После Чановской школы, проработав лето в колхозе, в сентябре 1940 года, по категорическому настоянию двоюродной сестры, Рождественской Александры Константиновны, выехал к ней в г. Фрунзе (она работала там директором промтоварного магазина, жила с матерью, детей не имела и питала ко мне материнскую привязанность), где поступил в строительный техникум. Выбор был вынужден тем, что здесь, несмотря на опоздание, согласились зачислить меня на факультет гражданского строительства, оказавшийся в недоборе, без экзаменов, по льготам Почётной грамоты. Успешно закончив первый курс и имея твёрдое намерение продолжать учёбу в техникуме (за один год, полностью прошли по общеобразовательным дисциплинам программу за 10 классов), я приехал на каникулы домой в село, но началась война и все планы изменились. Отец твёрдо заявил, что во Фрунзе не отпустит и через маминого брата, Кондратьева Александра Кузьмича, устроил меня с 1 июля 1941 года лаборантом-анализатором маслозавода с. Киевка, Татарского района, Новосибирской области. Работа оказалась неинтересной и изнурительной (весь день делать анализ молочных продуктов), в связи с чем, 20 октября 1941 года, опять-таки при содействии дяди, перевёлся в Путевую колонну № 2, 9-й дистанции службы пути, Омской железной дороги (размещалась в железнодорожном составе на ст. Татарская, курсировала по всей Омской ж.д., занимаясь аварийным и средним ремонтом пути). Здесь был зачислен счетоводом, трудился с огромным усердием, так как работа была во многом знакома (когда отец работал организатором труда, я ему помогал и освоил счёты так, что мог бегло считать, как говорится, с закрытыми глазами). Мои старания высоко были оценены замечательным человеком – начальником Колонны товарищем Заиграевым, искренне полюбившим меня, и он добился назначения меня в апреле 1942 года, после достижения 17-летнего возраста, старшим счетоводом, а в последующем и бронирования от призыва в армию, гарантировавшего мне всю войну отсидеться в тылу. Но случилось так, что, вроде бы по ошибке, я был вызван в Татарский горвоенкомат и после того, как сделали отметку о броне, спросил: «Куда меня хотели призвать?». Получив ответ: «Учиться на офицера в Новосибирском военно-пехотном училище», настойчиво заявил о своём желании осуществить это, написал заявление о призыве меня в качестве добровольца и получил предписание об освобождении меня от работы в недельный срок, к 20 октября 1942 года.

Прибыв в Новосибирское военно-пехотное училище, прошёл месячный курс молодого бойца и по отличным итогам (зарядка, полученная от Михаила Корнеевича Бойчука пошла впрок) определён на месячные курсы подготовки младших командиров; по окончании их получил звание «младший сержант» и назначен командиром отделения 4 взвода 20 роты училища. Зам. командира взвода был старшина Копылов, уважаемый нами фронтовик, который вскоре заболел и вернулся в военный госпиталь, где до зачисления в училище проходил лечение от полученного в боях ранения и тяжёлой контузии. Сразу же командир взвода ст. лейтенант Цыганенков поручил мне исполнять его обязанности, а когда, к великому сожалению, стало известно, что он в строй не вернется, 20 февраля 1943 года состоялось официальное назначение меня на эту должность с присвоением звания «сержант» (приказ начальника училища был объявлен на торжественном собрании, посвящённом дню Красной Армии). Так началась с 4 января 1943 года и первоначально успешно утвердилась в качестве младшего командного состава моя последующая 47-летняя непрерывная кадровая военная служба.

Начало этого пути, военное училище, выбрал сознательно, по долгу патриотической совести, постоянно обострявшейся тем, что с фронта шли потоком похоронки, в том числе и односельчан: героически погиб лейтенант Польщиков Василий Михайлович (внук дяди, Грачёва Семёна, аккордеонист-профессионал, окончивший в первые месяцы войны то же самое Новосибирское училище, его брат Владимир, ветеран-фронтовик, живёт сейчас в Чанах), пропал без вести сосед Усольцев Александр Михайлович, ранен один из друзей детства Волков Александр Сысоевич (вернулся с фронта инвалидом, в 1996 году умер). Всего этого было так много, что даже перечислить невозможно. Мой отец ещё в 1940 году неуклонно убеждал, что скоро будет война, не хотел отпускать меня во Фрунзе, а с началом войны, в том числе и после бронирования за Министерством железнодорожного транспорта, постоянно пророчил, что обязательно придётся воевать. А раз так, то надо продолжать учиться военному делу самым настоящим и серьёзным образом. Именно продолжать, потому что ещё в Чановской школе этому было отдано немало сил при сдаче нелёгких нормативов на бывшие тогда в моде знаки отличия: «Осоавиахим», «Готов к труду и обороне», «Ворошиловский стрелок», полученные мною во всех степенях.

Военная подготовка в училище проходила по «Боевому уставу пехоты» – БУП-1, в объёме курса «командир батальона» в до невероятности огромном напряжении, применительно к боевой обстановке, в большинстве своём на занятиях вне класса: зимой – на загородном полигоне, а летом – в знаменитых Юргинских военных лагерях, в постоянных тренировках на реке Томь, по преодолению водных преград, и на прекрасно оборудованном для всех видов полевого боя полигоне, с постоянными марш-бросками на 20 и более километров, причём нередко под известным наступательным девизом: «главное не отстать от танков – в этом сила пехоты». Молодость, высокий моральный дух и порыв преодолевали и эти испытания. Весь период учёбы был отличником боевой и политической подготовки и под таким заголовком на стенде Дома офицеров Новосибирского гарнизона и училища находилась моя фотография. Подтвердил это и при сдаче государственных выпускных экзаменов, проходивших в училище в первой половине июля 1943 года.

И вдруг, ожидая присвоения офицерских званий и находясь в положении, как выражались наши командиры-начальники, «без пяти минут офицеры», 29 июля 1943 года ранним утром, напоенным летним ароматом, теплом и свежестью воздуха, все были подняты по тревоге, и начальник училища объявил: «Хотите, считайте себя офицерами, хотите – курсантами, я могу уверенно сказать только одно. Вам по поступившему приказу Верховного Главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина предстоит стать фронтовиками-гвардейцами, и я надеюсь, что вы будете умело использовать полученные в училище большим трудом и потом знания, навыки полевых учений в умении побеждать по-суворовски, достойно приумножить в схватках с лютым фашизмом боевую славу и героизм сибиряков, ярко проявившиеся в Московской, Сталинградской, а сейчас и в Курской битвах».

К исходу того же дня курсантский состав училища был погружён в эшелон и 10 августа 1943 года прибыл к месту назначения в Полтавскую область Украины и влился в 7-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию 4-й гвардейской армии, готовившейся на заключительном этапе Курской битвы к штурму обороны немецких войск в районе г. Ахтырки.

Так, перестраховываясь, Н. С. Хрущев выклянчил получение хорошо подготовленного и надежного, как это уже подтвердили боевые схватки под Москвой и Сталинградом, пополнения из Сибиряков, прочность стойкости которых поэт Н. С. Тихонов образно описал в стихах:

4-я гвардейская армия создана 16 апреля 1943 года на основе преобразованной 24-й армии в составе Воронежского, 2-го и 3-го Украинских фронтов участвовала в Курской битве и битве за Днепр, Кировоградской, Корсунь-Шевченковской, Уманско-Ботошанской, Ясско-Кишенёвской, Будапештской, Балатонской и Венской победоносных фронтовых операциях. За это время армией командовали: Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза (1940 г.) Григорий Иванович Кулик – со дня создания и до сентября 1943 года, генерал-лейтенант Алексей Иванович Зыгин, 1896 года рождения, при форсировании Днепра погиб в бою в октябре 1943 года и после этого армией какое-то время продолжал командовать его заместитель, генерал-лейтенант Александр Иванович Рыжов, которого сменил генерал-лейтенант Илья Корнилович Смирнов, а с ноября 1944 года и почти до конца войны ею командовал генерал армии Георгий Федорович Захаров.

Входившая в состав армии 7-я гвардейская ВДД создана в соответствии с постановлениями ГКО от 8 декабря 1942 года на базе расформированного 5-го воздушно-десантного корпуса в г. Раменском, в 45 км восточнее Москвы.

Наше прибытие в составе Новосибирского военно-пехотного училища на Воронежский фронт под командованием генерала армии Ватутина Николая Фёдоровича сопровождалось высоким морально-патриотическим подъемом. Ещё в училище и в период следования в железнодорожном эшелоне на фронт политработники широко информировали о начале 5 июля 1943 года Курской оборонительной операции, сорвавшей планы гитлеровского командования, подготовившегося провести крупное летнее наступление в районе Курского выступа. Имея разведсведения о готовности немецко-фашистских войск к наступлению, Ставка ВГК приняла решение временно перейти к обороне, чтобы в ходе её активного осуществления обескровить ударные группировки врага и этим создать благоприятные условия для перехода советских войск в контрнаступление, а затем и в общестратегическое наступление.

12 июля 1943 года войска Воронежского фронта, вместе с другими фронтами войск Советской Армии, включились в осуществление Курской наступательной операции, успешно её вели и наше прибытие на фронт оказалось приуроченным к её заключительному этапу победоносного завершения.

В том, что победа в Курской битве близка, никто не сомневался, и прибывшие на фронт курсанты сибирских военных училищ были готовы внести свой вклад и с честью пронести наполнявшую их гордость, общий морально-патриотический подъём в победу предстоящих боях. Вместе с тем всех их не покидала боль, связанная с остававшимся непонятным и досадным вопросом: какая была необходимость посылать их рядовыми, когда они окончили офицерские училища по их полной шестимесячной программе и сдали государственные экзамены? Значительно позже это уже не стало секретом, но продолжало восприниматься всё с тем же недопониманием.

Ещё общестратегическим планом летней 1943 года боевой кампанией Советской Армии предусматривалось, что по завершении битвы на Курской дуге для развития её успехов должна быть проведена следующая мощная наступательная операция, вошедшая в историю, как битва за Днепр. Она представляла собой труднейшую задачу исключительной важности и поистине эпических размеров, да ещё и приуроченную в международно-политических целях к жёсткому сроку. Поэтому такое решение позволяло исходить из известного принципа: «за ценой не постоим», а значит настоятельной необходимости крупного пополнения хорошо обученным личным составом, на чём, перестраховываясь, категорически настаивали командующий Воронежского фронта Н. Ф. Ватутин и его член Военного совета Н. С. Хрущёв. Не найдя других возможностей, И. В. Сталин принял, как нам говорили, нелёгкое для него, а для многих неожиданное и шокирующее, но очень важное с точки зрения достижения нужной победы, решение – направить на 1-й Украинский фронт пять сибирских офицерских училищ, курсанты которых закончили обучение и были готовы прибыть на фронт офицерами.

Таким образом, прошедшие закалку в самых суровых условиях Западной Сибири с резко континентальным климатом, холодной зимой, жарким летом (их минус и плюс нередко доходили до сорока градусов), великолепно подготовленные на напряжённых тактических занятиях по полевой выучке, приближённой к боевым действиям в различной обстановке, курсанты – выпускники военных училищ, фактически перешедшие в ранг офицеров, должны вступить в сражение с противником в тех должностях и званиях, в которых они были в училищах.

Одновременно с Новосибирским военно-пехотным училищем в Юргинском военно-лагерном центре Сибирского военного округа были подняты по тревоге и отправлены на фронт еще и Кемеровское и Барнаульское военно-пехотные и два Томских артиллерийских военных училища.

Находившейся в то время в составе 1-го Украинского фронта 4-й гвардейской армией командовал маршал. Советского Союза Григорий Иванович Кулик (9.11.1890–24.08.1950 гг.), Герой Советского Союза, пребывал тогда по личному решению И. В. Сталина в звании генерал-майора как не справившийся с выполнением решения Ставки Верховного Главнокомандования (СВГК) по обороне г. Керчь.

Выступая перед построением Новосибирского военно-пехотного училища, проведённом на опушке леса, вблизи огромного кукурузного поля, наливавшегося спелостью хорошего урожая, Г. И. Кулик объявил, что наш личный состав вливается на пополнение 7-й гвардейской воздушно-десантной дивизии и представил её командование: командира гвардии генерал-майора Михаила Герасимовича Микеладзе, зам. командира по политчасти – гвардии полковника Василия Ивановича Бабича (имел шикарные усы, он, видимо, недавно перенёс ранение, так как опирался на палочку-трость) и начальника штаба – гвардии полковника Николая Николаевича Гладкова, который в послевоенное время жил в Москве, возглавлял Совет ветеранов 7-й гвардейской ВДД, многое сделал для их объединения в других городах бывшего Советского Союза, возрождения памяти о героических подвигах десантников, и в 1993 году написал об этом совместно с бывшим начальником штаба 29-го гвардейского воздушно-десантного полка Иваном Исаевичем Шинкаревым хорошую книжку «На поле ратном».

Затем Г. И. Кулик подробно остановился на стойкости десантников, проявленной перед недавним прибытием на Украину, в Курской битве. Заметив, что у нас нет в экипировке сапёрных лопат, долго и, как мне показалось, очень нудно поучал о её значении в бою, что значит для личного выживания надёжно и вовремя окопаться. Он часто употреблял крепкие слова, полагая, наверное, что на такой «моральной чистоте» можно лучше сблизиться с сибиряками. А закончил своё выступление, как сейчас помню, вот так: «Мои маршальские погоны, Звезда Героя Советского Союза и ордена лежат у Иосифа Виссарионовича Сталина. С вами, орлы мои, и я их верну за предстоящие мои с вами победы, в возможностях достижения которых с вами, прославленными сибиряками, я не сомневаюсь». В шеренгах курсантов сразу же стихийно возник ропот недовольства, вызванного недоумением от того, почему мы должны воевать за чьи-то звания и ордена, так как каждый был готов, не щадя жизни, заслужить свои. Генерал Кулик Г. И. моментально отреагировал на это массовое возмущение, и в полный голос выкрикнул: «Я уверен, вы прославитесь как герои и будете заслуженными орденоносцами!», чем вызвал радостное расслабление, возгласы «Ура!», аплодисменты.

Так закончился неожиданно возникший мимолётный психологический конфликт с маршалом, очевидно, убедивший его в готовности нового пополнения бороться с фашистами: не на жизнь, а на смерть. Затем генерал Кулик Г. И. уехал со своей свитой, а начальник штаба дивизии гвардии полковник Н. Н. Гладков вместе с начальником разведотдела штаба майором Иваном Ивановичем Голодом, проходя мимо строя училища, спрашивали: «Есть ли среди вас кавалеристы?». Так, при полном молчании курсантов, они подошли к замыкающей строй 20-й роте и спросили о том же. После некоторой растерянности от неожиданности такого вопроса я ответил: «Кавалеристов нет, есть хорошие наездники». Такой ответ у меня вырвался потому, что я вырос с малых лет на лошади и уже подростком участвовал в приручении и объездах молодых лошадей. И, как говорят в таких случаях, «его с лошади шапкой не собьёшь».

Вступив со мной в разговор и подробный расспрос о людях взвода, гвардии полковник Н. Н. Гладков предложил отобрать лучших двадцать пять человек. На моё возражение о том, что я не могу этого сделать, так как это нанесёт большую, непростительную обиду остальным двадцати курсантам и они вправе будут считать меня по отношению к ним предателем. Взвод, в отличие от других, как и взвод первой роты, по неизвестным мне соображением, командованием училища укомплектован был лицами со средним и неполным средним образованием, всегда был воедино сплочённым и отличным. Потому я и позволил себе так ответить, за что мои подчинённые курсанты впоследствии были искренне признательны.

На моё заявление полковник Гладков заметил: «Ну, уж прямо-таки, сразу и предателем». И, немного пошептавшись с майором Голодом, принял решение взять всех сорок пять курсантов в полуэскадрон конной разведки во главе с командиром, гвардии лейтенантом Александром Андреевичем Бортуновым, в распоряжение которого мы сразу и были отправлены.

В тот же день, 10 августа, прибыв в полуэскадрон конной разведки, был введён в его штат заместителем командира взвода, в который вошли 24 бывших курсанта, а остальные были ветераны, получил положенное вооружение и седло. Лошадь, сказали мне, приобретёте в бою. Вечером во время ужина выдали всем по сто граммов спирта и по пачке ростовских сигарет «Наша марка». От получения их я отказался, вызвав многочисленные удивления, так как до армии никогда не пил и не курил. Даже при проводах в НВПУ отец мне не налил рюмку водки, а на замечание соседа Егора Михайловича Усольцева: «Ваське-то налей, ведь он уходит на войну», отец ответил: «Он дома не пил, пусть так и уходит непьющим, целее будет». Поздним вечером командиром роты был назначен с группой новичков в ночную разведку и прошёл подробный инструктаж. Эта первая в разведке ночь запомнилась мне на всю жизнь, хотя определены мы были в группу обеспечения и остались охранять в лесу лошадей. Наполненная непроглядной темнотой, она показалась бесконечно долгой, и провёл её я в страшной тревоге, настороженно фиксируя каждый упавший с дерева листок и малейший лесной шорох.

Закончилось всё хорошо. Группа захвата привела к утру, уже на рассвете, ценного языка – офицера моторизованной дивизии СС «Великая Германия». Правда, радости от него вначале было немного, он первые часы упорно твердил, что уверен в окончательной победе Гитлера. Но, наконец, понял бессмысленность своего запирательства и дал важные показания о том, что на рубеже Высокое – Прокопенко против 7-й гвардейской ВДД, кроме его мотодивизии СС, ещё и части танковой дивизии, имея в общей сложности 90 танков и штурмовых орудий, а также 45 бронетранспортёров с мотопехотой.

При взятии языка отличился, и это уже не первый раз, гвардии старший сержант Николай Лобач, отважный разведчик, сибиряк-охотник, большой мастер по захвату языков противника, вместе со своей постоянной, и не менее храброй напарницей Шурочкой. Ежедневно участвуя в разведке, в различных её видах, побывал в группах прикрытия и огневой поддержки при операциях взятия языка. На поле боя приобрёл себе хорошую кавалерийскую лошадь, обученную приёмам защиты своего всадника во время боя. Так, однажды я попал, едучи на ней, под неожиданную бомбёжку. Пришлось укрыться в рядом находившемся окопе. Эта лошадь пала на колени, и грудью прикрыла меня в окопе. Освоившись, я уже хотел напрашиваться в группу захвата, но этому не суждено было сбыться.

В полуэскадрон прибыли начальник военной контрразведки «Смерш» дивизии капитан Жуков и его заместитель майор Недашковский. Вызвав меня, поинтересовались, каким образом весь взвод курсантов НВПУ оказался у разведчиков, образовав за штатом излишки личного состава, а они, вроде бы, по этой причине, не получили планировавшегося им пополнения из курсантов в заградотряд – роту автоматчиков. Жуков приказал отобрать вместе со мной 20 человек лучших бывших курсантов, невзирая на то, зачислен кто-то из них или нет в штаты разведки, что и было сделано. Причём, со стороны командования никаких возражений не было, его представители вели себя как провинившиеся школьники.

Майор Недашковский провёл подробный инструктаж о нашей дальнейшей службе, и в заключение заявил, что направляемся мы в заградотряд, хотя заграждать нам, видимо, не придётся, да и некого будет. За всё время боевых действий в дивизии не было ни одного случая отступления в бою наших десантников а, тем более, бегства с переднего края. Поэтому нам предстоит действовать на очень ответственном направлении боёв против мощного оборонительного рубежа немцев в районе г. Ахтырки Сумской области. Признаюсь, что этими сообщениями лично я не очень был обрадован и в душе сожалел, что не посчастливилось продолжить службу в разведке, предоставляющую большое поле для личной инициативы при выполнении заданий, смекалки в манёвре действий, находчивости и отваги. А это значит, что при хорошей военной подготовке, полученной в Новосибирском училище, наличии «головы на плечах» и физической силы можно на фронте выжить. Вот такие мысли будоражили, мою голову, но о них никому не скажешь.

Пришлось делать вид, что новым назначением доволен, и пришлось принимать должность зам. командира взвода не то заградотряда, не то автоматной роты 29-го гвардейского воздушно-десантного полка. В его расположение, занимаемое во втором эшелоне, сопроводил нас оперуполномоченный ОКР «Смерш» старший лейтенант Вячеслав Петрович Болдырев. В штабе полка с нами встретился, и почти с каждым коротко познакомился старший оперуполномоченный контрразведки «Смерш» капитан Китин Пётр Иванович, произведший на меня очень сильное впечатление: симпатичного, волевого и уверенного в себе, вместе с тем, добродушного и постоянно улыбающегося острослова и шутника. О нём я ещё в дальнейшем буду неоднократно вспоминать, так как его роль в моей судьбе была очень значительной. Тут же был представлениям и командир взвода – младший лейтенант Петренко Иван Алексеевич, о котором узнал, что ранее он служил в этом же подразделении, был старшиной, и так же командовал взводом, в бою был ранен в грудь, проявил отвагу и награждён орденом «Красная Звезда», а вскоре, по ходатайству капитана Китина П. И., ему присвоили звание младший лейтенант. Выглядел, он хмуро, лицо его казалось безжизненным, потрёпанным и морщинистым. Видимо, не совсем ещё выздоровел после ранения. Ближе познакомиться с ним мне не удалось, так как в первом же бою он погиб, и я стал исполнять его обязанности.

19 августа 1943 года, примерно к 10 часам дня, новое пополнение вместе со мной и Петренко прибыло в автоматную роту. Размещалась рота в большом крестьянском дворе недавно освобождённой деревни (название забыл), находившейся в нескольких километрах от Ахтырки, юго-восточнее её. Сразу же приступили к знакомству с личным составом, я с «ветеранами» взвода, а Петренко с «новичками». К обеду эту обязанность закончили, и был составлен общий список личного состава по установленной форме.

Во время обеда, как и в разведке, старшина выдавал всем по пачке сигарет и по сто граммов спирта, каждый раз отмеряя стограммовым металлическим стаканчиком, прикрепленным к длинной ручке, позволяющей запускать его до самого дна пятидесятилитрового бидона. Положенная норма спирта выливалась в личные фляжки десантников прямо над бидоном так «ловко», что часть его попадала обратно.

Подойдя к старшине, я опять-таки отказался от спирта и сигарет. Пожав плечами, он сказал: «Это дело хозяйское». Обед оказался на славу сытным: хороший суп с крупой и картошкой, перловая каша с большими кусками говяжьего мяса и чай. Быстро «отстрелявшись» ложкой, подошёл к своему другу по училищу рядовому Николаю Григорьевичу Черных, обрусевшему украинцу из Алтайского края, которого любил за его привлекательный внешний вид высокорослого «парубка», чистоплотность и аккуратность во всём, чёткую исполнительность, оптимизм и постоянное хорошее настроение (он от спиртного не отказывался). Разговаривая с ним, вдруг слышу, один из «ветеранов» взвода говорит другому лежащему рядом с ним на боку и принимающему пищу: «Ну и командира нам дали, старшего сержанта-сопляка. Не пьёт, не курит… Зря голову не подставит»…

Это сразило меня, и показалось ужасно обидным. Я тут же подошёл к старшине и повелительно заявил: «Отдайте мои сто граммов и пачку сигарет». Он изумлённо ответил: «Пожалуйста, будь ласка». Этот день, 19 августа 1943 года, мне запомнился на всю жизнь. С тех пор я 56 лет с кажущимся наслаждением курил (бросил потому, что поздно, но осознал вред курения для здоровья) и никогда не отказывался и не отказываюсь сейчас от возможности выпить «чарку» в дни радостных событий, праздничных и других торжеств.

А между тем, как это отражено в боевом формуляре 29-го гв. ВДП, наступила жестокая пора смертельных боёв заключительного этапа Курской битвы. Воспользовавшись некоторой пассивностью противника на левом фланге дивизии, наступившей после того, как вновь введенной в бои свежей немецкой 11-й танковой дивизии 20 августа, при попытке прорваться через боевых порядки 18-го и 21-го воздушно-десантных полков, был дан сокрушительный отпор, генерал М. Г. Микеладзе решил контратаковать его ночью силами 29-го гвардейского воздушно-десантного полка при поддержке 3-го дивизиона 10-го гвардейского артиллерийского полка, 3-й батареи 8-го отдельного истребительно-противотанкового дивизиона, и улучшить положение своих войск. 21 августа в 2.30, после пятнадцатиминутного огневого налёта всей артиллерии дивизии, гвардейцы-десантники под командованием командира полка – майора Григория Васильевича Кочеткова – стремительно ворвались в совхоз «Ударник», находившийся в 15 км. юго-восточнее Ахтырки, и овладели этим важным опорным пунктом противника. Оправившись от внезапной ночной атаки, гитлеровцы сосредоточили до тридцати танков и штурмовых орудий, мотопехоту на бронетранспортёрах и вновь перешли в наступление.

Особенно сильные атаки враг предпринял против 1-го и 2-го батальонов гвардии капитанов Ивана Прокофьевича Чехова и Емельяна Степановича Гудыменко, которые перешли к обороне на северо-западной и юго-западной окраинах совхоза.

Так четыре танка, свирепствовавшие над нашими окопами, были уничтожены, и наши автоматчики «заградотряда» (действуя вместе с личным составом полка) отрезали от них и уничтожили наступавших под их прикрытием пехотинцев.

Когда противник был отброшен, оставшиеся в живых воины-десантники откопали раненых и засыпанных землёй своих побратимов, подбивших фашистские танки. Это были сибиряк, лейтенант Фёдор Березовский и уралец, комсорг батальона Дмитрий Иванович Фукалов. Как всё произошло с Георгием Жуковым, я лично не видел, так как тоже был присыпан землёй в окопе и какое-то время находился без сознания после того, как танк, приостановившись на моём окопе, сильно газанул и траванул меня выхлопными газами. Очнувшись от этого, сам себя откопал, так как правая рука и автомат были сверху засыпавшей меня земли. В это время воинов-героев Березовского и Фукалова отправляли в медико-санитарный батальон. Жуков же оставался вдавленным в землю, и был ли он как-то похоронен, мне неизвестно.

Теряя боевые машины и живую силу, противник не прекращал атак. Одной из групп вражеских танков удалось создать непосредственную угрозу командному пункту и штабу 29-го гвардейского ВДП. Командир полка гвардии майор Григории Васильевич Кочетков, продолжая твёрдо управлять подразделениями полка, погиб как герой при защите КП от захвата противником. За отвагу, проявленную в этом бою, он посмертно был награждён орденом «Отечественная война» 1-й степени.

В командование полком вступил командир 3-го батальона гвардии майор Михаил Петрович Тараканов. Вместе с начальником штаба, гвардии капитаном Константином Михайловичем Филиным и старшим оперуполномоченным «Смерш» гвардейским капитаном П. И. Китиным он организовал круговую оборону командного пункта силами личного состава штаба, пулемётной роты и взвода разведки. Сюда же была подтянута капитаном Китиным и наша рота автоматчиков, а поскольку в ней людей осталось мало, он приказал мне создать отделение полностью из оставшихся в живых курсантов Новосибирского военно-пехотного училища, оставив его в своём личном распоряжении, а остальных передал в разведвзвод и пулемётную роту. Так я стал командиром отделения в непосредственном подчинении Петра Ивановича Китина и с этого момента никогда с ним не разлучался за весь период службы в 29-м гвардейском воздушно-десантном полку.

Важный опорный пункт – совхоз «Ударник» – был удержан отважными советскими воинами. Враг понёс здесь большие потери, но и 29-й гвардейский воздушно-десантный полк не досчитался многих гвардейцев. Полк вышел из окружения в составе всего 723 человек. Благодаря разумным действиям капитана Китина П. И. осталось целым и моё отделение. Во многом этому способствовало и то, что курсанты Новосибирского военно-пехотного училища были высокого уровня боевой подготовки и полевой выучки. В разведвзводе двух или трёх из них видел с медалью «За отвагу». А вообще, наградами в то время не разбрасывались: геройски погибший рядовой Жуков, а также капитан Тарин (подвиг которого был занесён в боевой формуляр полка) правительственными наградами отмечены не были.

23 августа 1943 года настал блистательный конец оборонительной и наступательной операций Курской битвы, продолжавшейся 50 дней и вошедшей в историю, как одна из крупнейших битв второй мировой войны. Советские войска обескровили, измотали противника и затем перешли в наступление. Враг потерял тридцать отборных дивизий, в том числе, семь танковых. Общие потери составляли 500 тысяч солдат и офицеров, 1500 танков, 3000 орудий и свыше 3700 самолётов. С позором провалилась попытка немецко-фашистского командования взять реванш за поражение своих армий в битве под Сталинградом.

В результате успешных действий 2-го и 1-го Украинских фронтов на кировоградском и житомирском направлениях немецко-фашистские войска, понеся большие потери в живой силе и боевой технике, были отброшены от Днепра на 50–100 км. Только в среднем течении реки противнику удалось удержать плацдарм в районе города Канев. Здесь противник располагал десятью дивизиями и одной мотобригадой, занимая оборону на местности, изрезанной балками, оврагами, речками. Питая надежды восстановить рубеж на Днепре, они рассчитывали на выгодную позицию в районе Канева и геббельсовская пропаганда продолжала похваляться, что их ротные повара по-прежнему заливают кухонные котлы водой из Днепра. Тут действительно имелась реальная угроза советским войскам, состоявшая в том, что стокилометровый выступ, образовавшийся клином между северным крылом 1-го Украинского и южным крылом 2-го Украинского фронтов, в любой момент мог разразиться ударом изнутри во фланг ушедшим вперёд нашим армиям. Действовать надо было опережающе, а поэтому войскам этих фронтов назначено было в ходе наступления встретиться в Звенигородке 28 января 1944 года, полностью завершить окружение вражеских войск и в двухнедельный срок покончить с выступом встречным ударом под его основание. Характерной особенностью этой задачи было то, что противник располагал полнокровными частями, в его руках была густая сеть населённых пунктов, готовых узлов сопротивления.

Выступ, именуемый Корсунь-Шевченковским, тянулся с севера на юг на 90 км и с востока на запад на 125 км. Гитлеровское командование старалось превратить его в несокрушимую крепость своей 100-тысячной группировкой личного состава 1-й танковой и 8-й армий. В спешном порядке создавалась прочная оборона с развитой сетью инженерных сооружений и различного рода заграждений. В соответствии с поставленной задачей по Корсунь-Шевченковской операции, спланированной на период с 24 января по 17 февраля 1944 года, командующий 2-м Украинским фронтом генерал И. С. Конев решил главный удар осуществить севернее Кировограда смежными флангами 4-й гвардейской и 53-й армий, силами четырнадцати стрелковых и воздушно-десантных дивизий при поддержке артиллерии и авиации фронта и, прорвав оборону противника на участке Вербовка – Васильевка, развернуть наступление на Шполу и Звенигородку.

4-я гвардейская армия под командованием генерал-лейтенанта И. К. Смирнова, составляя правую ударную группировку фронта, должна была прорвать оборону противника и, развивая наступление в северо-западном направлении, создать внутренний фронт окружения.

7-я гвардейская Черкасская воздушно-десантная дивизия прорывала вражескую оборону на правом фланге армии и 20-го гвардейского корпуса.

Подготовка операции осуществлялась в сжатые сроки. На это отводилось немногим более десяти дней. Дивизия, в том числе и 29-й гвардейский воздушно-десантный полк, получила пополнение личного состава. Старший оперуполномоченный ВКР «Смерш» капитан П. И. Китин почти круглосуточно вёл беседы с каждым из прибывших на пополнение в целях решения возложенных на него задач обеспечения государственной безопасности. Конкретную политико-воспитательную работу с молодыми людьми, необстрелянными солдатами, вели политработники. Акцент этой работы был перенесён в подразделения. Здесь были проведены митинги боевого содружества, на которых выступали стрелки-десантники, пулемётчики, бронебойщики, артиллеристы, саперы и связисты. Они рассказывали о недавних боях за город Черкассы, делились своим опытом. А хорошо подготовленного и обстрелянного воина убить не так уж просто. Там, где позволяла обстановка, проводились занятия по изучению оружия. Бывалые солдаты показывали, как устранять его неисправности в бою, быстро отрыть и замаскировать окоп и т. д.

На протяжении всего периода подготовки обеспечивалось усиленное питание личного состава, включавшее в себя трёхразовое питание горячей пищей, в том числе блюдами из свежего мяса. Расторопные хозяйственники на месте проводили приём мясных животных на убой, выдавая специальной формы справки о зачёте их в государственную мясопоставку. Ежедневно выдавалась и стограммовая норма спирта. Меня особенно удивило то, что уже в который раз при помывке в бане выдавалось новенькое бельё, упакованное в пакетах. Одновременно производилась подгонка обмундирования: и обуви, а при необходимости и их замена.

Все ранее осуществлённые победы воинов-десантников 7-й гвардейской ВДД и, в частности, 29-го гвардейского воздушно-десантного полка, были одержаны при высоком моральном подъёме и нравственном порыве, примерной дисциплине и боевой организованности личного состава, где на фоне постоянного общего героизма отмечались и личные отличия, и подвиги.

24 января 1944 года такая честь выпала и мне, когда командиром 29-го гвардейского воздушно-десантного полка гвардии майором И. И. Голодом был отдан приказ: «Старший сержант Грачёв, уничтожить пулемётную точку!». Точку, которая препятствовала дальнейшему продвижению штаба полка за своими батальонами, ушедшими вперёд. Попав под шквальный пулемётный огонь, личный состав штаба залёг. Я оказался вблизи от командира полка и П. И. Китина, поэтому мне и поступила такая команда. После её выполнения в приказе командира полка гвардии майора И. И. Голода № 06/н от 5 февраля 1944 года о моём награждении правительственной наградой отмечалось следующее: «Наградить медалью «За отвагу» командира отделения автоматной роты старшего сержанта Грачёва Василия Ефимовича за то, что в бою за деревню Вербиевка 24 января 1944 года, действуя в группе автоматчиков, первый подполз к огневой точке противника и гранатой вывел из строя ручной пулемёт, при нём уничтожил расчёт в количестве 2-х немцев».

Но в действительности не всё выглядело так гладко. На самом деле, гранатой был выведен из строя пулемёт «МГ-34» на треноге и два немца, а третий, находившийся поблизости, остался невредимым и вступил со мной в схватку. Ловким приёмом он вывихнул мне руку. Сильным ударом ногой мне удалось свалить его. И здесь вовремя подоспевший мой друг-сибиряк Николай Черных, не раздумывая, расстрелял его автоматной очередью.

Гвардии майор И. И. Голод прямо на поле боя вручил мне медаль «За отвагу», сказав: «Это всё, что у меня есть с собой». И тут же отправил меня на мотоцикле в медсанбат. Приказом награждение было оформлено только 5 февраля.

В медсанбате сразу же попытались разными способами вправить мне руку но не получалось. Тогда начальник медсанбата старший лейтенант Пётр Иванович Семёнов взялся сделать это сам. Спазм сильной плечевой мышцы отпустил только после того, как мне преподнесли 100 грамм спирта. Вскоре наступило расслабление и Петр Иванович благополучно, без особого труда вставил плечевой сустав на своё место. Пробыв три дня в медсанбате с подвязанной рукой выписался и прибыл в полк на прежнее место.

Получив вывих правого плечевого сустава, впервые испытал и понял, что такое невыносимая боль. Выдернутая из сустава правая плечевая кость почти полностью ушла под кожей вниз. Когда сел в мотоцикл. с поднятой вверх рукой и он при движении начал прыгать на каждой ямке, всё моё тело пронизывала такая боль, что слёзы невольно катились из глаз, а минуты, пока меня везли в медсанбат, показались вечностью. Травмированный плечевой сустав остался моей болью на всю жизнь. После войны дважды случался привычный вывих: первый раз во время заброса спиннинга на рыбалке, второй – во время нахождения на курорте в Феодосии, при купании в Чёрном море. Не даёт и сейчас мне покоя этот сустав, обросший солями. Боль не снимается ни магнитным, ни грязевым лечением, короче – ничем.

Накануне нового наступления 2-й батальон 29-го полка под командованием вернувшегося в строй после ранения гвардии майора И. С. Гудыменко был назначен в передовой отряд дивизии.

После неоднократных попыток захватить Бурты с фронта командир 7-й гвардейской ВДД полковник Д. А. Дрычкин решил овладеть опорным, пунктом врага внезапной ночной атакой с флангов и тыла силами 29-го и 18-го полков. В ночь на 3 февраля батальоны обоих полков скрытно сосредоточились на северо-западной окраине Бурты и внезапной ночной атакой в 2 часа 3 февраля ворвались на северную окраину населённого пункта.

Ночной бой – это неописуемое зрелище, переливавшееся всеми цветами радуги, так как вёлся с применением трассирующих пуль и снарядов, отчего даже посветлело небо. Немцы привыкли устраивать свои ночлег в населённых пунктах со всеми удобствами, оставляя в линии обороны только дежурных пулемётчиков, периодически постреливающих по всей линии отведённого сектора обороны. А тут совершенно неожиданно пришлось в очумелом от страха состоянии выскакивать на улицу кое-как наспех одетыми или вовсе раздетыми под прямой расстрел непрерывного автоматного огня гвардейцев-десантников. Тем не менее потребовалось около трёх часов напряжённого боя с тем, чтобы полностью овладеть этим опорным пунктом врага.

Таким образом, к исходу 3 февраля войсками 4-й гвардейской армии был создан внутренний фронт окружения. Части 7-й гвардейской ВДД, как и другие соединения армии, перешли к обороне, имея задачу не допустить прорыва противника из кольца окружения в юго-восточном и южном направлениях.

В эти дни отмечалась годовщина разгрома окружённой группировки гитлеровцев под Сталинградом. Это событие широко отмечалось и в частях 7-й гвардейской ВДД. Об этом говорили политработники и командиры, парторги и агитаторы в беседах, на политинформациях, писали в дивизионной газете и боевых листках в подразделениях. Появилось вошедшее в историю выражение: «Сделаем под Корсунь-Шевченковском второй Сталинград на Днепре». Численность окружённой группировки составляла до 80 тысяч человек, 1600 орудий и миномётов, до 70 танков и штурмовых орудий.

7-я гвардейская ВДД была переподчинена командиру 21-го корпуса и получила задачу в течение суток совершить 45-километровый марш и к утру 13 февраля занять оборону по восточному берегу реки Гнилой Тикач на участке совхоза Октябрь, юго-западнее участка Почапинцы – Шестеринцын – Моренцы и не допустить прорыва танков и пехоты противника в северо-восточном направлении на Шендеровку. Фронт обороны частей 7-й гвардейской ВДД составлял 13 км. Командный пункт дивизии был указан в Почапинцах.

Марш частей 7-й гвардейской ВДД, головной в корпусе, проходил в исключительно тяжёлых условиях. Передвижение по раскисшим полевым дорогам было крайне затруднительно. Очень часто орудия, миномёты проталкивали вручную. И боеприпасы воинам приходилось нести на себе. Большую и неоценимую помощь войскам оказало местное население, которое, не считаясь с ненастной погодой, в плохой одежде и обуви активно включалось в обеспечение продвижения частей соединения.

Сложные боевые задачи решали воины сапёрного батальона. Они восстанавливали разрушенные участки дорог, повреждённые мосты, проводили другие необходимые работы. Преодолев все трудности, гвардейцы-десантники к исходу 12 февраля полностью сосредоточились в указанном районе.

Командир дивизии гвардии полковник Д. А. Дрычкин провёл рекогносцировку местности, после чего был отдан приказ на занятие оборонительных участков. На правом фланге от населённого пункта Октябрь и южнее занял оборону 29-й гвардейский полк, в центре – 18-й, а на левом фланге до населённого пункта Шестеринцы – 21-й полк. Каждый из полков получил усиление пушечной батареей 10-го гвардейского артполка и батареей противотанковых орудий 8-го отдельного гвардейского истребительно-противотанкового дивизиона. Воины сапёрного батальона установили мины на танкоопасном направлении южнее совхоза Октябрь, против Лисянки.

14 и 15 февраля противник силами 20–25 танков с мотопехотой пытался прорваться через боевые порядки 7-й гвардейской ВДД из района Лисянки на Почапинцы, но вражеские атаки были успешно отбиты. Части 7-й гвардейской ВДД, усиленные противотанковой артиллерией и частями 29-го танкового корпуса, не пропустили врага.

Последнюю попытку вырваться из кольца немецко-фашистские войска предприняли в ночь на 17 февраля. С вечера разбушевалась пурга. Ничего не было видно. Однако, из показании многих захваченных пленных следовало, что именно в эту ночь враг попытается осуществить прорыв и соединиться со своими войсками в районе южнее населённого пункта Октябрь. Поэтому, штаб 7-й дивизии предупредил командиров полков о возможных действиях противника, несмотря на сложную метеообстановку.

Войска окружённой группировки, используя неожиданно начавшуюся метель, стремились любой ценой пробиться к своим. Ожесточенный бой разгорелся на участке в пятистах метрах восточнее высоты 222,5, южнее Почапинцев. Однако фашисты не смогли прорваться через боевые порядки дивизии. Отважные десантники 29-го и 18-го полков метким огнём из всех видов оружия, а также штыком, лопатой и гранатой отбивали атаки обезумевших гитлеровцев.

Вся артиллерия и миномёты, действовавшие против окружённого противника, открыли губительный огонь по идущим колоннам немецко-фашистских войск. Одновременно, несмотря на сильный снегопад и плохую видимость, в воздух была поднята 312-я ночная легкобомбардировочная авиационная дивизия. Ее незаменимые в подобных обстоятельствах самолеты «ПО-2» в сложных метеоусловиях нанесли по врагу сильные и меткие бомбовые удары. При отражении вражеских атак чётко и эффективно действовал командир огневого взвода 10-го артиллерийского полка гвардии лейтенант И. Д. Тафля. В этом исключительно трудном бою особенно отличились гвардейцы. 8-й роты 29-го гвардейского воздушно-десантного полка, действовавшей на участке самого активного натиска противника. Отважные воины во главе с гвардии капитаном И. С. Прицким стояли насмерть и не пропустили врага. К 12 часам 17 февраля 1944 года всё затихло. Вражеская окружённая группировка прекратила своё существование. Противник в ходе Корсунь-Шевченковской операции потерял 55 тысяч солдат и офицеров убитыми, свыше 18 тысяч пленными, большое количество боевой техники и вооружения, 3842 лошади.

После завершения грандиознейшего сражения на Правобережной Украине, Корсунь-Шевченковской операции – второй Сталинградской битвы на Днепре, в начале марта 1944 года началась Уманско-Ботошанская операция.

4-я гвардейская армия, находясь в первом эшелоне ударной группировки фронта, имела задачу наступать в направлении Тальное, Умань, Оргеев. 7-я гвардейская воздушно-десантная Краснознаменная Черкасская дивизия после тяжелых боев была в большом некомплекте. В связи с чем ей было представлено две недели, с 18 февраля по 4 марта 1944 года, для пополнения людьми и вооружением. Одновременно части дивизии усиленно занимались боевой и политической подготовкой. Шёл процесс сколачивания рот и батальонов, батарей и дивизионов. Подготовка частей дивизии тесно увязывалась с предстоящим решением задач в условиях ранней весенней распутицы и своеобразной местности с большим количеством оврагов, балок и небольших, но трудных для преодоления рек. Предстояло также форсировать три крупных реки – Горный Тикич, Южный Буг и Днестр.

В 29-м гвардейском воздушно-десантном полку, как наиболее пострадавшем при отражении психических ударов гитлеровцев при попытках вырваться из Корсунь-Шевченковского котла, доукомплектование и подготовка к предстоящим наступательным боям проходили особенно напряженно. На пополнение прибывали совершенно неподготовленные призывники из только что освобожденных от оккупации немцев районов. И в течение двух недель их нужно было превратить в воинов-десантников, готовых штурмовать и побеждать упорно сопротивлявшегося неприятеля. Упорядочивалось тыловое хозяйство, пополнившееся множеством повозок, лошадей, кухонь и другого трофейного имущества. Многое было оставлено, а излишки переданы фонду трофейного имущества, его специальной команде. В «хозяйстве» капитана П. И. Китина остались фаэтон, одна повозка, 4 лошади и 4 седла. Все это принял для дальнейшего содержания и обслуживания назначенный коноводом сибиряк Валентин Григорьевич Брякин. Одна из этих лошадей предназначалась мне для поездок совместно с Петром Ивановичем. Для себя я лично в повозке оставил чемоданчик немецкого генерала и все, что было в нем нового и могло быть использовано в полевом быту, генеральский кортик, выковырнув из ручки две свастики, серебряные шпоры, новенькие сапоги хромовые и брюки, которые наш полковой портной перешил, подогнав на меня. Сослуживцы, увидев на мне это, подшучивали: мол, попадёшь к немцам, они сдерут со шкурой вместе. На что я вполне серьёзно отвечал, что потому и надел их, чтобы ни при каких обстоятельствах не попадаться к ним живым. Сейчас думаю, что, наверное, поступил тогда дурно и об этом можно было бы и умолчать. Но так было, и пусть Господь Бог простит меня за это.

В целях повышения боевой готовности и внедрения боевого опыта 29-й гвардейский ВДП принял участие в дивизионном тактическом учении с приданным танковым полком. Учение прошло в конце февраля с боевой стрельбой из стрелкового оружия, артиллерии и танков. В целом полк и дивизия были готовы к предстоящим боям.

Согласно боевому распоряжению штаба 4-й гвардейской армии 7-я гвардейская ВДД в ночь с 1 на 2 марта сменила части 53-й армии на восьмикилометровом фронте от Поповка до Ольховец, который определялся как полоса дальнейшего наступления.

В первом эшелоне находились 21-й и 29-й полки, а во втором 18-й полк. Общий резерв состоял из учебного батальона, а противотанковый – из 8-го отдельного гвардейского истребительно-противотанкового дивизиона (двенадцать 45 мм противотанковых орудий).

Артиллерийская плотность достигалась за счёт 16-й артиллерийской дивизии прорыва РВГК и составляла 160 орудий и миномётов на километр фронта прорыва. Такая большая артиллерийская плотность за время боевых действий 29-го полка была подготовлена впервые.

В ночь со 2 на 3 марта в тыл к противнику в направлении Ольховец, Гусаково были высланы разведывательные группы от 9-й отдельной гвардейской разведывательной роты дивизии, которой с февраля 1944 года командовал старший лейтенант Александр Васильевич Царев. Разведывательная группа под командованием старшего сержанта Михаила Лобача, всё того же сибиряка-охотника, вместе с его партнершей Шурочкой скрытно проникла через передний край и вышла в тыл к противнику на юго-западную окраину Ольховец. Здесь разведчики и захватили в плен одного офицера и двух солдат из 2-го батальона 3-го парашютно-десантного полка 2-й парашютно-десантной дивизии противника. Кроме того, первая и вторая разведгруппы выявили огневую систему обороны немцев и собрали ценные данные об его оборонительной полосе. Показания захваченных пленных и добытые разведданные способствовали успешным боевым действиям в полосе предстоящего наступления.

В 7 часов утра 5 марта 1944 года на намеченный двухкилометровый участок прорыва обрушился шквал огня на всю глубину обороны противника, которого прикрывал легкий утренний туман и закрытое сплошными облаками небо.

С целью закрепления достигнутого успеха командование 7-й гвардейской ВДД ввело в бой свой второй эшелон – 18-й гвардейской ВДП. Развивая наступление, все три полка во взаимодействии с прибывшим для их усиления 3-м танковым корпусом продвинулись в южном направлении на 7–8 км и овладели населенным пунктом Гусакове, выполнив, таким образом, ближайшую боевую задачу дивизии и корпуса.

Преодолевая сопротивление вражеских войск, гвардейцы-десантники продолжали теснить противника. Отступление его подразделений 2-й парашютно-десантной дивизии все больше превращалось в бегство. Контратаки 11-й танковой дивизии противника закончились тем, что на поле боя в районе Соколовочка неподвижно стояли подбитые нашими гвардейцами его 16 танков и 3 бронетранспортера.

Продолжая развивать наступление после героически отбитых немецких контратак, части дивизии к исходу 7 марта подошли к северному берегу реки Горный Тикыч и в ночь на 8 марта с ходу на подручных средствах форсировали эту водную преграду, захватив небольшой плацдарм на южном берегу у северо-восточной окраины г. Тальное. Бой за Тальное шёл весь день и всю ночь с 8 на 9 марта. Только к утру 9 марта после штурма городских кварталов этот райцентр Черкасской области был освобожден. Воины-десантники соединения захватили в городе 35 фашистских танков, 8 орудий, 250 автомашин, 4 склада с боеприпасами и большое количество продовольствия.

Столь успешные действия гвардейцев-десантников создали благоприятные условия для их совместных боевых действий с 5-й гвардейской танковой армией по овладению городом областного значения Умань, превращённым немцами в главную базу снабжения своих войск. 10 марта Умань была взята, и наши войска захватили богатые трофеи.

В результате ударов советских войск гитлеровцы, бросая боевую технику, быстро отходили в юго-западном направлении, чтобы создать оборону на южном берегу реки Южный Буг. Преследование отходившего противника гвардейцами-десантниками 29-го гвардейского ВДП в направлении на Гайворон проходило в исключительно тяжелых условиях весенней распутицы и бездорожья. Колесный транспорт, особенно автомашины, безнадёжно отставали, завязнув в непролазной грязи. В результате всё тяжелое оружие – 82-мм и 120-мм миномёты, станковые пулемёты и боеприпасы гвардейцы-десантники несли на себе. Орудия сопровождения пехоты – 45- и 76-мм пушки полковой артиллерии и 76-мм дивизионные пушки везли на волах, а иногда перетаскивали на огневые позиции на лямках вручную силами орудийных расчетов или гуртом с помощью других солдат, вырывая из плена грязи под общую команду: «раз, два с маху… еще сваху» и т. д. Опять-таки делать это приходилось нередко на голодный желудок. Вновь начинал действовать «бабушкин аттестат» – местные жители устраивали в своих домах обеды на 10–20 человек наших солдат и офицеров. Чаще всего было так: где какие «трофеи» достал, то и съел. Зайдя в один из домов, оставленный хозяевами, я обнаружил целый таз куриных яиц, присыпанных золой. Разбил двадцать штук в кружку, посолил и, размешав, выпил без хлеба, после чего целый день мучила икота. Не дай бог никому такое когда-либо переносить и переживать.

Преодолев все трудности, полки 7-й гвардейской ВДД к исходу 12 марта освободили большое село Таужное и получили новую задачу: продолжать наступление в общем направлении на Могильное, Сальково, чтобы в его районе с ходу форсировать реку Южный Буг.

В 6 часов 13 марта части 7-и гвардейской ВДД перешли в наступление в указанном направлении, имея в первом эшелоне 18-й и 29-й полки с 1-м и 3-м дивизионами 10-го артполка. За 29-м полком во втором эшелоне продвигался 21-й полк со 2-м дивизионом артполка и 8-м отдельным гвардейским истребительно-противотанковым дивизионом.

Наступление развивалось так стремительно, что враг не успел уничтожить переправы через Южный Буг. Преследуя отходившего противника, 29-й гвардейский воздушно-десантный полк буквально на плечах у врага переправился по уцелевшим переправам через Южный Бут и захватил плацдарм на его правом берегу в районе южнее Сальково.

Развивая наступление, гвардейцы-десантники 29 марта подошли к северной окраине Мокра. На следующий день, овладев этим опорным пунктом, продолжили наступление вдоль восточного берега Днестра. Эти активные действия десантников значительно приблизили освобождение г. Рыбницы частями 41-й гвардейской стрелковой дивизии 30 марта 1944 года.

