ты такую Серёжа купил. Ни я, ни Аня её не предпочитаем, — сказала Вероника Васильевна.

Женя в этот момент довольно улыбнулась, а вот Аня слегка скривилась. Ну что сказали, то я и купил! Сами виноваты.

— Посмотри Сергей, какая у семьи Красновых коляска, — кивнула Женя в сторону транспорта.

— Мощные рессоры, надёжные тормоза, сетка для сумок внизу и окошко для просмотра, — хвалилась Аня. — Во время беременности, спала и видела, что у меня будет такая.

— Мы с Серёжей тоже такую купим, — сказала Женя, и я чуть не выронил из рук мороженое пряма в коляску, когда проходил мимо. — Кстати, Свете с Артёмом, подарят на свадьбу такую же, ты знал об этом?

— Даже не догадывался, — сказал я, протягивая холодное лакомство Жене. — Леонид Борисович, отойдём в сторону.

— Да, Сергей. Конечно.

— Только не надолго. Я уже из последних сил держусь, — шепнула мне Женя, пока Аня и её мама занимались малышом.

— Пять минут.

При отходе на безопасное от подслушивания расстояние, я не переставал следить за Женей. Аня тоже хороша, подначивает постоянно мою девушку. Чего только добивается?

— А ты смелый, раз решил двух таких львиц посадить рядом с собой, — улыбнулся Краснов, доставая сигарету из пачки «Мальборо».

— Сам от себя не ожидал. Есть, что-нибудь для меня, Леонид Борисович?

— По твоему вопросу, у меня информации нет. Я скоро еду в Москву, там поспрашиваю.

— И надолго в столицу?

— Перевожусь туда, Сергей. Предложили работу в управлении.

— Дайте я сам угадаю — Первое главное управление и 6й отдел? — предположил я.

Выражение лица Краснова стало более серьёзным. Такими темпами он меня начнёт подозревать в работе на третье управление КГБ, которое занималось контрразведкой.

— Не слишком ли ты осведомлён о структуре моей организации? — спросил Леонид Борисович, наблюдая по сторонам.

— За нами никто не следит, можете не оглядываться. А моя осведомлённость — я просто наугад назвал.

Свой вывод по переводу я сделал не случайно. Первое главное управление отвечало за внешнюю разведку в годы существования такой мощнейшей структуры, как КГБ СССР, а шестой отдел занимался как раз Вьетнамом и граничащими с ним странами, а также Кореей.

— У тебя есть ещё вопросы? — спросил Краснов.

— От какой болезни умерла Валентина Родина, то есть моя мама?

— Заболела дизентерией, а потом всё это переросло в лихорадку. Зачем эти все вопросы, Сергей? — недоумевал Краснов.

— Просто странно, что дипломированный химик, работающий на спецслужбы, не смог себя обезопасить от такого заболевания.

Именно в этот момент, в памяти всплыли образы с похорон Валентины Родиной. Хоронили её в открытом гробу, а ведь, если бы она умерла от какой-то болезни, такое вряд ли было бы возможным. Снова не договаривает Краснов.

— Не знаю, что там тебе наговорили твои командиры…

— Вы хотели сказать, ваши друзья и друзья моего отца? Не похоже, чтобы они вам не были таковыми, раз вы держите у себя в кабинете такую фотографию. И в чём сложность сказать, кто пятый на этом фото?

— Это и есть Платов. Здесь секретов нет.

— И вы так мне и не скажете, как именно погибли мои родители? Зачем скрывать?

— Успокойся! — рыкнул на меня Краснов, оглянувшись по сторонам. — Сергей, ты слишком много себе позволяешь. Твои вопросы могут стоить тебе учёбы, а твоим командирам погон. Они все подписали бумагу. Твоё счастье, что в училище майор Поляков занимается… щепетильными вопросами. Думаешь, легко было его упросить заняться твоим вопросом с дракой?

— Он передавал мне от вас привет. Спасибо.

— Забудь ты эту историю. Твоих родителей нет. Чего ты хочешь добиться?

— Чтобы их гибель не была напрасной, как и остальных «льенсо», — сказал я.

Краснов попытался что-то ещё мне сказать, но нас отвлекли события, развивающиеся за столиком, где сидели девушки и Вероника Васильевна.

— Я прошу прощения. Так неловко, — пыталась извиниться Женя.

Она только что пролила минералку на юбку Ани. Сомневаюсь, что это была случайность. В такие совпадения верится с трудом.

— Женечка, вы не волнуйтесь. Такое случается, — сказал Вероника Васильевна, доставая платок.

— Да, и, к сожалению, очень часто. Будьте аккуратны в следующий раз, Евгения! — едва сдерживаясь, сказала Аня.

— Сергей, давай-ка мы пойдём и вы тоже. Иначе, третьей мировой нам не избежать, — сказал Краснов, похлопав меня по плечу.

— И нам тоже пора. Надеюсь, в следующий раз, вы мне расскажете чуть больше?

— Возможно. Всего хорошего.

Попрощавшись с Красновыми, мы направились на выход из парка. Мне было не по себе, что Женя так меня ревновала.

— Наверняка, следующая стадия была бы драка, так? — спросил я, когда мы проходили мимо училища.

— Надо бы было, я бы и в драку полезла. А ты сам-то, как смотрел в её сторону? Она там и ножки сложит, и маникюрчик свой покажет. Все вы мужики одинаковые, — ворчала Женя, отталкивая меня от себя.

— Я на неё не заглядывался.

— Ага, рассказывай. Ещё и с папашей этим в сторонку отошли. И на шею как она к тебе прыгнула. Так все одноклассницы приветствуют тебя, да?

Женя поспешила вперёд, удаляясь от меня. Перейдя на бег, я попробовал её остановить.

— Женя, давай поговорим?

— Наговорились, Родин! Иди к своим самолётам. Не трогай меня, — сказал она, сильно толкнула меня в плечо.

Я смотрел вслед своей девушки, и понимал, что только она способна так элегантно повести бёдрами. И ведь день такой классный, а в самом начале испортился. Гулять уже перехотелось, так что я направился в казарму.

Вечером все обсуждали сегодняшнее увольнение. У каждого из моих товарищей оно прошло гораздо веселее, чем у меня.

— Серый, а ты как? Женька стол наготовила, наверняка? — спрашивал Костян.

— Решили разгрузочный день устроить. Мороженым аппетит перебили в парке, — ответил я, прикладываясь на кровать.

— Ох уж это мороженое. Света сегодня штуки четыре съела, потом сока несколько стаканов выпила. Куда в неё столько влезает, — пожимал плечами Артём. — Может, правда беременна?

— Неа, тогда бы на солёное потянуло, — сказал Макс. — Хотя, Лена говорит, что у всех по разному может протекать беременность. Девушки, они же создания удивительные.

О да! Сегодня я это прочувствовал на себе по полной.

После окончания лётной практики и возвращения в училище, в нашу жизнь пришла уже знакомая нам напасть. Она приходит дважды в год и по всем статьям тебя… делает. Сессия в этот раз была весьма объёмная, но после лётной практики, были заметны положительные сдвиги в учёбе у подавляющего числа моих товарищей.

Обычно это связывают с тем, что на практике проще понимать теоретический материал, от того и средний балл у нашего третьего взвода вырос выше четырёх. С дисциплиной пока не очень. Например, у нашего главного жениха Артёма.

Под конец сессии залетел наш Рыжов, находясь в наряде по роте. Как обычно, спал беспробудным сном во время своей смены на тумбочке. Этим он подставил весь наряд, который тоже видел чудесные сны в отсутствии офицеров и старшины в роте. Не попало только дежурному, который спит в это время, согласно распорядка дня.

— Рыжов, мой юный друг, восхождение на «белые горы» вам уже не поможет, — сказал ему майор Голубев, когда отчитывал его перед строем. — Вы уже не первый раз попадаетесь мне. Что будем делать?

— Может ещё что-то есть убрать? — предложил Темыч.

— Зайдёте ко мне, со всем вашим нарядом.

Через некоторое время, Артём, понуро, вышел из канцелярии. Всем нарезали по два наряда вне очереди, а вот Рыжову досталось кое-что получше.

— Я и рисовать — вещи несовместимые, — восклицал он.

— Ну, когда-то надо начинать. Чего ты так переживаешь? — спросил я.

— Со Светой надо по делам походить, а у меня всего день, чтобы нарисовать эту ерунду.

А ерунда была не простая. Необходимо было изготовить огромный патриотический транспарант, чтобы вывесить его на всю стену.

— Проверка какая-то будет в понедельник. Нужно нацарапать надпись и растянуть на всю стену в столовой. Поручили нашей роте.

— И чего здесь сложного? — поинтересовался Макс.

— Да там размер полотна метров 20. Я до следующего отпуска буду рисовать. Чего делать-то?

— Иди и рисуй. Вон, попроси Червеня. Он за поход в чипок всё что угодно сделает, — предложил Костя.

Червень — так мы звали Андрюху Червеня. Невысокий, толстенький, с нестандартной головой и тонкими пальцами.

— Та да. Емыч делаю сё ак надо, — сказал Андрюха, когда Артём предложил ему подобную работёнку.

У Червеня была особенность, когда он был на расслабоне, то первые буквы в словах куда-то вечно девал, делая при этом характерное движение головой вперёд. Андрюха, будто, постоянно был на каком-то «движняке». Ему бы наушники вставить и песни модные слушать, да пока не то время.

Текст для подобного транспаранта был стандартный — «Учиться лётному делу должным образом!». И Червень справился очень даже быстро. Тёмыч смог даже в увольнение пойти на выходные. Только вот потом, Рыжову, всё же предстояло научиться рисовать.

Червень за своим постоянным движением головы неправильно написал текст — «Учиться должному делу лётным образом»!

Голубев кричал как никогда раньше. На пару ночей Артёму пришлось поселиться в Ленинской комнате, чтобы переделать работу. Зато Андрюха наесться уже успел принесёнными деликатесами из буфета.

Я же в свою очередь, решил продолжить опрашивать знакомых отца. Ближе всего Борисов Иван Иванович, который был инструктором на учебном тренажёре. Правда, нашёл я его в несколько другом помещении.

— Привет, Сергей, — поздоровался Борисов, не вставая с кресла. — Извини, что сижу. Сегодня неважно себя чувствую.

— Ничего страшного. Это уже МиГ-21? — спросил я, указывая на кабину, стоявшую в зале.

— Да. Он самый. После отпуска приступишь к его изучению. Домой когда поедешь?

— Я не езжу домой. Девушка у меня здесь, — сказал я, совершенно забыв о ссоре с Женей.

Вот уже три недели не разговариваем. Бывает, позвоню ей, а трубку мама берёт, и то не всегда. Засылали Свету, как парламентёра, но она сказала, что ещё рано. Дуется на меня. Было бы из-за чего, сам бы себя наказал. А здесь больше напридумывала себе.

— Девушка это хорошо. Отец твой тоже не особо ездил домой. Всё время с Валентиной в отпуске проводил, пока не поехал с родителями знакомить. Ты чего спросить хотел? Не просто же Иван Ивановича проведать пришёл.

— Зачем Валентине, моей маме нужно было снова вернуться во Вьетнам?

Борисов задумался, и начал подниматься со своего места.

— Вот что, сынок… — оборвался на полуслове Иван Иванович, рухнув на пол и схватившись за спину.

Я кинулся к нему, задев лежащие бумаги книги на его столе. Пока я помогал Борисову подняться и усаживал его в кресло, заметил интересную фотографию, выпавшую из тетради для записей.

Иван Иванович продолжал корчиться от боли и тяжело дышать. Непривычно видеть этого человека с подобной гримасой.

— Совсем разваливаюсь. Пристрелят меня как загнанную лошадь, — усмехнулся Борисов, запивая какие-то таблетки.

— А что у вас за недуг? — спросил я.

— Воспаление… хитрости, — усмехнулся Иван Иванович.

— Очень редкая болезнь, — сказал я, собирая упавшие бумаги и книги.

— Оставь, Сергей.

— Ничего страшного, тем более, что уже не первый раз вижу эту фотографию.

Инструктор удивлённо посмотрел на меня. Быстро подняв все упавшие вещи, я протянул ему снимок, который уже попадался мне дважды.

— Где ты это уже видел? Добров показывал? — поинтересовался Иван Иванович.

— Другой человек с этой фотографии, — указал я на Леонида Краснова. — Знаете его?

— Конечно. Лёня Краснов, близкий друг твоего отца и наш соратник по Вьетнаму. Ты где с ним пересёкся?

— Он в Белогорске до недавнего времени работал. Мы с его дочерью одноклассники.

Углубляться в подробности наших отношений с Красновыми не стал. Есть же что-то, чего Борисов не хочет мне рассказывать.

— Странно. Я думал, что он в управлении в Москве. Видимо, после Вьетнама решили его отправить на отдых в родные места. Сам же знаешь, в столице много работы у конторских.

— Не исключено. Почему не говорили, что знали Краснова и тоже были с отцом во Вьетнаме? — наседал я.

— А потому, сынок, что есть вещи, которые даже я не знаю. Не там ты ищешь ответы. На этой фотографии пять человек, четверо из которых ещё живы. Всю правду никто из нас не знает. Даже он, — тыкнул пальцем в пятого человека, которого я определял как Платова.

— Я уже устал всех спрашивать про Платова. Никто мне и ничего не говорит. Он как будто призрак, — возмутился я, но Борисов лишь посмеялся над моими словами.

— Чего его искать? Он в Москве живёт. Вроде как в Академии Наук трудится. Не такая уж он и секретная личность.

— Он простой учённый? — спросил я.

— Ну не простой, а профессор, доктор наук. Как раз работал с твоей мамой. Я лишь знаю, что его работой были заинтересованы в ведомстве Лёни. Я и Добров входили в их рабочую группу.

— А адреса и телефона у вас нет? — с надеждой спросил я, но это был очень наивный и глупый вопрос.

— Степан Степанович Платов, женат, чуть старше меня — вот вся информация, что есть у меня.

Я утвердительно кивнул, и протянул Борисову фото.

— Оставь себе. Мне порой грустно смотреть на то, какими мы были. Да и про отца твоего тяжело вспоминать. Тем более, что я живой, а он погиб.

— Спасибо. Всего доброго и не болейте, — сказал я, протягивая руку Ивану Ивановичу.

— Не за что. А ты куда собрался? И даже не хочешь полетать? — спросил он.

— Я, в общем-то не против. Только мы ещё так плотно не изучали МиГ-21…

— Ты забыл, что настоящий лётчик летает на всём? Шлемофон найдёшь в кабине и занимай своё рабочее место.

Такого я не ожидал совершенно. Пускай это не настоящий МиГ, а только его кабина, но само по себе чувство, что ты опробуешь сейчас этот самолёт, воодушевляет. Это уже не учебно-тренировочная «элочка», а настоящий истребитель.

Как и на тренажёре ТЛ-29, начало работы здесь идёт от момента, когда самолёт уже готов к взлёту.

— Осмотрись в кабине. Привыкни к приборам. Параметры на взлёте здесь несколько иные. Я буду тебе подсказывать, — прозвучал голос Борисова в шлемофоне.

— Понял.

— Посмотри, где пульт управления закрылками и кран уборки-выпуска шасси?

Небольшая чёрная панель с тремя кнопками управления закрылками была слева, как и управление шасси с индикацией на левой части приборной доски.

— Нашёл.

— Закрылки во взлётное положение… стоят у тебя. Теперь держи самолёт на тормозах и выводи рычаг управления двигателем на режим «Максимал».

Начинаю удерживать самолёт, на тормозах, а сам отклонил рычаг, который, как и на Л-29, да и на всех нормальных самолётах тоже находится слева. Обороты достигли 100 %.

— Теперь форсаж, — сказал Борисов, и я переставил рычаг управления двигателем на режим «Полный форсаж». — Температура газов за турбиной выше 450 °C, контролируй открытие створок сопла.

Отпустил тормоза и мой виртуальный разбег начался. Загорелось табло «Форсаж». Изображение набегает гораздо быстрее, чем на предыдущем тренажёре. Засветилось табло «Сопло открыто», что говорит об открытии створок реактивного сопла двигателя. Скорость начала расти.

— Сейчас держи направление. Жди скорость 100–150, и… ручку на себя на три четверти хода.

Отклонил ручку управления самолётом на себя, в ожидании подъёма носового колеса.

— Скорость 180 — поднимается нос, подсказал Борисов.

Как только колесо начало подниматься, чтобы не перетянуть, я отклонил слегка ручку от себя и установил необходимый угол подъема. Как раз сейчас линия горизонта проецируется у основания переднего стекла неподвижной части фонаря.

— Скорость 330… отрыв, — доложил я, заметив как самолёт начал отходить от земли.

— Угол атаки не больше 12° должен быть.

— Понял. 10° у меня, — сказал я, посмотрев в левой верхней части приборной доски на соответствующий указатель. — Высота 25… убрал шасси.

— Поздно. Здесь чуть раньше надо убирать. Они не сразу уходят. Секунд 7–8 надо.

— Понял. У меня давление в гидросистеме растёт…

— Это нормально. Должно быть 210 кг/см2. Как будет, кран шасси в нейтральное положение.

— Установил. Выключаю форсаж…

— Вот как скорость 600 будет, тогда… сейчас выключай.

Первый и второй разворот выполнил слитно с креном 45°. Здесь уже можно посильнее закладывать разворот при полёте по кругу.

— 880й, на втором, высота 600, — доложил я, нажимая кнопку СПУ.

— Понял. К третьему 600. Теперь обязательно проконтролируй в нижней части приборной доски давление в гидросистеме и в воздушной. Не знаешь, сколько должно быть в воздушной? — спросил Борисов.

— Не менее 90 кг/см2. В аварийной — 110 кг/см2.

— Это хорошо. Скорость уменьшай, растормаживай колёса и сними триммером нагрузку с ручки.

Прибрал обороты, при этом нужно не допускать, чтобы возникало скольжение самолета. Проконтролировал выпуск шасси и отсутствие остаточного давления в тормозах.

— На третьем, 600, заход.

— Разрешил, скорость не ниже 500 км/ч держи.

Слишком быстро всё движется. На посадке скорость у МиГ-21 почти в два раза больше, чем у «элки».

— Высота 220. Подходишь к дальнему, продолжай снижаться. Скорость контролируй не более 420 км/ч.

— Скорость 400, снижаюсь, к посадке готов, — запросил я.

Вспотел я знатно. И руки мокрые. Только бы не скользили, когда садиться буду.

Прошёл ближний на 70 метрах, скорость 330 км/ч. Теперь подхожу к полосе. Снова взгляд вперед и влево.

— Обороты, обороты… и не взмывай! «Малый газ». Парашют!

— Выпустил.

— Вот и твоя первая, пускай и не самая настоящая посадка на истребителе.

После этого виртуального полёта, я обнаружил вспотевший лоб и мокрую насквозь футболку. Вроде только недавно спокойно выполнял полёты на Л-29, а теперь придётся привыкать к новой машине. Разобрав полёт и поделившись эмоциями с Иваном Ивановичем, я пожал ему руку и направился на выход.

— Всё получится, Сергей. Главное, будь осторожен и оставь прошлое позади, — сказал Борисов, когда я открывал дверь.

— Вы почему-то все пытаетесь меня уговорить забыть прошлое.

Как тут забудешь своё прошлое, когда у меня за плечами уже было несколько лет взрослой жизни и пару войн. Рад бы забыть, да не получается.

— Просто, ты слишком увлекаешься. Отца и мать уже не вернёшь.

— Это точно. До встречи, Иван Иванович.

Экзамены были мной сданы как всегда на отлично. Только вот теперь я не знал, что делать в отпуске. Ехать домой, значит окончательно рассориться с Женей. И потом доказывай ей, что у тебя ничего не было с Аней.

А может в Москву рвануть и попытаться отыскать товарища Платова? Есть такая чудесная вещь в Советском Союзе, как «Справочное бюро» или «Городская справка».

В своем настоящем мире я уже и не припомню киосков с такими названиями. С появлением всемирной паутины и подсоединением к ней каждого телефона, необходимость в сети таких хранилищ информации отпала полностью.

Дядя мой рассказывал, как он маленьким, бегая по Москве, очень любил заглядывать в справочные и задавать глупые вопросы. В таких киосках сидел работник, с большим количеством адресных и телефонных справочников, расписаний движения общественного транспорта и всяких ведомственных книг. Можно узнать информацию о любом человеке, и стоила такая услуга обычно не больше 30 копеек в зависимости от сложности запроса.

Если с рабочим адресом и телефоном Платова вопрос решить можно, то вот как добраться до Москвы? Но и тут у меня есть подспорье. Летний отпуск он вроде как обязательный для курсантов, а это значит, что мне положены проездные в плацкартном вагоне туда и обратно.

— На Москву? Родин, ты чего там забыл, мой юный друг? — спросил у меня майор Голубев, когда я пришёл к нему с просьбой переписать рапорт на проездные.

— Всегда хотел попасть в столицу и посмотреть на парки, Красную Площадь, Мавзолей…

— Не пытайся юлить. Чего ты там забыл, я спрашиваю? Потом мне тебя как искать там?

— Так я не потеряюсь. Куплю карту, и по ней поеду…

— Вилку ты мне купишь, чтобы я смог лапшу с ушей снять, которую ты мне тут навешал. Меня тут полковник Кузнецов по поводу тебя уже теребит который день. На пару дней раньше просит отпустить, а ты в столицу рвануть решил.

Вот сейчас вообще не понял. Причём здесь я и Кузнецов. Нет, конечно, он мужик нормальный, но зачем я ему?

— Так это… товарищ майор, а вы мне не напомните причину, по которой меня Иван Иванович Кузнецов…

— Родин, мой юный друг, меня начинают терзать смутные сомнения по поводу твоих умственных способностей. Свадьба у меня разве скоро? — воскликнул командир роты.

— И не у меня…

— Родин, не морочь мне голову?! Переучился, а? — вскипел Голубев. — Друг твой, мой самый любимый курсант, Рыжов, женится?

— Женится.

— На дочери Кузнецова?

— Именно.

— Свидетель нужен Рыжову на свадьбе?

— Должен быть…ааа!

— Чудеса дедуктивного мышления были сейчас продемонстрированы курсантом Родиным. Убывать будешь вместе с Рыжовым на два дня раньше в отпуск.

— Это нам дополнительные сутки, товарищ майор? — обрадовался я.

— Тебе — за учёбу. Рыжову — по пролетарскому происхождению. Можешь идти и готовиться, товарищ свидетель.

— Товарищ майор, так можно ли мне поменять проездные?

— Родин, нужно ли мне тебе напоминать, что «можно» — кого за ляшку, кого на возу, а куда с разбегу! В армии говорят — разрешите, — рыкнул командир роты. — Переделаем. Пиши, где будешь проводить отпуск, и какие проездные выписывать.

Только сейчас вспомнил, что не могу я быть свидетелем на свадьбе Артёма. Какую-нибудь свидетельницу сейчас красивую мне подберут, а Женя однозначно заревнует опять. Надо как-то Артёму сказать, что нужно переиграть этот момент, пока я со своей девушкой не помирюсь.

Рыжова я обнаружил наглаживающим парадную форму. По этому случаю, он оформил его в праздничном стиле с аксельбантом и золотистыми погонами. Специально для него старшина роты Мозгин выбил со склада белую рубашку и офицерские туфли, которые Артём надраивает уже неделю и держит под замком в канцелярии.

— С писарем договорился, чтоб припрятал. Надеюсь, никто не возьмёт, — сказал Артём, пройдясь по брюкам утюгом уже в десятый раз.

— Ты чего мне не сказал, что записал меня в свидетели? — спросил я.

— А что бы от этого поменялось? Отказался бы?

— Вообще-то, у меня, как ты знаешь, есть небольшая проблемка в отношениях с девушкой…

— Совсем маленькая проблемка? — ухмыльнулся Артём.

— Микроскопическая, но из-за неё, я теперь в игноре у Жени. А ты меня в свидетели записываешь на свадьбе, чтобы ещё больше раздраконить её, — продолжал взвинчиваться я.

— О да! Это её очень сильно взбесит! Хочу на это посмотреть, — начал смеяться Тёмыч. — Макс, Серёга в свидетели не хочет. Мол, Женечка его, когда увидит с красоткой свидетельницей, разорвёт как Тузик тряпку.

В бытовую комнату вошёл Макс, вращающий во все стороны кубик Рубик, пытаясь его выставить по цветам.

— Серый, ты не переживай. У нас всё договорено. Я вот… не могу собрать уже полдня.

— Чего вы там договорились? Тёмыч, когда ты попросил у нас помощи и у меня лично, я не отказал тебе. Теперь вы женитесь, и всё «чин чинарём». А надо мной вы поржать решили?

Меня уже начинало бесить, что два моих товарища, практически друга, устроили какой-то стёб надо мной. Я и в Москву по важному делу теперь позже поеду, и поставлю крест на отношениях с Женей. Ещё этот кубик, который Макс собрать не может.

— Дай сюда, — вырвал я у своего заместителя командира взвода игрушку, и принялся её собирать. — Я вам… ещё раз говорю… — начал я собирать первую сторону кубика.

— Серый, я уже пробовал так. Не получится…

— От темы не уходите, — перебил я Макса, закончив с первой стороной и перейдя собирать вторую сторону. — Какого Рубика вы без моего ведома, поставили меня в такое положение?

— Серёга, мы всё решили. Света предложила этот вариант. Со свидетельницей договорено…

— Чего договорено? Мне будут «кисло» кричать, а я кого должен целовать — помидоры? — вопросительно посмотрел я на каждого из моих товарищей, собрав крест на противоположной стороне кубика.

— Вы чего кричите? — поинтересовался Костян, который сегодня тащил службу в наряде.

Я уже вышел на собирание согласованного креста на цветной головоломке. Макс внимательно смотрел за моим способом сбора, который я натренировал в своё время, будучи в командировке на территории одной из стран Ближнего Востока.

— Меня… пытаются… вместо того, чтобы помирить с Женей, рассорить окончательно, — сказал я, расставляя угловые кубики.

— Каким образом? — спросил Костя.

— В свидетели на свадьбу записали, — ответил я, переходя к развороту этих же угловых частей. — А там красотку небось какую-нибудь в свидетельницы запихнули…

— Так правильно. Свидетельницей Женя будет, — сказал Костя.

Даже перестал крутить у себя в руках кубик. Эти оболтусы, надо мной издевались. Чего сразу не сказали?

— На, Макс. Тренируйся.

Я отдал полностью собранный кубик Куркову. Макс совершенно потерялся от такой скорости сбора этой логической головоломки. Раньше мог за 3–4 минуты. Сейчас потребовалось 5. Разучился!

— Чего раньше не сказали? Да хорош, ржать! — крикнул я на Темыча, который заливался смехом. — Давай рассказывай, какой план на свадьбу?

Здесь всё оказалось проще некуда. Выкуп, ЗАГС, возложение цветов и в деревню к Артёму. Как представлю деревенскую свадьбу, так в желудке всё переворачивается.

Пару раз попадал на застолья в деревне, и ни разу не уезжал оттуда вовремя. «Машина времени» на таких мероприятиях работает очень чётко. Вот ты за стол сел, а вот тебя и на автобус посадили. А что было между этими двумя событиями, восстанавливаешь только по показаниям очевидцев и фотовидео материалам.

— И ты думаешь это отличная идея, праздновать в деревне? — спросил я.

— Моя родня не поймёт, если праздновать в городе, а Кузнецовы не возражают, — ответил Артём.

— Родин! — раздался крик Голубева по всей казарме.

Что-то забыл мне сказать важное командир роты. Я не стал заставлять его ждать, и направился к канцелярии.

— Услуга за услугу, как говорится, — сказал Голубев, когда я подошёл к нему. — Рапорт на проездные переделаем, ну а вам, мой юный друг, необходимо выполнить следующее задание. Полковник Стальнов просил одного из второкурсников отправить в понедельник 4го сентября в школу номер 4. И как хорошо, что вы у меня есть, товарищ Родин. Вот завтра и отправляйтесь. Вопросы?

— Есть вопрос. Какой класс и во сколько надо быть?

— Класс… сейчас прочту… 3 «Б», в 11.00. У вас же в понедельник экзамен по аэродинамике должен был быть? Он у вас и так автоматом стоит. Займётесь ещё и подрастающим поколением.

В этот раз поручение было как нельзя кстати. Это тот самый класс, где преподаёт Женя.

Школа находилась недалеко от КПП и являлась подшефной нашему училищу. Определённую поддержку в плане хозяйственных и воспитательных работ оказывало наше командование. В принципе, это объяснялось тем, что в этой школе и учились в основной массе дети военнослужащих.

С собой мне сказали взять необходимые реквизиты для проведения беседы с детьми. Что вот они могут сейчас понять, будучи в третьем классе? Представляю, если бы в моё время, пришёл в школу лётчик и начал рассказывать всю правду о непростой службе. Желающих разу бы поубавилось идти в авиацию.

Сейчас у детей глаза, как мне кажется, горят при одном только слове самолёт. Многие мечтают попасть в лётное училище, ну или в какое-нибудь другое военное заведение.

Начать поиски кабинета 3 «Б» класса, я решил с учительской. На пороге кабинета меня встретила строго вида женщина, в светло-бордовом платье и больших очках. Завуч чистой воды!

— Степанида Викторовна, заведующая учебной частью школы номер 4, — представилась мне женщина. — По какому вопросу, товарищ курсант?

— Родин, Сергей Сергеевич. Прибыл для проведения занятия с подрастающим поколением, товарищ завуч, — картинно вытянулся я в струнку.

— Наконец-то Стальнов удосужился прислать нам для классного часа кого-нибудь. Вы же летаете, молодой человек? Три курсовки, как я погляжу на кителе.

Перед походом в школу, ротный сказал нашить мне курсовки третьего курса. Так будет солиднее выглядеть в глазах детей и учителей.

— Да, конечно. А какова программа моего выступления?

— Ой, да какая там программа? Расскажите, как пошли в авиацию и зачем. Самолёт как летает, вон шлем ваш покажите, — кивнул завуч на мешок с ЗШ-3 у меня в руках. — Пойдёмте. Сегодня по плану надо в 3 «Б» отправить вас. Милиционер приходил в «А». Тогда пожарного мы отправим в «В».

— К вам так много людей приходят различных профессий? — спросил я, пока мы шли по коридору.

— Дети должны знать, кто нас лечит, спасает и охраняет. Это нормальное воспитание.

Эх, ваш бы подход, да школьникам моего времени! А то у них кумирами стали шуты, а не настоящие работяги или служивые.

Сейчас шли уроки, и наши шаги эхом отдавались в стенах школы. Интересно, где мне тут Женю найти?

— Извините, а у вас работает Евгения Горшкова? — спросил я.

— Молодой человек, вы с какой целью интересуетесь нашими практикантами? — вновь сверлящим взглядом, посмотрела на меня Степанида Викторовна.

— А у вас их несколько?

— Конечно. Вас кто-то конкретно интересует?

— Мне бы хотелось увидеть Евгению Горшкову. Мы с ней… давно не виделись.

— Не сложно догадаться, что у вас на уме, молодой человек. Задурите девочке голову, потом ищи вас на просторах нашей страны. Учиться-то вам недолго осталось, а Евгения только практиковаться начала. Очень способный педагог.

— Степанида Викторовна, — остановил я завуча. — Ячейка общества может не создаться, если вы не доверитесь мне. Неужели, вы оставите без родителей моих ещё не спланированных детей?

— Ох, как вы Сергей разговариваете! А готовы ли вы к такому планированию? — усмехнулась Степанида Викторовна.

— Разве мои глаза могут врать?

Тетя она, хоть и строгая, но намёк поняла. Тем более, что мне пришлось ей протянуть небольшую коробочку конфет «Красный Октябрь». Хотел я, конечно, «Рафаэлло» найти, но в магазине на меня глянули косо, когда спросил про их наличие.

Вообще, приобретал я их для Жени, но ситуация требовала идти ва-банк. Мне нужно попасть в класс, где практикуется моя девушка. Не хочется мне, чтобы на свадьбе друзей свидетель и свидетельница воротили нос друг от друга.

— Ох уж эти ваши гляделки мужские! Пошли в 3 «В». К другим пожарного отправим.

Когда мы вошли в класс, дети послушно встали, приветствуя тем самым учителя. Женя в этот момент писала тему классного часа на доске «Кем я хочу быть»?

Одета она была в черный костюм, состоящий из юбки до колена и жакета надетого поверх белой блузки. Волосы идеально уложены в строгую причёску волосок к волоску. Прям так и хочется придать ей более взъерошенный вид, запустив в это подобие гнезда свою пятерню.

— Садитесь дети, — сказал Степанида Викторовна. — Сегодня, по просьбе вашей учительницы Евгении Константиновны мы привели к вам на классный час лётчика, курсанта Белогорского училища Сергея Сергеевича Родина.

— Здравствуйте! — громко поздоровались ученики.

— Добрый день, — поздоровался я.

— Степанида Викторовна, мы планом предусматривали…

— Всё в порядке, Евгения Константиновна. Вы не знакомы с Сергеем Сергеевичем? — спросила у неё завуч.

— Да… — начал отвечать я, но Женя решила перебить меня.

— Первый раз видимся, — сказала она, картинно отвернувшись в сторону.

— Думаю, вы сможете разобраться… вдвоём. Занимайтесь, — сказала Степанида Викторовна, и вышла из кабинета.

Возникла неловкая пауза. Сам к ней пришёл, а она будто не замечает меня. Стоит и куда угодно по сторонам смотрит, но только не на меня. Противная какая стала! Может, беременна и такая раздражительная? Не готов я пока к рождению, как и к женитьбе.

— Сергей Сергеевич, вы можете начинать. Вашего слова ждут дети, — сказала Женя, и повернулась ко мне, сохраняя серьёзное лицо.

— Конечно. Кто хочет стать лётчиком? — задал я вопрос.

Каждый из мальчиков хотел показать своё большое желание пойти в авиацию, чтобы летать. Спросить я решил пухлого мальчика на среднем ряду.

— Давай, богатырь, расскажи, почему хочешь стать лётчиком?

— Потому, что лётчики летают! — воскликнул он, заставив весь класс рассмеяться.

— Посадку разрешил. Присаживайся, — сказал я, и подошёл к столу Жени. — Позвольте, Евгения Константиновна, — пролез я мимо неё, чтобы взять стул.

Даже бровью не повела. Зато я почувствовал аромат духов «8 марта». Она их обычно у мамы брала.

— Вот смотрите, — сел я на стул, взяв в качестве ручки управления указку. — Лечу я всегда спокойно. По сторонам надо смотреть, но большее внимание уделять обзору перед собой. Если я буду постоянно только направо смотреть, я не смогу контролировать обстановку. Поэтому, правило один… ручки взяли и пишем — не вертеться на уроках.

— А есть ещё какие-нибудь правила? — спросила девочка с двумя косичками.

— Конечно. Их много, но для красивой девочки я скажу самое главное. Пишите? Так вот главное правило — слушать командиров, то есть старших.

— А есть какое-нибудь очень важное правило? — поднялся мальчик, сидящий по соседству с пухлым.

— Самое важное — летчик не должен думать. Он должен соображать. Причём очень быстро, — сказал я, посмотрев на Женечку. — И доверять своим инстинктам.

После нескольких дежурных фраз и рассказов, дети занялись моим шлемом. Каждый должен был потрогать его и примерить на свою маленькую голову. Отличился пухлый. Он один из всего класса натянул на себя шлемофон и одел «кастрюльку», т. е. защитный шлем.

— Дети, успокойтесь, — успокаивала их Женя. — Всем достанется. Петров, а ну сядь на место. До тебя дойдёт очередь.

Надо же как-то поговорить с ней, а тут эти «маленькие монстрики» так и норовят шлем разобрать на части.

— Так, ребята, а кто хочет пятёрку получить?

Весь класс радостно загудел, а вот Жене не понравилась идея.

— У нас не магазин ГУМ. Оценки здесь выставляет учитель, — тихо сказала Женя, подходя ко мне.

— Само собой, Евгения Константиновна. Так вот дети, есть у меня для вас задачка. Кто решит, получает оценку. Это ведь по честному?

— Дааа! — раздалось хором в классе.

Женя пыталась сдерживать милую улыбку, но даже после такого и она не удержалась, молча кивнув мне.

— Записываем условие задачи. Мой крайний полёт длился 36 минут. Скорость самолёта 300 км/ч. Вам необходимо посчитать, какое расстояние преодолел мой самолёт за это время. Напоминаю, что в одном часе 60 минут.

Дети резво взялись за пишущие принадлежности. Представляю, как им сейчас хочется показать себя во всей красе. В моё время в школе мало кого приглашали, чтобы провести такие показательные уроки. У меня был дома пример — дядя Жора, настоящий офицер, прошедший не одну войну.

В классе установилась тишина, и я вернул стул на место, где должна сидеть Женя. Она всё также стеснялась смотреть мне в глаза.

Да что она так себя ведёт? Сама себе напридумывала, сама обиделась, а теперь сама же борется с собой, чтоб не растаять и не дать слабину.

— Евгения Константиновна, а что вы делаете после школы? — спросил я, улыбаясь.

— Иду домой, — монотонно ответила она.

Ладно, может она хочет поиграть. Сомневаюсь, что ролевые игры уже существуют, но стоит продолжить следовать легенде, что мы не знакомы.

— А потом?

— Потом, я сижу дома, Сергей Сергеевич, — перелистывая классный журнал, ответила Женя.

— А потом? — не успокаивался я.

— Готовлюсь к учёбе, урокам, учу иностранные языки. Вас не заинтересует моё увлечение французским, — сказала она. — Вас же интересуют только свои дела, самолёты и как бы не обидеть своих одноклассниц, — прошипела Женя на ломанном французском.

— Вам бы произношение подтянуть, а вот с построением предложения проблем нет, — отметил я, на что Женя презрительно фыркнула. — А потом, что вы делаете?

— И потом, и затем, и всегда — я дома.

— Мы примеряем миллионы масок. Хотим казаться лучше, чем мы есть. И забываем, что казаться мало. И забываем в чем же смысл весь, — перевёл я на французский стихотворение Ирины Артлис.

Реакция Евгении на подобное произведение, да ещё и на языке «лягушатников», была мной предусмотрена, как шокирующая. Это был финальный выстрел, после которого должна она была понять, кого может потерять. Я уже представлял себе, как на меня будет сейчас смотреть прелестная девушка своими прекрасными глазками, выражая восхищение. Но Женя не спешила поднимать голову.

Она медленно отложила ручку и подняла на меня свои чудесные очи. Вот-вот они должны слегка налиться влагой, и она восхититься этими прекрасными строками. В этом времени это стихотворение ещё не написано, а перевести его на французский даже в моём времени никто не собирался.

И правда, она слегка нагнулась ко мне, будто хочет что-то прошептать. Это должно быть что-то вроде «подожди меня после уроков». А может это будет «как я скучала, Серёжа»…

— Я перевода не знаю этих слов.

— Пфффф! — выдавил я из себя, и Горшкова отклонилась назад, ехидно улыбаясь.

— Евгения Константиновна, я решил! — выкрикнул на весь класс пухляш.

Поставив оценку своему ученику, Женя предложила мне закончить этот урок какими-нибудь напутственными фразами.

— Дети, Сергей Сергеевич, хочет вам дать напутственное слово перед уходом. Прошу вас, — безмятежно улыбаясь, сказала она.

Сама невозмутимость! Далеко пойдёт в сфере преподавания.

Хотелось бы мне сейчас сказать мальчикам, чтобы выбирали себе более адекватных подруг. Девочкам пожелал бы не впадать в истерики при виде бывших одноклассниц своих парней. Жаль, что разговор об авиации, а не об отношениях между мужчиной и женщиной.

— Прилежно учитесь, любите нашу Родину, и берегите… близких, — сказал я. — До свидания.

Класс хором со мной попрощался в ответ, одарив меня аплодисментами.

— Минуту, дети. Я покажу нашему гостю, где у нас выход. Сидите тихо.

В коридорах ещё было пусто. Даже уборщицы не занимали свои позиции по мытью полов и разработке голосовых связок. Я первым вышел за дверь, но желания идти к выходу в сопровождении ещё обиженной Жени у меня не было. Как будто никогда и ничего между нами не было. Детский сад, а не серьёзные отношения!

— Я не потеряюсь в ваших… — повернулся я к Жене, и получил, достаточно неожиданный, крепкий и очень… сладкий поцелуй в губы.

— Это чтобы на свадьбе, мы друг друга не убили, — улыбнулась она, и, изящно вильнув попой, заспешила обратно в класс.

— А как же, я была такой глупой? — спросил я.

Самого-то главного не добился от неё? Мол, типа сам виноват?

— Почему именно была? — ухмыльнулась Женя, остановившись перед кабинетом. — До встречи!

Подготовка к торжеству занимает не один день. Особенно, когда основное торжество будет проходить в столь колоритном месте.

Возможно, в будущем дорога в станицу Кучугуевская и будет построена. Пока что нам приходиться ощущать своей пятой точкой каждую неровность и ухабы, размером со «стоящего полицейского».

С лёгкой руки нашего взводного, росчерка руки ротного на рапорте и звонка полковника Кузнецова, нам удалось взять с собой ещё и Костю с Максом чуть раньше, чем состоится сама свадьба.

— Тёмыч, а ничего что ты семью целого полковника тащииишь в деревнююю на торжество? Им комфортно вообще будет здесь? — интересовался Костян, когда мы прыгали в жёлтом ПАЗике по пути в фамильное гнездо Рыжовых.

— Иван Иванович одиннн раз здесь был и ему очень понравилось. Толькооо вот тёща слегка обиделась на него… потом, — ответил Артём, придерживая падающий с сиденья чемодан.

Как и полагается, у Артёма должно было состояться сватовство, которое намечалось в Белогорске. Но обстоятельства непреодолимой силы повлияли на это решение.

— Мамка с батей приехали к Кузнецовым, а те, и знать не знают чего говорить. Купец есть, а товара нет. Светка не готова, стол накрыт, но алкоголя почти нет. А мои-то вдвоём не могли приехать…

— Подожди, как не могли вдвоём? У тебя из родителей кто-то не родной… ой блин… есть? — спросил Макс, подпрыгнув на заднем сиденье почти до потолка.

— Это с чего?! — воскликнул Артём. — Родные ещё как. Просто семья у меня дружная, вот мы и все праздники отмечаем полным составом. А свадьба это тебе не хухры-мухры! Это ж… свадьба!

Из дальнейшего рассказа Рыжова, я понял, что мероприятие по сватовству переместилось в Кучугуевскую. Перед этим усиленный десант семейства Рыжовых провёл инструктаж для Кузнецовых, приправив всё это небольшой бутылочкой мутной жидкости.

— И Кузнецовы поехали? — спросил я.

— Куда им деваться? Дядька мой специально для поездки ГАЗик у председателя выпросил. Обещал, что на свадьбу будет приглашён. А Спиридоныч, это председатель, знаешь какой?