С целью быстрейшего переноса усилий на противоположный берег Днестра 7-й гвардейский ВДД, командованием 21-го гвардейского стрелкового корпуса поставлена задача: развивая наступление с ходу форсировать Днестр в районе Жура и круто повернуть на юг с тем, чтобы отрезать пути отхода противнику в устье реки Реут в районе Дубоссары.

Выполняя эту задачу, гвардейцы-десантники к утру 3 апреля подошли к Днестру в районе Жура, на подручных средствах преодолели эту водную преграду, захватили плацдарм на противоположном берегу и предприняли активные наступательные действия. 5 апреля завязались упорные бои за крупное село Суслень. Выбив фашистов из этого опорного пункта, медленно продвигались к реке Реут южнее Огарева, преодолевая всё возрастающее сопротивление противника.

Во второй половине того же дня противник предпринял попытку остановить наступление 29-го полка, создав против него достаточно укреплённую оборону. Командир полка гвардии майор И. И. Голод принял решение: двумя батальонами с ходу нанести удар во фланг и тыл неожиданно появившейся обороны противника. Враг не выдержал удара, быстро откатился назад и пропустил подразделения полка вперед.

Через непродолжительное время перед двигавшейся походной колонной штаба 29-го полка внезапно появилась с левого фланга из опушки леса вражеская группа до 200 человек и при поддержке бронетранспортеров, быстро продвигаясь на окраину села, оказалась перед штабом полка на расстоянии 100–150 м. Начался неравный бой, в котором принял участие весь личный состав – от писаря до начальника штаба гвардии майора И. И. Шинкарёва.

Старший оперуполномоченный военной контрразведки «Смерш» гвардии капитан Петр Иванович Китин залёг на вспаханном огороде окраинного сельского дома, отстреливаясь из пистолета. Видя, что он продолжает оставаться на одном месте, когда все остальные отходят к лесу, находившемуся в тылу на расстоянии до одного километра, я двумя короткими бросками приблизился к нему и залёг рядом. Оказалось, что он убит. В этот момент из-за угла дома высунулся немец с ручным пулеметом, закреплённым через плечо ремнем, и дал длинную очередь выстрелов, которые опять-таки пронизали тело П. И. Китина. Ответной автоматной очередью я уложил этого немца. Забрав у Петра Ивановича личные документы из карманов кителя, я, уцепившись за его полевую сумку, начал отползать и перевернул его тело кверху лицом. Изо рта его хлынула кровь. Так в героической борьбе с фашистами ушел из жизни замечательный кадровый офицер-контрразведчик, который совсем недавно, 13 марта, отметил по-фронтовому свой 31-й год со дня рождения.

Отход личного состава штаба 29-го полка к опушке леса состоялся с минимальными потерями благодаря тому, что весьма кстати вблизи оказались 45-мм орудия, которые в считанные секунды открыли уничтожающий огонь по немцам, подбили несколько бронетранспортеров и заставили их отойти на окраину села.

Добравшись под свистом пуль до опушки леса, где находились полуочумевшие от внезапного удара штабники, решил личные документы П. И. Китина положить в его полевую сумку чтобы не потерять. Открыв её, увидел много исписанных листов с заготовленным текстом подписки о сотрудничестве с органом «Смерш», с рапортами о состоявшейся вербовке доверенных лиц, оформленные на них личные дела. Всё это было в формате на пол-листа. Везде обозначен гриф «совершенно секретно». Хотя ранее с такими документами не встречался, сразу понял – какую ответственность взял на себя за их сохранность. Быстро нашёл начальника штаба полка гвардии майора И. И. Шинкарёва. Доложил ему о гибели П. И. Китина. Показал домик на окраине села, в огороде которого осталось его тело. Сказал, что в полевой сумке находятся личные и секретные служебные документы погибшего. Смотреть их он отказался и, погоревав о случившемся, сказал, что сейчас забрать тело Китина невозможно, наше наступление на этом участке возобновится только утром, а документы Вам лично надо передать в отдел ВКР «Смерш» дивизии. Куда тут же приказал отправиться мне вместе с коноводом Брякиным на фаэтоне, поскольку в нем находились все вещи П. И. Китина, проинструктировав о вероятном месте нахождения штаба дивизии.

Прибежав в хозвзвод, быстро подготовили к выезду фаэтон, собрав в нем полностью вещи П. И. Китина и, забрав с собой еще две верховые лошади, чтобы их кто-либо не присвоил, выехали по указанному нам маршруту. Без каких-либо блужданий, еще до наступления темноты, нашли отдел ВКР «Смерш» 7-й гвардейской ВДД, размещавшийся в комнатах детского садика села. Начальника отдела не было, нас принял его заместитель майор Недашковский и, сохраняя полное спокойствие, стал подробно опрашивать меня об обстоятельствах гибели П. И. Китина. В это время в комнату вошёл крайне возбужденный начальник отдела гвардии капитан Жуков и начал торопливо задавать мне один вопрос за другим: как все произошло, почему он оказался впереди всех перед противником, неужели нельзя было вынести тело, можно ли это сделать сейчас, если со мной направить ночью группу разведчиков, когда может начаться на этом участке наступление наших войск и т. д. Видя, как мне трудно справляться с его вопросами, Недашковский принялся помогать мне и стал высказывать свое мнение по отдельным из них. В итоге они приняли решение: немедленно мне и Брякину вернуться на верховых лошадях в штаб полка, постоянно поддерживать связь с командованием и с началом наступления прорваться к телу Китина П. И., вынести с поля боя и на имеющейся в нашем распоряжении повозке доставить в медсанбат, чтобы там его помыли и приготовили к похоронам.

Ранним утром 6 апреля, после артподготовки, начались ожесточенные наступательные бои 7-й гвардейской ВДД, которые позволили совместно с 5-й гвардейской ВДД освободить город Огарев и сходу форсировать южнее его реку Реут, захватив на правом берегу небольшой плацдарм.

Поставленная мне задача была тоже успешно выполнена. Труп П. И. Китина оказался на том же самом месте и в том же положении, в каком был оставлен мною. Вокруг немцы вытоптали на пахоте большой круг и дорожку к домику. Приходили смотреть. И было на что. Он накануне сменил зимнюю форму десантной одежды и надел все новенькое: шинель, китель и брюки, фуражку, яловые сапоги, портупею. Все так и осталось нетронутым.

Прибыв в медсанбат, я передал его командиру старшему лейтенанту Семёнову просьбу капитана Жукова о подготовке тела П. И. Китина к похоронам. Семёнов категорически отказался делать это, о чём мною по телефону было доложено Жукову. В считанные минуты он появился и, выскочив из машины и двигаясь к нам, во весь голос выкрикивал: «Где этот негодяй, тыловая крыса… Сам помою». Старшего лейтенанта Семёнова не было видно. Он, услышав грозные эпитеты в свой адрес, куда-то скрылся. Но сделал для себя соответствующий вывод, и когда Жуков, засучив рукава, готов был приступить к мытью трупа сам, появились медсёстры с вёдрами горячей воды и помогли ему сделать всё необходимое. Через какое-то время появился и гроб, обитый красным материалом. Не знаю, чьими усилиями это было сделано – Семёнова или Недашковского. Всё было сделано самым лучшим образом, и Пётр Иванович лежал в гробу как живой.

Во второй половине дня 6 апреля поступила команда о передислокации медсанбата вместе со штабом 7-й гвардейской ВДД на захваченный плацдарм в правобережьи реки Реут. Только в это время, сидя на повозке с гробом П. И. Китина, я вспомнил, что его жизнь трагически оборвалась в день моего 19-летия. Вот такими оказались мои фронтовые именины. Об этом Брякин сказал старшему лейтенанту Семёнову, и тот во время ужина выдал нам по сто граммов спирта и сам принял участие «в поздравлении».

7 апреля перед обедом ОКР «Смерш» 7-й гвардейской ВДД разместился в селе Вышкеуль. Вечером в медсанбате у гроба П. И. Китина появились Жуков, Недашковский и комендант отдела. От них стало известно, что похороны намечены на 8 часов утра 8 апреля. Место было выбрано на высоком берегу реки Днестр, рядом с сельской церковью, от батюшки которой взято заверение, что приход оборудует памятное надгробие и обеспечит должный уход за могилой. Похороны прошли торжественно, с участием всего личного состава отдела и большого количества местных мирян с трогательными скорбными речами и отпеванием батюшкой. Над могилой был распущен малый запасной парашют от «ПД-40». Во дворе места размещения отдела были накрыты столы и состоялись поминки П. И. Китина. От наисердечнейших высказываний в его память у меня невольно катились слезы и душа раздиралась тяжёлой грустью. После поминок мне и Брякину приказано было остаться ночевать в комендантском взводе отдела и присмотреть за лошадьми.

Для меня Пётр Иванович Китин на веки вечные незабываем потому, что первым пришел к выводу о моей пригодности к работе в органах госбезопасности. Ещё в начале марта провел со мной об этом подробную беседу и сказал, что направляет на меня необходимые характеризующие материалы в ВКР «Смерш» дивизии для дальнейшего оформления личного дела и зачисления на фронтовые курсы военной контрразведки. В его представлении я щедро наделён теми качествами, которые во всём своем многообразии должны быть присущи военному контрразведчику. Думаю, что его дальновидность была мною оправдана безупречной сорокапятилетней службой в органах, в течение которой начальники все более высоких рангов постоянно подтверждали те чекистские качества, которые впервые заметил и оценил П. И. Китин.

Признаюсь, что его настойчивые пожелания посвятить себя службе в органах госбезопасности я встретил как-то растерянно, без особой радости и с переживаниями, хотя знал об этом очень мало. Поделившись своими сомнениями с оперуполномоченным старшим лейтенантом Болдыревым, окончательно потерял всякую уверенность. Он рассуждал, примерно, так. Пока идет война, можно и послужить. А когда победим и наступит мир, я, пардон, благодарю Вас за внимание. Все люди начнут разгуливать в прекрасной, свободной, гражданской одежде, а мы – париться в затянутой военной форме, да ещё и вечно с пистолетом в кармане и т. д. Довел меня до того, что, полностью погрузившись в переживания, стал обдумывать, как пойти к П. И. Китину и отказаться от его предложения. Но так и не решился. Стыдно было проявить своё непостоянство.

С позиции своих долголетних знаний о работе в органах госбезопасности и того, что представилось возможным наблюдать о подвижничестве П. И. Китина, могу утверждать, что он был подлинным трудоголиком, исключительно добросовестно относящимся к исполнению своего служебного долга. Безустанно находился в движении и общении с личным составом оперативно обслуживаемых штаба и отдельных подразделений полка. Здороваясь, всегда подавал руку. В разговоре был веселым, улыбающимся и шутливым, проявляя душевную мягкость, доброжелательность, умение слушать собеседника. Ежедневно стремился побывать в местах несения личным составом боевой службы, в том числе в окопах и других боевых позициях. При прибытии нового пополнения почти круглосуточно вёл беседы, связанные с вопросами обеспечения государственной безопасности, знакомясь с каждым из них. в отдельности. Ясно, что всё это он использовал для того, чтобы иметь достаточно доверенных лиц и резидентур из них, конспиративно встречаться с ними, получать нужную информацию и предупреждать негативные проявления. В результате в полку не было допущено измены Родине и других государственных преступлений. В расположении штаба полка своевременно был выявлен переброшенный на переправе через Днепр агент немецкой разведки, экипированный в форму советского военнослужащего, который после разоблачения был забран комендатурой отдела ВКР «Смерш» дивизии для продолжения там следствия. В общем, П. И. Китин был замечательным человеком и примерным чекистом, погиб в бою за Родину и достойно похоронен, теперь уже на территории иностранного государства – Молдовы. Его не стало, но он навсегда останется в светлой памяти тех, кто его знал.

В дни похорон П. И. Китина 7-я гвардейская ВДД форсировала реку Реут в районе южнее Огарева. Дальнейшее ее попытки, как в целом усилия 2-го Украинского фронта, развивать наступление на Кишинёв, были отражены мощными контратаками подошедших из резерва частей 3-й и 9-й немецких танковых и одной моторизованной дивизий. Наши войска перешли к жесткой обороне. Части 7-й гвардейской ВДД перешли в оборону на новом участке от Бравачаны до Миток на 10-километровом фронте с передним краем по северному берегу реки Реут северо-западнее Огарева. 29-й гвардейский ВДП, усиленный дивизионом 10-го гвардейского артполка, занял оборону в первом эшелоне. Началась каждодневная работа по созданию глубокой, многополосной обороны полевого типа, которая продолжалась до 20 августа 1944 года, до начала Ясско-Кишинёвской наступательной операции.

Так закончилась Уманско-Ботошанская наступательная операция, в результате которой были разгромлены 8-я и, частично, 1-я танковые армии немецко-фашистских войск. Фронт группы армий «Юг» был рассечен советскими войсками. 10 дивизий противника потеряли 50–75 % личного состава и почти всё тяжелое вооружение. Войска фронта освободили значительную территорию правобережной Украины и Молдавии, вошли в северо-восточные районы Румынии.

А теперь возвращаюсь к своему пребыванию в отделе «Смерш» 7-й гвардейской ВДД. Утром 9 апреля меня вызвал гвардии капитан Жуков. Поделившись своими переживаниями в связи с похоронами П. И. Китина, как он признавал, своего большого друга и любимца-соратника, он спросил: «Вы читали документы, находившиеся в его полевой сумке?». Я признался, что просмотрел их, увидел везде гриф «совершенно секретно» и прочитал отдельные заголовки: «Подписка о вербовке», «Рапорт о состоявшейся вербовке доверенного лица или резидента» и т. д.

– Вы написали майору Недашковскому подписку о неразглашении?

– Нет, не писал.

После чего, изобразив мимикой своё изумление, он подал мне лист бумаги и продиктовал подписку о моём обязательстве сохранять в строгой тайне ставшие мне известными совершенно секретные сведения о деятельности органов госбезопасности и что, в случае их разглашения, буду нести уголовную ответственность как за разглашение государственной тайны по ст. 75 УК РСФСР. Заметив мою подавленность таким оборотом разговора и удовлетворенный тем, что исправил ошибку своего заместителя, Жуков провёл детальный разговор о моём оформлении на службу в органы военной контрразведки «Смерш». При этом прибегал к неоднократным похвалам в мой адрес, упоминал о том, что П. И. Китин представил исключительно положительные характеристики и отзывы, а поэтому мой долг не забывать об этом и оправдывать, быть достойным его памяти своим добросовестным трудом, преданностью Коммунистической партии и социалистической Родине.

Беседу закончил тем, что для окончательного решения о направлении меня на двухмесячные фронтовые курсы оперсостава военной контрразведки надо сегодня же возвратиться в 29-й гвардейский полк, представиться командиру полка гвардии майору Ивану Ивановичу Голоду и его замполиту гвардии майору Александру Титовичу Козлову, оформить все необходимые для вступления в КПСС документы, и не позднее чем через трое суток, возвратиться. Поездку совершить на лошади, забрать с собой рядового Брякина с повозкой и оставить в полку. Лошадь капитана Китина П. И. остается у нас в отделе. Получив изложенные указания, я приступил к их немедленному исполнению.

Прибыв в штаб полка, никаких трудностей там не встретил. Необходимые рекомендации и характеристика комсомольской организации были получены, заверены замполитом гвардии майором А. Т. Козловым и в закрытом пакете переданы мне с наилучшими пожеланиями для доставки в политотдел дивизии. Командир полка И. И. Голод принял меня хорошо, поздравил с переходом на работу в важный государственный орган и намекнул, что за совершенные в последнее время боевые подвиги я обязательно буду награжден, и он посоветуется по этому вопросу с руководством ВКР «Смерш» дивизии.

12 апреля, вместе пообедав и попрощавшись с боевыми товарищами, своим близким другом Николаем Черных, получил аттестаты на все виды десантного довольствия и выехал к новому месту службы. Во время прибытия в отдел, начальник гвардии капитан Жуков отсутствовал. Принял меня его заместитель гвардии майор Недашковский. Терпеливо выслушал мой Доклад и, забрав пакет, сказал, что сам передаст начальнику политотдела гвардии полковнику В. И. Бабичу. Мне же порекомендовал стать на все виды довольствия во взводе охраны (он же и комендантской службы), взять там или в секретариате Историю ВКП(б), краткий курс, «Вопросы ленинизма» И. В. Сталина и кропотливо заниматься их изучением, а также чтением газет о текущих событиях, чтобы хорошо подготовиться к парткомиссии.

Началось моё самостоятельное изучение марксизма-ленинизма, которое продолжалось потом всю жизнь в системе плановой ежегодной политподготовки, которая велась на спецкурсах оперсостава и курсах переподготовки руководящего состава при Высшей школе КГБ, куда направлялся, начиная с 1958 года, через каждые пять лет на 1–2 месяца. Всё это продолжалось и было обязательным и после того, как в 1953 и 1976 гг. получил дипломы с отличием о высшем политическом образовании, окончив двухгодичные университеты марксизма-ленинизма. Первый раз – при Львовском окружном Доме офицеров и второй – при Политуправлении Киевского военного округа. В 1976 году пытался от этого открутиться, ссылаясь на то, что у меня уже есть высшее политическое образование, что, кроме этого, в 1961 году закончил юридический факультет Львовского госуниверситета, где очень много уделялось внимания изучению диалектического и исторического материализма. Ничего не вышло – получив должность номенклатуры ЦК КПСС, должен пройти еще раз в группе соответствующей категории личного состава. В целом подход был такой: сколько бы ни учился, от политзанятий в органах госбезопасности никто не освобождался. Для человека, служившего в политических органах партии, а такими всегда считались органы государственной безопасности, это было обязательным, и результаты всегда отражались в его служебных аттестациях. Разница была только в том, что пока являешься рядовым оперработником, то входишь в кружок партучебы слушателем, а, став начальником органа, автоматически становишься его руководителем, добиваясь тесной связи теоретических положений марксизма-ленинизма с практикой служебной деятельности. Оторванное от жизни коллектива начетничество комиссии политорганов и вышестоящие инспектирующие инстанции нашей службы подвергали жесткой критике.

И вот прошло дней 10–12 в моём упорном изучении марксизма-ленинизма. Случайно встречаюсь с гвардии майором Недашковским, и он спрашивает, как у меня идут дела по усвоению краткого курса Истории ВКП(б), есть ли какие-то трудности в понимании материала. В ответ говорю, что все нормально, уже заканчиваю и мне все понятно. Тогда он спрашивает: вы при изучении раздела о диалектическом и историческом материализме встречали такое выражение Владимира Ильича Ленина: «За гносеологической схоластикой эмпириокритицизма нельзя не видеть борьбы партий в философии»?

– Помню, есть там такое сложное словосочетание, – отвечаю я.

– Ну, и как вы его поняли?

Пришлось пожать плечами. Тогда он дал разъяснение, которое я никогда не забывал и старался всегда выполнять. Его существо состояло в том, что марксизм-ленинизм – наука сложная и чтобы умело применять её в практической работе, надо глубоко вникать в каждое слово, тем более непонятное. Работать всегда приходится с философским, политическим и другими словарями и справочниками. Помня об этом, после войны при первой же возможности и в первую очередь стремился приобрести справочные издания. Они сейчас в моей библиотеке почти в полном наличии.

Возвратившись после встречи с Недашковским к краткому курсу Истории ВКП(б), нашёл приведённое дословно им изречение Ильича, с трудом разобрался в значении имеющихся в нем терминов и понял: до какой степени надо быть пытливым, чтобы полученные знания приносили практическую пользу. Думая в этом направлении, выписал себе в блокнот несколько гениальных догм: Ф. Энгельса – «Материалистическое мировоззрение означает просто понимание природы такой, какова она есть, без посторонних прибавлений» и В. И. Ленина – «В собственном смысле диалектика есть изучение противоречия в самой сущности предметов». И дальше: «Развитие есть “борьба” противоположностей» и т. п.

И сколько бы в дальнейшем ни занимался изучением философских первоисточников, мне всегда казалось, что, придерживаясь приведенных постулатов и перенося их толкование на чекистскую деятельность, без злого умысла невозможно допустить нарушение социалистической законности, самого опасного искушения в предоставленных органам госбезопасности властных полномочий. На это соблазнялись отдельные случайно попавшие в них честолюбивые карьеристы. А поскольку такие факты имели место, то накладывалась тень позора на основную массу честных и добросовестных тружеников невидимого фронта.

После состоявшихся с гвардии майором Недашковским бесед у меня сложилось о нем мнение как о тонком психологе высокой культуры и педагогического такта, способном оказывать решающее влияние на подчиненных в их самосовершенствовании в нужных для дела направлениях. Среднего роста, внешне выглядел полноватым. Говорил медленно и мало. Быстро располагал к себе собеседника, был во всех отношениях симпатичным офицером. Слышал, что после войны он так же, как и я, жил во Львове. Очень сожалею, что не нашел время представиться этому замечательному человеку, став его достойным соратником.

Заодно отражу свое мнение и о его начальнике гвардии капитане Жукове. Этот молодой, лет 30–32, высокий, стройный и красивый офицер, с джентльменскими усиками и красивой тростью (видимо, был ранен), точно такой же, каку начальника политотдела дивизии гвардии полковника В. И. Бабича. Имел высшее юридическое образование – окончил юрфак военной академии. При встречах всегда был приветлив, улыбающийся. Говорил энергично и властно, не считаясь иногда с тем, что подавляет собеседника. Имея сильную волю, мог неотвратимо воздействовать на людей. Так, однажды в отдел контрразведки «Смерш» служба охраны тыла фронта доставила группу задержанных, около двадцати гражданских лиц. Жуков приехал, вышел из машины и ему доложили об этом. Он подошел к задержанным и скомандовал: «Становись! Смирно! Власовцы, два шага вперёд, марш!». Удивительно, но большинство из них команду выполнили. Отдельные потом пытались вернуться, но опять стали в шеренгу власовцев.

25 апреля я был вызван к Жукову, который объявил о том, что вчера командиром дивизии подписан приказ о моем награждении орденом «Слава» III степени. Тепло поздравляя, он даже по-братски обнял меня и объявил, что завтра будет организовано вручение мне ордена вместе с другими награжденными в торжественной обстановке перед общим построением штаба и подчиненных ему подразделений дивизии. Вы на этом построении должны быть в составе роты разведчиков дивизии, на лошади. Так задумай этот ритуал командиром дивизии, о чем Вас детально ознакомит и проведет тренировку командир разведроты гвардии капитан Царёв. Приведите себя и лошадь в надлежащий вид.

В разведроте с большой радостью встретился с теми разведчиками, с которыми познакомился в августе 1943 года, только что прибыв на фронт. В абсолютном большинстве они были целы и невредимы, а грудь у многих из них украшена правительственными наградами. Разведчики выполняют, как правило, рискованные боевые задачи, но, действуя при этом продуманно и осознанно, проявляя личную смекалку и разумный маневр, всегда имеют большую возможность добиться нужного успеха и сохранить свою жизнь. Поэтому потери у них всегда ниже, чем в других частях. Попросив у ребят пару кусочков сахара, навестил свою бывшую кобылицу-умницу. Она добилась повышения и была теперь лошадью Александра Васильевича Царева, командира роты. Подойдя к ней, угостил сахаром и обнял её красивую мордочку. Мне показалось, что после этого она, помахивая головой, подала сигналы, что узнала меня и рада встрече. На меня так навалились трогательные чувства крестьянского инстинкта, что его подсознательное и безотчетное проявление вызвало на глазах слезы. Горевшие до этого радостью глаза кобылицы тоже прослезились. Так мы вновь расстались.

Настало 26 апреля. В 10 часов утра состоялось торжественное построение подразделений 7-й гвардейской Черкасской Краснознаменной ордена Богдана Хмельницкого воздушно-десантной дивизии. На левом фланге в кавалерийской шеренге 9-й отдельной гвардейской воздушно-десантной разведывательной роты, замыкая построение, было определено мое место. Поддерживая бравую выправку, все с той же детской восторженностью радовался представившейся возможности покрасоваться на приобретенном в Корсунь-Шевченковской битве чистокровном скакуне огненного цвета. Мною он был уже хорошо приручен и объезжен, вел себя послушно и прекрасно понимал шпоры с серебряным звоном.

Прозвучала команда: «Смирно!». Прибыл командир дивизии Дмитрий Аристафьевич Дрычкин, впервые надевший новенькую форму в связи с присвоением ему звания генерал-майора. С большим подъемом приятного тембра голоса он произнес яркую речь о подвигах личного состава соединения в Уманско-Ботошанской наступательной операции, достойно отмеченных высокими правительственными наградами и почетными званиями.

Первыми совершили выезд на лошадях к генералу 5 или 6 разведчиков, а затем я. Проскакав перед строем аллюр – галопом и получив награду, возвращались строевой рысью, приветствуя строй поворотом головы налево и приложением правой руки под козырек. Так заранее было отрепетировано, выглядело очень торжественно и зрелищно. Представившись, я увидел: до чего ж красивым, статным и необыкновенно нарядным был наш генерал. Вручая мне орден «Славы» Д. А. Дрычкин заявил, что он, вместе с командиром полка и капитаном Жуковым, решили навредить меня только этим орденом. «В ближайшее время, – сказал он, – вы будете офицером. Уверен, что в дальнейшем получите и другие ордена, но не орден солдатской доблести. Став военным контрразведчиком, вы всегда будете им гордиться».

29 апреля 1944 года партийной комиссией при политотделе 7-й гвардейской Черкасской Краснознаменной ордена Богдана Хмельницкого воздушно-десантной дивизии я был принят кандидатом в члены ВКП(б). Докладывал мое дело член парткомиссии – заместитель начальника ОКР «Смерш» майор Недашковский. Вопросов задано не было. Проголосовали единогласно. Присутствовавший на комиссии начальник политотдела дивизии гвардии полковник В. И. Бабич тепло поздравил меня с столь важным событием в жизни, пожелал успехов на новом ответственном участке работы и, подчеркнув важность ее партийности, заявил, что хорошим чекистом может быть только хороший коммунист. Поблагодарив за высокое доверие и заверив, что оправдаю оказанную мне честь, обрадованный вылетел с комиссии «на крыльях». Получив необходимые документы, был доставлен на автомашине комендантом в ОКР «Смерш» 4 гвардейской армии. Через 30–40 минут попал к майору-кадровику, с которым занимался около 4 часов, до самого обеда. Написал заново на бланках: более подробную автобиографию, список родственников (до того колена своих родителей, которое знал). Заполнил анкету сотрудника госбезопасности на 22 страницах. На 70 % ее вопросов отвечал: «не был», «не состоял», «не участвовал», «не подвергался», «не привлекался» и т. д. При этом меня очень удивило то, что при заполнении раздела о трудовой деятельности, начиная с техникума, и воинской службы – с Новосибирского военно-пехотного училища, кадровик предложил после этого записать так: «с 10 августа 1943 года по настоящее время – помощник командира взвода охраны отдела контрразведки «Смерш» 7-й гвардейской ВДД 4 гвардейской армии 1 и 2 Украинских фронтов». На мое удивление и вопрос: «Как так?». Ответил: «Так, вы были в 29-м гвардейском воздушно-десантном полку в распоряжении гвардии капитана П. И. Китина для возможного использования в заградслужбе при формировании заградотряда на основе второй пулеметной роты, а числились в штате взвода охраны ОКР «Смерш» дивизии». Вот тебе и на! Оформлялся и шел в «Смерш», а оказалось, что давно уже в нем служу, хотя и ни разу в заградмероприятиях не участвовал и в полку вообще они не проводились. Позже я узнал, что в моем личном деле есть документ, в котором весь период моей службы заместителем командира взвода охраны и непосредственного участия в боях охарактеризован исключительно положительно и сделан вывод: «Достоин быть зачисленным после предварительной подготовки на оперработу в органы ВКР «Смерш».

После обеда был доставлен кадровиком на «газике» в расположение Курсов Управления контрразведки «Смерш» 2-го Украинского фронта, размещавшихся вместе в городе Рышканы, Молдавской ССР. Став на все виды довольствия и партучет, ужинал уже в столовой Управления во вторую смену, где был сражен до растерянности шикарной сервировкой столов, накрытых белыми скатертями. Осматриваясь, как ведут себя другие, подумал: «Надо же, как воюют!». В этих, по моим тогдашним понятиям, барских условиях провел на высших эмоциях хорошо организованное празднование дней Первомая.

3 мая по заранее объявленному расписанию начались классные занятия по истории ВКП(б), лекции и собеседования по боевому пути органов госбезопасности с более подробным уклоном о военной контрразведке. Организованных занятии проводилось 4–6 часов, остальное – самоподготовка.

Несколько курсантов успели в это время так подготовиться с местными красавицами, что были отчислены по состоянию здоровья. Правда, случились такие неприятности не в нашей группе. Она была укомплектована так, чтобы служить примером для других: почти все орденоносцы, с высшим и средним общим, а некоторые и военным, образованием.

Загруженность занятиями была неполной. Спецдисциплины не преподавались, видимо, не была закончена спецпроверка. В полном объеме они начались только с 1 июня и продолжались до 1 августа 1944 года, то есть всего два месяца.

Вспоминая о фронтовых курсах УКР «Смерш» 2-го Украинского фронта по подготовке оперативного состава, следует подчеркнуть, что, поскольку они были скоротечными, а подлежащий усвоению материал беспредельно обширным, начиная с 1 июня 1944 года, занятия стали проводиться по 14 часов в сутки. Основные положения организации агентурно-оперативной работы в войсках и их окружении буквально «вдалбливались» в головы слушателей и лично мне всегда служили наиболее понятной и действенной основой на протяжении последующей работы в военной контрразведке.

Каждое занятие, лекция, беседа или семинар заканчивались записью под диктовку преподавателя основных положений и выводов, которые потом заучивались почти полностью на память и оценивались на экзаменационной беседе.

Впоследствии, когда в 1949–1950 годах пришлось учиться на курсах переподготовки оперсостава военной контрразведки в городе Харькове и далее на неоднократных курсах переподготовки руководящего состава при Высшей школе КГБ СССР, имея возможности для сравнения, всегда убеждался, до какой филигранной точности и исчерпывающей практической целесообразности были доведены преподаваемые на фронтовых курсах основы работы «Смерш» в боевых условиях.

Например, полковник Сивуда, опытный чекист первого поколения, в 1920–1923 годах вел в Армении борьбу с членами националистической партии «Дашнакцутюн», поднявшей восстание с целью свержения советской власти и отделения Армении от России, преподавал основы организации агентурно-оперативной работы, на конкретных при мерах раскрывал роль агентов, доверенных и резидентов, как основного средства армейских контрразведывательных аппаратов в борьбе со шпионажем, диверсиями и террором фашистской разведки «Абвер», как от умелого подбора и правильной расстановки, целеустремленного их использования и четко отработанных способов связи зависят конкретные результаты успешной борьбы с вражескими лазутчиками.

После подробного рассказа о требованиях, предъявляемых к поступающим от негласного аппарата материалам, под диктовку полковника Сивуды было записано и заучено следующее: «По оперативно значимым фактам и событиям от источника в произвольной форме, но обязательно в целях конспирации как от третьего лица, принимается донесение (в исключительных случаях заявление или составляется справка оперработника), в котором должно быть по возможности наиболее полно отражено: когда, где, при каких обстоятельствах и что произошло, кто присутствовал и как реагировал. В справке оперработника к такому донесению (устному сообщению) необходимо указать установочные данные на проходящее по нему лицо (группу лиц) и свидетелей, изложить очередное задание, способы его выполнения и линию поведения, исключающую провокацию, а также мероприятия оперработника, вытекающие из содержания сообщения».

Вот так выглядела эта, кажущаяся на первый взгляд, простенькая наука, всего два или три раза закрепленная на занятиях практическим исполнением. Однако, даже всесторонне подготовленным оперработникам, в том числе окончившим Высшую школу КГБ, нередко приходилось напоминать ее жизненные истины, чтобы не допускать пустой показушной писанины, чтобы поступающая от различных источников информация была достоверной, действительно оперативно значимой и могла быть задокументирована, а значит, работала на результат.

На занятиях серьезное значение придавалось расстановке негласного аппарата, который должен был состоять из агентов, резидентов и осведомителей. К категории агента относились хорошо подготовленные, проверенные на практической работе негласные сотрудники, обладающие способностью быстро входить в контакты и устанавливать доверительные отношения с интересующими органы лицами и вести их разработку. Они приобретались и готовились к такой работе из числа военнослужащих всех категорий: рядовых, сержантов и офицеров, располагающих возможностью по своему служебному положению свободно маневрировать в пределах подразделения – части и распоряжаться временем по своему усмотрению; их было немного, а некоторые оперработники не имели их вообще, потому что не успевали приобрести из – за большой текучести личного состава, а иногда и потому, что не придавали этому должного значения. Основную массу негласного аппарата, создававшую плотность негласного прикрытия подразделений войск, составляли доверенные лица, сведенные в большинстве своем в ротные резедентуры. В этом отношении, как правило, действовало никем административно не закрепленное требование, неписаный закон: иметь в каждом отделении осведомителя, в роте – резидента из числа лиц, имеющих возможность регулярно с ними встречаться, дополнительно инструктировать и получать первичную информацию. Готовили их из числа старшин и сержантов, старшин рот, мед., хим., вет. и других инструкторов, служб продовольственного, материально технического обеспечения и вооружения. Нередко в качестве резидентов работали и офицеры указанных тыловых служб.

Из-за больших потерь необходимое количество осведомителей после каждого боя вновь восстанавливались в пределах приведенной схемы и на это уходили основные трудовые усилия и время. Вот почему на моих глазах капитан П. И. Китин целыми днями и ночами проводил «беседы» с личным составом нового пополнения и лазил на передовой по окопам.

Полковник Сивуда решительно выступал против механического подхода к расстановке негласного аппарата в батальонах и подразделениях полков, являвшихся объектом обслуживания каждого в отдельности из оперработников отдела «Смерш» дивизии, считая, что она должна определяться и затем постоянно регулироваться осознанно на основе оперативно значимой оценки контингента личного состава и общего анализа оперативной обстановки с таким расчетом, чтобы как можно больше приобрести осведомителей, имеющих перспективу быть подготовленными в категорию агентов, и по возможности сократить количество резидентур из осведомителей – иметь одну на две роты или даже на весь батальон. Критикуя механический подход к этой важнейшей составной процесса организации работы объектового оперработника, приводил конкретные данные о колоссальной текучести осведомителей и постоянных перегрузках в рабочем времени для восполнения их боевых потерь. Наспех приобретенные и плохо подготовленные в круговороте текучки они мало приносили пользы, оказывались не в состоянии предупреждать негативные процессы, а иногда и сами попадали под их влияние, становясь соучастниками дезертирства, членовредительства и даже, в отдельных случаях, измены Родине. Сосредоточивая же главные усилия на их подборе и подготовке большего числа агентов из более стабильных, с точки зрения выживания, категорий, с возможностями маневра – бывать в подразделениях объекта и общаться с личным составом, оперработник обретал источники, необходимые для быстрой проверки заслуживающих внимания сигналов, поступающих от осведомителей, состоящих как по личной связи, так и у резидентов. Одновременно значительно повышалась роль оперработника в контроле за работой последних, а также в личном получении заслуживающих внимания сообщений и оценке оперативной обстановки в целом на объекте. В мудрости науки полковника Сивуды убеждался в течение всей последующей работы в военной контрразведке и никогда не забывал: механический подход – это бездумность, тупость, глупость и если вспомнить дедушку Крылова, почти «мартышкин труд». Однако на практике противостоять этому было далеко не просто. Среди прибывающих из вышестоящих органов, в том числе и центральных, проверяющих, нередко находились такие, которые в обязательных поисках недостатков в работе, вместо того, чтобы в этих целях всесторонне ее проанализировать, занимались арифметическими подсчетами и делали выводы, что организована она плохо, не создано резидентур, нет агентов и осведомителей там-то и там-то. Всегда приходилось в таких случаях доказывать и спорить, но, как. правило, от этого «недочеты» только возрастали…

Вспоминая науку фронтовых курсов, до сих пор не могу не удивляться тому, насколько серьезно обосновывалась качественная сторона поиска негласных сотрудников, необходимость подбора их на пределе возможностей из числа более грамотных военнослужащих и с наличием определенных контрразведывательных качеств, позволяющих свободно, естественно и постоянно общаться на основе личных черт характера как с отдельными военнослужащими, так и естественно складывающимися на фронте их группами (земляческими и по другим общим интересам), быстро устанавливать контакты и входить в доверие к лицам, проявившим какие – либо подозрительные признаки возможных преступных намерений.

Вопросы данной темы по своей познаваемости беспредельны и могут быть отнесены к одной из важнейших составляющих качеств чекистского искусства, сравнимого, на мой взгляд, со способностью театрального таланта артиста перевоплощаться в нужный образ, а поэтому очень важно подчеркнуть, что уже на кратковременных курсах закладывались те основы, совершенствованию которых оперработник должен уделять постоянное внимание и настойчиво развивать на практических делах негласных сотрудников.

Не было забыто при нашей подготовке и то, что важным фактором расширения возможностей негласного сотрудника является легендирование. Это своего рода оперативный сценарий, который необходимо сыграть для показа и закрепления тех качеств, которые необходимы для успешного решения задач по тому или иному конкретному вопросу (делу).

По данной теме полковник Сивуда провел несколько семинарских занятий, давая возможность курсантам, прибывшим с передовой линии фронта, высказать свое мнение и добиться творческого понимания того, что качественный подбор и расстановка сотрудников негласного аппарата, его целеустремленное использование являлись на фронте важнейшими условиями успешной борьбы с вражескими агентами, диверсантами и террористами.

Разрабатываемая контрразведкой «Смерш» совместно с командованием единая система мер борьбы с подрывной деятельностью немецко-фашистских разведорганов, кроме упоминавшегося уже комплекса заградительно-режимных возможностей, предусматривала следующие оперативно-профилактические мероприятия: выявление вражеских агентов по признакам фиктивности документов, удостоверяющих личность, и особенностям экипировки; опрос военнослужащих, находившихся в плену и вышедших из окружения при сомнительных обстоятельствах; проверочно-розыскную работу; изучение захваченных трофейных документов; опрос населения прифронтовой полосы. Большинство из этих мер, а также контроль за их эффективностью на конкретных примерах осуществляли негласные сотрудники армейской контрразведки и зафронтовые агенты.

Начальник информационно-аналитической службы Управления контрразведки «Смерш» фронта майор Михаил Артемьевич Белоусов, с которым в послевоенные годы, в бытность его полковником и генерал-майором пришлось вместе работать, читал нам лекции на тему: «О переброске немецкой разведкой агентов и методах борьбы с ними по признакам фиктивности документов, использования экипировки и легенд прикрытия». Материалы по этим вопросам были сконцентрированы в сборнике наглядных пособий, по которому после лекций на практических занятиях заучивались на память все необходимые признаки, способствовавшие выявлению и разоблачению вражеских агентов в фронтовой зоне. В частности, подробно разбирались и должны быть твердо усвоены все признаки фиктивности «Единой красноармейской книжки», введенной по представлению Особых отделов приказом НКО СССР в октябре 1941 года. Демонстрировавшаяся поддельная красноармейская книжка выглядела как настоящая и даже лучше, поскольку у нее при внимательном рассмотрении можно было заметить некоторые отличия: улучшенная фактура бумаги, идеальные шрифт и отличное расположение текста. Но главное отличие – это скрепки. В советском документе они были из простой железной проволоки и выглядели поржавевшими, а «Абвер» сделал их из нержавеющей стали и они блестели. На этом и прокалывались агенты противника, экипированные в солдатскую форму.

Пробрался такой солдатик ползком на брюхе по мокрой земле, соблюдая все заученные меры предосторожности, но первая же проверка документов – и задержание, легенда выкрутиться не помогает…

Агенты, экипированные в форму офицера, многократно проваливались потому, что снабжались не махоркой, которую курила почти вся наша армия, а добротными сигаретами. У них выявлялись и другие погрешности, в частности, в экипировке: обувь имела толстую кожаную подошву, очки – улучшенную оправу и т. п.

В связи с активной заброской разведкой противника агентов под видом лиц, бежавших из плена или вышедших из окружения и с оккупированной территории, по представлению Особого отдела еще в декабре 1941 Государственный Комитет Обороны принял специальное решение о создании в каждой армии сборно-пересыльных пунктов, на которых силами оперсостава контрразведки осуществлялась проверка (так называемая фильтрация) указанных лиц после их задержания в полосе фронта. На конкретных примерах была показана большая эффективность этой работы (приводились данные о сотнях разоблаченных агентов), как процессуально правильно оформлять задержания и направлять задержанных на сборно-пересыльный пункт отдела контрразведки «Смерш» армии.

Подробно рассматривалось такое важнейшее направление деятельности органов контрразведки, как оперативный розыск вражеских агентов, диверсантов и террористов. Розыску они подлежали все без исключения, но в первую очередь агенты, уже переброшенные или намеченные к переброске в ближайшее время.

Основанием для объявления в розыск вражеских агентов служили сообщения зафронтовых агентов (разведчиков) органов госбезопасности и других наших источников, показания военнопленных, бывших официальных сотрудников фашистской разведки; показания арестованных и разоблаченных агентов разведорганов противника, заявления и показания свидетелей, списки и другие трофейные материалы относительно агентов, изъятые в разведорганах противника при их захвате или отступлении.

Наибольшая информация о заброшенных к нам агентах и диверсионных группах поступала от зафронтовых агентов и разведчиков, сумевших проникнуть в разведорганы и школы противника. Только в 1943 году от этих мужественных патриотов, каждодневно рискующих жизнью в логове врага, были получены данные на значительное количество, исчислявшееся сотнями, немецких шпионов и диверсантов, переброшенных в тыл Красной Армии.

Некоторым разведчикам удавалось проникнуть в абвергруппы противника, привлечь отдельных их сотрудников к себе в помощники и выводить на нашу сторону для явки с повинной крупные группы агентов, что позволяло активно использовать некоторых из них для масштабных дезинформаций в интересах командования, возвращая с легендами о выполненном задании, наращивать новые возможности поступления своевременной информации о забросках вражеской агентуры, успешно вести ее розыск и обезвреживать.

Обращалось также внимание курсантов на то, что с переходом советских войск в общее наступление на врага для контрразведки «Смерш» появилось еще одно направление розыска – выявление на освобожденных от оккупации противника территориях оставленной им агентуры и подпольных диверсионно-бандитских формирований, а также предателей и фашистских карателей, не успевших бежать с гитлеровцами и рассчитывающих как то замести следы своих преступлений перед советским народом, укрыться от возмездия.

Поскольку борьба с антисоветским шпионско-диверсионным подпольем в освобожденных от фашистов прифронтовых районах требовала значительных сил, курсантам – будущим контрразведчикам рекомендовалось прибегать к помощи войск Красной Армии, а также советских патриотов, освобожденных от фашистской неволи.

Приводились также конкретные примеры о том, как гитлеровская разведка оставляла шпионско-диверсионные группы в освобожденных советскими войсками районах под видом вышедших из леса вооруженных «партизанских отрядов», подпольных «антифашистских комитетов» и различных «патриотических» групп, якобы действовавших в тылу у фашистских оккупантов.

Так, контрразведкой «Смерш» 3-й ударной армией был разоблачен «партизанский отряд» из 35 человек во главе с командиром, назвавшимся Орловым, у которого легенда была настолько наглой, что предусматривала явку на сборно-пересыльный пункт и обращение с просьбой дать отряду провожатого до штаба армии. Вышедшие из леса люди по внешнему виду, вооружению и экипировки действительно были похожи на партизан. В штабе армии их якобы должны дополнительно вооружить и направить в район окруженной группировкой противника, где партизаны, как хорошо знающие местную обстановку, окажут помощь советским войскам. Однако поведение некоторых партизан при ознакомительных беседах контрразведчиков показалось подозрительным и в ходе сопоставления их противоречивых объяснений стало очевидно, что никакого отношения к партизанскому движению эта публика не имеет. Отряд в специально созданной обстановке, исключающей возможность сопротивления, был разоружен. Под его легендой намеревалась действовать диверсионная группа, созданная гитлеровцами при отступлении из полицейских и карателей.

Когда советские войска вошли в освобожденный от врага Харьков, то увидели расклеенную на улицах листовку о том, что вся власть в городе переходит в руки «временного военно-революционного совета», который объявляет мобилизацию мужского населения в Красную Армию, приступает к созданию органов милиции и т. п. Главари «совета» представились советскому командованию как руководители Харьковской подпольной организации, активно боровшейся в дни оккупации с фашистскими захватчиками.

Однако присутствовавшим при этом контрразведчикам «Смерш» многое в рассказах «подпольщиков» показалось неправдоподобным и не сходилось с действительностью. Оперативно проведенная проверка показала, что под видом «совета» скрывается резидентура «Абвера», оставленная в Харькове для шпионско-диверсионной работы. Абверовцы снабдили своих лазутчиков большими суммами денег и сфабриковали ряд подложных документов, восхваляющих «революционную подпольную деятельность» этих предателей. Не помогло…

Фашисты шли на любые ухищрения, чтобы как-то замаскировать свою агентуру при отступлении. Случалось, гитлеровцы перед уходом сажали своих шпионов и диверсантов в местные тюрьмы под видом антифашистов и партизан. Расчет был на то, что после вступления наших войск эти агенты выйдут из тюрьмы как лица, пострадавшие от гитлеровского режима, таким путем обеспечат себе безопасность и получат больше возможностей для дальнейшей подрывной работы против Красной Армии.

От армейских чекистов требовалось особое умение и высокая бдительность, чтобы вовремя раскрывать все эти коварные приемы военно-разведывательных служб противника. И нас, курсантов фронтовых курсов контрразведки «Смерш», настойчиво, прямо-таки с фанатичным упорством учили этому умудренные большим опытом преподаватели чекистской гвардии.

В итоге под запись было сформулировано, что агентурно-войсковая система специальных розыскных мероприятий, проводимых органами контрразведки «Смерш» совместно с командованием, включает в себя: организацию наблюдения за вероятными местами проникновения через передний край фронта и маршрутами движения шпионов, диверсантов и террористов к местам дислокации воинских частей и соединений Красной Армии, а также за возможными местами их появления и укрытия, конспиративный осмотр таких мест; проверку документов у подозрительных лиц, появляющихся в полосе боевых действий; поиск агентов противника на местности, в населенных пунктах и других местах с помощью содержателей агентурных квартир – ловушек, агентов-опознавателей, войсковой охраны и патрульной службы, других военнослужащих, имеющих возможность постоянно передвигаться по своему служебному долгу в участках фронта; контроль за эфиром с помощью радио – контрразведывательной службы в диапазоне волн, используемых противником для связи со своими агентами; наблюдение за их родственниками и близкими связями (проводится соответствующими органами по конкретному запросу о получении данных на них). При выявлении на объекте оперативного обслуживания земляков (односельчан) разыскиваемых и других близких связей заводить дубликаты розыскных дел для осуществления активных мероприятии розыска их по отдельному плану.

В качестве агентов-опознавателей могут быть использованы: с санкции ОКР «Смерш» армии – некоторые явившиеся с повинной вражеские агенты; с санкции УВКР «Смерш» фронта – находящийся под следствием по уголовному делу агент противника, если тлеются возможности задержания с его помощью значительного количества соучастников (как, например, это имело место с преподавателем Бреславской разведшколы Пащенко). При этом нельзя допускать, чтобы в этих целях предлагалось использование разоблаченных вражеских агентов и преподавателей разведшкол, для опознания своей агентуры, если выявлены их тяжкие преступления против нашей Родины, особенно тех из них, у которых руки по локоть были в крови наших людей.

Наряду с выявлением и розыском вражеских агентов органы контрразведки «Смерш» обязаны были вести борьбу с изменой Родине и дезертирством из частей действующей армии и флота. Эти преступления совершали отдельные антисоветские элементы, оказавшиеся на фронте, лица из числа осужденных за различные преступления и направленные в действующую армию для искупления своей вины, а также неустойчивые люди, попавшие под влияние немецко-фашистской пропаганды и не верившие в победу Советского Союза над гитлеровской Германией.

В соответствии с Постановлением Государственного Комитета Обороны от 11 октября 1942 года № 2401 дезертиров, занимавшихся бандитизмом или вооруженными грабежами, предавали суду военного трибунала по ст. 58–16 УК РСФСР (измена Родине, совершенная военнослужащим). Этим же постановлением при исключительных обстоятельствах в целях восстановления порядка в воинской части и оздоровления боевой обстановки к особо опасным дезертирам предусматривалось применение военным трибуналом высшей меры наказания – расстрел перед строем части.

Работа особых отделов, а затем и «Смерш» по выявлению изменнических намерений и попыток отдельных военнослужащих дезертировать должна была начинаться, как правило, в запасных частях. Там через негласных сотрудников выявлялись военнослужащие с изменническими и дезертирскими намерениями, а также учитывались признаки, свидетельствующие о подготовке этих видов преступлении: повышенный интерес к вражеским листовкам, служившим «пропуском» для перебежчиков; сбор и хранение таких листовок; заучивание на немецком языке отдельных фраз и слов, необходимых для объяснения своего перехода линии фронта; стремление собрать секретные сведения в целях их передачи противнику после перехода; выяснение отношения противника к перебежчикам и военнопленным и т. д.

Негласные сотрудники при выявлении у военнослужащих признаков, подозрительных на изменнические и дезертирские намерения, обязаны были немедленно о них сообщить оперработнику, в крайнем случае, командиру или самостоятельно принять меры и любы ми средствами пресечь преступление.

В зависимости от обстоятельств оперработник должен провести расследование по поступившему сигналу и решить вопрос об аресте подозреваемого, в связи с чем конвоировать его в распоряжение следователя ОКР «Смерш» дивизии. Если данных для такого решения недостаточно, а вести надежно обеспеченную разработку по месту службы, особенно на переднем крае, нет необходимых возможностей и опасно, его через командование следовало перевести под благовидным предлогом в подразделение, где обеспечивалось продолжение активной разработки, выявление свидетельской базы и завершение расследования.

При оценке таких сигналов не допускать перестраховки и с передовой линии фронта отводить только в неотложных случаях и обязательно под благовидным предлогом. Иначе, узнав об истинной причине отправки кого-то в тыл, некоторые солдатики легкомысленно повторяли такие разговоры, ссылаясь на какие то мелкие бытовые причины: «Да, твою мать, кормят слабо, вчера водки не дали, придется уйти к немцам», или без всяких высказываний, но открыто, на виду у сослуживцев подбирал немецкую листовку – пропуск для сдачи в плен. Ясное дело, что всех таких «шутников» под статью не подведешь, а поэтому немедленное предупредительно – профилактическое воздействие непосредственно оперработника, его негласных сотрудников или командиров оказывались достаточным, чтобы привести болтуна к раскаянию в допущенной глупости и необходимости с честью воевать.

В целях предупреждения измены Родине и дезертирства оперативные сотрудники «Смерш» в оперативной работе должны особое внимание уделять проведению профилактических мероприятий. В частности, информировать командование и политорганы частей и соединений о выявленных нарушениях воинского порядка, которые могли использовать изменники и дезертиры для осуществления своих преступных замыслов; ставить командование и политорганы в известность о лицах, заподозренных в изменнических намерениях, с тем, чтобы не допустить назначения их в наряды, выполнявшие боевые задания на переднем крае; в боевые расчеты включать проверенных агентов и осведомителей, способных предупредить попытки кого-либо из военнослужащих совершить измену Родине; уязвимые участки линии фронта, удобные для перехода на сторону противника совместно с командованием прикрывать засадами, постами, секретами; при захвате с поличным пытающегося перебежать к противнику – передавать в прокуратуру для проведения в воинской части показательного суда…

На фронте каждый изменник и трус, бросающий в бою своих товарищей, не менее опасен, чем вражеский шпион.

Если заброшенному через линию фронта шпиону надо еще добраться до важных военных секретов (а это весьма не просто!), то задумавшему измену перебежчику, как правило, не составляет большого труда собрать их и затем передать противнику. К тому же эти сведения во многом бывают ему известны по служебному положению. Чтобы как-то выслужиться перед фашистскими оккупантами, предатели – перебежчики выдавали известные им по роду службы секретные сведения о действительных наименованиях, подчиненности и дислокации своих частей, их численности и вооружении, о передвижении войск и подготовке боевых операций.

Для получения разведывательных сведений о действующей Красной Армии немецко-фашистская разведка широко применяла не только опросы предателей, но и такие способы, как допросы военнопленных, радиопрослушивание, изучение захваченных во время боев воинских документов, а также личных писем и документов убитых военнослужащих. Некоторые руководители гитлеровского вермахта заявляли, что из этих источников они получали в первые годы войны до 80 процентов информации о советских войсках.

Вот почему контрразведчики вместе с командованием и политорганами обязаны постоянно заботиться не только о непроницаемости линии фронта для перебежчиков и вражеских агентов, но и надежно перекрывать все возможные каналы утечки секретов к противнику и обеспечивать строгое выполнение каждым офицером и солдатом правил сохранения военных секретов: закрыть на крепкий замок от противника оперативные планы командования и другие военные секреты, проявлять предупредительную бдительность по их сбережению.

Исходя из этого важнейшего направления агентурно-оперативной работы, армейские чекисты уделяли постоянное внимание обеспечению надлежащей охраны важных оперативных документов в штабных и других военных учреждениях, соблюдению секретности при пользовании фронтовыми средствами связи – радио, телефоном, шифрами, кодами и т. п. На войне разглашение секретов при радиопереговорах, нарушение правил обращения с шифродокументами может нанести непредвиденный вред. Военная история хранит немало примеров, когда беспечность в этом деле оборачивалась крупными поражениями для воюющих армий. Поэтому армейские чекисты повседневно помогали командованию и политорганам воспитывать у каждого военнослужащего чувство нетерпимости к любым проявлениям беспечности и необходимости проявления высокой бдительности. Постоянно поддерживать ее на высоте, не позволявшей шпиону добраться до военных секретов без риска провала, что и приводило к массовым их разоблачениям.

Вместе с тем органы контрразведки «Смерш» оказывали большую помощь командованию информацией, получаемой от службы НКГБ. Это были расшифрованные радиограммы о дислокации и численном составе группировок фашистских войск, готовящихся наступательных и оборонительных операциях противника, сосредоточении резервов, строительстве новых оборонительных сооружений, перегруппировке войск и т. д. Ведя постоянное наблюдение за работой вражеских радиостанций, часто удавалось перехватить радиограммы, содержащие донесение агентов немецко-фашистской разведки, действовавших в тылу наших войск, что способствовало не только их разоблачению, но и принятию совместно с командованием соответствующих мер по локализации опасных последствий и дезинформации противника.

Отделы военной контрразведки «Смерш» должны были вести также борьбу с антисоветскими элементами, распространявшими фашистские листовки и провокационные слухи, через агентурно-осведомительный аппарат выявлять паникеров и членовредителей, арестовывать их и предавать суду военных трибуналов.

Необходимость в этом определялось тем, что гитлеровская разведка различными средствами идеологической диверсии, особенно в первое время войны, пыталась ослабить боеспособность Красной Армии, подорвать моральную стойкость советских воинов, поколебать у них чувство уверенности в достижении победы над врагом, толкнуть малодушных на изменнические поступки.

Для достижения этих коварных целей в помощь разведке был брошен мощный аппарат фашистской пропаганды. Прифронтовую полосу гитлеровцы наводняли огромным количеством антисоветских листовок, в которых на все лады расписывали свои «победы», призывали наших солдат бросать оружие и переходить к немцам, обещали перебежчикам «богатую жизнь» после войны и т. п. Миллионными тиражами печатались в гитлеровских типографиях и разбрасывались с самолетов специальные «пропуска» для беспрепятственного перехода в плен через немецкие позиции.

В 1942–1943 годах все эти усилия гитлеровцев растрачивались уже впустую. Целыми кипами собирали советские воины фашистские листовки и «пропуска», часто используя их для растопки «буржуек» в землянках и блиндажах.

Совместно с прокуратурой успешно пресекались и сводились на нет попытки некоторых трусливых воинов уклониться от ожесточенного боя путем членовредительства, совершенного выстрелом самим в себя. При этом не все знали, что при выстреле в упор на одежде и теле остаются пороховые следы, позволяющие без всякого труда раскрыть преступление. Тогда додумывались стрелять через мокрую тряпку, флягу с водой, хлеб и другие подручные предметы, но и эти ухищрения медики безошибочно фиксировали. Во избежание этого некоторые желающие отправиться дней на 10 в медсанбат, прибегали к тому, что выставляли руку над окопом, пуля ее зацепила и отправляйся в тыл, приобретя «шанс» остаться в живых. Иногда договаривались двое: «Ты стреляешь в мою поднятую из окопа руку, а я – в твою». Но и эти случаи с ранениями руки неизбежно подпадали под подозрение и быстро раскрывались проведением простейшего эксперимента – показом положения, в котором находился в момент ранения.

Мероприятия органов «Смерш» по борьбе с изменниками Родины, дезертирами, с антисоветскими элементами, распространителями провокационных слухов и членовредителями все больше приобретали предупредительно-профилактическую направленность и осуществлялись совместно с командованием и политорганами, способствуя укреплению политико-моральной стойкости личного состава действующей армии, повышению боевой готовности ее частей и соединений.

Для осуществления неотложных контрразведывательных мероприятий на освобожденной от гитлеровской оккупации территории создавались специальные оперативно – чекистские группы, основными задачами которых являлись: захват сотрудников разведывательных и карательных органов противника, а также архивов этих органов; розыск и задержание вражеских агентов; выявление участников различных антисоветских организаций и националистических банд, оставленных для подрывной работы в тылу советских войск. Для успешного выполнения указанных задач оперативно-чекистским группам следовало заранее собирать сведения о немецких разведывательных и карательных органах, действовавших в этих районах, вступать в них вместе с передовыми частями Красной Армии, чтобы не дать возможности шпионам и другим враждебным элементам уйти в подполье и скрыться…

В осуществлении таких мероприятий большую помощь могли оказывать наши агенты, ранее внедренные в эти органы и разведшколы, бойцы партизанских отрядов и оперативных групп, участники подполья. Ценные сведения предусматривалось получать также от освобожденных из тюрем и лагерей патриотов, от обслуживающего персонала разведывательных и контрразведывательных органов противника, лиц, проживающих вблизи мест их расположения, других осведомленных местных жителей.

Используемые органами контрразведки «Смерш» источники получения нужной, оперативно значимой информации, силы и средства, обеспечивающие выполнение ответственных задач по противоборству с разведкой противника и враждебными элементами в интересах надежного обеспечения безопасности и боеготовности войск, преподаватели курсов рассматривали на конкретных примерах эффективного их применения, а также нежелательных ошибок и упущений, как правило, связанных с поверхностной, диалектически необоснованной оценкой обстановки и прогнозированием ее развития.

Пройденные темы по всем оперативным действиям закреплялись практическими занятиями, на которых отрабатывалась, по соответствующим образцам, исходя из действующих административных оснований и правовых норм, необходимая документация: о заведении дел оперучета – дела оперативной проверки (ДОП) и дела оперативной разработки (ДОР); по ведению литерного дела на объект, личного дела осведомителя и агента; по вынесению постановлений о задержании подозреваемого, передаче его по подследственности военной прокуратуре или для санкции на арест и другие. В итоге от курсантов добивались полной готовности к самостоятельной работе оперуполномоченным на объекте, даже в том случае, когда он может оказаться в отрыве от старшего оперуполномоченного отдела «Смерш».

Вдохновляя нас, курсантов, на достойную высокой чести работу в органах контрразведки «Смерш», они неизменно подчеркивали, что служить в них Коммунистическая партия направляет лучших своих представителей, преданных ее идеям, проявившим на фронте примерные морально-боевые качества, патриотическую преданность Родине, верность воинскому долгу, стойкость, мужество, героизм и умение добиваться побед над врагом.

Такой подход к подбору кадров в органы представлялся важнейшей их традицией, заложенной первыми чекистами-ленинцами Феликсом Эдмундовичем Дзержинским и его соратниками, вписавшими немало героических страниц в летопись борьбы с врагами Советской Страны и ее Вооруженных Сил.

В качестве общего вывода в то время неизменно повторялось как самое логичное утверждение, что залогом успешной работы органов контрразведки «Смерш», как и в целом органов государственной безопасности, надежной гарантией правильного подхода к выполнению возложенных на них задач является последовательное осуществление ленинских принципов партийности, творческое применение на практике марксистско-ленинской философии, неукоснительное выполнение директив государственной власти, строгое соблюдение ее законов, постоянная и самая тесная доверительная связь со всеми категориями личного состава войск.

Важным завершающим событием окончания учебы на фронтовых курсах была встреча с начальником Управления контрразведки «Смерш» 2-го Украинского фронта генералом Николаем Андреевичем Королевым, который в своем завораживающем для нас выступлении внушительного оратора раскрыл убедительные успехи борьбы с немецкими разведорганами, достигнутые как в многочисленных разоблачениях вражеских шпионов, террористов и диверсантов, так и путем проведения активных разведывательно-диверсионных акций во вражеском тылу, успешного проникновения наших разведчиков в разведшколы противника и проведения оперативных игр по дезинформации противника.

«Проводимые «Смерш» фронта во взаимодействии с командованием комплексные мероприятия, – констатировал Николай Андреевич Королев, – позволяют добиваться надежного контрразведывательного и разведывательного обеспечения крупномасштабных наступательных операций фронта, добиваться должной безопасности войск, своевременно предупреждать преступные проявления в них».

Достижения органов «Смерш» генерал Н. А. Королев относил к гениальному предвидению и принятому И. В. Сталиным решению о их своевременном создании, его мудрому руководству ими через преданного своего соратника генерал-полковника В. С. Абакумова Последнего он характеризовал исключительно положительно: обаятельный и общительный человек, крупный профессионал, знающий чекистскую работу во всех инстанциях, начиная с рядовых должностей до заместителя И. В. Сталина. Говорил об этом генерал с воодушевлением, а порой и с ярко выраженным пафосом, что со стороны курсантов воспринималось с истинной верой и гордостью, неоднократно выливавшимися в дружные аплодисменты.

В заключение генерал Н. А. Королев отметил: на курсах вам дали необходимые знания, чтобы принять в свое обслуживание конкретные объекты и под руководством старших оперуполномоченных и начальников отделов, в которые завтра будете назначены, и в полном объеме выполнять возложенные ответственные служебные обязанности в терном взаимодействии с соответствующими командирами и политработниками, строя свои контакты с ними на деловой основе, не допуская ненужных обострений и конфликтов, а в случаях возникающих противостояний спокойно решать их на партийной основе с помощью непосредственных руководителей.

Одновременно генерал Н. А. Королев предупредил, что чекистская работа вообще, а в войсках особенно, является настолько сложным предприятием, в котором нельзя, да и практически невозможно, заранее гарантировать успех. В ней, как ни в какой другой деятельности, важны успехи, но случаются и неожиданные неудачи. Чаще всего их терпят те, кто нерешителен, у кого не мобилизованы наблюдательность и бдительность, чувство интуиции и логической углубленности в информационном анализе своей работы. Главная опасность любой неудачи – это попытка скрыть ее, так как она может быть использована противником для шантажа и обернуться тяжелыми последствиями. Поэтому о любой допущенной ошибке, промахе в работе, повлекшем неудачу, неизменным правилом должно быть – немедленно доложить по подчиненности. Помнить, что даже провал, возникший по недостаткам рабочего плана или личного поведения, при внимательном анализе может и должен быть локализован по своим возможным нежелательным последствиями, а при своевременных мерах и выгодно использован в интересах дела, в достижении нужного оперативного успеха. В практике чекистской работы известны примеры, когда на такой основе демонстрировался тонкий и новаторский подход к успешным разведоперациям, позволявшим переиграть противника, «побрить того, кто собирался побрить тебя».

В течение своей многолетней работы в военной контрразведке всегда помнил об этом предупреждении генерала Н. А. Королева и несколько раз был организатором многоплановых мероприятий по локализации негативных последствий, возникавших в работе с закордонной агентурой.

Сложнее обстоит дело с другого рода недостатками в чекистской работе, зависящими от субъективных качеств отдельных оперработников и проявлявшихся в период совместной работы с ними. Наиболее серьезными и опасными из них по своим возможным последствиям, дискредитирующим органы госбезопасности, проявлялись в таких пороках, как карьеризм, фальсификация результатов, корыстолюбие, высокомерие и недостаточная человечность, сердцевиной которой, как известно, является гуманизм, так как именно его степень проявлений, осуществляемых словом, чувствами и практическими делами в конечном счете и определяется, какова интеллигентность чекиста в целом, мера его соответствия этому высокому понятию. Ведь ее сущность – это органическое соединение, высокой пробы сплав ума, искренних чувств и – обязательно! – практических действий в русле гуманизма и гармоничной ответственности по зову чекистской чести, совести и стойких идеологических убеждений. Если этот логически соединенный ряд у человека разорван – на это надо обращать самое пристальное внимание, чтобы вовремя заметить проявляющуюся здесь явную противоположность, – человек вместо того, чтобы творить полезное дело, стал вытворять злоупотребления, проявляя свои пороки, обусловленные недостатками личностного и социального воспитания. Здесь нет мелочей, и малейшие проявления такого свойства должны решительно пресекаться в самой начальной стадии. Любое попустительство со стороны руководителей в отношении подчиненных недопустимо, пагубно и неизбежно приводило к проявлениям потери чести – от корыстного показушничества, фальсификации положительных результатов в работе и других личностных пороков, – до грубых нарушений законности и необоснованных репрессий, политических провокаций и предательства, своевременно не предотвращенных в результате попустительства и бесконтрольности.

Объективности ради следует признать, что в прошлой трагической деятельности органов были разные «черные пятна», оставленные отдельными разложившимися подонками, но это не дает права утверждать, что весь период истории органов госбезопасности обозначался цветом сплошь темным или кровавым. Историческим опытом доказано: нельзя жить ни в режиме похвалы, ни в режиме хулы. Чтобы жить по чести и совести, необходимо жить в режиме объективной истины. Именно такой режим бытия можно считать единственно достойным интеллигентного человека вообще, а тем более призванного работать в органах госбезопасности.

30 июня 1944 года при объявлении в отделе кадров Управления приказа о назначении курсантов на должности моей фамилии не оказалось. Ошарашенный такой неожиданностью, я обратился к присутствовавшему при этом полковнику Сивуде, потому что постоянно ощущал его уважительное отношение к себе и неоднократно проявлявшееся желание выделить меня по усвоению учебного материала в пример другим курсантом. На мой взволнованный вопрос: «Почему нет моего назначения?» он успокоил меня и пояснил: «Я настаивал назначить вас оперуполномоченным в дивизию, но поскольку вы не достигли возраста (мне было тогда 19 лет), строго обозначенного в приказах Центра для такого назначения, вас оставляют при Управлении. Не беспокойтесь, все, что делается, – это к лучшему».

Появившаяся на душе тревога, доходившая до мысли о том, а не связано ли это с тем, что отец был псаломщиком церкви, постепенно спала. Однако через полчаса, когда, отпустив всех назначенных на должность курсантов, кадровик начал беседовать со мной и объявил, что руководство Управления приняло решение направить меня дней на 10 в группу Маслова, обучить шифровальной работе и направить в Отдел контрразведки НКО «Смерш» 294-й стрелковой дивизии секретарем-шифровальщиком, я вновь вскипел всем своим нутром и категорически заявил, что ни в какие секретари я не пойду, а коль нельзя по возрасту назначить оперуполномоченным, то прошу отправить обратно в 7-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию или в Управление кадров 2-го Украинского фронта, куда были переданы все оставшиеся в живых мои однокашники по Новосибирскому военному пехотному училищу, получали звания младших лейтенантов и назначены на офицерские должности в войска. Видя, что разъяснение кадровика воспринимаются мною с обостренной обидой (за многие годы работы в органах натренировался переносить их терпеливее, а тогда не мог – даже выступили слезы на глазах), полковник Сивуда обратился к кадровику: «Может быть, дело Грачева передоложить генералу Королеву и он согласится назначить его оперуполномоченным, в порядке исключения, может быть, даже в дивизию, где он был награжден орденом «Слава» за боевые заслуги, в том числе и перед органом контрразведки». Искренняя товарищеская поддержка оказалась действенной и кадровик объявил: «Вы свободны, ждите вызова».

Пробыв более двух часов в одиночном раздумье, пришел к выводу, что веду себя неправильно и надо согласиться с тем, что предлагается, а не то генерал Королев может разделаться со мной «как повар с картошкой». Но отказываться от встречи было уже поздно. Поступила команда прибыть в приемную генерала.

Здесь мгновенно произошла смена моего состояния и через порог его кабинета я шагнул смело и собранным твердой волей, словно поднялся в боевую атаку. На этот раз она отличалась только тем, что вместо «ура» в полный голос доложил о своем прибытии по «Вашему указанию».

Н. А. Королев

В ходе успешного наступления по Польше наших войск оперсостав Отдела контрразведки НКО «Смерш» 294-й стрелковой Черкасской дивизии столкнулся с целым рядом новых обстоятельств, до предела осложнивших его оперативную работу, превратив её в денную и ночную, круглосуточную, причем всё с большим перевесом усилий и напряжений на обеспечение безопасности войск с позиций окружения.

Если морально-политическое состояние личного состава частей и подразделений дивизии в связи с крупными победами в Висло-Одерской операции, приблизившей окончательную и полную победу, неуклонно повышалось, а внутренняя безопасность войск на этой основе проявлялась более стабильной и надёжной, обеспечиваясь с меньшим напряжением оперсостава, то с позиций окружения наших войск, реальной оперативной обстановки на территории Польши открывались внезапно возникшие новые угрозы, потребовавшие для их преодоления переноса сюда основных усилий как оперсостава контрразведки дивизии, так и командования. Повсеместно, с началом наступления по территории Польши, наши войска встречали толпы людей, размахивающих оружием, а иногда и производящих выстрелы в воздух. Зрелище, да и наше самочувствие были далеко не из приятных, тем более, если учесть, что передовые подразделения наших войск, наступая, ушли вперед, а местные вооруженные люди оставались у них в тылу. Тревога по этому поводу возникла и усиливалась прежде всего потому, что вооружены они были немецким и английским оружием, а входили, как оказалась, не в демократические силы, на поддержку которых нас ориентировали, а в так называемую Армию Крайову («АК»), созданную в 1942 году буржуазным временным правительством, эмигрировавшим в 1939 году в Лондон.

Возглавивший в 1943 году это правительство Станислав Миколайчик вместо борьбы с фашистскими оккупантами направил подпольные усилия Армии Крайовой на бандитизм против коммунистов и других демократичных сил Польши, чтобы не допустить перехода её в союзники Советского Союза. Во всем этом активную роль играла английская разведка, её Управление специальных операций на оккупированных немцами территориях Европы, у руля которого неизменно стоял премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль.

В марте 1944 года в состав Армии Крайовой влилась фашистская организация «Народовы Силы Збройне», вооруженная немецким оружием и получившая его тайные склады, оставленные немцами для борьбы с Советской Армией. Имея все это, Армия Крайова с участием некоторых членов вышедших из подполья многочисленных буржуазных партий, особенно из числа наиболее реакционной крестьянской – «Польске Страництво Людове», созданной Миколайчиком, включились в активную борьбу с Советской Армией, прибегая нередко к актам диверсий и террора, зверским убийствам как советских военнослужащих и должностных лиц, так и польских активистов, возглавляемых Польской рабочей и социалистической партиями (соответственно ПРП и ПСП, слившихся впоследствии в Польскую объединенную рабочую партию), членов представительного органа польского народа – Крайовой Рады Нарадовой, созданной 1 ноября 1944 года с участием советского правительства во главе с коммунистом Б. Берутом, и исполнительного органа – Польского комитета национального освобождения и партизан Армии Людовой. То есть, против всех сил рабоче-крестьянской революции, выступившей при поддержке Советского Союза за создание в Польше государства народной демократии. Таким образом, ведя напряженные наступательные бои, командование и отдел контрразведки «Смерш» столкнулись в Польше с крайне сложной, исключительно противоречивой по своему противостоянию внутренних сил и до предела динамичной обстановкой, требовавших незамедлительного и действенного содействия народно-демократическому объединению в противоборстве с направляемой из Лондона реакцией, оказание всесторонней помощи Народной Польской Армии в обеспечении способности вести боевые действия, а также в создании структуры органов государственной безопасности, в том числе военной контрразведки, вооружении их сотрудников и обеспечении обмена необходимой информацией, чтобы включить в активную совместную контрразведывательную деятельность по предупреждению диверсионно-террористических актов, прежде всего против Советского Союза, а также возможных шпионских устремлений к ним английской разведки.

Для этого нашими чекистами совместно с командованием и польскими друзьями в первоочередном порядке создавались оперативно-войсковые группы численностью до десяти человек, каждой из которых определялись конкретные задачи по объектам, уязвимым в диверсионном отношении, и частям «АК», подлежащим разоружению. Отдельные из таких групп возглавляли сотрудники нашего отдела, а разоружение одного из полков «АК» успешно провёл лично майор И. Р. Виленский. Горы изъятого оружия передавались как полным ходом формировавшимся органам государственной безопасности, так и командованию Войска Польского.

Вместе с тем, устанавливались факты, когда отдельные батальоны и полки «АК» сумели уклониться от разоружения, спрятать имеющееся у них оружие и перейти на нелегальное положение. Оно, как и оружие, оставленное профашистским элементам на тайных складах для борьбы против Советского Союза, представляло серьезную угрозу его применения бандитским подпольем, образовавшимся после роспуска «АК» из наиболее реакционной и перевооружившейся её части. Выявление банд, их ликвидация и изъятие спрятанного оружия составляло сложнейшую задачу, решать которую пришлось длительными общими с польскими друзьями оперативно-розыскными, комплексными мерами, позволявшими успешно ее завершить, избежать возможной угрозы гражданской воины в Польше.

Планомерное внимание оперсостава отдела дивизии проявлялось системными предупредительно-профилактическими мерами по выявлению и изучению подозрительных инициативных контактов местных граждан с нашими военнослужащими. В ряде случаев они заканчивались для последних смертельными отравлениями или убийствами. При этом вскрывалось совершенно невероятным и удивительным то, что в числе исполнителей таких акции оказывались молодые женщины – соблазнительные красавицы, завлекавшие в свои неотвратимые чары наших военнослужащих. Их разгоревшиеся сексуальные мечты с паненками, нежно шептавшими: «Пан, я не могим, я горенца», стоили им жизни. И в связи с такими случаями небоевых потерь, а также для предупреждения разведывательно-шпионских и вербовочных устремлении к военнослужащим в дивизии объявлялось распоряжение командования, которым запрещались любые перемещения в одиночном порядке – только группой в составе до отделения. Объявлялось также недопустимым употребление продовольственных продуктов и спиртных напитков, специально оставленных в пустующих квартирах отдельными польскими гражданами, когда они, в начальный период наших боевых действий на территории Польши, уходили вместе с отступающими немцами. Где-то дней через 10 они уже не успевали бежать за немцами и встречными для наших наступающих войск потоками, возвращались домой, где нередко радовались тому, что их «приманками» никто не воспользовался. Вспомнив об отдельных негативных и враждебных проявлениях, считаю своим долгом чести совершенно определенно и категорически констатировать, что абсолютное большинство польского гражданского населения в городах и, особенно, в селах встречало советских воинов доброжелательно, проявляя, как правило, сердечное радушие, и оставило на всю жизнь теплые чувства, как о братском славянском народе, с которым внезапно легко было общаться на взаимно понятном языке и дружить.

К. К. Рокоссовский в форме Маршала Польши

Такая необходимость возникала еще и потому, что развитие сотрудничества с польскими друзьями продолжалось в течение многих лет моей жизни и службы в военной контрразведке. Её правовая основа закреплялась «Договором о дружбе, взаимопомощи и послевоенном сотрудничестве», подписанным 31 декабря 1944 года Крайовой Радой Народовой, созданной на основе преобразования Польского комитета национального освобождения. Развитие дружеских отношений с Польшей дошло до такого уровня, что в октябре 1949 года по просьбе Б. Берута в Польшу И. В. Сталиным был направлен маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский, где в ноябре занял пост министра национальной обороны, заместителя председателя Совета Министров, а в октябре 1953 года и члена Политбюро ЦК Польской объединённой рабочей партии.

Продолжая тему о советско-польской дружбе, следует особо выделить, что основным стержнем взаимодействия Вооруженных Сил Советского Союза и Польши стал заключенный 14 мая 1945 года (при активном участии и К. К. Рокоссовского) «Варшавский договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи» европейских стран социалистического содружества с целью защиты под единым командованием их Вооруженными Силами общих социалистических завоеваний, безопасности и мира как в своих странах, так и в Европе в целом, да и во всём мире, в противовес созданному США ещё в 1949 году агрессивному блоку НАТО. Так что дружить и совместно напряженно работать с контрразведчиками и командованием Войска Польского приходилось постоянно, а на соответствующем уровне – в обязательном плановом порядке, предусматривающем обеспечение комплексных мер по безопасности наших войск, периодически участвовавших в войсковых учениях Объединенных Вооруженных Сил Варшавского Договора.

Моральной основой дружбы с польскими друзьями всегда было незабываемо совместно пролитая кровь в боях по освобождению Польши от немецко-фашистской оккупации, в которых вместе с Красной Армией участвовала 1-я армия Войска Польского, начало создания которой в 1943 году и первые героические сражения проходили на территории СССР. Победы достались немалыми жертвами. В частности, Красная Армия при освобождении Польши потеряла в боях более 600 тысяч бойцов и командиров – безмерно горестный и тяжелый, но вместе с тем и самый весомый аргумент для братской славянской дружбы на веки вечные. После ожесточенных завершающих наступающих боев по освобождению Польши, проходивших от Бреслау до реки Нейсе, в 294-й стрелковой дивизии личного состава осталось не более четырех тысяч человек.

* * *

Предпринятые 16 февраля 1945 года частями дивизии попытки к форсированию реки Нейсе с ходу в целях овладения и закрепления плацдарма на ее западном берегу, как это предусматривалось боевой задачей, не имели успеха. Для ее выполнения от поредевшего личного состава нашей дивизии и находившихся в таком же положении других соединений требовалось невозможное напряжение, поэтому командованию фронта пришлось согласовать с Верховным Главнокомандованием и отказаться от этого во избежание дальнейших слишком больших и неоправданных потерь. Поступил приказ: прочно закрепиться на восточном берегу реки Нейсе. Это означало, что в ближайшее время невозможно достигнуть первоначально намечавшихся целей и что продолжение наступления на Берлин пока невозможно. Одной из причин, приведшей к такому прозорливому решению, являлось то, что за весь период войны оборона противника оказывалась очень насыщенной фаустпатронами, способы борьбы с которыми не были еще достаточно результативными, а поэтому повышалась уязвимость танковых частей и они могли понести еще большие потери боевой техники и личного состава. С 24 февраля и до 16 апреля 1945 года – до начала Берлинской операции на нашем участке фронта наступила так называемая пауза. 294-я стрелковая дивизия получала пополнение и новую материальную часть. Подвозились боеприпасы и все необходимое для будущих крупных завершающих операций войны. Оперсостав отдела «Смерш» проводил среди личного состава дивизии обычную рутинную работу по созданию должной негласной информационной системы, обеспечивающей государственную безопасность ее частей и подразделений. Успешности такой работы в них способствовала обстановка высочайшего морально-политического подъема.

Вместе с тем обострилась ранее мною упоминавшаяся проблема, связанная со жгучей ненавистью к гитлеровским палачам, особенно среди тех солдат и офицеров, у которых погибли близкие от рук фашистках извергов. По данной ситуации была издана специальная директива Верховного Главнокомандующего. Политотдел и отдел контрразведки «Смерш» обязывались проводить объемную разъяснительную работу среди личного состава, чтобы не допустить кровопролития, мародерства и другого «возмездия» в отношении гражданского немецкого населения.

Отдел контрразведки «Смерш» дивизии был ориентирован о том, что «Зондерштаб Р» («Особый штаб Россия»), созданный в 1942 году для разведывательно-подрывной деятельности в тылу Советских войск, начиная с 1944 года сосредоточил свои усилия на немецкой территории и в случае её захвата Советской Армией сформировал для ведения против её диверсионно-террористической деятельности специальные подпольные силы, заготовил для них тайники со средствами связи, оружием и взрывчаткой, чтобы развязать в её тылу настоящую подпольную войну. В связи с этим ставились конкретные контрразведывательные задачи обеспечения совместного с командованием надёжного предупредительного противодействия, адекватного сильной засоренности освобождаемой территории Германии не только агентами и диверсантами разведки, но и различными подпольными формированиями.

В организации контрразведывательной работы также учитывались такие элементы оперативной обстановки, как распространение геббельсовской пропагандой «достоверных» данных, рассчитанных:

– на возбуждение паники в наших войсках готовностью Гитлера применить секретное оружие, при помощи которого (намекалось на атомное оружие) все советские войска будут уничтожены;

– широкой рекламой свадьбы Гитлера и Евы Браун внушить веру о спокойствии и уверенности в верхах фашистского руководства, воодушевить свою армию и народ на защиту своей столицы не хуже, чем русские защищали Москву в 1941 г.;

– на возможность достижения выхода Германии из войны путём заключением мирного договора. Вероятность достижения этого подкреплялась предсказанием неизбежности вооруженного столкновения и войны между союзниками – США и Англии против СССР.

В период «паузы» и подготовки к решающим наступательным боям первоочередными задачами контрразведке ставились:

– выявление и захват тайников с оружием, взрывчатых веществ, а также задержание шпионов, диверсантов и террористов, оставленных в освобождённых районах, то есть в нашем тылу;

– активный розыск шпионов, мародеров, предателей и других враждебных элементов, проходившим по спискам розыска. Для этих целей в отделе велась книга лиц, объявленных в розыск, по ней оперсостав проверял оперативно обслуживаемый личный состав, чтобы выявить среди него разыскиваемых, а также возможные их связи по признакам землячества и другим местам совместного пребывания. При выявлении таких лиц на разыскиваемых заводились дубликаты розыскных дел;

– активизация контрразведывательной работы непосредственно в войсках по выявлению вражеской агентуры не только по материалам розыска, но и среди контингентов лиц, которые при различных обстоятельствах могли оказаться в поле внимания вражеской разведки и карательных органов противника;

– проведение операции по захвату спецорганов противника, объявленных. специальной ориентировкой, если какой-либо из них попадал в полосу наступления дивизии;

– розыск и задержание главарей гитлеровского рейха, главных военных преступников по присланным в отдел «Смерш» спискам и фотографиям, а также других активных функционеров гитлеровской фашисткой партии, разведывательных, карательных и военных формирований;

– продолжение неослабного внимания, к надежному обеспечению секретности всех деталей подготовки и начала предстоящей наступательной операции, выявление фактов, снимающих уровень боевой готовности частей к генеральному наступлению, недопущение фактов паникерства и других фактов снижения морально-боевого и героико-патриотического духа личного состава.

Выполнение мероприятий указанного масштаба предусматривало активное задействование немецких коммунистов и других участников антифашистского сопротивления, в том числе возвратившихся из Советского Союза политэмигрантов, выступавших за сплочение всех антифашистских сил и создание миролюбивого демократического немецкого государства на освобожденной Советской Армии территории Восточной Германии. Из их числа формировались первые группы кадров госбезопасности, новых народных органов власти (ландтаги земель), создаваемых коммунистами на развалинах гитлеровского рейха. Участникам этих групп мы выдавали личное оружие с соответствующим удостоверением о праве владения им. Когда в 1972 году я проходил службу в Группе Советских войск в Германии и был в командировке в Дрезден, ко мне подошел немецкий подполковник, сотрудник госбезопасности ГДР и показал выданное ему 28 февраля 1946 году такое удостоверение, где стояла моя, в то время очень фигурная, подпись. Так совершенно неожиданно состоялась приятная встреча, возвратившая нас к воспоминаниям о совместной дружбе в то боевое время, продолжавшейся ещё ожесточенной схватки с фашизмом. Он показывал всем это удостоверение, демонстрируя свою принадлежность к истоку деятельности органов госбезопасности ГДР. Тогда, в период так называемой паузы, мне пришлось по указанию руководства отдела выдать не одну сотню таких удостоверений. Оружия у нас для этого хватало. Оно было вывезено упакованным в ящики, изъятые в Польше.

При выполнении совместно с немецкими друзьями и командованием поставленных задач безопасность войск сохранялась в надёжном состоянии. Диверсионно-террористических актов и других враждебных проявлений не было отмечено. Небоевые потери, отмечавшиеся в Польше, исчезли, не стало ни убийств, ни отравлений. Запуганное фашисткой пропагандой немецкое население постепенно отходило от навязанного ему геббельсовской пропагандой страха и инициативно вступало в доброжелательные общения с советскими военнослужащими всё более доверчивее, демонстрируя к ним свою дружбу приветствием: «Гитлеру капут!».

Отдел «Смерш» дивизии размещался в крупном населённом пункте, заняв большую усадьбу с двухэтажным пустующим домом и многочисленными дворовыми хозяйственными строениями. Места хватало всем: сотрудникам отдела, комендатуре и взводу охраны, фильтрационному пункту советских граждан, потоком двинувшихся к репатриации на Родину, в большинстве своем в Украину, и камеры предварительного заключения (КПЗ) для задержанных по заключениям оперсостава. Повседневная личная работа к концу боевой паузы стала невыносимо тяжкой, осложнившись неожиданно наступившим «сиротством». Мою боевую, трудолюбивую и добрую помощницу, делопроизводителя-машинистку Веронику Волкову перевели, а вернее забрали по её просьбе в отдел контрразведки «Смерш» армии. Дело в том, что она написала рапорт и официально открылась о своём фронтовом браке, сейчас его принято называть гражданским, со старшим лейтенантом Григорием Слюсаренко (для меня лично это не было тайной). А поскольку его повысили с должности командира нашего взвода охраны на должность командира роты охраны ВКР «Смерш» армии, то её просьба, конечно, не без участия самого Слюсаренко, была удовлетворена.

Замену обещали. Но обещанного три года ждут. А пока пришлось одному справляться с огромным потоком документов, поступавших больше всего от оперсостава по итогам выполнения указанных выше задач по всем категориям задержанных, поступивших в КПЗ отдела как советских, так и немецких граждан, подлежащих направлению на армейский фильтрационный пункт, оперативно обслуживаемый отделом контрразведки НКО «Смерш» 52-й армии. По многим из них старшим следователем Ю. И. Смирновым и старшим оперативным уполномоченным Н. А. Евтроповым задействованными в КПЗ оперативными возможностями удавалось уточнить и выявить новые факты преступлений, ранее совершенных немецкими пособниками, предателями и изменниками Родины, а также причастность отдельных из них к гитлеровским спецслужбам и эсэсовским формированиям. В отношении задержанных немцев, подлежащих интернированию, как правило, ничего дополнительного не выявлялось, они добровольно рассказывали о своей принадлежности к гитлеровским партийным структурам и формированиям и первоначально составленные на них оперработниками справки утверждались руководством отдела без изменений. Количество таких лиц (советские и немецкие граждане содержались в отдельных комнатах) в ряде случаев доходило до двух десятков. Последний раз оперсостав прибыл в отдел вместе с имевшимися у них задержанными 12 апреля. Все они через два дня после окончательного оформления и утверждения предусмотренных материалов, были отправлены на армейский фильтрационный пункт. В этот раз конвоирование их возглавил вновь назначенный вместо старшего лейтенанта Слюсаренко командиром взвода охраны отдела старшина Семенов, зарекомендовавший себя исключительно добросовестным, по-богатырски привлекательным и высокопорядочным представителем русской Смоленщины. Сжалившись над моей перегрузкой в работе, начальник отдела майор Виленский разрешил во взводе охраны подобрать по своей личной оценке в помощники самого лучшего из военнослужащих, наиболее грамотного, подтянутого и опрятного военнослужащего для оказания помощи в тех видах деятельности, которые не связаны с важными секретами. Не задумываясь, предложил 12 апреля Иосифу Романовичу кандидатуру рядового Брехунова (с 1947 года Васильев) Степана Ивановича, своего одногодка, родившегося 13 апреля 1925 года в райцентре Мачеха Сталинградской области, к которому проявлял всегда внутреннее расположение, впервые появившееся в совместных эпизодах боев в период Ясско-Кишиневской операции. Дружба, установившаяся с ним, а впоследствии и с его семьей, продолжается до сих пор.

С. И. Брехунов

Во второй половине дня 14 апреля майор Виленский провел совещание с оперсоставом отдела, после чего сразу же отправил его на оперативно обслуживаемые объекта. Началось совещание с доведения плана мероприятий, обеспечивавших выполнение задач, поставленных на период Берлинской наступательной операции. В связи с этим каждый из оперработников коротко был заслушан по тем вопросам, в понимании и выполнении которых проявляются какие-то трудности. В основном в выступлениях оперсостава они сводились к совместной с командованием обеспокоенности в надежности противодиверсионных мер. Отмечались недостатки и сложности привлечения для этих и других целей обеспечения безопасности частей и подразделений дивизии немецких друзей, поскольку они еще не полностью определились в структуре своих органов госбезопасности, их укомплектованности кадрами и проверенным активом необходимых доверительных связей, несмотря на наше посильное содействие им в этом. Обобщив опыт по данной проблеме, Виленский призвал смелее привлекать к этой работе партийных подпольщиков и партийных функционеров, вернувшихся из эмиграции в СССР. «А вообще, – заключил он, – на друзей надейся, как на бога, а сам не плошай. Тогда, даже в такой динамичной обстановке, как наступление, вы обязательно справитесь с задачами надежного контрразведывательного обеспечения дивизии».

В Берлинской наступательной операции, действуя в составе 52-й армии, 294-я стрелковая дивизия совместно с частью сил 2-й армии Войска Польского, по директиве Ставки Верховного Главнокомандования от 3 апреля 1945 года, должны нанести 16 апреля главный удар из района Кольфурт в направлении Бауцен-Дрездена, оказывая вспомогательную роль главной группировке 1-го Украинского фронта, обеспечивавшей прорыв из района Трибель, чтобы в течение 10–12 дней овладеть рубежом Беелиц – Виттенберг и далее по реке Эльбе до Дрездена.

В первый же день наступления 294-я стрелковая дивизия успешно форсировала Нейсе и продвинулась на запад на глубину до десяти километров, но затем встретила сопротивление группировки войск противника, отрезанной от его основных сил в районе города Герлица.

Усилив герлицкую группировку, противник остановил наступление дивизии и других частей 48-го стрелкового корпуса, а также 2-й армии Войска Польского. Пришлось отбивать яростные контратаки противника, рассчитанные на прорыв. 19 апреля на участке 294-й стрелковой дивизии установилось затишье, как впоследствии оказалось, перед совершенно неожиданной бедственной штурмовой бурей. 20 апреля противник массированной контратакой оттеснил части польской армии и вышел на левом фланге в тыл 294-й стрелковой дивизии. Объяснялось оно в известной мере тем, что немцы действовали против польского войска с собой ожесточенностью, возбуждаемой тем, что те самые поляки, которых они в течение шести лет считали покоренным народом, теперь стоят перед превосходящими силами отборных немецких войск, в том числе эсэсовских. Это приводило их в бешенство и они на переднем крае не скупились на яростные выкрики и всякого рода деморализующие угрозы. Особую политическую окраску их остервенению придавало то, что командовал польской армией генерал Кароль Сверчевский, легендарный коммунист-революционер, участник Великого Октября в России, героический командир дивизии в период гражданской войны в Испании, после Великой Отечественной войны был заместителем министра Войска Польского и в 1947 году убит националистами. Кратковременное отступление 2-й армии Войска Польского создало для 294-й дивизии обстановку почти полного окружения, в результате чего отдел контрразведки «Смерш» оказался под угрозой захвата противником его важных оперативных документов. По существу такого положения мною на имя начальника ОКР «Смерш» 48-го стрелкового корпуса подполковника И. И. Савеленко представлялось подробное объяснение (сохранилось приобщенным к моему личному делу), в котором указано, что к 13 часам 22 апреля 1945 года Отдел контрразведки вместе со штабом дивизии прибыл в село Вуйшке. Так как на переднем крае обстановка сложилась напряженной, капитан Иванов приказал канцелярию не разворачивать. Через полчаса на улице села Вуйшке появились группы бойцов, бегущих от неожиданного удара немцев. Число бегущих все увеличивалось. Капитан Иванов организовал силами бойцов взвода охраны их сосредоточение на удобном для обороны участке. К выполнению этой задачи активно подключились прокурор дивизии майор юстиции Любченко и замкомандира дивизии по тылу полковник Виралов.

Примерно в 14 часов этого же дня штаб получил приказ передислоцироваться в село Ракель. Проследовав в его направлении километров пять, колонна подверглась массированному штурму самолетов противника. Их было более десяти и они безнаказанно на бреющем полете расстреливали колонну. Ехавшие со мной в автомашине следователь лейтенант Смирнов, красноармеец Гусманов и шофер Козиненко выскочили из автомашины и бросились бежать в лес, находившийся с правой стороны дороги метрах в ста. Я же залег под свою автомашину. Первой очередью и взрывом, оглушившим меня, была повреждена моторная часть машины, но она не загорелась. От второй очереди кузов автошины и все ящики с документами получили многочисленные прострелы. Я был легко ранен в правую ногу и правую руку небольшими металлическими осколками (до сих пор остались в моем теле в качестве фронтовых «сувениров»). Машина, как показалось мне, и на этот раз не загорелась, хотя все соседние автомашины уже пылали, с резким треском.

К. Сверчевский

Боясь того, что вскоре может наступать пехота противника, решил найти капитана Иванова, собрать своих людей и спасти ящики с документами. Отбежав немного от машины, встретил полковника Виралова и спросил, что будем делать со штабными документами. Ничего не ответив, он махнул рукой: не до этого, мол. Увидев, что автомашина отдела с оперативными документами загорелась, подбежал к ней и встретил шофера с другой нашей автомашины рядового Григория Сидоренко. Он доложил, что два ящика уже вытащил, а третий большой не смог. Мы оба подбежали к автомашине, охваченной языками пламени. Во время моего приближения к ней произошел взрыв бензобака и его левой стенкой и взрывной волной ударило меня в спину так, что отлетел метров на пять. К машине подойти было уже невозможно. Находившиеся там патроны и гранаты рвались. Да и состояние мое было таким, что с трудом ощущал себя, из обеих ушей шла кровь, голова кружилась. Эти последствия тяжелой контузии, нередко сопровождавшиеся головными болями, а иногда и рвотами, я испытывал долгое время. После окончания войны, поступив в 1946 году на юрфак Львовского госуниверситета, вынужден по этой причине взять на год отсрочку от занятий.

Как только последняя партия самолетов противника закончила свою работу, ко мне подошел капитан Иванов, офицеры Названов и Смирнов, бойцы взвода охраны. Кроме меня, получившего тяжелую контузию и два ранения, никто больше не пострадал. Ехавшая вместе с полковником Вираловым женщина-врач оказала мне помощь, и я вместе со всеми продолжил движение в село Ракель. Ящики с документами поочередно несли бойцы взвода охраны.

В. Е. Грачев с боевым товарищем капитаном Н. А. Евтроповым, 11 апреля 1945 г.

Остановились в селе в пустовавшем доме с красивым парадным входом прямо с улицы. Территория усадьбы была обнесена высоким, почти двухметровым забором. Минут через двадцать я подошел к капитану Иванову и высказал мнение, что надо еще раз проверить и убедиться, что документы в ящике, оставшемся в горящей автомашине, полностью уничтожены. Василий Иванович согласился сделать это сам и взять с собой рядовых Брехунова и Хорешмана. Через пару минут в доме появился начальник отдела майор Виленский, коротко переговорил со старшим оперуполномоченным капитаном Евтроповым, подошел ко мне и спросил: «Какие документы находились в ящике, оставшемся в сгоревшей машине?». «Он полностью загружался, – ответил я, – делами общего делопроизводства и документами объектовых оперработников, в частности, рабочими делами их источников. Все это полностью сгорело и Капитан Иванов пошел на то место, чтобы еще раз убедиться в этом и исключить возможные сомнения». Виленский, предупредив, что обстановка остается крайне сложной, приказал канцелярию не разворачивать, он будет находиться через дорогу вместе с командиром дивизии и в случае опасного изменения ситуации сообщит нам. Поскольку такие изменения не исключались, я немедленно приступил к подготовке дальнейшего переноса документов без очень тяжелых ящиков. В один вещмешок собрал основные шифрдокументы, печати и штампы, чтобы все это можно было нести за спиной, имея при себе фляжку с бензином на случай вынужденного их уничтожения. Приспособил еще два хозяйственных мешка для остальных документов. В это время с улицы послышались крики: «Немцы! Немцы!». Быстро наложив документами один мешок, отдал его красноармейцу Третьякову, сказав: «Ты за него отвечаешь головой, беги!». Пока второй мешок заполнил и передал его красноармейцу Козиненко, оказалось, что все, в том числе офицеры Евтропов и Названов, не прикрыв нас от возможного захвата противником, из дома уже выскочили. Выбежав через переднюю дверь на улицу, увидел прямо перед домом, совсем близко, самоходку противника с десантниками. Один из них, сидевший лицом в левую сторону, заметил меня и дал автоматною очередь, но не попал. Меня обдало только кирпичными крошками от стены, пули прошли выше моей головы. Почти одновременно произведенной мною очередью из немецкого автомата, с которым в боевой обстановке никогда не расставался, удалось трех десантников сразить. Выскочив во двор дома, вместе с Козиненко быстро перелезли через забор и увидели: метрах в трехстах по полю бежала по направлению к лесу значительная группа военнослужащих. Догнали их на противоположной опушке леса. Там же встретили старшего оперуполномоченного Евтропова и оперуполномоченного Названова. Договорились дальше двигаться вместе слева от дороги на Бауцен. И в этот миг с правой стороны опушки леса появилась группа немцев, а следом и несколько мотоциклистов с пулеметными точками. Евтропов, Названов, другие офицеры и военнослужащие, не успев должным образом рассредоточиться, вступили с немцами в бой. Как впоследствии выяснилось, он был неравным и почти все они там геройски погибли, в том числе и капитан Н. А. Евтропов. Старший лейтенант Названов как-то сумел отступить обратно к селу, спрятаться и, немного переждав, успешно выйти из окружения.

Понимая свою ответственность за государственной важности документы, я скомандовал: «Козиненко, за мной!». Стремительно уклонившись вдоль опушки леса влево метров на 600–800, увидели впереди большую группу военнослужащих, бежавших в направлении Бауцена.

Ощущая преследование немцами, периодически открывавшими дальний пулеметный и артиллерийский огонь, достигли села Конновиц, зашли в один из дворов, обнесенный высокой непросматриваемой оградой. Я достал все руководящие документы, регламентирующие порядок пользования шифрперепиской, вместе с Козиненко развели огонь, облили их бензином и уничтожили без малейших остатков. Услышав шум, выскочили на улицу и столкнулись с группой бегущих военнослужащих, среди которых увидел лейтенанта из медсанбата дивизии. Остановив его окриком, узнал, что к селу приближаются два мотоцикла с пулеметными точками, а на более значительном удалении идут шесть немецких самоходок.

Немецкие мотоциклы не заставили долго себя ждать, послышались их трескучие звуки, и мы вместе с лейтенантом-медиком вскочили во двор, где жгли только что документы. Быстро заняли удобные для боя позиции и как только два немецких мотоцикла приблизились, почти поравнявшись с нами, открыли непрерывными очередями огонь из двух автоматов. Кажется, стрелял из пистолета и лейтенант. Находившиеся на мотоциклах расчеты, по три немца на каждом, были уничтожены. Перевернутые мотоциклы трещали на полном газу. Козиненко пытался завладеть хотя бы одним из них, но они оказались так повреждены, что быстро восстановить их было невозможно.

В дальнейшем мы находились под страхом неотступного преследования противником, его периодических пулеметных и артиллерийских обстрелов из легких самоходных установок «Ягдпантера» и иногда появлявшихся и крайне обнаглевших самолетов-штурмовиков, которые на бреющем полете чуть ли не вкладывали гранаты в пилотки бегущих людей. Одновременно разбрасывали листовки, в которых гитлеровская пропаганда утверждала, что берлинская группировка советских войск отрезана и ее ждет жестокое возмездие за Сталинград полным уничтожением. Единственной гарантией сохранения жизни предлагалась немедленная сдача в плен. Окруженные противником, беспомощные и напуганные больше всего непониманием своего положения, наши воины, в основном тыловых подразделений дивизии, метались из одной стороны в другую, попадая под неожиданные столкновения с противником то слева, то справа от дорога на Бауцен. Все стремились туда потому, что распространялся слух, что там перед городом наши войска заняли оборону. В этой стихии многие из них гибли или оставались на поле боя тяжело ранеными. Неизгладимо остался в памяти жуткий эпизод. Один раненый воин полз по дороге с разорванным животом и вывалившимся из него кишечником, простирая руки к бегущим и выкрикивая: «Братцы, не оставляйте меня, пристрелите!».

Мне и Козиненко удалось вырваться из этого пекла благодаря тому, что мы больше других уклонились от дороги на Бауцен, достигли берега реки, вероятно всего это была Шпрее, спрыгнули в ее русло и под прикрытием крутого берега, высотой не многим больше метра, в полусогнутом положении продвинулись вперед метров на четыреста, перешли на ее левый берег и, оторвавшись от преследования противника, в полной безопасности продолжили ускоренное движение на Бауцен. Вместе с нами оказалось еще четыре человека нашей дивизии. Двигаясь в направлении видневшегося впереди села, до которого было километра три, справа от него заметили в замаскированном капонире танк. Все залегли. Присмотрелись. Вроде бы танк похож на наш, но решили, чтобы не ошибиться, приближаться к нему врассыпную. Другого, более безопасного направления движения, не было. К счастью, танк оказался нашим. Мы рассказали танкистам, что по дороге на Бауцен двигаются с периодическими замедлениями шесть немецких самоходок. От танкистов узнали, что действительно в районе Бауцена создается наша оборона. Передохнув минут десять вместе с танкистами, увидели злосчастные самоходки. Командир танка дал команду о приготовлении к стрельбе, а мы, по указанному им направлению, двинулись на предельной скорости продвигаться к Бауцену. Через 20–30 минут услышали стрельбу, видимо, танкисты вступили в бой с самоходками. Вскоре стрельба прекратилась. Оценили это для себя как усилившуюся угрозу. Вбежав в село, увидели сильно горящий дом. Я сказал Козиненко: «Давай здесь сожжем все документы, находящееся в твоем мешке». «Точно, – сказал он, – иначе нас с ними могут прижата и мы не успеем их уничтожить». Огонь был настолько сильным, что, бросая в него дела с указаниями и ориентировками, в том числе по розыску, мы обжигали себе руки и лица. Козиненко по близости у сарая заметил вилы, несколько раз перевернул ими дела и мы убедились, что они сгорели полностью.