— Какой? — заинтересовался Костя. — Жесткий?

— Да нет! Ему жена выпивать не даёт. Только по большим праздникам. Свадьба для него это законная возможность «накатить».

Из дальнейшего рассказа, я понял, что сватовство в Кучугуевской переросло в репетицию свадьбы. Иван Иванович с отцом Артёма общались до позднего утра следующего дня. Кузнецову пришлось даже отпроситься с работы, поскольку был он совершенно без сил.

Добравшись до обители семейства Рыжовых, я сразу оценил внешний вид их жилища.

Обыкновенный деревенский дом, каких по всей стране построено огромное число. Небольшие окна располагаются на лицевой части дома и двух торцовых стенах. Двухскатная крыша с вращающимся петухом. Ровный частокол деревянного забора можно с лёгкостью перемахнуть.

Во дворе уже шли первые приготовления к праздничным мероприятиям. На широкой площадке буквой «П» выставлены столы со скамейками, а несколько человек устанавливают навес. Роль крыши здесь исполняет, как это ни странно, купол тормозного парашюта.

— Брат срочную в дальней авиации служил. С Ту-22 прикарманил себе один. Даже не представляю, как он его допёр, — сказал Артём, заметив нашу заинтересованность крышей навеса.

— Так! Орлы прилетели! Мать, сын приехал! — кричал отец Артёма, выходя к нам.

— Привет пап! Это вот друзья мои, — и Артём начал представлять нас по одному.

Без подогрева в деревне ничего не идёт, поэтому для встречи стол был накрыт очень быстро. Ароматный борщ с чёрным хлебушком и порезанным тонкими кусочками салом, варёная картошка со свежими овощами, несколько банок солений и закруток. Венцом всего этого стал, конечно же, пузырёк прозрачной жидкости.

— Кузьма, ты из каких запасов это взял? Завтра чем народ угощать? — наехала мама Артёма на его отца.

— Алевтина Егоровна, не мешай, — отодвигал от стола свою супругу Кузьма Евгеньевич. — Я с будущими «сталинскими соколами» должен испить. Сын твой падающий самолёт уводил от деревень — герой! Серёжка без колёс посадил и не единой царапины — герой! Макс и Костя, ребята какие! Есть, кому за Родину постоять, — и с этими словами Евгеньевич принял очередную стопочку.

Объём работ нашим бригадиром, он же отец Артёма, был определён. Выполоть траву в огороде, сходить управиться за скотом и по сменно заседать с Кузьмой Евгеньевичем за столом.

— Да, Серёжка. Тяжелая работа в колхозе, но ответственная. У Никодимыча так вообще, ого! Он председателя возит. Там надо трезвым быть почти каждый день, — рассказывал он про своего двоюродного брата.

От выпивки я предусмотрительно отказался. Глядя на всех остальных, это было верным решением. Артём ещё пока держался на ногах и практически не расплёскивал воду, чтобы попоить поросят. Костяна предусмотрительно не стали пускать на чердак за связкой сухой рыбы, коей хвалился батя Артёма, поскольку состояние его было не лучшим. Макс полулежал на столе рядом со мной. Проще говоря, уснул.

Дело шло к вечеру, а запасы алкоголя на свадьбу у Евгеньевича не продолжали таять. Я уже просто исполнял роль слушателя деревенских баек. Ради спортивного интереса стал считать тех, кто приходил к Рыжовым, узнать, как идёт подготовка к свадьбе.

Приезжал Иван Никодимыч вместе с председателем Спиридонычем. Затем были соседи из дома напротив, из дома справа, с соседней улицы. Интересными оказались посетители из Нижней Кучугуевки, соседнего населённого пункта, которые приезжали по делам к Рыжовым, но остались на ночь.

Пока все посетители не закончились, а произошло это уже затемно, Кузьма Евгеньевич не протрубил команду отбой. Из моих товарищей в строю остался только я. Остальных пришлось укладывать в доме, перетаскивая из-за стола.

Как опытная хозяйка, Алевтина Егоровна расставила рядом с каждой кроватью тазики и вёдра, которые должны были облегчить завтрашнюю генеральную уборку дома.

— Серый! Серый! — кричал выскакивающий на крыльцо в одном носке Костя, которого я отнёс первым на диван терассы.

— Куда ты, колдырик недоделанный? — кричал я ему.

— Беда бед… ойк… бедовая беда! Мы забыли совсем…

— Чего вы забыли? Все вещи мы взяли. Всё привезли, — сказал я, уводя его обратно в дом.

— Да мы «кого» забы…ик… забыли. Завтра не смож… ейк… сможем.

— Давай в кроватку и баю-баюшки-баю, — довёл я Костяна до дивана.

Дослушать его стоило бы. В прошлый раз в его пьяном бреду скрывались истинный номер его квартиры и этаж, когда я волок его в отпуске домой.

— С Бело… Бело… короче привезут самолётом… большим таким с винтами. На КПП забрать надо.

— Да кого забрать?! — воскликнул я.

— Ф… фф… дай тазик, а то не скажу.

Необходимые мероприятия по очистке организма были выполнены, и Костя даже стал говорить чётче.

— Ну, давай, кого забрать? — спросил я.

— Фотограф. Во такой! На КПП… вся надежда на… тебя, — сказал Бардин и вырубился.

Какой ещё, фотограф?

Фраза «без меня-меня женили» здесь в самый раз подходит. Оказывается, мы с парнями решили сделать крутой подарок на свадьбу нашим друзьям. Денег особо нет, но есть огромное желание заморочиться до посинения и напрячь по полной.

— Ближе чем с другой области не нашлось фотографа? — спросил я у нашего сокурсника Червеня, которого перехватил в казарме, когда он собирался уже свалить в отпуск.

— Да нормуль всё, Серый! — как всегда на своём движении успокаивал меня Андрюха. — Одноклассник он брата моего. Акую фото он на выпуске сделал для его школы! — поднял он большой палец вверх.

История просто для кино и без немцев. Червень, к которому обратились мои товарищи как к человеку с коммерческой жилкой, предложил услуги своего знакомого, который живёт и работает где-то в его родном райцентре Берёзове. Сказал, что оплату возьмёт только за расходники, поскольку он работает ради искусства. Проблема только в доставке его и ассистента в Белогорск.

Здесь на помощь пришёл товарищ полковник Бардин, командир смешанного авиационного полка во Владимирске. Благодаря своим связям, он организовал эту доставку, а за доведение информации до фотографа отвечал Костян. Надеюсь, хоть здесь Червень сделал всё на совесть.

Узнав весь план воздушного движения на эти дни, был найден подходящий борт, который летит с Белоколодецка в Белогорск. Великая сила военно-транспортной авиации проявилась во всей красе. Теперь необходимо лишь встретить этих профессионалови доставить их в деревню.

Сомневаюсь, что этому распиаренному Андрюхойфотографу, позволят нормально снимать. Количество спиртного, продуктов и мяса на свадьбе зашкаливает. Ещё бы, люди ведь планируют праздновать как минимум три дня. А как мне кажется, неделю.

— Откуда в твоём посёлке самородок такой? — неуставал расспрашивать я про этого рыцаря камеры и объектива.

— Да не знаю. Года два назад чё то он там снимал, потом перестал. Щас опять взялся. Братан говорит, что этот фотодел какую-то выставку готовит. Помнишь, мне присылали фотку девчонки в купальнике?

Как тут не помнить? Червеню за это фото такие барыши предлагали. Носился с этой, на грани лёгкой эротики, картинкой по всей располаге и показывал, какие в его посёлке девушки.

Фото действительно было хорошим. Снимал спец, видимо, в утреннем тумане. И девчонка такая симпатичная прям! На роль девушки с обложки «Максима», может быть и не тянет. Как показывает практика, с ненатуральными прелестями быстрее на неё попадают. А вот для «Крестьянки» пойдёт. Причём, будет самый продаваемый номер этого журнала в истории.

Ждать у входа в училище нашего фотографа, я продолжал уже почти час. Позвонив от дежурного на КПП диспетчеру на аэродром, я удостоверился, что нужный мне Ан-26 с Белоколодецка приземлился уже час назад. От ВПП идти достаточно далеко, но за час вполне возможно доплести даже с сумками. Да и какие сумки, если ты на пару дней прилетел.

— Да я в одном журнале читал, Жека… — послышался мне отрывистый голос за забором училища.

— В журналах много чего пишут, а вот бабуля говорит, что враки это…и вообще зря мы сюда летели… — отвечал ему второй. — пляж и на Берёзовке есть…

С проходной КПП вышли двое совершенно разноплановых парня. Как мне показалось — из разных измерений.

Тот, кому бабушка что-то рассказывала, чуть младше возраста, указанного в моих нынешних документах. Плотный, круглолицый, со склонностью к веснушкам. Из разговора понятно, что зовут Жека. Одет в парусиновые шорты и рубаху с коротким рукавом.

А первый, судя по одежде, явно модник.

— Ты погляди красота вокруг какая! — процитировал он Иван Васильевича. — Лепота!

По одежде он явно на простого работника из районной газеты не похож. Когда у меня брали интервью после посадки в поле, я не видел в одежде оператора таких замашек.

Этот парень тянет больше на гламурного фотографа из моего времени.

— Вы не за нами? — спросил модник, когда подошел к скамейкам около КПП.

— Судя по всему, да, — ответил я. — На свадьбу приехали?

— Именно. Я фотограф, Альберт Ветров, — протянул он мне руку. — Можно Алик.

Волевой подбородок, средний рост, худощавый, светло-русые волосы с небольшими вихрами. Одет в сплошную «фирму» — джинсы «Левис», модная рубашка с большим воротником, а в руках замшевый пиджак. На ногах похоже, что настоящий «Адидас».

— Сергей. Как полёт? — спросил я, пожимая ему руку и здороваясь с его коллегой.

— Роскошно, — улыбнулся Алик. — Мне не привыкать, у нас с райцентра до Белоколодецка «кукурузник» вместо такси. Там пожёстче будет.

— «Адики» настоящие? — не выдержал я.

— Китайская подделка, — ухмыльнулся фотограф.

— В смысле?!

— Шучу, настоящие, конечно. Других тут не бывает.

— Понятно. Нам с вами на автобус сейчас в Кучугиевскую…

— Это где такое? — возмутился Женька. — Нам про море сказали?! Я что, зря плавки брал?!

— Да, Сергей. — Альберт тоже малость погрустнел, — Неудобно, как то, получается. Разговор был о Белогорске, а не о каких-то Кукушках. Искусство, это конечно, прекрасно. Но мы с Жендосом планировали окунуться хотя бы в промежутке между съемками.

Договаривался он точно не со мной. Удружили так, мои сильно уставшие товарищи, что сейчас ждут прихода «Бодуна Ивановича».

— Не Кукушки, а Кучугиевская. Станица такая есть. Там и застолье будет после свадьбы. Роспись здесь — пьянка там, — показал я рукой попеременно в одну и другую сторону.

— На будущее учти, мы так не работаем. У нас всё… Алик, забыл, как ты это говоришь? — встрял в разговор «Паспорту-переросток» Ветрова.

— По райдеру, Жендос. — хмыкнул Алик, — Сергей, у меня к вам серьезный вопрос. Вы быстро хотите, или красиво?

Уж очень продвинутый он оказался. Нестандартный советский фотограф, прямо скажем. Ему надо и так поснимать, и в таких позах, ещё и время дня подобрать, чтобы фотки были чёткие. А его предложение по поводу отдельной съёмки молодожёнов, меня напрягло не на шутку. Ему бы лет через 15 бы родиться, чтоб там толкать подобные идеи.

— Если есть сомнения, то можно организовать пробную фотосессию. На низких оборотах. Так же в авиации говорят?

— На «малом газу» вообще-то, — поправил я Алика. — И можешь на «ты».

— Не суть. Стиль «лав стори». Ты же дружишь с английским? Понимаешь? — продолжил он уламывать меня.

За кого он меня держит? Хотя, откуда ему знать о моих познаниях в языках? А парень для своего времени очень продвинут.

Несколько моих друзей из прошлой жизни, кто решил распрощаться со званием холостяка официально, заказывали себе подобную фотосессию. В ней были рассказ о первой встрече, забавный случай из жизни, описание того, как жених сделал невесте предложение. Для моего времени модный был тренд, а здесь — это, наверняка, революция.

— Ммм, план свадьбы уже составили? — Женёк наслаждался порцией пломбира купленной купленным, в палатке рядом с центральным парком. — Надо расход плёнки прикинуть.

— Ты бухгалтер что ли в вашем дуэте? — спросил я.

— Обижаешь! Правая рука.

— Вам наверняка нужны сборы жениха и невесты, выезд, церемония в ЗАГСе, прогулка и банкет, который будет мировой пьянкой. Я ничего не пропустил?

Алик посмотрел на меня удивлённо. Как я понял, не ожидал он, что я так подробно опишу ему план. Типо он только такой продвинутый. Я на свадьбах будущего побывал побольше него и знаю все эти стандартные расписания торжеств.

— Серж, молодец! Жека, он наш человек. Мы не зря приехали сюда. Он с нами на одной волне, — сказал Алик, похлопав меня по плечу.

Только сейчас заметил, что кулаки у него слегка сбиты. Похоже не такой уж он и щуплый. Боксом, видать, занимается.

За нашими разговорами мы и дошли до моря. Наметанный взгляд фотографа сразу остановился на фактурных барышнях не слишком скрывавших свои формы. На пляжах Белогорска достаточно привлекательных особ, приезжающих не просто позагорать.

— Алик, — Женька глядел на них как кот на сметану, — ты уверен, что для редакции не пригодится фоторепортаж об отдыхе трудящихся.

Фотограф взглянул на меня, словно предлагая посочувствовать его нелегкой судьбе.

— Сергей, ваша свадьба в приоритете, но ты не против, если мы слегка разомнёмся? Вещи посторожишь? — спросил Алик, снимая рюкзак.

— Время есть. Развлекайтесь, — сказал я, проконтролировав хронометраж на часах. — Я в тени посижу.

— Женя, работаем, — сказал Алик.

Вот чудики! Команды, подаваемые товарищем Ветровым, были весьма профессиональны. Он выбирал интересные ракурсы, правильную сторону, управлял своими моделями, словно действительно их для глянца снимал.

— Так, теперь смотришь сверху вниз… гордо, но с интересом… как будто тебе золотое кольцо с бриллиантом дарят… — руководил он приятной блондинкой, чей бюст привлекал внимание многих самцов на этом пляже. — Нет, рот открывать не надо… представь тогда, что без бриллианта… просто золотое.

Самому бы сейчас запрыгнуть в море. Освежиться и понежиться под ярким солнцем в разгаре бархатного сезона. И как это обычно бывает в моём случае, кто-то начал кричать.

— Я тебе этот окуляр сейчас затолкаю! — кричал здоровенный хлопец, размерами, не уступающими величине нашего прапорщика Мозгина. Со спины этот богатырь мне казался даже больше, чем старшина роты.

— Это фото, уважаемый! Искусство, — пыхтел Жека, пытаясь оттолкнуться от этого бизона, но тот мёртвой хваткой удерживал его.

— Илюшенька, это же фотографии. Бесплатные, — успокаивала тезку Муромца и нашего Мозгина белокурая начинающая модель, которую собирался открыть миру Алик.

— Все официально, фотографии вышлю по почте, — невозмутимо сказал Алик, словно не замечая барахтающегося приятеля. — Говорите адрес, — он вытащил блокнот, но тут громила мощно выбросил кулак.

Ветров точно занимается боксом, поскольку уход от левого бокового был очень хорош. Ему бы контратаку провести, но тогда его противник включит режим «Ярости», а это чревато. Надо вытаскивать гостей.

Я рванул к месту конфликта, где дамочка и окружающие пытались вывести из состояния аффекта ревнивца. К тому времени, он плотно удерживал Жеку за ворот арбузного цвета рубашки, собираясь поднять ассистента Алика над землёй.

— Здравия желаю, товарищ прапорщик! — поздоровался я.

Соразмерный брат старшины моей роты оказался… нашим прапорщиком Мозгиным. Я и не знал, что у него такая молодая супруга. А может это и не она вовсе?

— Оу! Родин! Какого мы здесь ошиваемся? — спросил он, не обращая внимания на потуги Жени отбиться от его захвата. — Не брыкайся, — сказал ему Мозгин.

— Отпуск, товарищ прапорщик. А это… — повернулся я на девушку.

— Элла, очень приятно. Илюша это у тебя такие ребятки в твоей группе? Все такие красавцы, — начала улыбаться она мне, поправляя воротник рубашки своими наманикюренными пальчиками.

Такую пассию, я бы тоже ревновал ко всем. Элла ещё и заграничный купальник одела раздельный, в стиле девушек Бонда. Я еле сдерживался, чтобы не залипнуть при виде её четвёртого размера, поднимающегося при каждом вздохе. Хотя, похоже, не сдержался и залип.

— Родин, глаза сломаешь, — прошипел Мозгин. — Чего хотел?

— Илья Иваныч, это корреспонденты. Снимают по заданию редакции газеты…, — при названии печатного издания стреляю глазами на Алика, чтобы он закрыл этот пробел в моих знаниях о нём.

— Газета «Вперёд!» Берёзовского района Белоколодецкой области. Одно из центральных издательств, занимающихся рассказом об интересных людях соседних регионов. — пропыхтел Женька пытаясь выбраться, — в специальной командировке в Краснодарском крае.

— Чего он тут делает, Родин? Шел бы на аэродром снимал, самолёты там, парашютистов…

— Вы представляете, когда вашу… она ведь жена? — встав на носки, шепнул я Мозгину на ухо.

— Неа, это Элка. Она не местная. Никого не знает. Моя… моя короче, — насупился Мозгин. — Думает, что мы уже разводимся с супругой.

Наш разговор блондинка не слышит. Она о чём-то задумалась, закусив слегка свой ноготь.

— Тогда не будем расстраивать её. Фотографии очень хорошие будут. Если не будете ругаться, вам Элла… даже не знаю, как она вас отблагодарит, — сказал я, подмигнув Алику. Он точно слышал содержание нашей беседы и утвердительно кивнул.

— Поверьте, Илья, фото будет бомбическое. За качество, ручаюсь! Вашу баб… то есть девушку не проведешь! Она сердцем видит, — процитиров Альберт героя Джигарханяна из «Место встречи изменить нельзя».

Странно, а фильм выйдет только через год. А может уже вышел, да я и не отслеживал этот момент. Не столь важно.

— Родин, я тебя на «белые горы» с постоянной пропиской отправлю, если не будет фото Эллы или как-то меня наколите с этим, — сказал Мозгин и дал добро на продолжение съёмки.

— А ты рисковый парень, Алик. Далеко пойдёшь, — сказал я. — Видел я фото той девушки у Червеня…

— Лидку, что ли? — влез Женька. — Пошла гулять фотка, вон куда добралась! Зря ты ей снимки отдал, теперь до самой Камчатки доберутся.

— Жендос, нормально всё. Лишняя реклама, тем более в другом регионе нам очень кстати. Не попади фотка в расположение оголодавших курсантов, и наш товарищ жених о нас бы не узнал, правда, Серёга? — повернулся ко мне Альберт. — Поехали с твоей женой знакомиться. Прости, но на свадьбе главный человек — она.

— Нет у меня жены. Вы…

— Будет, парень. Уже скоро, — заржал Женя. — Записываю, жених Сергей, а невеста…

— Вас точно Мозгин не пришиб? Я свидетель, а жених Артём, и он вас, «короедов», уже заждался в станице.

По пути в Кучугуевку тряслись мы в этот раз не в любимом «попрыгунчике» ПАЗе, а в суровом КАВЗе от Курганского автозавода с передней капотной частью от грузовика ГАЗ-53.

В отличие от ПАЗиков у этого чуда отечественной промышленности не было автоматически открываемой пассажирской двери, а потолок был низким.

По прибытии на место, Алик сразу приступил к инструктажу, как будет проходить съёмка, и что за реквизиты ему для этого нужны. Выглядело это как совещание перед военной операцией.

— Утренняя съёмка — отдельно жених, отдельно невеста. Все с самого утра. Тебе, Артём, пить лучше не надо. В процессе дня догнаться успеешь, — начал свой брифинг Алик, расставляя на столе фигуры в виде яблок, стаканов, огурцов и редиски.

— А редиска — это что? — спросил Артём.

— Редиска это нехороший человек, — вставил Алик фразочку из «Джентльменов удачи». — На нашей схеме исполняет роль контрольных точек. Точка раз — съёмка здесь тебя, свидетеля, дружины твоей, мама, папа, собака и так далее.

— Нет у него собаки. Убежал Захар. Сейчас пока всех с… — начал объяснять брат Артёма причину побега сторожевого пса.

— Подробности это лишнее. Собаку, так и быть, снимать не будем, — успокоил его Алик. — После отработки здесь с огурцом, а огурец, это ты жених, я со своим водителем выдвигаюсь в город к невесте. Редиска номер два, а Светлана обозначена клубникой.

— Один только момент, — вступаю я в разговор. — Водитель, пускай буду я, хотя прав у меня нет, но а транспорт имеется какой?

— Конечно, вон Паву берите и вперёд, — сказал Тёмыч, и я не удержался от смеха.

— Какую Паву? — спросил Женя, записывающий всё в тетрадь, словно стенографист.

— Ну, коня нашего. Запряжём с утра и поедите.

По лицу Алика было понятно, что такой подставы он не ожидал.

— А мотоцикл? Есть какой-нибудь? — спросил он.

— Вон «Рига» есть, — показал я ему, стоящий рядом с забором бордовый аппарат с широким сиденьем и каплевидным бензобаком. — Эксплуатировал такой аппарат?

— Знаком не понаслышке. Заправлен?

— Конечно. На завтра мопед твой, — сказал Артём.

Такими вот ассоциациями с фруктами и овощами, мы добрались и до застолья. Венец первого дня свадьбы был обозначен, само собой, гранёным стаканом.

— Сам придумал такой формат? — спросил я у Алика, когда он проверял в сумке свои вещи и фотоаппарат.

— В журнале вычитал, «Советское фото» называется, — ответил он и достал свой рабочий инструмент.

— А на что снимаешь? — мне стало любопытно, что за технику использует такой пижон.

— «Зенит-Е», — он показал камеру. — Надежный как автомат «Калашникова».

— Я смотрю, ты очень любишь фотографировать. Почему?

— Это сложно объяснить. Ты можешь не понять, — ответил он, сменив выражение беззаботности на задумчивость.

— Тебе тоже сложно понять мою любовь к полётам. Но я постараюсь объяснить. Может по одной? За знакомство?

— Вообще перед работой лучше не злоупотреблять… хотя, — он порылся в рюкзаке и оттуда выглянула бутылка кубинского рома «Негро», — прихватил для пляжного колорита. В Черноземье и вдруг такая экзотика продаётся. У вас среди свадебного изобилия «Пепси» не найдётся?

Заманчивое предложение, тем более что можно сделать неплохой коктейль.

— Найдется, — я посмотрел по сторонам, и не нашёл лучше места, чем забраться наверх по стремянке и усесться на крыше. — Пошли только в сторонку, а то делиться придётся. Тут у народа на алкоголь чуйка развита.

Обсуждения под руководством Евгения продолжались, а мы с Аликом попивали «Куба Либре», любуясь закатом. И откуда ему пришла идея о таком сочетании?

— А она чего?

— Она хорошая, но слишком эмоциональная… Я её Няшей про себя называю. Переменчивая, как у вас погода на полётах. Так-то хочется, но себе дороже выйдет… — рассказывал он мне историю своих взаимоотношений с редактором его газеты. — И на работе я ни-ни.

Про свои дела с противоположным полом, я тоже решил не скрывать. Тем более, что всё у меня стабильно.

— Серж, две красавицы борются за тебя. Аккуратнее! Попадёшь под перекрёстный огонь. Ты к кому вообще склоняешься?

— К Женечке, конечно. Мне кажется, она намекает на свадьбу. Теперь ещё и свидетельницей будет. Насмотрится на это всё, и будет мне потом сладкую жизнь устраивать. А мне летать сейчас надо…

— Вот это ты правильно говоришь. Первым делом самолёты. А с барышнями само разрулится, — сказал Алик и глотнул немного коктейля. — Так что там про любовь к небу?

— Вообще-то, я первый спрашивал про фотографирование. Так, что не отлынивай.

Алик усмехнулся и мечтательно уставился на заходящее за горизонт солнце.

— Я всегда думал, что хорошие фотографии, как хорошие шутки. Если ты их объясняешь, то они уже не так хороши. Все думают, что на фото всё будет как в жизни. А так не бывает, может быть или хуже, чем в жизни, или лучше. Фото — это сказка, мечта. Я не просто фиксирую события. Я их создаю.

Сказал красиво, но в будущем я бы сказал, что он статусов начитался в социальных сетях. А здесь, Альберт говорит, как он чувствует это.

— Что у нас с небом, авиатор?

— Это любовь с самого детства. Если один раз увидеть пролетающую над тобой многотонную машину, с диким рёвом устремляющуюся всё выше и выше, можно влюбиться в это дело и навсегда потерять покой. Так случилось и со мной.

На утро, распитый нами вчерашним вечером коктейль, не дал о себе знать. И всё же свою пробежку я решил сегодня пропустить, заменив её отжиманиями и подтягиваниями во дворе на турнике.

Алик, который должен был, спать на полу рядом со мной, куда-то запропастился. Ни во дворе, ни за калиткой, модника нет. Вряд ли пошёл гулять в такую рань.

— Сережа! Серёжа! — бежала ко мне Алевтина Егоровна. — Пропал, этот ваш, с больной головой.

— Вы про фотографа? — спросил я и попал в точку.

— Да. С утра как вышел за ворота и пропал.

До старта всего свадебного марафона оставалось пару часов, а наш Пикассо с фотоаппаратом где-то курсирует по Кучугуевской. У меня не было сомнений, что Алик пошёл разжиться интересными фотографиями местных колоритных персонажей.

Если в его райцентре к подобным фотографированиям и привыкли, то в этой станице вряд ли его искусство найдёт отклик у жильцов. Камеру разобьют, и весь планируемый свадебный коллаж окажется под угрозой.

Первым делом побежали к соседям, но там только руками развели и «вежливо» просили не отвлекать от приготовлений к свадьбе.

— Чего теперь делать-то, Серега? — хватался за голову брат Артёма.

— Подзорную трубу приделать, Вовка. Участковому звони.

— Да нет у нас, Серёженька телефона. Но это бесполезно. Наш Каземирыч по выходным не работает, если только не прибили кого, — подошла ко мне Алевтина Егоровна с кружкой. — Молочка выпей. Прокипятила, что ты не об…

— Спасибо большое, — сказал я, принимая из рук мамы Рыжовых кружку. — Всё хорошо. Желудок у меня в порядке.

Отхлебнул вкуснейшее деревенское молоко! Пожалуй, вот оно не потеряет со временем свой вкус. Но надо думать, куда и кого пойдёт снимать наш Альберт.

Со слов его правой руки Жендоса, он вполне мог заинтересоваться самыми обычными вещами.

— Алик такой и речку может фотографировать, и девчонку в речке, и доярку в коровнике. Пошел по деревне искать какую-нибудь симпатичную модель для себя, — рассказывал Женя, уплетая блины. — Ммм, вкуснота! Давай позавтракаем, он и сам придёт. Мопед же здесь стоит.

— Кого потеряли? — спросил Кузьма Евгеньевич, заходя через калитку во двор. — Если вашего вихрастого, так он по улице ходил. Красивых и молодых девушек высматривал. Для газеты своей чего-то фотографировать хочет.

— Это он точно к самой красивой, — сказал Жендос. — Его туда как компасом тянет.

— Ладно. Пойдём от противного. Кто у вас самая красавица в станице? Из незамужних, — спросил я у Вовки.

— Мама моя.

— Ты не сочинение на 8 марта пишешь. Из девушек кто?

— Да я ж откуда знаю!

— Вот вам делать нечего, как спорить кто у нас первая красавица в станице. С Анфиской я фотографа видел, — вступил в разговор Кузьма Евгеньевич. — Красивая девчонка, да клевету на неё наводят…

— Что за Анфиса? — спросил я.

— Анфиска Боброва. Вернулась тут из города. Она та ещё стерва!

— Вовка, характеристику на неё мне не надо. Где она живёт?

— Через две улицы. Ты там спроси, там все знают, где Анфиска живёт, — крикнул он мне вдогонку, когда я побежал в указанном направлении.

— Ты чего на неё наговариваешь? Сам за ней, сколько лет ходил? — услышал я Алевтину Егоровну, отчитывавшую Вовку.

Вот же человек искусства этот Алик! Сейчас наткнётся на какого-нибудь из мужиков у этой Анфисы и отшибут ему голову. Он вроде парень крепкий, с боксёрской подготовкой, но в деревенском кулачном бою вряд ли сможет устоять. И откуда он такой? Не со столицы и не из-за границы приехал, а по взглядам очень прогрессивный.

— Милые дамы, — остановился я рядом с двумя женщинами у колонки с водой. — Анфиса… фамилию не знаю, где живёт?

— Ты видала Федоровна? Раньше к ней только Вовка ходил, а сегодня уже двое бегут!

— Ага, Тимофеевна! Так припёрло, что со всех ног скачет. После армии что ли? Оголодал? — усмехнулась вторая тётя, поправляя платок на голове. — Ты смотри, у нас не только Анфиска в самом соку.

— Милые жительницы, красивые вы мои, очень нужно знать, где Анфиса живёт. Вопрос смерти и жизни моей, — сказал я, хватая два полных ведра с водой, которые уже набраны. — Куда донести?

— Да вот сюда. Во дворе поставь, — сказала Фёдоровна, указывая на ближайший двор к колонке.

В награду мне показали, где проживает местная знаменитость, красавица Анфиса. Если верить словам всезнающих женщин, то девушка должна была затащить в кровать нашего красавца-фотографа. Как мне кажется, он мог бы и не отказаться. Назовём это его курортным романом.

Подойдя к калитке, я прислушался к звукам из дома. На моё удивление, всё было не так, как мне представил брат Артёма и две всезнающие тёти у колонки.

Доносился спокойный голос Алика, который просил встать в различные позы и взять какие-то предметы. Двор у Анфисы очень ухожен. Нет сорняков на грядках, деревья окопаны, а упавшие на землю фрукты собранны в ведра. Между двух абрикосов сделана детская качелька.

— Вовочка берёт игрушку и… стоп! Снято! — весело заявляет Алик в тот, момент, когда я захожу за дом.

Картина совершенно неожиданная. На крыльце сидит девушка лет 25и. Симпатичная, худенькая, с невероятно добрыми серо-голубыми глазами и очень миниатюрным носом.

На голове белая косынка, из-под которой выпадают длинные тёмные пряди, едва касаясь её большой груди. Одета в очень аккуратный сарафан с зелёными узорами. На руках у неё сидит малец, годика полтора отроду. И почему мне эти рыженькие волосы и глаза ребенка очень напоминают одного знакомого?

— Привет, Серый! Чего взъерошенный такой? — спросил Алик, поднимаясь с колена.

— Тебя ищу. Время не контролируешь?

— Оу! Прошу прощения. Анфиса, вынужден удалиться. Сегодня меня ждут великие дела, — сказал Алик и заспешил к калитке.

— До свидания, ребята. Спасибо, что зашли, — сказала Анфиса, и поставила на землю своего сына, который весело побежал к резиновому мячику. Если Рыжий, значит один из двух. Сомневаюсь, что это от Кузьмы Евгеньевича. Надеюсь, что от того, кого я назову сейчас.

— Володька знает? — спросил я, махнув Алику, чтоб тот подождал меня.

Анфиса испугано посмотрела на меня, и приложила палец к губам.

— Откуда узнали, что он Володин? У меня только мама покойная знала, — сказала Анфиса, сняв с себя платок и распустив тёмные локоны.

На душе немного отлегло. Свадьбы уже не испортим. Теперь понятно, почему Володя Рыжов такие слухи распускает. Думает, что девчонка в городе «нагуляла».

— Почему Вовке не говоришь, что это его?

— Я недавно с города вернулась. Мамы не стало, и помогать мне некому. Вот к бабушке приехала. Здесь сын накормлен, напоен. И я могу пойти работать.

— Я бы на твоем месте сказал ему. Парень вроде он ничего, и пацану без отца расти плохо. По себе знаю, — сказал я, и направился к калитке.

— И вы думаете, он поверит? — крикнула она мне, когда я уже вышел со двора.

— Не скажешь, не узнаешь, Анфиса, — улыбнулся я, махая ей в знак прощания.

Алик тоже был не дурак, поэтому понял, о чём был наш с ней разговор.

— Думаешь, скажет? — спросил он. — Скромная, боится, что опозорят её. Сына своего почти не выводит со двора.

— Слухов не хочет, наверное.

Пока все мысли были только о свадьбе, ну а сводником побыть я ещё успею.

— Серж, ну только между нами, какой думаешь… ну, у неё?

О чём говорит Алик, я прекрасно понял. Путём нехитрых вычислений я показал ему пять пальцев. Ветров ответил мне четырьмя. На этом обзор женских прелестей мы и закончили.

Ветров отработал съёмку сборов нашего жениха Артёма, облачённого в военную форму. Для себя я разжился тёмно-синим костюмом на заказ. Белой рубашкой с синим широким галстуком. Пиджак был однобортный, а брюки решил сделать слегка зауженными. Денег выделили мне бабушка с дедушкой. Предлагали больше чем 150 рублей, но я ж знаю, сколько у них пенсия. Обошёлся меньшей суммой денежных средств.

Разнообразием локаций фамильный дом Рыжовых похвастаться не мог, так что маэстро фотографического искусства убыл на мопеде в город в квартиру Светланы.

Предупредили мы её ещё вчера, прорвавшись в сельский магазин к телефону. Было сложно, но обаянием Алика и отоварившись на десятку у продавщицы Глафирьи Игоревны, мы смогли связаться с семейством Кузнецовых.

— Так, теперь давайте обсудим план выкупа невесты, — сказал я, в процессе сбора нашей дружной команды.

В состав бригады вошел собственно сам Артём, его брат Володька, я, Костян и Макс, а также другие родственники Рыжовых, которые могли ещё стоять на ногах и оказать помощь в выкупе.

Особняком стоял дядька Артёма Иван Никодимыч. Для начала, он предложил саботировать выкуп. Мол, и так отдадут, никуда не денутся. Время он предложил скоротать под подъездом Светы.

— Будем брать измором. Был у меня один прапор, так он в одиночку 6… нет, 8 фашистов в окопе держал под прицелом. Отобрал у них шнапс, бормотуху ихнюю, и ни капли не выпил, пока они ему не рассказали, где их штаб, — делился своими воспоминаниями Никодимыч.

— А шнапс тут при чём? — спросил Костян.

— Как это при чём? Прапор сам ни капли не выпил, и фашистов на голодном пайке держал. Измором взял! И мы также.

План Никодимыча был, естественно, отвергнут. С моей подачи заготовили, под видом шампанского, несколько бутылок слабого самогона, а также несколько коробок конфет начинили ягодами. Снова пришлось наведаться в магазин, чтобы выпросить десять пустых коробок по цене одной полной. Здесь же забрали и настоящий шипучий напиток с конфетами.

— Глафирья! Заказывали 10 бутылок. Где ещё две? — ругался Кузьма Евгеньевич с продавщицей.

— Так ваш, с которым вчера по телефону звонить приходили, заехал на мопеде, и взял. Симпатичный такой. В джинсе! На фотоаппарат хотел меня снять, — сказала Глафирья крайнюю фразу таким тоном, будто это тайна века.

— Он сегодня и Анфису успел снять, — вкинул я информацию к размышлению для Вовика. — У неё ребёнок оказывается. Ты знал? — спросил я у него.

— А то. Я её в городе с животом увидел, и всё понятно стало, — отмахнулся брат Артёма.

— Я и пацана видел. Напомнил он мне кое-кого, — тихо сказал я Вовке, который задумался, услышав это от меня. — Ладно. Тёмыч, погнали, наверное. Нам ещё квартиру штурмом брать.

Кортеж из пяти машин — «Волга» и три «Москвича-408», украшенные лентами и шариками, а также одного УАЗ «буханки», начал свой путь в сторону города. Никодимович за рулём «Волги» продолжал рассказывать о подвигах неизвестных нам прапорщиков.

— А вот ещё один прапор был. Так он по Ладоге с простреленными колёсами и капотом на полуторке гнал, как я не знаю кто! За один рейс фляжку спирта туда выпивал и обратно вторую. И ничего.

— Никодимыч, а чего это прапорщик за рулём? Там разве не рядовые или ефрейторы гоняли? — спросил Артём, когда мы уже подъезжали к девятиэтажке Кузнецовых.

— Тёмка, прапоры — это отдельный тип существ. Захочет — поедет. За две фляги спирта и я на Северный полюс помчу.

Выгрузившись из машины, я ожидал жаркую встречу у самого подъезда. Однако, кроме наших «берёзовцев», я так никого и не увидел.

— Как оно? — спросил я у Алика.

— Супер. Кадры — во! Невеста — муа! — сказал он, прицеливаясь для съёмки жениха.

Если Альберт выглядел радостным, то вот Женька потирал красную щёку.

— Это… — начал я спрашивать у ассистента.

— Производственная травма, — сказал он, — Очень тут у вас девушки… на реакцию быстрые. Пошутил тут с одной…

— Кареглазая? С большими? — показал рукой перед собой.

— Ага.

После нескольких кадров около праздничных авто, приправки пары рюмок для храбрости, мы направились наверх.

Что я помню про выкупы на свадьбах? Это огромные траты жениха. Толпа подружек невесты и просто жильцов соседних квартир включалась в этот процесс. Жених покрывался холодным потом ещё на подступах к дому. Здесь на помощь всегда приходил свидетель и толпа сопровождающих его друзей.

На штурм квартиры, а она не могла находиться низко, направились все, оставшиеся в живых. Пару родственников пришлось уложить в «буханку». Им уже тяжело было ходить. Есть первые потери.

Вышли мы из лифта на четвёртом этаже, и сразу попали в область повышенного содержания девушек и женщин разных возрастов. Здесь были и три девчонки-медички, одна из которых сегодня уже отметилась на лице Жендоса. Еленочка Петровна в шикарном облегающем её фигуру платье тоже держит оборону у двери своей подруги. Куда же без будущей тёщи Капитолины Павловны и сестры-близняшки Наташи. Пробиться не заплатив — нереально!

К слову, подобное выкачивание денег с жениха в это время не особо было распространено. Не в нашем случае.

Начались конкурсы, вопросы, допросы, вытягивания всех сбережений, что были у Артёма, но фронт совершенно не двигался. Нужно было смелое решение.

— Костян, нам нужен отвлекающий манёвр, иначе нас так без штанов оставят, — сказал я, начиная соображать чего делать.

— И ведь не пускают, — возмущался Артём, который уже потерял где-то свою фуражку.

— Голову не теряй, и два шага назад, — шепнул ему я.

Костян, Макс и ко всему готовый Никодимович подались вперёд вместе со всем Кучугуевским табором, и сковали стройные ряды прекрасных амазонок.

— Квартира слева, мелкой перебежкой, паашли, — скомандовал я, пригибаясь за спинами наших товарищей.

Из толпы раздавались крики с требованиями пропустить, заплатить, безобразие и возмущения за отдавленную ногу. В это время я попытался провести Тёмыча окольным путём через соседский балкон.

Как я и думал, дверь оказалась открытой. Артём сначала застыл на пороге, боясь, что это могут расценить как взлом. Пришлось его тащить за китель внутрь квартиры.

— А вы к кому? — послышался за спиной в квартире детский голос. Обернувшись перед нами, стояли два пацана разных возрастов, державшись за руки.

— Хм, малыши, нам балкон нужен. Мы пройдём?

— Пять рублей, — сказал парень постарше, державший за руку своего братика.

Вот потом такие и будут двигать коррупцию в нашей стране. С малых лет учится подрастающее поколение искусству зарабатывать из воздуха.

— Тебя как зовут, мальчик? — спросил я чисто из вежливости.

— Дима Рублёв, а это Витя, — кивнул он на младшего брата.

И фамилия у них говорящая. Так она ещё и начальнику финансовой службы училища принадлежит.

— Тёмыч, не жмоться. Снаружи ты бы отдал больше, — сквозь улыбку сказал я жениху.

— Серый, давай конфетами. Чего им денег давать?

— Тёмыч, пять рублей — дешевле того, что тебе предлагал женский батальон охраны. Это сыновья начфина.

Спорить дальше Рыжов не стал, и выдал Диме пятирублёвую купюру. Вопрос с таксой на проход к балкону был решён.

Квартиру Рублёвых от Кузнецовых отделяла небольшая перегородка, которую мы успешно сняли. Подсмотрел я на застолье у близняшек, что на балконе перегородка наладом дышит. Дёрнули влево-вправо, и путь в квартиру соседей открыт.

Медленно подобрались к открытой двери балкона, чтобы заглянуть внутрь квартиры. В зале, спиной к нам, за накрытым столом восседала красавица невеста и свидетельница. Длинное платье с люрексом, пелерина, на голове фата, украшенная цветочками. Тёмыч говорил, что само одеяние немецкое, Иван Иванович где-то смог найти. Из магнитофона поют «Арабески», а сами девчата поедают виноград.

— «Цебо» — очень красивые туфельки, — хвалила белоснёжную обувь невесты Женя.

Моя девушка, она же и свидетельница, была в голубом платье, а на голове закрученные красивые локоны.

— Чего сидим? — с порога балкона спросил Артём.

— Ааа! — испугались девчата, вскочив со своих мест.

— Тише, тише. Это мы, — принялся я успокаивать дам.

Подействовал наш обходной манёвр не так, как я рассчитывал. Сначала полетел виноград, от которого я ловко увернулся, а вот Тёмыч, стоявший за мной, уже не успел.

— Вы чего? Китель запач… Света поставь! — воскликнул Артём, и получил в лицо ещё и пирожным «Корзинка». Теперь у него были две родинки в виде шляпок от грибочков.

— Девочки, успокойтесь. Да… поставь, — сказал я Жене, снимающую свою изящную синюю туфлю.

Бросок, и первый «снаряд» летит снова мимо меня в жениха.

— Да хватит! Вы меня так покалечите, — загнулся Артём, поскольку каблук прилетел ему в грудь.

— А я тебе добавлю! У всех свадьба как свадьба, а у меня через одно место, раз жених по балконам шастает. Как вообще додумались! Там такая высота! А если бы сорвались! — высказалась Света и швырнула в будущего мужа белоснёжную обувь.

Теперь Артём приседает, а туфля летит в раскрытую дверь балкона. К счастью, среагировать я успел, и не дал ей совершить аварийную посадку во дворе.

— Вы сейчас вообще без обуви остане… Женя поставь бутылку, — спокойно сказал я. — У меня не лучшие воспоминания с этим орудием связаны.