Дальнейший путь к Бауцену пришлось продолжать ускоренным бегом, поскольку выстрелы слышались совсем близко. В четырех километрах. от Бауцена встретились с минерами, закладывавшими мины прямо на дороге. Далее в двухстах метрах проходила оборона, постоянно усилившаяся за счет тех, кому удалось добраться до этого места.

Проверив мои документы, офицер разрешил нам следовать в Бауцен, подсказал, что там находится штаб 254-й стрелковой дивизии. К вечеру 22 апреля в Бауцене мы кашли начальника ОКР «Смерш» этой дивизии майора Мишанова. Оказалось, что он уже видел нескольких бойцов взвода охраны нашего отдела, но не проявил к ним должного внимания, несмотря на то, что при них находился целый мешок с оперативными документами. Разыскать их мне удалось быстро. Их было шестеро, в том числе и рядовой Третьяков с врученным ему мешком документов. Он оказался пределы о сообразительным и умелым организатором этой группы по выходу из окружения, сумев неоднократно вывести ее из-под огня противника без потерь. Переночевав в отделе Мишанова, продолжали находиться там и после обеда узнали, что из Бауцена есть выход и в 7 километрах от него в селе размещается штаб 48-го стрелкового корпуса, в состав которого входила наша 294-я стрелковая дивизия. Вместе с другими военнослужащими к 18 часам 23 апреля мы вышли из бауценского котла, а уже к позднему вечеру того дня, предварительно получив данные от оперработника, обслужившего штаб 48-го корпуса, в соседнем селе нашли замначальника отдела капитана Иванова вместе с рядовыми Брехуновым, Хоришманом и другими военнослужащими дивизии. Впоследствии оказалось, что кольцо окружения опять замкнулось. На внешней его части слышались упорные бои и только через четверо суток войска 52-й армии и 2-й армии Войска Польского полностью овладели ситуацией, сняли угрозу дальнейшего окружения и планово перешли в наступление.

Ранним утром, 27 апреля, группой в одиннадцать человек во главе с капитаном Ивановым вышли вслед за наступающими войсками в район города Ниски, где встретились с комендантом отдела лейтенантом Коранкевичем и он сопроводил нас к начальнику отдела майору Виленскому. Как оказалось, он не ожидал встречи с нами и уже несколько дней тому назад доложил начальнику ОКР «Смерш» 52-й армии генералу Агеенкову о нашей гибели и пропаже всех документов отдела. Ознакомившись со всеми обстоятельствами обстановки, в которой нам в течение семи дней пришлось находиться и действовать. Виленский в нашем присутствии доложил об этом генерал-майору Агеенкову. Находился он, видимо, где-то недалеко и пообещал немедленно прибыть в отдел. Виленский, отпустив всех, остановил меня и попросил в беседе с генералом рассказать, что он ушел из отдела в штаб дивизии выяснять обстановку и возвратиться не мог, потому что оказался отрезанным внезапно появившимся противником, а затем вместе с командиром дивизии на самоходке прорвались к ее боевым порядкам. По всему чувствовалось, что Виленский сознавал свою вину в том, что в сложной боевой обстановке руководством отдела не была обеспечена его безопасность в ее наиболее важной части – сохранности оперативных документов, в том числе шифров, имеющих секретность общегосударственной важности. Лично я открыто высказывал свои недоумения как в адрес Виленского и Иванова, так и майора Мишанова. Поэтому Виленский предусмотрительно решил это предупредить. Хотя ходили слухи, что от выговоров им всем троим избежать не удалось.

Генерал Агеенков прибыл в отдел вместе с начальником ОКР «Смерш» 48-го стрелкового корпуса подполковником Савеленко и секретарем-шифровальщиком этого отдела старшим лейтенантом Гурьяновым. Последний привез с собой все необходимое, чтобы полностью восстановить шифрделопроизводство, и генерал Агеенков приказал ему сразу же приступить к этому, а также подготовить доклад о других спасенных оперативных документах и есть ли необходимость что-то возобновить из числа уничтоженных.

Генерал Агеенков обратил внимание на мое плохое самочувствие. Поинтересовался последствиями ранений и контузии. Я вынужден был признаться, что пока выходил из окружения, то под страхом непонятной обстановки не ощущал каких-либо серьезных их последствий, в один день пробежал под непрерывным воздействием противника более 30 километров, пока достиг города Бауцена. А сейчас, когда внезапно свалившееся бедствие преодолено обострением всех сил и воли, стал чувствовать упадок духа, головокружение, постоянные тошноты и рвоту при приеме пищи. Осколки в руке и ноге почти зарубцевались и особого беспокойства от них не возникает. Обсудив состояние моего здоровья, генерал Агеенков объявил общее согласованное решение: в госпиталь направить не можем, в ходе наступления оставлять отдел без шифрсвязи нельзя, Виленскому надо организовать мое лечение дивизионными врачами. А чтобы уменьшить нагрузку по работе, пообещал дать команду в срочном порядке назначить в отдел делопроизводителя-машинистку.

Беседа прошла в духе сочувствия и благожелательности ко мне, с приятными похвалами и обещанием представить к правительственной награде. В этот момент, воспользовавшись хорошим настроением начальства, я осмелился высказать, что в спасении оперативных документов проявили мужество и героизм, уничтожая противника в неоднократно возникавших боевых эпизодах, рядовые Козиненко, Брехунов и Третьяков, а потому вполне заслуживают награждения их орденом «Слава» III степени. Агеенков согласился со мной. И тут же вспомнил о ранее состоявшемся награждении меня этим орденом, побудив воспроизвести в моей памяти героическую гибель в бою капитана Китина.

Ознакомившись со всеми оставшимися документами, старший лейтенант Гурьянов доложил генералу Агеенкову: шифрделопроизводство полностью готово к дальнейшей работе, все основные оперативно-значимые документы оперсостава, сосредоточенные в литерных делах и делах оперучета, а также журналы учета их источников информации (отдельно по псевдонимам и фамилиям в алфавитном порядке, с соответствующей зашифровкой) сохранены и позволяют продолжать работу без какого-либо ущерба прежнего ее состояния.

Срочно предлагалось восстановить: дела с директивными указаниями вышестоящих органов и их ориентировками по розыску вражеской агентуры и других государственных преступников, а также их журнальный алфавитный учет по фамилиям, именам, местам рождения и жительства; завести, открыть заново, дела общего делопроизводства секретариата, журналы учета входящей и исходящей корреспонденции и фельдъегерской пересылки; а оперсоставу – рабочие дела на всех имеющихся у них источников оперативной информации.

Обязанность быстрого восполнения нужных документов, поступивших ранее из вышестоящих органов, взял на себя лично старший лейтенант Гурьянов. С его докладом и выводами генерал Агеенков, подполковник Савеленко и майор Виленский согласились. К 1 мая 1945 года, празднику международной солидарности трудящихся, Брехунову, Третьякову и Козиненко было присвоено звание «ефрейтор» и по приказу командира дивизии генерал-майора Короленко вручен каждому из них орден «Слава» III степени.

Мое же награждение орденом «Отечественная война» II степени состоялось только в начале июня 1945 года, после Великой Победы, в обстановке беспредельной радости, всеобщего ликования и самого высокого судьбоносного дарования – вступить в благоденственное бытие, дальнейшую счастливую мирную жизнь. К моему личному делу приобщена копия наградного листа начальника ОКР «Смерш» 48-го стрелкового корпуса подполковника Савеленко от 5 мая 1945 года, в котором отражены мои ранения и в кратком изложении боевого подвига указано: «Товарищ Грачев, являясь шифровальщиком, в апреле месяце сего года в сложной боевой обстановке под воздействием огневых средств противника, рискуя жизнью, проявил собственную инициативу и смелость, организовал бой с противником, при этом уничтожил шесть немецких солдат, сохранив шифровальные и оперативные документы, которые в сохранности доставил в отдел. Достоин Правительственной награды – ордена «Отечественная война» II степени».

Далее на наградном листе следуют заключения вышестоящих начальников: – «Награждаю Правительственной наградой орденом «Отечественная воина» II степени. Командир 48-го стрелкового корпуса генерал-лейтенант Гречкин. 6 мая 1945 года»; – «Достоин награждения орденом «Отечественная война» II степени. Начальник отдела контрразведки «Смерш» 52-й армии генерал-майор Агеенков. 18 мая 1945 года».

Справка о награждении: «Приказом войскам 52-й армии № 0182-н от 3 июня 1945 года награжден орденом «Отечественная война» II степени. Начальник второго отделения ОК армии майор административной службы Голенький». (Долгий путь прохождения решения о награждении и тексты отражены с ксерокопии подлинника).

Почти на месяц награждение оказалось задержанным в инстанциях 52-й армии. Хотя, по моему мнению, оно там вообще не должно было бы рассматриваться и решаться, если бы подполковник Савеленко был разумным начальником, способным логично думать, что человек, хотя и исполняет офицерскую должность старшего лейтенанта, является старшим сержантом, уже за совершенный боевой подвиг ранее награждён орденом «Слава» III степени, вновь героически отличился в бою и предварительно принято решение представить его к награждению орденом, то, естественно, награждаемый в таком случае заинтересован в награждении очередным солдатским орденом «Слава», то есть II степени. Таким правом пользуется командир корпуса. Однако, совершено непонятно по какой логике, но явно не по здравомыслию, он выбирает награду более высокого достоинства – орден «Отечественная война» II степени. А далее всё понятно…. Вот так умная голова начальника приносит «радости» подчинённым. А будь бы я награждён, как положено, заслуженным и желаемым орденом «Слава» II степени, то возможно: «за храбрость, стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, в ознаменование 40-летия победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. 11 марта 1985 года был бы награждён не орденом «Отечественная война» I степени, а орденом «Слава» I степени и стал бы полным кавалером солдатской славы, что по положению и всем льготам приравнивается к Герою Советского Союза. Вот так начальники ни за что и ни про что щёлкают в лоб своим подчинённым, да так, чтобы помнили всю жизнь.

29 апреля 1945 года 294-я Черкасская стрелковая дивизия находилась во втором эшелоне обороны 48-го корпуса против германской группировки, прорвавшейся вдоль реки Шпрее на 30 километров. По доходившему до нас гулу взрывов от ударов нашей артиллерии и авиации было ясно, что находится вторая линия обороны совсем недалеко от переднего края. Восстанавливаясь в физическом и боевом отношении от кошмара бауценского окружения, мы радовались, что германская группировка, недавно свирепствовавшая в нашем тылу, получает достойное возмездие, готовящее её разгром и уничтожение. Этот день стал для нашего отдела БК «Смерш» памятным. К нам прибыли на пополнение капитан Михаил Иванович Хлоповских, на должность аппаратного старшего оперуполномоченного и его жена младший лейтенант Таисия Никитична Хлоповских, ставшая моим боевым помощником и до сих пор памятным другом. Крайне энергичная в движениях и разговоре, сразу же производила впечатление деловой, опытной и пытливой. Расспросив о положении с делопроизводством, она уверенно заявила: «Ничего, дня за 2–3 все приведем в порядок». Тут же, увидев, что я одет в офицерскую форму, а на погонах нет звездочек, она спросила: «Как к вам обращаться?». После моих объяснений по существу она заявила: «В органах это бывает даже с оперсоставом». «В таком случае, – улыбаясь, заявила она, – если не возражаешь, я на службе буду обращаться к тебе «товарищ начальник», а в быту – Васенька». В ответ я отшутился: «Ко мне и прежняя делопроизводитель-машинистка Вероника обращалась только так. Видимо, я при росте 176 см кажусь маленьким, тогда продолжайте это и вы». «Нет, не маленький, сразу видно, что вы милый, добрый, улыбающийся. Ласковое имя вам подходит», заметив, что она перешла на вы, я промолчал. С прибытием в отдел семьи Хлоповских жизнь в нем стала какой-то домашней, уютной. Меня очень радовала неутомимая энергия Таисии Никитичны. Тогда я ее сравнивал с автоматом, сейчас это электронная машина. Машинка у нее не стучала, а пела. Проворные руки незримо бегали по клавиатуре, выбрасывая все новые и новые классно напечатанные листы. В минуты передышки она успевала приготовить чай и угостить им с какой-нибудь прикуской меня и Михаила Ивановича, неутомимо наводившего порядок в своем хозяйстве, проявляя всю страсть характера трудоголика. В этом они, муж и жена, были действительно одна сатана. С их добродушным участием и помощью Степана Брехунова стало заметно улучшаться мое самочувствие. Последствия контузии отступали.

2 мая 1945 года праздничное настроение дополнилось в войсках дивизии всеобщим ликованием. Советские войска завершили ликвидацию берлинской группировки противника и взяли Берлин.

Война с фашисткой Германией приближалась к своему завершению. Это радость. Но война продолжается. Надо еще очистить от врага остававшуюся у него территорию Германии к востоку от Эльбы. Неотложная новая задача: разгромить группу армий генерал-фельдмаршала Шернера и освободить Чехословакию.

Понимая ожесточенность предстоящих боев, все крайности, на которые может пойти раненый фашистский зверь в своих предсмертных конвульсиях, каждый советский воин («без пяти минут победитель») сталкивался с другим назойливым чувством, обусловленным инстинктом самосохранения, как в последних схватках выжить. Как достойно выйти из этих двух чувств, нападающей моментами грусти и бурлящей торжественной радости, сделать выбор между жизнеутверждающим оптимизмом и иногда прорывающейся пессимистически безнадежной грустью? Думаю, что каждый советский воин, вышедший на рубеж окончания самой ожесточенной войны, в состоянии постоянно ликующей обстановки (именно такой она и была), осознавая свою принадлежность к этому великому всемирно-историческому подвигу, приходил, подавляя временно возникающие тревоги, к единственно правильному выводу – до конца и с честью выполнить свой священный долг перед Родиной и победить. Ну а «если… то мгновенной, если раны небольшой». О том, что такой психологический настрой был всеобщим, свидетельствует тот неопровержимый факт, что в последний месяц победоносно завершающейся войны на территории Германии в войсках дивизии не было ни одного случая измены Родине, дезертирства, членовредительства и других воинских преступлений, снижающих их боеготовность. Ни одного уголовного дела в ОКР «Смерш» на военнослужащих дивизии в этот период не возбуждалось. Подготовка предстоящей Пражской операции проходила в обстановке высочайшего подъема морального духа и боеготовности. Сроки ее были предельно сжаты. Начало назначалось на 7-е мая. Однако вспыхнувшее под руководством компартии Чехословакии и Чешского национального совета пражское восстание оказалось под угрозой жестокого подавления войсками Шернера, окружившими тут же Прагу. Оттуда постоянно звучали по радио тревожные призывы о помощи и спасении Праги. Высшему командованию пришлось перенести начало наступления с 7-го на 6-е мая.

Действуя в составе 48-го корпуса, 294-я Черкасская стрелковая Краснознаменная стрелковая орденов Суворова, Кутузова, Богдана Хмельницкого дивизия в ночь на 6-е мая пропустила через свои боевые порядки части 20-й стрелковой дивизии 52-й армии, после чего, совершив ночной марш, сосредоточилась в лесу юго-восточнее Бихайн, расположенному в 26 км севернее города Герлиц. К 22 часом 7 мая, продвигаясь за наступающими частями 48-го корпуса, дивизия вышла в район Ренгенсдорф, который расположен в 18 км северо-западнее г. Герлиц. 8 мая дивизия, следуя за 213-й стрелковой дивизией, сосредоточилась в населенных пунктах Кисдорф – Фельшенау, 32 км северо-восточнее г. Циттау, а 9-го мая продвинулась в населенный пункт Витков, 24 км юго-восточнее г. Циттау. Отдел разместился в домах, расположенных на берегу речки. Именно здесь политотдел дивизии организовал трансляцию передачи о подписании в ночь на 9 мая 1945 года представителями германского верховного главнокомандования Акта о безоговорочной капитуляции всех немецких вооруженных сил на суше, на море и в воздухе. Акт зафиксировал ликвидацию гитлеровского рейха и передачи всей полноты власти Союзному командованию. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1945 года в ознаменование Победы Советского Союза над фашистской Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов, 9 мая установлено Праздником Победы – День Победы. Торжественность и глубину ликования выразить устно или письменно, думаю, пока что никому не удалось, да и несерьезно было бы претендовать на способность вновь пережить их и восстановить. Лично меня в тот момент охватило какое-то остолбенение, пронизанное биотоками от головы до ног. Вдруг появилось желание ощупать себя и убедиться, правда ли, что я жив. Потом во все свое, а не воронье, горло стал кричать: «Победа! Победа!», одновременно стреляя из пистолета вверх. Все кричали: «Победа!», все палили в небо сигнальными ракетами, боевыми патронами из автоматов, карабинов и револьверов. Словом, каждый салютовал как мог и чем мог и в своей безумной радости вряд ли кто подумал, что предстоит еще всевать и патрончики ох как могут пригодиться. Радость Победы, конечно, была огромной с крайне обостренным чувством. Казалось, только что увидел удивительную природу весеннего разгара и своих сослуживцев, горячо обнимая и целуя их как девушек – в губы, щеки, лоб. А Таисия Никитична, обняв и расцеловав меня, вдруг разрыдалась и мне вместе с ее мужем, Михаилом Ивановичем, с трудом удалось перевести ее плачь в переменку со смехом, а затем успокоить.

Все это было естественным и понятным. Кому-кому, а женщинам на войне доставалось вдвойне. Вечная им наша признательность и поклон. Особенно азартно проходило «качание». Меня схватила группа солдат, возглавляемая С. И. Брехуновым, и начала так швырять вверх, что дух захватывало, и я умоляюще выкрикивал: «Братцы, пощадите». Одним словом, разошлись и «качание» чуть не закончилось трагедией. Солдат Третьяков, зная, что ночевать будем в палатках на берегу реки, пошел в село и возвращался оттуда с оберемком постельных принадлежностей. Группа друзей бросилась к нему с выкриками: «Ура! Победа!». Азатем, схватив его вместе с тряпьем, начали восторженно подбрасывать, да подбросили так, что он оказался в речке. Тряпье плавает, а Третьякова в вечерних сумерках не видно. Все, кто стоял на берегу, в одежде бросились в воду спасать. Слава богу, нашли, вытащили и с трудом откачали. Оказалось, что в воде его накрыли легкие перинки и простыни, он не смог сразу из них выпутаться и захлебнулся. Вот тебе и Победа! Вот тебе и восхищение в ее честь! Радоваться тоже надо уметь и только с умом.

10 мая в течение всего дня дивизия с лозунгами на плакатах: «Вперед, на Прагу!» двинулась на преодоление горного перевала на границе Германии с Чехословакией по верху глубокого ущелья, посмотреть вниз которого, даже бывалым фронтовикам, было жутко страшно. Восточнее Зитау перешли границу и продолжали свои путь по территории Чехословакии через Храставу (Либерец), потом западнее Чешского Дуба (Турков), Дольний Боусов (Млада Болеслав), Ичин и Лиса на Лабе Нимбурского района. 14 мая дивизия сосредоточилась в этом районе в лесах восточнее Худирж и севернее Лоученя. Штаб дивизии разместился в дворцовом замке, имеющем уникальный парк на берегу красивейшего озера. Наш отдел расквартировался непосредственно в Лоучене (27 км севернее города Нимбурга), в северной его части, прилегающей к лесу, рядом с которым был Замковый парк. Здесь мы пробыли до 16 июня 1945 года. Моя расквартировка определилась рядом со штабом отдела, в небольшом двухэтажном особнячке.

Мирно разместившись на ужин, я вместе с личным составом взвода охраны находился вблизи штаба во дворе, примыкавшем к лесу. Балагурили, шутили, веселились. И вдруг наш фронтовой сынок Коля Гнездилов, выскочив во двор с пулеметом в руках, выкрикивает: «Немцы, немцы!» и убегает. Такая внезапность обязывала меня взять командование взводом на себя (командира взвода с нами возле кухни не было) и во всю мощь своего командного голоса, хорошо отработанного еще в Новосибирском военном пехотном училище, скомандовал: «Взвод! К бою!».

Фронтовой сын ОКР «Смерш» 294-й Черкасской стрелковой дивизии Коля Гнездилов. Весна 1945 г.

Молниеносно разобрав оружие, развернулись в боевой порядок вдоль забора двора, в котором мы находились, в том месте, где уже с пулеметом был наш юный герой Коля. Взвод открыл непрерывный огонь по беспорядочно двигавшейся вдоль опушки леса группе немцев численностью до двухсот человек. Находились они от нас на расстоянии не более 1,5 км. Немцы сразу же залегли и, поскольку с их стороны последовало всего несколько одиночных выстрелов, просвистевших выше наших голов, я принял это за сигнал их стороны о готовности сдаться в плен и дал команду: «Прекратить огонь». Однако поднятых рук не появилось, немцы, как по команде, вскочили и бегом стали удаляться в лес. Пришлось опять открыть огонь, немцы падали, вскакивали и бросками продолжали уклоняться в лес. Обычного тактического приема: отступая, периодически отстреливаться, здесь не было. Как только немцы скрылись из нашего вида, из леса вновь донесся до нас раскат боя. Двумя часами позже мы узнали, что его вели с несколько поредевшей той же группой немцев лоученьские партизаны. Трое из них, придя к нам, заявили, что они почти полностью уничтожили фашистов, двигавшихся на Лоучень. Лишь немногим из них удалось скрыться в глубине леса и они ведут их поиск, чтобы пленить или добить. Похвалив нас, один из партизан объявил: «Можете записать 23 убитых немца в свой подвиг по защите Лоученя от фашистского нападения». Мы обменялись с ними дружескими объятиями. Пригласили отужинать с нами, но они отказались, ссылаясь на необходимость довести дело победы до конца.

* * *

С первых минут участия в освобождении Чехословакии и в последующие периоды нахождения там всегда и везде ощущалось исключительно теплое радушное отношение чехословацких граждан к советским, и военнослужащим особенно. При осуществлении Пражской операции, от самой границы и до Лоученя, 294-я стрелковая дивизия совершала марш, следуя через коридор ликующих местных жителей, стоявших сплошной стеной по обе стороны дороги. Они забрасывали дорогу, нашу двигавшуюся технику и находившихся на ней воинов-освободителей цветами. А при кратковременных остановках начинались незабываемые братания с распростертыми объятиями, поцелуями, радостными возгласами и взятиями в дружеский полон с угощениями.

Искренние братские отношения чехословацких граждан и взаимодействовавших с нами военнослужащих силовых структур сохранялись во всех моих контактах и в период службы в Центральной группе войск в Чехословакии с 1983 по 1989 год.

В Лоучене сердечность этих отношений глубоко чувствовал душой и разумом понимал: они проявляются потому, что с ними встречался не вообще почитаемый в то время в Чехословакии символический освободитель от фашистского порабощения, а реальный участник на веки памятных для них событии, освобождения их родного села Советской Армией. Здесь душевная любезность, братские чувства и доброжелательность напрямую передаются энергетически от сердца к сердцу. Исключительная искренность нередко подтверждалась благоприятствованием и практической помощью в решении каких-то наших бытовых вопросов. Так, например, в нескольких километрах от села Лоучень, на берегу живописного озера, размещались профилакторий летчиков и несколько дачных домиков командования ЦГВ, в том числе один из них был закреплен за начальником контрразведки. Побывав в нем у меня в дни празднования для Победы 5 мая 1984 года, руководители села и партизаны антифашистского сопротивления добровольно, без всяких намеков и просьб с моей стороны, инициативно решили отремонтировать его по своим представлениям об удобствах. Дачный домик стал неузнаваемым как снаружи, так и внутри: идеально оборудованная кухня, туалет, совмещенный с душем, спальня и банкетный зал с камином и мебелью, обеспечивающий вместимость на 40 человек.

Увольняясь в запас в 1989 году, пригласил актив села Лоучень на прощальный ужин. Здесь, прощаясь с ними, без всякого умысла, сказал: «Жаль расставаться с «дочуркой» (имея ввиду дачный домик). Совершенно не ожидал, что этого окажется достаточно, чтобы они тут же решили: маленький двухэтажный домик, в котором я проживал в 1945 году, в ближайшее время освобождающийся из-под принадлежности детскому саду (открывается новый), они отремонтируют и закрепят за мной, чтобы мог, как их почетный односельчанин, приезжать с членами семьи и там отдыхать. Думаю, что они свое обещание выполнили бы. Однако вскоре сталося все не так, как гадалося. В декабре 1989 года, в результате тщательно спланированного американским Центральным разведуправлением (ЦРУ) поэтапного, в объеме плана Даллеса, государственного переворота, спровоцированного, с помощью посольств США, Великобритании и Франции, распространением «информации» об убийстве студента Шмидта во время санкционированного властями проведения на Вацлавской площади в Праге демонстрации молодежи, возглавляемой ее Социалистическим союзом. Антисоциалистическая организация «Хартия-77», воспользовавшись заранее ожидаемым от провокации всенародным возмущением, вовлекла его «Гражданский форум» в жесткую борьбу за отстранение от власти КПЧ и она перешла к ее руководителю – Вацлаву Гавелу. Состоялось его избрание Президентом Чехословакии. Власть перешла к отроку капитализма, сыну крупного миллионера и землевладельца. По данным органов госбезопасности, во владениях отца в период войны функционировал штаб немецкого гестапо, откуда осуществлялось руководство карательной деятельностью против чехословацких борцов-антифашистов. В связи с этим нетрудно предположить, насколько достоверными являлись поступавшие данные о связях брата Президента Ивана Гавела с ЦРУ. Перевод в его состав бывших агентов гестапо было явлением массовым.

Взяв курс на капитализацию страны, Гавел избрал одним из главных направлений своей деятельности – осквернение идеалов социализма, дружбы с советским народом, его заслуг и подвигов в освобождении от фашистской навалы.

Суть провозглашаемой Гавелом либерализации, свободы и демократии дамокловым камнем опустилась и на мои отношения с чехословацкими друзьями. Первое время после убытия из Чехословакии получал от них письма, поздравительные открытки и адреса, иногда они доставлялись мне на квартиру представителями Чехословацкого посольства в Киеве. Когда поступление открыток и адресов прекратилось, а письма стали приходить редко, как контрразведчик догадался о причинах и, внимательно рассмотрев штампы на конвертах, обнаружил, что мои добрые друзья не стали указывать своих адресов, а письма отправляют с почтовых отделении других районов города Праги или других населенных пунктов, не раскрывающих адресов места их жительства.

Поняв, какая устанавливалась в Чехословакии демократия и свобода, какими опасностями это может обернуться для друзей, предостерег их не рисковать и заверил, что они останутся для меня незабываемыми до конца жизни, независимо от того, буду получать от них или нет письма. Многих из них по датам рождения ежегодно заношу в перекидной календарь, находящийся на столе кабинета, надеюсь, что в эти дни биотоки моих воспоминаний и поздравлений доходят до них и что подсознательное движение здесь двустороннее.

* * *

В период службы в ЦГВ, ежедневно общаясь с коллегами по обеспечению государственной безопасности, военнослужащими и гражданами Чехословакии, постоянно испытывал гордость за их понимание и высокую оценку того, что Великая освободительная миссия, которую благородно, с достоинством и честью выполнила Красная Армия в этой братской славянской стране на завершающем этапе второй мировой войны, не забывается, благодарно сохраняется и служит делу укрепления нашей дружбы, социализма и мира во всем мире.

Такое понимание не вызывало сомнений и прежде всего закреплялось тем, что путь народов Чехословакии к освобождению был крайне трудным. В результате мюнхенского предательства Западных держав и капитуляции правительства Чехословакии в сентябре 1938 года почти четвертая часть страны была захвачена гитлеровской Германией. В марте 1939 года Германия полностью оккупировала чешские земли. 6 октября 1944 года советские войска совместно с частями 1-го чехословацкого армейского корпуса Л. Свободы овладели Дукельским перевалом и вступили в пределы Чехословакии. 6 октября впоследствии стало праздничным днем образования Чехословацкой Народной армии. С этого дня она на протяжении 235 дней, совместно с советскими войсками, вела кровопролитные бои за освобождение чехословацкого народа от фашистской тирании, во время которой страна в течение 6 лет подвергалась насилиям миллионной армии оккупантов. Только в концлагерях и тюрьмах находилось 350 тысяч чехословацких граждан, была взята под контроль карательных органов жизнь каждого человека, введена смертная казнь, применявшаяся даже за незаконное хранение радиоприемников.

В войне по освобождению Чехословакии от фашизма одновременно с войсками корпуса Л. Свободы самоотверженно боролись чехословацкие партизаны, проявляли героизм и мужество участники чехословацкого движения Сопротивления, Словацкого национального и Пражского восстаний. В своей мужественной, героической борьбе Чехословакия потеряла 360 тысяч своих сынов – воинов, патриотов, коммунистов-интернационалистов.

В светлые дни совместного празднования великой Победы и освобождения Чехословакии всегда отдавали должные почести, вспоминая о тех, кто приближал эти исторические Победы, кто пожертвовал во имя этого своим самым дорогим правом на жизнь, в этом числе и в дни Пражской операции, последней операции Великой Отечественной войны, не услышав ее победного салюта и не получив последней справки об объявленной приказом Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина благодарности за отличные боевые действия в Пражской операции.

Пражская операция, начавшаяся со сложной перегруппировки наших войск из-под Берлина и Дрездена на 100–200 км в сложных условиях горно-лесистой местности, завершилась полным окружением и разгромом группировки противника, включавшей войска групп армий «Центр» (Ф. Шернер) и «Австрия» (Л. Рендулич). Отказавшись от капитуляции, они рассчитывали на быстрое отступление на Запад и сдачу в плен американцам. Развивая опережающее наступление, советские войска вышли на линию Хмениц, Карловы Вары, Пльзень, Линц, где встретились с американскими войсками. 10-го мая большая часть гитлеровцев была взята в плен, составив в общей сложности 860 тысяч солдат и офицеров. «Шернер, – отмечает в своих мемуарах Маршал Советского Союза И. С. Конев, – не только потерял управление войсками, но и вообще, если можно так выразиться, «перешел на нелегальное положение», бежал в горы и прятался там, переодетый в штатское платье».

Находившаяся на территории Чехословакии так называемая Русская Освободительная армия (РОА) изменника Родины генерала Власова, из двух дивизий, в период антифашистского восстания в Праге пыталась поддержать его, однако после подхода к городу Советских войск отошла в американскую зону. Впоследствии большинство власовцев были переданы советскому командованию и направлены для ареста в УКР «Смерш» фронта. Самого 44-летнего Власова арестовало УКР «Смерш» 12 мая 1945 года, а уже через 3 дня вместе с двенадцатью соратниками он очутился в Москве на Лубянке. Суд проходил в Москве 30 и 31 июля 1946 года. Постановлением Военной коллегии все обвиняемые были приговорены к смертной казни и повешены.

Общие потери советских войск в Чехословакии составили 460 тысяч убитыми и ранеными, из них более 144 тысяч советских воинов навечно остались лежать в чехословацкой земле. Впоследствии ЧССР увековечила их подвиг памятниками в 240 городах и поселках, и он свято почитается братским народом.

К концу 2006 года ситуация в Чехословакии сложилась сложной и противоречивой. Доведенная по американскому образцу капитализация все больше отдаляет ее экономику от социальной сферы. Безработица в Чешской республике составляет около 11 % трудоспособного населения, около 800 тыс. живут за чертой бедности. 1 мая 2004 года страна втянута в Евросоюз, несмотря на то, что 45 % избирателей не принимали участия в голосовании по данному вопросу. Само по себе вхождение в ЕС не улучшило жизнь народа. Европа бесплатно ничего не дает, но диктует свои внешнеторговые условия и поглощает национальные предприятия и природные ресурсы иностранными компаниями, в первую очередь немецкими. Дамокловым мечом над страной нависает угроза возможного возвращения в Чехию Судетских немцев (их около 3-х миллионов) и сложный узел связанных с этим проблем. Политическая линия характеризуется все большим втягиванием ее в агрессивный военный союз НАТО для использования чешских военнослужащих в его постоянных войнах (Югославия, Афганистан, Ирак) и размещения американской ракетной базы.

В то же время постоянным и повсеместным стало забвение памяти об освобождении Чехословакии Красной Армией от фашисткой чумы, тысячи памятников советским воинам-освободителям просто исчезли. Трудно отнести к числу здравых и такие шаги. 8 мая 2004 года, в канун для Победы над фашизмом и образования ЧССР, власти Брно установили в городе монумент… американскому джипу и организовали парад в честь американцев как якобы освободителей страны от фашизма. Все это возмущает старшее поколение, положительно оценивающее свою жизнь в ЧССР, но и отрезвляет молодежь, у которой все больше и больше появляется оснований для того, чтобы быть далеко не в восторге от реформирования общества в сторону капиталистической эксплуатации человека человеком.

В этих условиях идет полевение общества и динамичной политической силой, предлагающей обществу реальную программу его социального переустройства, является Коммунистическая партия Чехии и Моравии. По данным ее 6 съезда, состоявшегося 15–16 мая 2004 года в Ческе-Будеевице, она объединяет в своих рядах 101 тысячу коммунистов. В том числе в Праге, где проживает 1 млн. 200 тысяч жителей, насчитывает десять тысяч человек. На последних выборах партия увеличила представительства в органах законодательной власти: в верхней палате она имеет 3 мандата, в нижней палате ее фракция насчитывает 41 человек (ранее было 24). Главный лозунг коммунистов – «С людьми и для людей».

10 июня в дивизии был объявлен приказ командирующего 52-й армии о передислокации 294-й стрелковой дивизии в город Рава Русская Львовской области. Встречено это было радостью – как никак возвращаемся на Родину. Вместе с тем подсознательно примешивалось и огорчение в связи с тем, что все знали о действиях в Западной Украине националистических банд ОУН-УПА, а значит не исключается, что с ними придется воевать.

Двигаясь двумя маршрутами, дивизия 18 июня сосредоточилась на территории Польши в городе Мышков. Отдел контрразведки «Смерш» разместился и до 5 июля находился в резиденции епископа Мышковской епархии вселенской католической церкви, обслуживающей общегородскую, многочисленную паству. Его канцелярия была размещена в двухэтажном здании, в кабинетах которого размещались служащие, причем многие из них являлись молодыми польскими красавицами. К начальнику И. Р. Виленскому, сразу же после нашего размещения явился ксендз. Выразив свое понимание, что общение «паненок» епархии с «вояками» неизбежно, попросил, как он выразился, не трогать хотя бы одну из них, которая работает в приемной епископа. Иосиф Романович, пообещав «не трогать» ее, отшутился: «При одном условии, если она сама не завлечет кого-либо из наших военнослужащих. Пока, как мне известно, все обстоит до наоборот: «паненки» атакуют наших». Ксендз произнес известное для таких случаев польское ругательство и удалился с миром. Он сохранился в течение всего нашего пребывания там. Никаких жалоб не поступало. Все были довольны совместным сожительством. Насколько увеличилась впоследствии численность семьи епархии, сведений к нам не поступило, но думаю, прибыль обязательно была. Как и в целом по Польше, отношения на этот раз, по сравнению с периодом освобождения Польши, было исключительно доброжелательным. «Горенцы паненки» искренне проявляли к советским военнослужащим свои желания, свою полную свободу и независимость от прежнего враждебного влияния.

6 июля 1945 года дивизия неожиданно совершает марш в северо-западном направлении, т. е. не на приближение, а на удаление от польско-советской границы, и останавливается на размещение в городе Ченстохове. Вначале этого марша у части личного состава появилось непонимание его направления и возникли досужие мнения, что, наверное, опять будем наступать по Европе. Кстати, такие мнения появились не случайно. Они бытовали у некоторой части слишком воинственных победителей, сразу после подписания Германией Акта о капитуляции. Они исподтишка высказывали недовольство, что наступление прекратилось, что надо мол идти дальше по Европе, до Ла-Манша, что нет такой силы, которая могла бы нас остановить. Судя по тому, что на Октябрьском Пленуме по этому поводу предъявлялись серьезные обвинения Г. К. Жукову, появление таких высказываний в дивизии было совсем неслучайным. Но не успев распространиться в нежелательные слухи, они быстро исчезли.

Оказалось, что 10 июля 294-я стрелковая Черкасская Краснознаменная орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого дивизия была переименована в расформированную 23 июня и находившуюся в пригороде Ченстохова 24-ю стрелковую дивизию.

В директиве начальника Генштаба Красной Армии и приказе войскам 52-й армии № 16 от 10 июля 1945 года, указывалось, что такое решение принято на основании возбужденного ходатайства командования и политотдела 24-й дивизии перед ЦК ВКП(б) в целях сохранения боевых традиций одной из старейших дивизий Красной Армии и дальнейшего воспитания на них личного состава.

Так, ровно через 27 лет после начала формирования 24-й стрелковой дивизии, был получен приказ о ее новом формировании за счет переименования нашей родной 294-й стрелковой дивизии, с которой пройден мой нелегкий боевой путь от Молдавии, через Белоруссию и Германию, до Праги, ранее отмеченный мною не только подвигами и наградами, но и в дополнение к ранее имевшимся двум еще тремя ранениями, в самые последние дни войны.

В приказе о переименовании говорилось: «В целях сохранения боевых традиций и воспитания личного состава распоряжением начальника Генштаба Красной Армии 294-ю стрелковую дивизию именовать 24-я стрелковая Бердичевская, Самаро-Ульяновская дважды Краснознаменная орденов Суворова и Богдана Хмельницкого Железная дивизия».

Узнав о переименовании нашей дивизии в 24-ю Железную, абсолютное большинство личного состава, особенно русские, обрадовалось тем, что после этого, вероятнее всего, ее выведут в Ульяновскую область, к месту рождения ее как Железной. Но оказалось: «Мечты, мечты, где ваша сладость». Дивизии по-прежнему предстояло следовать в Раву Русскую. Вот уж поистине, русскую, да не ту, которую желалось.

Во время пребывания в Ченстохове и последующего марша по Польше, командированием 24-й дивизии, во главе с командиром генерал-майором Прохоровым Федором Александровичем (1896–1962), был произведен прием 294-й стрелковой дивизии и произведено укомплектование по временному штату мирного времени.

Генерал Ф. А. Прохоров принял командование формируемой 24-ой стрелковой дивизии в январе 1942 года. Летом 1942 года дивизия сражалась под Великими Луками, а в августе 1942 года прибыла под Сталинград. Завершив участие в Сталинградской битве, дивизия под командованием Ф. А. Прохорова участвовала в Белгородско-Харьковской, Донбасской, Житомирско-Бердичевской, Проскуровско-Черновицкой, Львовско-Сандомирской, Карпатско-Ужгородской, Западно-Карпатской, Моравско-Островской, Пражской стратегических операциях. В приказах ВГК одиннадцать раз указывалась фамилия командира дивизии Ф. А. Прохорова. В последний раз в приказе № 365 от 8 мая 1945 года за участие в овладении чехословацким городом Оломоуц.

Его сразу же представили в частях и подразделениях вновь переформированной дивизии, как генерала, прошедшего суровую школу военной жизни и хорошо знавшего военное дело, человека большой души, доброты, личного мужества и командирской мудрости, покорявшей подчиненных простотой, откровенностью, умением глубоко анализировать обстановку и выбирать оригинальные способы выполнения боевых задач.

Забота о людях занимала в работе Ф. А. Прохорова особое место. За годы войны по представлению командования дивизии за личную храбрость, мужество и отвагу, проявленных в боях, 8965 солдат, сержантов и офицеров было награждено орденами и медалями. Сам Федор Александрович был награжден Орденом Ленина, двумя орденами Суворова 2-й степени, тремя орденами Красного Знамени и орденом Красной Звезды.

В боях за освобождение Западных областей Украины навечно прославили свои имена рядовой В. П. Майборский, закрывший телом амбразуру вражеского дзота, и парторг батареи сержант П. А. Макаров, ценою жизни преградивший дорогу фашистским танкам. Обоим воинам присвоено звание Героя Советского Союза.

Представляя личному составу боевой путь 24-й стрелковой дивизии политработники подчеркнуто выделяли то, что 12 сентября 1918 года, после упорных боев на фронте, превышавшем 100 километров, дивизия освободила от белогвардейцев родину В. И. Ленина – город Симбирск. В. И. Ленин незадолго перед этим был ранен эсеровскими террористами. Начдив Г. Д. Гай отправил в Москву телеграмму: «Дорогой Владимир Ильич! Взятие Вашего родного города – это ответ на Вашу одну рану, а за вторую будет Самара!». Ответная телеграмма В. И. Ленина гласила: «Взятие Симбирска – моего родного города – есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все их жертвы».

Одновременно шли и разъяснения личному составу не вызывавшие воодушевления и радости: «Обращение ЦК КП(б) У Президиума Верховного Совета и Совета Народных Комиссаров УССР от 5 апреля 1945 года к населению западных областей Украины» с призывом покончить с буржуазно-националистическими бандами и приложить все силы для восстановления народного хозяйства. В связи с чем рабочие, крестьяне, служащие создавали истребительные батальоны для борьбы с этими бандами.

Гитлеровские нацисты из ОУН-УПА не хотели смириться со своим поражением, нанесенным им войсками при освобождении Украины от фашистской оккупации. Вооруженные банды пытались парализовать работу органов власти, грабили и терроризировали местных жителей, убивали партийных и советских активистов, а также военнослужащих, запугивали их и пытались одурманить антисоветской националистической пропагандой.

Все это предвещало усложнение задач, которые предстояло решать командованию и Военной Контрразведке НКО «Смерш» при возвращении с фронта в Рава Русскую. И к этому шла заблаговременная подготовка.

В ОКР «Смерш», теперь уже 24-й стрелковой железной дивизии, задача усложнялась тем, что постоянно шли откомандирования оперсостава, а замена иногда приходила с значительным опозданием. Первым был откомандирован в Берлин в распоряжение контрольной комиссии Ф. Я. Зехов, видимо, как специалист-инженер оказался там необходимым. Этот человек остался у меня в памяти как выделявшийся из всех своей гуманной лояльностью, человечностью и добротой к людям. Из его практики в работе достойно было подражанию, взятию на свое вооружение то, что основным результатом ее в ту суровую военную пору он считал не выявление и не наказание, а предотвращение и препятствование осуществлению самих преступлений в сфере угроз государственной безопасности обслуживаемого им 274-го мотострелкового полка. С ним он прошел до самой Победы. И за все это время в полку не было ни одного ареста, а тем более расстрела перед строем какого-нибудь «дезертирщика», в число которых чаще всего попадали отставшие от части и не сумевшие оправдаться, убедительно объяснить причины случившегося. Федор Яковлевич был братом и отцом для личного состава полка. В 1950 году он со службы уволился и стал на учет в военкомате города Чернигова. К сожалению, после убытия из отдела, связи с ним не поддерживал, хотя всегда считал его для себя примером, достойным подражания, и стремился осуществлять это в практике своей последующей работы в военной контрразведке.

Вакансия была недолгой, на 274-й стрелковый полк прибыл старший оперуполномоченный майор Василий Наумович Бугаев, тоже очень порядочный во всех отношениях, под стать Ф. Я. Зехову человек, с которым прослужил в дальнейшем весь период многолетней работы в этом органе. Полку предписывалось, в отличии от других частей дивизии, завершить марш в поселок Магеров Яворовского района Львовской области.

Во время пребывания в Ченстохове из отдела убыл старший следователь лейтенант Ю. И. Смирнов. Проводили мы его торжественно, с уважением, которым он заслуженно пользовался и как юрист, и как воспитанник ленинградской интеллигенции. Мне неизвестно, почему случилось так, что в возрасте 24 лет, он 23 августа 1946 года, по личной просьбе, уволен из органов госбезопасности с передачей на воинский учет в МВД. Таким был ответ из архива. Вместо него через несколько дней прибыл опытный старший следователь капитан Худайбергенов Есенбек Есенбекович, 1914 года рождения. Он оказался холостяком. Как жених он во всех отношениях был приметным: высокого роста, стройный и красивый казах (возможно метис от русской матери, но числился казахом) выглядел постоянно ухоженным чистюлей, особенно подчеркнутым бросалось в глаза – это постоянно надраенные до зеркального блеска хромовые сапоги (для этого специально в заднем кармане брюк носилась бархотка). Его веселый и общительный характер позволил мне быстро установить с ним дружеские отношения – двух холостяков.

Отходя от своих ранений и контузии, даже не знал, что с 24 апреля 1945 года, получив серьезные ранения, находился в армейском госпитале старший оперуполномоченный отдела ст. лейтенант Т. Л. Ивушкин. В Ченстохов поступило сообщение об исключении его из штата отдела, так как он отправлен для дальнейшего лечения в Советский Союз. Оказалось, что очень скромный, даже тихий, по своему поведению и внешним проявлениям мало чем похожий на чекиста, преданно исполнил свой долг, попав в сложную обстановку, пренебрегая возможностью поберечься, проявил боевой характер и героизм – пострадал от проклятой войны в канун ее победного завершения. Обидно, но что поделаешь, война она и есть война, а пуля-дура не разбирается в том, что тебе хочется жить и вернуться домой невредимым. Узнав об этом, под заботливым усилием Таисии Никитичны организовали совместный ужин, выпили по сто грамм спирта за его выздоровление и благополучие, погоревали и мирно отошли ко сну.

В ходе дальнейшего марша по Польше, начавшегося с 12 июля 1945 года, перемещались с несколькими остановками, в том числе самой продолжительной перед границей с СССР, постепенно шла замена личного состава отдела. В распоряжение МВД СССР были откомандированы: заместитель начальника отдела капитан Иванов В. И., старший оперуполномоченный старший лейтенант Жилицкий Ф. Я., оперуполномоченные старшие лейтенанты Горев П. Н. и Гервиц О. И. На должность старшего оперуполномоченного 168-го стрелкового полка прибыл капитан Зайцев, опытный оперативный работник, с высшим образованием, окончил Московский институт стали им. И. В. Сталина. Назначением не очень-то обрадовался. По его завуалированным высказываниям и настроению ясно проглядывалось, что он имеет желание уволиться и работать по своей инженерной должности. В 7-й полк был назначен старшим оперуполномоченным капитан Шаравин. На должности оперуполномоченных по отдельным объектам дивизии прибыли капитаны Сасов и Ичетовкин. Самой последней прибыла на должность заместителя начальника отдела майор Дина Петровна Булавенко, героическая женщина с гордой статью, мягкой улыбкой. Вся ее выдающаяся грудь была увешана орденами, в том числе орденом Красного Знамени. Из ее прошлого стало известно, что до войны она длительное время работала в приемной маршала Советского Союза Климентия Ефремовича Ворошилова. С 1943 года и до конца войны являлась начальником ОКР «Смерш» артиллерийской бригады, которая попала под расформирование и она оказалась в резерве.

Весь марш по Польше вылился в отделе в сплошное празднество. Одних провожали, других встречали, благо, что для этого имелось все необходимое. Польские женщины, встречаясь на улице и выкрикивая через открытые окна домов, постоянно интересовались: «Цо пан мает на продаж?». А торги шли большие. В ход шло всякое барахло, вплоть до солдатского теплого белья, которое с наступлением тепла стало лишним грузом. Короче, наш хозяйственный комендант Григорий Денисович Коронкевич капитально почистил свои обозы, так как необходимые к столу: водка «Монопольска» стоила 400 злотых и все остальное стоило дорого, а той зарплаты, которую мы получили в злотых, хватало на одно вечернее застолье. Весь этот период работа отдела сводилась к живому общению оперсостава с личным составом обслуживаемых частей. Никаких документов в отдел от них не поступало и ящики канцелярии весь период марша не открывались. Наверное, обо всем этом можно было и умолчать, похвального ведь здесь мало, но так было потому, что пройдя жесточайшую войну вместе, люди становились близкими друзьями, а вернее даже членами одной боевой семьи. Поэтому так просто распрощаться или встретиться, не наговорившись от всей души, не пообнимавшись и не высказав теплых сердечных пожеланий, по-человечески по русским обычаям было просто невозможным. А трофеи, они всегда водились, а в последний период войны прежде всего потому, что формально разрешалось отправлять домой посылки. И многие, приобретя их в трофейных командах, так ни одной посылки и не отправили, некогда было. Кое-кто, заранее предвидя дальнейшую возможность переформирований и увольнений, держал их не для каких-то материальных выгод или потребностей, а специально панству на продажу, а нередко и на обмен по бартеру – на водку и закуску. Верили, что Всевышний простит нам, а в большинстве своем об этом вообще не думали. Говоря об употреблении спиртного, хочу особо подчеркнуть, что несмотря на наличие водочных изделий и выдачи ста граммов фронтовых, случаев пьянства не было. К их числу никто, даже самый злостный клеветник, не осмелился отнести, безусловно, имевшиеся застолья по случаю побед, праздников и общих важных событий. Эти традиции неуклонно соблюдались, причем иногда с коллективным исполнением полюбившихся новых песен.

27 июля 1945 года, Железная дивизия дислоцировалась по военным городкам в городе Рава-Русская, за исключением 274-го полка, который, как уже было указано, разместился в поселке Магеров. Отдел контрразведки дивизии хорошо устроился на нижнем этаже красивого здания райотдела УМГБ Львовской области, вплотную примыкавшем к городскому парку, всегда многолюдному и с активным движением, начиная от этого здания и до противоположного его угла, прямо к городскому кинотеатру. Наблюдать из окон кабинета начальника за парком было иногда любопытно и интересно.

Из полученной в Рава-Русском райотделе УМГБ справки об оперативной обстановке явствовало, что она в городе и в целом в районе относительно спокойная и за последнее время активных бандитских проявлений со стороны ОУН-УПА не отмечалось. Оказалось, что 19 августа 1944 года 250-й Кубанско-Черноморский казачий кавалерийский полк 2-й им. Морозова казачьей кавалерийской дивизии был снят с боевых позиций 1-го украинского фронта, совершил рейд в тыл и в районе Рава-Русской провел в период с 22 по 29 августа войсковые боевые операции по уничтожению активно действовавшего здесь подполья ОУН-УПА. Два куреня «Эмма» и «Железняк», две сотни бандитов были полностью ликвидированы. При этом деревня Суньковице, в которой находилось значительное их сосредоточение, была уничтожена дотла. В каждом доме при пожаре рвались боеприпасы.

Действия этого 250-го казачьего полка по уничтожению бандитов ОУН-УПА вошли в «Историю Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 годов», где отмечено следующее: «…В то время как войска фронта вели бой на территории Польши, в западных областях Украины начали проявлять активность банды вооруженных националистов. В августе они взорвали несколько железнодорожных мостов и подъездов с воинскими грузами. Военный Совет 1-го Украинского фронта принял решение провести операцию по ликвидации националистических банд и установить твердый порядок в тылу Советских войск. В помощь войскам НКВД выделялись один кавалерийский полк и два мотоциклетных полка. В целом в результате операций, проведенных с 22 августа по 7 сентября, было ликвидировано 36 вооруженных банд, насчитывавших 4315 человек». Упоминаемый кавалерийский полк и есть тот самый 250-й казачий кавалерийский полк, очистивший Рава-Русский район от бандитов ОУН-УПА, потеряв в боях с ними 11 убитых и 23 раненных казаков. Нам же в Раве-Русской была обеспечена завоеванная мирная жизнь. Спокойно перезимовав, занимаясь боевой подготовкой, 24-ая железная дивизия, после проведенного 9 мая 1946 года Парада в Раве-Русской, убыла в Яворовский военный лагерь для ее продолжения в полевых условиях, приближенным к боевым, чтобы учить войска тому, что необходимо на войне.