В квартире, помимо нас были ещё люди. С кухни послышался громкий мужской смех, а за ним и быстрые шаги. В зал влетел полковник Кузнецов. Сегодня он в синей парадной форме со всеми наградами и знаками отличия.

— Чего кричите, девочки? Ооо, а жених со свидетелем уже здесь! — воскликнул Иван Иванович, раскидывая руки в стороны.

— Здравия желаем! — одновременно поздоровались мы.

— Какой красавец! — кинулся Кузнецов обниматься к Тёмычу. — Ты кушай аккуратнее, а то всё лицо в винограде, да в пирожных. Вытерся бы. Это… а вы чего здесь, а не там? — поправил он расстёгнутый китель и указал в сторону коридора.

— А они по балконам шастают! — воскликнула Света.

— Ха, толково придумано… — обрадовался Иван Иванович, но встретился тут же с грозным взглядом Светы, державшей руки в боки. — Кхм, в смысле, ну надо было… как-то… более романтично подойти к этому вопросу.

— Иван Иванович, я пришёл забрать вашу дочь с собой! — радостно заявил Артём, протянув цветы Кузнецову.

— Не туда, — шепнул я ему на ухо, и переправил его руку в сторону Светы.

— Светлана, я тебя люблю и готов с тобой пойти, хоть на край матушки Земли! — весело зарядил Артём.

— Не пой… — начала говорить Света.

— Забирай, зять! До встречи в ЗАГСе, — сказал Иван Иванович, обнял нас по очереди. — Доча, папа занят, у него тоже гости, — повернулся он к ней и поцеловал её в щёчку.

Я встретился взглядом с Женей, которая показала мне кулак. Потом правда подошла и поцеловала, пока Артём обнимал свою невесту.

— Палыч, давай по писю… эээ, по маленькой! — крикнул Кузнецов, удаляясь из зала.

— И почему-то, я так и знала, что вы чего-нибудь да исполните, — сказала мне Женя, встав рядом со мной.

В зал вошёл улыбающийся Алик, до конца разряжая обстановку. Ему по балконам прыгать не надо, чтобы попасть в квартиру. Он на свадьбе личность нейтральная, и нашим и вашим. Попробуй не пропусти, так компромат какой-нибудь снимет.

— И как ты только, Родин, все успеваешь? И выкупы делать и по балконам прыгать!? — спросил фотограф.

— Научу как-нибудь. Работайте, маэстро. Снаружи как обстановка?

— А, — отмахнулся Ветров. — Пока нормально. Никодимыч про прапорщиков все уши прожужжал, сейчас перешли к распитию того, чем вы откупались.

— С каких бутылок начали? — задёргался Тёмыч. — Там… как бы…

— Покупное шампанское в буханке. Кстати, пришлось еще одного туда отнести. Без потерь не получается. А сейчас все перешли на натур продукт! Не волнуйтесь, пьют в основном мужики. Женщины только закусывают.

Алик начал делать ещё снимки молодожёнов. Сначала простой поцелуй, затем на балконе на фоне города.

— Так, а сейчас крупный план лица невесты. А Тёмыч нежно её целует в лоб… Есть! Теперь просто друг на друга, смотрим… просто забудьте про всех… вы тут вдвоём… хочу увидеть нежность… вот такую нежность, замерли! Стоп! Снято!

Наше появление из квартиры было встречено громкими овациями со стороны бригады жениха и шокирующими взглядами со стороны помощниц невесты.

Через несколько минут, мы уже слушали знаменитую мелодию Мендельсона в коридорах дворца бракосочетаний. Правда, пока был не наш выход в зал регистрации, но атмосфера уже соответствовала.

— Вспомнил тут про одного прапора. Женился он как-то на одной, но нужно было побыстрее это всё замутить… — продолжал свой цикл историй про знаменитых прапорщиков Никодимыч.

— Тёмыч, ты чего? — спросил я, заметив, что наш друг не находит себе места, перемещаясь из угла в угол.

— Да как-то, не по себе. Может, отменим всё, а?

— Тебе вроде в голову туфель не прилетал. Поздно пить «Боржоми», — сказал я, останавливая Артёма. — На меня смотри. На три секунды вдох… на семь секунд выдох. Успокоился?

— Я похоже на пять секунд выдохнул, надо ещё раз.

— Ты бы сел. В ногах правды нет, — сказал Макс, наливая себе стакан минеральной воды.

— И пить хочу, — кинулся Тёмыч к бутылке в руках у Макса, схватил её и залпом опустошил. — А есть ещё?

— Она ж противная? — сказал Костя.

— Ни чё такая. «Баталинская»! Надо запомнить, — произнёс Артём, и я понял, какой я растяпа.

— Водохлёб ты недоделанный. Ты чего выпил? — спросил я. — Она же как эффективное слабительное средство идёт!

— Ой-ой, и правда… эффективное, — сказал Артём, хватаясь за живот. — Припёрло быстро.

Мы направились с ним к выходу, чтобы достичь туалета. По законам подлости, именно в этот момент подали команду «К барьеру!». Сейчас должна была начаться церемония.

— Серый, это что-то. Я долго не протяну.

— Представь, что ты в самолёте. В герметичной кабине на высоте 5000 метров. Деваться тебе некуда, — сказал я, утирая у него пот со лба.

— Давай на 6000. Повыше вроде.

— Хоть в стратосфере. Ремень расслабьте, товарищ Рыжов, — сказал я, снимая с его головы фуражку, и передал его Максу. — В помещении головной убор снимают. Лучше?

— Тёмыч, у меня прапор один был. В трубопроводных служил. Там система есть, если где прорывает, они чёпики специальные в…

— Никодимыч! — хором крикнули на него все собравшиеся.

— Это как вариант.

Торжественная церемония началась. Всё как и всегда — представитель ЗАГСа читает речь, спрашивает не передумал ли кто-нибудь из брачующихся. За спинами покашливания, смешки, всхлипывания и слёзы. И только один человек сейчас испытывает смешанные чувства.

Тёмыч стойко держится, периодически переминаясь с ноги на ногу. Я начинаю замечать, как он напрягается. Пока молодожёны идут ставить свои росписи, мы пододвигаемся с Женей друг к другу.

— Что у вас опять не так? Вы чего с женихом сделали? Он течёт, как мороженное в жару, — спрашивала она, хватая меня за руку.

— Есть некоторая физиологическая потребность в быстром завершении официальной части, дабы нашему жениху…

— Родин! — шикнула Женя на меня, продолжая улыбаться, когда Алик перемещал свой объектив на нас. — Так и скажи, что Артёму нужно в туалет.

— Ему не просто нужно. Очень и очень острая нужда.

Была надежда, что церемония пойдёт быстрее, но она ещё дольше затягивалась. Как только объявили, что пришло время поздравить новую советскую семью Рыжовых, я стал свидетелем рождения нового героя комиксов ДиСи, по аналогии с Флэшем.

Артём не просто включил форсаж, а преодолел все звуковые и световые барьеры в своём стремлении оказаться на «белых горах». И не было более счастливого человека, чем наш Рыжов, когда он покинул уборную.

Оттого, наверное, и следующие фото получались очень хорошо, как отмечал Альберт.

— Тёма красавчик! Прям счастьем светишься! Вот так! — продолжал креативить наш маэстро. — Света а ты прикрой глаза, и улыбайся. Скромнее, будто в детстве медвежонка любимого обнимаешь.

Затем всё переместилось на крыльцо ЗАГСа. Общее фото, пару снимков молодых со свидетелями, с родителями, с бабушками и дедушками, с кем-то из родственников, просто «не пойми с кем», и наконец-то кортеж двинулся вперёд.

Не могли проехать мимо возложения цветов к вечному огню на площади, носящей народное название «прищепка». Такое название получила она из-за памятника — стрела высотой двадцать метров в виде двух штыков, которые соединяются связкой с памятными датами. Рядом захоронения воинов и обычных жителей, революционеров и красноармейцев в разные периоды защищавших город.

Здесь Алик развернул очередную бурную деятельность по запечатлению мгновений вступления Артёма и Светы в семейную жизнь.

То на травку их посадит, то к дереву подойдут. Гонял он молодожёнов по всем зелёным насаждениям.

— Тёма. Хорош смеяться! Изобрази мечтательность. — говорил Алик, пытаясь снять пару в сочетании расслабленность жениха и величественность невесты.

— Да не могу. На Никодимыча смотрю и ржать не перестаю, — смеялся Артём, как раз, когда его родственник что-то объяснял Максу.

— Очередная история про прапорщика? — спросил Алик.

— Скорее всего. Тебе выразительность его нужна? — спросил я, на что Ветров молча кивнул. — Тёмыч, а ну рассчитай время разворота на 135°, с креном 25° на скорости 334 км/ч.

Подействовало. Тёмыч пока размышлял, Алик его несколько раз запечатлел с таким выражением лица.

Как и все нормальные фотографы, которые начнут творить несколько позже, чем в это время, Алик не мог пройти мимо возможности поработать на море.

Приехали мы на набережную, с которой открывается замечательный вид. Голубая гладь моря буквально уходит в бесконечную даль.

— Сейчас будет поза «весёлая невеста». — продолжал творить Алик. — Света снимает туфли и прыгает. Да! Свадьба — это радость!

— Серёженька, я уже не могу ходить за ними. Просто ноги сейчас отвалятся, — жаловалась Женечка, присаживаясь на скамейку. — Где вы его откопали? Он всё утро фотографировал, теперь весь день. Он неугомонный.

— Гость издалека. Скоро за ним весь бомонд Советского Союза будет гоняться, чтобы он у них поснимал. Не волнуйся. Не долго осталось, — ответил я, присаживаясь рядом.

— Ты уже начал в фотографировании разбираться? — усмехнулась Женя, прижимаясь ко мне.

— А теперь у нас будет метафора долгой супружеской жизни, — съёмка со спины на фоне моря, — громко объявил Алик.

Хочется верить, что вот такая именно жизнь ожидает этих влюблённых — долгая и безмятежная, как и это море.

— А вы чего сели? Давайте и вас сфотографирую. Бонусом пойдёте, — сказал Алик, и пригласил нас к месту съемки.

— Командуй, Альберт, как нам встать, — сказал я.

— Вот так как стоите, только рукой касайся её щеки… вот хорошо. Женя подумай о чем-нибудь приятном, о шоколадных конфетах, например, — сказал Алик, отходя назад.

Вот так бы и не сводил с неё глаз, как сейчас. Пожалуй, я чувствую, что ей не нужно вспоминать что было. Она это ощущает сейчас.

— Руки у тебя такие прохладные, вот оно что приятное сейчас, — шепчет Женя, прижимаясь ко мне.

— Для тебя охлаждал, — улыбнулся я и наклонился к её губам.

— Есть! — звучал где-то там голос Алика. — Это называется «солнечный поцелуй»!

Даже он не мог остановить наш с Женечкой поцелуй.

Заняв заранее распределенные места в автомобилях, мы рванули на всех парах в Кучугуевскую, где сейчас будет основное торжество.

Предварительно, были подсчитаны потери среди личного состава, который принял лишнего и на ногах стоять уже не мог. Теперь мне было понятно основное предназначение «буханки», куда и сгружались эти бойцы.

— Никодимыч не гони. Успеем ещё, — говорил Артём, сидевший вместе со Светой и Женей на заднем сиденье «Волги».

В чём прелесть этого времени, пока не дошла мода на пышные свадебные платья. Трое человек прекрасно поместились сзади.

— Давай, наконец-то, выпьем, — предложила Света. — Ужасно хочу выпить.

— Серый, есть у нас там резервная? — спросил Артём.

— Естественно. Никодимыч, не тряси. А то, как прям тот прапор твой, — поддернул я его, открывая бутылку «Салюта».

— Да был у меня такой прапор. За рулём любил выпить… — начал свой рассказ дядя Артёма, но я его уже не слушал, а смотрел на свою Женю, которая потянулась ко мне, чтобы забрать протянутый напиток и снова поцеловать.

Никодимыч повернул голову в нашу сторону и начал травить очередную историю про прапорщика и поцелую.

— Осторожно! Встречка! — успел крикнуть Артём, и машину резко бросило вправо, а затем влево.

Меня заболтало по салону. Со всех сторон слышались женские крики. Не получается хоть за что-то уцепиться взглядом. Ударяюсь головой, и вращение продолжается под звуки разбивающегося стекла и скрежета металла.

Начинаю уже сомневаться, правильно ли меня отправила судьба, или кто этим занимается в небесной канцелярии, именно в это время. Меня постоянно, «что-то» да хочет убить! Пока не получается, но это «что-то» становится каждый раз всё изобретательнее.

Девочки были в порядке. Отделались наши с Артёмом дамы лёгким испугом, порванными платьями, парой шишек и синяков.

— Смотри, Женя. Ничего там нет? Хорошо смотришь? — наставляла Света свою подругу, чтобы та проверяла тщательнее состояние её лица.

— Всё хорошо. Ой, мамочки! Шишка какая на голове у меня. Не сильно в глаза бросается, Леночка? — спрашивала Женя у Майоровой, ощупывая свою голову.

— Нет. Хорошо выглядишь.

Этот разговор был где-то сзади. Девчата всей компанией, которая повыскакивала из своих машин, переваривали произошедшее.

С вала мы слетели, уходя от столкновения с синим трактором. И выглядел он никак персонаж известного мультика, но ехал тоже по полям и почему-то к нам. Ехал, ехал и выехал на встречку. Из рассказа Артёма, который схлопотал большой синяк на лбу, его дядя рванул руль в сторону, но машину на дороге не удержал. И отправились мы вниз, сделав пару кувырков.

«Волга» председателя, выданная под ответственность Никодимыча, получила незначительные повреждения и уже занимала своё место на дороге, взбираясь при помощи всё того же трактора. У машины отсутствовали зеркала заднего вида, побились стёкла в дверях и пара десятков вмятин по всему корпусу. Делали на славу в Союзе кузова машин!

— Мужики, ну я помог. Может, отпустите? — выглянула из кабины МТЗ-80 слегка побитая физиономия. Ему уже прилетело от Никодимовича и не только.

— Ля на него?! Куда собрался? — крикнул кто-то из мужиков.

— Я тебе ща дрючком по горбу садану! Поехал он! К Спиридонычу ща поедем. Вместе будем рассказывать, как его машину покорёжили, — кричал на него Никодимович, размахивая откуда-то появившимся поленом.

Сам я тоже не получил особых травм. Шишка на голове и порванный пиджак не в счёт. Конечно, ситуация не из приятных, но и не повод отменять застолье. Своим ходом, наша побитая «Волга» и поехала к дому Рыжовых. Тракториста из под ареста тоже никто не выпускал. К нему приставили подготовленного человека, чтобы водитель не убежал никуда.

Много раз слышал про деревенские свадьбы, но ни разу не бывал на них. Теперь я буду гостем такого настоящего, всеобщего застолья, с огромным столом возле дома, где собирается вся деревня и деревни по соседству. Где водка и самогон рекой, а тётки с мужиками после пары часов посиделок передвигаются исключительно с нарушенной координацией.

Именно тут, сидя рядом с простым народом, можно ощутить всю мощь и величие русской души, песен, мата и настоящей любви. Никаких тебе гламурных платьев и костюмов, которые каждый боится помять, поскольку ещё не выложены фотки на своих страницах в соцсетях.

После пары минут возбухания председателя Спиридоновича над своей машиной, он сменил свой гнев на выпитые сто грамм.

— Та нехай будэ, Спиридоныч! — сказал кто-то из гостей председателю.

— Доня смотри, какая теперь у Рыжовых! Та елки сделаем твою машину чи новую дадут.

— А давай! Я зря чи шо пришёл к тебе Гэнич? — кинулся председатель обнимать Кузьму Евгеньевича. — Жми на мех, Вася!

Баянист затянул весёлую мелодию народного фольклора, а молодожены смогли впервые за этот день спокойно перекусить, когда им дали отведать каравай. Если честно, сам бы сейчас слона съел.

Войдя во двор, мы оказались в раю для оголодавших. Столы ломились от разнообразия салатов. Только одного оливье, если сгрузить всё в одну ёмкость, было примерно на большую чугунную ванну. С водкой и самогоном примерно та же ситуация, только если их слить, можно наполнить наш училищный бассейн и плавать в нём.

Среди прозрачных и мутных напитков встретились несколько бутылок таких разновидностей вина, как «Киндзмараули», «Свадебное» и «Токай». А рядом с местами молодых и свидетелей стояла одинокая бутылка «Советского». Если бы она была одушевлённым предметом, то тихо офигела от столь большого количества крепкой алкогольной артиллерии мутных и прозрачных напитков.

Основное блюдо Советского Союза на любом застолье это картошка. Свадьба не стала исключением. Картошка варёная «в мундире» и без, жареная, запечённая, в горшочках — это лишь малый список, где применили этот продукт.

Овощи. Куда же без них. Натуральные, большие, свои. Чего стоят только одни огурцы. Размер некоторых из них достигает габаритов снарядов для миномёта. Перцы болгарские, помидоры кубанские, и, куда ж без неё, зелень. Объемы укропа, петрушки и остальных базиликов, словно их стогами косят в Кучугуевской.

А настоящие деликатесы были в явном большинстве. Деревенские фирменные блюда! В их числе копченая рыбка, будто из реки только выловили и закоптили. Она ещё даже горячая.

Домашняя колбаска и сыр, приготовленные собственными руками. И в очереди не надо стоять! Различное мясо — баранина, свинина, говядина.

Конечно же, вкуснейшие соленья. Грибочки, огурчики, помидорчики, миски с лечо, которую зовут просто закуской.

Пока шло застолье, я стал примечать отличительные черты пришедших поздравить. Когда мы знакомились с присутствующими гостями, я понял, что следовало бы на каждого вешать бейджик.

— Ты главное родителей знать должен и брата. Остальные тебя уже знают, а этого достаточно, — сказал Тёмыч, уплетая жареные кабачки.

В глазах рябило от разнообразия цветовой гаммы платьев женщин и девушек. С городскими ясно — однотонные, по моде и по форме тела. А вот расцветки «Кучугуевского дома моды» поражают воображение. Тут тебе и поле васильков, и ромашковая даль, и шиповник в восьмикратном увеличении, и иван-чай на фоне озера. Вся российская флора и фауна в одном флаконе, запечатлённая на изделиях советской текстильной промышленности.

Одна из подружек невесты, опрометчиво решила одеться в модный брючный костюм. Самой сдержанной реакцией со стороны станичных барышень было «И чего напялила? Совсем в городе у баб крыша едет!». Девчонка намёк поняла и отправилась переодеваться в выделенную им комнату в доме Рыжовых. Появившись после на людях в сарафане бирюзового цвета с каким-то травянистым узором, отзывы пошли в её сторону положительные.

— Ну, хоть теперь нормально выглядит.

— Смотри, и ножки есть, и грудь появилась, а то как мальчуган.

От столь объективных оценок мой фокус переместился в сторону родителей Светы и Артёма. Здесь Иван Иванович постигал искусство сомелье, дегустируя продукцию цехов «Кучугуевского ликеро-водочного завода». То есть, занимался опробованием самогона от разных производителей.

— Евгенич, начните с моего. Я тебе рассказывал про одного прапора, который…

— Никодимыч, я уже всех прапоров знаю. С моего начнём пробовать, — прервал его отец Артёма.

— Имеются ли какие-то особенности при производстве? — с научной стороны подошёл к этому процессу Кузнецов, задавая интересующий его вопрос.

— Иваныч, у каждого напитка своя рецептура. Поэтому, выставляется он на стол в разных исполнениях.

— Кузьма, да одинаково всё… ик, — очнулся на несколько мгновений председатель Спиридонович, и снова прилёг на стол рядом с каким-то салатом.

— Сват, смотри на три вот этих образца, — показал Кузьма Евгеньевич отцу Светы на стаканы с различными мутными напитками. — Надо пробовать все.

Кузнецов, чьи глаза загорелись от любопытства, по очереди стал выпивать. При этом не торопился, давал напитку пройти по пищеводу и хорошенько закусывал.

— Ну как? — с горящими глазами спросил Кузьма Евгеньевич.

— Всё хорошо. После третьего срать захотел, — ответил Иван Иванович.

— Во! Значит, его гостям и поставим. А сами другой будем пить. Никодимыч, тащи Брагинский.

Начались поздравления, шутки, веселые рассказы о прошлом Артёма и восторженные реплики в сторону Светланы. Одна история заставила Тёмыча залиться краской, но остановить поток компромата было невозможно.

— Ой, что я вспомнила, — начала рассказывать Алевтина Егоровна, одетая в пятнистый сарафан. — Тёмка маленький облюбовал местечко одно для купания.

— Мама, ну надо, — пытался остановить её герой этой истории, отвлекшись от сочного куска шашлыка.

— Тиха! Помолчи трошки, мать ща кажет гостям за тебя. Пална, купила я ему новые труселя. Или Кузькины укоротила и перешила, не помню уже, — начала мама Артёма рассказывать Капитолине Павловне. — Перед домом лужа, в которой наши пидсвинки плескаются.

— Поросята, вы хотели сказать? — спросила мама Светы.

— Пидсвинки, все ты бачишь. Так наш как прыгнет туда и плескается, как и эти пятачки розовые. Веселится!

— Мам! — воскликнул Тёмыч.

— Не кричи. Мать знает лучше. Вон та лужа, — указала она на дорогу, где и по сей день находилось мини-озеро непонятного цвета. — Мелкий был, прыщавенький. А потом резко всё прошло. И вон, какой красавец, ну давай сваха, за нас красивых и за них, чтоб всё было.

Новая история из цикла жизнь и удивительные приключения Артёма была рассказана его крёстной и соседкой Ольгой Георгиевной.

— Крестник мой со школы приходит, да писулю приносит в дневнике. У них тогда Петровна учителем была, чтоб к ней там в своей новой деревне так же мужики ходили, как и ко мне.

— Крёстная, давай не будем эту историю рассказывать? — буквально взмолился Артём, но Света настояла на продолжении.

Тёмыч предусмотрительно налил себе пол стакана мутного зелья и принял на душу.

— Да ладно тебе. Не так ещё плохо началась история, — сказал я.

— Всё самое худшее впереди, — проговорил Артём, закусывая маринованными огурцами.

— Ля на него! Обижается он, — сказала крёстная. — А я расскажу. Ничего здесь страшного нет.

— Давайте, я очень жду, — улыбалась Света в предвкушении крутого фиаско Артёма. — Так про какие уши там написано?

— Да я елки тоже подумала уши. Вчиталась, а там вши! Ба, думаю, чего делать? Брить наголо, папка его говорит, а я не даю. Уши у Артёмчика как у щеночка этого ушастого из мультика, здоровенные. Это сейчас они гля какие хорошенькие.

— Простите, а какой щенок из какого мультика? — спросил я.

— Ты чи ребёнком не был. Ну, смышлённый такой щенок. Любил апельсины и с крокодилом ходил везде в шляпе.

— Чебурашка? — спросила Женя.

— Во-во, разумеете. Я и говорю Геничу, давай другое чего попробуем. Он тащит керосина какого-то, голову помыл ему, ну и так кое-где ещё. Тёмка счастливый и опять в свою лужу плескаться. Потом и вши, и прыщи у него ушли.

Мда, смеху было со стороны девчат много, одному Артёму не веселилось чего-то. Опрокинул он ещё один стаканчик самогону.

Со стороны жениха были и, довольно, приветливые и привлекательные девушки, которые вовсю интересовались моей жизнью и жизнью моих товарищей. У Макса все проблемы решила Леночка Петровна, одним только взглядом она отгоняла «чаек», покусившихся на её парня.

Со мной ситуация складывалась аналогично. В один момент ко мне подсели две хохотушки, которые отчего-то стали хвалится передо мной своими туфлями. Женя как раз временно удалилась со Светой «по делам».

— Ты вот посмотри, Сереженька. Почти «фирма»! А ты почему так мало ешь и пьёшь? — спросила блондинка с двумя закрученными косичками в чёрно-белом полосатом платье.

— Я не тороплюсь. Вечер долгий предстоит.

— Это да. А ты отойти не хочешь? Нам уже скучно становится, да Нинка?

— Ага, Юлёк, — подтвердила вторая, русая с жёлтым ободком под цвет её лимонового сарафана. — Мне только надо галоши снять и тоже туфли надеть. Бабушка попросила Маньку подоить просто.

— Девушки, с удовольствием, но не могу, — сказал я.

— Да пойдём, мы не кусаемся! Прогуляемся, пообщаемся, а там гляди и…ай! — крикнула светленькая Юлька, вскакивая со своего места.

На неё неожиданно пролился стакан с берёзовым соком. Как это не странно, но и здесь Женя провернула свой излюбленный маневр.

— Девчата, я спец… кхм, не специально. Хожу, ищу своего молодого человека. А вот и он кстати! — указала она на меня. — И неловкая я какая, давай затрём?

— Сама сделаю, — рыкнула Юля. — Если не специально, то прощаю. Пшли от сюда, Нинка, — подняв нос к верху, заспешили в обратном направлении девушки.

Теперь осталось дождаться реакции от Жени. Посмотрим, насколько она разобралась в этом эпизоде.

— Картошечки положить, Сереж? — сказала она, присаживаясь на свой стул, предварительно протерев его.

— Да, не откажусь.

— Приставали? — спросила она, поставив передо мной тарелку с наложенной едой.

— Погулять звали. Отказался.

— Угу, ну не переживай. Со мной пойдёшь. Мне об одном местечке уже рассказали. Укромном, — подмигнула мне Женя, медленно поднеся кусочек мяса на вилке ко рту, и картинно съев его.

Моя девочка! Всё понимает теперь, и адекватно реагирует.

— «Ой то не вечер, то ни вечер…», — затянул народ лиричную композицию, играемую баянянистом Васей.

К слову об этом важнейшем персонаже. Он совсем не успокаивался. Я заметил, что этот музыкант практически не останавливается и продолжает играть вот уже несколько часов. У него, правда, появился партнёр с балалайкой, но он в основном занимался доставкой топлива самогонной марки. Вот вам и вечный двигатель.

— Серёж, — сказала мне Женя, прижимаясь к плечу. — Ты меня дуру простил, а я тебя сегодня чуть бутылкой не огрела. Дура я, наверное?

— Как бы да…

— Что значит, как бы? Давай договоримся, я всегда буду тебе верить, а ты меня никогда не обманываешь и не предаёшь.

Я лишь молча кивнул ничего не ответив, поскольку музыка заиграла ещё громче.

Взрослеет девушка. Это и хорошо, и плохо. Значит, скоро и про свадьбу пойдут разговоры.

Деревенская свадьба приближалась к той своей части, когда гостям тесно сидеть даже за таким огромным столом. Начавшиеся конкурсы, не остановили разделение «по интересам». В обязательном порядке такие группы по два-три человека, набрав закуски и пару алкогольных снарядов, находили себе места для уединения. Даже не надо далеко отходить от стола, чтобы не нарушать снабжение и быть в курсе всех событий.

Никогда этого не понимал. В чем проблема? Никто не запрещает есть и пить. Жены выпивку не отбирают и лояльны сегодня полностью. Да они и сами не прочь пропустить пару стаканчиков, а некоторые и вовсе на уровне с пьяными мира сего.

— Серый, Тёмыч, там нас на улицу зовут, — подошёл слегка шатающийся Костя.

Пока он выглядел ещё более-менее. Обычно «вырубает» его быстрее и гораздо сильнее.

На выходе со двора нас встретили два «уставших» тела и Кузьма Евгеньевич.

— Так, сынки, я ж полковник? — задал нам вопрос Иван Иванович.

— Так точно! — как обычно хором ответили мы.

— Что случилось? — вышли вслед за нами Света и Женя.

Остальная часть празднующих не могла отвлечься от исполнения частушек. Ещё немного, как мне кажется, и наступит время деревенского танцпола.

— Доня, ой! Генич я как ты елки заговорил уже, — сказал Кузнецов, обнимаясь со своим товарищем, тем самым начальником финансовой службы училища.

— Ага, Иваныч. Ты так в Кучугуевке за своего сойдёшь, — рассмеялся начфин, от которого не отставал и Кузьма Евгеньевич.

— Вань, ты ж сюрпрыз обещал чи шо? — спросил отец Артёма.

— Ага, сейчас. На подъезде должны быть… ооо! Вот он!

По улице ехал военный УАЗ. Странный какой-то сюрприз подготовил Кузнецов. Однако, он точно угадал с этим гостем. Первой вышла Ирина Сергеевна, будущая Нестерова, а за ней…

— Здарова, гвардия! — весело поприветствовал нас и сам Нестеров, вылезая при помощи Ирины из машины.

Поздоровавшись со всеми и поздравив молодых, Николаевич рассказал, что скоро будет ходить ещё лучше.

— Пока вот с палочкой и рука левая еле гнётся. Но супружеские долги отдавать…

— Петя, неприлично! — воскликнула Ирина. — Мы поздравляем вас. Только ты же говорил мы для чего-то здесь ещё.

— Да, да. Сейчас время, — взглянул он на свои часы. — Можно включаться.

На переднем сиденье лежала переносная радиостанция Р-107М. Пока я смутно понимал, для чего необходим этот агрегат здесь. Тут только радиостанции не хватает!

— Родин, стой и держи, — сказал Николаевич, поднеся гарнитуру к уху. — А вот. Слышу. 814й, ответь «Выносу»!

— 814й, отвечаю, разбираю хорошо, приветствую! — послышался голос Швабрина из наушников.

— 814й, рад слышать! Зона свободна, визуально вас пока не наблюдаю.

— «Вынос», подхожу к вам парой, роспуск, далее работаю пять минут одиночно.

— Понял вас.

Осмотревшись по сторонам, я не заметил приближающихся самолётов. Да и Л-29 не очень большой, чтоб можно было его разглядеть на большом расстоянии. И вот начал нарастать гул, а через несколько секунд над нами стремительно пронеслась пара МиГ-21, прозванных в среде лётчиков «балалайкой».

Разворот, и ведущий пары взял курс в сторону аэродрома. Ведомый продолжил выписывать виражи, «бочки» и петли над деревней, соблюдая при этом все меры безопасности.

— Можно ниже, — подсказал Нестеров по связи.

— Понял, — подтвердил Швабрин.

Ещё несколько проходов с переворотами и полётами в перевёрнутом положении, и самолёт Швабрина, закончив задание, направился в сторону Белогорска, несколько раз покачав крылом.

— Во дают летуны! — выскочил со двора радостный Никодимович. — На Курской дуге был один прапор…

— Мужик, ты чего? Прапорщиков…, — начал поправлять его Нестеров, но я громко покашлял.

— Никодимыч, чё там с прапором? — спросил я.

— А, ну вот, на дуге, короче…, — продолжил он свою очередную байку.

— Ты чего? В 70х прапора появились в нашей армии, — шепнул Николаевич, наблюдая как дядя Артёма с придыханием рассказывает, какими героическими усилиями добывалась немецкая колбаса.

— Если быть точным, то они у нас появились ещё при царе Алексее Михайловиче. Не будем мешать повествованию, складно же фантазирует, — улыбнулся я. — Удивительно, как Иван Фёдорович согласился на такой полёт. Когда успели переучиться на 21е? — спросил я, помогая Нестерову укладывать рацию в машину.

— Недавно. А полёт был согласован. Это подарок молодожёнам от командования полка. Ну, там ещё пару звонков пришлось сделать Кузнецову, но это другое, — улыбнулся Нестеров. — Нам к сожалению пора. И кстати, где мне найти Альберта и Евгения.

— Вот они, — указал я на фотографа и его помощника.

— Самолёт через два часа на Белоколодецк полетит. Сказали, вас подбросить на аэродром.

— Мы готовы, — сказал Алик, и принялся собираться. — Серый, ты плохо не думай, но я кадров наделал, вагон с двумя тележками.

— Ожидал, что так и будет, — улыбнулся я, и протянул ему конверт, который ещё вчера получил от Червеня, когда заходил в казарму. — Здесь пацаны с роты нашей скинулись. Кто рубль, кто два. Больше сотки будет, наверное.

— Это много, — протянул Алик обратно конверт.

— Достаточно. Будущие офицеры могут себе позволить.

Пока мы общались с Альбертом, его товарищ Женя целовал ручки кареглазой подружке сестёр Кузнецовых.

— Утром оплеуху отвесила, а сейчас не отпускает, — сказал я, когда услышал, как девушка просит Жендоса, чтобы тот ей писал.

— Как думаешь, напишет? — спросил Алик.

— Думаю, нет. Неделя, две и всё забудется.

Ударив по рукам с Альбертом, я пожелал ему успехов в его нелёгком деле, и зашагал к Жене, которая ждала меня около калитки.

— Серый, совет есть. Ты же ещё не знаешь, где служить будешь после училища? — остановил меня Алик.

— Нет, конечно. Два года ещё не узнаю.

— Про Афганистан слышал что-нибудь? — тихо сказал он.

— Конечно. Революция там случилась недавно. Помогаем мы им.

— Будь осторожнее и не рвись туда, ладно? — шепнул Алик и убежал в машину.

Если бы я знал, что так просто попасть из будущего в Советский Союз, подумал, что Альберт Ветров как раз оттуда. Но, сомневаюсь, что так просто прибывают сюда подобные попаданцы. Хотя, и с Афганом он попал в точку.

Обняв Женечку за талию, мы вернулись во двор, где баянист Василий продолжал играть народные песни.

— «Ой при лужку, при лужкеее…», — все затянули знакомую мне песню по фильму «Свадьба в Малиновке».

Да что, там затянули, я сам пустился с Женей в пляс. Кто-то вприсядку, кто-то крутит сальтухи в метре от земли. А главное вокал-то какой! Вот это настоящая свадьба. За столом только лежачие, а все кто может ходить пляшут. Есть ещё один момент, которого ещё не было, но, надеюсь, до него не дойдёт.

Никодимович так отплясывал, что слетела у него серая кепка. Нагнулся он, чтобы поднять её, но на его «счастье» сзади отплясывал какой-то мужик.

В тот самый момент, когда Никодимович был в нижней точке, «танцор деревенского диско» так махнул ногой, что огромный сапог влетел в зад дядьке Артёма. Автор рассказов про знаменитых прапорщиков полетел вперёд, шустро перебирая ногами, пытаясь сохранить равновесие.

И здесь вновь неудача постигла Никодимовича. На его пути оказался кто-то из гостей, мило спящий на травке. Споткнувшись об него, дядя Ваня проделал отличный кульбит и воткнулся головой в забор, пробив его насквозь.

Музыка прекратилась, и все взоры были направлены на водителя председателя.

— Никодимыч, живой?! — подскочили к нему мы с Темычем и нашими друзьями.

Дядя Ваня, голова которого торчала на улице, а задница во двор, только охал и вздыхал.

— Достойно уработал! — резюмировал председатель Спиридонович, и снова отрубился.

Никодимовича вытащили, и под руки дотащили до стола.

— Может водички, кваску, водочки? — предложил я.

— Оххх…эхххх.

— Он еще явно не отошёл от «полета», — сказал Тёма.

Через минуту Никодимович вернулся в этот мир, и уже просил самогонки. Правда, рассказывал про то, что после того как он совершил свой первый самостоятельный вылет, к нему на секунду «приходил» какой-то прапор и пригрозил пальцем.

Драки так и не состоялось, что не могло не радовать. Время подошло к моменту, когда молодожёны должны были нас покинуть. У них были дела поважнее. После их отбытия, мне предстояло доделать дело с братом Тёмыча. К тому же, Володька был уже слегка расслаблен, но вполне себе соображал. Можно легко сопроводить к сыну.

— Володя пошли, — вывел я его со двора, пока никто не видит.

— Я не верю… уйди! Прошмандовка она! Не мой это сын! — кричал он, но звуки баяна и продолжающихся танцев заглушали возгласы.

— Ты либо идёшь, либо тебя потащат. Только это уже будет больно.

— Ну и что ты сделаешь? — сказал Володька, но ответить мне не дал. Широко размахнувшись, он выбросил в мою сторону удар правой рукой.

Нырок, и он выхватил от меня два удара в живот и один апперкот. Крови нет, но глухой нокаут состоялся. Только порадовался, что на свадьбе драки не было. Видимо не судьба и этому мероприятию её избежать.

— Серёжа, ты зачем… — прозвучал сзади тихий голос Жени.

— Спокойствие, только спокойствие, — сказал я. — Есть одно дельце. Мне его к… к супруге его отнести надо.

— И для этого ты его вырубил? — удивилась она. — Проще никак?

— Других вариантов в голову не приходило.

— Тогда я с тобой, — сказала Женя.

Она сбегала во двор, напялила какие-то галоши, сняв при этом свои красивые туфли, и помогла мне закинуть на себя тельце Володи. Хорошо, что он несколько меньше Артёма, да и тащить недалеко.

Историю нашего с Аликом посещения Анфисы пришлось Жене рассказать. Не думаю, что она полностью поверила, но скоро сомнения, если они у неё есть, развеются.

Вована выгрузили в назначенном месте, на крыльце дома Анфисы, постучались, и убежали в палисадник её двора. Спрятавшись среди деревьев, мы наблюдали, как хрупкая девушка сначала пытается привести его в чувство, а затем затаскивает Володю в дом.

— Мог бы и затащить внутрь, — шепнула Женя. — Смотри, как надрывается.

— Нельзя. В спектакль могут не поверить тогда.

Как только дверь в дом захлопнулась, мы покинули двор Анфисы. Прийдя назад, мы решили не оставаться и направились в укромное место, которое сегодня показали Жене. Взяли с собой всё самое необходимое — куртки, спички, выпить и закусить.

Пришли мы к речке, где среди высокой травы нас невозможно было заметить со стороны дороги. Маленькая полянка давала возможность развести костёр и расстелить брезент.

— Луна сегодня красивая. Да? — сказала Женя, которую я обнимал сзади, когда мы сидели у тёплого огня.

— Подтвердил. Как Света себя чувствует?

— Нормально. Думаю, что она сильно устала от такой свадьбы. Ты не устал?

— Немного.

— Хм, а на меня сил хватит? — улыбнулась Женя, снимая с себя лёгкую куртку. — Платье расстегни.

За приятным временем, проведённым со своей девушкой, мне перехотелось ехать в Москву выяснять причины гибели родителей Родина. Пожалуй, нужно оставить эти мысли о расследовании. Ничего ты не докажешь, а вот попасть на карандаш к особисту очень легко. Я и так у него в отдельной папке.

Свадьба закончилась так, как это обычно и бывает в деревне — позже запланированного срока. Неделю, Карл! Это был не праздник, а настоящий квест с элементами выживания. Столько пить, есть, гулять и танцевать может только народ в нашей глубинке. Но было очень круто! Если, я когда-нибудь вернусь в свой мир, хотелось бы, чтобы эти воспоминания остались со мной.

Тёмычу теперь разрешали ходить в увольнение с ночёвкой. Быт в казарме уже был нам привычен. Старшина роты Мозгин не лютовал, и периодически закрывал глаза на лежащих на кроватях. Это было единственной его поблажкой.

Похороны «бычков» проводились с завидным постоянством, поскольку каким-то проверяющим из «самых высоких» штабов, не понравилась курилка рядом с казармой. Пришлось её перенести в другое место. Тем самым, основным помещением для курения стал туалет. Отсюда и увеличение тех самых «похорон».

На учёбе началось полноценное изучение МиГ-21модификации УМ. На занятиях у подполковника Рыбалко было всегда интересно. Не стали исключением и занятия по конструкции двигателя.

— Это двигатель Р-11Ф2С-300, который стоит на данном самолёте, — показывал он нам указкой на стенд с этим агрегатом. — Двигатель турбореактивный, с форсажной камерой…

— А название обязательно выучить? — спросил Костя.

— Обязательно. Спасательный круг на экзамене, товарищ Бардин.

— Правда? — обрадовался Артём.

— Нет. Технику, которую вы эксплуатируете, надо знать в достаточном объёме. Он у вас на самолёте один. Продолжим. Двигатель двухвальный. Характеристики компрессора — осевой…

— Товарищ подполковник, а если назвать на экзамене что-нибудь про компрессор? — снова задал глупый вопрос Артём.

— Тогда это «отлично».

— Серьёзно? — удивился Костя.

— Нет. Ещё один неуместный вопрос, и проведу дополнительное занятие. Желательно в субботу, — спокойно сказал Рыбалко.

С оборудованием кабины тоже было не всё так просто. Какие-то приборы уже были нам знакомы — авиагоризонт, указатель скорости, высотомер и т. д. Но были и новинки.

— Автопилот АП-155. Поставили его взамен предыдущего подобного устройства. Имеет режимы «Стабилизация» и «Приведение», — объяснял всё тот же Рыбалко, который вел у нас и эту дисциплину.

— Товарищ подполковник, а если…

— Нет, Рыжов. Не будет эта информация спасательным кругом. Похоже, что в субботу мы проведем ещё одно занятие.

— Вот спасибо! Опять суббота без увольнения, — тихо сказал я Артёму.

— Да ладно вам! Я каждую субботу хожу, и вас отпустят.

— У тебя бронь на выход с территории, в виде кольца на пальце, а у нас нет, — шепнул Рыжову на ухо Костя.

— В прошлый раз окурки хоронили, теперь ты со своими спасательными вопросами, — рычал Макс на Тёмыча.

— Щас всё наладим, — сказал Артём, слегка прокашлявшись. — Товарищ подполковник, а есть какой-нибудь спасательный круг от субботних занятий.

— Да, конечно. И, лично вы, на него наработали. В субботу освобождаю вас Рыжов от дополнительного занятия, — улыбнулся Рыбалко, и принялся разворачивать на стенде двигатель.

— Вот видите, — шепнул нам Артём. — Спасибо.

— Не за что. Придёте утром в воскресенье. Кидаю вам спасательный круг.

— Это называется — договорился, Тёмыч, — съязвил Макс.

Как одного из дневальных по роте, меня отправили за выздоровевшим парнем в лазарет. Неплохой способ сачкануть в период наряда, потерявшись на часок, а то и больше. Путь к местам пребывания больных лежал как раз мимо кабинета Майоровой. И вот именно в этом районе, меня и чуть не сбил Макс. В последнее время, он был замечен в очень частом посещении кабинета психологической разгрузки. От чего он там разгружался, можно было понять. Но вот один раз это привело к нехорошим последствиям.

— Пррр, Зорька! — воскликнул я. — Чего так гонишь? — спросил я.

— Он опять там. Этот уррр…

— Урод. А фамилия у этого урода, наверняка, Королёв, верно?

— Если знаешь, чего спрашиваешь? — рычал Максим, словно лев, мимо которого прошла прекрасная львица и не зашла в его прайд.

— Так, притормози. Что ты там увидел?

— Он опять к ней пришёл, ещё и чаи распивает. Ручкой, так вот мне помахал, мол, свалил отсюда. Там ещё и музыку включили…

— Хорошую?

— Ну… нормальную, — задумался Макс. — «Весёлые ребята», и да какая разница!

— Большая. Не думал ли ты, что у этого Королёва реальные проблемы, и он на лечение ходит? Лене нужно с ним контакт устанавливать. Не будь ты таким ревнивцем.

— А где гарантия, что она только со мной?

— Ты её с другими мужиками видел? — спросил я, притянув Макса к себе.

— Нет.

— Она хоть раз с кем-нибудь флиртовала, чтоб это кому-то на глаза попалось?

— Неа, не видел.

— Тогда чего ты тут помпаж устроил на ровном месте? Или ты думаешь, что ей от тебя нужно только то, чего нет у неё?

— А это что? — удивился Макс.

— Главная отличительная черта мужчин от женщины. Физиологическая особенность, — намекнул я на наш основной половой признак.

— Кадык выпирает? Ты про этот признак?

Что с ними будешь делать? И почему у моих товарищей всё через «кадык»?

— Короче, сомневаюсь, что ты настолько хорош в качестве полового партнёра для неё, чтоб она только лишь по этой причине тебя не отпускала от себя, — отпустил я Максима, поправляя его китель. — Не ходила бы она с тобой на все мероприятия, если бы ты был ей не интересен как человек.

Максим похоже немного воспрял духом, поблагодарил меня, и пошёл на выход из санчасти.

— Серый, ну ты его притопи в бассейне. Чтоб знал, — попросил Курков.

Не успел Максим скрыться из виду, как дверь кабинета Майоровой открылась, и оттуда вышел расстроенный Королёв. На лице так и читалось «вот коза!».

— Родин, чё смотришь? — рыкнул он на меня.

— У тебя помада на губах осталась, — соврал я, отвлекая его внимание.

При этих словах он сразу же попытался сделать вид, будто и правда у него что-то получилось с Леночкой Петровной.

— Да, забыл подтереть. Бабы! Так и хотят меня… расцеловать, — мерзко усмехнулся Королёв. — Ты не видел своего придурошного замка?

— Неа, я за больным пришёл.

— Ты не в курсе, чего он ходит тут постоянно? Не обессудь, но он дэбил какой-то. Думает, наверняка, что Ленка его заценит.

— Считаешь, шансов у него нет?

— Какие шансы, Серый! — воскликнул он, и сзади тихонько открылась дверь кабинета Майоровой. Королёв не заметил, что теперь наш разговор слышит ещё и Леночка Петровна. — Ты бы видел его лицо, когда я его выгонял. Ленка мне скоро романтику подарит. Вот увидишь.

Сказанные им слова долетели до психолога, и она, медленно выходя из кабинета, картинно покашляла.

Балабол ты, Королёв, а не мачо!

— Курсант Королёв, я вам кое-что забыла сказать, — произнесла Майорова, вышагивая на каблуках по коридору, словно на подиуме.

— Да, да, Леночка, — совершенно не стесняясь меня, сказал Королёв, на что психолог только улыбнулась.

— Мы с вами много говорили сегодня о проблемах бытия, отношений, любви, — она подходила всё ближе и ближе, снимая очки.

— Да… Елена Петровна, мы не одни как бы здесь, — сказал Королёв, когда Майорова тихонько положила руку ему на плечо.

— Ничего. Я и при свидетелях могу, — произнесла Леночка, и резко схватила Королёва за ухо, начиная покручивать его.

Белогорский мачо буквально начал извиваться и шипеть от боли, несмотря на свою брутальную внешность. Психолог, свою очередь, даже бровью не повела. Абсолютный покер фейс!

— Ещё раз здесь увижу, и то же самое сделает уже начальник училища, Казанова недоделанный, — тихо произнесла Майорова, но Королёв прекрасно всё слышал, несмотря на свои стенания.

— Понял, понял. Больно, Елена Петровна. Я больше вас не потревожу, — пролепетал он, и был отпущен психологом. Тут же его и след простыл.

— Не знал, что психологи именно так поступают в подобных случаях, — улыбнулся я, наблюдая в окно, как Королёв громко матерится и трёт своё ухо.

— Родин, в моей профессии бывает по-разному. Приходится разные методики применять. Не только на словах. До некоторых только физическими методами доходит. Главное чтоб помогло! — подмигнула она мне, надевая свои очки обратно.

— Ну да. В нашем случае, некоторые только прикидываются больными.

— Сергей, у меня к тебе…

— Елена… Петровна, мне мои уши дороги, поэтому я буду молчать, — улыбнулся я.

— Я в тебе и не сомневалась, — сказала Лена, взъерошив мне волосы. — Максиму передай, пожалуйста, что я заканчиваю в 18.00. Жду его здесь.

Удивительно, насколько разностороннюю психологическую помощь оказывает Майорова. Как доходчиво умеет объяснять!

По возвращении в казарму, я передал Максу устное послание от Леночки Петровны, чему он не сказано обрадовался.

— Родин, в канцелярию! — крикнул мне со взлётки дежурный.

— Заходи, мой юный друг, — сказал Голубев, когда я открыл дверь. — На тебя рапорт написан, Родин.

Это ещё что за новости? Неужели Королёв решился доложить о том, что его честь была попрана со стороны прекрасной Елены на глазах курсанта третьего курса.

— Я могу его увидеть, товарищ майор? — спросил я, делая пару шагов вперёд.

— Стой где стоишь… пчхиии! — громко чихнул Голубев, вытирая после этого нос.

Его глаза были сильно красными, будто он их оттирал от грязи. Выглядел командир роты не лучшим образом.

— Стою.

— Аллергия у меня. Не выхожу весь день из канцелярии. И всё из-за одеколона какого-то. Ты чем пользуешься? — спросил у меня ротный.

— «Шипр», а что?

— Совсем ничего. В рапорте сказано, что тебя привлекают для судейства на училищных соревнованиях по плаванию. Я уточнил… пчхиии! Кафедра физической подготовки не против, если ты будешь ещё и выступать. Пчхиии!

— Будьте здоровы! — сказал я.

— Спасибо. Надеюсь, ты понимаешь, почему я спрашивал за такую возможность у физруков. Пчхиии!

— Будьте здоровы! Если честно, не совсем. В других ротах, никого из пловцов— сборников не привлекают к выступлению.

Голубев насупился и, пару раз прочихавшись, погрозил мне пальцем.

— Это они так говорят, чтоб нас запутать. Ты сколько раз выступал за свое подразделение на соревнованиях? Ни разу. А знаешь, какие мы места занимали два года подряд?

— Невысокие?

— Совсем невысокие… но стабильные. В самом конце. Ваш взвод, постоянно на полётах в это время, а более-менее стоящий пловец в роте, только ты. Чуешь, чем пахнет… пчхиии!

— Будь…

— Хватит. Здоровья так у меня не прибавится. В общем, задача попасть в тройку, и не обсуждается. В меня пальцем другие ротные тыкают, что мы постоянно последние приплываем. Так, что у тебя только один шанс, иначе… пчхиии!

Не так давно, я обсуждал наши возможные перспективы на подобных соревнованиях. Они были никакие, прямо скажем.

В каждой из восьми рот есть здравые парни для эстафеты. Некоторые и в личном первенстве могут побороться. А вот у нас все ровные. Ну, кроме меня, конечно.

— Товарищ майор, а речь идёт о призах в общекомандном зачёте? — спросил я.

— Родин, хоть где-нибудь, что-нибудь да выиграйте. Мне уже надоело комбату причины придумывать, чего это вы у меня хилые все такие.

— И мы можем на что-то рассчитывать, если выполним поставленную задачу? — спросил я.

Голубев совершенно поменялся в лице. Чихать он сразу перестал, а вот краснота глаз наоборот повысилась. К тому же открылся поток ненормативной лексики и военных жаргонизмов.

— Я тебя сейчас поощрю, мой юный друг. Доской почёта награжу! — воскликнул Голубев.

— Товарищ майор, ну вы же понимаете, что людей нужно стимулировать, для большей самоотдачи.

— Стимулированием ты будешь в другом месте заниматься. И явно не со мной или с кем-то из своих товарищей, — злился Голубев. — Утром деньги, вечером стулья. Мне нужен результат, а там разберёмся.

На следующий день забежал к полковнику Солдатову, начальнику кафедры физической подготовки, чтобы уточнить программу турнира. Заодно посмотрю результаты в своей роте.

На занятиях в бассейне я всегда занимался по индивидуальному плану, поэтому не следил за потугами моих товарищей, пытающихся уложиться в норматив на дистанции 100 метров вольным стилем.

Кабинет Солдатова отвечал всем канонам начфизов. Плакаты спортсменов, афиши всесоюзных соревнований на призы газет и спортивных обществ. Есть даже несколько передовиц «Советского спорта», одна из которых посвящена недавней победе сборной СССР по хоккею на чемпионате мира в Праге. Ну и куда же без спортивных наград моего училища, коих было не мало на стеклянных полках в специальном шкафу.

Плаванию уделялось особое внимание. Всё-таки, у училища столько всего связано с морем, да и два бассейна позволяли заниматься и готовиться круглый год.

— Родин, я понимаю, что ты радеешь за подразделение. Возьми тех, кто постоянно выступали, — сказал он, листая свой журнал учёта занятий, когда я застал его в кабинете. — В личке можешь попробовать выступить. Призовое точно возьмёшь. Тебя в сборной училища только Королёв, по-моему, обходил на этих дистанциях.

— Товарищ полковник, вопрос стоит очень серьёзно. Задета честь подразделения… — начал я объяснять своё рвение в вопросе комплектования своей команды.

— И где ты таких слов нахватался?! Так и скажи, что Голубев вам пообещал своё любимое «большое командирское спасибо». Держи, изучай, — протянул он мне журнал, открытый на страницах наших классных отделений.

До соревнований оставалось две недели. Каким-то образом натренироваться моим сослуживцам будет невозможно. Поэтому нужно найти пловцов с ровными результатами, способных гребсти «на пределе».

В 601 м отделении будущих «Сальниковых», «Поповых» и других «Фелпсов» не обнаружилось. Никто лучше 1 минуты 30 секунд не проплыл. На карандаш взял пару человек, но это очень глубокий резерв.

— Родин, ну чего ты там так долго. Вот этих двоих бери, — сказал Солдатов, когда я изучал результаты в 602 м классном отделении.

Один из них и, правда, плыл близко к уровню 2го взрослого. Вот его-то и можно взять. Но это только один, а на эстафету надо четверых.

В моём отделении оказался скрытый самородок, за которым я никогда не наблюдал высоких спортивных результатов.

— Червеня видели, товарищ полковник? Он на уровень второго взрослого выплыл на стометровке, — сказал я, показывая пальцем результат Андрюхи.

— И правда. Но это всё может быть неправдой. Этот Червень мог и как-то смухлевать. Ловил я его пару раз на срезанных кругах и прибавлении подтягиваний. Про гимнастику вообще молчу — как у него получается меня постоянно на количестве оборотов на лопинге обманывать? — удивлялся Солдатов.

Червень и тут отметился. Хочется верить, что результат 1 мин 6 секунд настоящий.

Осталось найти ещё одного. Хотя, чего тут искать. За 1 минуту и 9 секунд проплыл оказывается Макс Курков. Вот у него-то будет огромный стимул выиграть. Его бы ещё на один этап с Королёвым поставить, и будет мощная битва.

В казарме я поставил в известность всех, кто будет участвовать в соревнованиях. Червень, конечно, первым делом отказался от подобного мероприятия, но был услышан старшиной роты Мозгиным.

— Я не понял, Червень! — воскликнул он, как раз, когда Андрюха слал ко всем чертям это наше плавание. — Недоразумение ты ходячее, ты или гребешь руками в бассейне, или будешь грести ушами по кафелю в наряде по роте, ясно?

Чего уж тут не ясного могло быть Андрею. Представитель 602го классного отделения, Саня Егоров с неплохим результатом обрадовался возможности посоревноваться. С Максом было несколько иначе — он загорелся от представленной ему возможности поквитаться с Королёвым.

— Я готов, Серый, — сказал Макс, начав разминаться прямо передо мной. — Не подведу. А утопить, потом можно будет?

— Макс, уделаешь его на дорожке, и топить не надо будет, — ответил я.

Теперь команда в сборе.

Как и было запланировано, через две недели, воскресным утром мы направились в наш бассейн. Помимо команды, с нами отправилась ещё и группа поддержки.

Поскольку соревновались мы в городе в нашем закрытом бассейне, чтобы не напрягать народ, решено было отправить с нами тех, кто сегодня шёл в увольнение.

Командир роты был настроен решительно. Не хочется ему третий год быть в самом хвосте училищной спартакиады.

— Родин, команда готова? — спросил он, вызывая меня из строя, когда мы проходили мимо бани.

— Так точно. Все люди распределены. Основные силы направлены на эстафету, — сказал я.

Первый раз вижу, чтобы Сергей Юрьевич выглядел таким взволнованным. Может пари какое заключил с кем-то из ротных? Интересно, какой на нас сейчас коэффициент на местном тотализаторе.

— Сергей, мне очень важно, чтобы сегодня было призовое место. Насколько ты уверен в наших пловцах?

— Товарищ майор, всё рассчитано. В личных заплывах у нас поплывут не все участники эстафеты. Точнее, поплыву только я. Остальные квоты мы заняли ребятами послабее.

— Хм, а вы хитры, мой юный друг. Усыпляете бдительность наших соперников. Это хорошо, — растянулся в улыбке Голубев.

Эту лазейку я нашёл в правилах наших соревнований. В эстафете не обязательно должны участвовать те, кто плыл в личных соревнованиях. Поэтому, туда я и поставил всех желающих. Хотел было Тёмыча записать, но тот ходил с насморком.

А вот Костяна удалось пристроить. Он и сам был не против лишний раз поплавать. Во Владимирске, как оказалось, он занимался одно время плаванием. В книжке Солдатова я не заметил напротив его фамилии результата, да и сам он и не помнит, как плавал раньше.

— Егоров, не отставай! — крикнул Сане ротный, когда увидел, что тот остановился перевязать шнурки на ботинках.

Оказалось, что не в шнурках была проблема. Егорова стошнило прямо на траву, и продолжало полоскать как после тяжелой ночи.

— Егоров, родненький, ты ж где такое подхватил? — спрашивал Голубев, понимая, что один из четырёх эстафетников сейчас выпадает из строя.

Следовать дальше наш товарищ уже не мог. У него был очень бледный вид.

— Чего ел вчера, Егоров? Какие пирожки? — спросил командир роты, но при упоминании еды Саня снова побежал в кусты, сбрасывать лишнее.

— Вирус наверное какой-то подхватил, товарищ майор. Не иначе, — сказал я.

— И что теперь, Сергей Сергеевич? Как будем выкручиваться, мой юный друг? — развёл руками Голубев. — На кону конья… вернее честь подразделения, а у нас вирус!

Естественно, что Саню Егорова отправили в санчасть в сопровождении кого-то из группы поддержки. Над заменой стоило бы подумать.

— Родин, я всё понимаю, но с тебя задачу не снимаю.

Подумать надо хорошенько. Только вот реально думать не с чего! Все оставшиеся полные нули. Ни разу не олимпийские чемпионы!

В раздевалке, я принялся расспрашивать наших товарищей, которые пришли просто поплавать про их максимально лучшие результаты. Они были совершенно неподходящие.

— Костян, ну только ты нас выручишь, — сказал я, присаживаясь рядом с Бардиным.

— Ну, я как бы могу, Родя. Вроде мы неплохо соревновались во Владимирске, — сказал Костя. — А в личке как быть? Гнать на полную?

— Спокойно проплыви, оставив побольше сил на эстафету. Я уговорил физруков, чтобы нас записали во второй заплыв и с сильными командами.

— Эт зачем? Нас же там уделают? — спросил Макс, подбежав ко мне вплотную совершенно голым. — Я не могу проиграть Королёву.

— Макс, давай ка ты плавки наденешь. Во-первых, нам это даст чуть больше времени отдохнуть. Во-вторых, мы будем знать результат первого заплыва, и тянуться за сильнейшими в своём.

— Во система! — сделал вывод Червень, поспешив в душ в своих серых плавках.

В этом времени ещё никто не знает про гидрокостюмы или гидрошорты. В отличии от обычных плавок, эти крутые штуки уменьшают сопротивление воды, соответственно добавляя скорости пловцу. Сейчас все выступают в обычных плавках и не заморачиваются с покупкой крутой экипировки. Плавательные очки у всех одинаковые, различимые только цветами.

Старт соревнованиям дал сам начальник училища генерал-майор Крутов, присутствовавший на бортике бассейна в обычном спортивном костюме. Далее, вывесили списки заплывов и порядок старта в эстафетах.

Сначала шла дистанция 100 метров вольный стиль, затем аналогичная брассом, и заплывы на 50 метров на спине и батерфляй, или как его иначе называют «дельфин».

Люди по заплывам распределялись согласно заявленного приблизительного времени прохождения дистанции. Это делается для того, чтобы сильнейшие могли попадать в один заплыв, тем самым показывая лучшее время.

По такому же принципу, в один заплыв попали и все мои сослуживцы. И заплыв этот был самым первым.

— Ты зачем нас так засунул, Серый? — переживал Костян, снимая спортивную кофту перед стартовой тумбой.

Бардин больше переживал за взгляды с балкона, на котором разместилось пара сотен человек с разных курсов. Помимо слов поддержки, оттуда раздавались и подколки, смешки, лёгкие оскорбления.

— Так надо. И главное не гони, — предупреждал я Бардина перед стартом его заплыва, разогревая мышцы его рук.

Голубев внимательно наблюдал за нашей подготовкой, периодически общаясь с другими командирами.

— Может мне вообще по-собачьи плыть? — возмущался он. — А вдруг у меня получится время нормальное показать?

— Костян, со мной в сборной 2 кандидата и 1 мастер спорта, который выполнял этот разряд как раз на этой дистанции. Ты уже не попадаешь в тройку, поэтому нечего зря жилы рвать. Эстафета важнее всего.

Помимо отслеживания деятельности и результатов своей команды, мне нужно было ещё и заниматься судейством. Ничего сложно, просто контролировать момент касания бортика и его правильности. Это, между прочим, тоже очень важно.

— На старт! — выкрикнул команду старший преподаватель кафедры физической подготовки Ивашин, при этом подав длинный свисток.

Стартующие заняли свои места на тумбах и… Ивашин дал старт!

Костян, в отличии от остальных, вошёл в воду как полагается и прекрасно сделал выплыв на поверхность. Остальные сразу же отстали от него на пару корпусов. Грёб Бардин неплохо, ещё и поворот делал кувырком, а не по рабоче-крестьянски — коснуться, развернуться, почесаться и только потом отправится в обратный путь.

Как только он вышел на финишную прямую, я подошёл к засекающему и проконтролировал его время. А неплохо идёт! Разряд точно светит ему.

Вот и финиш. Время Кости весьма неплохое — 1 мин 11 секунд. По его словам и внешнему состоянию после заплыва было видно, что запас у него есть. Получается, что вся моя команда должна показать ровные результаты. Теперь самому бы не устать на своей дистанции.

Вот кто не уставал, так это Королёв, щеголявший своим мощным видом по всему бортику.

— Родин, а ты чего на одну только дистанцию? Боишься проиграть? — усмехался «имбрион Брэда Питта», стоя в, соседней со мной, душевой кабинке.

— Нет. Не люблю напрягаться. Тебе тоже не советую. Эстафета ещё сегодня.

— Пффф! Чего мне твоя эстафета? Там у нашей 1 роты соперников нет.

Тут он зря так выпендривается. Есть ещё двое товарищей по сборной училища с разрядами КМС, которые также решили на расслабоне проплыть в личных соревнованиях. Один уже проплыл брассом стометровку, а второй полтинник баттерфляем, где вообще был только один заплыв.

— Эти двое не соперники. В личке они мне уже проиграли. Осталось тебя выиграть, и я абсолютный чемпион, — радовался Королёв. — Солдатов сказал, ни разу такого не было на его памяти.

— Ну, в личном ты уже всё не выиграешь. На спине не заявлялся.

— Кто тебе сказал? — воскликнул он, выглядывая из-за перегородки. — Я уже всё решил. Меня дописали с тобой в заплыв.

На фига он мне это сказал? Умеет же этот «Шварценеггер на минималках» настроение подпортить. Если бы у нас не выгорело с эстафетой, то Голубев мог бы порадоваться за моё первое место. Мол, товарищ майор я всё сделал для победы.

Но суть спора Сергея Юрьевича была в том, что он поспорил с командиром какой-то из рот, что мы будем в призах именно на эстафете.

— Родин, уже назад не воротишь. Наш спор лично комбат засвидетельствовал, — сказал Голубев, когда я подошёл к нему с докладом всей обстановки.

Раз всё так серьёзно, есть смысл прямо сейчас обозначить цену нашего хорошего выступления. Подло, а что делать?

— Сергей Юрьевич, мы же так и не решили вопрос с поощрением…

— Родин, мой юный друг, вы опять?!

— Товарищ майор, я просто расцениваю все риски. Выполним поставленную задачу, а что дальше? Нам от вашего спора ничего не светит. Да и хорошее поощрение даёт плюс к скорости.

Голубев задумался. Не хочет мужик проигрывать спор. Думает, что я сейчас попрошу чего-то заоблачного. Как будто не понимает, что курсант в лепёшку расшибётся ради самого необходимого поощрения.

— Говори, что нужно?

— Увольнение с ночёвкой с субботы на воскресенье, без отметки с прибытием только вечером.

— И всё? А может завернуть вам с собой вот такой вот хрен! — развёл руками Голубев. — Считай, что пока ваш вопрос на обсуждении.

Время моего заплыва на дистанции 50 метров на спине подошло почти через час. Труда мне не должно составить обойти всех, тем более что моё заявленное время было почти на две секунды лучше, чем у соперников.

— Родин, думал я тебе просто так дам выиграть? — позвал меня сзади Королёв, который шёл вместе со мной к тумбочкам.

— Хм, ты думал? Странно, — усмехнулся я.

— Что странного?

— Странно, что ты на Елену Петровну внимания не обратил, а она тебе машет, — указал я на трибуну, где вовсю уже кипели страсти.

Поддержка от курсантов стала громче и разнообразнее. Пошли кричалки, скандирования и разные улюлюканья. Атмосфера что надо!

— Где? Блин, Серый, прикрой меня, — начал он выходить вперёд меня.

— А у вас что, ссора какая-то произошла? — продолжаю я прикидываться дурачком.

— Да щас меня сдаст Крутову.

Небольшая психологическая атака мне вполне удалась. Королёв занервничал. Одна только проблема — на трибунах и правда сидела Леночка Петровна с заколотыми на голове волосами и в светло-голубом спортивном костюме.

А может, и не проблема. Смотря на то, как разминается Макс, и как она ему пару раз помахала.

— Все готовы? — пытался перекричать трибуны Ивашин, но не сразу это у него получилось.

Протяжный свисток, и все участники заплыва спрыгнули в бассейн. Старт при прохождении дистанции на спине выполняется с воды.

— На старт!

Громкий свисток, и резкая волна взрыва на трибуне, но ты её уже не слышишь. Толчок от бортика, прогиб в спине, и вход по касательной в воду.

Сначала работаешь всем телом, чтобы сохранить стартовую инерцию. Как только начинаешь выплывать из воды, начается работа ногами и руками.

В ушах только отдельные внешние звуки, прорывающиеся воду, которую ты рассекаешь всё сильнее и сильнее, вкладываясь в каждый гребок. Над головой показались красно-синие флажки, которые используют для ориентирования за моментом разворота. Иначе можно войти в бортик головой. Не очень будет приятно.

Два гребка и переворот, чтобы выполнить кувырок и устремиться к финишу. Королёв рядом, но с переворотом запаздывает. И вот я уже впереди него после касания бортика. А на финише он будет меня догонять. Нельзя проиграть, а то зря, что ли так надрывается на бортике Макс, чьи крики поддержки, смешанные с матом я слышу даже сквозь воду.

«Оп, оп, оп, оп», — про себя говорю я, выжимая из себя весь потенциальный запас скорости.

Снова флажки, и ещё три гребка и будет касание… Вот и оно!

В уши ударил шум оваций трибуны и криков Макса. На соседней дорожке Королёв непонимающе посмотрел по сторонам, и пару раз кулаком ударил по поверхности воды. Похоже, что в этот раз победа осталась за мной.

— Спасибо! — крикнул я ему и протянул руку.

— Ещё эстафета. Там и поборемся, — брызнув в меня водой, он отказался от рукопожатия.

— Ай, как некрасиво, Королёв! — крикнул ему с бортика Червень.

На лице «дубликата Криштиану Роналдо» появился звериный оскал. Он резко рванул к бортику, намереваясь как можно быстрее добраться до своего обидчика.

Только драки сейчас не хватало на глазах у психолога, преподавателей, командиров рот и начальника училища.

— Руку, Макс! — крикнул я, стоявшему надо мной Куркову.

Выскочив из воды, я оказался прямо перед Королёвым, который дышал как бык на родео.

— Куда ты? По сторонам посмотри. Ты сейчас не то, что не выиграешь, а на губу за такое поедешь. И мы вместе с тобой, — сказал я ему в лицо.

— Ты своих пёсиков ушастых отдёрни, а то наши с тобой хорошие отношения им не помогут, — прорычал Королёв, развернулся и зашагал в сторону душевой, не забрав даже свой спортивный костюм со скамейки.

Голубев сиял от счастья, что теперь ему есть чем ответить на совещании у комбата. По его подсчётам, в общекомандном зачёте мы уже идём не на крайней строчке. Подошло время заключительного заплыва, в котором нам предстояло снова выяснять отношения с Королёвым.

— Первым пойдёт Костян, вторым Червень. Далее Макс и я на финише, — шепнул я парням. — Так, собрались. На кону очень хороший подгон от Голубева.

— Оу, чё есть уже определённая такса за наше выступление? — дрыгал головой Червень. — Вроде того. Костян, теперь изо всех сил. Можно и быстрее, понял?

— Так точно.

Атмосфера на трибунах накалялась до предела. Крутов с Майоровой и вовсе спустились вниз, встав у дальнего бортика. Наверное, только я заметил, как Леночка улыбнулась в нашу сторону.

Макс снова расцвёл от такого внимания к себе, но потом резко выпрямился в струнку. Николай Евгеньевич, буквально, прожёг его строгим взглядом. Судя по всему, теперь к Куркову снова будет пристальное внимание со стороны начальника училища.

Первые заняли свои места на тумбах в полной тишине. Все напряглись перед кульминацией соревнований. Никто не решается произнести слово, чихнуть, кашлянуть или чем-то ещё нарушить эту тишину. Яркое солнце, заглянувшее через панорамные окна, отражалось ослепительным светом от водной глади.

Свисток, и старт заплыву дан. Первый этап был выигран Костяном в чистую. На финише он привёз нам почти секунду преимущества. Червень стартовал не менее резво. Очень не дурно гребёт Андрюха, и ногами мощно работает. А вот с поворотом беда!

— Ну, Червень! — воскликнул Костян, когда наш товарищ неловко разворачивался у бортика, теряя преимущество.

— Видать, кувырок делать не научился, — сказал я, смотря по сторонам.

Сейчас нельзя упустить момента, для старта. Команда Королёва уже переставила местами двоих. Если сейчас стартанёт он сам, то сможет привезти хороший запас для своего крайнего эстафетчика.

Парень на крайнем этапе плывёт за 28 секунд. Мой результат на полторы секунды лучше. Вряд ли получится отыграть запас.

— Макс, меняемся этапами, — шепнул я, Куркову, когда он уже готовился шагнуть на тумбу. — И не показывай, что будет замена.

Королёв уже встал на старт и приготовился к прыжку. Червень слегка увеличил отрыв, несмотря на свой разворот. Я уже вижу, как наш основной соперник предвкушает победу на своём этапе. Но моя задача ему не позволить этого.

Андрюха уже в двух гребках от бортика. В этот момент я занимаю стартовое положение, Червень касается, и я стартую.

Чувствую, что отлично вошёл в воду. Начинаю работать руками и ногами, совершенно не поворачивая голову для вдоха. Вот уже и бортик, теперь можно вдохнуть, чтобы не терять скорость после кувырка. И гребём что есть мочи в обратном. Под водой смотрю на дорожку справа, на которой команда Королёва, однако там никого. На дорожках слева тоже пусто.

На финише мощно хлопаю в бортик, передавая тем самым эстафету Максу. Можно уже обернуться назад и посмотреть кто и где. Оказывается, Королёв не прыгнул, а пустил перед собой своего товарища.

— Родя, ты ему секунды две, а то и больше привёз. У Макса есть шанс, — кричал мне в ухо Костян, когда я стоял на бортике.

И вот уже Курков буквально летит к финишу. С каждым гребком он всё сильнее и сильнее вкладывается, чтобы первым закончить эту гонку.

Шум стоит невообразимый. Голубев скачет на бортике, подгоняя нашего финишёра. В углу бассейна, Леночка Петровна машет руками, в надежде хоть как-то помочь Максиму. Королёв из последних сил рвётся за ним, но тот слишком далеко.

Громкий хлопок по бортику от Максима, и я победно вскидываю правую руку вверх. Костян хватает меня и отрывает от кафеля, а наш командир роты заводит представителей нашей группы поддержки, скандирующих «Пятая, пятая!».

Елена Петровна, пару раз подпрыгнула от восторга, но поймав укоряющий взгляд Крутова, снова вернулась в образ психологини.

Никогда я ещё не видел, чтобы так радовались третьему месту.

Похоже, что на следующей неделе меня ожидает прекрасный вечер с моей Женей. Надеюсь, что Сергей Юрьевич сдержит слово.

Своё обещание Голубев выполнил. Вся команда на следующей неделе пойдёт в увольнение с ночёвкой и «без отметки». Этот бонус был практически самым желанным в курсантской среде.

Ещё бы, сам запах «городской свободы» более привлекателен, чем аромат портянок, хлорки в санузле и заднего двора столовой. Но и к такому антуражу привыкаешь.

Перед таким длительным отсутствием в училище, естественно, проводится качественный, доходчивый и очень долгий инструктаж.

Сначала старшина роты Мозгин дал свои напутствия в свойственной ему угрожающей манере.

— Слушать сюда, сынки. Плавание это хорошо, но вот увольнение с ночёвкой это опасно. Приму каждого завтра вечером строго по описи — двое глаз, рук, ног. Если понадобится, то и «там» проверю наличие, — сказал Мозгин, сделав замах в сторону паховой зоны Червеня.

Андрюха от неожиданности только ойкнул и закрылся от предполагаемого удара.

— И не ищите мне приключения на ваши пятые задницы… эээ, то есть точки!

После старшины слово взял Голубев. Его речь была не менее пламенной.

— Мои юные друзья, убывая в увольнение, помните, что вас там поджидают опасности похлеще, чем на войне. Не каждый может справиться с соблазном не злоупотребить вкусняшками из местных кондитерских, алкоголем собственного производства и вниманием женского пола.

— А почему женского пола, Сергей Юрьевич? — поинтересовался Костя.

Бардин уже долгое время водил «близкую» дружбу с Зоей. С той, с которой познакомился на посиделках у Светы, когда Артём сделал ей предложение.

Девчонка была с небольшим пафосом, но в целом, хорошая. Сегодня, как говорил Костя, ему обещали сюрприз романтического характера.

— Потому, Бардин, что ситуации у нас повторяются каждый год одни и те же. Курсант самовольно оставляет свою часть, гуляет в парке или набережной, и находит самую красивую девушку у которой самый здоровый муж или парень. После этого курсант пытается доказать ему, что, несмотря на свой полутораметровый рост, он больше подходит этой даме и получает заслуженные переломы, ссадины и увечия.

Смысл всех подобных инструктажей всегда сводится к тому, что необходимо просто сидеть дома и никуда не выходить. Если хочешь выпить, то попроси закрыть тебя, заколотить окна и забаррикадировать балкон. А утром, чтобы пришли и разбудили.

У меня планы на этот период были не грандиозные, но весьма большие. Женечка заканчивала на школьной практике в субботу в обед. О своём увольнении, до вечера следующего дня, я ей не говорил. Так что мне хотелось сделать Жене приятный сюрприз. По пути забежал в магазин, купив торт «Сказка», а также слёзно упросил цветочника татарской национальности продать мне охапку разного цвета гвоздик за символические 3 рубля. Привлёк его мой орден на кителе.

— Ай, командыр! У теба вот красный звезда, я клянусь, у дяди сестры моей тёти по отцу, вот есть такой звезда точно. Ты можь знаешь его… ааа, откуда, знать тэбе…

— Ну, ты мне скажи, может, знаю или слышал.

— Да откуда? Султан он, Амет-Хан. Да и нэт его. Погиб давно. Тоже летчиком был…

Странный получился разговор. Немного взгрустнулось даже. Этот цветочник вряд ли мне поверит, что я прекрасно знаю, кем был Амет-Хан Султан.

Дважды Герой Советского Союза, ветеран Великой Отечественной войны, заслуженный летчик-испытатель СССР. На его счету было порядка 30 воздушных побед в борьбе с летчиками «Люфтваффе».

Как жаль, что этому человеку я не смогу уже и в этой жизни пожать руку. Он погиб в 1971 году в испытательном полёте.

— Ваш родственник настоящий герой. Вы можете им гордиться, — сказал я, пожимая цветочнику руку.

— Ай, знаю, что герой. Себя бэриги, лётчик! — похлопал он меня по плечу.

Двор школы с крайним звонком стал резко наполняться школьниками разных возрастов. Кто-то по-младше забавлялись игрой в догонялки. Старшие весело обсуждали различные подростковые темы, розыгрыши и, конечно, же учителей.

Смотришь на всё это, и понимаешь — в мои школьные годы ещё всё было примерно также, а потом весь мир скрючился в позе вопросительного знака, упираясь в яркий экран мобильного телефона. Основная масса таких вот разговоров после школы будет связана в основной массе с виртуальной жизнью.

Одно останется неизменным — курить и прятаться от посторонних глаз будут по-прежнему. Пацанов будет приходить погонять грозного вида учительница, дёргая парочку, особо разговорчивых и патлатых, за уши. Затем начинать грозить какими-то подсобными работами или вызовом родителей в школу. С курящими девочками, если такие есть, будет только беседа. Но не в этом времени. Сейчас за это попадают в полный игнор у мужского пола. Хотя и в этот момент парни будут гнуть турники, играя в «лесенку» из подтягиваний. Как сейчас, например.

В моё время многие начнут бросать эту пагубную привычку, переходить на электронные сигареты, электрические трубки и всякие там противнопахнущие парогенераторы, которые вредны не меньше, чем обычные сигареты, а может даже больше.

Вывод — зачем начинать, если потом всё равно придётся бросить? Даже и пробовать не стоит.

— Товарищ курсант, вам помочь? — послышался за моей спиной бархатный голос Женечки, а нос учуял знакомый цветочно-сладостный аромат её духов.

Повернувшись к ней, я не смог отвести влюблённых глаз от этой красавицы. Причёска каре, а светло-русые волосы завиваются в лёгкие локоны. Расстёгнутый тонкий плащ цвета молочного шоколада. Под ним блузка цвета «фуксия» и юбка-футляр в клетку, приталенная тонким ремешком.

— Помощь не нужна. Уже нашёл, кого мне нужно, — сказал я, целуя Женю в губы.

Хоть мы и не виделись всего неделю, но страстные поцелуи начались прямо в лифте. Поставив коробку с тортом на бетонный пол рядом с квартирой Жени, я аккуратно обнял её за талию, и медленно стал расстёгивать ремешок поверх юбки.

— Сережа, соседи увидят, — смеялась она, пытаясь открыть дверь.

— Да, давай помогу, чтоб нас не успели увидеть.

Как только дверь захлопнулась, Женя повернулась ко мне, и сразу вцепилась в мои губы мёртвой хваткой. Когда снимала с меня китель, то чуть было не оторвала пуговицы.

— Ммм, похоже, мы с тобой очень соскучились друг по другу, — сказал я, сбрасывая с неё плащ и продолжая избавлять от одежды, которая сейчас была лишней.

— Конечно. Родители только что на дачу уехали, а будут только завтра.

— А я тоже могу до завтра побыть. Мне с ночёвкой дали увольнительную, — продолжал я целовать её шею, попутно развернув её к себе спиной.

Её рука спустилась уже ниже моего пояса, расстёгивая мою ширинку. А мне всё было мало. Я жадно и страстно покрывал поцелуями её плечи, аккуратно добравшись до нежной и упругой груди.

Подхватив Женю на руки, отнес её в спальню и уложил на кровать. Скидывая с себя одежду, мысленно ухмыльнулся, где мы только с Женей не были близки, но на кровати впервые.

Сдерживаться себя и размениваться на прелюдии не стал. Скорее всего, сказалось в памяти, как Женька, динамила меня больше месяца, приревновав к Ане. На свадьбе у Артёма я был уставший и на всё готовый, чего уж греха таить. Так что, можно сказать она воспользовалась ситуацией, включив режим соблазнения и задабривания Родина. И у неё надо признаться все сработало, но не до конца.

— Перевернись на живот, — сказал я Жене, на что она безропотно починилась.

Взяв её за бёдра, поставил на четвереньки и грубо вошёл. Схватив за волосы, потянул на себя, чтобы не могла отстраниться, из-за чего она сексуально выгнула спинку как кошка, едва не урча. Двигался я жестко, быстро, не щадя, словно наказывая или высказывая все не очень хорошие слова, что у меня накопились.

По сладостным стонам, догадаться было не трудно, что где-то что-то пошло не так. Не сдержав улыбки, прищурил от удовольствия глаза. Звуки, издаваемые Женей, ещё больше меня будоражили и возбуждали.

— Ты сегодня… другой. Более страстный, тоже так хочу, — запыхавшись, сказала Женя и изогнувшись, схватив меня за руку, повалила на край кровати и мы не удержавшись, свалились на пол.

Но я всё равно проиграл это маленькое сражение, оказавшись снизу. Ух… Женька…

Лежа на полу, мы тяжело дышали и блаженно улыбались.

— Чаю хочешь Серёж, ты же там тортик принес? А потом ещё, и ещё, и ещё повторим, — лукаво посмотрела на меня Женя, водя своим пальчиком по моей груди.

— Я бы воды просто выпил и по поводу крайнего ещё в твоей речи… тут надо подумать. Не стоит переоценивать мои возможности.

За такими приятными встречами с моей девушкой, увлекательной учёбой и периодическими нарядами, наступил 1979 год. Время упорно и неумолимо приближалось к очередной лётной практике, которую мы в обязательном порядке будем проходить в Белогорском полку. Программа на Л-29 завершена. И следующим этапом был МиГ-21, который мы изучаем крайние несколько месяцев.

Многие преподаватели сильно удивлялись, что именно нашему взводу выпало такое счастье.

— Многие наоборот желали бы летать на другом аэродроме. Чтобы не быть на виду у всего начальства, — делился с нами мыслями по поводу предстоящей практики Рыбалко, который совсем недавно получил полковника.

Сегодня как раз мы сдали зачёт с оценкой по его дисциплине. Это был крайний экзамен в этом училище для нашего бессменного преподавателя по конструкции самолёта и двигателя.

— А нам родные стены ближе, товарищ полковник, — улыбался Артём.

— Насколько мне известно, тут тебе кое-кто другой ближе, Рыжов. И не говори, мне, что это не так, — ответил ему Рыбалко, похлопав одобрительно его по плечу.

— Так вы и не сказали, где вы теперь будете служить? — спросил я.

— Ах, да. Это не секрет. В академии Жуковского буду преподавать. К вам придёт новый преподаватель. Насколько я знаю, весьма опытный во многих вопросах человек.

— А кто, если не секрет? — поинтересовался Макс.

— Этого я пока сказать не могу, поскольку там ещё бюрократических вопросов много. Не разочаруетесь.

Мог бы и сказать, товарищ полковник! Хотя, может в их преподавательской среде это какой-то элемент суеверия — нельзя заранее говорить о назначении.

За несколько дней до нашего убытия в учебный полк, нас ожидала очередная проверка комиссии с работой подкомиссии… короче, сути это не меняет. Курсанты вновь переориентировались в дворников, плотников, сантехников, маляров и других представителей ручного труда.

Больше всех переживал старшина роты. На наше подразделение, как и обычно бывает в таких случаях, навесили определённый объём работ, который нужно было сделать «вот прям сейчас».

— Я вас сынки предупредил! Меня предупредил Голубев, а его комбат. А вот его сам…, — говорил Мозгин, показывая указательным пальцем вверх.

— Начальник училища? — спрашивал кто-то из строя.

— Ты — закрылся, — ткнул в него своей огромной сарделькой Мозгин.

— Главком? — поинтересовался Тёмыч.

— Ты — ушился, — и в него ткнул прапорщик свой палец.

— Особист? — продолжил допрос кто-то с первого взвода.

— Ты — запилился! — рыкнул Мозгин. — Утконосы вы лысые! Начальник тыла ставил задачу. Спросит потом круче, чем все упомянутые вами командиры вместе взятые!

— Так, а делать-то чего надо? — спросил Курков.

— Разработан план хозяйственных… отставить… ремонтных и строительных работ.

Ох, уж эти планы! Мне с моими товарищами, относительно, повезло. Нам досталось делать косметический ремонт на кафедре навигации.

— Покрасить, побелить и потом порядок. Работы на пару дней, — показывал нам фронт наших работ лаборант кафедры.

Длинный коридор с небольшим подъёмом в конце представлялся нам не такой уж лёгкой работой. Слой-то нужно наносить не на старую поверхность, а на подготовленную.

В общем, вооружённые валиками, шпателями, кисточками и другими приспособлениями, мы приступили к работе. И продолжалась она явно не пару дней.

Час, а точнее момент проверки училища настал не через неделю, а чуть позже. Прибыл сам главком Кутахов, которому устроили кучу показательных занятий, сводили на полёты, а также устроили обед в столовой.

Главный маршал авиации обошёл большинство помещений учебного корпуса. Естественно, ему захотелось проверить, как проходят занятия на лётном тренажёре. Сюда отрядили и меня вместе с ещё тремя товарищами.

Тренажёр был запущен, но мы пока сидели за двумя партами в аппаратной. Борисов делал вид, что проводит с нами занятия, но сам просто мило беседовал с нами.

— Зайдёт когда, не волнуйтесь. Он мужик боевой, многое знает. Но ждите от него неожиданностей…

— Я уже устал. Всё однообразно! — послышался громкий голос из-за двери.

— Смирно! — скомандовал Борисов, когда из дверей показалось плечо с маршальским погоном.

— Вольно! Опять на тренажёр меня привели. Что я тут не видел? — ворчал Кутахов.

Непривычно видеть легендарную личность не на старых снимках, а в живую. На его груди висит ещё пока только одна звезда Героя Советского Союза и несколько рядов орденских и медальных планок.

— Товарищ маршал, училище было перевооружено…, — начал докладывать один какой-то генерал армии, не давая выступить Крутову.

— Мне начальник училища нужен. Он должен сам свою вотчину знать. Генерал-майор, а ну иди сюда, — позвал он Николая Евгеньевича, который сделал два шага вперёд. — Вот, помню тебя. Где-то пересекались. Грамотный генерал. Давай, рассказывай.