И все-таки без «боевых» потерь для нашего отдела в Раве-Русской не обошлось. Не выдержал наш красавец Е. Е. Худайбергенов обстрелов прямой наводкой голубых глаз, сверкающих любовью, счастьем и радостью встреч, прекрасной москвички, блондинки Катюши, работавшей в райотделе УМГБ машинисткой. Она, не уступая по эффектности фронтовой «Катюше», так пригвоздила его своими огненными голубоглазыми атаками по точно избранной цели, что он в короткое время попал в ее «плен», оформил законный брак, расписавшись в райЗАГСе, справил пышную свадьбу (и я там тоже был, спирт-водку пил), после чего прибыл на медовый месяц в Яворский лагерь. Катюше с милым и в шалаше (палатке) был рай. Их пребывание вместе с нами в лагере было недолгим. Есенбек Есенбекович сразу же возбудил ходатайство о переводе и осенью 1946 года убыл в свой родной Казахстан. Как там сложилась его чекистская судьба, точно не знаю, но спустя лет десять после его убытия, будучи в Москве, узнал о слухах – он стал там Министром юстиции. Возможно, это и так, потому что столь высокий пост соответствует уровню его эрудиции и боевой чести чекиста-правоведа.

Следующая, но уже не боевая, а мирная потеря была не менее тяжелой, а для меня лично еще и крайне нежелательная. К супругам Хлоповским я прикипел душой и сердцем, ощущая с их стороны почти родительское отношение. И вот, вскрываю пакет, а в нем приказ об откомандировании капитана Хлоповских М. И. и младшего лейтенанта Хлоповских Т. Н. в связи с тем, что должность старшего оперуполномоченного аппарата ОКР «Смерш» дивизии сокращается. Этим же приказом на должность делопроизводителя-машинистки назначалась служащая Разоренова Екатерина Михайловна, выхоленная «баба ягодка опять», до войны длительное время работала секретарем Тульского народного суда. Проводы Хлоповских были быстрыми. Никакого срока на передачу дел не отводилось и они убыли в распоряжение отдела кадров Главного управления.

Дальновидная Д. П. Булавенко, предвидя, что со временем и моя должность переведется в категорию сверхсрочника, настоятельно стала обрабатывать меня, чтобы отказался от намерения, полностью заполнявшего мой разум и чувства: об увольнении из органов и возвращении в гражданскую жизнь, для продолжения учебы и получения высшего образования, для осуществления довоенной мечты, которой жил сам, а также мой дорогой отец. Не были в решении данного вопроса забыты и рассуждения оперуполномоченного Болдырева, которые ранее уже упоминались. Однако отразить настойчивые разъяснения и советы Дины Петровны мне не удалось. Она убедительно доказывала, что мною уже получена почетная специальность чекиста и в органах военной контрразведки меня ожидает перспективное будущее. Такое мнение обо мне у нее сложилось вот почему. Дина Петровна, как это было принято вообще, для любого заместителя, постоянно готовила основные оперативные документы, информации и доклады. И поскольку наиболее сложные из них были исчерчены массой правок и дополнительных вставок, в которых Екатерина Михайловна не могла разобраться, Дина Петровна поручала мне переписать их и подготовить к печатанию. Переписывая, вносил свои правки, которые Дине Петровне нравились. В конечном итоге, вскоре сложились такие взаимоотношения, что Дина Петровна готовила наброски документов, давала инструктаж и окончательно отрабатывать их приходилось мне. На этой основе в своих восхвалениях меня она доходила в разъяснениях моего места работы в органах до того, что я уже чуть ли не готовый начальник и свою дальнейшую судьбу должен связывать только с карьерой в органах военной контрразведки, подчеркивая, что имею для этого обобщенный опыт ее работы в объеме отдела, дивизии, а также специальную чекистскую и военную подготовку (в то время ее нередко не имели оперработники вообще). На мое стремление получить высшее образование она категорически заверила, что мне будет разрешена законная учеба по чекистской или юридической специальности, то есть по профилю работы. Убедив меня и добившись согласия остаться в органах, она доложила об этом начальнику, И. Р. Виленскому, подписала у него представление на присвоение мне звания «лейтенант».

Однако с этим в отделе контрразведки «Смерш» 52-й армии не согласились и его начальником генерал-майором Агеенко была подписана 12 апреля 1946 года аттестация со следующим выводом: «Достоин присвоения первичного офицерского звания “младший лейтенант”». 12 апреля 1946 года этот вывод утвердил в своем заключении начальник УКР «Смерш» Львовского военного округа, генерал-лейтенант Поперека и аттестация направлена в Москву.

Узнав об этом, Дина Петровна Булавенко обратилась к вновь назначенному начальнику нашего отдела подполковнику Терентьеву и уговорила его 4 июля 1946 года подписать повторную аттестацию с выводом: «Достоин присвоения внеочередного воинского звания “лейтенант”». Однако настойчивым усилиям Д. П. Булавенко, согласованным с генералом-майором Агеенко, не суждено было сбыться. Вскоре за подписью начальника отдела кадров УКР МГБ Прикарпатского военного округа подполковника Иванченко поступило на мое имя извещение с том, что Приказом Министра Государственной Безопасности Союза СССР за № 1197 от 5 июля 1946 года мне присвоено воинское звание «младший лейтенант». Аргументы о том, что еще в 1943 году, как все другие выпускники Новосибирского военно-пехотного училища получившие звание лейтенант, я тоже имел на это полное основание, и то, что в течение двух лет уже проработал в органах военной контрразведки на штатной должности старшего лейтенанта, учтены не были. И никаких пояснений об этом не поступило.

Обращаю внимание, первичное звание мне было присвоено новым Министерством Государственной безопасности (МГБ). По объективным причинам мирного времени 16 марта 1946 года в наркоматах госбезопасности и внутренних дел назрела реформа. Органы военной контрразведки «Смерш» были преобразованы в 3-е Главное управление вновь созданного МГБ СССР с задачами контрразведывательного обеспечения армии и флота.

Примечательно, что отныне руководимые им органы стали именоваться в официальных документах «органами контрразведки» МГБ, а термин «Смерш» стал достоянием истории.

Память об этом термине продлил писатель Флеминг, одно время служивший в Британской разведке и в последствии вывел его в некоторых своих романах Джеймса Бонда под организацией, именуемой точно так же названием «Смерш».

Название контрразведки сменилось, но «Смерш» у всех служивших в ней остается в памяти, как единая, сплоченная, по-боевому организованная, обеспечивавшая контрразведывательную безопасность войск в тесном взаимодействии с командованием. По случаю возвращения в систему госбезопасности, заместитель начальника ГУКР «Смерш» генерал-лейтенант И. Я. Бабич констатировал, что военная контрразведка в ходе войны нанесла решительное поражение немецко-фашистским специальным службам. Своей тяжелой самоотверженной работой сотрудники «Смерш» в годы Великой Отечественной войны вписали одну из самых славных страниц в истории советской военной контрразведки.

Министром госбезопасности после реформы был утвержден генерал-полковник Виктор Семенович Абакумов, родившийся в 1908 году в городе Москве, в 1932 году направленный Московским комитетом ВКП(б) на работу в органы НКВД, где получил звание комиссара госбезопасности третьего ранга и назначен начальником Управления Особых Отделов, а 19 апреля 1943 года в звании комиссара госбезопасности второго ранга стал начальником Главного Управления контрразведки НКО «Смерш». И вот теперь стал Министром Госбезопасности СССР. В своих воспоминаниях генерал армии Советского Союза П. И. Ивашутин отметил: «Принижать заслуги Абакумова в успешной работе ГУКР «Смерш» несерьезно, думаю, что этого не позволит себе ни один контрразведчик военного времени. Практические результаты деятельности «Смерш» оказались выше, чем у НКГБ, что и стало причиной выдвижения Абакумова». Например, 2 сентября 1945 года В. С. Абакумов докладывал в Государственном Комитете Обороны о том, что с момента капитуляции немецко-фашистских войск органами «Смерш» было арестовано в Германии 1746 сотрудников и агентов германских разведывательных и контрразведывательных органов, а также 7429 бывших участников белогвардейских националистических и других враждебных СССР организаций. В июле 1945 года в руки сотрудников «Смерш» попал врач-испытатель концентрационного лагеря в Освенциме, член националистической партии, который с разрешения Гитлера, отобрал в лагере 400 женщин и проводил над ними различные опыты по испытанию новых химических препаратов немецких фармацевтических фирм. Другой арестованный контрразведчиками палач – начальник концентрационного лагеря для евреев в Люблине (Польша) Вильгельм Страус подробно рассказал на допросе, как он заставлял евреев копать в лагере ямы, а затем выстрелом в затылок убивал их. Таким путем в сентябре 1943 года он лично расстрелял 45 человек. Только 3 и 4 ноября 1943 года в этом лагере при его непосредственном участии было расстреляно 1200 евреев.

В. С. Абакумов

Перед выходом 24-й железной дивизии в Яворовский лагерь до личного состава было доведено Постановление Совета Министров СССР от 3 мая 1946 года об объединении Львовского и Прикарпатского военных округов в единый Прикарпатский военный округ с дислокацией управления округа в городе Львове. Командующим округа объявлялся генерал армии А. И. Еременко.

Начальником Управления военной контрразведки МГБ СССР Прикарпатского округа был переназначен Михаил Степанович Поперека, но уже в июне 1946 года он стал заместителем министра госбезопасности УССР, а затем начальником Управления МГБ по Львовской области. Вместо него назначен один из наиболее авторитетных контрразведчиков периода Великой Отечественной войны генерал-лейтенант Иван Тимофеевич Салоимский, 1903 года рождения, уроженец города Шацка Московской области, прибывший из Читы, где всю войну являлся начальником контрразведки Забайкальского фронта.

Отдел контрразведки МГБ СССР 24-й стрелковой железной дивизии с прибытием в Яворовский учебный лагерь развернулся в трех больших штабных палатках – начальника, заместителя и секретариата, в которых свободно разместилась необходимая мебель, сейфы с документами и спальни, отгороженные шторами. Рядом с секретариатом стояли две большие палатки, в одной из них, кроме стола, стульев и сейфа, предназначенных для оперсостава при посещениях отдела, за перегородкой находилась спальня Екатерины Михайловны. Причем левая ее сторона вплотную примыкала к правой стороне палатки секретариата, у которой стояла моя кровать. Прошло несколько дней и утром, когда я вышел из палатки, часовой говорит: «Товарищ лейтенант (я носил погоны лейтенанта, так решили начальники, они все могут), Екатерина Михайловна вечером сильно Вас ругала. – Как ругала? – Она говорила: «Вот идиот, уже храпит». Пришлось, чтобы в дальнейшем ее не раздражать, сделать в палатке секретариата перестановку и переставить мою кровать к левой стенке. Вообще-то храпел я редко, когда засыпал на спине. Предвидя такое, в условиях совместного размещения, старался этого не допускать. Спал, как учили в Новосибирском училище – только на правом боку и тогда храпа не появлялось.

И. Т. Салоимский

В отношении Екатерины Михайловны скажу, что мне никогда ранее не приходилось встречать женщины с такими контрастами, которые сразу же дали о себе знать. По отношению к работе, качеству и добросовестности ее исполнения она была безупречна. Во всем пунктуальна, собрана и аккуратна до педантичности, строго и точно подходила к исполнению своих обязанностей, когда была свободна, не отказывала в помощи мне; поддерживала порядок и чистоту в палатке, содержала в порядке свое одеяние, считала себя привлекательной (так оно и было, хотя и не красавица), высоконравственной и культурной женщиной (добавим, давно уже вышедшей из девичьего возраста); очень тщательно, для лагеря это было необыкновенным, ухаживала за своей внешностью и имела множество всего необходимого для этого (кремы, пудры, краски и т. п.). Вместе с тем, следила за модой в одежде, в целом за своим внешним обликом, особенно за прической и манерами поведения. Для меня она оказалась прямо-таки школой познания всего перечисленного. Но иногда приходилось видеть совсем другую Екатерину Михайловну. Если, видя ее стремление как-то выделить себя, подчеркнуть свои преимущества, кто-то осмеивался спросить: «Все хорошо, но почему Вы до сих пор не замужем, ходите в девах?», то она с раздражением отвечала: «Потому, что все мужчины идиоты, дураки, неспособные разобраться в женщине, а клюют на тех, кто им примитивно навешивает себя на нос». Не буду повторять все ее диалоги на эту тему, которая, по всему чувствовалось, была для нее болезненной и явно портила ей нервную систему, всегда вызывая возбужденье. Поэтому, если кто-то из оперсостава пытался поговорить с ней об этом, мне приходилось применять необходимые меры пресечения, вплоть до удаления: не баламутьте, идите и занимайтесь своим делом и т. д.

В первую неделю пребывания в Яворовском лагере в отдел на должность коменданта прибыл старший лейтенант Двали, а лейтенант Г. Д. Коронткевич, прошедший с этим органом войну, достойно, с самыми хвалебными признательностями и добрыми пожеланиями в дальнейшей жизни, отправлен в родную Белоруссию.

Прибывший старший лейтенант Двали всем понравился как симпатичный и приветливый грузин, маленького роста, с ярко выраженными чертами кипучего национального характера и энергии, доброжелательный и отзывчивый хозяйственник, хорошо знающий свое дело.

На массу вопросов и просьб, связанных с обустройством, всем отвечал словом: «Сделаю» (с грузинским акцентом). И делал, а поэтому вскоре завоевал всеобщее уважение и заслуженный авторитет. Он без промедления составил план размещения отдела и приступил к строительству двухэтажного здания, в котором на нижнем этаже комфортно размещался штаб отдела: кабинет начальника, с приемной комнатой, слева от которой был кабинет заместителя, против них большая комната секретариата, в которой была выгорожена комната без окон для хранения шифров.

Левая сторона от входа имела примерно такую же планировку: с одной стороны кабинет старшего следователя и комната для четырех оперработников, с противоположной – две такие же комнаты для остальных объектовых работников, где в их сейфах постоянно хранились все оперативные документы. Имея в частях свои рабочие места, как правило, землянки, хранить там секретные документы не имели права.

На втором этаже размещались комнаты под жилье. Прямо против входа, была комната коменданта. Она была его кабинетом, имела выгороженную внутри кладовую и спальню. Там же находились комнаты: заместителя Д. И. Булавенко, имевшая балкон, старшего следователя, секретаря-шифровальщика, и делопроизводителя-машинистки. Все было сделано добротно, с нормальным уютом. Штаб нашего отдела отличался от всех тем, что окна на нижнем и верхнем этажах, с одной и другой сторон, очень близко располагались к углу. Двали объяснял это грузинскими традициями: «Вошел в угловую комнату и сразу впереди полный обзор налево и направо».

Метров в 50 от этого дома был. построен отдельный домик для начальника из трех комнат со всеми удобствами.

Дальше в тыл, у ручья, размещались три большие палатки взвода охраны с предусмотренной уставом Внутренней службы линейкой для построений и искусственным сигнальным колоколом.

В целом место размещения отдела оказалось очень удачным. Если идти по дороге от штаба дивизии до Гарнизонного дома офицеров, то пройдя 1,5 км, примерно половину, следовало повернуть направо и через 300 метров дорога подходила к отделу.

Такое расположение отдела на перепутье было очень удобным. В нем можно было при необходимости конспиративно принимать людей, в том числе и негласных сотрудников, безусловно, соблюдая осторожность, чтобы не попасть под обзор заинтересованных «наблюдателей». Оно было удобно и с житейской точки зрения – рядом быстротечный, шириною 1,5–2 метра ручей с прозрачно-чистой водой, пригодной для умывания и обкатывания, после физзарядки, холодной водой. А если не полениться по утрам, то пробежав полтора километра, можно было искупаться в живописном лесном озере, которое впоследствии было превращено в учебное «танковое». Одним словом – «курорт», продолжавшийся почти все лето. Но, как говорится, хорошего много не бывает. Очень хотелось добиться получения отпуска домой, на свою неповторимо прекрасную малую Родину. И при посредничестве Дины Петровны надо было убедить начальство что сделать это надо так, чтобы вернуться из отпуска раньше, чем начнется перемещение на зимнее расквартирование. Уже ходил упорный слух, что оно будет в городе Львове. И. Р. Виленский колебался с решением по моему рапорту. Как вскоре выяснилось, ему было не до меня. В конце июня 1946 года он был откомандирован на должность начальника ОКР «Смерш» дивизии в город Станислав (ныне Ивано-Франковск). Вместо него прибыл к нам, как говорили, на планировавшуюся стать во Львове столичную дивизию округа более авторитетный, с высшим образованием майор Терентьев. Быстро ставший душой коллектива и успевший подписать представление на присвоение мне офицерского звания, он неожиданно почему-то был отозван в Москву. Исполняющим обязанности начальника стал подполковник Гудков, но и он, не дождавшись утверждения в должности был заменен подполковником Ходченковым Иваном Семеновичем, возвращение которого на должность постоянно ходатайствовал командир дивизии Ф. А. Прохоров. Они вместе прошли многие годы войны, поддерживая личные и служебные отношения на полном доверии друг другу, определяющими словами взаимных характеристик были слова: «проверен в боевой обстановке».

И вот, в первые же дни пребывания Ивана Семеновича в должности, является чудо. Без моей просьбы и подсказки, отец присылает печальное письмо: здоровье у него и матери плохое, самостоятельно не смогут заготовить на зиму дров для отопления и сена для скота. Нужна помощь. Все надежды на меня. Дина Петровна идет с этим письмом к Ивану Семеновичу и он разрешает отпуск с 15 августа на тридцать суток с дорогой. Ура! Ура! Ура!

Передал шифрдокументы заместителю – Дине Петровне, она к работе с ними имела хорошую подготовку и практику. Способна была выполнить шифрработу и Екатерина Михайловна, но мое предложение передать ей документы руководством принято не было. Решили – при необходимости она будет помогать Д. П. Булавенко.

16 августа я был уже в Москве. Перебрался с Киевского вокзала на Казанский, без труда приобрел через военного коменданта билет до станции Чаны. До отхода поезда оставалось свободного времени около 6 часов. Разузнав обстановку, решил съездить на московский базар, так называемую «Преображенку». Чтобы не задержали там патрули военной комендатуры, надел легенький плащ без погон и снял с фуражки звездочку, нарядился под демобилизованного офицера. Прохаживаясь по базару, у нескольких торгующих граждан поинтересовался стоимостью продававшихся туфель, гражданского костюма и рубашки. Когда все необходимое приобрел и направился к выходу, ко мне подошел мужчина лет 30–35, шатен, по своему обличию похожий на цыгана. Бесцеремонно дергает меня за рукав и предлагает купить у него несколько отрезов материалов разных расцветок на костюмы. Причем, категорически настаивал, чтобы все было куплено оптом вместе с сумкой, объясняя это тем, что он ушел от жены и ему некогда торговаться и отдает он все вместе по дешевке. Я от этого предложения, показавшегося подозрительным, отказался, но продолжая выходить с базара, вернулся, чтобы поторговаться и купить только два понравившихся мне костюмных отреза. О ужас! Что же увидел? На земле лежит человек с той самой сумкой. Его жестоко пинает несколько человек ногами, выкрикивая: бейте вора! В их числе тот самый «цыган», который предлагал мне купить сумку с вещами. Вмиг на меня свалилось такое неосознанное ожесточение, сравнимыми только с ранее имевшими на фронте угрозами для моей жизни. Как будто били меня. Молниеносно выхватив пистолет, нанес его рукояткой жесткий удар по голове «цыгана», а затем произвел выстрел в воздух и выкрикнул: «Руки вверх, стрелять буду без предупреждения». Участники избиения в одну секунду разбежались. На земле лежала «жертва» с сумкой и «цыган». Тут как тут оказался и милиционер. Представившись ему сотрудником МГБ, объяснил ему обстановку. Милиционер начал записывать свидетелей. Мое осознание случившегося было однозначным: вот вляпался, так вляпался! Пришлось немедленно исчезнуть. В толпе это оказалось проще простого.

Впоследствии переживая случившееся «боевое действие», пришел к выводу и твердому убеждению, что от фронтовой горячки, когда приходилось нередко действовать по внезапно возникшей угрозе для жизни непроизвольно-машинально, надо избавляться и утверждаться в строгих правилах сознательных действий, находить для этого паузу: раз, два, три. Как умел это делать, когда надо было бросить гранату противнику, с такой выдержкой после выдернутой чеки, чтобы он не мог ее перехватить и вернуть тебе.

Добрался до своих родных Кабаклов благополучно. Радостям встреч с дорогими родителями, пронесенными в сердце по длительным фронтовым дорогам, а также с друзьями детства и односельчанами, не было предела и выразить их невозможно. Скажу только, если ранее, во время нахождения в Чехословакии, уместно было выразить: «В гостях хорошо, а дома лучше», то на Родине еще радостнее звучит: «А в гостях дома, еще лучше». И этим все сказано.

Возвратился из отпуска во Львов в точно установленный срок 16 сентября. Передислокация из Яворовского учебного центра во Львов за период с мая 1946 года почти полностью завершилась. В Раве-Русской оставался 168-й стрелковый полк. Штаб дивизии хорошо обустраивался в старом военном городке времен Польши по улице Транспортной № 3. После создания Вооруженных сил Украины в этом же городке были отстроены здание штаба военного округа и новая гостиница. Размещение нашего отдела великолепно обустроено И. С. Ходченковым, оказавшемся весьма пробивным и деловитым начальником, безусловно при активном участии старшего лейтенанта Двали. Сказал: «Сделаю» и сделал. Тесные деловые и дружеские связи Ивана Семеновича с комдивом Ф. А. Прохоровым позволили сделать не только хороший выбор, рядом со штабом, отдельного здания для отдела, но и добиться получения жилья для всех сотрудников. Мне досталась двухкомнатная квартира на нижнем этаже дома, по той же улице Транспортной в доме № 4, находившемся против отдела через дорогу.

По поводу дружеских отношений комдива Ф. А. Прохорова с И. С. Ходченковым ходили анекдоты как о трезвенниках, распивавших при встречах свои фронтовые сто граммов в многочисленных тостах. Однажды, совершенно случайно, удалось это косвенно подтвердить. Встретившись в ресторане с командиром разведроты капитаном В. А. Галабурдой и его приятелем – сыном генерала Владимиром Прохоровым (был в званий капитана, дослужился до полковника, проживал в Киеве) изрядно подвыпили и как-то получилось, что Владимир Федорович сильно опьянел. Мы подвели его к входной двери, расположенной на высоком парадном крылечке генеральского дома, нажали звонок и отошли в укрытие. Генерал сам открыл сыну дверь, провел его в дом, и далее по ковровой лестнице на второй этаж. На другой день комдив вызвал к себе на ковер Всеволода Галабурду и, расспросив обо всем: где были, с кем… и т. п., когда на вопрос: «По сколько же вы выпили?» услышал ответ: «По двести граммов», генерал вскочил со стула и, покачивая головой, несколько раз повторил: «Двести граммов – это же полфунта». Меня он к себе не вызывал и обо мне моему начальству ничего не сообщал.

Переехав во Львов, первым делом вместе с боевыми побратимами-фронтовиками, Степаном Брехуновым и Иваном Карелиным, закончил курсы бальных танцев, получив от преподавателя – балерины Кохановой соответствующее удостоверение.

Наиболее тесная дружба в это время продолжались с капитаном Галабурда Всеволодом Александровичем (1921–2006). Она была настолько искренней и взаимно преданной, что сохранялась в течение всей его жизни. Обусловлено это было не только тем, что в дивизии он прославился своим героизмом на войне, но и отличался привлекательной внешностью «женского сердцееда», неотразимой симпатией и манерой ухаживания; высокой культурой и образованностью. Во всем сказывалось аристократическое влияние его матери – Веры Львовны, бывшей жены царского генерала. В период Великой Октябрьской Революции, он перешел на ее сторону и затем занимал пост начальника Минского гарнизона. Вера Львовна в бытность мужа полковником, неоднократно бывала на царских балах, ежегодно устраиваемых для полковников, поскольку сам царь имел тоже это звание. Видя, как мы болтаемся по танцам, беря при подготовке к ним на грудь по 200 граммов фронтовых для храбрости, она выговаривала нам: «бухарики, вы бухарики, что вы там на танцах найдете достойного, лучше бы пошли в свободное время на Лычаковское кладбище, там такие милосердные девочки-красавицы гуляют, вот там-то можно выбрать себе достойную подругу жизни».

Убедительными ее увещевания становились еще и потому, что в то время Львов был поражен заболеванием туберкулеза. В городе, немногим превышающим 300 тысяч жителей, функционировало 16 тубдиспансеров. При входе в них красовались стенды: «Туберкулез излечим» (иногда остряки дополняли это вопросительным знаком). Приглашаешь на танцах девушку, а у нее руки мокрые от пота и тебя, как током, бьет мысль: «больная туберкулезом». Может быть это и не так, но уже, кроме чувства брезгливости, другого не возникает.

Внемля голосу разума Веры Львовны, все отчетливее понимал справедливость ее упреков. И вот 7 ноября 1946 года на праздничной вечеринке у старшего оперуполномоченного майора Бугаева нашел с первого взгляда свою любовь в моей Ниночке Назаровне, участвовавшей в застолье как соседка, приглашенная для знакомства и последующего сватовства ее оперуполномоченным нашего отдела капитаном Сасовым. Сватовство состоялось, только не с его стороны, а с моей! 14 января 1947 года, в день ее двадцатилетия, мы вступили в законный брак. Выражая свое полное удовлетворение примерно прожитыми вместе годами, спустя 63 года, без преувеличения, могу выразить свою признательность следующими словами: «Я дарю тебе себя, я дарю тебе себя, и дороже ты не знал подарка».

По службе, к моему счастью, хорошо складывались отношения с новым начальником Иваном Семеновичем Ходченковым. Прибыв из отпуска, передал ему через шофера домашние гостинцы: полуторалитровую баночку розовато-красного варенья из душистых и сладких ягод земляники (повсеместному летнему дару благодати в Западной Сибири) и кусочек вяленой баранины (сушится на солнце на открытом воздухе для массовой заготовки впрок на длительную сибирскую зиму и подается к столу в виде строгонины). Зайдя к Ивану Семеновичу, сказал ему о переданном шоферу подарке для него и попросил: «Отнеситесь к этому, как к совершенно бескорыстному поступку моих родителей, искренне желавших поблагодарить Вас за то, что предоставили мне отпуск в нужное время, когда смог помочь им заготовить сена для скота и дров на долгую сибирскую зиму, да еще и помочь немного колхозу по уборке урожая». Иван Семенович проявил пытливость и пришлось ему подробно рассказать о том, как на покосе обливался потом и выпивал в день по три литра кваса, как при коллективном выходе всего села на уборку пшеницы, «стал на ручки» вторым, за председателем, бывшим фронтовиком Федором Ткаличем, не дотянул до обеда, окончательно выдохся и умышленно, зацепив за землю, сильным рывком оторвал полотно косы вместе с грабками (спецприспособление к косе для уборки зерновых), поскольку дед Рожко «наступал на пятки» и переносить дальше нестерпимую досаду уже не мог и ушел на ремонт, а там и подоспел обед. Так, почти незаметно, под благовидным предлогом, ушел с поля битвы за урожай, не сдавшись деду Рожко, чего он очень хотел добиться, отдавая все силы. Иван Семенович поддерживал разговор в хорошем настроении, с уместными шутками и своей осведомленностью в крестьянском труде.

И. С. Ходченков

В заключение я передал Ивану Семеновичу письмо от отца, предупредив, что отец отказался ознакомить меня с ним, заявив: «Ты можешь с чем-то не согласиться, поэтому всю ответственность за содержание беру на себя. Я думаю, что твой начальник не обидится на старомодного писаря бывшей земской управы». И. С. Ходченков, прочитав письмо, добродушно заметил, что написано оно хорошо, в старом стиле титулованной тональности, унаследованной от «ваше высочество», но уже в духе современности, без низменных преклонений. В общем, обошлось все хорошо. Мой дальновидный батяня знал житейские мудрости, поэтому был уверен, что своим письмом к начальнику вреда не принесет, а повысить благосклонность ко мне может. Так оно и получилось. Не только служебные, но и личные вопросы с ним решались без затруднений. Положительно был рассмотрен рапорт о намерении вступить в брак с Ниной и после ознакомительной беседы с ней, рапорт был направлен в отдел кадров УКР МГБ округа с приложением полных данных на всю ее родословную для проведения полной спецпроверки. Брак можно было оформлять только после положительного заключения по ее результатам. В случаях же отрицательного вывода, прощай, любовь или органы. У нас обошлось так, как и должно было бы быть, исходя из пролетарского происхождения моей достойной спутницы, ставшей верной боевой подругой на всю жизнь. Ивану Семеновичу она понравилась, и он после беседы с ней сказал мне: «Молодец, думаю, что выбрал хорошую девушку». После того, как мы оформили брак и он узнал о уже прошедшей нашей свадьбе (как прошла в самом узком кругу, было ранее сказано), в один из рабочих дней предупредил: «В воскресенье мы с Марией Ивановной (женой) придем к вам домой на обед, чтобы отметить создание новой чекистской семьи». Хорошо подготовленный Ниночкой (умолчали, что в этом участвовала ее сестра Рая, прошедшая войну фронтовым шеф-поваром, мастерица кулинарии на все руки) обед прошел с откровенными похвалами в адрес молодой хозяйки – в абсолютно непринужденной обстановке, с теплыми, нравственно-изысканными тостами двух литераторов с высшим образованием (ВУЗ окончили вместе), тактично наставлявших нас на преданную друг другу счастливую жизнь, чтобы своей любовью и честным трудом вносили достойный вклад на благо дальнейшего приумножения могущества социалистической Родины. Вспоминая о моих заслугах на фронте, выделяли как главный мотив – всегда быть и оставаться до конца жизни патриотом родного Отечества, которое в жесточайших схватках не на жизнь, а на смерть отстоял советский народ над оголтелым кровавым фашизмом. Эта встреча навсегда осталась для меня примером искренней доброты, которую руководитель, чтобы быть душой коллектива, должен проявлять к подчиненным, особенно в дни важных для них семейных событий, вовремя высказывать поздравления, проявлять необходимое внимание и возможное участие.

7 октября 1947 года приказом начальника Управления контрразведки МГБ СССР Прикарпатского военного округа генерал-лейтенанта И. Т. Салоимского я был назначен оперуполномоченным ОКР МГБ СССР 24-й мотострелковой (преобразована из стрелковой только что) железной дивизии. Забегая вперед, считаю своим долгом с глубочайшей признательностью отметить, что И. С. Ходченков, добившись этого назначения, стал для меня высокопрофессиональным учителем в повышении чекистского опыта, в планировании, организации и исполнении комплексных мер, рассчитанных на конкретные результаты в обеспечении государственной безопасности принятых мною в оперативное обслуживание батальонов 7-го мотострелкового Прикарпатского, ордена Суворова 3-й степени полка.

Иван Семенович отличался редкими для руководителей органов особенностями: открытый характер, дружелюбный и общительный, человек большой душевной доброты, всегда опрятно одетый чистюля (в гимнастерках подшивал не только безукоризненно белый подворотничок, но и обшлага рукавов), а вместе с тем по-фронтовому решительный, мужественный и волевой, пунктуальный и требовательный в исполнении по службе, обеспечивая хорошо отлаженную систему контроля за исполнением основных мероприятий. Причем, избрав постоянно смущавшую меня тактику подхваливания, при подведении итогов работы за месяц всегда приводил примеры моих отличий как молодого оперработника, пристыживая «корифеев». Дело доходило до того, что неотработанное как положено полученное мною донесение он полностью исправлял и опять-таки приводил меня в пример. В результате я сидел, понурив голову от незаслуженной похвалы и делал вывод: в дальнейшем так поступать нельзя, а остальные прижатые стыдом, сознавали, что поверхностные подходы в серьезной работе недопустимы. Авторитет отдела контрразведки дивизии с приходом И. С. Ходченкова стал в скором времени приводится в пример старшими начальниками, как лучший по результатам работы.

Командиром 7-го мсп был полковник Иван Фомич Помазков. Представляя его мене, И. С. Ходченков особо подчеркнул, что он героически вступил в войну с гитлеровцами в первый ее день, так как был начальником погранотряда, и прошел ее до конца с достойными победами. Отметив, что Иван Фомич имеет опыт агентурно-оперативной работы, попросил его помогать мне по-отечески, подчеркнув: «Делить вам нечего». И сразу же вместе они дали подробный инструктаж по особенностям той работы, к которой мне предстояло преступить немедленно, поскольку полк выходил на расквартирование во множество населенных пунктов Львовской области для обеспечения охраны избирательских участков, созданных в связи с подготовкой к первым послевоенным выборам в Верховный Совет СССР. И. Ф. Помазков заявил: «В Ваше распоряжение выделяются два отделения взвода разведчиков на грузовой автомашине и легковой газик для Вас в интересах обеспечения личной безопасности при личных передвижениях по участкам в плановом порядке, а также по срочным вызовам в случаях каких-либо проявлений со стороны бандеровских бандитов, которые в это время пытаются активизировать свою подрывную антисоветскую деятельность». Поскольку основные усилия по срыву их враждебных замыслов по выборам возлагались на местные партийные органы и территориальные органы МГБ, то предполагалось вместе с командирами гарнизонов отработать и обеспечить постоянную надежную связь с ними, в том числе по радио, с помощью сигнальных ракет и т. п. Вот так из уютного кабинета да опять в поле, почти во фронтовую обстановку. Положительным в этом было то, что открывались более упрощенные возможности круглосуточно поддерживать связь с личным составом, по хорошо известному мне фронтовому опыту П. И. Китина, быстро восстановить связь со своими негласными помощниками и с каждым отработать двустороннюю связь, обеспечивающую возникающую в ней срочность и конспирацию. Нелегкое это дело, требующее изобретательной системы, взаимной осторожности и дисциплинированности.

При расстановке негласного аппарата учитывались, прежде всего, все предшествовавшие особенности формирования 7-го полка как пехоты – царицы полей. Поговорка гласит: «Матушка пехота – служить в тебе охота». На самом же деле чаще проявляются противоположные подходы: отобрали все лучшее, в основном по образованию и внешним данным, в артиллерийские, танковые, саперные и другие спецчасти, остальных отправили в пехоту, поэтому бытует и вторая поговорка: «Дальше пехоты не пошлют». Как правило, пехотные батальоны отличались более низким уровнем образования личного состава. А поэтому весьма ограниченными были возможности подобрать в негласные сотрудники человека с неполном средним, а тем более со средним образованием, чтобы подготовить из него настоящего помощника, способного выполнять вытекающую из различных обстоятельств нужную роль.

Так вот, из прошлых формирований полка личным составом выделялось:

Во-первых, то, что полк участвовал в освобождении от фашистской оккупации города Черновицы (Черновцы), приказом ВГК от 18 апреля 1944 года ему присвоено почетное наименование «Прикарпатский» и там проведен значительный призыв его пополнения. Из западных областей Украины пополнение продолжало поступать и в дальнейшем, в ходе участия полка в Львовско-Сандомирской операции;

Во-вторых, после окончания войны из фильтрационных пунктов прибыло более двухсот призывников-репатриантов из американской зоны оккупации Германии, разной национальности, но большей частью русские и украинцы.

Указанные особенности в оперативной обстановке, когда личный состав рассредоточен по небольшим гарнизонам, обеспечивая охрану избирательных участков, учитывались не только мною в организации напряженной агентурно-оперативной работы, но и обеспечивались соответствующими воспитательно-разъяснительными мерами политработников и командиров, в результате каких-либо отрицательных, в том числе аполитичных проявлений, среди личного состава в торжественные дни выборов в Верховный Совет СССР допущено не было.

Самым неожиданным для меня явилось то, что в положительных результатах с полным удовлетворением пришлось отражать фактическое отсутствие результата, так как, несмотря на интенсивную негласную работу и контроль почты через официальную службу «ПК»[1] ОТО УМГБ Львовской области, ни одного факта одобрения бандеровщины со стороны военнослужащих, призванных из Западных областей Украины, выявлено не было. Более того, многие из них с мест постоянного жительства получили письма от родных и близких об оуновских бесчинствах и грабежах продовольствия – забирали все до последнего.

Выполняя задачи по охране избирательных участков, личный состав, перемещаясь группами не менее взвода, сталкивался с неоднократными попытками оуновцев осуществить боевые нападения. Как правило, это были автоматные обстрелы бандитами с опушек леса при передвижении наших военнослужащих по открытым полянам. Ни одной потери при таких стычках полк не понес. Вероятно потому, что обстрелы велись с превышающих для автомата расстояний поражения, в чем проявлялся трусливый характер воинства «УПА», привыкшего «воевать» из-за угла или с беззащитными людьми. Получив ответный ружейно-пулеметный огонь, бандиты прекращали стрельбу, видимо скрывались в глубине леса. Наши военнослужащие их не преследовали, докладывали в штаб МГБ-МВД и продолжали действовать по своему плану.

Нападений на военнослужащих полка в населенных пунктах, при охране избирательных участков и при сопровождении доставки результатов голосования во Львов, не отмечалось.

Население к выборам относилось пассивно и в значительном количестве голосовало на дому в ящики-урночки, доставлявшиеся под охраной.

Вспомнился такой анекдотический случай. Въезжаю с охраной в одно из сел, останавливаюсь около колхозной конторы и вижу – флаг обклеен оуновскими листовками. Вошел с автоматчиком в контору, поздоровался с людьми и спрашиваю у председателя:

– Почему у Вас флаг облеплен листовками? Что, здесь были бандиты?

– А як же, были.

– Что же Вы сами их не задержали и не сообщили военным?

– Мне що жить надоело?

– Вы же кандидат в депутаты сельрады, беседуете ли Вы с народом, чтобы разъяснять обстановку и добиваться его поддержки?

– Ни.

– Так же Вас не выберут.

– А якщо не выберут, я всим по поллитры поставлю.

Потешных сцен подобного «патриотизма» встречалось немало, но как-никак, а выборы успешно состоялись и командование дивизии отметило общей благодарностью и отдельными поощрениями младших командиров и их подчиненных, наиболее ценным для них – предоставление отпуска на Родину.

Вскоре после возвращения во Львов встретился на территории полка с командиром И. Ф. Помазковым. Оглядев меня, как говорят «сверху донизу», заметил: «Да, вид у тебя не совсем подходящий для…». Я ответил, что полученный по вещевому довольствию костюм совсем истрепался во время работы по выборам, так как условия были хуже, чем на фронте, где, если не квартира, так хорошо оборудованная землянка всегда предоставлялась командованием для оперработника контрразведки. «Так должно было быть и при выходе полка на охрану избирательных участков – заявил Иван Фомич – Командиры батальонов обязаны были по твоему требованию определить в своих штабах официальное место для работы и отдыха оперуполномоченного. Это нужно было не только для тебя, а прежде всего для важного дела, которым ты занимался. В этом от оперуполномоченного требования к командирам должны быть категоричными, чтобы его обеспеченность была на уровне самих командиров как представителя органов госбезопасности, а не их подчиненного». Мое удивление от столь неожиданного упрека и наставление, которое я воспринял как отеческое, в целом были потрясающими, а поэтому автоматически ответил одним словом: «Виноват». Заметив мою ошеломленность, Иван Фомич доброжелательно посоветовал хорошо разобраться и доложить ему, если необходимо создание каких-то условий для негласной работы на территории полка. Вот такой мне достался командир.

Через несколько дней я зашел к нему и рассказал (предварительно согласовав с начальником И. С. Ходченковым), что у меня оформлено явочное место для приема негласных источников информации в кабинете ветврача (тогда еще в полку как в артиллерии, так и в хозслужбах лошадей было много), размещенном в двух комнатах одноэтажного особнячка, бывшего когда-то семейным домом, расположенным рядом с садом, примыкающим к тыльной границе территории полка. Место стало бы более конспиративным, если из второй комнаты сделать выход на противоположную от входа сторону к саду.

Выслушав подробности возникшей потребности, Иван Фомич констатировал: «Все ясно. Я могу открыться ветврачу, что знаю, для чего нужно сделать второй выход с открытой пристройкой, как и у входа и дать ему указание: кто и как должен сделать под предлогом общего ремонта домика специалистами квартирно-эксплуатационной части». Ветврач к такой постановке вопроса и линии своего поведения был полностью подготовлен, в итоге все прошло идеально. Здесь, не вызывая ни у кого подозрений, шла напряженная работа по контрразведывательному обеспечению режима секретности, укреплению боеспособности и воинской дисциплины полка. Доставшаяся мне по наследству конспиративная квартира в городе, недалеко от полка, в частном доме у пенсионера фронтовика, майора в отставке и его гостеприимной жены, тоже была очень удачной, вполне отвечала требованиям конспирации и, я бы сказал, комфортным условиям для приема людей – своих негласных помощников из числа офицеров и их жен. Свободных бесед, а при желании и угощения чаем. Хозяева, купив этот дом, в окружении близких связей не имели и всегда были готовы к гостеприимной встрече. Для них не лишним было и то, что предоставляемые ими услуги оплачивались, а морально получали удовлетворение, сознавая, что оказывают нужную помощь органам госбезопасности.

Находясь на приеме у командира полка И. Ф. Помазкова, я неожиданно узнал, что он дал указание начальнику ОВС (обозно-вещевой службы) майору Маргулису выдать мне положенное обмундирование отрезами из имеющегося в излишестве запаса материала, предназначенного для полковников и отличавшегося более высоким качеством. На мое изумление: «Зачем вы это сделали?», пояснил так, что на складе нет материала, положенного младшим офицерам. Порекомендовал мне не капризничать. Китель, брюки и гимнастерку – пошить у хорошего мастера, имеющегося в полку, а шинель из драпа и фуражку заказать в военторге, подчеркнув: «Оперуполномоченный должен ходить по полку и быть образцом для остальных офицеров», а когда, рассказал об этом своему начальнику И. С. Ходченкову, то он со смехом добавил: «Правильно, и ходить по полку так, чтобы, промелькнув, выполнить нужное дело и никто этого не заметил». Вот такие шуточки, прибауточки. Для оперработника же всегда было самым важным, что должно оставаться незамеченным, являлось – восстановить или назначить явку с негласным помощником.

Проявленное командиром полка внимание к моему обмундированию не обошлось без прецедента. В полку в артиллерийском дивизионе проходил службу лейтенант Макаров П. А., который в марте 1944 года в боях под городом Сатанов, будучи тогда секретарем парторганизации артиллерийской батареи, совершил подвиг, за что был удостоен звания Героя Советского Союза. Так вот, он лично обратился к командиру полка и, сославшись на меня, попросил: «Прикажите майору Маргулису выдать такое же обмундирование и мне». И. Ф. Помазков ответил: «Когда будете отвечать не за артбатарею, а за полк в целом, приходите, распоряжусь выдать и Вам». Об этом мне рассказал сам Герой. Получилось так: он вышел из штаба и идет в артдивизион, а я ему навстречу – в штаб. Выслушав его искреннюю обиду, с сочувствием ее воспринял, уговорил его вернуться в штаб и извиниться перед командиром. На его вопрос: «В чем?», – сказал, что, во-первых, не надо было ссылаться на меня, а во-вторых, вы прибегли к наступательной тактике: «Клин клином вышибается», а он в данном случае оказался оскорбительным для командира и сработал на отраженное отталкивание – отказ в просьбе. Для себя его рассказ оценил как возможный резонанс, отголосок которого может отрицательно повлиять на мой авторитет, а поэтому договорились: вернуться в штаб и объясниться у командира полка, чтобы просьба Макарова была выполнена, а если это невозможно, то убедительным разъяснением снять у него возникшую обиду. Вначале зашел к И. Ф. Помазкову один и убедил его в обоснованности моей озабоченности и обиде Макарова: «Герой, есть Герой и с этим надо считаться». Иван Фомич через дежурного пригласил П. А. Макарова и при нем по телефону дал указание начальнику ОВС майору Маргулису об удовлетворении его просьбы и тут же предупредил, чтобы никакой болтовни на эту тему больше не было.

Соглашаясь, что прецедент возник из-за болтливости Маргулиса, я не исключал и его умышленной попытки вызвать ко мне неприязнь у офицеров, ко проверив и убедившись, что кроме Героя, он об этом никому не говорил, от своих подозрений отказался. Вот так проявляется и постоянный круговорот в чекистской работе: «Подозревать и проверять, доказывать подозрения, или отказываться от них». А в целом, перефразируя Маяковского: ради единого результата перелопачивать тонны проверок.

Одна из таких проверок совершенно неожиданно привела меня к разбирательству с майором Маргулисом. И опять-таки по поводу злополучного обмундирования. Занимаясь по ориентировке розыском автора анонимного антисоветского документа по почерковым данным, я во всех конторах, где есть в делопроизводстве накопление рукописных документов личного состава полка, проводил необходимую проверку. Просматривая одно из дел в ОВС, увидел накладную на выдачу полного комплекта обмундирования офицеру, который, увольняясь, заходил ко мне попрощаться перед увольнением в запас и высказывал неудовлетворенность тем, что ему не удалось получить положенное обмундирование из-за отсутствия его на складе. И вдруг накладная, что он все получил. Беру это дело, иду к начфину и вместе сличаем подпись офицера на накладной с его подписью о получении денежного довольствия. Ни малейшего сходства, никто ее подделывать и не собирался, поставлена произвольная закорючка и все. Вызываю в кабинет (имелся в штабе полка для старшего оперуполномоченного) майора Маргулиса, показываю накладную и прошу объяснить ее происхождение. Быстро взглянув и немного в оцепенении помолчав, он вскакивает, становится на колени и слезно просит простить, что «черт его попутал» и сделал это для того, чтобы покрыть на складе недостачу. Вот так появился в моей жизни второй Кувакин, помните кладовщика на складе в Путевой Колонне, где в юности я работал счетоводом. Успокоив Маргулиса, я прямо ему сказал, что очень не хочется за его доброту ко мне платить явной неприятностью для него, но скрыть я этого не могу из принципа должностного предназначения, да к тому же о подложной накладной знает и начфин. Поэтому предложил сейчас же пойти вместе с ним к командиру полка и пусть он решает, как с вами поступить. Короче, кончилось все тем, что была назначена полная проверка по всем убывшим офицерам и по двум из них выявлены такие же поддельные накладные. Начфин подсчитал стоимость невиданного по ним обмундирования, Маргулис внес в кассу деньги и начфин перевел их обманутым офицерам. Следственного дознания И. Ф. Помазков возбуждать не стал и Маргулис не подобру-поздорову, а с позором уволился на пенсию. Вот такой, честно скажу, не давший какого-либо удовлетворения, получился у меня первый результат, принесший горе конкретной личности. Ранее по представляемой регулярно информации по тем или иным нарушениям воинской дисциплины и порядка командованием принимались тоже строгие меры, но, как правило, дисциплинарного воздействия и при этом И. Ф. Помазков легализовал информацию по нашей договоренности так, что уполномоченный и его негласные источники, оставались законспирированными, да и увольнений со службы не было. Поэтому разоблачение Маргулиса вызывало двойное чувство: все правильно сделано, порок наказан, а с другой стороны – это не тот результат, который нужен контрразведчику, и что подобными результатами не следует соблазняться, тем более привыкать к ним, поскольку душевно это нелегко переживается. Вывод: их лучше предупреждать, а если необходимо в таких случаях разоблачение, то делать это через командование и органы дознания прокуратуры и никогда не выходить за основную черту – строжайшая конспирация в работе. Жертвовать ею по всяким мелочам дисциплинарного и даже уголовного порядка недопустимо. Сделав такой вывод на начальной стадии своей работы, придерживался соблюдения его в течение всей последующей многолетней службы.

Уверенно вступив в начальную стадию непосредственной контрразведывательной работы и всесторонне осмысливая хорошо известный опыт контрразведчиков-фронтовиков, прежде всего то, как достигались нужные результаты в работе, осознанно пришел к пониманию того, что целенаправленно организовывать ее, исходя из сути предназначения и основных задач, можно только на основе заранее спланированной системы мер по их выполнению, исходя из конкретных или реально предполагаемых устремлений противника, а для повышения их эффективности добиваться необходимого для этого сочетания линейного и объектового принципов в работе. При таком планировании работы по обеспечению государственной безопасности и боеготовности оперативно обслуживаемых мною объектов основные усилия сосредоточиваются на выявлении возможных шпионских устремлений противника: к местам вероятного получения шпионской информации (к объектам в целом, местам сосредоточения секретов), а также конкретным объектам диверсии; к контингенту лиц, из которых при благоприятно сложившихся условиях он мог осуществить свои вербовочные устремления в шпионской подрывной деятельности против войск.

Исходя из приведенных выводов, предстояло в первоочередном порядке организовать тщательное изучение военнослужащих, призванных в полк после репатриации из американской зоны оккупации в Германии. Из истории шпионажа известно, что этот канал, как один из самых удобных, выгодно использовался всеми разведками мира, и поэтому вполне мог быть задействован американской разведкой в шпионаже и подрывной деятельности против Советского Союза. Тем более, что проходила репатриация в период уже начавшегося охлаждения и разрыва общего сотрудничества, сложившегося в период войны, доходившего, как ранее мною уже отмечалось, до намерений военного противоборства, вынашивавшегося Америкой и Англией.

Интуитивно полагая, что американская разведка не упустила такой возможности, не решался приобрести из числа военнослужащих, бывших репатриантов, крайне нужных для работы в их среде источников, а имевшиеся из других категорий в полное доверие данной среды войти не могли и давали неоднократно повторяющуюся информацию о том, что в американском лагере, подлежащие репарации из Германии на родину советские граждане, как из числа бывших военнопленных, так и угнанных на каторжные работы запугивались тем, что при возвращении в Советский Союз их, якобы, как изменников Родины расстреливают или вывозят в Сибирь. Агитируя не возвращаться на Родину, восхваляли предлагаемую возможность выехать на постоянное жительство в США, Канаду, Австралию и другие капиталистические страны. Причем из поступившей информации вытекало, что антисоветская пропаганда велась не только американскими представителями, но и бывшими нашими гражданами, бежавшими в Германию, которые в войну сотрудничали с фашистами или воевали на их стороне в специальных воинских формированиях. Было ясно, что всякого рода прислужники и соучастники гитлеровских преступлений люто сеяли смуту и недоверие к своей Родине, чтобы таким образом спасти свою шкуру, жаждали новых хозяев, которым нужны предатели и мастера кровавых дел для борьбы против нашей страны и находили таких покровителей в лице наших бывших союзников. А поэтому выявились основания полагать, что отдельные из них могли раствориться в массе репатриированных лиц и быть призванными в армию. А следовательно, агентурную работу среди этих военнослужащих, пришлось углубить дополнительной спецпроверкой по местам рождения и прежнего жительства.

Известным толчком такой необходимости послужило почти анекдотическое разоблачение одного из таких предателей, служившим шофером у военачальника, вновь прибывшим вместо капитана Зайцева, добившегося своего увольнения с убытием в Москву, старшим оперуполномоченным 168-го стрелкового полка старшим лейтенантом В. С. Бабашиным. Неожиданно окликнув предателя – шофера, Виталий Семенович заметил, что оборот «кругом» и приставку правой ноги тот сделал так, как это делалось в немецкой армии. Немедленно послал запросы в соответствующие органы КГБ и получил розыскное дело на добровольца немецких карательных войск СС. За его разоблачение и осуждение Военным Трибуналом дивизии В. С. Бабашин досрочно получил звание «капитан», а через полгода или чуть более назначен старшим оперуполномоченным 2-го сектора УКР МГБ СССР ПрикВО, где зарекомендовал себя авторитетным аналитиком.