Крутов совершенно спокойно ввёл в курс дела Кутахова, быстро объяснив структуру тренажёра. При этом дал выступить и Борисову. От маршала не скрылось и то, что Иван Ивановичу не так просто стоять на ногах.

— Катапультировался? — спросил он.

— Так точно. Как раз МиГ-21й, товарищ главный маршал, — доложил Борисов, вытягиваясь в струнку.

— Ладно, ладно. Это хорошо, что служишь. Где прыгнул?

Борисов замешкался, посмотрев по сторонам. Странно, что он так скрывает обстоятельства своего катапультирования. И от кого — маршала! Кутахов нахмурил брови, уже собираясь выругаться.

— Вьетнам, товарищ главный маршал, — тихо сказал Иван Иванович.

Вот это поворот! И почему-то, у меня сразу возникла парочка вопросов к Борисову. Не знаю, слышали парни рядом со мной или нет название этой азиатской страны, но я снова загорелся мыслью о родителях Родина. А ведь только выкинул все эти мысли из головы.

— Понятно. Ну-с, что будете демонстрировать, товарищи? — спросил Кутахов.

— Предлагаем вам посмотреть работу нашего тренажёра… — начал говорить Борисов.

— Я вижу, что он работает. Прекрасно вижу! А вот как на нём курсант будет работать, вот это хочу посмотреть.

— Так точно, товарищ маршал. Курсант четвёртого курса Верёвкин, — указал Борисов на стоящего рядом со мной парня. — Готов вам показать работу тренажёра.

— А если я выберу другого? — улыбнулся Павел Степанович.

— В своих курсантах я полностью уверен, товарищ маршал, — уверенно произнёс Борисов, а Крутов кивнул в знак согласия.

— Что ж, ваша фамилия? — указал маршал на меня.

— Курсант Родин.

— Отлично. За что награждены орденом? Где так отличились? — удивился он.

Генерал Крутов рассказал о нашем полёте и моей посадке в поле. При этом начальник училища не стал скрывать, что я действовал самостоятельно.

— Хм, достойно сынок. Справишься, если я сам задам тебе сценарий твоего тренажёра?

Смысл мне задавать такие вопросы? Как будто у меня есть выбор.

Через минуту я уже зачитывал контрольную карту перед взлётом. Решил, что нужно всё делать с расстановкой, как по документу, громко и чётко выдавая в эфир все свои действия.

— 880й, к взлёту готов, — запросил я, нажав на кнопку СПУ, и переводя закрылки во взлётное положение.

— 880й, взлёт разрешил, — дал мне команду Борисов.

Проверил на панели слева, чтобы закрылки установились во взлётной конфигурации, зажал тормоза и включил секундомер. Плавно перевёл рычаг управления двигателем в положение «Максимал», контролируя обороты ротора низкого давления на соответствующем указателе.

— Обороты 100, взлёт форсаж, — доложил я по связи, переведя рычаг управления двигателем в положение «Полный форсаж».

Изображение на экране начало резко изменяться, постепенно увеличивался темп набегания полосы. Подъем носового колеса и отрыв.

— Шасси… убрано, — сказал я, установив кран на уборку. — 880й, взлёт произвёл, на первом 300.

Закрылки в убранное положение, скорость подходит к величине 600, и можно выключать форсаж.

— 880й, вам для работы зона 1.

— 880й понял.

Вот пошли первые вводные. Должен был лететь по кругу, а теперь в зону. Главное помнить, что делать при отказах. Маршал по-любому захочет посмотреть, как действует курсант в особой ситуации.

— 880й, зону 1 занял, 3000.

— 880й, два виража вправо и два влево, — сказал Борисов.

— 880й, понял.

Ручкой управления самолётом установил крен 60°, соразмерно отклонил педали, и контролирую параметры по показаниям авиагоризонта и указателя скорости. Посматриваю ещё и на перегрузку. Рычагом управления двигателем подкорректировал скорость, чтобы не терять её.

— Установите крен 85°, — дал мне указание Борисов.

Вот это уже другой разговор, а то я уже начал скучать, что не кидают мне вводные. Сразу перед глазами вспомнился график из инструкции лётчику МиГ-21.

Если крен более 70°, то следует контролировать правильность виража по указателю перегрузки. Да и вообще, надо врубать форсаж, что и делаю. Надо только контролировать перегрузку.

— Какие должны быть параметры? — спросил у меня Борисов.

Сто процентов, Кутахов ему там команды даёт! Я взглянул на приборы, думая, что мне просто таким образом подсказывают ошибку.

— Скорость 750, перегрузка 4,5, режим «Полный форсаж».

Замечаний не последовало, кроме того, что мне дали указание на вывод из виража и следование на аэродром посадки. Выключил форсаж и… тут началось!

Звук двигателя начал затухать, обороты начали падать, как и температура газов. Двигатель, похоже, начал выключаться.

— 880й, падение оборотов двигателя и температуры, РУД на «СТОП».

Отключаю автопилот, нажав на красную кнопку на ручке управления, и начинаю запускать двигатель. Высоты мало, но скорость 710 км/ч позволяет его запустить на высотах ниже 6000 метров, а я сейчас на 3000.

Начинаю слегка потеть. Позориться перед маршалом нельзя. Сейчас я могу подставить многих в соседней комнате, а я так никогда не делал. Значит, работаем ещё быстрее.

Включаем автомат защиты сети «Запуск в воздухе». На табло загорелся сигнал «Зажигание выключено», значит, начала свою работу система запуска.

Обороты ротора низкого давления ещё пока выше 40 %. Перевожу рычаг управления двигателем в положение «Малый газ» и далее начинаю добавлять оборотов.

Пока стрелки указателя оборотов лишь слегка ползут вверх. Высота уже ниже 2000 метров, а значит нужно принимать решение, садится или прыгать. А раз до полосы далеко, значит катапультирование.

Но вот появился шум на отметке 1650 метров, температура газов за турбиной стала расти, а значит всё запустилось.

— 880й, запуск двигателя произвёл, — доложил я, когда самолёт снова вышел на режим горизонтального полёта.

Теперь можно и тумблер «Запуск в воздухе» выключить.

— Закончили упражнение, курсант Родин. В аппаратную, — подал мне команду уже Кутахов.

Маршал со своей свитой подошли к кабине, когда я уже стоял с ещё одетым на голове шлемофоном.

— Вспотел? — спросил Павел Степанович.

— Так точно. Душно здесь.

— Зато тренировка в сложных условиях. В бою может быть и жарче. Очень скоро будет совсем жарко… с такими-то самолётами! — сказал маршал, пожимая мне руку.

Не застеснялся он даже моей мокрой ладони, а крепко её сжал.

— Готовься сынок. Чую, будет дело. Молодец!

После этих слов, вся делегация отправилась на выход, чтобы продолжить свою проверку. Я уже был в аппаратной, когда наши парни отпросились у Борисова выйти, чтобы подышать воздухом.

— Как я понял, Сергей, ты слышал, что я ответил Кутахову, — сказал Иван Иванович, тяжело присаживаясь на свой стул.

— Это и понятно. Я начинаю привыкать, что все вокруг набрали в рот воды и не рассказывают мне всей правды.

— Твой отец был со мной в том вылете. Я катапультировался, а он нет.

После того, как Борисов покинул кабину, он уже не видел, чтобы Родин-старший выпрыгнул. Весь полёт проходил на очень низкой высоте, тем самым накладывал свои особенности при пилотировании.

— Погода была не очень. Серые облака, а горные вершины закрыты густой дымкой. Тут пара каких-то залётных «Фантомов», хотя они никогда так далеко не заходили. Мы давай за облака уходить, да не успели. Подбили нас. Серёгу, отца твоего, как он сказал мне по внутренней ранило.

— И вы прыгнули, без его команды?

Борисов ничего не ответил, а только отвернулся в сторону. Кто ж захочет отвечать на такие вопросы?

— Когда спускался на парашюте, на склонах горного массива Тамдао я видел чёрный дым.

Иван Иванович говорил медленно. Тяжело, наверное, признаваться в своей трусости. Я видел, как дрожали его руки, когда он хотел перелистнуть страницу своего журнала учёта занятий.

— Местность там труднодоступная, леса реликтовые. Там ещё несколько деревень были, но народ не совсем простой и отличался от тех вьетнамцев, что мы знали. Шастали по горам и имели репутацию очень независимых людей — ни одной, ни другой власти не подчинялись. К ним я и попал в плен.

— И как же выбрались?

— Обменяли меня через месяц на пару ящиков патронов и водки. Краснов вытаскивал, — сказал Борисов, отбросив в сторону журнал. — В плену я и увидел обгоревшую подвесную систему и помятый шлем. Потом вроде и останки нашли. Так и объявили погибшим на учениях.

— А ведь он погиб при выполнении боевого или специального задания. Если…

— Да, да, да! — злобно воскликнул Иван Иванович, ударив несколько раз по столу. — Но нас там не было. И, вряд ли, когда признают, что были. Поэтому и помогают тебе все с той самой фотографии, чтоб хоть как-то нивелировать это. Ты это понимаешь?

— Понимаю. А как же мать? Просто так умерла через год?

— Я сказал уже тебе, где искать. Найдёшь Платова — узнаешь все ответы.

Не думал, что так просто мне удастся узнать обстоятельства гибели Родина-старшего. Борисов может сколько угодно молчать, но не нужно быть сильно умным, чтобы понять суть их задания. Скорее всего, это был разведывательный полёт. Тем не менее, мысли об этом расследовании придётся отложить.

Начало лётной практики выдалось необычным. Обусловлено это было тем, что у нас не было нашего инструктора. К слову, нам и не назначили нового.

Наша любимая третья «пьющая» эскадрилья продолжала свой боевой путь с подполковником Ребровым во главе. На мой вопрос, где инструктор, он ответил в своём стиле.

— Родин, с вами будут летать все. Мы только недавно пересели всей эскадрильей на «балалайку», некоторые ещё не прошли полный курс переучивания. А если они сами не умеют, чему они тогда вас научат.

— Пётр Николаич летал на МиГ-21. Он бы мог нас как-нибудь на земле поучить… — выдал своё предложение Артём, но Ребров прервал его гениальные мысли.

— Рыжов, у меня к тебе предложение. Выслушаешь?

— Так точно, слушаю, — загорелся Тёмыч.

— Свои мысли оставь при себе, а лучше забудь, вездеход знаний ты наш! Наземка пока будет идти, определим вам инструктора, а сейчас сопли подбери, а то я уже поскальзываюсь.

Непривычно было сидеть в душном классе. А ведь раньше наш Николаевич брал нас на спортгородок, чтобы мы там изучали материал наземной подготовки.

— Мы даже в кабинете одни сидим. Уже бы дали кого-нибудь, — возмущался Тёмыч, прохаживаясь вдоль стены.

— Артём, сядь и не маячь. Так ты не приблизишь момент назначения инструктора, — сказал я, продолжая зарисовывать схему полётного задания в зону.

— Это всё специально, чтобы нас отчислить. Точно вам говорю. Будут нас учить по минимуму… — продолжил он возбухать, махая руками во все стороны.

Эмоциональное выступление Тёмыча прервал Иван Фёдорович, вошедший в кабинет с весьма серьёзным лицом. Это был уже явно не Швабра, а действительно старший лейтенант Швабрин. Даже Тёмыч замолчал, хотя раньше он мог и продолжать разговор, несмотря на офицерское звание инструктора.

— Здорово, гвардейцы, — сказал Швабрин, и прошёлся по классу, поздоровавшись с каждым за руку. — Рад снова видеть ваш ансамбль.

И голос у него уже не такой юношеский как раньше. А какие он усы себе отрастил! Не как у Будённого, конечно, но и не юношеское недоразумение под носом.

— Мы больше на квартет похожи, — сказал Артём.

— Рыжов, тебя поздравить хочу. Но сам же знаешь, что хорошее дело браком не назовут, — улыбнулся Швабрин, хлопая по плечу Тёмыча.

— И вы туда же? Я уже от кого только не слышал слов соболезнования…

— Эт не соболезнования, а мудрость. Главное, уважайте друг друга, и всё будет, — перебил его Иван Фёдорович. — Так, есть предложение покинуть сие помещение и переместиться на стоянку. Написать материал в тетради, как я понял, вы уже смогли и без меня, — сказал Швабрин, пролистывая мою тетрадь.

— Товарищ старший лейтенант, у нашего квартета нет инструктора, а командир звена…

— Курков, теперь я ваш инструктор. Попки свои оторвали и на стоянку самолётов. Покажу вам наши «балалайки», музыканты вы мои.

Неожиданное решение командира эскадрильи. Швабрин, если честно уже начинал мне нравиться, но пока ещё не настолько, чтобы мы могли ему доверять, как это было с Николаевичем. И не мог я не отпустить шутку по поводу усов.

— Иван Фёдорович, а разрешите вопрос. У вас смена имиджа? — спросил я.

— Родин, я тебя точно давно на хрен не посылал? Щас пошлю, — усмехнувшись, спокойно сказал Швабрин, открывая дверь кабинета.

Вывести его из себя не получилось. Значит, и правда вырос!

Прошло совсем немного времени, и вот я снова должен выполнить свой самостоятельный вылет. Только теперь мне предстоит самому пилотировать настоящий боевой истребитель.

Выполнить первый самостоятельный вылет мне похоже предстоит в не самых простых условиях. Они не критичные, но и пока что руководитель полётами не даёт добро на вылет.

— Чего этот мешок трусливого компоста не даёт разрешение? — сокрушался Ребров, когда я уже во второй раз вылез из кабины.

Комэска в сторонке побеседовал со Швабриным. По губам Вольфрамовича трудно было прочитать, какие новые выражения он использовал сейчас в разговоре.

— Родин, а ну давай сюда, — позвал он меня.

— Да, Гелий Вольфрамович.

— Блин, ненавижу, когда меня ещё и курсанты так называют. Сколько раз говорил, чтоб забыли это имя? — ворчал комэска.

— Так, как вас забудешь? — спросил я.

— И правда, Гелий Вольфрамович, нормальное у вас имя. С химическим уклоном…, — вторил мне Швабрин.

— Я тебе сейчас уклон сделаю в сторону химии. Так, в звезду хомячка! Родин, погоду видишь, справишься?

— А почему нет?

— Я тебя прямым текстом спросил, а не косым предложением. Готов?

— Так точно, товарищ подполковник, — громко выпалил я.

— Ладно, пойду разговаривать. Через три минуты он в кабине, — сказал он Швабрину, уходя на КДП.

Текущие метеоусловия по докладу крайних экипажей на посадке — нижний края облачности 400–450 м, в дожде при видимости 3–4 км. По документам, командованию полка надо доложить, что сегодняшний план по самостоятельным вылетам курсантов не выполнен, так как реальная погода не соответствовала. Но это же армия. Здесь главное соблюсти и выполнить план.

Перед посадкой в кабину, Швабрин предложил мне папиросу, но я отказался. Дал же себе обещание, что никогда не курил и начинать не стоит.

— Это вылетная пачка, Федорович, — сказал я, заметив, что упаковка папирос «Казбек» подписана кем-то из курсантов.

— Моя пачка. Это с моего первого самостоятельного, — показал он мне надпись «Курсант Швабрин, 5.09.1973, самолёт Л-29, аэрд. Белогорск», — Теперь перед каждым самостоятельным вылетом выкуриваю по одной. Тебе первому предложил, между прочим. Другим не предлагал.

— Это приятно слышать.

— Сейчас там договорятся, а пока слушай крайние наставления.

И снова инструктаж. Только теперь он выглядит более серьёзным, по сравнению с брифингами перед уборкой территории.

— В облака войдёшь, не пугайся и по сторонам не смотреть. Сразу по приборам лети. Как будешь внимание распределять?

— Авиагоризонт — вариометр — авиагоризонт — высота — авиагоризонт — скорость — авиагоризонт. Ну, и далее по кругу.

— Всё верно. Чтобы не происходило — верь авиагоризонту. Эта штука не подведёт! За борт не смотри, ничего интересного там нет. Сплошная серая вата одна.

— Согласен. Вата она и в Африке вата, — усмехнулся я, но небольшое волнение появилось.

И правда, сейчас мне предстоит лететь в сложных метеоусловиях, в дождь.

— На предпосадочной прямой уделяй внимание скорости. Главное держи стрелку КУР — ноль. Сейчас, я думаю, тебе ещё и прожектор в торце полосы поставят. Его ещё раньше увидишь, чем торец ВПП.

— Вы мне сейчас напоминаете Нестерова.

— Николаич ещё на моём самостоятельном выкурил кучу папирос «Примы»…

— Он у вас инструктором был? — удивился я.

— Да. Отношения не очень у нас с ним тогда сложились, но именно он меня научил летать.

— Ну, характер у вас и правда скверный.

— Родин, вот умеешь ты быть посланным. В кабину пошёл! — улыбнувшись, слегка подтолкнул он меня к нашему МиГу.

Надев подвесную систему, я забрался в кабину и присоединил все необходимые шланги и фалы. Подключил разъём шлемофона к радиостанции, проверил маску и принялся осматривать приборы и положение тумблеров.

— Всё нормально? — спросил у меня техник Петька, который после срочной службы остался и дальше служить у нас.

— Да, Петь. Отбей кулачок, — сказал я, и мы с ним стукнулись кулаками, изобразив вместе вспышку.

Я его научил. Вспомнил о таком способе приветствия из будущего. Теперь Петька с каждым из нас перед вылетом так делает.

— Сопка, 880й, запуск.

Ответа мне не последовало. Перезапросив ещё раз, я ничего не добился.

— 880й, запуск запретил! — достаточно резко сказал руководитель полётами.

В момент передачи мне этой команды, на заднем фоне были слышны чьи-то знакомые крики. Похоже, что Ребров продолжал ещё «решать вопрос» с моим вылетом.

Руководителя полётами понять можно и нужно. На нём вся ответственность за выпуск экипажей в полёт, а сейчас его толкают на определённое нарушение документов. Но слетать хочется очень сильно. Пускай и в такую не самую хорошую погоду.

— Запускайтесь, 880й, — недовольным голосом дал мне команду руководитель полётами.

— Понял, — весело ответил я в эфир. — От двигателя! — крикнул я.

Получив от Петьки отзыв «Есть от двигателя», перевёл рычаг управления двигателем в положение «Малый газ», и приступил к процессу запуска.

Смотрю за температурой газов и оборотами двигателя.

— Обороты… 34 %. Норма. Температура… есть, 415°, — шептал я про себя.

Теперь можно и наземные источники питания отключить. Махнул Петьке, чтобы он отключал кабель, и начал проверять уже свою сеть от генераторов.

— Табло… погасло. Напряжение… 28—29В, соответственно.

Включил необходимые тумблеры на правом переднем электрощитке, так называемые потребители. Теперь можно и органы управления проверить.

Когда все необходимые мероприятия по запуску были выполнены, запрос на руление состоялся и разрешён, я спокойно порулил на предварительный старт.

Дождь начинался достаточно плотный, но видимость пока не ухудшалась. Я бы дал даже 5 километров, вместо предыдущих 3–4.

Но, стоя на полосе на исполнительном старте, уже моя уверенность в улучшении условий немного снизилась.

— 880й, готовы к взлёту? — запросил у меня руководитель полётами.

— 880й, взлёт, форсаж.

Почувствовался характерный толчок, означавший включение форсажного режима. Самолёт начал разбег по полосе, резво набирая необходимую для отрыва скорость, а по остеклению фонаря в этот момент потекли тонкие струйки воды.

Стрелка на указателе скорости была рядом с отметкой 2, что означало 200 км/ч, и плавно носовое колесо начало отрываться от бетонной полосы. Но это ещё не всё. Контролирую направление, поглядывая на скорость. Вот она 330 км/ч, и мой МиГ оторвался полностью от полосы. Взлетел!

Линия горизонта просматривалась тяжело, поскольку дождь начал усиливаться. Первая мысль после отрыва была — ни разу не тренажёр!

— 880й, на первом, 350.

— 880й, понял. Контроль уборки шасси и закрылков, — подсказал мне руководитель полётами.

Переживают, по-отечески волнуются.

— 880й, механизация, шасси убрано.

— 880й, набор 600. Заход рассчитывайте двумя на 180.

Стандартный полёт по кругу состоит из 4х разворотов с траекторией полёта, напоминающей прямоугольную трапецию с закруглёнными углами. Выполняется он в простых метеоусловиях, то есть когда видно всё и во все стороны.

Двумя разворотами на 180° несколько иной способ захода на посадку. Траектория полёта напоминает прямоугольник с полукруглыми сторонами, которые являются разворотами с креном 30°. Как раз сейчас, в сложных метеоусловиях и стоит выполнять заход на посадку именно так. Это даст мне больший запас по дальности до торца взлетно-посадочной полосы после выхода на посадочный курс.

На 400 метрах вошёл в серую вату облаков. Сразу взгляд на приборы. Вот авиагоризонт. По положению силуэта самолёта всё хорошо — угол тангажа 10°. Стрелка вариометра, определяющего вертикальную скорость, на отметке 10 м/с. Высотомер показывает занятие уровня 600 метров.

— Сопка, 880й, понял, двумя на 180. Занял 600, на первом, — доложил я, выравнивая самолёт после окончания набора высоты.

— 880й, первый.

Проконтролировал ещё раз скорость 620 км/ч. Это чуть больше, чем нужно, но сейчас подберём режим рычагом управления двигателем. «Полный форсаж» выключил, установил нужную скорость 600.

Показания авиагоризонта в норме. Пока что иду в плотной облачности, но под собой периодически просматриваются, так называемые, разрывы, через которые видна земная поверхность.

Выполнил разворот с креном 30° на курс обратный посадочному. Теперь нужно ещё следить за моментом, когда дальний приводной радиомаяк окажется слева от меня под прямым углом. Как говорится, на траверзе. Вот стрелка АРК указывает влево строго под 90°.

— Сопка, 880й, траверз.

— 880й, боковое 10, — проинформировала меня группа руководства полётами об уклонении от привода.

Контроль времени по секундомеру. Через 1 минуту 30 секунд, необходимо выполнить второй разворот. Установил скорость 500 км/ч и выпустил шасси.

Есть одно правило в авиации. Оно придумано давно, но с годами не потеряет своей актуальности. Звучит оно так: держи курс — никуда не денешься, время вышло — разворот. Как раз полторы минуты сейчас истекли.

— 880й, на втором, заход, — доложил я.

— 880й, заход, остаток ваш?

— 880й, понял, остаток 2500.

Посадку мне делать ещё рано. Сейчас значит, буду выполнять заход на посадку с проходом, и не раз.

Так я выполнил два прохода. Полностью до высоты ближнего привода я не снижался, поскольку условия ухудшились. Вообще стало не по себе, когда доходил до дальнего привода, а торца полосы не видно.

Зато пробивал сквозь нижний край свет того самого прожектора. Где-то там значит, была и полоса.

И вот он момент истины. Надо садиться. Остаток топлива уже не позволяет мне крутиться над аэродромом.

— 880й, заход с посадкой. Шасси, механизация выпущены.

— 880й, заход, — дал мне разрешение руководитель полётами.

Снова те же параметры, что и после прохода траверза дальнего привода. За бортом серая пелена, а перед тобой только приборы, которые ты обязан отслеживать постоянно. Самолёт послушно слушается меня, но напряжения у меня не меньше, чем когда мне следовало посадить «элочку» в поле.

— 880й, на посадочном, 600.

— 880й, удаление 12, на курсе, «режим», — дал мне команду руководитель зоны посадки.

— 880й, приступил к снижению.

Скорость 450 км/ч, закрылки выпустил во взлётное положение. Вертикальная скорость на вариометре 5 м/с и начинаю снижение. Пока скорость уменьшать ещё рано.

Высота подходит к отметке 400. Выпускаю закрылки в посадочное положение, и начинаю плавно уменьшать скорость. Полосы по-прежнему не видно.

— 880й, удаление 8, на курсе, глиссаде, — продолжает информировать меня зона посадки.

Авиагоризонт в норме, указатель скорости на отметке 380 км/ч, и вот-вот должен быть дальний привод, и раздастся звук в наушниках шлемофона.

— Удаление 5, — информирует «посадка».

И не вижу полосы. Слежу за приборами. Главное верить приборам! И вот он длинный и протяжный звук, означающий проход над дальним приводом, а полосы всё нет.

Стрелка АРК крутанулась и снова встала по направлению полёта самолёта. Компас автоматически переключился на ближний приводной радиомаяк.

— Удаление 4, на курсе, глиссаде.

— 880й, к посадке готов.

— Полосу видишь? — вышел в эфир руководитель.

Вот сейчас не до его вопросов! Напряжение такое, что пот с рук пропитывает шевретовые перчатки насквозь.

Вертикальная 4 м/с, высота уже 170 метров, а скорость 330 км/ч. Да где же этот прожектор?!

— 3, на курсе, глиссаде. Полосу видишь? — запрашивает у меня руководитель.

— Пока нет…

— Обороты и проход! — прозвучал в эфире громкий голос Реброва.

Видимо, вырвал Вольфрамович микрофон кого-то из группы руководства. Рука уже готова перевести двигатель на режим «Максимал», а самолёт в набор высоты.

— Ви… жу…, — медленно произнёс я, заметив пятно от прожектора.

И через секунду показался торец полосы. Вот она, родимая и вся мокрая от дождя. Давно так не было мне тепло на душе. Но ещё не всё.

Подхожу к полосе, и спокойно приземляю его, буквально на водную гладь. Дождь шёл очень плотный.

— Тормозной по скорости… Есть тормозной! — подсказал мне помощник руководителя полётами со стартового командного пункта.

А вот с торможением не так всё просто. Не сразу появляется сцепление, но потихоньку самолёт, всё же, затормозил.

— Фух! Это лучшая работа в мире, — громко произнёс я, и случайно заметил, что зажал пальцем кнопку СПУ.

Тут же отпустил, и в уши как посыпались различные команды. Помощник руководителя нервно пытался у меня уточнить, готов ли я сам зарулить.

— Не выкатился? — спокойно спросил в эфир руководитель.

— Нет, по четвёртой разрешите зарулить?

— Заруливай по-тихому. Там встретят тебя.

Нервное напряжение сразу улетучилось. Появился некий момент накатывания эйфории. Справился, никого не подвёл, ну и самолёт не поломал. Выйду — поцелую фюзеляж!

— А насчёт работы ты прав, — произнёс в эфир руководитель полётами.

Несмотря на, фактически, проливной дождь, меня ждала вся группа на стоянке. Как это обычно и бывает, я побыл несколько секунд рок-звездой, полетав вниз-вверх.

— Товарищ старший лейтенант, курсант…, — начал я представляться Швабрину по случаю первого самостоятельного вылета, но договорить мне не дал Ребров, отодвинувший в сторону моего инструктора.

— Ты, енот перепуганный, какого вонючего скунса ты не ушёл на второй круг, когда тебе приказали? — кричал Ребров, который был по цвету кожи похож на большое красное знамя с кокардой в фуражке вместо серпа и молота.

— Товарищ подполковник, представляюсь…

— Я тебя сейчас представлю к уборке сортира до конца лётной практики, флюрограмма ты лупоглазая, — продолжал Ребров тыкать в меня своими пальцами и брызгать каплями дождя, которые стекали к нему в рот.

— Товарищ командир, ну он же…

— А ты, Иван Фёдорович, — буквально впритык к Швабрину подошёл комэска. — Ты… хр… храшо его научил!

Ребров попеременно потыкал в нас пальцами, не зная как ему сейчас ещё нас отругать.

— Чего встал, Родин? Давай представляйся, орёл ты наш, — сказал Ребров, слегка улыбнувшись.

После моего доклада, Гелий Вольфрамович не стал скрывать эмоций. Он долго тряс мне руку и говорил напутственные слова. Не смущал его и усилившийся дождь, и, прятавшиеся под крылом самолёта мои товарищи и техники.

Дни лётные шли один за другим, прерываясь на периоды общей и предварительной подготовки. Также существовали и выходные, которые я всегда проводил со своей Женечкой.

— О чём думаешь? — спрашивала она меня, когда мы сидели с ней на набережной, смотря на заходящее солнце.

Я сегодня был очень молчалив. Снова мне вспоминались родители. Точнее это родители настоящего Родина. В голове проносились, словно на быстрой перемотке, моменты его детства.

Вот, старший Родин надевает свою потёртую шевретовую куртку и фуражку, уходя на службу. Мать, Валентина, что-то перекладывает по конвертам, не подпуская к себе Сергея, говоря, что это всё очень важно и по работе.

Мой реципиент не помнил родительских ссор или ругани. Не отложились у него в памяти и какие-то пьяные застолья или скандалы с бабушкой и дедушкой. Он помнил лишь походы к речке, шашлыки и игру на площадке. Эта семья казалась мне идеальной. Такой, которой у меня никогда не было ни в этой жизни, ни в следующей.

— Родителей вспоминаю. Их не стало в один день с разницей в год, — спокойно сказал я, прижимая к себе свою девушку.

— Это очень грустно. Мне жаль, что у тебя так вышло. Представляю, как бы они тобой гордились.

— Возможно. Не узнаем уже. Плохо, что я не знаю, как погибла мать, а настоящие обстоятельства гибели отца ещё не скоро… точнее, вряд ли, когда-то будут афишироваться. А значит он погиб зря…

Женя вскочила с места и удивлённо уставилась на меня.

— Как ты так можешь говорить? Он был офицер? — воскликнула она.

— Конечно. Ты же знаешь, не так ли?

— Я задаю вопросы. Он погиб в бою?

— Да, но…

— Без «но»! Не порочь его память своими сомнениями. Он шёл в свой каждый полёт осознанно. С первого до последнего вылета! И никогда так не думай, что он погиб зря. Сергей Родин, твой отец, погиб за нашу Советскую Родину, а не потому что хотел себе звезду Героя Союза на грудь. Тебе ясно?

Что тут ей скажешь, когда она такая серьёзная. Моя Женечка очень красноречива была в своей речи сейчас.

— Так точно, мой генерал, — кивнул я, и взял её за руку, чтобы притянуть к себе. — Иди ко мне, и успокойся.

— У тебя же есть возможность встретиться с тем доктором или учёным, верно? — спросила Женя, присаживаясь мне на колени.

— Для этого надо ехать в Москву и попытаться с ним встретиться. Я, как бы, сейчас учусь ещё.

— Значит, так. В следующий отпуск мы едем с тобой в Москву, чтобы найти этого Гадова, — сказала Женечка решительным тоном.

— Платова, дорогая моя. Пла-то-ва. Степаном Степановичем звать. Где-то в академии наук…

— Так это же прекрасно! Папа мой собирается на конференцию именно туда. Я могу поехать с ним, а ты уже с нами…

— Женя, кто ж меня отпустит?

— Как кто? Конференция по истории, а ты у нас в ней разбираешься на уровне преподавателей вашей кафедры Марксизма-Ленинизма.

Идея, конечно, хорошая. Только не проще было бы дождаться отпуска и тогда поехать без всяких уговоров и разного рода махинаций. На моё удивление, но Константину Юрьевичу без проблем удалось выбить для меня эту командировку.

— Стальнов помог. Постоянно с ним контактируем по разного рода семинарам и встречам. Очень энергичный человек. Готов организовывать встречи хоть каждую неделю, — распинался передо мной Горшков-старший, когда мы уже летели в пассажирском Ту-134.

Интересно, знает ли он, что полковник Стальнов имеет скрытый интерес в подобных мероприятиях. Любит он застолья в учительских, в то время, когда проходят основные действия у курсантов и студентов.

Аэропорт «Внуково» встретил нас большим количеством самолётов и долгим рулением к пассажирским перронам.

При выходе из самолёта, я обратил внимание на бортовой номер — СССР-65816. Пройдёт несколько месяцев и в небе над Дзержинском произойдёт одна из крупнейших авиакатастроф за всю историю авиации.

Из-за ошибки диспетчеров столкнуться два самолёта. Погибнет 178 человек. О судьбе специалистов по управлению воздушным движением я уже и не припомню. Почему-то мне вспомнился именно этот бортовой номер.

В своё время, когда Белогорское стало выпускать именно офицеров боевого управления, а я был переведён из лётного училища, мы разбирали каждый подобный случай, чтобы не совершать столь чудовищных ошибок. Ведь после такого инцидента, ты не сможешь спать и нормально жить, зная, к чему привела твоя ошибка.

Что ещё было примечательно в этой авиакатастрофе, так это то, что она получила большой общественный резонанс. И всё из-за гибели футбольной команды «Пахтакор», которая была в том сезоне на хорошем ходу.

Видами Москвы я обожал любоваться после каждой своей командировки, прилетая на военных самолётах на аэродром Чкаловский. Берешь такси до ближайшей станции метро, а потом перебираешься на Московское Центральное Кольцо. Эту ветку, которая идёт через всю столицу, откроют только в 2016 году.

Из окна скоростного поезда я мог тогда смотреть на виды строящихся и построенных высоток, стадионов, торговых центров и развязок.

Сейчас я ехал в такси, и Константин Юрьевич рассказывал нам о новых объектах, которые сооружают к Олимпиаде 1980 года. Пока ещё не объявлен бойкот со стороны многих капиталистических стран, которые не захотели ехать к нам соревноваться в честной борьбе, а не в кровавых локальных конфликтах. Многие из них они сами же и развязали.

Мимо проносились строящиеся спорткомплекс «Олимпийский» и бассейн с таким же названием на проспекте Мира. К декабрю этого года откроют ещё и велотрек в Крылатском, который станет самым большим в мире.

А гораздо раньше — в июле — откроют гостиницу мирового класса «Космос». И, тоже, её строительство было обусловлено будущим спортивным форумом.

Не сразу я узнал здание КГБ. Оно ещё в старом фасаде, но вскоре его будут реконструировать.

— Сергей, кстати, а ты бы не хотел сходить на интереснейшую лекцию одного химика? Женька мне все уши прожужжала о его талантах, и мне интересно стало посмотреть, что он за фрукт, — повернулся ко мне с переднего сиденья Горшков. — Степаном Степановичем Платовым зовут.

Предложение с посещением лекции меня не очень впечатлило. Встречаться с Платовым при большом скоплении народа смысла не было. А вот попробовать проследить за ним и узнать где живёт профессор стоит.

— Серёжа, перестань в разведчиков играть. Давай просто догоним его и спросим, — шепнула мне Женя, когда мы с ней ехали в вагоне метро.

Из виду я старался не упускать свой объект. С одной стороны, моя девушка права — нет смысла гоняться за Степаном Степановичем, если можно с ним переговорить и здесь. Но не факт, что он будет отвечать на мои вопросы при большом скоплении людей.

— У дома будет потише. Потерпи. Уверен, что скоро приедем. Установим контакт и всё.

— Зачем такие сложности? Контакты какие-то! — возмущалась Женя, надувая губы.

Но это «скоро» длилось очень долго. Следовать пришлось достаточно далеко. Одна станция метро сменялась на другую, затем автобусы. Ощущение такое, будто Платов специально пытается запутать нас. Берёт измором.

— Если он не выйдет на следующей остановке, я сама его спрошу, — устало пробормотала Женя, еле удерживая свою голову, чтобы не провалиться в сон.

За окнами автобуса уже было достаточно темно, чтобы возникла необходимость включения уличного освещения. Однако, район, где проживал Платов, постепенно погружался в вечернюю темноту.

Местом жительства Степан Степановича оказалось Чертаново. В эти годы этот район продолжал строиться, зарастая высотными домами различной конфигурации. От того и освещение пока отсутствует в некоторых местах.

Особое место здесь занимало строительство экспериментального района «Северное Чертаново». Для своего времени этот жилой массив должен был стать уникальным. Помимо разветвлённой сети подземных гаражей, пневматической системы мусоропровода, появился также комплекс датчиков. Он контролировал работу инженерных систем и выводил данные в центральную диспетчерскую района.

Предполагалось, что сюда же будут водить экскурсии для иностранцев, показывая коммунистический город будущего. Естественно, сделано было далеко не всё.

Платов шёл по тротуару к дому, когда из-за угла здания на большой скорости выехал ВАЗ-2101. Визг тормозов, и из кабины вышли трое рослых парней в спортивных костюмах.

— С нами пойдёшь, — спокойно сказал профессору один из них, выбивая из рук чемодан и выкручивая ему руку.

Платов отчаянно принялся отбиваться от нападавших, но всё тщетно.

— Вы… кто? Что… это за…, — начал показывать своё недовольство Платов, но противостоять мордоворотам сил у него не было.

— Серёжа, к… к будке! — закричала Женя, когда я сорвался с места в сторону основного действа. — Таксофон не там…

Конечно, не там! Пока вызовем кого-нибудь, Платова увезут в багажнике, который, к слову уже открыли.

— Стоять! — крикнул я, влетая коленом в спину ближайшего ко мне бандюги.

Пока тот летел носом в асфальт, пришлось переключиться на следующего. Тот сразу выхватил нож, и сделал выпад в мою сторону. Уход, захват и обезоруживание противника, который взвизгнул, когда я прокручивал его вокруг себя, захватив кисть. Хруст был не сильный, так что кость у него цела.

Краем глаза я видел, как Платов попробовал выкрутиться из захвата противника, отмахнувшись локтём. Бандит оказался проворнее, и успел увернуться от удара.

— Теперь ты, — сказал я, двигаясь к третьему, но тот оказался гораздо трусливее остальных.

Оттолкнув в сторону Платова, он кинулся за упавшим ножом. Немного попугав меня, размахивая во все стороны «пером», он юркнул на водительское сиденье. Я и не успел заметить, как все трое уже сидели в машине, крича друг на друга, что нужно быстрее трогаться.

— Степан Степанович, вы в порядке? — спросил я, подойдя к лежащему в кустах профессору.

— Не исключено, что есть травма. Но всё хорошо. Вы кто, мил человек и откуда знаете меня?

— Так… на вашу лекцию сегодня ходил. Вот за автографом шёл.

— Ерундой не занимайтесь! У меня отродясь не брали эту вашу подпись, — ворчал Платов, поднимаясь на ноги. — Кто вы?

— Странно вы благодарите за помощь. Может, не стоило мне ввязываться?

— Может. Кто вы?

— Родин моя фамилия. Зовут…

— До свидания, Сергей. За помощь не благодарю, поскольку не просил, — бросил мне Платов.

Очень странно, что он угадал моё имя. Даже бровью не повел, когда говорил. Ещё и нападавшие — слишком быстро сдались. Не сильно похоже на инсценировку, но сомнения такие закрались.

А может конкуренты из научной среды подослали верзил разобраться? Кто его знает, какие там у него отношения с другими научными деятелями. Небось, очередную премию не поделили или патент.

— Серёжа! Всё у вас хорошо? — прибежала Женя, еле удерживаясь на своих каблуках. — С тобой всё впорядке? Ты представляешь…

— Не представляю, — сказал я, поднимая с земли свою кепку, которая слетела у меня в период драки.

— Ой, звоню, звоню, а там ни длинных, ни коротких гудков. Ты знаешь…

— Не знаю, — перебил я её.

— Сергей Родин, тебе совсем не интересно, что я говорю?

— Значит, вы всё-таки Сергей? — крикнул нам от подъезда Платов.

Я уже думал, что этот учёный совсем ушёл. Мыслями я продумывал смысл этого нападения.

— Вы не ошиблись. Откуда знали, как меня зовут?

— Слишком хорошо я знал вашего отца и мать. Он рассказывал вам о наших с ней делах?

— Узнал сам. Он погиб в…

— Знаю я. Где и как мне известно. Давайте зайдём внутрь, — пригласил он нас с Женей.

Кажется, контакт с нашим объектом установить получилось. Впрочем, пока не улетучились сомнения по поводу «вялого» нападения на профессора.

В квартире у Платовых всё было заставлено книгами, а каждый элемент интерьера напоминал о научной деятельности этой семьи. Его супруга меня сразу узнала.

— Ой, ну вылитый Серёжа. Стёпа, он же знает, что…

— Знает, что сильно похож на отца. Я ему уже говорил об этом. Зовут тоже Сергеем, — сказал Платов, помогая снять пальто Жене.

— Ну, тогда чай проходите пить. Заодно и обсудите дела ваши.

— Какие дела? — спросил я, но Платов приложил указательный палец к губам.

Супруга учёного оказалась более приветливой, чем он сам в первые минуты знакомства.

— У вас много фотографий, — удивлялась Женя, рассматривая снимки на стенах и полках.

— Да. Много где ездили. В Азии работали. Степа очень много работает над перспективными разработками в области биологии и химии…, — слышал я разговор с участием Жени и супруги Платова.

Сам Степан Степанович в это время курил в открытую форточку на кухне. Очень странная встреча. И вроде он здесь рядом — этот человек, способный выдать мне весь расклад о смерти Валентины Родиной. И в тоже время, чуйка определённой степени опасности не даёт мне покоя.

«Лихие тачанки нас в бой уносил. Легенды расскажут, какими мы были…», — пел с экрана компактного красного телевизора «Электроника» Кобзон.

— Тебе сейчас сколько? — спросил Платов.

— В марте 20 исполнилось, — сказал я, присаживаясь за стол.

— В твои годы, я много где уже побывал. Свою жену встретил. А потом и определился с целью в жизни. У тебя какая цель, Сергей? — спросил Платов, повернувшись ко мне и, затушив, сигарету.

— На данный момент, я учусь в лётном училище. Нужно закончить его и…

— Не про это мы с тобой сейчас говорим. Речь о глобальной цели, о самой важной из тех, что может быть, — перебил он меня. — Понимаешь, о чём я?

Да кто ж тебя поймёт? Какой-то странный оказался этот Платов. Видел я учёных, отличников, профессоров со слегка поехавшей кукухой. Этот, похоже, из таких.

— Понимаю, — соврал я. — Нам с вами нужно поговорить…

— Конечно, — обрадовался Платов, доставая какую-то бутылку с надписью на английском. — Сейчас обговорим. Ты сын своего отца, а значит продолжатель его дела.

А бутылочка с не самым дешёвым напитком. Я бы сказал, с очень редким для этого времени — «Джим Бим» собственной персоны.

— Вы извините, я не часто употребляю. Тем более подобный… а что это за напиток? — сделал я удивлённое лицо.

Этот виски мне был известен. Но в глазах ученого советский курсант, знающий один из самых популярных алкогольных напитков вероятного противника, выглядел бы подозрительным.

— Это оттуда. С родины свободы. Жаль, что ты там ещё не был. Ты бы видел красоту белокаменных стен Эмпайр Стейт, шик и блеск Манхэттена, безмятежность центрального парка. А какие озёра на севере страны!

Платов продолжал восхищаться американским континентом, и это начинало вызывать у меня отвращение. Не имею ничего против горы Рашмор, которую Степан Степанович продолжал восхвалять вот уже несколько минут, но давать положительную оценку демократии «стремительно загнивающего Запада» это перебор.

— Ну что, Сергей, — сказал Платов, допив до дна бокал виски. — Пора. Ты сам-то готов продолжить дело отца?

Какое к чёрту дело ещё? О чём он говорит?

— Готов, — ответил я, сделав уверенный голос.

— Прекрасно. Жди здесь, — тихо сказал Степан Степанович, и вышел из кухни.

Вернулся он уже с интересной книгой. Дядя Жора мне давал такую же читать в школе, буквально заставляя познавать творчество своего любимого писателя Валентина Пикуля. Серая обложка с ещё не выцветшими буквами названия романа «Моонзунд» — именно такой и была одна из моих любимых книг в юности. Одно только здесь отличие — у моего издания переплёт был сорван и несколько страниц истрепались.

— Вот. Храни эту книгу. Она очень важна, — сказал Платов. — Может, выпьешь, всё-таки?

— Нет, спасибо. Теперь мой черёд спрашивать.

— Да, конечно. Чтобы ты хотел узнать?

— Как погибла моя мать? Она же, Валентина Р…

— Понял, понял, — замахал руками Платов. — Дело было через год после гибели твоего отца, как ты уже понял.

Рассказ Степан Степановича был весьма эмоциональным. Он очень хотел донести до меня, что в смерти Валентины виновата советская власть. То, что я слышал на этой кухне, тянуло на пару расстрельных статей.

Платов и Родина занимались исследованиями химической составляющей оружия массового поражения. Во Вьетнаме они много раз выезжали на места американских бомбардировок.

— Ты даже себе не представляешь, сколько было там смертей. Чего только не применяли против Северного Вьетнама, — продолжал Платов.

Мне и без него были известны знаменитые химикаты, например «Агент Оранж». Американцы применяли многочисленные газы, напалм и т. д. Чтобы подорвать экономику и вытравить из джунглей своего противника, вызывали искусственное облакообразование и кислотные дожди, применяя обработку облаков химикатами и закисление атмосферы.

Ещё одной из задач такой «обработки» района боевых действий являлось уничтожение посевов сельскохозяйственной продукции. И как после этого можно было восхищаться красотой какой-то там горы с четырьмя лицами американской национальности?

— Мне всё понятно, что американские военные творили бесчеловечные вещи. А в чём же суть вашей работы? — спросил я.

— Как в чём? Мы с твоей матерью как раз и изучали все последствия, влияние на окружающую среду и людей.

— Чтобы найти противоядие и нейтрализовать эти химикаты?

Платов только ухмыльнулся после моего вопроса. Выглядело это весьма жутко. Похоже, что нужно уходить уже из этой квартиры. И как мог Сергей Родин-старший вести дела с этим человеком?

— Всё просто, Сережа. Мы исследовали, чтобы разрабатывать новые вирусы в своих лабораториях. И твоя мама очень мне помогла…

— Не верю. Моя мать должна была искать лекарства. Помогать людям, а не использовать их как материал, — резко сказал я, поднимаясь с места.

— Вряд ли, ты так хорошо знал её, как я, — ледяным тоном проговорил Платов. — Когда-нибудь, ты поймёшь, что все труды твоих родителей были положены на алтарь свободы.

— Какой свободы? Что вы несёте? — не выдержал я, выходя из кухни. — Женя, мы уходим.

Но мне никто не ответил. Я ускорил шаг, чтобы быстрее оказаться в зале, но этого не требовалось. Здесь уже всё было устроено и без меня.

Женя сидела в кресле, вжавшись в него от страха. Супруга Платова держала её на прицеле пистолета, спокойно смотря на меня. Это взгляд хладнокровного убийцы, которого я упустил при входе в эту квартиру. Сюда же я и привёл свою девушку. Погубил, можно сказать, обоих.

— Уже уходите, Сергей? — тихо спросила женщина.

Ну и ситуация. Осталось только понять, чем я так не угодил семейству Платовых.

— Если мы чему-то помешали, готовы уйти и забыть всё, что здесь слышали и видели, — сказал я, подходя ближе к Платовой.

— А тебе ещё ничего не говорили, Серёжа, — сказал Степан Степанович, появляясь из-за моей спины. — Вот сейчас скажем.

— Стефан, ты в нём уверен? — спросила на немецком языке жена Платова.

— Лота, помолчи. Он может знать немецкий язык, — ответил Платов.

— Откуда он может знать? Он мальчишка, который влюблён в эту девку! — повысила голос Лота. — Мне надоела эта работа. Сколько лет мы в этой стране свиней и недостойных! И они ещё считают себя победителями.

— Дорогая, нам нужно доставить плёнку. Это было нашим последним заданием, и мы его выполним. Этот мальчишка за спасение своей девушки сделает всё, что угодно. А потом обоих в расход.

Похоже, Серёга, ты попал в эпицентр шпионских разборок.

Разговоры на немецком подошли к концу, когда Платов подошёл ко мне, доставая из-за спины свой компактный М70 югославского производства.

— Ты парень не глупый и понимаешь, что вести нужно себя тихо. Согласен? — спросил Платов, прислоняя к моей груди пистолет.

Женя начала тихонько плакать. Пока это не выводило из себя господ-немцев.

— Женя, успокойся. Всё будет хорошо.

— Замолчи, мальчик, — сказала Лота.

— Что вам нужно? — спросил я. — Денег у нас нет.

— Хм, ты думаешь, нам нужны деньги? Руки твои нужны, а также услуги курьера. Мы «кое-что» дадим, а ты «это» отнесёшь, куда мы скажем. Всё понятно? — спросила женщина.

Глупо задавать вопрос, что будет, если я откажусь. Если я выйду за порог квартиры, Женю сразу убьют. Это я уже понял с их диалога на немецком языке. Потом и меня отправят на дно реки.

— Где мои гарантии?

— Свинья советская! — крикнул на немецком языке Платов, отвесив мне пощёчину свободной рукой. — Разве ты не понял, что здесь тебе не школа или твое сборище поросят в военном училище?

— Я прекрасно всё понял. Девушку отпустите, а потом я всё сделаю.

— Щенок! — снова выругался Платов.

С эмоциями у него не всё в порядке. Во время гнева я вижу, что он слегка опускает пистолет, расслабляя кисть. Если попробовать выхватить его и, первым делом, поразить Лоту? Опасно для Жени. Она под постоянным прицелом. Вряд ли кто-то из этой парочки не умеет стрелять. Они уже в возрасте, но вполне могут проделать с такого близкого расстояния дырку в каждом из нас.

— Что нужно отнести? — смиренно произнёс я.

Платов объяснил, что мне необходимо передать книгу Пикуля кому-то в магазине «Берёзка». Адрес этого магазина он заставил меня запомнить, несколько раз проговорив вслух.

— Если всё понял, одевайся и выходи. Времени у тебя два часа, чтобы выполнить задачу.

В этот момент кинулась ко мне Женя. Вот дурная! Я только и успел, что закрыть её собой, и уже ждал пулю в спину. Но прошла секунда, вторая, а в воздухе висела тишина.

— Ты думаешь, мы такие дураки, что будем стрелять? — ухмыльнулся Платов, убирая пистолет за спину.

Под прицелом меня пока ещё держала Лота, которая стояла слишком далеко, чтобы можно было выбить пистолет и сыграть роль крутого парня. Неудобная диспозиция.

Надо из этого всего уравнения вычеркнуть Женю. Я повернулся к ней, чтобы поцеловать, но хитрость была не в этом.

— Уйди от двери, девочка, — начала нервничать Лота, начав движение к нам.

— Бежать, — шепнул я.

Резко клацнув замок, вытолкнул через небольшую щель в подъезд свою девушку. Закрыть дверь мне не удалось — перед глазами оказалось дуло пистолета.

Платов пыхтел и громко сопел, закрывая дверь. Отправив из квартиры Женю, я лишил их козырной карты в нашей партии.

— Что делать, Стефан? — начала причитать Лота, снова перейдя на немецкий.

— Вещи собирай. Девка сейчас побежит в милицию звонить. Времени у нас немного, — ответил ей Платов, хватая меня за плечо. — Иди на диван, — толкнул он меня в зал.

Женщина громко что-то перебирала в комнате, периодически всхлипывая.

— Вам уже не уйти, господин Платов. На чём вы собираетесь улизнуть из столицы? — спросил я, положив на полку с книгами экземпляр «Моозунда», который мне необходимо было доставить по адресу.

— И ты думаешь, я тебе отвечу? Наивный советский мальчик, — усмехнулся он, снимая с полки ещё пару экземпляров книг Пикуля.

— Тогда другой вопрос, почему именно мне нужно было передать посылку?

— Хороший вопрос. Теперь уже думаю, что это было ошибкой, — уходил от ответа Платов, держа меня на прицеле. — Думал, что тебя можно перетянуть в наш лагерь. Однако, поговорив с тобой, понял, насколько ты прогнил этим вашим Советским Союзом.

Степан Степанович не стеснялся в выражениях, описывая свою ненависть к стране, которая отобрала победу его великого Третьего Рейха.

— Вы же грязные, необразованные, дикие. Твои родители были такими же, пока мы не убедили их работать на нас.

— Мои родители — вражеские шпионы? — удивился я.

— Информаторы. Поставщики информации. Достаточно, хороших сведений. Твой отец имел допуск к перспективным авиационным комплексам. Он многое вынес нам из недр Испытательного Центра во Владимирске.

Ужасно слышать такое. Выходит, мой реципиент был сыном предателей?

— Стефан, пора! — воскликнула Лота, вбегая в комнату с небольшим чемоданом.

— Встать. Подойди к окну, — спокойно сказал Платов, указав своим пистолетом направление.

Пока я поднимался, заметил краем глаза, как он хватает небольшую подушку, поднося её к пистолету. Не хочет лишнего шума.

— Стефан, кончай его, и уходим, — поторапливала его Лота.

В какой-то момент, я оказался близко к Степану Степановичу. Но, по-прежнему, на линии огня. Теперь между нами была ещё и подушка.

— Я знаю, что делать и без тебя! — выругался на немецком Стефан, слегка отвернув от меня ствол.

Момент идеальный. Размашистым ударом ладонью, я попал аккурат в «адамово яблоко» Платова. Задыхаться он начал сразу. Выхватив у него пистолет, прислонил его ко лбу Лоты. Из её рук выпали кожаный чемодан и пальто. Пистолет пришлось потрудиться найти, чтобы полностью обезопасить себя.

Платов же корчился на полу от недостатка воздуха. Вряд ли я переломил ему трахею или кадык, но продышаться ему ещё предстоит. От учёного-перебежчика начинали исходить немецкие ругательства и проклятья.

— Фрау Лота, прошу вас, помогите геру Стефану подняться, и сесть на диван, — произнёс я на немецком.

Давно не пользовался своим разговорным иностранным языком. Сейчас это стало настоящим шоком для этой парочки предателей.

Едва Лота помогала встать Степану Степановичу, как в коридоре раздался скрежет взлома. Входная дверь раскрылась, и в квартиру вбежали несколько человек в различной штатской одежде.

— Малец, пистолет на пол! — крикнул мне один из них, угрожая своим «Макаровым».

— Ложись, живо! — громко сказал второй, укладывая меня лицом в тёмный ковёр. — Головы не поднимать!

В течение нескольких минут эта группа, якобы, моих спасителей осматривала квартиру. Пока я вдыхал пыль, представители власти, с какой бы конторы они не были, допрашивали Платовых, обыскивая их.

— В отделение всех! — скомандовал кто-то надо мной. — Там разберемся, кто есть кто…

— В этом необходимости нет, товарищ майор, — услышал я из прихожей знакомый голос.

Повернув голову, я смотрел, как медленно приближается ко мне Краснов.

— Вы мне сегодня всю плешь проели, товарищ… откуда бы вы там не были! — возмущался майор. — То драку организуете, то засаду. Теперь ещё меня учите, как работать.

— Товарищ майор, если ещё хотите работать, дайте указание своим подчинённым опросить соседей и остальных жильцов. К вам же поступил сигнал от гражданки Горшковой, о факте насильственного удерживания гражданина Родина? Вот и реагируйте на него.

Запал для противостояния у майора пропал. Когда из квартиры вышли он и ещё пара человек, мне помогли встать.

— Леонид Борисович, — тихо сказал Краснову один из его людей. — Осмотрели квартиру бегло. Пока ничего, но мы продолжим.

Узнал я этого товарища — был он в группе нападавших на Платова. К слову, от семейной четы шпионов сейчас можно было услышать только тяжёлый кашель Степана Степановича и всхлипывания Лоты.

— Пару забираем, а с курсантом я сам переговорю. Оставьте нас, — сказал Краснов, присаживаясь на диван.

— А чего он так раскашлялся? — спросил один из конторских у своего коллеги, поднимая Платова с дивана.

— Подавился чем-то.

Когда комната опустела, Леонид Борисович обратил на меня свой суровый взгляд.

— Что они тебе передали? — спокойно спросил он.

— И вам, добрый день. Как новая работа?

— Очень смешно, Сергей. Что они тебе передали и куда ты должен был это отнести?

— Я почему-то уже сомневаюсь в вас, Леонид Борисович. Стоит ли мне вообще разговаривать с вами…

— Сергей, ты знаешь глубину задницы, в которой ты оказался? Это тебе не из комсомола вылететь или по морде обидчику девушки съездить. Речь о другом.

Как будто, я не в курсе, что мне могут сейчас на Лубянке отдельное помещение подготовить для дальнейшего общения. Колпак такой накинут, что ни вправо, ни влево не повернуться.

— Хотите меня подвести под статью?

— Если дашь мне повод сомневаться в тебе, то непременно. И любовный интерес моей дочери меня не переубедит.

Сейчас наш разговор с Красновым был совершенно не таким по интонации, как раньше. Теперь он на работе, а в ней нет у него друзей. В лучшем случае сотрудники.

— Сергей, я жду. Пока мы с тобой наедине, я ещё могу тебе помочь.

— В чём? Припишите мне нарушение общественного порядка, выразившееся в драке с вашими подчинёнными? — спросил я.

— Наблюдателен. Только это будет не нарушение правопорядка, а помощь сотруднику разведки иностранного государства, чью ячейку мы разрабатывали больше десяти лет. Ни тебе свободы, ни тебе неба, которым ты так грезишь.

— А что с Евгенией?

— Тут всё просто — соучастница или свидетельница. Склоняюсь к первому варианту, но ты не захочешь этого и будешь её выгораживать. Прикрываться кем-то ты не будешь, ведь так тебя воспитали. Я слышал от кого-то фразу — своей совестью и честью не торгую. Помнишь, кто сказал? — спросил Краснов, встал с дивана и направился к окну.

Намекнул мне Леонид Борисович на разговор с полковником Борщёвым. Удивительно, но ведь эти мои слова слышать могли только я и он. Видимо, у кого-то слуховые локаторы были неплохо настроены в тот момент.

— Сейчас эта фраза не имеет отношения к этому делу.

— Да, согласен. Но, красиво сказал. Вспомнилось, почему-то сейчас. Что тебе передали эти люди? — спросил Борисов, смотря в окно.

— Вот это нужно кому-то передать в магазине «Березка», — сказал я, протянув Краснову книгу.

— «Баязет» Пикуля. Очень интересный роман. Читал? — начал перелистывать страницы книги Краснов.

— Да. Не раз. Я могу идти?

— Боюсь, что нет. Встреча назначена, Сергей, и наш пасьянс необходимо разложить до конца. Нам нужно знать, с кем эти потомки фашистов были связаны. Готов сыграть свою роль до конца?

В этот момент в квартиру опять вошёл один из сотрудников Краснова.

— Леонид Борисович, время встречи на подходе, — сказал он, подойдя ближе к своему начальнику.

— Да, согласен Федь. Как будем добираться? — спросил Краснов, резко повернувшись к нам.

— Можно свою лепту внести? — спросил я, на что Краснов утвердительно кивнул.

— Я должен добраться туда сам. Никого рядом со мной быть не должно, иначе спугнуть можно…

— И где вас таких умных делают? — спросил Федя.

— В Белогорском училище. Так и сделаем, — сказал Леонид Борисович.

Сотрудник Федя вышел, и Краснов снова стал задумчивым, рассматривая книгу со всех сторон. Интересно, догадывается ли он, что это фикция. Настоящее хранилище лежит на полке. И почему бы мне сейчас просто не отдать ему «Моозунд»?

— Больше ничего не хочешь рассказать? — спросил Краснов.

Следовало бы отдать ему нужную книгу, только пока нет у меня уверенности, что передо мной не предатель. Всё-таки, они очень плотно общались с Платовым и другими участниками этих событий.

— Вопрос есть у меня — зачем нужно было вот так меня и мою девушку подставлять и сводить с этими людьми?

— Приманка. Платов подстроил убийство твоей матери. Валентина была специально мной подослана к нему, чтобы следить. К сожалению, её истинная цель была раскрыта.

— А отец?

— Серёга тоже участвовал в дезинформации противника. Через него мы передавали ложные чертежи перспективных разработок. У нас много «кротов», которых ещё нужно изловить.

— А катастрофа отца? Она не была подстроена? — спросил я.

— Нет. Борисов, я думаю, рассказал о том полёте. Там нет подводных камней или какого-то внешнего следа.

Я взял небольшую паузу. Вот и весь расклад, который я пытался узнать почти три года. Отец Родина погиб при выполнении специального вылета, а мать — убита в результате шпионских партий, разыгранной другом семьи.

Конечно, я могу его понять, что это такая работа. Разведка никогда не будет стоять на брусчатке Красной Площади в строю на Параде Победы. Никто из них никогда не сможет надеть свой китель, увешанный множеством наград. Они и награды-то получают скрытно и не из рук первых лиц. И всё же, не спросить я не могу.

— Тогда крайний вопрос — как вы так живёте, зная, что на ваших плечах гибель сотрудников, информаторов и риск смерти множества людей, если вы ошиблись?

— Всё очень просто, Сергей. Я не переживаю, не плачу и не жалею. Мне это не позволительно. Поэтому, я просто делаю выводы.

Краснов прошёл мимо меня в направлении выхода. Я ещё с минуту смотрел на книгу Пикуля, в которой содержались какие-то секретные данные. Их ждёт тот самый человек в «Берёзке». Он враг нашей страны, которого необходимо вывести на чистую воду.

— Идём, Сергей. Или ты что-то забыл? — спросил Краснов.

— Книжку хочу взять почитать. Это позволительно?

— Платовам они уже не нужны. Бери.

Взяв с полки «Моозунд», я направился к двери.

— А почему именно эта книга? — спросил Краснов.

— Хочу почитать, — сказал я, пройдя мимо Леонида Борисовича.

Про какой-то там дефицит в Советском Союзе слышали все. Хотя, побывав на свадьбе Артёма и Светы, я был очень поражён подобным «дефицитом», царившим там. Сеть магазинов «Берёзка» представляла собой валютные магазины с импортными товарами.

Иначе, можно сказать, что это элитные торговые точки. Их в основном посещали дипломаты, спортсмены и артисты. Находили возможность посещать их и граждане после заграничных командировок. Из-за высоких цен в этой торговой сети, пробиться к вожделенным прилавкам простому советскому человеку было практически невозможно. Да и нужно было это ему?

Многие иностранные туристы поражались высоким ценам в «Березке». Огромная наценка объяснялась дефицитностью товаров, продаваемых в этих магазинах. Продажа товаров в «Березке» способствовала долларовому пополнению бюджета. И вот тут есть положительная сторона. Эта валюта направлялась работникам, которых отправляли в заграничные командировки.

Даже здесь возник подпольный рынок торговли сертификатами «Березки». В этом году я слышал о ценнике за один в районе 2–3 рублей. В магазине продавец мог уточнить, откуда у покупателя чек и даже попросить предъявить подтверждающие документы. Это случалось, но не так часто, чтобы спекуляция прекратилась.

Когда я вошёл в этот филиал дефицитного царства, глаза немного разбежались. В сравнении с простыми магазинами, здесь было прям изобилие разнообразия.

Теперь понятно, почему многие советские граждане стремились посетить магазины «Берёзка». Всё просто — здесь продаётся добротная импортная техника, обувь, одежда. Иностранцев такое не интересовало. Они и дома купить такое могут. Потому гости из заграницы приобретали редкие издания книг, сувениры, лакомства.

Я должен был передать книгу тому, только неизвестно кому. И это очень настораживало. Вдруг, мы опоздали или до объекта дошла информация о взятии семейки Платовых.

— Любите Пикуля? — задал мне кто-то вопрос из-за спины.

Обернувшись, я увидел перед собой совершенно незнакомое лицо. Пока ехал к магазину, думал, что встречу какого-нибудь настоящего предателя, которые присутствовали в истории советской разведки.

— Иногда читаю, — ответил я.

— Позволите? — спросил он, принимая у меня из рук «Моонзунд».

Теперь всё становится понятно. Этот человек шёл именно за данной книгой. Он знал, что ему передадут.

— А если я её у вас куплю?

— Сколько заплатите?

На цене сторговались быстро, хоть и шептались чуть в сторонке. После нашего рукопожатия, этот человек направился к входу и покинул магазин. Выбежав на улицу, я уже не смог найти его.

Машина моего прикрытия стояла у дома напротив, чтобы не привлекать внимание. А затем, я увидел, куда убежал объект. Сейчас бы брать! Но ничего не происходило.

— Вам помочь, молодой человек? — снова послышался голос сзади.

Повернувшись назад, я увидел того, кому совершенно было не место здесь.

Первая мысль была о том, что Константин Юрьевич просто гулял в свободное от своих конференций время. Почему бы ему именно так и не сделать? Да только верить в случайности и совпадения я перестал уже давно. Всё в нашей жизни закономерно, и является результатом определённых действий.

— А вы как здесь оказались? — спросил я, подходя ближе к Горшкову.

— Гуляю. После научных посиделок хочется выйти и подышать.

— Интересное у вас время препровождения.

Горшков сейчас выглядел несколько иначе. В глазах читался определённый азарт, будто он играет в бильярд или наблюдает за скачками. А ещё, он несколько раз бросил взгляд на книгу в моей руке.

— Заинтересовались книгой? — спросил я, протягивая её Горшкову.

— Если позволишь, Сергей, возьму почитать.

— Серега, ты куда пропал? — послышался за мной голос Краснова. — Ещё один ценитель литературы. Представишь нас?

Отец Жени мило улыбнулся, убирая свою руку от книги. Перебил, наверное, ему желание Краснов.

— Я сам. Горшков Константин Юрьевич, — протянул он руку Леониду Борисовичу. — Знакомый Сергея и любитель Пикуля.

— Очень приятно. А откуда вы знакомы с Сергеем? — спросил Краснов, пожимая в ответ руку Горшкова.

— Товарищ Родин является близким другом моей дочери. Кстати, Сергей, а где Женя?

Надо говорить быстро, а выдумывать ещё быстрее. Вряд ли, Горшкову подойдёт версия, что Женечка сейчас пьёт чай с сотрудницей КГБ на квартире Платовых.

— Константин Юрьевич, тут дело щепетильное. Женя в гостиницу поехала, а я ювелирный ищу. Мне как раз удалось уговорить своих родных на выделение мне небольшой суммы… — сказал я, доставая из кармана сложенные купюры, которые мне дал человек в «Березке».

— Хм, ты решился? — улыбнулся Горшков. — Ищешь кольцо?

— Да. Думал, может в «Берёзке» будет что-то оригинальное, но понял, что это не мой уровень.

— Серега, Серега! Тут тебе не универмаг Владимирска. Даже не ГУМ, — покачал головой Краснов. — Я просто давно не видел Серёжу. Знал его родителей, а тут случайно встретились и решили пообщаться, пока он ходит и выбирает. Константин, а вы чем занимаетесь?

Борисович, вы бы ещё сказали, что в «Телеграмме» списались и договорились! Вот так КГБшник.

— Преподаю в Белогорском институте. Вот на конференции сейчас здесь. Историей не интересуетесь?

— Как и все образованные люди. Но не более того, — улыбнулся Краснов. — А я не мог встречать вас ранее? Лицо ваше мне кажется знакомым, Константин.

— Мир тесен, Леонид. Возможно, это именно то самое удивительное везение, которое случается не так часто, — продолжил улыбаться Горшков. — А книга действительно интересная. Сергей, не забудь, что вылет завтра утром. Правда погоду метеоцентр даёт плохую.

— Да, конечно. Я скоро закончу.

— Приятно было познакомиться, Константин, — попрощался с Горшковым Краснов.

Очень странная встреча. И отец Жени был немного другой. Краснов тут ещё выполз со своими вопросами.

— Поездку сюда организовал этот человек? — спросил Леонид Борисович, не сводя глаз с уходящего Горшкова.

— Да. К чему вы клоните?

Машина сопровождения сорвалась с места, и резво подъехала к тротуару. «Покупателя моей книги», которого я, казалось, потерял, вели к чёрной «Волге». Наручники одеть не забыли на этого субъекта.

— Ошибка, товарищи. Ой и ошибка, — ухмылялся этот гражданин, когда его усаживали на заднее сиденье.

Двери захлопнулись, и автомобиль стронулся с места. К нам подошёл оперативник Федя, протягивая слегка разодранный «Моонзунд» Пикуля.

— Когда брали, он пытался его разорвать. В таком задохлике сил явно на такое не достаточно, — сказал он.

— Спасибо, Федь. Узнай по аэропортам все рейсы на завтрашний день с пассажиром Горшковым Константином Юрьевичем. Списком мне на стол, — спокойно проговорил Краснов, похлопав по плечу своего сотрудника.

— Берём его?

Леонид Борисович отчего-то колебался в этот момент. После таких указаний, мой мозг просто отказывался верить в происходящее. К такому жизнь меня явно не готовила! Что за пасьянс я только что наблюдал, да ещё и принял в нём непосредственное участие?

— Рано. Завтра решим этот вопрос. Заодно, и список всех пассажиров рейса с Горшковым мне на стол.

— Понял. Леонид Борисович, а ваш Родин не так прост. Стоит повышенного внимания.

— Мда, и я этому не удивляюсь уже давно, — сказал Краснов, отводя меня в сторону. — Прогуляемся.

Через пару кварталов и пары десятков минут скучного разговора об учёбе и службе в авиации, мы добрались до Чистых Прудов. В своё время, бывая иногда в столице, я любил гулять здесь, ставя на повтор песню Талькова, посвящённую этим местам.

— Сергей, не буду ходить вокруг да около…

— Мы с вами уже минут 20 говорим именно на эту тему. Так что, давайте к делу. Обман с местом нахождения Евгении раскроется очень скоро, — перебил я его.

— Вот именно поэтому, госпожу Горшкову везут сейчас сюда. Мы же пока обсудим её отца.

— А при чём здесь Константин Юрьевич? Не так уж он и сильно смахивает на шпиона.

— Но меньше подозревать я его не стал. Даже больше.

— Я в это не верю.

— Сначала выслушай меня, а затем будешь для себя решать, — настаивал Краснов.

Из рассказа Леонида Борисовича становилось понятно, что ты Серёга, снова попал, куда не следовало попадать. В своё время, существовал определённый канал утечки секретных разработок на Запад. Чтобы его обнаружить, Краснов и ещё несколько сотрудников КГБ разработали план с целью дезинформации ЦРУ и вскрытия всех «кротов». К этому делу и привлекли семью Родиных.

— Передача сведений прошла успешно. Платов сразу оказался в нашей разработке, и оставалось ещё пару раз совершить передачу сведений, чтобы выявить других участников сети.

— Но отец погиб, а мать раскрыла себя? — спросил я.

— Да, к сожалению. Нити были оборваны. Всё затихло, а первое звено — Платов и его супруга — затаились.

Прошло много лет, прежде чем появился перебежчик. Оказывается, кто-то передаёт чертежи секретных разработок ЦРУ. Действует очень грамотно, но не без помощи. Привлекли к этому делу старых знакомых, а именно Платовых.

— Степан Степанович к этому времени стал доктором наук. Ведущим специалистом и убеждённым противником СССР, — сказал Краснов, закуривая сигарету «Родопи». — Но нужен был ещё один. Тот, кто может организовать и остаться вне подозрения.

— Ну и? Вы хотите сказать, что Горшков — «спящий» агент? — усмехнулся я.

— Ты не обязан мне верить. Фамилия Платова всплыла в рассказах моих товарищей давно. Естественно, что я не мог позволить тебе с ним увидеться. Особист вашего училища дал мне гарантию. И всё равно, ты нашёл способ попасть сюда.

— Да, я сказал об этом Евгении…

— А она, в свою очередь, переадресовала его отцу. И смотри, как всё отлично у вас складывалось. Сначала тебя отпустили в Москву посреди летной практики. Затем у Платова лекция, на которую тебя ведут при первой же возможности. Далее разыгрывают сцену в квартире, угрожая убить твою девушку. После, совершенно не препятствуя, дают ей уйти, но не далеко. На один этаж ниже стоим мы, и всё контролируем.

А ведь и правда! Платовы не сильно сопротивлялись, когда я вытолкнул Женю. Степанович даже не соизволил рвануть за ней. И уж слишком был спокоен отец Жени, когда не увидел со мной свою дочь.

— Тогда зачем им нужен был я? Они не могли курьеров найти ближе? — спросил я.

— Наверное, господин Горшков тем самым ещё больше запутывал нас. К нему эти секретные сведения могли бы попасть уже через несколько рук, а не напрямую. И как попасть — книжку бы ему передали, а там микроплёнка вклеена в страницы или в переплёт.

— А в аэропорту передать книгу заграницу через командира экипажа или другого пассажира. Продуманно!

И от такого умозаключения, мне стало не по себе. Выходит, что Женя, сама того не подозревая, привела меня в эпицентр операции КГБ. Или же подозревала, но все равно сделала.

— Вы предадите суду Константина Юрьевича? У вас есть доказательства?

— Он «сбитый» лётчик. Его, после сегодняшнего провала, перестанут ценить даже у нашего оппонента. Теперь он никому не нужен, вот и стремится быстрее уехать. Однако, расстрельную статью он себе заработал.

— Представляете, что будет с его семьёй, когда раскроется его прошлая деятельность? Их жизнь превратится в ад. За какие грехи они должны расплатиться вместе с ним?

— Работал он не только в Москве. Думаешь, поездки в наши азиатские республики, это всё для изучения памятников? Очнись, Сергей! Константин Горшков, он же Дитер Клоузман, он же Андрей Залужко — всю свою жизнь был шпионом, пособником врага, потомком своих идейных нацистских коллаборационистов. И ты предлагаешь его не судить, только потому, что влюблён в его дочь?

— Я только хочу, чтобы его семья не пострадала.

Краснов задумался, поглядывая на безмятежную гладь пруда. Остановившись, он спустился вниз по небольшому склону, усыпанного отдельными островками ещё не растаявшего снега.

— Так что ты хочешь? — спросил у меня Краснов, у самой воды. — Спускайся, здесь потолкуем.

Я не стал противиться этому приглашению и съехал по сырой траве вниз. В последний момент, Леонид Борисович смог остановить меня от падения в пруд.

— Не рассчитал коэффициент скольжения, — ухмыльнулся я. — Моё желание состоит в том, чтобы раскрытие Горшкова никак не сказалось на его супруге и дочери.

— И чем же я тебе обязан, что должен буду выполнить подобную просьбу? — посерьёзнел Краснов, затушив сигарету и отбросив окурок в сторону.

— Вы у меня в долгу. Если, конечно, ещё помните о спасении вашей дочери из реки.

— Я должен тебе, а не Горшкову.

За спиной послышался звук подъехавшей машины. Когда мы снова оказались на тротуаре, ко мне уже бежала Женечка. Она пыталась что-то рассказать, поделиться своими эмоциями от произошедшего, но сейчас это было лишним.

Краснов пристально смотрел на нас, выслушивая какой-то доклад от своего сотрудника. Разобрать о чём говорят было сложно, поскольку молодой оперативник говорил буквально шёпотом и на ухо своему шефу. Леонид Борисович только утвердительно кивал.

— Мне сказали молчать, Серёжа. Ни одного слова о произошедшем, — тихо сказала Женя, положив голову мне на плечо.

— Представь, что ничего не было…

— Это самое лучшее решение, товарищ Родин, — сказал Краснов, проходя мимо нас. — О моём решении узнаете завтра. Счастливой дороги домой.

Когда мы оказались в номере нашей гостиницы, Женя сразу же уснула, едва коснувшись подушки. Мне после этого явно не доставало спиртного. Понятно, что повышая градус выпитого, градус напряжения снизить нельзя. И всё же выход из этого положения нашёлся.

Книга «Баязет» лежала прямо здесь, маня меня своей неизвестностью. Я начал вспоминать каждую минуту в квартире Платовых. Нужно уловить любое движение, которое должно мне было помочь собрать воедино все пазлы.

Ну конечно! Я не был курьером для передачи. Моей ролью была приманка. В книге «Моонзунд» не было микроплёнки или ещё каких-то секретов. Это была фальшивка. Потому и Краснов был задумчив.

И Женя не просто так была в квартире. Её подозревали и держали на виду. Вдруг она что-нибудь да прихватит с полки или откуда-то ещё. Но это сделал другой человек, сам того не подозревая.

Всё это время нужная книга была в руках сначала Краснова, а затем и у меня. И ведь Леонид Борисович не мог не заметить, что в «Берёзке» я отдал другую книгу, а не ту, которую показал ему в квартире. Теперь под подозрением и я тоже. А я ещё чуть было не отдал «Баязет» Горшкову! Да что же в ней такого?!

С этими мыслями я принялся вскрывать страницы книги и переплёт. Каждую следующую минуту внутри всё сжималось после нахождения очередной маленькой полоски микроплёнки. Это был настоящий тайник секретных сведений.

Когда мной была проверена вся книга, на столе скопилась куча бумажных обрывков и найденных мной доказательств. Естественно, я не мог удержаться от любопытства просмотреть кадры с запечатлёнными на них секретами. В качестве увеличительного стекла, пришлось воспользоваться очками Жени, которые я нарыл в её сумке.

Чертежи летательных аппаратов, которые мне напоминали самолёты и вертолёты будущих десятилетий. Характеристики и схемы компоновки ракет, карты расположения ангаров на каких-то аэродромах и всё в этом роде. Может это реальная дезинформация, а я принимаю её за достоверную?

И вот один из кадров ставит всё на свои места. Передо мной реальная информация, которая стоит очень дорого.

— Изделие «70», — прошептал я.

Конечно, в первую очередь американцев всегда интересовал ядерный потенциал нашей страны. По сути, обладая всеми тремя компонентами ядерной триады, мы и продолжаем сохранять определенный паритет в мире, не допуская гегемонии англосаксов.

Проект, который сейчас передо мной — это один из важнейших компонентов нашего ядерного щита. Самый большой сверхзвуковой военный самолёт в истории авиации. На Западе будет известен как «Блэкджек», а у нас его будут называть «Белый лебедь».

Будущий Ту-160 поднимется в свой первый полёт через пару лет. Когда с конца 80х годов будут подписываться договора о сокращении всех и всего, эти самолёты будут стоять первыми на карандаше у треклятых «исключительных» сынов американской демократии.

Уже после распада Советского Союза в 90е годы в одной «братской стране» будут распиливать эти чудесные произведения инженерной мысли. Некоторые самолёты не пролетали и пары сотен часов, но им суждено будет стать жертвой жадности и коварства. Когда я смотрел те кадры, будучи уже курсантом своего училища, сдержать слезы, было очень тяжело.

Пока я сжигал плёнку в огне зажжённой свечки, которую мне предоставила дежурная по этажу, смог рассмотреть ещё несколько образцов. А вот они-то очень даже бы помогли американской военной промышленности, поскольку в будущем эти разработки лягут в основу нового вида оружия, которого даже в моём времени нет у НАТО.

Ракеты Х-90 и Х-45 «Молния» — прообразы и первые шаги к созданию гиперзвукового оружия. И их чертежи прямо передо мной. Конечно, через несколько лет от разработки оружия на гиперзвуке откажутся и отдадут предпочтения баллистическим ракетам. С началом нового столетия наши учёные вернуться к теме гиперзвуковых скоростей.

И ещё один образец, который станет будущей основой атакующего потенциала нашего Военно-морского флота. П-800 или «Оникс» — противокорабельные ракеты, которые даже в моё время перехватить крайне тяжело. А если учесть, что американцы и британцы очень дорожат своими военно-морскими силами, то для них эти ракеты определённого вида заноза в мягком месте.

Как только я закончил со всем уничтожением плёнки, в дверь постучались. Быстро смахнув всё со стола и задув свечу, направился ко входу. На пороге стоял Константин Юрьевич.

— Всё хорошо, Сергей? — спросил он, пытаясь зайти в номер.

— Женя спит. Давайте не будем будить. У вас что-то срочное?

— Не совсем, но это подождёт, — сказал он, протягивая мне билеты на завтрашний вылет из Внуково. — Постарайтесь не проспать, — сказал Горшков и пошёл к своей комнате.

— Константин Юрьевич, так что вы хотели сказать? — спросил я, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь.

Отец Жени не сразу обернулся. На его лице не было той самой задумчивости профессора, которая была ему обычно присуща. Не излучало его лицо и того азарта, который был в его глазах сегодня днём. Сожаление и принятие чего-то неизбежного — вот что читалось в глазах Константина Юрьевича.

— Один писатель как-то написал такие вот строки: «Всё не то, чем кажется. Если вскроешь слой, ужасом измажешься… А потом золой», — сказал Горшков и зашёл в свой номер.

Знать это стихотворение он не мог, поскольку написано оно было в моём будущем, человеком под псевдонимом Франс де Симон. Вот и думай теперь, Серёга, один ли ты такой «пришлый» из другого мира.

С утра в аэропорту была очень большая суета. В это время года с погодой вечно случаются какие-то непонятки. Вот и сейчас настоящий коллапс.

Минусовая температура воздуха, плюс к этому дождь и получаем гололёд. К тому же низкая облачность, которая не позволит нашему лайнеру использовать Внуково, как запасной аэродром для посадки.

Скачки с места на место начались сразу. С самого утра был закрыт аэропорт Краснодара по погоде. Пока открывался наш аэропорт посадки, закрылся для вылета и Внуково.

— Всё через одно место. Может всё-таки поездом? — спросил я, но Горшков был непреклонен.

Ему нужно было только лететь. Эта его спешка только усиливала мои сомнения в нём. Он явно бежал от чего-то.

— Папа, давай поездом? Я уже переживаю, да и Серёжа грешит на погоду, — уговаривала своего отца Женя, когда мы сидели в зале ожидания.

— И правда, Константин Юрьевич, хочешь быстрее лети самолётом, а хочешь вовремя — езжай поездом. Мудрость! — сказал я, обнимая Женю.

— И где вас таких только делают, не в Белогорском ли училище? — спросил он.

— Там и только там.

Время приближалось к вечеру, но наш рейс всё ещё задерживался. И вот тут-то и снова проявил себя Горшков, зацепившийся глазами за табло информации.

— Можем вылететь на Одессу, а там и доберёмся до Белогорска. Прямой поезд есть до Жданова, а потом морским транспортом…

— Пап, ты знаешь, как я боюсь моря. Давай, как предложил Серёжа на поезде.

Висевший на табло рейс SU1691 Москва-Одесса планировался к вылету, и на него заканчивалась регистрация. Можно было ещё купить билеты, да только чуйка не давала мне покоя. Садиться на этот рейс было нельзя.

Горшков внимательно посмотрел по сторонам и уцепился взглядом за что-то. Оказалось, что за кого-то. У телефонного аппарата стоял один из сотрудников Платова, который вчера вёл под руки задержанного.

— Летим на Одессу. Быстро, — сказал Горшков и потащил нас к кассам.

Уговоры Жени не помогали. Константин Юрьевич был непреклонен. Мне лететь в Украинскую ССР было нельзя, поскольку я был отпущен в Москву с прибытием в Краснодар и далее в Белогорск. Но и отпускали меня под ответственность Горшкова-старшего.

— Итак, три билета на рейс Москва-Одесса, номер борта будет СССР-42444. Не перепутайте, а то там есть на перроне пара похожих самолётов…

Этого не может быть! Не бывает таких совпадений!

— Ещё раз бортовой номер? — оттолкнул я в сторону Константина Юрьевича.

— Ту-104, номер СССР-42444.

Значит, не ослышался. Лететь нам нельзя, да только кто мне сейчас поверит?

Вскоре после взлёта на этом борту сработает сигнализация о пожаре левого двигателя. Экипаж примет решение о возвращении во Внуково и посадке с весом, больше максимального для посадки. Дальнейшая цепь случайностей, ошибок и других факторов приведёт к катастрофе с гибелью большого числа людей.

— Что тебя насторожило? — спросила Женя, которая находилась вся на нервах.

Горшков тоже смотрел на меня вопросительно, но в поле его зрения вновь попал знакомый мне человек. Его он тоже узнал.

— Константин Юрьевич, вам нужно лететь другим рейсом, а мы поедем на поезде. Ну его, эту Одессу…

— Кхм, — откашлялся Горшков, поправляя свою куртку.

Он смотрел на меня и на Женю. Понимает ли он сейчас, что садиться в этот самолёт ему нельзя?

— Береги Женю, Сережа. Всё хорошо, — сказал он, поцеловав свою дочь. — Сдавайте билеты и на поезд.

Горшков взял свой чемодан и направился к стойке регистрации. Через несколько шагов он остановился и повернулся к нам.

— А история хорошая наука, правда, Сергей? В нашем с тобой случае даже полезная, — улыбнулся он и заспешил дальше.

Не знаю, какой план возник у Горшкова. Из Одессы ему будет проще уйти заграницу на каком-нибудь иностранном судне. Да только он оставляет здесь свою семью, которую ждут допросы, если только Краснов не смилуется.

Поверит ли мне Горшков или нет? Раскрою ли я себя своими знаниями или он посчитает меня сумасшедшим? Если мои догадки верны и отец Жени такой же, как и я, то сложностей не должно возникнуть.

— Константин Юрьевич, — крикнул я, пытаясь остановить Горшкова. — Вы же знаете, что самолет разобьется, и зачем поднимаетесь на борт? Мы же можем спасти этих людей…

— Сергей, не неси чушь, — спокойно сказал он.

И все-таки я ошибся, подумав, что Горшков тоже из будущего. По крайней мере, я попытался его остановить. Значит такова его судьба.

Через большие панорамные окна я наблюдал, как выруливает Ту-104Б с Константином Юрьевичем на борту. Попытка увести Женю не увенчалась успехом. Она хотела проводить своего отца, а уже потом ехать на железнодорожный вокзал.

Звуки взрыва и сирены аварийных машин мы услышали уже на автобусной остановке.

Декабрь, 1979 года.

Чем ближе становился момент наступления нового года, тем больше меня смущало внешнее спокойствие моих товарищей. Учёба шла своим чередом. Одни наряды сменялись другими, а на моей парадной форме появилась ещё одна курсовка. Теперь их у меня четыре.

— Серый, чего такой смурной? В увольнение ходил же на этой неделе, — сказал Артём, подсаживаясь ко мне перед очередным практическим занятием по штурманской подготовке.