Столь убедительный результат подтолкнул к необходимости изменить общий подход к группе репатриантов и попытаться выделить, исходя из вербовочных критериев, более вероятных лиц, к которым могли проявиться устремления американской разведки для вербовки кого-либо из них и репатриации на Родину.

Проведенный в этих целях анализ, например, по образовательному цензу показал, что из более чем двухсот репатриантов среднее имели всего – восемь, из них три – бывшие военнопленные, с неполным средним – около двух десятков и остальные – четыре – пять – шесть классов. Логично предположить, что если американская разведка занималась вербовкой среди них, то выбор для вербовки вероятнее всего мог пасть на наиболее грамотного и развитого. Из этой же категории нужен был негласный помощник и мне, но рисковать не решился.

Доложил свое мнение начальнику И. С. Ходченкову, который еще ранее, узнав от командира полка И. Ф. Помазкова, что старший оперуполномоченный полка капитан Шаравин постоянно пьянствует принял решение об его увольнении и взял меня под свое кураторство. Он согласился, что рисковать не надо и одобрил предложение о вводе в среду выделенных репатриантов опытного, проверенного на конкретных заданиях и хорошо подготовленного агента «Захарова», утвердил отработанную для него легенду, способствующую входу в их доверие и развитию углубленных бесед на американскую тему. Для подкрепления легенды о там, что у него в Америке проживает тетя со своей семьей, присылает на Львовский почтамт письма до востребования с красивыми фотографиями на фоне шикарного с цветущим садом красивого дома со всеми удобствами для домашнего уюта. Через ОТО по Львовской области изготовлено несколько писем с такими фотографиями. С помощью пограничников получено от таможни два блока конфискованных американских сигарет высокого качества.

В последовательно проводимых уединенных беседах с выделенными для углубленной проработки репатриантами, «Захаров» под большим секретом, умело разыгрывая легенду, осторожно доводил данные о хорошей жизни тети в Америке и угощал полученными от нее американскими сигаретами. В сентябре 1948 года один из них – «Данилко» (такой псевдоним ему был присвоен), рядовой солдат, исключительно положительно характеризовавшийся, крепкого телосложения и внешне привлекательный, родом из Ставропольского края, с образованием в восемь классов в одной из бесед с «Захаровым» заявил: «У меня была возможность выехать в Америку жить, но не получилось». При следующих встречах с ним «Захаров», выбирая укромные места, показал «Данилко» письма тети из Америки и фотографии о хорошей жизни там ее семьи. В результате, проникнувшись к «Захарову» полным доверием «Данилко» рассказал, что поверил рассказам об угрозе расстрела или высылки в Сибирь при возвращении домой и дал согласие на выезд в Америку и попал в отдельную группу таких лиц. К ним постоянно приезжали американцы, расхваливали жизнь в Америке, иллюстрируя красивыми альбомами. Но потом его вызвал американец и сказал, что он должен возвратиться на Родину, что там таких как он, не только не наказывают, а призывают служить в Советскую армию, и я рад, что так получилось, заключил «Данилко».

Решил, что для окончательного закрытия проверки «Данилко» провести с ним личную беседу. Отработав все необходимые меры по выводу из его разработки «Захарова», лично пригласил «Данилко» в служебный кабинет, улучив время нахождения его наедине. Вел он себя в беседе спокойно, подробно пересказав все то, что нам было известно. И вот, о ужас, «Данилко» признается: вызвавший его к себе американец, хорошо говоривший на русском языке, стал убеждать его, что взаимоотношение западных союзников с Советским Союзом крайне обострились и в ближайшее время с ним начнется война. Поэтому, чтобы заслужить достойную и гарантированно обеспеченную жизнь в Америке, «Данилко» предназначалось дать согласие воевать на стороне Америки или принять обязательство: вернуться на Родину, а после призыва в армию разъяснять сослуживцам невозможность добиться победы над армиями союзников – США, Англии и других, склонить как можно больше сослуживцев к сдаче в плен и сообщить командованию о выполненном задании. Причем «Данилко» утверждал, что никаких письменных обязательств он не давал, а репатриировавшись и поняв, что никакой войны не будет, оценил действия американцев пустой болтовней. Не вдаваясь в дальнейшие подробности объяснений «Данилко», выявлялись обстоятельства, при которых его деяние, сходное по своим внешним признакам с изменой Родине, не являлось общественно-опасным и исключает наличие в содеянном состава преступления, предусмотренного статьей 58 УК РСФСР, и оформление его задержания. Разъяснив недопустимость разглашения состоявшейся беседы, получил от него соответствующую подписку и отпустил в казарму. Переживая, что мои действия не будут одобрены И. С. Ходченковым, сразу же встретился со старшим следователем отдела капитаном Н. П. Портновым. Признав, что все сделано правильно, но надо тщательно допросить «Данилко», предупредив об ответственности за дачу ложных показаний, вынести постановление об отказе в производстве предварительного следствия и отобрать подписку о неразглашении допроса органами КГБ, а также обязательстве немедленно сообщить им, если от имени его контактов с американцем кто-то попытается с ним связаться. О таком решении вместе с Наумом Исаевичем доложили начальнику И. С. Ходченко. Первой его реакцией стало удивленно произнесенное: «А что, арестовать его не за что?». Получив обстоятельные разъяснения Н. И. Портнова, поручил ему юридически обоснованно оформить принятое решение. А меня, поблагодарив за решительность и настойчивость в работе, предостерег, что по столь острому вопросу лучше было предварительно посоветоваться со следователем и доложить мне.

В общем итоге работа в среде репатриантов из американской зоны оккупации в Германии к периоду их демобилизации из армии закончилась выявлением еще двух их вербовок, идентичных с «Данилко». Следующим за ним был «Олекса» – родом из Ростовской области, со средним образованием. На него поступили данные вполне сходные с реализованными на «Данилко». Все замыкалось в одном и том же круге. Приняв решение о реализации их, начальник отдела провел беседу с «Олекса» сам в моем присутствии. И ничего большего, несмотря на свой гибкий тактический опыт, на что безусловно рассчитывал Иван Семенович, от «Олекса» не добился. Процессуальное оформление его признания о полученном от американцев задании окончательно закрепил старший следователь отдела. Аналогичными действиями начальник отдела решил сам реализовать и тождественные материалы, полученные от «Захарова» на «Егора», уроженца Сталинградской (Волгоградской) области, с 8-классным образованием, в американском лагере перемещенных лиц находился как бывший военнопленный. Однако длительная беседа с ним завершилась лишь признанием того, что он действительно давал согласие на выезд в США, но потом от такого намерения отказался сам и никаких поручений от американцев не получал. «Егор» непоколебимо стоял на своем, и И. С. Ходченков приказал мне оформить в штабе полка необходимые документы на его демобилизацию, согласовав это с командиром полка И. Ф. Помазковым, и лично отправить поездом к месту постоянного жительства, выслав материалы оперативной проверки на него в УКГБ области. Через непродолжительное время оттуда поступил запрос, в котором сообщалось о том, что «Егор» ими арестован по подозрению в измене Родине и просили допросить нескольких военнослужащих, которых он называл, как поддерживавших с ним в 7-м полку близкие отношения, о том, что он им рассказывал об обстоятельствах пленения немцами и как объяснял имевшееся у него в американском лагере желание выехать на жительство в Америку. Проверенными старшим следователем допросами, дополнительных материалов для квалификации измены Родины и антисоветской агитации, которые надеялись добыть инициаторы допроса, получено не было. Больше запросов не поступило, и мне неизвестно, был ли он привлечен к уголовной ответственности или нет. Однако, поступление запроса породило у старшего оперуполномоченного 7-го полка капитана Шаравина, уволенного в запас Министерства Обороны, а также у заместителя начальника отдела майора Д. П. Булавенко мнение: дела на «Данилко» и «Олекса» можно бы тоже завершить арестами. При этом меня упрекали в том, что не использовал агента «Захарова» для выполнения легендированных заданий на проявление ими в присутствии свидетелей, вполне вероятных по их мнению, проамериканских восхвалений, чтобы создать условия для их документации, как антисоветскую агитацию. Из их высказываний проскальзывала обида тем, что они были отстранены начальником от этой работы. Прежние добрые отношения с Диной Петровной изменились на почти отчужденные после того, как застав нас вместе за отработкой документа, начальник в категорической форме сказал: «Дина Петровна, прекратите использовать Грачева для исполнения своих служебных обязанностей». – «Иван Семенович, дело у нас общее, Васенька всегда мне поможет и Вам ни к чему вмешиваться», – ответила она. Не знаю, какой разговор между ними был после наедине, но Дина Петровна меня не стала замечать. Видимо, по ее наводке, мнение о возможности доведения дел до ареста фигурантов перенеслось в УКР округа и именно по этому вопросу меня приглашал на беседу начальник 2 отдела подполковник Кукеев Алексей Афанасьевич. Всем, как мог, старался доказать то, что вдалбливалось нам подполковником Сивуда на фронтовых курсах: легендированная линия поведения является оправданной на выяснение вопросов, связанных с выявлением подозрений в совершенном преступлении, а если подталкивает на его совершение или активизацию – это провокация (вспомним ее сущность по истории КПСС в правовой провокации попа Гапона). В конце концов нервотрепка для меня, а еще в большей мере для начальника, под которого его недруги хотели что-то накопать, к общему удовлетворению прекратилась. Нравственная ответственность за свои поступки всегда проявлялась как неотъемлемая часть многогранного понятия совестливость. Есть совесть – есть человек, нет совести – … Именно совесть всегда удерживала человека и коллективы в целом на достойном плаву. Так и в нашем коллективе. Думаю, что именно на ее основе общими усилиями удалось отстоять честность и законность в проведенной контрразведывательной работе по репатриантам из американской зоны оккупации в Германии, ее активными мерами получить важный результат, не показушный, а реальный, подтверждающий существование приведенной мной в предисловии так называемой «немыслимой операции», разработанной английскими военными и одобренной как Премьер-министром Англии Черчиллем, так и только ставшим Президентом США Труменом, предусматривавшей, немного-немало, предательское поражение Советской Армии их войсками (бывшими союзниками) с использованием всего недобитого фашистского сброда. Доказать, что подготовка этой акции в спешном порядке велась в период до 1 июля 1945 года, т. е. до согласованного первоначального срока ее начала. Вербовки советских репатриантов американская разведка осуществляла поспешным наскоком и только для разового задания: с началом боевых действий сдаться в плен и привести с собой других военнослужащих, поддавшихся панике. Никаких способов восстановления и поддержания связи с завербованными в дальнейшем не обуславливалось и соответствующей подпиской не закреплялось. Одноразовый характер таких заданий можно толковать по-разному и во многом объяснить внезапностью авантюристического решения о новой войне. Однако при всем этом нельзя не заметить, даже в этой ситуации, низкий профессионализм американских разведчиков, работающих, вероятно, не столько для дела, сколько для количественной показухи. А после того, как Даллесовским планом полностью отменялась «немыслимая операция», проведенные американской разведкой для ее обеспечения вербовки среди советских репатриантов с одноразовым заданием оказались никому не нужным «мартышкиным трудом», не принесшим никакой пользы им, и в уже изменившейся обстановке, не представляли интереса и для нашей контрразведки.

Контрразведывательная работа не только чрезвычайно трудная, но и не всегда предсказуемая по своему главному предназначению: предупреждение и срыв покушений на террористическую, диверсионную, шпионскую и другую особо опасную враждебную деятельность. По ее общему успеху иногда наносит тяжелый удар абсолютно непредвиденная случайность. Так, в радостной предпраздничной обстановке в канун 30-летнего юбилея Советской Армии и намеченного широкомасштабного торжества, нежданно-негаданно это случилось и на оперативно обслуживаемом мной объекте. 22 февраля 1948 года в 20 часов 30 минут на дороге, идущей к бассейну «Медик», напротив его угла был обнаружен труп начальника школы сержантского состава 7-го полка подполковника Муквича, лучшего строевика округа, носившего на прошлых парадах его знамя. Убит красивейший и статнейший украинец казацкого рода, гордость и любимец командования и личного состава полка. Обнаружил его командир взвода, возвращавшийся в полк на газике, вместе с личным составом в кузове. Увидев лежавшим на дороге человека, остановился и, опознав подполковника Муквича мертвым, выставил пост из трех военнослужащих и прибыл в полк. Как по воле рока, я задержался в полку и находился на улице, недалеко от входа в штаб, общаясь с людьми, уходившими домой. Здесь первым и получил весть о Муквиче. Сразу же позвонил в военную прокуратуру и милицию, попросив прибыть с розыскной собакой, вызвал скорую помощь и из дома полкового врача, доложил дежурному контрразведки дивизии. Дежурный по штабу тоже выполнил предусмотренные для него в таких случаях доклады. Первым в штабе появился командир полка И. Ф. Помазков, живший на территории полка в отдельном особнячке, построенным еще в царское время специально для такого предназначения. Милиция с собакой прибыла быстро, осветив местность, видимо, по интуиции или же своей опытности сразу же осмотрели за ограждением угол бассейна «Медик», нашли там три гильзы от немецкого пистолета «Браунинг» и пустили с этого места розыскную собаку. Она уверенно взяла след. Командир полка остался на месте руководить дознанием, до прибытия следователя прокуратуры или УКГБ области. Я же вместе с двумя сотрудниками милиций пошли по следу, собака провела нас по окружности окраины города километра четыре и в районе аэродрома завела в подвал двухэтажного восьмиквартирного дома, спустилась в подвал и там обнаружила место укрытия «Браунинга». Дальнейшее расследование убийства подполковника Муквича, произведенного тремя выстрелами – один в затылок и два в верхнюю часть груди, взяло на себя УКГБ по Львовской области и предупредило, чтобы без согласования с ним в дальнейшем никем, ни прокуратурой, ни военной контрразведкой, ничего не проводилось.

Чуть более чем через месяц нам стало известно, что совершившим террористический акт являлся преподавателем одного из Львовских техникумов и совершил его по указанию, переданному ему от Романа Шухевича, командующего ОУН-УПА, скрывавшегося в то время в Стрыйском районе Львовской области (в 1950 году он был уничтожен УМГБ области при проведении спецоперации): преподнести к празднику Советской Армии подарок, расстреляв кого-нибудь из командиров. На вопрос: «Почему избрал подполковника Муквича?», пояснил, что, просидев некоторое время в избранном па бассейне «Медик» месте засады, пропустил несколько офицеров, показавшихся ему несолидными, и когда увидел, что идет высокий, внушительного внешнего вида офицер, решил – это то, что требуется. Вот такие подарки делали националистические бандиты Романа Шухевича, когда уже никакой армии у него не было и командовать уже было неким, но еще оставались разрозненные группки бандитов и легализовавшиеся их участники, мастера кровавых дел, чтобы убить ни в чем не повинного человека, участника Великой Отечественной войны, подлинного патриота Украины.

Спустя 60 лет за массу зверств и убийств на «подарок» советской власти Роману Шухевичу, в прошлом награжденному за верную службу фашизму двумя гитлеровскими орденами, цинично фальсифицирована и разрекламирована слава борца за независимость Украины и ему Президентом присвоено звание «Герой Украины». Большая часть украинского общества воспринимает такие крайности отрицательно, как совершенно недопустимое надругательство над памятью миллионов жертв фашизма и его победителями – ветеранами Великой Отечественной войны. Искажая правду о всемирно признанных победах над германским фашизмом, украинские последыши пещерного национализма пытаются приписать активное участие в вооруженной борьбе с ним бандам ОУН-УПА. Их героизацию доводят до беспредельного абсурда. Так, например, в средствах массовой информации, в том числе по телевидению, проскальзывают утверждения, что прообразами героев романа Фадеева «Молодая гвардия» являются не члены коммунистического комсомола, а представители националистической молодежи, руководимой подпольщиками ОУН-УПА. Единственное, что тут можно сказать: такой беспардонности мог бы позавидовать сам Геббельс, идеолог расизма и главный гитлеровский пропагандист, но он добрехался до самоубийства еще в 1945 году.

В то же время в Верховную Раду Украины от Президента Украины поступил, как неотложный проект Закона № 1319 «О правовом статусе участников борьбы за независимость Украины 20–90-х годов XX столетия», преследующий единую цель – под прикрытием борьбы за независимость Украины признать такими борцами тех вояк ОУН-УПА, которые в период войны тесно сотрудничали с фашистами.

Принятие такого закона приведет к дальнейшему расколу общества, к глубокому моральному оскорблению ветеранов Отечественной войны, участников борьбы с ОУН-УПА и тех многих сельчан, которые выходили и свидетельствовали на открытых судебных процессах: «Ты пришел из леса и убил того и другого, вы заваливали колодцы трупами там и там?». Раскол общества неизбежен. Прогнозируя его возможные последствия, видный американский стратег, миллиардер Збигнев Бжезинский предрекает, что Украина не сможет остаться единым государством, по крайней мере, в тех рамках, в которых сегодня она существует, что действия «оранжевых» на Украине и ее президента свидетельствуют о том, что они выполняют начертанный для Украины американский план ее развала.

Попытки реабилитации коллаборационистов, сотрудничавших с гитлеровской Германией, делались и в Польше, Словакии, Чехии, Словении, но там они встретили мощное сопротивление. И попытки пересмотра истории прекратились. Кроме нескольких снесенных памятников, никакого другого развития волна реабилитации фашистских прихвостней там не получила. Думаю, что украинский народ, однажды уже не позволивший недобитым великовозрастным головорезам и воспитанным в неофашистком духе юнцам маршировать по Крещатику, будет и дальше проявлять необходимую сплочённость и в своем единстве добьется того же, обеспечив свое достойное процветание на традициях социальной справедливости своего недавнего прошлого.

Включив в жесткую борьбу против СССР уже упоминавшийся мною «План Даллеса по развалу Советского Союза» клеветническими антисоветскими мерами и опорой на агентов влияния из высоких госчиновников и советских граждан, имеющих перспективу быть продвинутыми в сферы управления политикой, экономикой и наукой, Соединенные Штаты Америки не отказались от своих военных агрессивных замыслов. Проводя реакционную политику с «позиции силы», они развернули вокруг Советского Союза и стран народной демократии сеть военных баз и созданием в 1949 году организации Североатлантического Союза (НАТО) положили начало активных действий против них, усиливая свою боевую мощь ускоренными темпами производства атомного оружия, новейших средств его доставки и других новых образцов боевой техники.

Советский Союз, ведя настойчивую борьбу за сохранение мира, не мог оставить без внимания опасные происки империалистов и отвечал успешными адекватными мерами.

Соединения и части 24-й Железной дивизии планомерно оснащались новым вооружением и техникой. Вместо винтовки образца 1891/1930 годов, автоматов Дегтярева и Шпагина, на вооружение поступали автоматы и ручные пулеметы Калашникова. На смену тяжелому станковому пулемету пришли обладающие большой скорострельностью и точностью огня ротный пулемет РП-46, станковый пулемет Горюнова, ручной и станковый противотанковые гранатометы, зенитно-пулеметные установки, предназначенные для борьбы с авиацией, десантами и поражения наземных целей, а также другие виды оружия. В 1948 году 7-й полк и в целом 24-я Железная дивизия участвовала в окружных маневрах войск, приводя планирование и осуществление боевых действии в сложной, быстро меняющейся обстановке предполагаемого современного боя. Личный состав 7-го полка показал высокую маршевую подготовку, боевую слаженность, физическую выносливость, умение правильно действовать в наступлении и обороне, при форсировании водных преград в ночных условиях. Личный состав полка достойно был отмечен различными видами поощрений, в том числе от командира дивизии Ф. А. Прохорова, а сам он отмечен командующим войсками округа. Не остались без внимания и заслуги военных контрразведчиков дивизии. Лично мне был вручен командиром полка портативный радиоприемник.

Насколько важной, крайне необходимой и надежной должна быть контрразведывательная работа во время войсковых учений, можно понять, исходя прежде всего из того, что еще в 1946 году Аллен Даллес в докладе «Задачи разведчикам по подготовка кадров для заброски в СССР» в числе других требовал: «Во-первых, что касается сугубо разведывательной работы. Здесь количество добываемой информации должно перейти в новое качество: полную осведомленность о том, что происходит по ту сторону красной границы».

Нельзя было также не учитывать в условиях Западной Украины и того, что в 1946 году по решению Центрального провода ОУН украинские националисты начали сотрудничать с разведчиками США и Англии. Об этом органы КГБ были своевременно осведомлены, а в 1993 году сотрудники Службы Безопасности Украины (СБУ) подтвердили это официальным результатом анализа имеющегося на то время в ее архивах материалов. Достоверно было известно, что английская и американская разведки требовали от Центрального Провода ОУН сориентировать низовые подпольные националистические организации на сбор разведывательной информации о военно-политическом потенциале СССР. Арестованный в 1948 году один из эмиссаров Центрального Провода ОУН показал, что он начал сотрудничать с американской разведкой с конца 1946 года.

Обеспечение государственной безопасности войск, в то время, особенно в период учений, приближенным к боевой обстановке, было делом неимоверно трудным, даже более сложным в какой-то части, чем в период Отечественной войны с точки зрения предупреждения возможности утечки военных секретов, так как для этого требовалось обеспечить не только надежный режим маневренности участников учений, но и тесное взаимодействие в этом с территориальными органами, исходя из возможных устремлений разведок противника с позиций окружения. Приходилось настойчиво работать «без унынья и лени», чтобы не просмотреть такие устремленья среди массы сигналов о проявляемом к учению любопытстве со стороны абсолютно порядочных советских граждан. Рассматривая сигналы о таких проявлениях, не пропустить реальный пульс шпионажа агента Центрального разведывательного управления (ЦРУ) США и его координированных союзников.

Обобщая опыт производившейся работы в этом направлении, как главной контрразведывательной линии в войсках, пришел к выводу, что для ее более надежного обеспечения явно недостаточно опираться на присущие тебе сметку и интуицию. Нужны фундаментальные знания о разведках противника, прежде всего США и его союзников, о их структурных звеньях и всех различиях в предназначениях агентов, отличительных признаках легенд прикрытия, практических способах и ухищрениях при выполнении ими полученных заданий, по которым возможно обоснованно заподозрить в шпионаже, выявить и задокументировать его конкретные проявления, а также особенности способов связи с резидентом или разведцентром. Только на основе глубокого знания противника, его шпионских устремлений и тактики действий, более-менее безошибочно организовать контрразведывательный поиск, являющийся начальной и наиболее сложной, с точки зрения оперативного искусства, стадией контрразведывательной работы, основным методом противоборства с противником, сосредоточить свои силы и средства, в том числе, при необходимости и оперативно-технические на тех участках воинского объекта и среди тех контингентов лиц, где наиболее вероятны шпионские устремления противника, особенно в таких наиболее благоприятных условиях, как воинские учения, исключительной маневренности войск. Поверхностные знания противника и его устремлений к объектам и лицам на практике приводит к ориентации основных усилий в бесперспективном направлении и их неизбежной безрезультатности.

Сознавая необходимость повышения своей профессиональной подготовки, добился направления в Харьковскую школу МГБ по переподготовке военных контрразведчиков (в/ч 356), где проучился с мая 1949 года по июль 1950 года.

С прибытием в школу всех подвергли общему испытанию – написанию диктанта по русскому языку. Объявление результатов преподавательницей Мирошниченко, очень ласковой и милой женщины, как выяснилось, имеющей дочку-красавицу на выданье за скрупулезно подобранного офицера-курсанта, превратилось в смех и горе, в непредвиденное юмористическое представление: один красавец, майор из территориальных органов в слове «мужчина» сделал три ошибки, написав «мужичина», а другой капитан умудрился в слове из трех букв – «еще», сделать тоже три ошибки, написав «ичище» и т. п. Попал и я, допустивший, как объявила Мирошниченко, пять ошибок, употребляя вместо ё-е, в том числе в своей фамилии. Я тут же сорвался и выкрикнул: «Это не ошибка, а если и ошибка, то всего одна, на одно и то же правило». Преподавательница, немного наклонившись, пристально на меня посмотрела и, сделав паузу, продолжила свои комедийные представления. На самом деле состав был не таким уж безграмотным, некоторые с непривычки сделали случайные описки, но, видимо, было выгодно показать необходимость полного изучения в школе русского языка с элементами теории словесности и литературы, чтобы в конце при выпуске таким же способом показать, что чекисты от них уходят на оперативную работу с должной грамотностью, по такому важнейшему ее общему показателю, как русская письменность и речь. Причем, в части последней вводилось правило – не только преподаватель, но и однокурсники обязаны высказывать друг другу замечания-поправки.

Наиболее грамотную часть будущих курсантов из 25 сотрудников (один с высшим образованием, 5 со среднем и остальные с неполным средним – 8–9 классов) составили первый курс, начальником которого являлся молодой и во всех отношениях ярко представительный капитан Беляев, аспирант-заочник Харьковского юридического института. Забегая вперед скажу, что наряду с другими курсантами: Владимиром Георгиевичем Кузнечиковым (секретарь парторганизации курса), Виктором Реймисом и еще несколькими отлично успевающими курсантами, стал одним из первостепенных любимчиков. Особенно его симпатии усилились ко мне после того, как в июле или августе 1949 года вместе с В. Г. Кузнечиковым мы пошли в Дом офицеров на танцы и там, присмотрев самую красивую, на мой взгляд и оценку в этом отношении, девушку, я протанцевал с ней весь вечер, возвращая каждый раз в круг ее знакомых девушек. Где-то близко к концу она во время танца сказала, что ей пора уходить вместе с девушками-подружками, проживающими на Холодной Горе. Здесь, признавшись, что являюсь курсантом училища, размещенного там же, и могу ее проводить. Она согласилась, отметив, что дом, в котором она живет, находится в ста метрах от училища. Проехав от Дома офицеров и до училища в трамвае, я проводил ее до входа в дом и, подав руку, прощаясь, сказал: «Сердечное спасибо за удовольствие потанцевать с Вами. Свидания не назначаю, потому что у меня есть молодая и тоже очень красивая жена и дочка, которой уже полтора года». Так, обменявшись взаимными благодарностями, разошлись без малейших притязаний на какие-либо другие проявления взаимных симпатий. В следующую субботу капитан Беляев, отказывая многим семейным офицерам-курсантам в частых желаниях получить на воскресенье увольнение в город (режим в школе был строгим, выход за пределы только по увольнительной записке), неожиданно, к изумлению всего курса заявил: «Я вот знаю, что Грачеву можно доверять с увольнениями в город, он ведет себя как порядочный семьянин». Вскоре я дознался, откуда ветер дует. Оказалось, что девушка, которую я проводил с танцев, являлась нареченной Беляева. Она-то и расхвалила ему меня, продвинув на полное доверие. Мелочь, а приятно.

Строгость в подходе к увольнениям в город усилилась после того, как в июне произошел пренеприятнейший аморальный случай. Один прекрасный майор, обладающий всеми качествами женского сердцееда, вступил в сожительство с женой прославленного героическими подвигами партизана Великой Отечественной войны, вошедшего прообразом в книгу Вершигоры «Люди с чистой совестью». Пользуясь его слепотой, майор совершал свои аморальные поступки, закрываясь в отдельной комнате! Когда партизан догадался, он с помощью шестилетнего сына выследил его принадлежность к школе и с разрешения руководства провели опознание. Бесстыдство майора было обсуждено на партийном собрании и он исключен из членов КПСС. Особенно гневным осуждение майора было встреченное несколькими аплодисментами выступление преподавателя Мирошниченко. Голосование было единогласным. Никто, даже из числа сочувствующих, не решился выступать в защиту майора, и он немедленно был отчислен в УКГБ области, откуда прибыл (сейчас название ее не помню).

Вскоре произошел второй шокирующий руководство и партком школы случай. В школе выступала с концертом знаменитая певица – казашка Роза Багланова. Особенно запомнилась исполненная ею сопрано песня: «Ой Самара, городок». Радостно сияющая, она раскланивалась на постоянные бурные аплодисменты и посылала милые воздушные поцелуи в зал. Как сейчас сказали бы, покоряя зрителей своей сексуальностью! Напились среди курсантов такие примитивы, что, видимо, так и поняли и позволили вручить ей букеты цветов с предложениями – дать обусловленный сигнал о согласии интимно встретиться после концерта. Возмутившись, Роза Бакланова передала эти записки секретарю парткома. Опять разбирательство и осуждение – до какой распущенности можно опуститься, чтобы так обнаглеть и совершить оскорбление заслуженной актрисы, первый раз увидев ее. Все трое были наказаны строгими выговорами, но из школы не отчислены.

Последующих подобных сексуальных проявлений и побуждений, которые выносились на общее осуждение, не было. Соблазнительные «бабочки» продолжали в субботние и воскресные вечера кружить около школы и уводить некоторых холостяков, а может быть и семейных прелюбодеев, в свои объятия любви, надеясь найти себе достойного жениха. Но скандалов уже не возникало. Возможно, даже потому, что любителей острых ощущений с женщинами стало меньше. Ходили упорные слухи, что медиками, по решению руководства, в общей курсантской столовой, добавлялся в пищу какой-то препарат, снижающий «кобелиные» страсти. Это отмечали курсанты, к которым приезжали на побывку их родные жены, когда, несмотря на радость и желание встреч, половая страсть оказывалась явно заниженной. Мой самый близкий друг по школе, с которым поддерживается связь до настоящего времени, Владимир Георгиевич Кузнечиков, тоже заметил это, когда к нему в августе приехала жена, Алия Шакировна, его единственная однолюбная подруга. Он в этом отношении настолько был строг, что когда мы изредка выходили вместе в город, и он, заметив какое-то мое внимание к красивой женщине, с иронической гримасой произносил: «Ты куда смотришь?». Мы с Ниночкой, страшно соскучившись друг о друге, организовали встречу так. Она приехала в Харьков, тут же я отпросился у майора Беляева на несколько дней и мы провели их у родителей в Макеевке. Наша любимица Томочка провела их без мамы, со своей няней, матерью полковника, начальника военного госпиталя, у которой не сложились отношения с женой. Будучи весьма образованной, культурной и нежной женщиной, она оказывала самое благотворное влияние на нашу дочь и пользовалась нашим полным доверием.

Мое положение в школе, по основной задаче – получение предельно возможных знаний, сложилось совершенно непредвиденно наиболее выгодно, даже с некоторым преимуществом по сравнению с другими. Определилось оно тем, что по ведущей дисциплине, агентурно-оперативной работе, преподавателем оказался, к моей величайшей радости, тот самый полковник Сивуда, который на фронтовых курсах военной контрразведки проявлял ко мне признательность по успехам в учебе и покровительство, оказавшееся необходимым после ее окончания, о чем ранее мной уже вспоминалось.

Ежедневно встречаясь, я постепенно рассказал ему обо всем, что было со мной после фронтовых курсов, о своих колебаниях при переходе на оперработу, как неимоверно трудно проходил пройденный ее этап и с какими противоречиями столкнулся при оценке ее результатов.

Подробно расспросив о легендированном использовании агента «Захарова», подполковник Сивуда, оценив это в основном положительно, разъяснил, что в таких легендах обязательно должны предусматриваться меры по обеспечению его собственной безопасности, в частности определяются измененные биографические данные, место постоянного его жительства и близких родственников, при реальной возможности и необходимости он обеспечивается документами, удостоверяющими его вымышленную фамилию и другие установочные и биографические данные. При этом не забывать и о мерах по выводу агента из разработки как при возникновении подозрений о его безопасности, так и в тех случаях, когда она может возникнуть при начале следственных действии.

По поводу имевшегося у меня недоумения о проведенных американцами вербовках с заданием только на начальный период войны. Вербовать, так вербовать раз и навсегда? Полковник Сивуда возразил: при скоротечных обстоятельствах возникновения англо-американского решения о военных действиях против Советской Армии меры американской разведки были внезапно вынужденными и из-за временного ограничения вполне оправданными. В практике приготовления блицкригов вероломного нападения разведки государств, готовящих его, неоднократно прибегали к заброске так называемых законсервированных агентов с конкретными заданиями на начальный период воины. В первые дни Великой Отечественной войны органы госбезопасности разоблачили не один десяток агентов немецкой разведки, как только они приступили к выполнению заданий.

Обсуждая решения по выявленным из числа репатриантов американским агентам, он согласился, что в их действиях субъективная сторона состава преступления была практически неосуществимой, а поэтому арестовывать и судить их не за что. Высказал также незабываемое мнение: арестовывать или не арестовывать – с этим придется в дальнейшем неоднократно сталкиваться. Иногда оперативные работники, и особенно следователи, видя законный результат работы только в аресте и придании суду, упускают возможность достижения более перспективных и важных результатов в борьбе с противником. Образно говоря, не стремятся сохранить капитал, чтобы он работал на свое приумножение. Например, перевербовав разоблаченного агента и сделав его своим контролируемым источником, работающим под диктовку двойником, можно добиваться важных стратегических целей в противоборстве с противником. О возможности получения такого преимущества никогда не следует забывать.

Преподаватели в школе были в основном из числа профессионалов, имевших в «Смерш» разносторонний опыт результативной работы с немецкими разведорганами. Проанализировав и обобщив его, они сформулировали основные теоретические положения и подкрепляли их примерами своей практики, профессионального мастерства, обостренного чутья, создавая уверенность, что каждый из нас, вооружившись знаниями в школе, сможет добиваться в своей работе творческого искусства.

По юридическим дисциплинам: теории государства и права, уголовному праву и уголовно-процессуальному праву лекции читались профессорско-преподавательским составом Харьковского юридического института. До сих пор остается в памяти, как профессор, доктор юридических наук (фамилию не вспомнил), еврей по национальности, не только не скрывавший этого, но и. подчеркнуто гордился, выходил на сцену и прохаживаясь по ней, не подойдя ни разу к трибуне, убедительно объяснял все сложности применения уголовного законодательства, необходимости твердого его знания, особенно в части толкования и применения правовых норм, строго соблюдая социалистическую законность. Завораживая слушателей глубокой эрудицией и знаниями, он заражал желанием подражать ему в меру своих возможностей. На все вопросы слушателей отвечал четко, как вроде бы заранее подготовленный, сопровождая иногда свои разъяснения каким-либо уместным юмором.

Как известно, 13 января 1948 года в Минске в автомобильной катастрофе погиб выдающийся артист, художественный руководитель Государственного еврейского театра, председатель еврейского антифашистского комитета, народный артист СССР Соломон Михоэлс. Впоследствии выяснилось, что такая версия убийства якобы была предложена лично И. В. Сталиным и его организовал Министр госбезопасности Белоруссии Лаврентий Цанава – умер в тюрьме в 1955 году. Через несколько дней после убийства Михоэлса открыто разжигалась тема сионистского предательства, направленного на отрыв Крыма от России, и еврейского космополитизма. Так вот, один из слушателей (я бы назвал его именем Наглец) отправляет этому замечательному ученому-педагогу анонимную записку с вопросом: «Разъясните, почему все евреи являются космополитами?». Профессор ответил: «Так понимать вопрос о космополитизме нельзя. Это оскорбляет абсолютное большинство евреев, преданных советской Родине. Если уж так сильно хочется связать этот вопрос со словом «все», то можно допустить: все космополиты – евреи». Ответ был воспринят длительными аплодисментами и мне запомнился, как при мер гибкости ума и достойного юмора.

Приоритетное направление в учебе, безусловно, принадлежало изучению материалов и предельно возможное накопление знаний о разведках, активизировавших борьбу против своего бывшего союзника в войне с фашистской Германией. Взявши курс на развал Советского Союза, они усилили свою «тайную войну» не только против СССР, но и дружественных ему стран, ставших на путь социалистического развития. Впрочем из материалов, имевшихся в секретном спецфонде школьной библиотеки, куда мне и В. Г. Кузнечикову помог оформить пропуск полковник Сивуда, не вызывало никаких сомнений то, что эта «тайная война» не прекращалась и тогда, когда США и Англия были союзниками по антигитлеровской коалиции, и это подтверждалось конкретными данными о разоблачении армейскими контрразведчиками. за годы войны ни. одного десятка англо-американских разведчиков, имевших место в Ленинграде, Мурманске, Архангельске, Владивостоке, Полтаве и других местах, где в военные годы размещались различные представительства США и Англии, в том числа в местах приема от них материально-технической помощи по «ленд-лизу».

Американскую военную разведку, как вид человеческой деятельности, взрастил генерал Джордж Вашингтон в годы войны за независимость в Америке. Успешные действия созданной им разведки сыграли важную роль в общей победе над англичанами, и он в 1783 год стал первым Президентом США и находился в этой должности до 1786 года. Пройдя сложный путь своего развития и совершенствования подрывной деятельности, в том числе в период Великой Отечественной войны через Управление Стратегических Служб (УСС). Здесь начинал свою успешную разведдеятельность, неоднократно уже упоминавшийся, Ален Даллес. Сразу же после войны он продолжил ее, первым провозгласив в 1945 году против СССР новый курс психологической «тайной» войны, а затем и «План по развалу СССР». Он, пользуясь поддержкой президента Трумена, довел разведку до мощной системы – Центрального Разведывательного Управления (ЦРУ), где впоследствии стал его директором и организатором самых коварных методов подрывной деятельности против СССР и вновь созданных стран народной демократии, вставших на путь социалистического развития.

Американская разведка значительно прирастила свои подрывные возможности против СССР, пополнившись кадрами спецслужб Германии, сразу же после ее капитуляции. Сдавшийся в плен бывший гитлеровский начальник Управления иностранных армий Востока генерал Гелен передал американской разведке микрофильм, содержащий архив его бывшего ведомства по Советскому Союзу и свою агентуру. Американцы, приняв его, как и многих других нацистов, на новую службу, видели в нем прежде всего надежный источник шпионской информации о русских. В дальнейшем, с превращением Западной Германии из побежденного врага в союзника западных держав, ЦРУ позволило фашистскому генералу Гелену создать формально самостоятельный разведорган, но на самом деле тесно связанный с американскими подрывными операциями ЦРУ в Германии, ее советской зоне оккупации и против Советской Армии. А поэтому контрразведка Советского Союза совместно с органами госбезопасности Германской Демократической Республики надолго включились в длительную борьбу с коварными фашистскими посредниками.

Едва закончилась в 1945 году война против Гитлера, как тут же в союзе с американской разведкой возобновилось враждебное противостояние с Советским Союзом, своим военным союзником, одной из самых сильных разведок мира – английской разведки. Пройдя многовековой путь внутренней разведки, она в 1570 году дополнилась учреждением военной разведки, когда папа Римский Пий V отлучил от церкви английскую королеву Елизавету I, направившей свои главные усилия против католиков. В 17-м веке, во время возвышения протектората Оливера Кромвеля, она пополнилась огромным количеством хитрых и коварных разведчиков и тайным перехватом почты, а в 1703 году учреждением первой должности – дешифровальщик и созданием Секретного Управления. В период Первой Мировой войны она воспитала целое поколение разведчиков, на которых впоследствии держалась вся британская разведка и прежде всего выделявшаяся реорганизованная военная разведка – Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС).

В период Второй Мировой войны, действуя под своим сокращенным названием – МИ-6, она эффективно вводила немецкую разведку в заблуждение с помощью ее перевербованных агентов – «двойников». Структура британской разведки в послевоенное время полностью сохранилась. Лишь государственная кодово-шифровальная школа переключила свое внимание на дипломатические и другие интересующие ее советские объекты, а также отдельных частных лиц, представляющих особый интерес для их вербовки. Как, например, в успешно курируемой МИ-6 в сотрудничестве с американским ЦРУ шпионской деятельности полковника Пеньковского, офицера ГРУ Советской Армии, сына царского офицера, зятя генерала Ивана Серова, начальника ГРУ установившего в 1960 году контакт с ЦРУ и давшего ее директору Алену Даллесу письменное заверение: «Я остаюсь здесь, чтобы быть Вашими глазами и ушами». МИ-6 было зафиксировано в общей сложности 140 часов разговора, 1200 страниц текста информации Пеньковского (в 1963 году он разоблачен и приговорен к расстрелу).

В фарватере США также активно действовала, в том числе против СССР, израильская разведка, сущностью которой с самого начала ее создания была высочайшая конспирация и преданность делу возрождения своей страны и обладание властью, какой не имела ни одна разведка мира. В 1948 году Израиль отразил нападение со стороны окружающих его арабских стран не только силой оружия, но и благодаря хорошо поставленной системе разведывательных служб, некоторые из которых были образованы еще до появления на политической карте мира самого израильского государства. Находясь на этапе своего становления, израильские спецслужбы установили тесное сотрудничество с американской и английской разведками. С их помощью, совершенствуясь на успехах военной разведки («Амана»), Израиль создал Центральный Институт разведки и специальных задач, сокращенно именуемый «Моссад», прославившийся впоследствии неуязвимыми хитроумными операциями, поставляя своим союзникам информацию о Советском Союзе и его Вооруженных Силах.

Просидев в библиотеке школы большую часть воскресных дней, чаще всего вместе с также очень любознательным и стремящимся к предельно возможным знаниям Владимиром Георгиевичем Кузнечиковым, перечитал все, что было по истории США, Германии, Англии, Израиля и деятельности их разведок. Обогащение себя знаниями по американскому ЦРУ Геленовской разведке Западной Германии, английской СИС и израильскому «Моссад», о их организационных структурах, формах и методах работы, различиях в предназначении агентов, вербуемых для разведывательно-подрывной деятельности, позволяло приблизиться к понятию: уметь чувствовать, образно выражаясь, пульс их враждебной деятельности и фиксировать конкретные признаки ее проявлений, а по их наполнению и анализу обоснованно определяться в подозрениях в принадлежности к этим разведкам, отслеживать и документировать шпионские действия их агентов. Позволит ли это добиваться конкретных результатов, покажет возвращение к дальнейшей контрразведывательной работе.

В период учебы в школе, по просьбе начальника курса капитана Беляева, обобщил первоначальный опыт своей работы и написал тезисы для выступления по теме: «Некоторые особенности организации контрразведывательной работы ВКР на основе единства объектового и линейного принципов, исходя из устремлений противника». В течение последующей работы много раз переписывал, приспосабливал к практической работе и дополнял теоретическими выводами. Вывод о противнике как итог изучения в школе материалов о нем при выступлении был следующим: «Идя преимущественно от противника, в организации работы ВКР необходимо строго придерживаться установленной для нее компетенции, не допускать глобализма и организовывать работу с учетом реальных данных о способах и методах возможной шпионско-подрывной деятельности спецслужб против войск, террористических актов и других враждебных проявлений».

Узнав о моем выступлении, полковник Сивуда попросил его текст, написанный мной от руки, а вернул – напечатанный на машинке, значительно дополненный, в частности, подробным перечнем контингентов лиц, на которых противник по их социальному положению и прошлой деятельности может ориентироваться, а также инициативников.

Кроме специальных и юридических дисциплин, в школе преподавались: русский язык и литература, география, история СССР и история КПСС. Вот так, всесторонне подготовленный, получив по всем дисциплинам оценку отлично, худющий и чуть живой, в конце июля 1950 года вернулся домой во Львов к своей родной Ниночке и доченьке Томочке, которой было уже 2 года и 4 месяца. Она проявляла необыкновенную подвижность и энергию, в том числе и в чувствах ко мне, общую радость, веселость и любопытство, задавая массу вопросов. Провести вместе пришлось всего несколько дней, которые складывались из предписания об увеличенном сроке прибытия и разрешения начальника побыть несколько дней дома.

Тем временем было принято решение, как оперуполномоченному, прошедшему переподготовку за счет штата отдела, принять в оперативное обслуживание 181-й танко-самоходный Знаменский Краснознаменный, орденов Суворова и Кутузова полк, находившийся в Яворовском лагере и временно, как дополнительный довесок, был закреплен за капитаном Шубенковым, основными объектами оперативного обслуживания которого были 849-й самоходный артиллерийский Ясский Краснознаменный полк и 847-й отдельный зенитно-артиллерийский дивизион. Все эти части во Львове были в зимний период дислоцированы в одном военном городке по ул. Стрыйской на окраине города.

Прибыв в отдел, находившийся в Яворовском лагере, тепло был принят начальником И. С. Ходченковым. Подробно рассказал ему о результатах учебы, а также об ухудшении своего здоровья, в связи с тем, что еще в школе был установлен диагноз: «гастрит желудка с пониженной кислотностью.» Было принято решение – вместе с Шубенковым входить в обслуживание 181-го полка и, как только удастся получить путевку, убыть в санаторий и отпуск, а затем уже представиться командованию и полностью все принять. Такой скрытый, подпольный вариант позволил за месяц принять и проинструктировать на интенсивную работу агентов и доверенных, пополнить их количественно и улучшить общую расстановку, отработать все условности на случай срыва явки по уважительной причине с одной или другой стороны.

В последних числах августа, перед началом перевода полка на зимнее расположение в военный городок, мне предоставили отпуск с путевкой в Военный санаторий «Моршин», оставивший у меня самые наилучшие воспоминания. Моршинская водичка быстро несколько нормализовала здоровье, улучшила аппетит и я за 24 суток поправился с 64 до 71 килограмма. Еще незабываемым этот санаторий остался потому, что на последней неделе пребывания в нем познакомился с подполковником Георгием Николаевичем Перовым, начальником 1-го отделения 2-го отдела УКР МГБ Львовского военного округа, возникшая дружба, ставшая потом семейной, и служебные отношения, с которым неоднократно перекрещивались: то я его подчиненный, то он мною курируемый, то он мой начальник, то наоборот… Перед отъездом из санатория Г. Н. Перов и я сфотографировались в сквере. Специально помещаю эту фотографию, чтобы обратить внимание на то, что спустя более пяти лет после войны мы в санатории пребывали в военной форме. Это не дань приверженности к ней, а уровень нашего благосостояния: ни подполковник, ни лейтенант все еще не могли приобрести себе гражданское одеяние. Работали по ненормированному рабочему дню, по 10–12 часов, а иногда и более в сутки, а заработной платы с трудом хватало на более или менее полноценное питание и удовлетворение нормальных житейских потребностей. До костюмов и прочих желаний кошелек не дотягивал.

После отпуска начальник отдела И. С. Ходченков лично представил меня командиру 181-го полка полковнику Макарову. Предварительно ознакомившись с имевшимся на него Делом оперативной подборки и с предназначавшимся мне рабочим кабинетом, в котором стоял стол с тремя зашарпанными стульями. Низ окон был завешен бумажными листами. После того как представление закончилось и были высказаны пожелания о необходимости взаимопонимания и поддержке мер по обеспечению государственной безопасности полка, я высказал свои возмущения, причем получилось это достаточно эмоционально, в отношении рабочего кабинета. Макаров спрашивает: «Что там надо сделать?» и берет ручку, чтобы записать. Отвечаю: «Все надо сделать так, чтобы проявлялось полное уважение к людям полка, которых буду в нем принимать по важным деловым вопросам. Думаю, что для этого кабинет должен быть если и хуже, то совсем на немного, чем ваш. Танкисты этого достойны.» Макаров кладет ручку, и обращаясь к начальнику, разводя руками, с насмешкой говорит: «Иван Семенович, где ты выкопал мне такого уполномоченного?». Начальник отвечает: «Он сибиряк, боевой фронтовик, имеет пять ранений и отмечен боевыми наградами. Год тому назад был оперуполномоченным в 7-м полку, с полковником Помазковым работал согласованно. А то, что он требует, нужно не ему, а для дела и уважения к людям полка, которые будут посещать оперуполномоченного». На этом и разошлись, пожав друг другу руки. Надо отдать должное, Макаров, наведя справки обо мне у И. Ф. Помазкова, обязал хозяйственников сделать «как у меня», проконтролировал и при встрече в коридоре штаба, сделав реверанс, с подковыркой сказал: «Кабинет готов, извольте принять».

Дело на Макарова было заведено во время войны. Будучи командиром танкового полка, он опоздал с выводом его на боевой рубеж при готовившемся прорыве обороны противника. За это был осужден и приговорен к высшей мере наказания. На обжаловании Макаровым этого решения Военного трибунала член Военного Совета Ленинградского фронта А. А. Жданов собственноручно написал: «Заменить направлением в штрафной батальон рядовым». В первом же бою в составе штрафбата Макаров проявил героизм и отмечен правительственной наградой, после чего был восстановлен в звании полковника и должности командира полка. В последующее время шло накопление сообщений от негласных источников о различных его чудачествах. В полку заместителем командира полка по технической части был подполковник. Лондон. Так вот, звоня ему по телефону, он в присутствии других сослуживцев многократно выкрикивал: «Лондон, Лондон, вас вызывает Вашингтон!». Сразу же об этом несколько сообщений. И таким мусором постоянно пополнялось его дело. Наиболее серьезным отмечался факт: в 1948 году на параде, посвященном 30-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, он значительно увеличил установленную дистанцию движения и провел полк на повышенной скорости, в результате чего оказались разрушенными подземные укрепления речки, проходящей под уличной дорогой, по которой прошли танки. Высказывались предположения, что действия Макарова были умышленными. Однако, учитывая многочисленные его хулиганские выходки и проявления хвастовства, безошибочно можно было заключить, что подозрения необоснованны. Таким образом, оставалось внести ясность только в один вопрос: о характере его связей с американцами при встрече союзников на Эльбе. Наиболее быстро с этим можно было разобраться проведением негласного обыска квартиры. Введенный в его изучение офицер-хозяйственник вместо того, чтобы обслужить его и семью в части, доставлял все на квартиру. Установил полные доверительные отношения с женой Макарова и когда они убывали в отпуск, на курорт, они поручили ему присматривать за цветами в квартире и передали от нее ключи. Оперативно-технический отдел УКГБ Львовской области снял с них дубликаты и в соответствии с предусмотренными полномочиями провел по нашему заданию негласный обыск (американцы называют это «работа в черном мешке»). Перефотографировали все записные блокноты с адресами и телефонами его сослуживцев и друзей. Никаких за шифрованных записей и других признаков, подозрительных на связь с американцами, выявлено не было. Многие имевшиеся в альбомах и коробках фотографии подтверждали, что он крайне хулиганистый человек и нередко фотографировался, изображая дикие гримасы и другие дикости, например будто бы душит человека или испражняется по-большому и по-маленькому. В итоге стало ясно, что никакой оперативной заинтересованности он не представляет, а негативные проявления вероятнее всего – это, последствия пребывания в штрафбате. А поскольку главное в этом человеке – героизм, многократно проявленный в войне, вынести постановление и годами копившиеся на него материалы уничтожить.

Аналогичным путем поступил еще с несколькими проверками на офицеров, заведенными по так называемым подозрительным связям с иностранцами. С окончанием войны некоторые эмоциональные люди на радостях позволяли себе неуставные вольности, расслаблялись, погуливали и любезничали с понравившимися им по совместным интересам компаньонами, независимо от национальной и государственной их принадлежности. При тщательном анализе таких контактов по их местам и продолжительности времени, по системе и обстоятельствам возникновения совершенно не просматривались основания для подозрений в совершении преступных действий вообще, а на шпионаж тем более, так как из всей совокупности его признаков ничего зафиксировано не было.

Оставалось еще одно дело оперативной проверки на заместителя командира полка подполковника Хиненко, который после капитуляции Японии длительное время находился в союзническом представительстве и имел не только рабочие, но и личные контакты с подполковником-американцем. Возвратившись из Японии, он первое время открыто рассказывал о своих контактах с американцем и вошедшему в его доверие нашему источнику показывал соответствующие фотографии. Было отражено и такое важное обстоятельство, что за весь прошедший период, вроде бы, не было подозрительных отлучек. Проработка других необходимых признаков, подтверждающих или опровергающих подозрения, не велась и подменялась набором ненужных сообщений, не имеющих отношения к делу. Даже такой важный признак: живет фигурант по средствам – оставался непроработанным. Известно, что разведки, как правило, поощряют своих агентов и источников информации субсидиями или вознаграждениями за конкретные результаты. Ясность в этот вопрос и по другим известным признакам и проявлениям пришлось вносить спустя четыре года после начала проверки. С таким рассадником непрофессионализма встретился я впервые, доложил об этом руководству отдела и высказал намерение провести острую легендированную комбинацию по окончательной проверке, разработав агенту, действующему под легендой сотрудницы американского посольства в СССР, сценарий выяснения характера связи с американским подполковником, какой была договоренность по ее дальнейшему поддержанию или когда и почему прервалась. Для исполнения подготовил агента «Галину», молодую известную актрису одного из Львовских театров, яркую красавицу, с гибким умом, быстрой реакцией и сообразительностью, волевой и уверенной в себе, заинтересованно и с желанием относящаяся к выполнению даваемых ей заданий. О ее таланте актрисы и ее проявленном искусстве при выполнении заданий хочется написать много и открыто, с указанием всех ее объективных установочных данных, но вековые законы конспирации и безопасности источника информации не позволяют мне исполнить это желание. Ее способность устанавливать нужные контакты проявлялась на уровне фантастики. Приведу только один пример. Возникла необходимость ввести ее в проверку молодой женщины, преподавателя украинского языка и литературы. Она была взята под наружное наблюдение, вместе с наружной следовала и «Галина». Когда преподаватель спустилась в подземный туалет на ул. Театральной, туда была направлена и «Галина»; Обратно они выходили под руку. Контакт был установлен и доверительно развит, обеспечив объективный результат.

В мое поле зрения она попала за связь с женой подполковника 7-го полка, славившейся тоже своей красотой. По возвращении из Харьковской школы узнал, что она месяц-два тому назад сделала аборт. Тогда это считалось преступлением. Решил, что момент для ее давно желанной вербовки наиболее благоприятный. В случае угрозы ее срыва, можно воспользоваться и компрометирующим материалом. Однако необходимости в этом не возникло. Она, не задумываясь, написала подписку о неразглашении связи с органами и воодушевленно заявила: «С удовольствием буду играть Ваши роли». А затем спросила: «Откуда вы узнали обо мне?». Дав ей понять, что под наблюдением органов находится известная ей по несчастью женщина – врач-гинеколог и посоветовал, как бы проявляя заботу о ее безопасности, никаких связей с ней больше не поддерживать. Она, улыбнувшись, сказала: «Все ясно».

Для успешного выполнения «Галиной» задания под легендой сотрудницы американского посольства ей было изготовлено оперативно-техническим отделом УМГБ Львовской области соответствующее удостоверение, приобретены необходимые предметы экипировки как иностранки и для обеспечения ее безопасности выделены два сотрудника наружного наблюдения на время посещения квартиры фигуранта и сама квартира оборудована техникой прослушивания. Готовность «Галины» выполнить задание была одобрена начальником отдела И. С. Ходченковым на контрольной явке, проведенной с ней на явочной квартире, содержателем которой был полковник запаса, в уютных домашних условиях. Столь серьезная подготовка оправдала себя и в копившиеся годами подозрения была внесена убедительная ясность. Представившись сотрудницей американского посольства и предъявив удостоверение об этом, «Галина» сразу же пояснила, что ее посещение вызвано поступившим в посольство письмом от вашего компаньона по Японии, который очень желает восстановить в вами связь, но так, чтобы не принести вам неприятности, через посредничество посольства, соблюдая осторожность. Подполковник Хиненко принял посланницу доброжелательно и провел в комнату, пояснив жене, что ему надо с ней поговорить наедине. Диалог был длинным и продолжался около двух часов, в продолжение которого она с разных подходов полностью восстановила характер их, как он признавался, бескорыстной союзнической дружбы, что действительно договаривались при возможности восстановить ее и поддерживать в дальнейшем, но обстоятельства быстро изменились и она объективно стала невозможной, нежелательной и для советского офицера недопустимой, а поэтому он давным-давно уничтожил все имевшиеся совместные с ним фотокарточки. Прослушивая через наушники весь этот разговор, особенно вокруг возможности поддержания тайной связи, удивлялся остротой реагирования и гибкостью ума «Галины», как мудро она крутила его, прощупывая малейшую его неискренность, добиваясь не связано ли это с недоверием к ней или «ошибочной» боязнью. В ходе беседы, в комнату ворвалась жена и требовала от мужа пояснить, что происходит. Он успокоил ее словами: «Миленькая, дорогая, не волнуйся, потерпи еще немного, мы беседу завершаем, я тебе все расскажу, объясню».

Анализ записи последующего разговора с женой показал, что он рассказал ей все правдиво. Но что поразило: соглашаясь с его объяснениями, она все-таки, проявив женское чутье, заключила: «Зря ты ее отпустил, может надо было сообщить о ней органам». На что Хиненко ответил: «Да нет, я верю, что «френд Майкл» действительно мог обратиться в свое посольство с просьбой – помочь найти меня. У них это проще».

Возможность продолжать дальнейшую работу с «Галиной» вскоре прервалась. Она вместе с театром перевелась в другой областной центр Украины. Что осталось в наследство от нее, так это то, что она сделала подробные описания на нескольких своих подруг из клана обаятельных красавиц – умниц с достойно признанным общественным положением. С некоторыми из них впоследствии может окажется необходимой совместная положительная оперативная работа. Кстати, в течение последующего ее многолетнего продолжения у меня всегда имелась на связи агентура из женщин. С их помощью достигались отдельные значимые результаты. Иногда преподносились и неприятности, проявлявшиеся в тех случаях, когда помощница-женщина влюблялась в объект оперативного изучения, а оперработник вовремя это не заметил и не вывел ее из разработки. В таких случаях побеждает не дело, а любовь. Тонкость чувств женщины оперработник должен удовлетворять личными внешне привлекательными и душевно обаятельными качествами, восприниматься всегда открытым и энергичным, умея находить доводы, доступные ее пониманию. Тогда от нее прорываются признания: надежд на любовь с оперработником нет, но встречаться и вести деловые собеседования, получать от него наставления и похвалы за их умное исполнение – это приятно, да и осознанно важно. Отдельные подробности об этом еще впереди.

Настолько увлекся своими личными делами, что остались не отмеченными происшедшие изменения в руководстве отдела. С начальниками этого органа мне повезло и храню о них самую светлую память как о добрых наставниках и учителях, отдавая наибольшее почтение Д. Е. Булавенко и И. С. Ходченкову. Так вот, еще в период моего пребывания в Харьковской школе переподготовки из отдела убыла в Москву Д. П. Булавенко, а через пару месяцев после того, как я вернулся в отдел, вместо нее прибыл заместителем подполковник Самохвалов, быстро завоевавший доброе признание у оперсостава и у начальника. Однако вместе им работать пришлось недолго, И. С. Ходченков был выдвинут на полковничью должность, начальником отдела контрразведки МГБ артиллерийского корпуса прорыва РВГК, дислоцированном в городе Золочеве Львовской области. Более двух месяцев ожидали назначения Самохвалова начальником отдела, но прибыл подполковник Пищалкин, с которым мне работать пришлось немного.

Столько изменений и перемещений за непродолжительное время. Такова судьба в службе у военных. Не успел расправить крылья, как полет прерывается и не всегда в твою пользу, а то и с недобрым исходом. Так, неожиданно произошло и со мной. Шло все нормально на хорошем личном настроении и удовлетворенности руководства. И вот, неожиданно является дьявольщина. Из 1-го отдела управления контрразведки округа поступает заявление, принятое старшим оперуполномоченным капитаном Драгнышем, должным порядком оформленное и с резолюцией начальника отдела полковника Каткова на отдельном листе: «Направить в отдел контрразведки 24-й дивизии для дальнейшей проверки». В заявлении медсестра сообщала, что 24 сентября 1950 года, во время обхода госпитальной палаты, она стала свидетелем разговора двух военнослужащих, лежавших рядом в постели на койках. Один из них говорил: «Сегодня день памяти, умер Владимир Ильич Ленин». От второго услышала: «Дай Бог, чтобы и Сталин». Увидев меня, он сделал паузу и добавил: «Много невинной людской крови было пролито».

Медсестра сразу же установила, что это высказывание было допущено рядовым 181-го танкового полка Зиновьевым, продолжала его обслуживать как больного, но политических высказываний от него больше не слышала. Исполняющий обязанности начальника подполковник Самохвалов на том же отдельном листе с резолюцией Каткова написал: «Товарищу Грачеву В. Е. установить Зиновьева в 181-м танковом полку и взять в активную разработку». Исполнение этого указания развивалось в быстром темпе по отдельному плану. Следователь Н. П. Портнов допросил медсестру, зафиксировав ее показания точно, в том же содержании, что и в ее заявлении. Собеседник Зиновьева на допросе вначале заявил, что точно восстановить его заявление о Сталине не может, забыл. Когда же ему было предъявлено показание медсестры, то подтвердил его и категорически заверил, что слово «умер» Зиновьев не произносил. Проводившийся агентурным изучением и проведенной спецпроверкой представляющих оперативный интерес данных получено не было. Доверенным источникам он охотно рассказывал о своем тяжелом детстве, проходившем до призыва в колхозе в Сталинградской области, где с его слов постоянно отмечались засухи, неурожаи и голодовка. Отмечалось также, что по своему характеру Зиновьев неуравновешенный, имели место случаи вспыльчивости и раздражительности по малозначительным, не нравившимся ему поводам. Кто проявил сверхбдительность, не знаю, но думаю, что без этого не обошлось и меня вместе с делом на Зиновьева вызвал к себе начальник 2-го отдела Управления Контрразведки округа подполковник А. А. Кукеев. Полистав дело, он твердо, с выраженной надменностью заявил: «Ну и что же вы собираетесь добыть по этому делу, занимаясь философствованием: сказал слово, не сказал? Здесь все ясно сказано. Его немедленно надо арестовать». Выслушав мои возражения, основанные на том, что здесь можно подозревать наличие важного для дела слова, но оно Зиновьевым не сказано, а также мой категорический отказ от предложения: вынести постановление о возбуждении уголовного дела на Зиновьева и его аресте, Алексей Афанасьевич скомандовал: «Идите. Дело остается у меня». – «Как это остается? Без соответствующей регистрации в секретариате, я оставить его у Вас не имею права». В упор уставившись на меня, он хотел покорить своим волевым взглядом, но немного побыв недвижимым, взял лист бумаги и написал расписку, что Дело на Зиновьева на (указал количество) листах получил. Отдал расписку мне и повторил: «Идите!». С этого диалога начались многие мои бессонные ночи. И если бы обошлось только этим! После того, как и.о. начальника отдела подполковник Самохвалов вынес постановление на арест Зиновьева и прокурор округа утвердил его и, якобы, при этом тоже заявил: «Здесь все сказано», тучи вокруг меня стали сгущаться. Следствие по Зиновьеву вел следователь следственного отдела Управления контрразведки округа. До меня дошли слухи, что, якобы, преступность личности Зиновьева подкрепилась тем, что на вопрос следователя: «Вы случайно не родственник известного врага народов Советского Союза Зиновьева?», он ответил: «Вообще-то нет, но по убеждениям, да». По камере следственного изолятора документировались его резкие возмущения в связи с арестом. В отношении меня в отдел секретарю парторганизации Н. И. Портнову прошла подсказка, что надо разобрать меня в партийном порядке и исключить из КПСС за потерю политической бдительности. Наум Исаевич не давал этому ходу и, как опытнейший юрист, утешал меня, что дело на Зиновьева в суде не пройдет. Но до суда оно не дошло. Как внезапно свалилось на меня это горе, так внезапно и наступила величайшая радость и торжество справедливости. Оказалось, что брат матери Зиновьева занимал значительный пост в Центральном комитете КПСС и узнал все, что случилось с его племянником. В УКР МГБ округа прибыла комиссия Административного отдела ЦК партии и признала арест Зиновьева грубым нарушением социалистической законности, а его высказывания неумышленными и обывательскими. Такого поворота никто не ожидал. Кто и как был наказан из причастных к аресту Зиновьева, объявлено не было и для меня осталось тайной, но горькая несправедливость об увольнении из органов КГБ подполковника Самохвалова стала всем известна, как устрашение и напоминание: виноватым всегда оказывается «стрелочник». Помни об этом, бойся стать и быть представленным «стрелочником».

«Ничто не ново под луной». Действительно, также неожиданно и закончилась нависшая надо мной угроза о возможном конце служебной карьеры. Здесь переплелось всё и выразить это хочу нравящейся мне мыслью Иммануила Канта, родоначальника немецкой классической философии, о том, что в мире нет нечего интереснее, чем человеческая душа и звезды над головой. Условно говоря – это человек и небо. Нырнуть в душу все ровно, что взлететь к звездам, потому что человек интересен, неисчерпаем, глубок, хотя в то же время – порочен.

Моя душа поистине взлетела в небо, когда явилась новость, но свалившаяся не с неба, а из управления контрразведки МГБ ПрикВО о моем назначении в его аппарат оперуполномоченным 2-го отдела, в коллектив, именуемый в служебной среде как «мозговой центр».

По слухам, доходившим до меня, такое решение принял лично начальник управления генерал-лейтенант И. Т. Салоимский по предложению заместителя начальника 2-го отдела подполковника Перова Г. Н., с которым, как ранее было отмечено, познакомился во время совместного отдыха в санатории «Моршино». Именно он, а почему-то не Кукеев, вышел с предложением о назначении меня на имевшуюся у него вакантную должность курируемого им направленца отдела контрразведки МГБ 2-го отдельного корпуса прорыва РГК, где начальником был Иван Семенович Ходченков. Не исключаю, что он и договорился с Перовым об этом назначении. Возможно, положительную роль в этом назначении сыграло и то, что, ознакомившись с моим личным делом, где все прошлые начальники меня только хвалили, начальник управления обратил внимание на отзыв за период учебы в Харькове, в котором отмечались способности к творческому анализу и обобщению, позволявшие аргументированно выступать в собеседованиях и подготовить на хорошем уровне лекцию по важнейшему вопросу агентурно-оперативной работы – контрразведывательному поиску.

Личная беседа с генерал-лейтенантом Салоимским, проходившая в присутствии Перова, осталась в памяти о нем, как о большом и проникновенном чекисте, искренне добром, душевном, общительном и предельно вежливом человеке, способном вести разговор в приподнятом настроении, с улыбками и быстро снять то напряжение, с которым перешагнул порог его большого кабинета и свободно, без всякой задней мысли, отвечать на все вопросы, в моих откровениях на которые прошла вся предыдущая жизнь с ее многими радостями, трудностями, отдельными неудачами и переживаниями.

В ходе беседы я так осмелел, что при появлении мнения о моем недостаточном еще опыте оперативной работы сразу же оспорил это и напомнил, как из-за недостижения требуемого двадцатилетнего возраста (ранее это подробно уже отмечалось), после окончания с отличием фронтовых курсов военной контрразведки в 1944 году был назначен не оперуполномоченным, а секретарём-шифровальщиком ОКР СМЕРШ 294 стрелковой дивизии и по разрешению начальника УКР СМЕРШ фронта Николая Андреевича Королёва весь период пребывания в этой должности участвовал в оперативной работе, фактически выборочно выполняя роль разработчика по наиболее важным делам оперучёта, находившимся в производстве оперработников, условно закрепленных за начальником отдела майором Виленским И. Р., получая от него доверие и поддержку в утверждении разрабатывавшихся мной по ним активных мероприятий и комбинаций, при осуществлении которых достигались положительные результаты по выявлению, документации и своевременному пересечению негативных процессов и готовящихся преступлений. А в заключение, чтобы исключить появление мнения, что я напрашиваюсь на предлагаемую должность, напомнил: удобно ли будет курировать орган, где руководителем недавно выдвинут подполковник Ходченков, бывший до этого моим начальником, которого уважаю как замечательного человека и своего учителя? На что генерал-лейтенант ответил: вот и хорошо, будете опять вместе работать и друг у друга учиться, чтобы лучше делать общее дело. В конечном итоге, 20 октября 1950 года состоялся приказ о моем назначении во 2-й отдел.

В отдел, в функции которого входит выполнение ответственной и огромной плановой системной кураторской деятельности по организации агентурно-оперативного комплекса работы в закрепленных за его сотрудниками органах контрразведки, подчиненных руководству Управления, осуществляя от его имени свои персональные обязанности не только по контрольным, но и направленческим функциям в целях качественного, творчески-искусного выполнения поставленных задач по надёжному обеспечению государственной безопасности в войсках округа. Чтобы оправдывать свое карьерное назначение и способствовать достижению положительных результатов в работе закреплённого органа, безусловно, необходимо иметь практический опыт в работе, а главное – творческие способности к постоянному его накоплению и широкому видению поля своей деятельности, аккумулируя положительные и обязательно, что особенно важно, отрицательные тенденции, чтобы «не наступать на одни и те же грабли». Постоянно одновременно усиливать первые, в том числе и мерами изжития, и недопущения вторых. Для этого необходимы личностные способности куратора, прежде всего, к аналитической деятельности, чтобы постоянно производить глубокое исследование каждой удачи и каждого промаха в работе. И только на основе логического анализа достоверных фактов, а не «фактиков», как предупреждал об этом В. И. Ленин, высасывать из них, а не из пальца, реальную суть явления и обоснованно формулировать вытекающие из нее идеи, а затем перспективно вырабатывать конкретные предложения и задачи, подготавливая по их оценкам необходимые итоговые письменные документы: ориентировки, планы, выступления и доклады для утверждения руководством 2-го отдела и управления. А для этого, опять-таки, надо обладать известным даром – умением хорошо складывать слова в предложение, т. е. писать документы, причем в разнообразном стиле, определяемом их предназначением. Часто делать это приходится по собственной инициативе или по заданию руководителей с чистого листа и не для видимого творческого звучания, а для осознанно аккумулированных или интуитивно верно предсказанных конкретных мер улучшения состояния чекистского дела в курируемом органе. Для этого необходимо умение проявлять находчивость и смекалку, извлекая из повседневного труда коллектива какую-то пользу и накапливать как можно больше положительной информации, чтобы на ее основе вырабатывать и организовывать системный и деловой подход к работе; находить наиболее эффективные способы выполнения обозначенных задач и достигать более высокого уровня профессионализма. При этом не забывать, что тебе придется иметь дело с оперработниками и начальниками органов старше тебя, особенно по званию, а поэтому отмечать недостатки в их работе и предлагать меры по их устранению необходимо крайне корректно, деликатно проявляя волю и настойчивость в необходимости их осуществления, выводить их совместное обсуждение так, чтобы контролируемый ощутил свое участие в их выработке и заинтересованность в творческом выполнении. Такая работа куратора требует гибкости умственных и душевных усилий, дополнительного времени и большей физической нагрузки; быть доступным, простым в общении, доброжелательным к людям, не допуская малейших проявлений своего превосходства над своими коллегами по важному творческому и ответственному труду, достойному уважения.

Наполняя свою голову и душевные чувства изложенными идеалами предстоящей работы, так заморочил свое сознание ответственностью за новое доверие, что стали появляться навязчивые сомнения: справлюсь ли я? Может правильно предостерегал начальник управления, дальновидный генерал, намекая на недостаточный опыт моей практической работы? Может быть поэтому, не дав принять делопроизводство в новой должности, по его указанию был включен в состав возглавляемой им опергруппы для плановой общей проверки Отдела контрразведки МГБ 128-ой горно-стрелковой дивизии, дислоцированной в Закарпатье. Видимо, решил лично проверить меня в конкретной практике.

В состав проверочной группы вошли: подполковник Перов Г. Н., майоры – Удалов Г. Ф., Шиленко И. Т. и Мордвинов, капитаны – Кановалов А. П., Бабашин В. С. и Душицкий, и я – лейтенант. Пришли все к поезду до его отправления и, разместившись в одном вагоне, вышли на перрон для встречи генерала. Он прибыл за 15–20 минут, тепло поздоровался с нами, каждому пожав руку, и адъютант проводил его в соседний спальный вагон-люкс, где он занял полностью оплаченное большое двухместное купе с туалетной комнатой (такие вагоны были в предвоенный период и некоторое время после войны, потом исчезли). В левом углу располагался треугольный шкафчик, в котором находилась бутылка коньяка и коробка конфет «Лимонные дольки». Где-то перед обедом, на большой станции все вышли из вагона и, оказавшись в толчеи богатого базара, кое-что купили из еды, заранее зная, что генерал пригласит к себе в купе. Он раскрыл свой чемодан и, выставляя на стол домашнюю еду, произнес: (Что ж это, Царита Павловна (жена) положила закуску, а выпить ничего нет». В это время Толя Кановалов вытаскивает бутылку водки. – «Есть, товарищ генерал!». – «Что нам на всех одна бутылка!». – «Есть еще, товарищ генерал!»: И выставляет вторую бутылку. – «Тогда хватит по 100 граммов каждому». Этот диалог и сопровождавшие его действия Толи Кановалова запомнились, как великолепно сыгранное комедийное представление. Обед прошел в веселом разговоре: различных воспоминаниях и шутках. Здесь и я впервые почувствовал себя менее скованным, как бы равным среди равных.

В кабинете начальника отдела дивизии подполковника Быкова генерал при всех спросил: «У Вас есть интересное дело оперучета, по которому нужна наша помощь?». Получив утвердительный ответ, заявил: «Пусть по нему поработает наш разработчик лейтенант Грачев». У меня сразу же подпер к горлу ком горечи, хотелось на это, показавшееся мне насмешкой, вспыльчиво ответить, но промолчал. И только у Г. Н. Перова поинтересовался, почему так бестактно поступил со мной генерал. Он посоветовал: не обращать внимания. Считать это положительной оценкой и серьезно поработать по делу, а он не будет меня загружать другой работой.

Порученное мне дело-формуляр на рядового солдата, 1927 года рождения, призванного в армию в 1944 году при освобождении от фашисткой оккупации Ровенской обл., который неоднократно намеками давал понять агенту-земляку о том, что он осведомлен о конкретной деятельности бандитов ОУН-УПА. На стандартный запрос по месту жительства из райотдела КГБ поступил ответ, что компрометирующими материалами на него не располагают. Никакой разработки в причастности его к националистическому подполью не велось. Шло накопление ненужных донесений о его отношении к службе и поведении, характеризовавшимся постоянными его встречами с его земляками, которыми он считал всех военнослужащих из западных областей Украины. Складывалось впечатление: если он причастен к нацподполью, то ищет единомышленников, а нашему агенту намекает об этом, но таковым его не считает и, не доверяя, пытается разобраться, почему он стремится к дружеским отношениям с ним. На контрольной явке с агентом выяснилось, что он, как и сам оперработник – капитан, конкретного представления о деятельности ОУН-УПА не имеют. Поэтому пришлось начинать все с начала. Встретились с опытным оперработником 2-го отдела УКГБ области, уточнили все детали бандитского поведения и конспирации, получили текст их клятвы и заповедей, побывали в их бывшем схроне, изучили до деталей всю обстановку в нем и способы его маскировки. Договорились, что, при необходимости, можно будет показать схрон и агенту. С учётом полученных конкретных представлений об этом агенту была отработана легенда, по которой он отдельными намеками в беседах наедине с фигурантом проявляет осведомленность по различным особенностям ОУНовского поведения. Например, начнет с того, что в очередной беседе в удобный момент даст понять: почему он не откровенничает с фигурантом, воспроизведя десятую заповедь ОУН-УПА: «Про справи говори не з тим, з ким можеш, а з тим, кого добре знаєш». Так последовательно, вводя в удобное время одно за другим какое-то из бандеровских проявлений, агент постепенно добивается у фигуранта выяснения: насколько он осведомлён о его подполье и имел ли сам причастность к нему. А при получении об этом конкретных данных, требующих в последующем свидетельской документации, создает для этого реальные возможности через лица, имеющие с ним постоянные общения. В этом же направлении отработана легенда второму агенту, постоянно общающемуся с фигурантом, по национальности из числа белорусов. Допуская иногда в общих беседах критические оценки национализма как дикого, пещерного профашистского проявления, умело переводит их на свое желание разобраться в этом с помощью более осведомленных украинских друзей. Ведя такие разговоры, так же будет стремиться по заслуживающим проявлениям фиксировать свидетелей. По делу было проведено изъятие ненужных бумаг, захламлявших его, с приобщением их к делу общего делопроизводства по секретной переписке. Составлен подробный план последовательных агентурно-оперативных мероприятий, в том числе одним из пунктов предусматривалось, в ближайшее время выехать в курируемый Отдел контрразведки КГБ 2-го отдельного корпуса прорыва РГК и там, с помощью И. С. Ходченкова изучить в УКГБ Ровенской области, материалы, относящиеся к его борьбе с нацподпольем ОУН-УПА, обращая особое внимание на выявление источников осведомленности фигуранта о его деятельности и возможных подозрений о его участии в ней. План был подписан мною и оперработником, ведущим дело-формуляр, подполковниками Бычковым и Перовым – согласны, а также заготовлено; «Утверждаю. Начальник Управления контрразведки МГБ ПрикВО генерал-лейтенант И. Т. Салоимский». На этом настоял я, поскольку задание получил от него лично. Процедура утверждения проходила сложно. Генерал подробно вник в преамбулу плана об основаниях к подозрению и по пунктам провёл его разбор в целом, а также отработанных агентам легенд и линий поведения. В итоге, несмотря на казавшееся придирчивое отношение, план был утвержден. Примерно в мае 1951 года, дело-формуляр успешно было реализовано. На допросах фигурант пытался причислить к участникам нацподполья агента, но ни одного конкретного факта в подтверждение этого привести не мог. Умелый вывод агента из разработки был обеспечен гибкостью его легенды и линии поведения.

В дальнейшей работе направленца 2-го отдела, как в курируемом органе, так и при выездах в составе оперативных групп в других органах округа, неоднократно подтверждал свои навыки, полученные еще на фронте, – быть разработчиком по конкретным делам и сигналам, а также личное стремление, творческое отношение и умение в этой самой замысловатой работе, в которой опасны ошибки, затасканные шаблоны и упрощенчество.

В результате заслужил от скупого на похвалы начальника второго отдела подполковника Кукеева положительную аттестацию от 13 декабря 1954 года на присвоение очередного звания «старший лейтенант», в которой наряду с другими похвалами отмечается: «Смело берется за порученное ему дело и доводит его до конца. Агентурно-оперативную работу знает. Принимает непосредственное участие в разработке и проведении мероприятий по делам оперативного учёта». Так, спустя более чем через 7 лет, был представлен к званию, которое было предусмотрено по должности, на которую получил назначение в 1944 году. Отказывался от присвоения первичного офицерского звания по своему желанию, надеясь после воины уволиться и учиться на математика, но судьба по-своему крутит человеком, когда ты попадаешь в ее полную зависимость, будучи постоянно занят важной работой, не стал отпрашиваться на похороны отца 9 сентября 1951 года, о чем до сих пор сожалею. Тогда был глубоко убежден, что в конкретном деле должна быть персональная ответственность, твердость и требовательность, прежде всего исполнителя к самому себе. Замена его в ведении дела, даже кратковременная, в чем неоднократно убеждался на собственном опыте – это только безвыходная необходимость, обязывающая предусматривать и предвидеть меры по локализации возможных неудач. Поэтому даже в такой ситуации как смерть отца, не хотел передавать кому-либо, в том числе и своему начальнику, имевшееся у меня в производстве перспективное дело в период проведения активных мероприятий. В такой работе всегда заложен риск, а кто не рискует, тот, как говорится, не пьет шампанское. Предвидя такие риски, всегда брал их на себя и никогда и никого не ставил под удар, если где-то получалось не так, как планировалось. Локализуя отдельные неудачи, делал из них выводы, предусматривая в рискованных моментах многовариантность: а вдруг не так, то вот так, логически определяя «закономерности» неожиданностей. Оценивая искусство, великий Достоевский писал, что все оно построено на «вдруг» и чем больше «вдруг», тем интереснее. В чекистском искусстве чем больше «вдруг», тем вероятнее избежать ошибки и неудачи.

Раскрывать свое участие в проведении конкретных агентурных разработок, исходя их своих конъюнктурных соображений, излагать полностью, без купюр и соответствующих изменений, позволяющих сохранить тайну об успехах, ни один контрразведчик, а тем более разведчик, не позволит, потому что основой результативной его деятельности является максимальная секретность. В том, что я написали буду еще писать о собственных успехах, а тем более о неудачах, всегда сохранится необходимая тайна, прежде всего о людях, фигурировавших в конкретных делах, как подвергавшихся разработке, так и положительно проявивших в ней негласных помощниках, чтобы не навредить им самим, их родным и близким, если при публикации они будут узнаваемы. Одной из причин, побуждающих контрразведчиков и разведчиков засекречивать участников успешно проведенных им дел является тактические ухищрения, в которых для них, пожалуй, не существует ни одного порока, ни одной человеческой слабости, которую бы они не пытались использовать в достижении успеха. Раскрывать их – значит наносить повторные удары людям по уже пережитому и уже изжитому пороку. Позволять себе такое кощунство над людьми могут только отъявленные предатели типа Калугина.

Особого внимания в оперативной работе требует сохранение секретности всего того, что связано с помощью органам агентов и доверенных, вот для чего каждому из них определяется и детально отрабатывается письменно своя роль, чтоб не засветиться и не раскрыться перед другими агентами, не оказаться причастными к подстрекательству преступления и участию в нём. Секретность контактов с ними оперработником осуществляется под прикрытием обычной, не вызывающей подозрений, служебной, деловой, бытовой и любой другой обоснованной необходимости, не предугадываемой в его окружении.

На этом свое освещение работы во втором отделе прерываю. Организационно она так же неожиданно прекратилась, как и началась. В деятельности органов госбезопасности внезапно началась полная реорганизация, обусловленная преждевременной смертью многолетнего вождя Советского государства – Иосифа Виссарионовича Сталина, наступившей 5 марта 1953 года, вечером, в 21 час 50 минут, о котором Уинстон Черчилль в последствии сказал: «Он принял Россию с сохой, а оставил с оснащенной атомным оружием. Нет! Что бы не говорили о нем, таких история и народы не забывают».

Страна ошеломленно переживала смерть вождя и учителя. Смерть одного человека выявила горе и растерянность миллионов людей не только в СССР, но и во всем мире. Он добился того, что советское государство при нем работало как единый механизм, по всей своей необъятной территории, обеспечивая социальную справедливость ее населению и поступательное продвижение к его идеалам социализма. Он не разрушал великую Страну, как предатели: Горбачёв, Ельцин, Шушкевич, Кравчук. Он не был коррупционером и стяжателем, как Кучма. Он не был американским ставленником, как националист-идеалист Ющенко. Сталин вошел в историю как Маршал Победы в Великой Отечественной войне, триумфально подтвердив историческую истину: народы России никогда и никому не покорялись, начиная с глубокой древности, обладая божественным даром непокорства и умения насмерть бить всякого, кто приходил к ним с мечом и огнем. При этом Сталин всегда выделял выдающуюся роль русского народа. Особенно ярко отложился в сознании советского народа его тост об этом, произнесенный 25 мая 1945 года на приеме в честь командующих войсками Красной Армии: «За здоровье советского парода, и, прежде всего, русского народа, потому что он является наиболее выдающейся нацией, входящей в состав Советского Союза, потому что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение…». После войны генералиссимус Сталии, благодаря личной мудрости, дальновидности и огромным организаторским усилиям, ликвидировал атомную монополию США. 29 августа 1949 года на Семипалатинском полигоне была взорвана первая советская атомная бомба. Последующее создание атомных бомб и ракет, способных доставить их через океан, было поставлено на массовое производство. Сталин и на этот раз своего достиг – он не только спас свою страну, но и все человечество от американской атомной дубины, удерживаемой от применения до сих пор Россией.

Сразу же после смерти И. В. Сталина, а возможно и его умышленного убийства с целью захвата власти, Берия 5 марта 1953 года провел слияние органов госбезопасности и внутренней безопасности, сосредоточив все функции в одном могучем МВД, которое возглавил лично, одновременно являясь первым заместителем председателя Совета Министров Г. М. Маленкова, назначенного на сессии Верховного Совета по его предложению, при внесении которого пренебрежительно сказал: «Что ЦК? Пусть Совет Министров все решает, а ЦК пусть занимается подарками и пропагандой». Так маршал Берия стал одним из руководителей страны и остался членом президиума ЦК. Партийную работу в секретариате ЦК возглавил Н. С. Хрущев, но первым секретарём ЦК он станет только в сентябре 1953 года. Возглавив МВД и видя себя в дальнейшем во главе государства и партии, Берия выпустил из тюрьмы половину арестованных бывшим министром госбезопасности Игнатьевым сотрудников МГБ – тех, кому доверял, кто ему был нужен и предан, а набранных вместо них партработников разогнал, заявив: «Ну что, засранцы, вы чекистского дела не знаете. Надо вам подобрать что-то попроще». Так из числа хорошо известных лично мне руководителей центрального аппарата были перемещены: Николай Романович Миронов – с должности заместителя начальника военной контрразведки был отправлен заместителем начальника Особого отдела Киевского военного округа, Серафим Николаевич Лялин – с должности заместителя начальника 2-го главка переведен заместителем начальника Управления МВД по Горьковской области, Алексей Алексеевич Епишев, назначенный в 1951 году заместителем министра госбезопасности, возращен на должность начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. При встрече с ним в 1973 году, во время полевого учения 8-й гвардейской армии, ее командующий генерал-лейтенант Алексей Михайлович Матвиенко спросил у него: «Вам приходилось во время работы в МГБ иметь контакты с И. В. Сталиным?» Ответ был поразительным: «За всё время Сталин всего один раз позвонил мне и спросил: «Много ли работает в органах евреев?». На мой ответ, что сразу доложить не могу, надо посчитать, он заявил: «Хорошо посчитайте и что б к утру ни одного из них не было». Вот так неожиданно передо мной раскрылась тайна, ранее являвшаяся загадкой: почему всех сотрудников еврейской национальности уволили в один день? В их число попал и мною уважаемый Н. И. Портнов, который во время упомянутой ранее неприятной угрозы для меня, как опытный юрист-следователь помог избавиться от неё законным решением.

Переход органов госбезопасности в МВД и во власть Берии осознавался у меня, как и в целом коллективе контрразведчиков Прикарпатского военного округа, неоднозначно. Вызывали одобрение принятые закон «об амнистии» и меры реабилитации арестованных по делу «врачей-убийц», а также народного артиста Михоэлса, по привлечению к ответственности особо изощрявшихся в фабрикации провокационных дел и пытках над арестованными, в частности, великий комбинатор провокаций Рюмин был арестован и 7 марта расстрелян. Вместе с тем возникали сомнения явные его попытки отмежеваться от тех карательных крайностей, которые сам творил, а теперь пытается все грехи свалить на Сталина и перенести всю ответственность за необоснованные репрессии на «стрелочников», а себя представить демократическим преобразователем перестройки страны по своему плану.

Находясь у власти, Берия хотел арестовать бывшего министра госбезопасности Игнатьева, рассчитывая, что он и арестованный его заместитель Рюмин дадут на Маленкова и Хрущева показания о их соучастии в репрессиях, санкционировании арестов и расстрелов. Распознав этот замысел, они, стремясь обезопасить себя, предпочли обвинить Берию во всех преступлениях и арестовали его. Берия, упиваясь полученной властью, потерял бдительность, недооценил товарищей, особенно Хрущева и, несмотря на свой опыт и интриганские способности, позволявшие выживать при Сталине, не смог предвидеть реальности своего ареста, состоявшегося 26 июня 1953 года. Потом на пленуме ЦК КПСС Маленков скажет: «Он считал нас простаками – но мы не такие простаки оказались». Проявляя активную деятельность, Хрущев выдвинулся на главную роль и был избран на пленуме первым секретарем ЦК и, проявив напористость, добился желаемого: избавиться от опасного свидетеля. 23 декабря 1953 года как враг народа Берия был приговорён Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР к вышей мере наказания – расстрелу, с лишением воинского звания и наград. Все подозрения о его заговорщической деятельности усилились у военных контрразведчиков тем, что он, пробыв у власти 114 дней, в первоначальном порядке успел существенно понизить ее роль и тем самым объективно действовал, как агент влияния, в интересах американского ЦРУ Его злодейский план в этом остался все еще полностью не раскрытым.

Предлог был избран благовидный. Войны далеко позади, а поэтому военная контрразведка, вроде бы, стала менее нужной. А то, что Америка действовала по ЦРУшному плану Даллеса и ее бескомпромиссная борьба за атомное превосходство, продолжающая ставить своей известной целью уничтожение Советского Союза и всей мировой социалистической системы – бериевские заговорщики, ослепленные борьбой за власть, изволили забыть. Им было не до стратегии победы социализма.

Управление контрразведки Прикарпатского военного округа переводилось, как и большинство других округов, в Отдел контрразведки МВД. Штатная численность значительно сокращалась. Подразделение наружного наблюдения сокращалось. Оно и все технические обеспечения возлагалось на областные управления МВД по месту дислокации войск округа. Их начальники, а их в ПрикВО шесть (Львовская, Волынская, Ровенская, Закарпатская, Ивано-Франковская и Житомирская области), объявлялись для начальника контрразведки округа старшими оперативными начальниками и скоординированное их взаимодействие в интересах государственной безопасности войск фактически прекращалось. Для американского ЦРУ и его сателлитов трудно придумать большего подарка, и они выгодно использовали его для достижения своих коварных целей.

Второй отдел остался отделом в отделе (такая нелепость, по-моему, много говорит о реформаторах). Штатная численность его уменьшилась в два раза, моя должность сократилась и я сразу был назначен оперуполномоченным 1-го отдела Особого отдела МВД ПрикВО по работе на отдельных объектах. Первой радостью этого назначения оказалось то, что на одном из этих объектов, двадцать восьмом авторемонтном заводе, оказалось возможным, благодаря взаимному пониманию с его начальником, определить на должность начальника отдела труда и зарплаты Н. И. Портного, где он удовлетворенный, в полном почете и уважении проработал до конца своих возможностей – предельного возраста.

Все объекты оперативного обслуживания находились в конце улицы Ленина, вблизи пригородных поселений – Винники и других, среди их жителей, работавших на самом крупном объекте, 28-м ремонтом заводе, были выявлены и находились под наблюдением как имевшие контакты с бандитами УПА, скрывавшимися в Винниках в своих схронах, отдавали им в принудительном порядке еду и оказывали другие мелкие услуги. Трудились добросовестно и никаких подозрительных проявлений с их стороны не отмечалось. Для оперативной работы среди местного населения создал резедентуру из доверенных лиц, руководимую начальником отдела кадров, бывшим начальником райотдела МГБ в городе Львове, который вел постоянно и квалифицированно работу с ними, используя в качестве явочного места комнаты для его мобилизационной работы.

Вторая резидентура из доверенных во главе с начальником пожарной охраны – армейским капитаном предназначалась для работы среди репатриантов.

Более сложной задачей, требовавшей неотложного решения, являлось приобретение ценных агентов для личной связи, контроля за работой резидентур и ввод в проверку наиболее важных сигналов, поступающих от них.

Об одном из таких агентов можно по достоинству вспомнить. Завербован он был на имеющихся компрометирующих материалах о том, что работал инженером на одном из важных заводов Украины, в период ее немецкой оккупации. При отступлении немцев бежал в Германию, где в советской зоне прошел фильтрацию и прибыл на постоянное место жительство во Львов. Как инженер завода, он по своим возможностям, личным качествам и способностям оказался способным выполнить самые сложные задания, умело имитируя нужную роль. К заданиям относился добросовестно, но инициативы не проявлял. И вдруг приходит на явку расстроенным и испуганным в связи с неотложной необходимостью проведения желудочной операции. Успокоив его, пообещал помочь, и на следующий день, по договоренности с начальником военного госпиталя, он был помещен в отдельную палату хирургии, где операция прошла успешно. Выписавшись и придя на явку, он с искренен радостью и душевностью высказывал благодарность, а затем сквозь слезы выразился так: «Василий Ефимович, я этого никогда не забуду. Я сотрудничал с Вами добросовестно, но все время не мог избавиться от мысли, что, прихватив меня на не очень патриотическом прошлом и считая самой последней сволочью, используете под палкой в своих целях. Теперь полностью осознав, что необходим органам госбезопасности, являюсь негласным сотрудником и, с чистой совестью продолжу эту важную работу». Для меня данное признание стало важнейшим подтверждением того, что душевное отношение, забота, сочувствие и помощь в преодолении возникающих нужд у негласных помощников должны быть непременным правилом, но обязательно исключающим возможные спекуляции и попытки использовать оперработника негласным помощником в своих карьерных делах и потребностях. Успешная работа инженера обусловила контрольную явку с ним заместителя начальника отдела МВД генерал-майора И. Я. Лоркиша. Для меня она запомнилась тем, что генерал преподнёс ему, да и мне, незабываемый урок: как можно выяснять у фигурантов интересующие органы факты, скрываемые ими, методом аналогии, не допуская прямых вопросов. Генерал обосновал это так: если я сейчас попрошу вас рассказать еврейский анекдот, то вряд ли вы сразу сможете исполнить это, а стоит мне рассказать вам такой анекдот, то вы тут же начнете перебивать меня, чтобы рассказать свой. Займитесь продуманным анализом этого явления, и вы убедитесь, что методом аналогии нередко выявляется то, что подсознательно проявилось, что желал и должен бы скрывать». Лично сам, пытаясь освоить такую методику, сумел отработать несколько агентурных заданий, подтвердивших ее эффективность, в то же время убедился, что если каждый раз заниматься отработкой ее деталей, то это слишком затратное по времени дело много таит в себе психологических загадок и нередко завершается безрезультатно. Поскольку генерал-майор И. Я. Лоркиш убыл в Ленинград, а вместо него прибыл генерал-лейтенант А. А. Быстров, лишившись его властной опеки, сделал для себя вывод, который всегда рекомендовал его негласным помощникам, а в последствии и подчиненным оперработникам: метод аналогии использовать как бы в свободном плавании и заранее не отрабатывать тем бесед, а научиться в их ходе не упускать момента навязать собеседнику – фигуранту такую тему, которую можно развить, обострить и выведать нужное для дела. Трудное это искусство и удавалось оно на практике не всегда и не всем.

Созданное Берией супер-МВД принял его заместитель генерал-полковник С. Н. Круглов, известный служака органов, пришедший в них по партийному набору в 1938 году и уже неоднократно упоминавшийся мною ранее по его отдельным заслугам. Однако он имел немало и старых грехов, которые в январе 1956 года были раскрыты, и он навсегда покинул Министерство внутренних дел.

Сергей Никифорович в момент ареста Берии вел себя очень лояльно к новой власти, сразу доложил о своей верности Хрущеву и Маленкову. Настойчиво продолжил амнистию заключенных, в результате пересмотра дел на которых из тюрем было освобождено 1,2 млн. человек.

В отдел контрразведки МВД ПрикВО прибыла из центра инспекторская комиссия для разбирательства по прекращенному следственному делу, по которому арестовывалось несколько старших офицеров еврейской национальности. Полностью предъявленные им обвинения мне неизвестны. На обслуживаемых объектах, располагавшихся компактно, организованные сборы офицеров-евреев проходили в кабинете начальника обозно-ремонтной мастерской округа, полковника-фронтовика, еврея по национальности в возрасте около 50 лет. В их среду был введен и агент «инженер», в связи с чем его и принимал И. Я. Лоркиш. В беседах они обсуждали публикации о врачах-убийцах и еврейском заговоре, предполагая, что все это появилось из-за попыток жены Молотова добиться выделения Крыма для еврейской автономной области. Осуждая это как провокацию, высказывали предположения, что она может привести к недоверию офицерам-евреям служить в армии и иметь доступ к оружию, как случилось с сотрудниками госбезопасности. И. Я. Лоркиш мою оценку поступивших сообщений, как обывательских проявлениях, не содержащих преступного умысла, утвердил. Проверяя меня, представитель инспекции МВД СССР, пытался придирчиво допытываться: имел ли от руководства, в частности от начальника генерал-лейтенанта В. И. Бударёва, какое-либо давление о переоценке этих материалов и почему у меня в списках личного состава объектов открыжены все евреи. Успокоился, когда довел меня до раздраженного заявления: не надо искать виновников столь серьезной вины среди стрелочников – сотрудников органов госбезопасности. А когда на второй день его пригласил В. И. Бударёв и попросил не дёргать и не обвинять в чем-то рядовых оперработников, заявив, что вся вина полностью относится только к нему, то он, догадавшись, что информация начальнику поступила от меня, больше ни в какие полемики не вступал, обвинений не предъявлял и работу оценил положительно.

В аттестации по наградному листу, подписанном заместителем начальника 1-го отдела Особого отдела МВД ПрикВО подполковником Михневичем 13 сентября 1953 года, вскоре после инспекторской проверки, отмечено, что товарищ Грачёв требования ЦК КПСС и Советского правительства понимает правильно и контрразведывательную работу на обслуживаемых объектах строит в соответствии с этими требованиями. С негласным аппаратом работает целеустремлённо и конспиративно. Проводит активные агентурно-оперативные мероприятия по разоблачению враждебного элемента. По полностью положительной аттестации вывод: «За долголетнюю и безупречную службу в Советской армии и органах МВД представляется к медали «За боевые заслуги», которую всегда с гордостью почитаю как боевую награду.

По разоблачению враждебного элемента, отмеченного в аттестации, сейчас припоминаю такой факт. Поступила ориентировка, что в конце ул. Ленина города Львова источником УМВД области был замечен активный участник бандподполья ОУН-УПА Герега. Проверив по картотекам личного состава, доложил, что на обслуживаемых объектах Герега не установлен. Через пару дней, выйдя из трамвая на остановке против 28-го авторемзавода, заметил два поста наружного наблюдения. Придя к начальнику отдела кадров – резиденту, рассказал ему об этом, предположив, что, видимо, их появление связано с опознанием Гереги. Начали вместе проверять и, когда проверяли по имени и отчеству, то нашли, что он работает на заводе, изменив фамилию всего на одну букву «г» на «л», т. е. стал Герелой. Руководство особого отдела сообщило в УМВД, что Герега установлен и просило выслать имеющиеся на него материалы. Категорически отказавшись от нашей просьбы, оно потребовало немедленно сообщить о его месте нахождения для проведения санкционированного ареста и следствия по одному делу совместно с другими соучастниками совершенных преступлений. Пришлось уступить.

В ходе контактов с сотрудником УМВД, ведшим дело на Герегу, узнал, что он затрудняется найти работу хорошему агенту «Кавказ», с которым проводил контрольные явки министр Ковальчук и от него он имел поощрения. Получив должность ответственного хозяйственника, «Кавказ» имел отношение и к электроснабжению завода. Однажды, когда в конце последнего месяца квартала как часто не хватало одного дня для выполнения плана и приходилось завершать штурмовщину ночью, «Кавказ» выключил электроэнергию и появился в цеху, где внезапно приостановилась бурно кипевшая работа. Со стороны начальства на него посыпалась несусветная брань и оскорбления, в частности, он назывался при этом – бандеровцем. Это слышали все рабочие цеха, так как ругань проходила на высоких тонах. После восстановления подачи электроэнергии и окончания работы к «Кавказу» подходит один из рабочих, жмет ему руку и выражает признательность как своему человеку, в чем его убедило происшествие с электроэнергией.

При выяснении на срочной явке причины недозволенных действий агента оказалось, что выявление представляющей оперативный интерес среды и вхождение в ее доверие он самовольно решил ускорить, для чего и прибегнул к указанному происшествию. Несмотря на то, что действия агента вырисовывали положительный эффект, пришлось строго предупредить его о недопустимости подобных действий, разъяснить пределы возможной инициативы в негласной работе и предпринять меры, чтобы локализировать нежелательное дознавательское разбирательство его вины, проинформировав руководство завода о своих выводах, снимающих такую необходимость. Вышедший на агента «свой» оказался жителем одного из сел Куликовского района Львовской области. В последующем, закрепляя «свойские» отношения, «Кавказ» постепенно выявил известные ему подробности, позволившие УМВД Львовской области раскрыть террористический акт бандитов ОУН-УПА, которые вскоре после изгнания немецких оккупантов расстреляли в этом селе выехавшую туда призывную комиссию райвоенкомата, чтобы на месте провести, поскольку село очень крупное, призыв в Красную Армию. Рассказывая подробности об этом, «свой» утверждал, что одного из участников призывной комиссии райвоенкомата, врача, бандиты оставили живым и впоследствии дали возможность ему скрыться, снабдив документами переселенца из Польши. Дерзкое преступление националистического бандитизма было полностью раскрыто. Агент «Кавказ» остался у меня на связи и после того, как был возращен на прежний участок работы в аппарат Особого отдела округа. В добрую память о коллективе 28-го авторемзавода, открывшим мне познания об организации, условиях и героизме труда на крупном производстве, об его замечательных людях, бескорыстных тружениках-патриотах заслуженной славы, помещаю две фотографии.

В январе-феврале 1953 года в ЦК КПСС состоялись обсуждения недостатков в работе партийного и государственного аппарата, а 13 марта на основе его Постановления вышел Указ Президиума Верховного Совета об образовании Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР. Хрущев добился вывода партаппарата из-под постоянно осуществляемого ранее контроля этой спецслужбой, оставшейся при всех прежних реформах.

Хрущев не хотел, а при наличии грешков сталинского периода побаивался, усиления чекистского ведомства, поэтому оно и не стало министерством, а получило второразрядный статус госкомитета. Главное принижение роли и влияния КГБ проявлялась нс так в статусе, как в со временем понятой бесконтрольности с их стороны за партийной кастой «неприкасаемых», прогрессирующее разложение которой стало одной из важнейших причин появления американских агентов влияния и развала Советского Союза. Этот период продолжался с марта 1954 года до августа 1991 года, когда КГБ вроде бы сосредоточил у себя все функции по обеспечению госбезопасности и ведению внешней разведки, проводил значительную работу неимоверными усилиями большинства преданных своей Родине профессионалов-чекистов, срывая многочисленные акции враждебных спецслужб, ио не имея возможности предупреждать их в партийной иерархии, что практически только оттягивало сроки достижения ими окончательного результата, намеченного по плану ЦРУ и не сумело локализовать предательство Горбачёва и других перевертышей из партийно-государственых «деятелей». Этому способствовало и то, что с образованием КГБ в его аппарат возвратились все представители партийного набора, специалисты общего руководства по любой профессии, а, начиная с 1958 года, КГБ вообще стали возглавлять вожаки из комсомола.

Первым председателем КГБ был назначен генерал-полковник Иван Александрович Серов, опытный профессионал, 29 мая 1945 года по представлению маршала Г. К. Жукова удостоенный звания Героя Советского Союза: «За образцовое выполнения боевых задании командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и достигнутые при этом результаты.» Через год он стал генералом армии. Его профессионализм и опыт в оперативной работе стали заметно ощущаться на местах, прежде всего в поступавших приказах и ориентировках о реальных возможностях ее усиления.