— Да всё как всегда. Наталья Александровна заболела, так что Женя поход в кино отменила. Пришлось самому довольствоваться просмотром Челентано.

— Ого! На «Блеф» ходил? — спросил Костян, подскочив со своего места. — И как тебе? Столько слышал, что фильм хороший, но всё никак не схожу.

Фильм как фильм, если честно. Адриано Челентано не подражаем, юмора достаточно, но до его дуэта с Орнеллой Мутти немного не дотягивает.

После небольшого обсуждения итальянского фильма, поднялся вопрос об очередном каникулярном отпуске, будущей лётной практики и раскладах на распределение. Последнее стояло особняком, поскольку скоро должна была начаться «битва поршней». Иначе говоря, начнутся интриги, поиски выходов на влиятельных людей с целью попасть в нужное место службы.

Этот период в своё время был уже мной пройден. Ранее огонь этих сражений за места под солнцем меня коснулся по касательной. С моим высоким рейтингом и заслуженным красным дипломом, после окончания училища я имел право выбора при распределении. Сейчас всеми силами стремился к этому, но в данный период истории страны подобной привилегией обладали только медалисты. Хорошо, что пока я шёл в рядах таких счастливчиков.

— Встать! Смирно! — подал команду Макс, когда открылась дверь в нашу аудиторию.

На пороге показался наш преподаватель по штурманской подготовке Филипенко.

— Да сколько повторять, что при мне можно не вставать, — в свойственной манере отмахнулся Алексей Алексеевич. — Сегодня не как всегда, потому что за окном у нас что? Рыжов, говорит!

— Эмм… вода, — неуверенно ответил Артём.

Тут Тёмыч был прав на все двести. На улице и правда было воды по колено. Крайние дни что ни день, то ливень. Обычный декабрь для нашего Белогорска.

— Молодцом, и выглядишь огурцом. Но не об этом сейчас, а пришёл я… что сделать Бардин?

— Обрадовать нас, — подскочил со своего места Костя.

— И снова точное попадание. Сейчас придёт человек, которого вы знаете. И я, думаю, что уважаете.

В конце учёбы и такая замена основного преподавателя практических занятий по штурманской. Странно, но и тем интереснее, кого же он нам приведёт вместо себя.

— Алексей Алексеевич, а вы куда? Мы же без вас никуда, — решил я попробовать посоревноваться в рифме с Филипенко.

— Не переживай, Сергей. Придержи коней. Никуда я не уйду. Много лекций у вас я проведу.

В дверь постучались. Как только она распахнулась, первым делом в кабинет протиснулась рука со специальной палкой для ходьбы.

— Здорово, гвардейцы! Можно без гимнастики, — поздоровался с нами Нестеров.

Выглядел он гораздо лучше, чем я видел его крайний раз на свадьбе Артёма. Видно, что реабилитация прошла очень даже успешно. Филипенко оставил нас, чтобы Пётр Николаевич смог начать проведения занятия.

— Товарищ майор, как у вас здоровье? — спросил кто-то из курсантов.

— Ну, теперь я не майор, а товарищ преподаватель. Как видите, лётного комбеза и повседневной формы на мне нет, — улыбнулся Николаевич, хлопая себя по нагрудному карману серой рубашки.

— И всё же, как у вас со здоровьем? — спросил я.

— Обе руки работают, спина кривая, как и была. А так два глаза, два уха на месте, долги супруге отдаю и на том хорошо. Но довольно про меня. Сегодня, как я понимаю, вы не настроены на работу?

— Впрочем, как и всегда, — посмеялся Темыч.

— Всегда или не всегда, но поработать придётся. Сегодня изучим навигационный комплекс на МиГ-23. За пример возьмём модификацию УБ.

— Товарищ… Пётр Николаевич, а мы же никогда не учили 23й МиГ, — удивился Костян.

— Не учили. Будете. Кто-нибудь что-то знает про этот самолёт? — спросил Нестеров, выключая кодоскоп фирмы «Лектор».

Интересная штука! В Советском Союзе его называли также — графопроектор. Оптический прибор, предназначенный для проекции прозрачных оригиналов с изображением на большой экран. Такие даже в период моей прошлой учёбы использовали. Очень удобная вещь — положил на прозрачную поверхность слайд, размером не более стандартного листа и он проецируется на экран.

— Итак, навигационно-пилотажная система «Полет-2И-23». Согласно Инструкции Летчику этого самолета, данная система является основным источником навигационной информации на борту воздушного судна, — продолжал свой рассказ Нестеров.

На слайде высветились несколько пунктов решаемых задач комплекса и состав средств, входящих в него. Здесь и радиотехническая система ближней навигации, и система курсовертикали, и набор датчиков воздушных сигналов и ещё много чего.

Занятие получилось вполне увлекательное. Николаевич, хоть и отработал инструктором не один год, но в преподавательском деле новичок. По крайней мере, я так думал. Но оказалось, что он вполне себе «могёт» и штурманскую подготовку преподавать.

— Тридцать пять минут до окончания, а значит можно и пообщаться, — сказал Нестеров, выключая проектор.

— Пётр Николаевич, а разрешите вопрос? — поднял руку Тёмыч.

— Не разрешаю. Вопросы сейчас задавать буду я, — строго произнёс Нестеров, ковыляя в сторону преподавательского стола.

На лице Макса и ещё нескольких человек выступило расстройство от услышанного. Зря они подумали, что если Николаевич теперь преподаватель, то и занятия будут проходные. Это мы за дверями и КПП можем быть друзьями с ним, а здесь служба. Поймут это ребята позже, а сейчас будут дуться.

Проведя беглый опрос по проведённому занятию, Нестеров оставил время на вопросы из аудитории. Он быстро рассказал о реабилитации и наборе диагнозов в его медицинской книжке. Несколько раз рассмешил аудиторию своими рассказами из своего прошлого, но лицо его излучало некую «добрую грусть». Вероятно, воспоминая о полётах, так его теребили, а возможно и будущие события этого месяца, которые навсегда изменят судьбы многих людей и окажут влияние на страну в целом.

— Пётр Николаевич, и всё же, не просто же так вы дали нам сегодня на изучение МиГ-23? Может нам стоит ещё и с модификацией… — начал спрашивать я, но Нестеров меня прервал.

— И с ней мы тоже познакомимся, Родин, — сказал он.

— А в чём преимущество 2Зго над 21 м, Пётр Николаевич? — спросил Макс.

— Во-первых, это два абсолютно разных самолёта. 23й в зависимости от своей модификации имеет предназначение истребителя-бомбардировщика, а 21й, всё же, чистый истребитель. Отсюда и спектры решаемых задач.

— Так мы же истребители? — возмутился Артём. — Давайте и будем учить истребители, зачем нам бомбёры?

Нестеров сделал небольшую паузу и, опираясь на свою палку, поднялся со своего места.

— Я вам признаюсь — командованием училища в лице нового начальника полковника Борщёва было принято решение внедрить в обучение часы изучения и ознакомления с другими типами воздушных судов, которые вам предстоит освоить в войсках. Для более быстрого ввода в строй.

— Пётр Николаевич, а зачем? Нас в войсках не научат? — спросил Костя.

— Научат. Всему научат, но знать кое-что вы должны уже сейчас. Все самолёты типовые и похожи друг на друга, так что вам не составит труда их освоить. Но, ни это я вам хотел сказать.

И снова томительное молчание. Николаевич смотрел на нас, будто крайний раз видит и отправляет на фронт. Как мне кажется, слухи о грядущей войне дошли до училища. Просто никто не хочет говорить курсантам, что их ожидает в дальнейшем. Нет такого офицера, который бы хотел войны. Хрупкий мир всегда лучше.

— В будущих военных конфликтах, если они, конечно, будут, вам не всегда придётся выполнять задачи по своему прямому предназначению. Готовыми нужно быть ко всему. И сбивать, если потребуется, и бомбить, если скажут.

После окончания занятия ни у кого не было и даже мысли о том, насколько важным был намёк на предстоящие события со стороны Нестерова. Не мог я удержаться, чтобы не перекинуться парой слов со своим бывшим инструктором.

— Как дела, Серёга? — спросил Николаевич, медленно ковыляя рядом со мной по коридору.

— Всё хорошо.

— Евгения как после трагедии с отцом? Держится?

— Вроде. На выходных хочет на кладбище сходить к Константину Юрьевичу.

— Ты уж извини, что с такими вопросами. Мысли есть по этому поводу, — понизил голос Нестеров.

— Раз вы начали говорить тихо, то может, стоит перенести этот разговор в другое место?

— Возможно, и стоит. Как-нибудь в следующий раз, — сказал Николаевич, пожимая мне руку. — Но странная история, не так ли Сергей?

— Как и ваши сегодняшние слова о войне. Вы что-то знаете, но говорить пока не хотите, верно?

Пётр Николаевич кивнул, похлопал меня по плечу и продолжил ковылять в сторону преподавательской. Вчерашний день, 12 декабря 1979 года, действительно стал отправной точкой самой долгой войны в советской и постсоветской истории нашей страны. Сначала это будет выполнением интернационального долга и оказанием помощи народу Афганистана. Так оно и было на самом деле. А после… это уже будет после.

25 декабря знаменитый «мусульманский батальон» — формирования специального назначения ГРУ — возьмёт штурмом дворец афганского руководителя Хафизулы Амина, и 40я армия, созданная как раз для выполнения задач на территории Демократической Республики Афганистан, начнёт свою переброску на аэродромы этой страны.

— Серый, ты чего задумался? — отвлёк меня от размышлений Костя.

— Да, так. Твой отец, где сейчас? — спросил я.

— Созванивался в переговорном недавно с матерью. Говорит, что на учения в Туркестанский округ улетел. Вообще он не сидит дома. Постоянно в те края летает.

В общем, что и требовалось доказать. Похоже, что в этой моей жизни меня тоже ожидает война.

Выходные выдались весьма морозными. После нескольких дней проливных дождей и сильных ветров пришли минусовые температуры. Поход на могилу к отцу Жени откладывать не стали, тем более что она уже давно хотела сходить.

— Столько времени прошло, а я всё не выплакалась, — сказала Женя, поправляя венок рядом с памятником отца.

— Это нормально. Он был нам дорог…

— Ты всё равно не знал его так близко, — грубовато перебила меня Женя. — Прости. Я всё вспоминаю про нашу историю с…органами. И ведь не расскажешь никому.

— А рассказывать и не надо. Этой истории не было.

— Зато была другая, — сказала Женя, подойдя ко мне и крепко прижимаясь. — Если бы ты тогда не сказал что-то отцу, мы бы оказались с тобой на этом же самолёте. У меня даже была мысль, будто вся катастрофа была подстроена, а ты об этом знал.

Про неслучайность гибели авиалайнера во Внуково, мне тоже закралась такая мысль. Слишком много было знакомых лиц в аэропорту в тот день. Но главное не это. Горшков видел их тоже, и всё равно сел на борт. Похоже, не поверил он в то, что спецы совершат подобную диверсию. Хотя, может и не была эта катастрофа специально подстроена. Не верю я в циничность нашей разведки.

— Откуда я мог знать? Будущее я не могу видеть.

Олимпийский год наступил вместе с сообщениями из Афганистана. Боевые действия начались, шли первые сообщения о подвигах наших бойцов, а училище полнилось слухами о возможных ускоренных выпусках.

Естественно, такой расклад не соответствовал действительности. Что касается авиации, основную тяжесть войны несли на себе вертолётчики и штурмовики. Перед началом нашего убытия в учебный полк, преподаватели все в один голос настраивали на более ответственный подход к освоению программы.

— Не думаю, что мне стоит вам рассказывать, что происходит «за речкой». У многих из вас есть те, кто сейчас там. Одно скажу, что легко не будет, — сказал Нестеров на крайнем занятии по штурманской подготовке.

На крайних занятиях мы больше разбирали боевое применение с различных видов манёвров, хотя это совершенно не тема его дисциплины.

— Ещё, вам придётся осуществлять прикрытие наших бомбёров.

— От кого? — спросил Костя. — Разве у афганских мятежников есть авиация?

— Нет у них авиации, — сказал я. — У соседей есть.

— Верно, Родин. Иран и Пакистан будут постоянно поднимать свои истребители. Скажу больше, они это уже делают. Бояться их не надо, они сами не хотят с нами в бой вступать. Но отгонять их вам придётся.

Так время и подошло к лётной практике. Как это обычно бывает, на первом построении подполковник Ребров проводил свой приветственный инструктаж в не самом хорошем расположении духа.

— Не вздумайте меня разочаровать, товарищи будущие лётчики. Эта ваша крайняя практика в стенах училища, а по сему провести её нужно достойно. Это всем понятно?

— Так точно! — громко ответил наш строй.

— Именно достойно, а не с блеском, шиком и помпой! В этом году мне не хочется вспоминать все ваши достижения по самоходам, ошибкам в пилотировании и другим «приятным моментам» вашей курсантской жизни. Это понятно, Курков? — подошёл Ребров к Максу вплотную.

— Так точно…

— Проточно! Почему у этого инопланетянина вместо головы я наблюдаю костное образование? — спросил комэска, указывая на одного из наших товарищей.

Васька Басолбасов был у нас одним из самых незаметных парней. Невысокий, худощавый, на своей волне — вполне себе подходящая характеристика для него. В поступках, порочащих честь курсанта, не был замечен. Ну а совсем недавно, а именно вчера, успешно потерял свою шапку во время очередных прыжков с парашютом. Искать его не отпустили, а запасную он постеснялся пойти получать. Вот и стоял он в… пилотке.

— Товарищ подполковник, так у него на месте голова, — непонимающе, ответил Макс.

— Дорогой мой Курков! Это вот у тебя голова, — слегка похлопал его по шапке сверху Ребров. — У меня голова, — поправил он свою фуражку. — А у вашего Балбесова…

— Басолбасова, командир, — поправил Реброва Валентинович.

— Ну а я как сказал?! Короче, вот у этого Балсодаса вместо головы сейчас костное образование с пилоткой. А должна быть у него голова с шапкой.

— Исправим, товарищ подполковник, — сказал Вася.

— Завтра и проверим.

Пока Басолбасов решал вопрос с получением шапки, мы отправились в свой класс вместе с Иваном Фёдоровичем.

С его слов было понятно, что на этой практике нам предстоит уже летать более сложные виды лётной подготовки.

— И наведения будем делать, и полигон бомбить, как на «элочке» в своё время, — рассказывал Швабрин, когда мы расселись за свои места за партами.

— Иван Фёдорович, есть какие-нибудь новости… ну оттуда? — спросил Артём.

Его скромное «ну оттуда» в данном случае означало из Афганистана.

— Пока в общих чертах, но работы на ваш век ещё хватит. Сначала, хотел бы с вами обсудить следующее… — начал говорить Швабрин, но в кабинет вошёл Ребров.

Такого не случалось давно. Точнее никогда. Даже не могу себе представить, что должно было произойти, чтобы Гелий Вольфрамович пришёл к нам.

— Сидеть всем, а Родин со мной. Рыжов? — указал он на Артёма.

— Я, Гелий Вольф…

— Уй, залепись! Сколько раз говорить, что я товарищ подполковник! — выругался Ребров.

— Так точно, товарищ подполковник, Гелий Вольфрамович, — отрапортовал Рыжов.

— Ох… хорек ты рыжий, а не Рыжов. К дежурному по полку быстро, с больницы супруга звонит. Целого подполковника напрягла, чтоб тебя позвал, — сказал Ребров, выходя из кабинета вслед за мной.

Шли мы с ним молча, даже когда нас обогнал Артём. Сейчас ему, конечно, очень непросто. Света на крайних неделях беременности, так что нервы у него напряжены. Вот так может по несколько раз на день звонить. В казарме уже все привыкли, что она постоянно его к трубке вызывает.

— Товарищ командир, а куда…

— Узнаешь, — перебил меня Вольфрамович.

— И всё же…

— Так, Родин, попутный хрен — горбатый в спину, вопросов не задавай лишних.

Пришли мы к кабинету Доброва. Комэска заглянул внутрь и получил разрешение мне войти. Сам же в помещение он не заходил.

Геннадий Павлович стоял около окна, докуривая сигарету и сминая её в пепельнице.

— Привет, Сергей. У меня к тебе вопрос, — сказал Добров, указывая на стул за столом для совещаний.

Начинается лётная практика в этот раз никак обычно. По опыту прошлых лет, расспросы и посещения мной командиров начинались, хотя бы, после наземной подготовки.

— Здравия желаю, товарищ…

— Сейчас мы разговариваем с тобой никак командир с подчинённым. В данную минут считай, что я твой родственник, — прервал меня Добров, присаживаясь напротив указанного им места. — Садись.

— Понял, — сказал я, присаживаясь на стул. — Товарищ полковник, разрешите…

— Давай я вначале закончу, а потом ты спросишь разрешения. Какие у тебя дальнейшие планы? На жизнь, разумеется. Окончание училища, ведь, не за горами.

— Планы у меня самые земные — выпуск, распределение и, наверное, свадьба со всеми вытекающими, — сказал я.

— Не думал, что у тебя с Евгенией настолько серьёзно.

— Пока этот вопрос мы не обсуждали, но день принятия решения не за горами.

— Завуалировано говоришь, Серёжа. Женитьба — дело осознанное, хотя разные бывают случаи. Я вот со своей супругой уже 20 лет разменял недавно. Всё выдержала. В Евгении можешь ты так же быть уверен?

Странные вопросы задаёт, Добров. Сомневаюсь, что вызвал он меня к себе расспросить о состоянии дел в моей личной жизни.

Прошлогодний вояж в Москву тоже не подлежит обсуждению. За это время даже Краснов или особист Поляков со мной по этому поводу не разговаривали. Женя периодически что-то вспоминает о событиях в квартире Платовых, но потом всплывают моменты с отцом и она начинает плакать. Эта трагедия полностью затмила собой предшествующие события. Да и ребята из «комитета добрых дел» провели с ней основательную беседу.

— Могу и уверен, Геннадий Павлович. Извините, но вы меня по другому поводу, как мне кажется, вызвали?

— Само собой. Я сам сказал, что мы сейчас разговариваем неформально. Вот и решил немного поговорить о личном. Раз уверен в своей спутнице, то дерзай, — сказал Добров, потянувшись к стопке с документами. — Где ты собираешься служить? У тебя, судя по всему, будет право выбора после выпуска.

— Пока не думал ещё. Не сильно знаком с расположением боевых полков, так что пока мыслей нет. Вообще, рано думать об этом. Целая лётная практика впереди.

— Практика-то впереди, но о будущем надо думать уже сейчас. Хочу тебе предложить неплохое место для службы, — сказал Геннадий Павлович и взял со стола свою большую рабочую тетрадь.

Как я и предполагал. Если честно, было прям-таки, волнительно ждать сейчас предложения от полковника. В голове уже крутились несколько названий полков, которые я знал ещё по своей прошлой жизни. Сейчас как предложат мне Кубинку в Подмосковье, Группу Советских Войск в Германии или что-нибудь ещё заграничное, а может и Дальний Восток.

В любом случае, в заграничные части можно ехать, но через определённое время нужно оттуда драпать. Не за горами возможный развал Организации Варшавского Договора и самого Союза.

В Кубинке было бы неплохо. Там и к пилотажным группам можно попробовать примкнуть в будущем.

С Дальнего Востока можно и не уехать, ввиду постоянной нехватки там народа в частях. Зато оклады выше и пенсия в тех районах больше.

— Значит так, с Борщевым я разговаривал насчёт тебя. Он только за, чтобы ты остался в одном из училищных полков. Места есть, перспективы по должностям тоже, ротация отсутствует.

Теперь всё понятно. Оберегают меня друзья Сергея Родина-старшего.

— Есть места в Белогорске и Антайске. Города неплохие, работы достаточно. Лётный класс налетать будет не проблема, а там либо академия, либо испытатели. Там уж сам определишься, — улыбнулся Добров, предвкушая моё согласие.

Зря он так думает. Становиться лётчиком-инструктором в мои планы не входит.

С одной стороны, в учебном полку не так уж и плохо. Многие знаменитые люди для авиации начинали свой путь с должности инструктора, например космонавт Владимир Джанибеков, дважды Герой Советского Союза.

В семейном плане тоже всё хорошо будет. Командировок почти нет, места расположения полков не какие-то забытые деревни или сёла, а вполне себе города. Нагрузка, правда, как у дагестанского ослика в горах.

— А если откажусь? — спросил я, зная, что именно так и сделаю.

Не хотел я оставаться в учебной системе. В обычный полк хотелось, а может и на войну. Сам не понимаю почему, но тянет меня «за речку». Не отпускает, видать, прошлая жизнь, когда не мог я себя представить в мирной обстановке.

— Тогда мне нужно узнать от тебя причину отказа.

— Не хочу, чтобы за меня просили и утирали сопли. Да и не моё это дело учить летать.

— А что тебе по душе? Война? В Афганистан собрался? — резко спросил Добров, доставая пачку «Стюардессы». — Не начал курить?

— Вредно для здоровья.

— Да, да. Слышал. От ответа не уходи — почему не хочешь в учебный полк? — задал свой очередной вопрос Добров, подкуривая сигарету.

— Я не говорил, что не хочу…

— Серёга, не умничай. Пока я курю, рекомендую тебе ответить.

— В обычный полк хочу. Чтоб был боевой и с хорошей подготовкой. В Туркестанском округе есть, как мне кажется, парочка таких.

Добров задумался, услышав, что я назвал один из двух ближайших к Афганистану округов.

— Ничем от отца не отличаешься, — сказал он, затушил в пепельнице только начатую сигарету. — Время у тебя есть ещё, чтобы подумать.

— Своего решения я не изменю, товарищ полковник. Разрешите идти? — встал я со своего места, вытягиваясь по стойке «Смирно».

— Идите, товарищ курсант.

Следующие несколько дней, пока шла очередная наземная подготовка, я размышлял по поводу разговора с Добровым. И ведь его предложение вполне себе хорошее. Оставаясь в структуре училища, вряд ли я столкнусь с бытовыми проблемами. Можно относительно расслабиться, хотя работа инструктора очень напряжённая и ответственная.

— А чего ты отказываешься, Серый? — спрашивал меня Костян, когда мы стояли на плацу полка в ожидании очередного построения.

— Согласен. Тем более, если он предлагает свою помощь, — поддерживал его Макс.

— Серёга, я от тестя слышал, что Добров вскоре может в командование училища уйти, а может и после Борщева начальником училища станет, — сказал Тёмыч. — Я вообще не против такого развития события.

— Артём, тебя другая учесть и не ожидает. Света тебя дальше нашего аэродрома никогда не отпустит, — улыбнулся я.

— Ага, как там в больнице дела? — спросил Макс, интересуясь здоровьем Светы.

— Ой, да нормально всё. Ночью опять звонила в роту. Целый час разговаривали. Я уже стоя засыпать стал.

— Чего-то случилось? — спросил я.

— Случилось, — недовольно воскликнул Артём. — Ей показалось, что скоро дождь начнётся. Сказала, что скучно одной ждать, вот и мне позвонила, чтоб я ей компанию составил.

— Ну ладно тебе. Потерпи немного, — улыбнулся я, толкая своих товарищей, чтобы они прекратили смеяться. — Скоро родит, и расслабишься.

— Да поскорее бы. А ведь вначале столько счастья было. Буквально, на седьмом небе мы летали, — словно передразнивая Свету, сказал Артём.

— Теперь ты медленно приземляешься все девять месяцев, — рассмеялся Макс.

— Да вот же! Сколько можно так названивать. Меня и Ребров вызывал к себе по этому вопросу.

— И чего сказал? — поинтересовался Костя.

— Чтоб я держался. Мол, это испытание все мужики проходят. По его словам беременность — вирус, который разносится мужчинами, а болеют им исключительно женщины.

Вот уж в правду говорят, что капризнее беременной женщины может быть только её муж. Недовольство Артёма продолжалось ещё несколько минут, пока Макс не подал команду «Становись». Перед строем эскадрильи показался Ребров.

— Команду не подавать! — громко сказал Ребров, за несколько метров до строя. — Завтра продолжим дальнейшее освоение МиГ-21. Наземку все прошли? — спросил он у своего заместителя.

— Так точно. Отчётный материал и зачёты сданы. Все готовы к вылету, — доложил ему майор, стоявший на правом фланге.

— Прекрасно. Итак, дикобразы аэродромные, не хочу сглазить, но пока мы не оправдываем своё подпольное звание «пьющей». Это радует, и не смейте меня огорчать. Инструкторский состав это тоже касается, — сказал Ребров, прохаживаясь перед строем, сложив руки за спиной. — Подготовка будет со своими особенностями. Есть ли необходимость кому-либо объяснять, с чем это связано? — кивнул комэска в сторону Рыжова.

— Выпускной скоро, товарищ подполковник. Надо готовиться, — ответил он.

— Рыжов, готовиться нужно ко всему. И не только к выпускному. У тебя и вовсе скоро забот прибавится, что ты очень сильно полюбишь свою казарму.

— Почему? — не понял Артём, но ведь ответ был очевиден как никогда.

— Да потому, что спать ты будешь только здесь, а дома не будешь. Маленький Артёмыч или Артёмовна, а может и оба сразу, не позволят тебе подобной роскоши. Ясно?

— Так точно.

— Ладно, — отмахнулся Ребров. — Не о вашем выпускном сейчас. Сейчас более важно, что наша страна вступила в активную фазу оказания помощи братскому народу Афганистана. От нас это требует более тщательной подготовки и… какого лысого ерша! — воскликнул комэска, остановив взгляд на нашем строе.

Все начали смотреть по сторонам и друг на друга. Я стоял в третьей шеренге и тоже не мог уловить объект пристального внимания Реброва.

— Ты откуда такой выполз… вечно твою фамилию забываю, — махнул в нашу сторону Ребров.

— Бардин я, — сказал Костя, на которого комэска указывал рукой.

— Да не ты. Вон тот знаток военной формы одежды на «галёрке», — сказал Гелий Вольфрамович. — Иди сюда, товарищ «курсант-генерал» или как тебя величать не знаю даже.

Из строя вышел Вася Басолбасов под еле сдерживаемый смех всей эскадрильи. Всё бы ничего, да только Василий наш воспринял недавнее поручение по поводу шапки слишком буквально. Старшина роты передал ему облезлую и старую. В ней, наверняка ещё Берлин брали, а может и в Финскую воевали.

От неё Вася сильно чесался, ну и написал домой, чтобы выслали ему денег на новую. Советских рублей на его имя не приходило, но бабушка подсуетилась и купила в ближайшем военторге ему новый зимний головной убор. Самый красивый из представленных на полках.

— А ты быстро дослужился до папахи, Балбосов, — сказал Ребров, указывая на новенькую папаху на голове у Васи.

— Командир, он Басолбасов, — снова поправил комэску наш командир звена Новиков.

— Да ладно. Теперь придётся точно выучить фамилию, курсанта-генерала Басольесова.

— Басолбасова! — хором произнёс весь строй.

— Да ну вас! Выучу, сказал! — воскликнул Ребров. — Ты где достал такую, Басолбасов? Правильно я твою фамилию назвал?

— Так точно. Бабушка купила. Она не разобралась просто, — томно вздохнул Вася, снимая папаху. — Шапку старую выдали. От неё чесался и покрывался красными пятнами. А раз без головного убора нельзя, вот решил пока этот.

— Бабушке благодарность от меня. А ты, после построения ко мне в кабинет с этой шапкой и своим инструктором. Разойдись!

Вася в тот же день стал счастливым обладателем шапки от нашего командира эскадрильи и пары нарядов с субботы на воскресенье. Его инструктору предстоит провести тоже пару выходных в наряде, за то, что не позаботился о подчинённом.

Программа по восстановлению навыков после перерыва была мной пройдена очень быстро. Со Швабриным с каждым разом всё комфортнее и комфортнее работать. Сам он тоже, как мне кажется, получает удовольствие от проводимого им обучения.

В очередном полёте в зону, он сразу разрешил выполнять нам манёвры на форсаже.

— Переворот на горке, режим «Полный форсаж», готов? — спросил он меня по внутренней связи.

— Готов. «Факел» пошёл, — сказал я, устанавливая рычагом управления двигателем форсажный режим работы.

— Разгон до 900. Угол тангажа?

— 50°.

Разгон самолета до заданной скорости выполнил. В момент, когда стрелка на указателе скорости достигла нужной отметки, плавно отклонил ручку управления на себя. Контролирую перегрузку в районе 4 единиц.

— Создать и зафиксировать тангаж… Вот так, молодцом! — похвалил меня Швабрин.

Самолёт пошёл в набор с небольшим разгоном, в первые мгновения выполнения «горки». Если бы был режим «Максимал» началось бы небольшое торможение.

— Высота 6000, скорость… 500, полубочка, — сказал я.

Отклонил педали и ручку управления, выполняя разворот вокруг продольной оси на угол 180°, тем самым перевернув самолёт. Снова ручку управления слегка на себя, подтянув нос к линии горизонта. Двигатель на режим «Максимал», тормозные щитки убраны, поскольку скорость менее 550 км/ч.

— Выполняю переворот, — продолжил докладывать я.

С темпом 3–4 секунды добираю ручку на себя, переводя самолёт в горизонтальный полёт.

— Хорошо. Дальше на своё усмотрение, — сказал Швабрин.

— Отработаем штопор?

— На разборе, по голове не погладят, Сергей. Хотя, давай. С остальными фигурами ты вроде справляешься.

— Понял. Сопка, 880й, высота 6000, работа с переменным профилем, — доложил я руководителю полётами.

— 880й понял. Контроль остатка топлива, изменение высоты докладывать.

— Понял, — ответил я в эфир. — Начинаю тормозить, командир.

— Устанавливаем скорость 400.

Начинаю добирать ручку управления на себя, контролируя момент начала тряски. Стрелка указателя скорости проходит нужную отметку. Вот и тряска пошла, но в дальнейшем начала пропадать.

Скорость 290 и началось покачивание с крыла на крыло. Начинаю отклонять педали, чтобы парировать эти эволюции, но скорость продолжает падать. На авиагоризонте крен изменяется до 30° в обе стороны.

— Скорость 220, пошел «клевать», — сказал я, наблюдая, как самолёт то задирает нос, то опускает его.

Началось вращение по углу скольжения. Можно сейчас перейти в перевёрнутый штопор, но тогда будет обстановка печальнее.

— Ручку в нейтральное, — подсказал мне Швабрин.

Отклонив ручку управления самолётом в нужное положение, борт перешёл на пикирование. Скорость начала расти. Сейчас мы потеряем где-то 1500 метров высоты. Ручку полностью от себя давать нельзя, поскольку тогда свалимся в крутой штопор или перевёрнутую спираль.

— Органы управления нейтрально, — доложил я, выравнивая педали и ручку управления.

Сейчас должен быть один виток, а через 3–5 секунд самолёт прекратит вращение и перейдёт в горизонтальный полёт.

Да только что-то не так…

— Спокойно. Не паникуй. Сам пробуй, — сохранял спокойствие Швабрин.

Высота тем временем уже 4000 метров. На 2000 надо будет прыгать. Запаздывание пошло уже на 10 секунд и два витка. Рули направления установил по штопору, то есть в правую сторону.

Контроль высоты… Контроль высоты… Раз, два и отклоняю педали в противоположную сторону. Снова считаю до двух, и ручку управления в положение «слегка от себя».

Высота, высота… Ух, вывел!

— Сильно вспотел? — спросил Швабрин.

— В парилке так не потел, — ответил я. — А чего не взяли управление?

— Да уже хотел было взяться, но ты сам справился. РП еще несколько раз тебя запрашивал, а ты не отвечал.

— 880й, высота ваша?! — кричал в эфир руководитель полётами.

— Вот опять он. Можешь запросить заход сходу. У нас топлива не очень много, — сказал Швабрин.

— 880й, высота 2300, задание закончил. Разрешите сходу, остаток 900.

— 880й, разрешил. Ко второму 600. Борт порядок?

— Сопка, это 814й, борт порядок. Отрабатывали сваливание.

— 814й, понял, — ответил руководитель полётами.

И вроде всё хорошо закончилось, но для одного человека было делом принципа сказать нам пару слов.

— 814й, ответь 801му, — в эфире прозвучал вкрадчивый голос Реброва, который тоже выполнял полёт в эти минуты.

— Ответил, 814й, — смирительным тоном произнёс Швабрин, ожидая короткий нагоняй от командира.

— После посадки в кабинет.

Дожидаться Реброва нам пришлось долго. По пути в свой кабинет, он уже в коридоре успел навтыкать паре моих товарищей за технику пилотирования, которая после перерыва, само собой, была не в лучшем состоянии.

— Мягче, мягче на посадке. На кой ты этот рычаг туда-сюда дёргаешь? — спрашивал он у Васи Басолбасова.

— Скорость подбирал на посадке…

— Ты так женщину будешь себе подбирать Бас… Бал… Вася, короче. В следующий раз опять со мной полетишь. Будем исправлять, понял? Свободен.

— А мне разрешите идти? — спросил стоящий рядом с Басолбасовым Артём.

— Рыжов, ты… Вася свободен. Нечего подслушивать, — шикнул Ребров. — Артём, я всё понимаю. Жену не отпустили с госпиталя? Ты чего сонный такой?

— Звонит по ночам. Не могу же я не ответить…

— Это ты молодец, что о жене беспокоишься. Только надо бы её предупредить, что у тебя предполётный режим, который нужно соблюдать. Желательно в кровати и во сне. Понял?

— Так точно.

— Чисто, из мужского любопытства, вчера, о чём вы разговаривали? — спросил Ребров, подойдя ближе к Артёму. — Что ещё можно было не обсудить?

— Не поверите — она борща захотела, истерику подняла на всё отделение, слёзы, раз десять развелась со мной и столько же сошлась снова.

Даже мы не смогли сдержать смешков, что не осталось не замеченным Ребровым.

— Щас и до вас доберусь, голуби облезлые! — бросил нам Гелий Вольфрамович. — Ну, ты уж Артём держись. И с тещей поговори, что ли. Может как-то повлияет на Светлану. Беги, сынок, — хлопнул он Тёмыча по плечу, отправляя его по направлению к выходу.

— Товарищ подполковник… — принялся докладывать Швабрин, делая шаг навстречу комэска.

— За мной в кабинет, — прорычал Ребров.

Давно мне приходилось бывать на рабочем месте Вольфрамовича. Мало что поменялось, за исключением появления маленького телевизора на небольшой подножке, вещающего какой-то новостной сюжет.

— «Вот так наши военные оказывают помощь в восстановлении мирной жизни трудового афганского народа. Фарид Мулюков из Демократической Республики Афганистан специально для „Сегодня в мире“», — вещал корреспондент с черно-белого экрана.

— «Шилялис» приобрели? — спросил Иван Федорович.

— С дачи забрал. Новости пытаюсь отслеживать, — сказал Ребров, пройдя мимо говорящего ящика, убавляя звук до минимума и присаживаясь на своё место.

— Что-то показывают? — спросил Швабрин.

— Чего они там покажут. Мы, пока ещё, официально не воюем, но операции проводим. Ничего, скоро закончится. Может, не успеют наши орлята там отметиться, — кивнул Вольфрамович в мою сторону, положив на стол свой шлем ЗШ-3М. — Да и хорошо, если так и будет. Ладно, чего я вас вызвал, то…

— Не могу знать, товарищ подполковник, — сказал Швабрин.

— А я знаю, Иван Фёдорович. Тебе жить надоело? Ты почему не взялся за управление сразу?

— Всё контролировалось, командир.

— Контролировал он! Видел я со стороны, как вы с Родиным крутились. Я уже кнопку выхода в эфир нажал, готовясь кричать «Прыжок». О себе не думаешь, то хоть о желторотике подумай, — ругался Ребров, доставая из пачки «Союз-Апполон» сигарету. — Угощайся, — бросил он эту синюю коробочку Швабрину, которую тот поймал с лёгкостью.

— Благодарю. Командир, сами знаете, что в нашей работе важнее всего найти к курсанту подход, — заговорил с видом учёного Швабрин. — Педагогический момент в данном случае…

— Фёдорович, я тебе эту твою педагогику… скажи спасибо, что курсант рядом.

— Я никому не скажу, товарищ подполковник. Мне самому интересно послушать, — подал я голос, что было явно опрометчиво с моей стороны.

— Родин, лучше тебе помолчать. Какого ерша лысого ты решил, что можешь вот просто менять полётное задание? — возмущался на меня Ребров. — Свои мысли на паузу поставь, Иван Фёдорович. Мы к тебе ещё вернёмся.

— Товарищ командир, штопор выполнялся с моего разрешения, — оправдывал меня Швабрин.

— Я сейчас закончу с Родиным, и обязательно к тебе вернусь. Так что, Сергей Сергеевич, в какой момент своей недолгой жизни, такой организм из пробирки как ты, решил, что всё можешь? — продолжил меня отчитывать комэска, затушив сигарету прямо об стол, промахнувшись мимо пепельницы.

— Никак нет, товарищ командир. Не всё могу.

— Или ты думаешь, что твои успехи дают тебе право пренебрегать всеми законами авиации, подосиновик ты бледный! — вскочил со своего места Вольфрамович.

Разошёлся сейчас он не на шутку. Мне с каждым его словом становится не по себе. Того гляди и полетит в меня что-нибудь.

— Никак нет. Законы я уважаю.

— Уважаешь? Тогда зачем ты, мондавошка летающая, попёрся делать то, что заданием не предусмотрено? Это раз! Почему это было не оговорено на предварительной и предполётной подготовке, это два?! И какого… этого… вашего… Басолбасова, ты не докладывал высоту?! Это три! — выпалил Ребров, постепенно подходя ко мне ближе.

Лицо подполковника побагровело. Глаза пылали огнём от желания отвесить мне пару отеческих подзатыльников.

— Все фигуры пилотажа отработаны были мной на предыдущих полетах, как с инструктором, так и самостоятельно. Изначально решения о выполнении штопора не было. Эта мысль пришла только после выполнения пары фигур в зоне. А про высоту — был слишком напряжён и сосредоточен на действиях по выводу и контроле за высотой, — ответил я без запинок. — По этим вопросам у меня всё.

Ребров зашагал обратно за стол, всё также пребывая в состоянии повышенной ярости. Снова взяв сигарету из пачки, он закурил.

— Запомни, Сережа, небо ошибок и самоуверенности не прощает. На всю жизнь это запомни, — спокойно сказал Ребров, выдыхая сигаретный дым. — Завтра в наряд по роте пойдёшь. Следующий контроль готовности будешь у меня лично проходить. Лично из тебя сделаю лётчика… ой, то есть человека. Понял меня?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Свободен. Иван Фёдорович, присаживайся, — указал Ребров на стул напротив своего стола.

Выйдя из кабинета, я испытал определённое облегчение, что так всё закончилось. Прав Вольфрамович, что я ношу взял не по себе, вклинивая в задание штопор. И вывел я не сразу, а с определённым запозданием. Так ещё и Швабрина подставил. Посмотрим, чем закончится их разговор.

— Он сам вывел, Иван? — послышалось из кабинета, когда я закрыл дверь.

— Да. Сильно закрутило изначально. Момент первых двух витков он, как мне кажется, сам проспал…

— Ты, видать, тоже?

— Я всё контролировал, — отвечал Швабрин, слегка ухмыляясь.

— Не нравится мне этот твой контроль, Ваня. Я понимаю, что ты пытаешься быть как Нестеров, но ты — не он.

— Вы сами его ставили мне в пример…

— Ставил, и буду ставить всем. Но Николаич знал, где можно нарушить, а где лучше не надо. Сегодня был именно тот момент, где ты слишком рисковал. На скольки вывели?

— 2300 метров.

— На тоненького, верно? МиГ-21 — это тебе не «элочка», из нормального в перевёрнутый штопор переходит в раз. А ты ещё и курсанту слишком сильно доверил управления.

— Командир, управление я не «передоверял». Родин всё делал правильно. Не поймай он этот момент сейчас, возможно, и никогда бы уже не поймал бы. У него и на Л-29 не всегда получалось выводить сразу из штопора, а здесь он смог. Я ещё раз вам говорю, всё было под контролем.

Из кабинета послышалось, как кто-то несколько раз стукнул по столу, а затем принялся наливать воды в стакан. Наверняка, опять Вольфрамович промахнулся мимо пепельницы, когда тушил сигарету.

— Слушай, ну усы тебе не очень идут. Может, сбреешь? — спросил Ребров.

— Капитана как получу, тогда сбрею.

На счёт усов, тут комэска не прав. У Швабрина эта повышенная волосатость над верхней губой делала его взрослее на несколько лет и солиднее. Я уже начал забывать его без этого аксессуара под носом.

Удивительно, насколько быстро мы смогли наладить отношения с Иваном Фёдоровичем. Вроде был обычным Ванькой, которого периодически ставил на место Нестеров и командир звена Новиков. Теперь он наш инструктор, ведёт себя адекватно, учит хорошо и даже на рыбалку нас вытащил.

Место для такого застолья, Федоровичем было выбрано на его даче, в районе Белогорского лимана. Приехать сюда стоит хотя бы из-за его впечатляющего размера. На всём побережье Азовского моря, а возможно и Чёрного, это самый большой залив подобной конфигурации.

Представляет собой отделенное от Азовского моря двумя песчаными косами устье реки Белой. В его водах содержится минимальное количество соли, к тому же они защищены от волн и ветров, потому местные заводи считаются идеальными для рыбалки. По рассказам других инструкторов, которые часто наведаются сюда с рыбацкими приспособлениями, здесь можно выловить огромных лещей, карасей, окуней, щук, сазанов и так далее.

— Отец у меня раньше тягал здесь севрюгу и белугу, — рассказывал Швабрин, когда мы располагались под навесом его дачи.

Наше мероприятие рыбалкой было названо только чисто символически. Не был Швабрин таким уж заядлым рыбаком, чтобы с нами удить по берегу лимана. А вот остального добра было в достатке. Шашлычок, коньяк, уха и ароматный плов. И это оказалось настоящим сюрпризом.

— Вас кто научил плов готовить, Фёдорович? — спросил Артём, переворачивающий шампура на мангале.

— Теваныч. Вон его дом. Я пацанёнком был ещё, когда он к нам в гости заходил. Фронтовик, кстати.

— Ого! — удивился Костя. — А расскажите про него?

Армен Айриев, который и научил маленького Ваню Швабрина готовить плов, оказался самым настоящим боевым лётчиком. Майор, командир эскадрильи штурмового авиационного полка, кавалер двух орденов Красного Знамени. В 1944 году был удостоен звания Героя Советского Союза.

— Фёдорыч, давай пригласим его. Он здесь ещё живёт? — спросил я, раскладывая по тарелкам приготовленный плов.

— Он уехал давно в Ташкент. Я ещё в школе учился. Да и в живых нет уже Теваныча. Так что, не расскажет он уже свои истории.

Отпущены мы были сегодня под ответственность нашего инструктора до завтрашнего вечера. Каким это чудом удалось сделать, только ему и Реброву известно. В процессе наших посиделок, у некоторых сильно развязался язык.

— Ребров классный мужик, Фёдорович. Но он меня достал с беременностью моей жены, — жаловался, слегка уже подвыпивший, Тёмыч.

— А ты как думал? Он за всех вас, да и нас инструкторов переживает. Мы ж его постоянно достаём своими косяками и проколами. Там один Валентинович чего стоит, — сказал Швабрин, после чего мы все слегка рассмеялись.

— Роман Валентинович это наше всё. Так как умеет пить и после этого летать, умеет только он, — сказал я, памятуя о всех полётах с ним после его бурных застолий.

— Согласен. Ты помнишь наш уход на запасной. Я до сих пор не могу Реброву в глаза смотреть после тех самых танцев в твоих лаптях, — рассмеялся Швабрин.

После слов о паре дней в Антайске, пришлось и остальных посвятить в произошедшие события. Само собой, предварительно было взято с каждого слово, что обо всём будут молчать.

Пока остальные пели народные и популярные нынче песни, мы со Швабриным отошли на берег. Инициатором этого был он сам.

— Серега, разговор будет о тебе. Добров просил поговорить, — начал Иван, когда мы подошли к воде.

— Начинается. Фёдорович, мы уже с ним разговаривали на эту тему. Чего он так обо мне печётся?

— Ты сын его погибшего друга. В авиации всегда чтят память своих товарищей и оказывают помощь их родным.

Швабрин прав. Так уж заведено, и не только в авиации. Вот только не всплывает в памяти моего реципиента ни одного прихода бабушке и дедушке кого-нибудь из сослуживцев. И это при том, что жили они в том же городе, где и служил Сергей Родин-старший.

— Чего-то я не помню никого из них в моём доме. Кто-нибудь хоть раз поинтересовался, как живут мои старики или я? Всем было не до этого. Свои дела решали, а тут, видите ли, проснулась совесть у них.

— Я всех дел ваших не знаю, но то, что тебя очень здорово опекают, в этом можешь мне поверить. Ты же знаешь, что я тоже не из простых ребят. В нужные кабинеты могу и без стука заходить.

Здесь стоит согласиться со своим инструктором. Родственные связи с нынешним начальником училища, полковником Борщёвым, открывают Швабрину хорошие перспективы.

— Давай, Фёдорович, уже ближе к делу. Я сразу скажу «нет», и мы пойдём за стол, — сказал я, срывая травинку, чтобы поковыряться в зубах.

— Не торопись. Чем тебя не устраивает Белогорск? Тебе же красную дорожку, буквально, постелили. Перспектив море, — указал он на залив лимана.

— Ну не хочу я быть здесь. Нормальной службы хочу, строевой…

— Мне-то не рассказывай. Я тебе не Женя твоя, которой можно на уши навешать, что обычно вешают, — перебил меня Иван. — Знаю, куда ты хочешь. Героем решил стать?

— А если и так? Вот тебе какое дело?

— Действительно. Мне вообще до одного места должно быть. Не знаю, насколько ты знаком с войной, но это не самая хорошая затея. Это тебе не на полигон летать на «элочке», — продолжил наседать на меня Швабрин.

Хотелось бы ему сказать, знаю не понаслышке. Но ведь однозначно, не поверит.

— Ты как будто знаком, Фёдорович. Зачем отговаривать меня? Сам же понимаешь, что бесполезная затея, — стоял на своём я.

— Так я и не стараюсь тебя отговорить. Совет дать хочу. Как мне кажется, дельный в твоём случае.

— Весь во внимании.

— Мне как-то один человек сказал, и на всю жизнь наказал запомнить: на войну не напрашивайся, от войны не отказывайся. Надеюсь, ты меня поймёшь.

Странное послевкусие оставил у меня этот разговор. По своему настоящему возрасту, я старше этого старлея, да только в текущей ситуации он мне рассказывает очевидные вещи, а не я ему.

— Честно скажу, Фёдорович, в последнее время, ты мне нравишься всё больше. У тебя есть все шансы стать нормальным мужиком к нашему выпуску, — сказав, улыбнулся я.

— Серёга, давно я тебя не посылал.

Начинало вечереть, и дачный посёлок всё больше погружался в темноту. По возвращении на дачу, картина предстала перед нами не очень хорошая.

Играл из магнитофона «Спутник» вечный хит «Арабески» про полуночного танцора. За столом наши товарищи отсутствовали. Вместо них, в свете одинокой лампочки, свисающей с крыши навеса, горланили эту песню три пьяных поросёнка, измазавшихся в плове и остальной закуске.

— «Штаны Монтана — ага, ага. Купи мне мама — ага, ага…», — громче всех кричал Тёмыч, который, судя по активной жестикуляции, ещё мог что-то соображать.

Ниф-Ниф и Нуф-Нуф, они же Костя и Макс, слабо выполняли роль бэк-вокалистов. Завидев нас, поступило предложение отметить наше возвращение.

— Вам больше не наливать, это приказ, — улыбнулся Швабрин, аккуратно поднимая Костяна и указывая мне на Макса. — Давай их перетащим на кровать.

Придав горизонтальное положение первым двум поросятам, пришёл черёд третьего. Да только с Наф-Нафом, он же Тёмыч, оказалось всё гораздо сложнее. Как и в знаменитой сказке, третий представитель семейства свиноподобных оказался самым умным и… пошёл гулять, пока мы занимались укладыванием спать его товарищей.

— Иди сюда! — громко позвал его Швабрин, завидев, как Рыжов бежал в сторону забора, вытаптывая грядки.

— Не пойду спать. Я ещё не все песни спел, — убегая всё дальше, кричал Артём.

— Там яма! Стой! — позвал я Рыжова, но было уже поздно.

— Ну что за свин неаполитанский, — сказал Швабрин и заспешил вместе со мной к свалившемуся в яму с мусором Артёму.

— Для него начинает становиться доброй традицией, поваляться в яме с отходами, — смеялся я.

— Ба…его ж теперь ещё и отмывать надо?

— Я ж говорю, Фёдорович, ему не привыкать. Протрезвеет, сам помоется.

Подойдя к краю небольшой ямы, на нас смотрело расстроенное лицо Артёма, измазанное в каких-то пищевых отходах.

— Похоже, мой концерт на сегодня окончился, — расстроено сказал он, стряхивая с себя траву.

— Вылезай, Магомаев недоделанный. Сейчас пойдём воду греть. Только не знаю, насколько это нам поможет, — сказал Швабрин, снимая с ушей Тёмыча остатки сухой рыбы.

— Ничего. Главное, что мне сегодня к Свете… ик… не надо и телефона тут нет, — сказал Артём, в тот момент, когда его лицо осветили автомобильные фары.

К калитке подъехал ВАЗ-2106 «Жигули» морковного цвета. Это был автомобиль семейства Кузнецовых.

— Артём! Ты где? — вбежал на территорию дачи Иван Иванович, отец Светы.

— Мы здесь, — хором произнесли все трое.

— Ох, я спешил. Ваня привет, Сергей… ого! — начал здороваться с нами Кузнецов, но вонь, исходившая от Артёма заставила его прикрыть нос.

— Ничего, Иван Иванович. Привыкните, — сказал Швабрин.

— Так, это сейчас не самое страшное. Нам ехать надо, — сказал полковник, указывая на автомобиль.

— Куда? — снова хором произнесли все трое.

— Никаких отговорок не хочу слышать. Кажется, началось. Вы представляете, возможно, уже сегодня я стану дедом!

Подготовить будущего папашу к первой встрече с его ребёнком оказалось не совсем простой задачей. Тяжело отмывать такого свинтуса, да ещё и в холодной воде.

— Терпи Тёмыч! Нечего было по грядкам моим бегать, — приговаривал Федорович, сливая еле тёплую воду на Рыжова, который обмывался в «летнем» душе.

— Да, хооо… лооооддддно, — пытался передать свои ощущения Артём, но температура воды делала своё дело.

В это время Иван Иванович совершенно спокойно попивал чай на травах, сидя за нашим столом, с которого я в быстром режиме убирал остатки еды.

— Серёжа, не торопись. Без нас не родит, — говорил он. — Хороший чай. А какой повод-то был застолья?

— Товарищ полковник, не было застолья. Рыбалка у нас была, — крикнул я из дома, очень быстро пряча недопитый коньяк в кухонный шкаф.

— Мда, я думал вы нормальные ребята. Кто ж «на сухую» ходит на рыбалку? Вот у вас и клёва не было, что выпили мало, — наставлял меня Кузнецов, когда я вышел из дома.

К этому моменту банно-прачечные мероприятия Артёма закончились. Пахло от него стойким ароматом хозяйственного мыла вместо букета запахов компоста.

— Иван Иванович, без пяти минут папаша к выезду готов, — весело сказал Швабрин, представляя Кузнецову его зятя.

Дрожал Тёмыч как заяц перед дулом ружья. Горячий чай ему совершенно не помогал, а другой согревательный напиток вряд ли одобрит полковник.

— Серёжа, тащи коньяк, — сказал Кузнецов, показывая на дом.

— Какой коньяк? — решил закосить я под дурачка, но выглядело это очень глупо.

— Ты из меня ослика Иа не делай. Запах благородного напитка я услышал ещё возле калитки. Тащи быстрее, а то он сейчас от тряски развалится.

Приведя более-менее в порядок Артёма, мы прыгнули в морковный автомобиль Кузнецовых, стартуя по направлению к городу.

— Света из больницы позвонила, сказала, что сегодня родит. Она паникует, что тебя не будет рядом, вот и везём тебя с ветерком, папаша, — смеялся Иван Иванович, выруливая с просёлочной дороги посёлка. — Домой только заедем, Капитолина Павловна сумки Свете передать наготовила. Сразу хотел взять, да она побоялась, что суп остынет.

— А без меня никак? Я просто никогда не был на родах, — сомневался в себе Артём.

— Не переживай, я тоже. В наряде был, когда девочки родились. Будешь первым. Считай, что первопроходец, — продолжал улыбаться Кузнецов.

— А нас пустят? — спрашивал я. — Это ж роддом. Там пропускной режим, наверняка.

— Вот именно! Это роддом, Сергей, а не воинская часть или Кремль. Пропускного режима никакого нет.

По приезду к воротам заведения, он несколько раз посигналил, достал из бардачка флакон с прозрачной жидкостью и направился к будке дежурного.

Через пару минут ворота открывал перед нами седой мужик. В свете фар его лицо казалось очень сильно покусанным какими-то насекомыми.

На ночь, центральные входы в больницу закрывались, и попасть в нее можно было только через приемные отделения. В нашем случае у родильного отделения был свой отдельный вход в здание. Но нужно было, чтобы кто-то нам открыл дверь и впустил в столь поздний час. Распорядок часов посещения и перечень передаваемых и не передаваемых продуктов висел на большой деревянной доске слева от черно-белого звонка, давая нам понять, что войти нам просто так не дадут. А никто и не говорил, что будет легко. Невольно ситуация начинает напоминать штурм квартиры Кузнецовых в процессе выкупа невесты.

Иван Иванович несколько раз нажал на кнопку звонка, но в течение десяти минут нам никто не открыл.

— Может звонок сломан или его намеренно отключили от таких ночных визитеров как мы? — предположил Артём.

— Да ну… Не может быть такого. А если роженицу привезли?

— Тоже верно, — сказал Артём и нажал повторно на звонок, как в этот момент за дверью послышался щелчок замка.

— Чаво? — открыв дверь, спросила нас очень широкого вида женщина в белом халате с большим батоном в руке, намазанным вареньем.

— Милочка, нам бы к Свете Кузнецовой попасть, — выдвинулся вперёд Иван Иванович, протягивая коробку конфет «Красный октябрь» с изображением лесных орехов на ветке.

— Идите отсюда. Что за ночь такая, всем нужно попасть именно сейчас. Такое ощущение, что без вас не разродятся! — откусывая батон, проговорила пышечка, но коробку, всё же взяла.

Иван Иванович не растерялся. В рукаве, а точнее в пакете «Мальборо», у него имелась пара козырей.

— Ну, красивая вы наша, очень надо. Мужа своего ждёт девочка. Дочка моя… ну там дочка моя, а вот муж её, — придвинул он к себе натянуто улыбающегося Артёма.

Слова Кузнецов подкрепил очередным магарычём. Ещё одна коробочка конфет с надписью «Птичье молоко» в, легко узнаваемой мной, шахматной расцветке.

— Не положено, — продолжала откусывать и прожёвывать свой второй или третий ужин красотка.

Коробочка очередных вкусных конфет ушла к даме подмышку. Тут-то Иван Иванович призадумался. Похоже, другие козыря в пакете были явно припасены для более сложных уровней. Что-то надо думать.

Мысль пришла сразу, как поступить в такой ситуации. К чему-то вспомнилась одна из российских новогодних комедий. Этот трюк у главного героя-то не всегда проходил, но попытка не пытка. Надо только на местные реалии перевести.

— Девушка, позвольте, я взгляну в ваши красивые глаза, — сказал я, подходя к медсестре вплотную.

Зрачки дамы расширились до размеров российского пятака, а рот застыл в открытом положении, остановившись в миллиметре от желанного батона с вареньем.

— Девушка, вы когда едите, такая восхитительная… вух, — сделал я лёгкое дуновение на её выпавшие пряди из под колпака, и нежно прижал к груди её руку.

— Эх, — расстроено сказала она. — Носите и носите мне конфеты, а вот приятные слова только один удосужился сказать. Молодец, — потрепала женщина меня за щёку. — Бери мужа роженицы и проходи. Двоих только пущу. Тут у нас не проходной двор.

Кузнецов в последний момент успел просунуть Артёму пакеты в руки, когда страж-амазонка из тяжёлой весовой категории затянула нас внутрь.

— А мы…, — попытался остановить закрывающуюся дверь Швабрин, но ему пригрозили большим кулаком.

— До свидания, усач! — оттолкнула она его и захлопнула за нами дверь.

Второй этап был пройден, да только мы остались без главного генератора идей Иван Ивановича. Придётся пробираться дальше самим.

Проблема заключалась в том, что в ответ на наш вопрос «а куда дальше», был услышан весьма исчерпывающий ответ.

— Прямо, а там спросишь. Я не знаю, на каком она этаже, — сказала тётя, продолжая запихивать в рот свой деликатес.

— Спасибо, — разочарованно сказал я, и указал Артёму на дверь, над которой горела лампа с надписью «Акушерское отделение».

Ради приличия, мы скинули свои кеды и надели стоящие у вешалки военные тапочки. Здесь и пара халатов как раз висела, чтобы нам можно было пройти внутрь. Не знаю, насколько это разрешено, но Тёмыч сказал, что нигде не написано, что запрещено.

Также повстречались нам пара мужиков, нервно курящих в этом «тамбуре» у окна. Получается не все так строго у них тут, раз мы не одни. В отличие от нас, эти двое блатные видать какие-то, раз позволяют себе дымить здесь, пусть и в окно.

— Э, дяди. Здесь роддом, всё-таки, — сказал я.

— И что? Где написано, что нельзя курить? — парировал невысокий толстяк.

— Я тебе покажу сейчас. Такую отметку оставлю для ознакомления. Потом в зеркале прочтёшь, — разозлился Тёмыч, отдавая мне халат. — У меня жена здесь рожает.

— Остынь, мальчик. У нас тут тоже жёны рожают, — сказал второй, тоже не самого спортивного телосложения с бородой.

— Мужики. Понятно, что у вас нервы и всё такое, но мы в больнице находимся. Потерпите как-нибудь или выйдите на улицу, если совсем невмоготу. Сигареты затушили…, — вступил в спор я, но за спиной послышались шаги.

Из дверей отделения вышел в белом халате рослый мужчина, похожий на армянина, достав папиросу. У дверей его догнала миниатюрная медсестра.

— Георгий Бакратович, Селезнева родила девочку только что, а вот Грачева орет как ненормальная, раскрытия нет, может, поставим ей капельницу, обезболим? Жалко ведь девчонку, пусть отдохнет немного. Карапет Павлович…

— Знаю, Машуля. На счет Грачевой, подойди к Чижовои, пусть вначале осмотрит роженицу, — сказал врач, подписывая какие-то бумаги.

— Девочку? — переспросил один из мужиков с бородой. — Селезнева моя жена.

— О, ну поздравляем вас папаша. Да, девочка. Вес 3200, рост 51 см. Здоровенькая, красивая, вся в родителей. С вашей женой тоже все хорошо, скоро переведем в палату.

— Спасибо! Эх… папкой стал, представляете, — едва сдерживая слезы, сказал мужик, пытаясь совладать с накатившими эмоциями. — Так-то я мальчика хотел, но девочка тоже хорошо.

В ночной тишине раздался душераздирающий крик женщины. Да такой долгий и сопровождающийся кучей проклятий, что мы с Артемом прифигели. Из услышанного, можно сделать вывод, что предположительно Грачева, винила во всем отца ребенка, который обрек ее на мучения.

— Палыч, ну ты где? — крикнул Георгий Бакратович в коридор.

Сотрудники больницы вели себя так, будто не слышали криков. Я же был напряжен и искренне переживал за девушку. За что на их долю столько мучений выпадает? По побледневшему лицу и выпученным глазам Тёмыча, было видно, что он тоже переживает. Правда скорее всего за мужа Грачевой, который курил уже третью сигарету подряд.

— Бакратыч, как я тебе сейчас хочу ответить в рифму, — донёсся до нас ответ. — Ща, подойду.

— Так, мужики огонёк будет? — спросил Георгий Бакратович, и тут же получил от толстого коробок спичек.

— Вон, Бакратыч, новенькие. Первый раз рожаете? — спросил у нас бородатый.

— Ага, — ошарашено ответили мы.

— Подскажите, а как нам к Кузнецовой пройти? Она в отдельной палате лежит. Мы договаривались, — сказал я, вынимая из пакета небольшую бутылку коньяка «Аркадия».

— Одесский. Тоже неплохо. Проходите, палату там спросите, — сказал Бакратович, взяв «чекушку» и прикуривая папиросу.

О, а всё оказалось проще некуда. Медленно зайдя в отделение, мы тут же столкнулись с медсестрой, которая успокаивала беременную девушку, сгибающуюся от боли.

— Не забывай про дыхание. Глубокий вдох и медленный выдох. Дыши, — держа её под руки, медсестра довела женщину до какого-то блока и передала, судя по всему акушерке. — Галь, документы на стол положила, оформишь. Я позже подойду.

— Как дышать? — крикнула девушка, заходя в какое-то помещение.

— Как паровозик: чух-чух-чух, чух чух-чух. Галюнь, как загудит, Бакратовича позови, — сказала женщина, проходя мимо нас. — Вы к кому?

— К Кузнецовой, — хором ответили мы.

— Ааа, не определились чей и от кого? Бывает. Хорошо, что ей есть из кого выбрать. Так, Кузнецова… не припомню такой. У Верочки спросите, — махнула она рукой в сторону поста дежурной медсестры, которая сладко спала, облокотившись на стол.

— Странно они тут наведение выполняют, — сказал я.

— Ага, никто не может нормально нам курс сказать. Штурмана на них не хватает! — возмущался Артём.

— Ой, мамочки! Ой, помогите! — выбежала из какой-то палаты девушка размахивая пелёнкой. — Врача! Быстро врача, — подбежала она к нам, притягивая к себе за одежду Артёма.

Тёмыч слегка растерялся в данной ситуации, и уставился на меня. Типо не знает где врач, балбес! Косит, наверняка, под такого.

— Тут стой, а лучше сам поищи Свету.

— Эээ… Погоди Серёга. Пакеты то отдай, мне к Свете с пустыми руками идти нельзя.

Взяв один из пакетов, Артём вытащил из него рисунок с цветами в вазе, который он предусмотрительно нарисовал у Кузнецовых дома. Вначале хотели купить цветы, но мама Светы, сказала, что с цветами в роддом нельзя. У новорожденных деток может быть аллергия. Так что Артём решил проявить креатив.

Спешащая девушка резко притихла, уставившись в рисунок.

— Всего три цветка? — скривившись, заявила она. — Девять месяцев у нас недомогание, нас тошнит, ни поспать, ни поесть нормально толком, потом мучаемся в родах. И всего три цветочка?

— Блин… Серёга, я как чувствовал, что где-то накосячил. Может дорисовать по-быстрому, а? — нахмурив брови, озвучил мысли вслух Артём.

— Да все у тебя нормально. Не переживай. Зато они у тебя красивые и большие, — подбодрил я друга. Хотя зная Свету, возможно, он и прав. — Пойдёмте девушка. Я вас к врачу провожу. Что у вас случилось? — подхватил я её под руку и повёл к тамбуру, где врачи устроили себе небольшой перекур.

— Ох, не поверите! Быстрее к врачу, — тяжело вздыхала девушка, держась за живот и не выпуская скомканную пелёнку.

Я выглянул в коридор перед входом в отделение, а там уже всё было на мази. Мужики разложили нарды и соорудили подобие столика на табуретке.

— Шесть-шесть. А я вот сейчас тут закрою, — предвкушал хороший ход бородатый.

— Ну, куда ты?! — негодовал Бакратович, который попивал что-то горячее из стакана, если судить по пару, исходящему из него.

— Карапетыч, ты чего думаешь? — спрашивал толстый посетитель.

— Тебе надо вон тройку крыть. Пять-четыре выбрасывай, — сказал второй врач, оборачиваясь на меня. — Молодец, чего там? Не твой оказался ребёнок? Признала девушка другого отцом?

— Тут это…

— Да проходи парень. Сейчас выпьем, и домой пойдём вместе, — сказал Палыч, достав из авоськи бутылку водки «коленвала». — Стаканчики, коллега.

— Да не в этом дело, мужики. Тут девушка за спиной. Плохо ей.

— Отвори дверку, — сказал Бакратович.

— Это я — Занозова. Георгий Бакратович вы не поверите…

— Верю, Занозова. Сейчас подойду, — сказал он. — Не выходи сюда, чтоб не простудилась.

Как только врач зашёл обратно в отделение, девушка с весьма говорящей фамилией принялась рассказывать о своих тревогах. Вместе с Георгием Бакратовичем мы повели её в кабинет и усадили на стул.

— Не спится мне. И так повернусь и так. К окну подойду, а там темно, представляете? — удивлённым тоном сказала Занозова.

— Странно. На улице ведь почти полночь, — сказал Бакратович, чем вызвал у меня улыбку.

— Я думаю, чего делать. Зову медсестру, а она пришла и укладывает меня. Я ей говорю, рожать давайте! Укрывает, по голове гладит. Как это вам?

— Действительно. Очень странные вещи рассказываете. Обычно у нас розгами бьют, чтобы спали, — продолжил иронизировать врач. — Рожать тебе пока рано.

— Я в туалет, а там… Как закричу, да как выбегу! Кричу, надо рожать!

— Вы туалет, наверное, увидели? Грязный? — решил я поддержать Бакратовича.

— Вот и я про тоже. Чистый туалет, будто только вымыли. Возвратилась я, а на пелёночке у меня червяк с разноцветными прожилками. Вы представляете? — заплакала девушка. — Истерика у меня, доктор. Что мне делать? — замахала она перед нами своей пелёнкой.

— Не плачь, Занозова. Всё будет хорошо… Ты лучше пеленку мне покажи.

— Не хорошо! — зарычала роженица. — Это у него глаз отвалился.

— У кого? — хором спросили мы с врачом.

— У ребёночка. И выпал… ну оттуда.

Лицо Бакратовича приняло форму мяча для американского футбола, а также соответствующей ему цветовой гамме.

— Спокойно, девушка. Может… может не всё так плохо? — начал я успокаивать её.

— Какой не всё так плохо?! У ребёнка глаз отвалился! — продолжала истерить Занозова.

Бакратович взял в руки пелёнку, и медленно развернул её.

— Занозова, милочка моя, у тебя воды отошли. Сегодня родишь. Через часиков 6-10 примерно, — сказал врач, помогая встать Занозовой.

— Как рожу? Ой, а я уже передумала.

— Ты не волнуйся Занозова. От нас беременными ещё никто не уходил. Так, молодец, — обратился ко мне Бакратович, — ты или на выход, или иди дальше в свою отдельную палату. К Кузнецовой? У нас кстати нет, таких.

И тут до «жирафа» дошло, что наша Света уже давно не Кузнецова, а Рыжова. В роли этого животного, до которого доходит очень долго теперь я.

— Доктор, нужна Рыжова, — сказал я.

— Хм, ну вы даёте, славяне. Иди назад по коридору в третью палату, — сказал Бакратович и повёл Занозову в родзал.

— Спасибо, — сказал я, и резко развернулся назад.

В палате, Артём и Света сидели в обнимку, признаваясь друг другу в своих, и так всем понятным, чувствах. Любовь, что сказать!

— Я так ждала, когда ты приедешь, — нежно говорила Света, которая светилась от счастья, рассматривая рисунок подаренный Артёмом.

— Кхм…кхм… — прокашлялся я, дав понять, что они не одни. — Ну что, кто родился то?

— Ой, Серёжа. Привет. Ложная тревога. Такое бывает. Рано ещё рожать, — сказала Света. — Неделя минимум ещё.

— Да? А по нашим подсчетам, ты должна была уже родить.

— Тесть сказал, — согласился со мной Тёмыч. — Свет, если ты это, рожать передумала, чего домой то не позвонила?

— Я просто тебя, рыжий мой бычок, увидеть хотела. Да и папа, наверняка, понял всё неправильно.

Мда, раньше думал, что величайшая загадка вселенной где-то там, в глубинах космоса. Тут на Земле есть не менее неизведанное. Правду говорят: чтобы понять мысли девушки, достаточно смотреть на нее, но ни в коем случае не слушать.

Продолжения наши приключения в роддоме не получили. Мы решили покинуть акушерское отделение по-английски.

— Зачем нужно было её в отдельную палату? Там скучно, вот она и названивает вечно тебе, — сказал я Артёму на предварительной подготовке в нашем классе.

Он в очередной раз жаловался, что супруга звонит ему в роту. В этот раз Тёмыч придумал, как схитрить и не обременять себя обязанностями родных ушей для выслушивания проблем мирового масштаба.

— Басолбасов как раз на тумбочке стоял. Я ему обещал два кекса шахматных утром принести, если он отработает за меня ночной разговор.

— И ты думаешь, она не поняла, что это не ты? — спросил я, продолжая изучать задание на завтрашние полёты.

— Вася отлично отработал. С утра же ещё не звонила. Я ему сказал, что Света песни любит, и он может с ней попеть. Да там и петь особо не надо. Мычишь и повторяешь за ней.

— Мда, не стыдно было тебе так супругу обманывать? — пожурил его я.

— Ну, я же сначала ответил ей, а потом тихо и мирно передал трубку. Сам спать пошёл.

Главное, чтобы об этом маневре не знала Света. Прилетит нашему рыжему другу тогда по полной.

— Так, гвардейцы, завтра у вас нечто особенное. Знаете, куда полетите? — вошёл с таким вопросом в кабинет Швабрин, раскрывая свой большой портфель.

— На другой аэродром? — загорелись глаза у Кости.

— Не то пальто, — ответил Швабрин.

— Может, по полигону работать будем? — спросил Макс.

— Мимо, Курков. Тёмыч, есть у тебя варианты? — спросил Фёдорович у нашего будущего молодого отца.

— Куда угодно, Иван Фёдорович. Готов хоть на Марс. Лишь бы мне по ночам не звонили.

— Ближе всех оказался из вас, товарищ Рыжов. Завтра полёты будут в стратосферу. Самостоятельно. Контрольный полёт я с каждым туда уже слетал, теперь сами.

— Блин, опять в гермошлем лезть, Иван Фёдорович, — заныл Артём.

— А чего тебе не нравится? — спросил я. — Землю увидишь с высоты практического потолка МиГ-21. Набираем до 15 000 метров? — обратился я к Швабрину.

— Всё согласно заданию. Разгон до 2.05 Маха и потом на снижение. Всё просто. Сейчас ещё обсудим особенности.

На спортгородок сегодня было не выйти, ввиду обильного дождя, накрывшего весь Белогорск с самого утра. Объяснять Ивану Фёдоровичу пришлось прямо в классе.

После разбора и изучения задания, схему которого Швабрин нарисовал на доске, у нас было намечено занятие в классе эскадрильи с нашим начальником медицинской службы.

Любитель выцепить курсантов за нарушением предполётного режима рассказывал важные вещи про правильность подгонки обмундирования и влиянии перегрузок на организм. Задние ряды держались изо всех сил, чтобы не уснуть при таком монотонном чтении по бумажке. Да что там говорить, сам начмед чуть было не клюнул носом от тяги ко сну. Положение спас неожиданный гость.

— Разрешите, доктор? — на пороге класса показался сам подполковник запаса Ульянов, который должен был провести свою часть этих занятий.

— Пожалуйста, Пал Палыч. Мы уже закончили. Так, отчётный материал будем писать на следующей неделе в этом классе. Конспект лекции у каждого проверю, — сказал начмед, выходя из кабинета.

— Занудный, этот ваш начмед. Не уснули там, на галёрке? — громко спросил Пал Палыч, завидев заспанные лица на задних рядах. — Чтоб никому обидно не было, общая команда «Встать!».

С Ульяновым шутить не особо хотелось. Да и ноги размять не мешало бы.

— Пару минут постойте. Если кто-то спать хочет, есть место для отжиманий. Рыжов?

— Я, Пал Палыч! — ответил Артём.

— Вот он! Мой любимый курсант. Ты знаешь, что от тебя у парашютного спорта одни неприятности. С Казановым на пару сговорились?

— Чем мы… навредили? — непонимающе ответил Тёмыч.

— Ну как же — статистику по прыжкам ты мне портишь. Да ещё и вывел из строя одну из моих парашютисток-разрядниц.

По классу прокатился смех. Всем было ясно, что речь шла о Свете.

— А друг ваш, Виталька, её сестру, Наташу, забрал ещё раньше с собой в первопрестольную, — вспомнил Ульянов нашего Казанова. — Отставить скалится. Ладно, это всё шутки. Как супруга?

— Всё хорошо. В больнице лежит.

— Странное у тебя понимание о хорошем. Он всегда такой балбес? — спросил он у Куркова.

— Периодически. Света со дня на день должна родить просто, — улыбнулся Макс.

— Ооо, ждём тогда новостей хороших. Справляешься с капризами? Или в училище скрываешься от неё? — усмехнулся Ульянов.

— От неё и здесь не спрячешься, — ответил Темыч.

— Всем взводом решаем проблему, — сказал я.

— Надо помогать. Держаться всегда надо вместе, даже в таких ситуациях, а на войне тем более. Тааак, всем сесть! Писать не надо. Слушаем, запоминаем. У кого не получится, ощутите в полёте.

— Пал Палыч, так мы уже знакомы со всей экипировкой, — сказал Макс.

— С гермошлемом ГШ-6? — выложил преподаватель перед нами на стол данное приспособление, похожее на шлем космонавта.

— Пару раз уже летали в таком, — сказал я.

— Это хорошо. Самое главное, что эта штука защитит вас на высоте от последствий разгерметизации. Но это не значит, что вы должны продолжать полёт в таких условиях. Это не война.

— Предлагаете тихо и мирно заходить на посадку, если у нас с фонарём кабины что-нибудь случится? — спросил Макс.

— Курков, по каждому пункту действий в случае разрушения фонаря на такой высоте проходится не будем. Не моя вотчина, но тихо и мирно снижаться не получится. Теперь вот эта приблуда, — сказал Швабрин, выкладывая на стол ВКК.

Высотный компенсирующий костюм ВКК-6М представляет из себя цельный комбинезон с кучей молний и затяжек. Основное, оно же главное его предназначение, создание на поверхности тела противодавления, равного внутрилегочному при дыхании под избыточным давлением. Используют его как раз таки в полётах в стратосфере, то есть на высотах более 11 000.

— Я согласен, что вы уже летали в подобном обмундировании. Тем не менее, запомните, что правильно подогнанный ВКК лётчика, предотвращает чрезмерное растяжение легких. Если произойдёт разгерметизация, соответственно упадет давление в кабине, то этот костюм спасёт ваши лёгкие. Ну и вообще он повышает устойчивость к перегрузкам. Кто расскажет состав? Рыжов, будущий отец, отдыхай. Давай, Серёга Родин, — указал он на меня, хотя я не особо хотел блистать своими знаниями.

Ну раз дело того требует, расскажем аудитории из чего состоит комбинезон.

— Устройство противоперегрузочное, устройство натяжное, компенсатор брюшной… — продолжал я рассказывать о частях этого обмундирования, показывая на представленном образце все составные части.

— Правильно. При полетах в разгерметизированной кабине в камеры натяжного устройства подается кислород для механического обжатия тела. Обжатие компенсирует избыточное давление в легких.

Остаток занятия посвятили общению на, пожалуй, главную тему сейчас в армии. Про Афганистан бывший ВДВшник Ульянов слышал тоже обрывисто, но уже успел пообщаться кое с кем из вернувшихся оттуда.

— Что они вам рассказывают? — спросил Костя.

За Бардина я сейчас переживаю. Ульянов — мужик прямой. Рассказывать сказки про мирную деятельность наших войск не будет. Костян может немного и приуныть, как многие из сидящих. С другой стороны, врать об истинном положении вещей, значит оттягивать момент испуга. Лучше знать заранее, с чем придётся столкнуться в Афганистане.

— Ребята, честно вам скажу, там война. У пехоты и десантуры работы очень много. Но и авиация работает по полной. Вертолёты, бомбёры, истребители подымаются на прикрытие постоянно. На ваш век, как говорится, выпало пройти это испытание.

— Много погибших? — спросил Басолбасов.

— Не знаю, но они есть. Мне жаль, что слишком я стар и не могу быть там со своими. Да и что там стар — попросился тут недавно в армию, и только посмеялись надо мной. Иди и учи, Пал Палыч, — томно вздохнул Ульянов.

В своё время он дошёл до Праги сначала во времена Великой Отечественной, а затем и в период так называемой «Пражской весны» участвовал в операции «Дунай». Человек с таким опытом мог бы пригодиться, особенно когда он полный кавалер ордена Славы.

— Что посоветуете? — спросил я.

— Учиться и быть готовыми, особенно морально и теоретически. Когда ты полностью готов к выполнению поставленной задачи, будь то нанесение бомбового удара с воздуха или зачистка каких-то территорий от противника, всё получится. И живым вернётесь.

На удивление парни спокойно перенесли эту беседу со знающим человеком, который не стал юлить и рассказал всё как есть.

Утро началось как обычно — ранний подъём, завтрак и на медосмотр перед полётами. Пока шла разведка погоды, мы успели и газовку провести на бортах, и нагоняй от Реброва получить.

Когда мы ждали Артёма у самолёта, пока он вылизал из кабины, Вольфрамович уже ожидал свою жертву у левой консоли крыла.

— Куда ты, чайник с глазами, этот шлем напялил? Он только с ВКК одевается, — начал отчитывать Тёмыча комэска, который сегодня сначала летит с ним контрольный полёт на практический потолок, а затем отправляет его на тренировочный вылет на сверхзвук.

— Товарищ подполковник, да я шлемофон оставил, вот…

— Рыжов, удивляюсь тебе, — сказал Ребров и подошёл ближе к нему. — Опять всю ночь со Светланой общался?

— Нет. Вот и странно, что сегодня не звонила.

— Мда, ну ты не переживай. Как отлетаешь, отпущу тебя к ней. Только в полёте думать о задании, а не о… Басолбасов!

Комэска усмотрел какой-то косяк у Васи и перекинулся на него. Из эпицентра раздачи люлей нужно было мотать.

Мой полёт как раз был в самом начале смены. Вообще, самое хорошее время для вылета это утро. Атмосфера спокойная, земля ещё не нагрета тёплыми лучами солнца. Восходящие потоки от него влияют на величину болтанки на посадке. Главное, дождаться, когда сойдёт дымка в приземном слое, если она имеется, и вперёд.

Облачившись в комнате высотного снаряжения в ВКК и надев гермошлем, я медленно вышел к своему любимому борту. Сегодня мне достался самый хороший из имеющихся в эскадрилье. Модификация у него с обозначением ПФМ. Он одноместный, в отличии от наших привычных МиГ-21УМ.

В кабине помимо всей предполётной проверки и основных действий на запуске, надо проверить ещё и систему жизнеобеспечения. Закрыв смотровой щиток шлема, я включил вентиляцию шлема ВУШ на специальном пульте. Теперь на протяжении всего полёта выключать её нельзя.

Проверил включение чистого кислорода, который сразу почувствовал при дыхании. Глянул на индикатор — его сегменты сходятся и расходятся при вдохе и выдохе. Сейчас бы в зеркало посмотреть на себя! Вылитый Гагарин, только надписи СССР не хватает на лбу.

Уже на исполнительном, я снова проверил все показания. Взгляд по сторонам в ожидании команды на взлёт, и… можно стартовать.

— 880й, взлёт, максимал, — запросил я.

— 880й, разрешил, набор по прямой.

Привожу рычаг управления двигателем в соответствующее положение, началась тряска и небольшой рывок назад. Самолёт разгоняется по бетонной поверхности. Поднимаю нос и отрываю на соответствующей скорости машину от полосы. Очередное ощущение полёта ни с чем нельзя сравнить. Только вот сейчас меня очень сильно будет прижимать к креслу.

Режим работы силовой установки оставляю на режиме «Максимал», ручка управления на себя, пока не наберу 1000 метров. Проконтролировал ещё раз, все параметры, как раз и высота подошла к нужной. Продолжаю разгонять до скорости 860 км/ч, на которой и буду выполнять дальнейший набор в стратосферу.

— Сопка, 880й, на первом, 1000, с набором до 11 000, — доложил я, как только стрелка на указателе скорости показала нужную величину.

— 880й, понял, разрешил по заданию.

Ручка управления самолётом на себя, тангаж установил на угол набора 15°, и наслаждаемся проносящимися мимо облаками. Некоторые из них ты пробиваешь, если они попадаются у тебя на пути. В районе живота и таза очень хорошо вдавливает в кресло. Голову тоже не подашь вперёд.

Скорость важно удерживать, поскольку её изменение приведёт к выходу самолёта из зоны разгона.

В эфире как обычно балаган. Слышу, как Тёмыч доложил, что освободил полосу. И как-то неожиданно руководитель полётами объявляет режим радиомолчания.

— 882й, Сопке, — запросили Тёмыча.

Да только голос прозвучал Доброва, а не сегодняшнего руководителя.

— Отвечаю, Сопка, 882й, — для Рыжова, видимо, как-то даже неожиданно было услышать свой позывной.

— 315й полк поздравляет вас с рождением сына. Ура!

Вот это классный номер! Прям аж тепло на душе стало. В не самый приятный момент полёта застала такая информация меня. Как и все, кто был в эфире сейчас, принялись поздравлять Тёмыча. Только через пару минут он смог ответить всем благодарностью. Эх, сейчас побежит в роддом. Благо, теперь знает дорогу даже в палату к Свете.

— 880й, переход на 6-ю «дорожку», — дал мне команду руководитель ближней зоны.

Сейчас я уже на удалении 50 километров от аэродрома, а значит, пора переходить под управления так называемой дальней зоны. Эти ребята, а точнее офицеры боевого управления, обычно сидят в тёмных помещениях, возможно и в подвале перед индикаторами. Занимаются управлением экипажами как раз вот по таким маршрутам на разгон, потолок, а также наведением на воздушные цели. И ещё куча задач, которые и не вспомнишь.

— 880й, понял, — сказал я, переставляя на радиостанции 6-й канал. — Сопка-подход, я 880й, на разгон к вам, пересекаю 7500.

— 880й, понял, по заданию.

Когда показания высотомера подходили к отметке 11 000 метров, я перевел самолёт в горизонтальный полёт. Рычаг управления двигателем в номинальный режим, чтобы охладить силовую установку.

С такой высоты уже ощущается близость космоса. Солнце светит гораздо ярче, чем внизу, небо над головой черное, а горизонт отчетливо закругляется.

— 880й влево, курс 180°, набор до 13 000, — дал мне команду ОБУшник.

— 880й, понял, — ответил я, переводя двигатель снова в режим «Максимал» а самолёт отвернул в левую сторону с креном 30°.

Сейчас начнётся самое интересное. Шум двигателя, который был слышен даже в гермошлеме сойдёт на нет. Мой самолёт перейдёт на запредельные скорости. Не выше эксплуатационных ограничений, конечно, но будет ооочень быстрым!

Подходит к концу разворот. Ещё сильнее отклоняю ручку влево, устанавливая крен 45° и вот он момент включения форсажа.

— Сопка-подход, 880й, «факел», разгон до 2.05.

— 880й, разрешил.

Рычаг управления двигателем на «Полный форсаж», и начинаем разгон. Разворот выполнил, заняв необходимую высоту 13 000. Скорость начинает расти, а гул пока не стихает. Важно следить за положением самолёта относительно горизонта.

Вот и сверхзвук уже пошёл. В кабине стало очень тихо, словно полностью убрали громкость. Дышится ровно, но с небольшим затруднением. Кислород в норме, и давление в системе тоже. Давит перегрузка всё-таки!

На высотомере небольшой заброс высоты до 13 500 метров, а вариометр показывает скорость набора 50 м/с. Через несколько секунд всё восстанавливается. Вот это тот самый признак, что перешли на сверхзвуковую скорость.

Контролирую поступательную скорость в разгоне, чтоб не улететь с планеты. Ну, точнее не превысить необходимое число Маха. Ещё и остаток топлива надо отслеживать. Дел, короче, мама не горюй! Мне бы на приборы больше смотреть, а я чего-то вправо голову повернул. Любуюсь бликами на остекленении фонаря.

Но всё внимание на приборы. Вот и долгожданные 2.05 Маха. Рычаг управления двигателем в положение «Максимал», а потом и на «Малый газ».

Торможение, прям, интенсивное. Хорошо так меня потянуло к приборной доске. Ещё и шум какой-то непривычный появился. С уходом на дозвуковую скорость теперь отчётливо слышен звук работы двигателя.

Появилось небольшое скольжение. «Шарик» на приборе как раз ушёл на два своих диаметра в сторону. Парируем его отклонением педалей и ручкой управления. Выпускаю щитки и теперь докладываю о завершении задания.

— Сопка-подход, 880й, «факел» выключил… задание… закончил, — доложил я, но вот разговаривать стало некомфортно.

— 880й, снижение на привод, 2400.

Отворот на нужный курс в сторону аэродрома, но вот что-то не так. Не должен я чувствовать сильное сжатие тела в костюме. Под шлемом тоже небольшой дискомфорт. На приборах всё в порядке… кроме указателя перепада давления. Пошло запотевание фонаря кабины. Ух, не вовремя как-то. Ещё и эти блики справа на остеклении.

И тут в голову что-то прилетело. Словно смотровой щиток шлема принял на себя удар кирпича. Сразу стало тяжело. В глазах начало рябить, словно перед тобой образуется шторка. Руки совершенно не слушаются. Боль в костях и мышцах. В ушах звон…