Расследования в особом отделе МВД округа «еврейского дела» закончилось тем, что генерал-лейтенант В. И. Бударев, взявший на себя вину следственного отдела, наступившего при аресте нескольких офицеров еврейской национальности на те же грабли при оценке обывательских проявлений, как при ранее допущенном аресте Зиновьева, из органов был уволен, устроился во Львове руководителем коммунального хозяйства, завоевав известную популярность за его заметное улучшение в удовлетворении многосторонних потребностей людей, а когда, спустя много лет, проходил многолюдный митинг на его похоронах, то слёзные прощальные выступления похвалы доходили до того, что он назывался отцом города.

В январе 1954 года вместо Владимира Ивановича прибыл генерал-майор Николай Григорьевич Кравченко, почётный чекист высшего профессионального искусства, отмеченного И. В. Сталиным, как уже мною ранее указывалось, по личной просьбе Ф. Рузвельта, присвоением подполковнику в 29 лет звания «генерал-майора» за раскрытие намечавшегося немецкой разведкой террористической акцией на Тегеранской конференции. Последние 4 года он результативно проявлял свой богатый опыт, унаследованный от чекистов 1-го поколения, в должности зам. начальника Управления особого отдела Группы Советских войск в Германии, обеспечивая организацию и развитие деловых контактов с МГБ ГДР.

Точно не знаю, кто и что доложил обо мне Николаю Григорьевичу (вроде бы лично В. П. Бударёв, положительно отозвавшись о моем принципиальном поведении при расследовании московской комиссией «еврейского дела»), но вскоре я был вызван на беседу и назначен оперуполномоченным второго отдела с обещанием при первой же возможности выдвинуть старшим оперуполномоченным. Беседа проходила в присутствии начальника второго отдела полковника Мирошниченко, прибывшего тоже из Германии, где в послевоенный период был начальником особого отдела в гор. Бранденбург.

Мне предстояло продолжать кураторство 2-го артиллерийского корпуса прорыва РГК, где начальником стал подполковник Г. Н. Перов, с которым вместе согласованно и целеустремленно проработали полгода. А в ноябре 1954 года был выдвинут страшим оперуполномоченным 2-го, теперь уже, сектора – направленцем Особого отдела КГБ Юго-Западного пограничного округа, где начальником был полковник Токарев, а заместителем полковник Давыдкин, в подчинении которых находилось 5 органов пограничных отрядов – 19, 20, 22, 29 и 79, охранявших участок границы от Калининграда до Керченского пролива в Крыму. Было где развернуться и с головою окунуться в напряженную работу, во многом специфичную, обусловленную тем, что погранвойска входили в состав КГБ и его руководство заинтересовано только в предупреждении всего негативного и тем более преступного, причем, в идеале, не на стадии проявления, а в зародыше, на стадии возникновения умысла их совершения. Разоблачения и уголовные пресечения здесь воспринимаются как безусловный факт упущений, допущенных в оперативной работе, деятельности командования и политорганов. Тесное их взаимодействие – важнейшее условие в системе общих предупредительно-профилактических мер.

При выездах в особые отделы погранотрядов выявлялось много недостатков, проверка заслуживающих оперативного внимания сигналов затягивалась из-за трудностей проведения контрольных явок с источниками их поступления. Приходилось сутками выжидать, когда оперработник сможет определить его в наряд по охране госграницы на наблюдательную вышку или у въездных ворот заставы. Вот тогда оперработник выполняет роль часового, а ты, иногда почти всю смену, уточняешь у источника поступивший сигнал, определяешь дальнейшие задания, линию поведения и действия по предупреждению заподозренного проявления. При этом каждый раз приходил к убеждению, что гарантированной надёжности в этом не достигается; она, нередко, остается под сомнением или ее вовсе нет, а это вынуждает к отводу подозреваемого с границы в отряд, обрекая полученный сигнал на затягивание проверки. Выход виделся в необходимости совершенствования системы, отведя в ней на заставах повышению роли резидентур, сосредоточив усилия оперработника на их квалифицированную подготовку, обеспечивающую надёжное замещение оперработника на период отсутствия на заставе, обстоятельное уточнение и оформление поступившего от находящегося у него на связи доверенного лица заслуживающего оперативного внимания сигнала. Мои предложения по совершенствованию оперативной работы в погранвойсках получили одобрение руководства сектора и отдела. Излагать их от своего имени представляется нескромным, а поэтому обращаю внимание на необходимость ознакомиться в приложении с имеющейся в материалах личного дела аттестацией от 19 февраля 1955 года, в которой начальник второго отдела Особого отдела КГБ ПрикВО полковник Мирошниченко, чекист старшего поколения, имеющий многочисленные заслуги за многолетний положительный опыт, достойный подражания, всесторонне характеризует положительные личные, политические и профессиональные качества, проявленные мною при кураторстве Особых отделов погранокруга и достижении положительных результатов в работе, в частности, отмечает: «В особых отделах 19, 22, 20, 79 погранотрядов, тов. Грачевым вскрыты серьезные недостатки в организации контрразведывательной работы в погранвойсках и окружении, а в особом отделе 79 погранотряда – нарушения решений ЦК КПСС в работе органов госбезопасности. Тов. Грачевым на месте оказана помощь этим органам в устранении недостатков в проверке материалов, заслуживающих нашего внимания».

Тяжелыми душевными переживаниями мне досталась необходимость проявить принципиальность в решении вопроса в соответствующих инстанциях об увольнении из органов госбезопасности начальника Особого отдела 79 погранотряда полковника Савичева, при проверке работы которого были вскрыты немыслимые по тому времени факты фальсификации компрматериалов и необоснованного заведения дел оперативной разработки, приписок количества результатов по различным показателям в личной работе и органа в целом. Ранее Савичев был начальником Особого отдела Молдаванского погранокруга, переживал свое понижение и пошел по ложному пути: доказать, что он заслуживает большего и его понижение было ошибочным. Успокаивал себя в этом трагическом для полковника Савичева случае тем, что все вскрытые нарушения отражены объективно, без малейшего смакования и с чистой совестью.

В аттестации полковника Мирошниченко отмечалось, что оперативным документам мною дается правильная оценка и они грамотно составляются. Такой вывод вскоре представилась возможность мне подтвердить на высшем уровне и получить новый карьерный рост, ошеломивший своей неожиданностью меня и сослуживцев. В начале декабря 1955 года я был вызван вместе с полковником Мирошниченко к генералу Н. Г. Кравченко. Оказалось, что подготовленный заместителем начальника 2-го сектора полковником М. С. Аленовским доклад об итогах работы за истекающий год, для написания которого он на 2 месяца освобождался от своей руководящей работы, полностью его разочаровал, и он решил поручить кому-то другому из второго сектора переписать его. По рекомендации Мирошниченко выбор пал на меня – старшего оперуполномоченного, старшего лейтенанта, представленного 4 июля 1955 года в Москву для присвоения очередного звание «капитан», где в положительной аттестации появилась запись самая гордая для меня в то время: «Успешно окончил первый курс заочного юридического факультета Львовского Госуниверситета», а также еще более важная запись, позволявшая мне принять с достоинством поручение – переписать доклад по итогам работы за год в кротчайших срок – за 10–15 дней: «Принимает активное участие в работе партийной организации, является членом партийного бюро отдела. Пользуется авторитетом среди сотрудников отдела».

Работа над докладом началась сразу же. Генерал читал написанное и сразу же принималось решение, что оставить и как сформулировать, что вовсе исключить и какими важными положениями дополнить. Генерал требовал, чтобы во вступительной обобщенной «шапке» (его выражение) была кратко, но емко отражена организаторская работа руководств отдела и аппаратов в целом по выявлению решений ЦК партии и приказов председателя КГБ, а затем в обобщенном виде показать результаты работы (ранее общего их итога не было). При изложении каждого из направлений работы, опять – таки, небольшая «шапочка» о том значении, которое ему предавалось, о цифровых результатах, и изложение конкретных наиболее показательных примеров. В заключении дать критическую оценку выявленных недостатков, определить меры по их устранению и дальнейшему совершенствованию управленческой деятельностью отдела в подчиненных органах. Вспоминая об этом, должен признаться, что, получив задание и наставления по его выполнению, испытал неотвратимый, навязчивый и крайне беспокойный страх – боязнь, что не справлюсь с его выполнением. Но отступать некуда. Всю ночь провёл в бессоннице, постоянно вскакивал для записи возникавших мыслей, на следующий день они гладко клались уже в текст «шапки». К исходу дня ко мне зашел генерал. Открыв дверь, он с порога произнёс: «вот курит, аж из задницы дым идёт». Курил, как назло, действительно много и так бывало почти всегда: чем ответственнее работа, тем навязчивее вмешивается это порочное искушение. Но это осознается окончательно только с волевым решением бросить курить слишком поздно. Прочитав генералу написанное, получил одобрение, успокоился и следующую ночь спал спокойно, с твердой уверенностью, что я доверие оправдаю. Так оно и вышло. С помощью Николая Григорьевича, умного и спокойного генерала, был получен важный для дальнейшей службы опыт, доклад составлен и вовремя отправлен в Москву в папке – переплёте из сафьяновой кожи с позолоченным теснением полного председательского титула Ивана Александровича Серова. Доклад, со слов направленца третьего главного управления, его руководством был оценен в числе лучших. Это подтвердила и инспекторская комиссия, прибывшая 2 февраля 1956 года с плановой проверкой. В ее составе был начальник отдела кадров генерал-майор А. Н. Малыгин, назначенный на этот пост по партийному набору, о котором при беседе со мной сложились наилучшие впечатления и вывод: вот то место, где хорошо подготовленный партийный работник, овладевший искусством работы с людьми, занимает его достойно и является настоящим инженером человеческих душ. В непринужденной беседе, охватившей весь период пройденной мной жизни воинской, он в конце ее спросил о сроке пребывания в звании старший лейтенант, а узнав, что прошло уже 7 месяцев, как я представлен к званию «капитан», с возмущением заявил, что это безобразие, которому нет и не может быть никаких оправданий, при мне кому-то позвонил, рассказал о выявленном им бездушии, потребовал найти представление, ни в коем случае не возвращать его из-за устаревшего срока, в течении 2–3 дней провести приказ о присвоении очередного звания и доложить ему. Я сидел, слушал и восхищался: вот что такое настоящая работа кадровика и его забота о людях, а когда 9 февраля торжественно было объявлено, что вчера приказом КГБ № 109 мне присвоено звание «капитан», то в высказывании своей благодарности мне пришлось выпалить весь свой запас добрых слов восхищения.

Основной упор в проверке комиссией делался на выполнении решения ЦК КПСС о задачах КГБ и указаний его первого секретаря Н. С. Хрущева, данных в июне 1954 года на Всесоюзном совещании руководящих работников, в частности, по пересмотру уголовных дел осужденных за преступления, входившие в компетенцию органов государственной безопасности, а так же мерах по упрочению правовой основы их дальнейшей деятельности.

Постоянная работа в этом направлении, как известно, проводилась с 1954 по 1961 год и в результате пересмотра уголовных дел было реабилитировано более 700 тыс. человек.

В соответствие с Указом Президиума Верховного Совета от 12 сентября 1955 года об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной воины, были освобождены из заключения бывшие военнослужащие-фронтовики, осужденные за сдачу в плен врагу.

Инспекторская проверка 3-го Главного управления прошла благополучно, подтвердив во многом наши выводы о положительных результатах в совершенствовании контрразведывательной работы, имеющихся недостатках и мерах по их устранению, сделаны серьезные упреки за допускаемую в этом медлительность и недостаточно принципиальную требовательность к подчиненным органам в повышении их ответственности, исходя из требований ЦК КПСС и приказов КГБ о коренной перестройки всей служебной деятельности органов КГБ. Генерал Н. Г. Кравченко лояльно относился к членам комиссии и проявлял удовлетворение результатами ее работы как объективной, целенаправленной и деловой, считая, что руководство отдела и его аппарат имеют должное признание в их последующем развитии.

Одновременно Николаю Григорьевичу при активном содействии кадрового начальника А. Н. Малыгина удалось решить вопрос о назначении полковника М. С. Аленовского заместителем начальника контрразведки 8-й Танковой армии, а на им освобождённой должности – заместитель начальника второго сектора 19 марта 1956 года оказался назначенным я, капитан Грачёв, где по штатам предусмотрено звание «подполковник» и мне до его присвоения предстояло напряженно «карабкаться, не страшась усталости», много лет, преодолевая не только возросшие трудности, связанные с более высокими служебными обязанностями, но и низким воинским званием, которым в армии измеряется всё. Был в этой должности полковник, что бы он не изрёк, ответ, как правило, был один: «слушаюсь», а с капитаном даже оперуполномоченный, равный по званию, а тем более старший оперуполномоченный – майор, может и поспорить. Возникает дополнительный труд, которого у полковника не было, но он с лихвой окупается тем, что позволяет полнее и глубже познать истину, рождаемую в споре, в обсуждении, самому обогащаться опытом других, передавать им свой и принимать взвешенное, профессионально более целесообразное решение в достижении нужного результата.

В начальном периоде вступления в должность заместителя начальника 2-го сектора, начальник Особого отдела КГБ 8-й Танковой армии полковник М. С. Анкудинов, не согласовав со мной, куратором этого органа, пытался доложить генералу Кравченко план мероприятий по важному делу: подставе офицера-капитана английской разведке, проявившей к нему предвербовочный интерес, выявленный на основе его увлечения филателией и поддержания активных связей с английскими любителями этого коллекционирования. Узнав, что мероприятия со 2-м сектором не согласованы, Николай Григорьевич вызвал меня и, передав материалы, сказал: «ознакомьтесь и доложите свое мнение». Полковник М. С. Анкудинов остался с генералом, а когда я возвращался для доклада, он находясь в приемной, и бросил мне в след реплику: «ну пошел умник, сейчас все перевернет». И действительно при докладе генералу пришлось так и поступить. Поскольку в материалах явно просматривалось, что, подключившись к переписке с офицером, английская разведка завуалированными намеками пытались прощупать его политические взгляды и патриотизм. Решив активизировать разведку, полковник М. С. Анкудинов утвердил направление по филателистскому каналу письма, в котором, офицер, явно подставляясь на вербовку, в обширном бытовом тексте во многих местах вставляет намеки о том, что он чуть ли не убежденный антисоветчик. Раскритиковав такую бестолковщину, предложил все это исключить, потому что, получив такой ответ, английская разведка, хорошо знающая, что он не мог пройти через цензуру обязательного контроля заграничной почты без ведома органов госбезопасности, свои устремления, вероятнее всего, прекратит и на этом будет положен перспективному делу бездарный конец. Был принят предложенный вариант письма, где в бытовом тексте включался только один намек, что он (офицер) все понял, но по известным причинам написать о своих взглядах не может. Через какое-то время пришел ответ, где между многих пустых строк вписывалось: «вас понял, и писать ничего не надо», одновременно прощупывалась возможность личной встречи. Дальнейшая работа по делу перешла в успешное продолжение 1-го Главного Управления КГБ СССР. Больше всех радовался этому полковник М. С. Анкудинов и я в дальнейшем дискриминации к себе с его стороны не ощущал, он к приведенному факту относился с пониманием и вот почему.

Ранее полковник М. С. Анкудинов вел дело-формуляр на полковника «Я», которое, как это отражено в наградном листе генерала Н. Г. Кравченко от 19 декабря 1957 года на награждение меня знаком «Почетный сотрудник госбезопасности», было доведено мною до оперативной реализации, ареста и осуждения фигуранта. Передача этого дела в мое производство произошла в период работы в отделе Московской инспекторской комиссии в связи с тем, что полковник «Я» оказался выдвинут, что было отмечено серьезным недостатком для М. С. Анкудинова, в штаб округа на должность начальника отдела, особо важного по сосредоточению секретности. В дальнейшей работе по делу возникала потребность в продолжении использования по прежнему месту службы «Я» агента, тридцатипятилетней женщины, обаятельной красавицы-холостячки, работавшей начальником секретного делопроизводства штаба, к которой он проявлял откровенную симпатию, намекал на возможное вступление в брак, после развода с женой, и одновременно – на необходимость сотрудничества в строго секретном деле, которое он может доверить только ей, умеющей хранить тайны и пользующейся его душевной симпатией и доверием. Из всей его продолжительной игры с ней создавалась определенная двойственность: толи он имеет намерение вступить с ней в интимные отношения (на что с нашей стороны устанавливался категорический запрет и контроль), а затем привлечь к уже ранее зафиксированным проявлениям своей преступной деятельности, толи, уже не добившись этого, приступил к ее вербовочной обработке в свои соучастники в «строго секретном деле». Так вот. При передаче мне дела на «Я» было решено передать на связь и этого агента, «Сашу», что вызвало у М. С. Анкудинова обиду. Для меня она была понятной, и практически работу с ней постепенно свел к общему взаимодействию. Передача дела на «Я» мне оказалась тяжким ударом и по начальнику 1-го сектора полковнику Николаю Александровичу Каткову, опытному и заслуженному чекисту, общительному и уважаемому человеку, но, к сожалению, ему не доверяли вести дело потому, что он перед этим уже неоднократно разбирался в партийном порядке за злоупотребление спиртными напитками. Искрение раскаиваясь в своих срывах, он вызывал сочувствие и отделывался предупреждениями и выговором. Ему решение было объяснено тем, что в связи с выдвижением заместителя полковника Михневича на корпус, он, оставаясь в руководстве крупного коллектива один, не сможет должным образом заниматься делом, имеющим перспективу на уголовную реализацию, требующим тщательной проработки и документации доказательств, учитывая при этом обстановку времени, когда все внимание и усилия сосредоточены на пересмотре следственных дел на лиц, ранее привлеченных к уголовной ответственности органами госбезопасности. Арест полковника возможен с согласия Министра обороны и санкций Главного военного прокурора только при одном условии, что доказательства не будут вызывать ни малейшего сомнения, а для достижения этого предстояло много ответственной, высокопрофессиональной и честной работы.

Начата она была с проведения установки по пятиэтажному дому, в котором «Я» получил на нижнем этаже хорошую двухкомнатную квартиру. В результате поступили полные установочные и характеризующие данные на всех жильцов дома, в том числе на соседку, «Вдову», имевшую однокомнатную квартиру, работавшую медсестрой в поликлинике УКГБ области. Активные действия по приобретению подходящего агента из числа жильцов дома, которого можно бы ввести в разработку «Я», затягивались и должной перспективы не выявляли. Требовались незамедлительные активные действия по активизации разработки. Тем более в условиях, когда прибывший в начале ноября 1956 года на должность заместителя начальника 1 сектора полковник Федор Иванович Рыбинцев, 28 сентября 1921 года рождения, участник всего периода Великой Отечественной войны, профессионал артиллерист с высшим военным образованием, рассчитывавший командовать дивизией, а пришлось в 1955 году согласиться перейти по партийному набору в органы контрразведки, получить назначение на подполковничью должность начальника особого отдела КГБ 43 дивизии ПВО (противовоздушной обороны) в Бакинском округе ПВО. Прибыв в ПрикВО, опять-таки на подполковничью должность, но более важного и крупного органа, выглядел этаким щеголем, весьма статным и красивым, сохраняя прежнюю амбициозность на свое воинское превосходство. Претендовать на передачу в свое производство дела на «Я» не стал, так как понимал, что любое дело можно делать хорошо, если знаешь его досконально, а ему до освоения такого уникального вида деятельности, как контрразведывательная работа, еще далеко. Поэтому, возмущаясь, что в штабе округа ведет работу по конкретному делу представитель 2-го сектора, стал настаивать на отчислении «Я» из штаба. Согласиться с этим, значило провалить дело. Выход один: активизировать его разработку и ускорить ее доведение до законодательно обоснованного завершения. Пришлось все брать штурмом и генерал Н. Г. Кравченко такой план утвердил. Он предусматривал ввести в разработку «Я» агента «Львовянка», завербованную мною еще в 1953 году по наводке агента «Кавказ» на компрометирующих материалах о связи с иностранцами, проверенной и положительно зарекомендовавшей себя на практическом деле. Обладала вызывающей своей внешностью неотразимой симпатией, общительностью веселого нрава, электронной памятью и молниеносной сообразительностью, быстро улавливая общность интересов и привычек для установления доверительных отношений с заинтересованными людьми. Она была студенткой выпускного курса медицинского института и нуждалась в съеме жилплощади. Было решено поселить ее к «Вдове», в связи с чем она была приглашена на беседу через начальника медслужбы УМГБ области капитана Л. К. Караванова (после этого знакомства контакты с ним продолжались всю жизнь, особенно близкие, когда он стал начмедом КГБ Украины и генералом). Ссылаясь на то, что к ней из Белоруссии может приехать сестра, она пыталась отказаться от этого предложения. Однако, поняв важность обращения к ней, согласилась с необходимостью оказания органам доверительной помощи и ей была отработана линия поведения, способствующая вхождению в доверие к жене «Я», без расшифровки конкретностей нашей заинтересованности в этом. Человеком она была надежным, тесно связанным положительной работой с органами. Никакого риска в оказанном ей доверии не было и в дальнейшем не проявлялось. «Львовянка» быстро вошла в контакт не только с женой, но и самим «Я», женским прелюбодеем, а когда стало ясно, что они прониклись к ней искренним уважением, была разыграна «свалившаяся» на нее беда: хозяйка отказывала в проживании на ее квартире в связи с приездом в гости сестры и жить ей негде. Расчет оказался верным. Жена уговорила «Я» пустить «Львовянку» на проживание в их квартире, разместив ее так же, как и у соседки, на большущей кухне, которые были характерны по своим размером для старых домов польского периода господства во Львове. Через непродолжительное время стало известно, что в спальной кровати «Я» под подушкой и простынею постоянно хранится заряженный пистолет «Вальтер», иногда по вечерам он работает с какими-то бумагами, доставая их из чемодана, спрятанного под той же кроватью, закрываемом на замок ключом, сохраняемом при себе. Будучи смелой, рискованной и самонадеянной девушкой, «Львовянка» однажды, когда «Я» уехал на работу, а жена на долго ушла в поликлинику медслужбы округа, решила посмотреть, что же находится в чемодане, открыла его гвоздем, а закрыть не может. Раздастся мне панический звонок. Срочно беру в ОТО УКГБ специалиста и выезжаем на место. В чемодане оказались важные вещественные доказательства, сфотографировали их без разбирательства общим планом, закрыли замок и закоптили видимые на нем мелкие царапины, сделанные «Львовянкой» при открывании гвоздем. Предупредив ее о недопустимости в дальнейшем самовольных действий, благополучно «смылись». По квартире вырисовывалась полная ясность с необходимостью проведения в установленном законном порядке негласного обыска, документации вещественных доказательств и принятия официального решения. Но приступать к этому, не внеся ясность в существе домогательств «Я» к «Саше»; в каком секретном деле она ему нужна и действительно ли оно существует или это все его выкрутасы в сексуальных домогательствах к ней. Поэтому была отработана ей жесткая линия поведения, рассчитанная на внесение полной ясности, предполагавшая, в крайнем случае, на препирательство его в неискренности и недоверии, игнорирующем ее душевную привязанность к нему и искреннее уважение. И вот я выехал в Житомир на время спланированной ему туда десятидневной командировки, чтобы заранее приступить к тщательной подготовке поэтапного выполнения через «Сашу» намеченных мероприятий. Встречи ее с «Я» планировались только на ее квартире, оборудованной слуховым контролем. Беседы проходили бурно, с взаимными обвинениями. И казалось, что они вот-вот закончатся полным разрывом. Но однажды, хлопнув дверью, «Я» появился вновь, извинился за несдержанность и признался, что он полностью доверяет ей как «духовно» близкому человеку, нужному ему для дела и предложил ознакомиться с собственноручно подготовленным им текстом подписки, обязывающей ее сотрудничать с ним, имеющим псевдоним «Днепро», сохранять об этом строгую тайну, никогда и никому не выдавать ее даже под пытками (тортурами). После полемики, почему он не может доверить ей свое дело без подписки, «Саша» согласилась подумать над текстом подписки и на следующий встрече подписать ее. Оплошность «Я», видимо, могут объяснить только психологи, но в тот же день подписка на явке с «Сашей» была вручена мне. По согласованному решению, ее текст «Сашей» был переписан тремя абзацами на отдельных листочках. При встрече с «Я» на следующий день она объяснила, что, поняв возможную опасность сохранения у себя полного текста подписки, сожгла ее, а три листочка переписанного ее текста спрятала в разных местах. «Я» с похвалой отозвался о проявленной осторожности, приняв три листочка и не стал настаивать на их переписывании, согласившись с заверением «Саши», что она готова помогать ему, но хотела бы делать это не под давлением официальной подписки, а каждый раз самостоятельно решать: в чем и как помогать. При этом напомнила, что как начальник секретного делопроизводства она дала подписку органам госбезопасности, где была предупреждена, что за разглашение военной тайны несет уголовную ответственность. Вот так закончилась последняя встреча «Я» с «Сашей»: облизав ей до локтя ручки, он ушел. У меня неотступно возникала одна тревожная мысль: не догадался ли он? Но последующий надёжный контроль через «Львовянку» успокоил: у «Я» изменений в поведении не проявлялось. Можно было приступить к проведению завершающих мероприятий по реализации дела на него: осуществить почерковую графическую экспертизу, закрепив собственноручно написанную «Я» для «Саши» вербовочную подписку как вещественное доказательство его преступной деятельности. В этих же целях провести негласный обыск на квартире «Я», приурочив его ко времени, когда «Я» будет на службе, а жена надолго отлучится в госпиталь и это время надёжно проконтролируется «Львовянкой». После оформления этих и других доказательств, в том числе нескольких свидетельских показаний, выехал в Москву, где все материалы на «Я» были доложены начальнику 2-го отдела, а совместно с ним – начальнику 3-го Главного Управления военной контрразведки генерал-лейтенанту Дмитрию Сергеевичу Леонову, вместе с подготовленным запросом Министру Обороны Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову о его согласии с арестом «Я». В нашем присутствии Д. С. Леонов позвонил Георгию Константиновичу и, обратившись по имени и отчеству, сказал, что возникла необходимость ареста полковника в Прикарпатском военном округе. Пропуск к Вам направляемых мною полковника и капитана на сегодня заказан, когда Вы сможете их принять для согласования этого ареста. Поступил ответ: «Пусть приезжают». При нашем появлении в большем кабинете маршал встал, протянул руку, мы подошли поздоровались и по его знаку, поданному взмахом руки, присели за приставным столиком. Прочитав запрос на одной странице с изложением состава преступлений, совершенных «Я» и какими доказательствами это подтверждено, министр написал: «Согласен». Крепко пожал нам руки, не задав нам ни одного вопроса. Меня начальник 2-го отдела брал специально для того, чтобы при возникновении уточнений каких-то деталей я мог дать нужное разъяснение. Но этого не потребовалось, у меня осталось твердое убеждение, что Д. С. Леонов пользовался у Министра – маршала ранее заслуженным доверием, возможно даже в бытность на политработе, с которой он пришел на занимаемую должность в июле 1953 года по решению ЦК КПСС.

При докладе материалов Главному военному прокурору он спросил у меня: «Вы уверенны, что во время ареста «Я» и при проведении обыска на квартире вы обнаружите все те доказательства, которые зафиксированы при негласном обыске?». На мой утвердительный ответ учредил санкционирующую арест подпись, подал мне постановление и совершенно непонятно почему-то намекнул: «Ну смотри капитан, не найдешь на квартире доказательств, слетит твоя кучерявая голова». Прибыв во Львов и доложив подробности пребывания в Москве, согласовав состав оперативной группы для проведения ареста «Я», назначенного на 7.30 следующего дня. Ранее это уже всё было согласовано и мне следовало бы удалится от Николая Григорьевича с вероятными пожеланиями успеха, но черт меня дернул вспомнить и воспроизвести намёк Главного военного прокурора: «слетит кучерявая голова» Николай Григорьевич бурно среагировал на это, заявив: «Если Вы не дорожите своей головой, то подумайте о моей».

Проведение ареста отменил, пока не будет подтверждения о сохранности вещественных доказательств на квартире. Пришлось поехать домой, переодеться в гражданский костюм, взять с собой только студенческий билет и в первом часу ночи отправиться для проведения явки с «Львовянкой». Скрипнув пальцем по окну кухни, такой сигнал был заранее обусловлен, через несколько минут провел с ней на улице минутную встречу, получил нужное подтверждение, доложил об этом Н. Г. Кравченко и получил разрешения на проведение ареста в соответствии с прежним планом. Приглашенный дворник позвонила в квартиру и жена «Я», опознав ее, открыла дверь. Не вступая ни в какие объяснения, я мгновенно вбежал в спальню и застал «Я» в момент, когда он правой рукой намеревался достать из-под подушки пистолет. Впоследствии, находясь в КПЗ, он внутрикамерному агенту заявил, что жена подвела, открыла дверь, а так бы он при попытке силового проникновения в квартиру перестрелял бы чекистов в порядке вынужденной самообороны. Обыск в квартире прошел спокойно, с участием понятых в процессуальном порядке были зафиксированы его результаты. Будучи включена в качестве понятой, «Львовянка» от подписи протокола обыска отказалась, сославшись на то, что, проживая в квартире вместе с хозяевами, она не видела включенных в него вещественных доказательств. «Я» понравилась ее принципиальность, когда были разрешены свидания, он жене похвально отозвался о «Львовянке», давшей на него положительные показания, что только ей можно верить, а остальные негодяи, упомянув при этом даже сына и дочь, в протоколах допросов которых получили отражения признания, косвенно подтверждавшие предъявленные ему объявления. Следствие по делу вел опытный следователь капитан Левашов, постоянно участвовал в нем заместитель Прокурора округа по особо важным делам подполковник Свистулин. Срыв проявился только в одном эпизоде, по изъятому при обыске почерковому материалу была объявлена в розыск одна из его возможных соучастниц преступной деятельности, однако, начальник особого отдела 38-й армии полковник М. А. Белоусов доложил: в местах пребывания «Я» при командировках в Ивано-Франковскую область разыскиваемая не выявлена. Материалы на нее были выделены в отдельное производство. И когда дело на «Я» было закончено и он осужден Военным трибуналом на 8 лет ИТЛ, мне было предложено выехать к Михаилу Артемовичу и проанализировать материалы розыска соучастницы. Разобравшись в них, сделал предположение о наиболее вероятном ее нахождении в одном из городов области, где в последнее время «Я» несколько раз бывал в командировке. Выехал в этот город, разместился к гостинице и вечером зашел в кабинет к начальнице, чтоб выяснить, как часто останавливаются у нее военнослужащие и ее мнение о них. На столе лежал журнал учёта проживающих в номерах лиц. Взглянув на него, я остолбенел от неожиданности: сделанные в нем записи имели полное почерковое сходство с почерком разыскиваемой соучастницы. Доложив с телефона дислоцированной в городе воинской части об этом М. А. Белоусову, с трудом убедил его поверить в случившиеся чудо и срочно прислать следователя для фотографирования почеркового материала, которого было полным-полно во всех ящиках стола, чтобы официально экспертизой закрепить, что подозреваемой соучастницей является директор гостиницы. Все материалы на нее были пересланы в УКГБ области. С полным окончанием работы по делу «Я», по нему была составлена в двух экземплярах учебная разработка, полностью воспроизводившая все значимые материалы о планированных мероприятиях, отработанных легендах и линях поведения агентуры, работавшей по нему, полученных результатах и их закреплении процессуальными доказательствами. Оно было в значительной мере очищено от ненужных бумаг, которые ранее в течение двух лет собирались, не внося ясности в возникшие подозрения. Оставлено из прошлого периода только то, что давало основание для проведения последующей активной работы и полного ее завершения за период чуть более чем полгода. Учебные дела – формуляры были направлены в Высшую школу КГБ СССР и в Новосибирскую 311-ю школу подготовки и переподготовки оперсостава военной контрразведки.

Осенью 1962 года, когда уже почти забыл об этом деле, воскресный день, иду с женой по центру города Львова и вижу, навстречу идет «Я». Оказывается, он досрочно отбыл в исправительно-трудовом лагере наказание, добросовестно исполнял обязанности завхоза (применительно к армии – старшины). Узнав, он быстро подбегает ко мне, бесцеремонно обнимает и произносит: «Спасибо, спасибо тебе за детей». А обусловлено это было тем, что во время его ареста сын занимал перспективное положение в научной медицинской деятельности, а дочь была домохозяйкой офицера особорежимного объекта. После их допросов соответствующим инстанциям была дана мною о них положительная информация и арест отца для них по официальной линии не имел никаких отрицательных последствий. Вот такой венец имело дело на «Я» под свой конец.

К моему личному делу оказалась приобщенной выписка из приказа войскам Прикарпатского военного округа № 038 от 12 февраля 1957 года, подписанного командующим войсками округа генералом армии Батовым и начальником штаба генерал-лейтенантом Костылевым, в котором капитану Василию Ефимовичу Грачеву за проявленное усердие в выполнении ответственных заданий в период Венгерских событий, командование объявляет благодарность. Напомнив мне о сложнейшем периоде ответственной работы, начавшейся у меня с первого дня начала этих потрясающих событий. Контрреволюционный мятеж в Венгрии, подготовленный ревизионисткой группой Имре Надя, спекулирующего на ряде серьезных ошибок, допущенных руководством Венгерской партии трудящихся, и 24 октября вторично ставшего во главе правительства, начался с мирной демонстрации студентов в поддержку реформаторских национальных сил, финансируемых заокеанскими господами. Вскоре он перерос в вооруженную резню невиданной жестокости. Замаскированно подготовленные боевики и юнцы убивали коммунистов, членов их семей, сочувствующих, нередко прибегая к такой изощренной дикой форме, как повешение за ноги со связанными руками. Мне было приказано немедленно выехать в Мукачево в Особый отдел погранотряда и организовать обобщение информации всех трех наших органов (еще авиационной и стрелковой дивизий) о реагированиях советских граждан приграничной зоны на венгерские события и сведений, получаемых при опросах отдельных венгерских коммунистов, бежавших к нам и задержанных на границе. В их числе оказался и видный деятель Венгерской социалистической партии Янош Кадар, которому удалось высвободиться из сапог, за которые он был повешен, и прибыть к нашим пограничникам. О нем сразу же было доложено в Москву. 1 ноября 1956 года Имре Надь объявил о выходе Венгрии из организации Варшавского договора и обратился в ООН за помощью. Цели переворота не оставляли никаких сомнений. В основе вспыхнувшего «мятежа» лежал разработанный спецслужбами США и их союзниками по НАТО еще в 1954 году план операции «Фокус», по которой были развернуты филиалы подготовки диверсантов по всей Западной Европе, в том числе из эмигрантского отребья, остатков хортисткой армии и жандармерии. Сколачивались диверсионные отряды в ФРГ, а также в Англии и Франции. Переброска их в Венгрию осуществлялась через Австрию. Накапливаясь постепенно, диверсионные силы в дни вооруженного выступления экстремистов пополнились из-за рубежа 20-ю тысячами человек.

Обстоятельства диктовали принятие самых решительных мер. С этой целью под руководством Главнокомандующего Объединенными вооруженными силами государств ОВД Маршала Советского Союза И. С. Конева была разработана операция «Вихрь», по которой началась активная подготовка войск Прикарпатского военного округа для ввода в Венгрию, в том числе в полном составе 128-й Гвардейской стрелковой дивизии. Контрразведывательную работу в предназначенных для этого войсках возглавил заместитель начальника Особого отдела округа полковник Василий Иванович Горбушин, который потом стал начальником особого отдела КГБ по вновь образованной Южной группе войск. Имея большой опыт организации контрразведывательной работы в период Великой Отечественной войны и после ее окончания – в Контрольном совете глав оккупационных зон Германии, он по-фронтовому быстро, взвешено и хорошо продумано организовал ее в войсках в тесном взаимодействии с командованием, получил у него заслуженную признательность и по исходящей от него инициативе и настойчивому ходатайству получил звание генерала, преодолев прошлое главное препятствие по общему образованию (окончил 4-хклассную церковно-приходскую школу). Прибыв после этого во Львов, Василий Иванович организовал в честь этого вечеринку, в которой с признательностью удостоился принять участие и я. Незабываемой остались те проявления радости, которые он открыто, с большим восторгом выражал. А в конце, пустившись в пляс, он, подбоченясь и притоптывая, ходил кругами и приговаривал: «Эх, Васютка генерал».

Еще в период подготовки ввода Советских войск в Венгрию я получил указания от В. И. Горбушина: подобрать 12 переводчиков венгерского языка, которые бы имели хорошее произношение и могли бы на специально оборудованных политорганами машинах с громкоговорителями двигаться по территории Венгрии в след за нашими войсками, сразу же после объявления о сформировании рабоче-крестьянского правительства во главе с Яношем Кадаром, и оглашать его программу, утвержденную временным Центральным Комитетом Венгерской социалистической рабочей партии. С текстом этой программы прибыли в Мукачево генералы: заместитель 3-го Главного управления (военной контрразведки) Н. Р. Миронов и заместитель начальника Главного политуправления Степченко. Припоминается эпизод, когда во время доклада им о готовности к работе подобранных особыми отделами переводчиков и обобщенной информации о реагировании на венгерские события местного населения Закарпатья привел пример, как на явке с одним из агентов поинтересовался: «А как реагируют на события лица Вашей, еврейской, национальности?». Он ответил, что они не допускают их восхваления и привел только один пример, когда к нему обратился знакомый еврей и спросил: «Слышал, что делается в Венгрии? Венгры не наши, долго терпеть не стали». И не дождавшись ответа, произнес: «Но ничего, наши им покажут». Развернулся и ушел. Миронов и Степченко рассмеялись до слез и неоднократно повторяли: «Но ничего, НАШИ им покажут».

4 ноября советские войска начали операцию «Вихрь». Самолетами были переброшены в Венгрию части 31-й воздушно-десантной дивизии. Для взаимодействия с ними двинулась на Будапешт 128-я Гвардейская стрелковая дивизия. Прохождение по Венгрии сопровождалось громкоговорящими передачами во всех ее населенных пунктах программы Яноша Кадара по ликвидации враждебных для венгерского народа последствий контрреволюционного мятежа и преодолению вооруженного сопротивления, хорошо подготовленного натовцами по плану «Фокус».

Мне было приказано вместе с генералами Мироновым и Степченко следовать на автомашине вслед за потоком общего движения войск, пробиваясь через толпы местного населения, выкрикивавшего различные угрозы. В одном из населенных пунктов из толпы был брошен камень в лобовое стекло нашей автомашины. Стекло рассыпалось, и камень упал между мной и шофером. Схватив его, я выскочил из машины и стал преследовать убегавшего мужчину, бросившего камень. Догнав его, ударил камнем так, что он заохал и упал. После чего выхватил пистолет, перезарядил его для возможного предупреждения нападения и вернулся в машину. От генералов получил справедливый упрек: «Вот такого охранника нам дали. Убежал, бросив нас. Хорошо, что сам смог вернуться». Николай Романович, как бывший фронтовой разведчик, проявил закаленную в боях сдержанность. Возникший у меня внезапный гнев, спонтанно неоднократно проявлявшийся при внезапных боевых эффектах на фронте, на этот раз сработал поступком механической реакции, которой никогда бы не совершил в обычном состоянии. Пришлось извиниться за допущенный бессознательный срыв. Благополучно доставив важных генералов к В. И. Горбушину, сам вернулся во Львов живым и здоровым. Так повезло не всем участникам венгерских событий. Они обернулись для советских войск тяжелыми потерями: было убито и умерло от ран 669 человек, еще 51 пропал без вести. Не сомневаюсь, как бы ни свирепствовали критики, в Венгрии их всегда будут помнить те, во имя интересов которых они принесли себя в жертву, спасая их социалистические идеалы. Здесь опять-таки следует вспомнить заключительный абзац из предсказаний И. В. Сталина, высказанных в 1939 году в беседе с известной революционеркой А. М. Колонтай: «И все же, как бы не развивались события, но пройдет время, и народы новых поколений будут обращаться к деяниям и победам нашего социалистического Отечества. Новые поколения поднимут знамя своих отцов и дедов. Свое будущее они будут строить на примерах нашего прошлого». Так будет и в Венгрии.

В феврале 1957 года в связи с сокращением должности второго заместителя начальника 2-го сектора мне были предложены две должности: начальника особого отдела дивизии в Закарпатье или остаться во Львове и пойти временно заместителем начальника, с гарантированной перспективой выдвижения на начальника Особого отдела 24-й Железной дивизии. Перешел в этот орган с наследством, оставив на личной связи агента «Светлану», жену офицера, завербованную на компрматериалах о скрываемой при поступлении в консерваторию ею судимости матери за пособничество немецким оккупантам, а также своем пребывании в английской зоне оккупации Германии. Она одна из тех чарующих красавиц, которая попала в мое поле зрения по наводке «Саши»; из числа творческой интеллигенции, литовская полячка, обладавшая стопроцентной женственностью, с искусным кокетством, мягкостью и обворожительной обаятельностью, быстрой сообразительностью и предельно взвешенной театральностью в поведении.

При проверке ее связей по пребыванию в английской зоне оккупации Германии был установлен ее страстный поклонник Акименко, который, будучи отвергнутым, пытался покончить жизнь самоубийством. Из жалости к его любовным страданиям она при убытии из лагеря на Родину дала согласие восстановить с ним связь и взяла для этого адрес его матери, проживавшей в Хабаровском крае. Прибыв в Литву и узнав от сестры подробности об аресте матери, «Светлана» не стала там на учет, быстро выехала и обосновалась во Львове, где упорным трудом и симпатиями у нужных влиятельных людей пробилась в известные деятели культуры, вышла замуж за офицера и о своей любовной жертве напрочь забыла. Проверкой по материалам фильтрации репатриантов из английской зоны было установлено, что Акименко оттуда сбежал и затем, спустя много лет, появился в бельгийском городе Льеж, где неоднократно пытался установить связи с дипломатическими сотрудниками Министерства иностранных дел СССР, находившихся там в качестве официальных наблюдателей при штабе Североатлантического союза НАТО, в связи с чем 1-м Главным Управлением КГБ СССР был заподозрен в связях с английской разведкой. Исходя из совокупности этих данных, на Акименко было заведено дело агентурной разработки с задачей: вывести его через «Светлану» во Львов.

Именно это дело и нашло следующее упоминание в наградном листе на представление меня знаком почетного сотрудника госбезопасности, подписанном генерал-майором Кравченко 16 декабря 1957 г: «В настоящее время т. Грачев ведет дело на вывод изменника Родины из-за кордона. Проводил ряд других квалифицированных мероприятий по делам, что способствовало активизации их разработки».

Искусство моделирования сложившейся ситуации состояло в развитии оперативной игры на объективных обстоятельствах и искренних чувствах якобы, возникших у «Светланы» к Акименко при воспоминаниях о их прошлых взаимоотношениях, вызывающих теперь сожаление и постоянное сопереживание за ту общность судеб, которая могла бы сложиться. В поэтапно спланированных мероприятиях их завязка началась с того, что матери Акименко было направленно письмо с подробным объяснением, как, «к великому сожалению», оказалась утерянной связь с ее сыном и вот, спустя много лет, она навестила сестру в Литве и среди вещей, оставшихся после ареста матери, нашла ее адрес, переданный ей в свое время Акименко, осознала допущенные ошибки и с возобновившимися искренними чувствами глубочайшего уважения и признательности просит помочь установить с ним связь. Последовала длительная пауза, но проявленное терпение оправдалось. Ответ поступил с почтовым адресом Акименко в Льеже и переданы через мать его согласие восстановить связь. При осмотре конверта обозначился тот факт, что мать, проживая в райцентре, письмо отправила с почтового отделения Хабаровска. Выявленный ее конспиративный адрес на до востребования немедленно был взят через УКГБ по Хабаровскому краю на почтовый контроль. Кипевшая счастливыми воспоминаниями и светлыми чувствами любви переписка приближала надежду, что Акименко в скором времени решит какие-то сдерживающие его проблемы и прибудет во Львов. В конце июля 1957 года у меня, как всегда, возникла необходимость просить отпуск с выездом в Сибирь к родителям, чтобы помочь с необходимыми заготовками к длительной и суровой зиме. Возвращаюсь на службу и узнаю: в мое отсутствие от Акименко поступило очередное страстное послание и начальник отдела подполковник Воронин В. В. проводит явку со «Светланой» и отправляет подготовленный вместе с ней ответ.

Проходит месяц, другой, а письма от Акименко все нет. Обеспокоенный возможным провалом, направляю письмо, подготовленное с участием Василия Васильевича, и несколько писем, направленных до этого, для проведения экспертизы и выявления в них отличительных признаков. Предвиденный мною результат подтвердил наличие некоторых явных отличительных признаков, проявившихся в смысловом содержании и допущенных синтетических ошибках, прежде всего в невыделении запятыми вводного слова и предложения, а также причастного и деепричастного оборотов. Возникшее подозрение подтвердилось и полученной из УКГБ Хабаровского края копией его письма, в котором он просил мать выслать ему, если сохранилось, первое письмо, поступившее ей от «Светланы». Ответа на него почтовый контроль не зафиксировал, но, не исключено, что он пришел, так как вскоре «Светлана» получила от Акименко досадное послание, в котором высказывал сомнения в искренности ее отношений к нему и задал прямой вопрос: «Под чью диктовку ты мне пишешь?». Вот так обернулась попытка начальника, при чем хорошего начальника, имеющего большой положительный опыт в работе, приобретенные осторожность и предусмотрительность, но тут поддался соблазну поучаствовать в конкретном перспективном деле. Пришлось потратить немало усилий, чтобы развеять подозрения, которые косвенно подтверждали связь Акименко с английской разведкой, которая, тщательно анализируя письма «Светланы», и выявила появившиеся различия. Чтобы свести их к случайным ошибкам, стали манипулировать ими, исполняя в письмах то в правильном, то в ранее допущенном ошибочном варианте. Не знаю, поверили ли нам или нет, но Акименко прибыл в Брест и позвонил «Светлане», спросив разрешения на посещение ее во Львове. Москва, разведуправление КГБ, настаивало провести встречи с ним во Львове так, чтобы полностью вывести «Светлану» из дальнейших претенденток на совместную семейную жизнь, предоставив ему возможность как-то самостоятельно достойно определиться в новых условиях. «Светлана» эту роль сыграла классически, записи ее бесед с Акименко, в номере гостиницы, являются документальным шедевром того, как мудрая женщина может крутить мозги попавшему в ее власть мужчине: разочаровывать, сопереживать, плакать, обнадеживать! И так до бесконечности. Акименко подобру-поздорову убыл к матери в Хабаровский край. Досмотром его багажа в Бресте в большом ящике с двойным дном были выявлены явные улики о его принадлежности к английской разведке и способах его дальнейшей связи с ней.

Нам, в Особый отдел округа, никаких сообщений по этому делу не поступило, и в отчетный доклад, в КГБ СССР за 1957 год, результат работы по нему вошел одной строкой: «выведен из-за кордона изменник Родины». Дважды выпадала удача серьезно поработать против английской разведки, но доверено мне это не было. На приобретение привлекались спецы более высокого ранга. Проработал после этого в органах на ответственных участках более 30 лет, но на английскую разведку ни разу больше выйти не удалось. Приобретенные детальные знания о ее высочайшем уровне шпионажа так и не пригодились. Обидно, но уровень его планки достоин того, чтобы его признавать.

За два года пребывания в должности Председателя КГБ Серов уволил из органов 16 тысяч человек «как не внушающих политического доверия, злостных нарушителей социалистической законности, морально неустойчивых, а также малограмотных и отсталых работников». Только из центрального аппарата убрали две тысячи человек, из них 40 были лишены генеральских званий. Вместо уволенных ЦК КПСС направлено 60 ответственных партийных работников. Одновременно в угоду Хрущеву в КГБ Серов провел большую чистку архивов в нужном ему направлении, получил звание генерал-полковника и 25 августа 1955 года в честь пятидесятилетия был награжден еще одним орденом Ленина. Так высоко было оценено исчезновение из архива документов, свидетельствовавших о причастности Хрущева к репрессиям. Во многом поэтому Никита Сергеевич и решился подготовить и произнести знаменательную антисталинскую речь, которая сыграла сугубо выгодную ему прагматическую роль – подрывала позиции его соперников, чьи подписи на документах о расстрелах сохранились. Старая гвардия поэтому возражала против того, что КГБ подчинялось ЦК, то есть Хрущеву, и возглавлялось преданным ему человеком. Против Серова выступил и бывший его подчиненный Николай Романович Миронов, ставший завотделом административных органов ЦК. 8 декабря 1958 года Серов был освобожден от обязанностей председателя КГБ, а через день назначен начальником Главного разведывательного управления и заместителем начальника Генштаба по разведке. Так благосклонно сложилась его судьба потому, что он, вместе с маршалом Жуковым, спас Хрущева, и все противники, критиковавшие его за разрушительную для социализма критику Сталина на XX съезде КПСС и требовавшие его отставки, были выброшены из политики, в том числе Молотов, Маленков, Каганович, Булганин, и отправлены на малозначительные должности, в захолустные места, находясь под наблюдением местных органов КГБ.

В Генштабе Серов благополучно прослужил четыре с небольшим года. Подломил карьеру Серова арест 22 октября 1962 года шпиона века полковника военной разведки Олега Пеньковского за инициативный шпионаж в пользу американской и английской разведок. Хрущев был вне себя. Пеньковский нанес ему удар в спину, раскрыв истинную картину ракетного потенциала. 2 февраля 1963 года Серов был освобожден от своих должностей с последующим разжалованием в генерал-майоры, лишен звания Героя Советского Союза и исключен из членов КПСС. После этого он четверть века наслаждался мирной жизнью военного пенсионера.

На последнем из числа многолетних профессионалов Председателе госбезопасности остановимся несколько подробнее потому, что в этот период чистки органов от сталинистов нависла угроза скомпрометированного увольнения прославленного чекиста, глубокоуважаемого моего учителя-начальника генерал-майора Николая Григорьевича Кравченко. При массовом пересмотре следственных дел за прошлые годы генерал-майору Лабутьеву, прокурору Прикарпатского военного округа, попало следственное дело на группу лиц участников Польской войсковой организации («П.О.В»), осужденных к расстрелу за связь с польской разведкой и шпионаж против СССР.

В допросах, проходивших по делу четырех лиц, принимал участие в качестве стажера, исполняя роль писаря, Кравченко. Этого было достаточно для прокурора Лабутьева составить заключение об его участии в незаконном аресте членов «П.О.В», расстрелянных по этому делу. При проверке оказалось, что и по всем другим членам «П.О.В», арестованными за шпионаж, принимались аналогичные решения, делая общий вывод, что «П.О.В» была общевоинской организацией и к подрывной деятельности и шпионажу ее члены не привлекались. Не считая себя ответственным за следствие по рассматриваемому делу, Кравченко полагал, что Лабутьев сфабриковал умышленное его обвинение.

Еще 19 января 1955 года ЦК КПСС принял Постановление «О мерах по дальнейшему укреплению социалистической законности и усилении прокурорского надзора», на основании которого было разработано Положение о прокурорском надзоре, утвержденное указом Председателем Верховного Совета СССР от 24 мая 1955 года. Для осуществления надзора в органах КГБ в Прокуратуре СССР был создан специальный отдел. В ПрикВО его осуществлял зам. военного прокурора полковник Свистулин. С его слов, Кравченко было известно, что Лабутьев постоянно настаивал на усилении «придирчивости» к деятельности особого отдела, сам пытался наставлять Кравченко на основании своей предвзятости, но получал отпор и между ними сложились натянутые отношения. И вдруг к нему попадает это дело. Кравченко утверждал, что на проходивших по нему членов «П.О.В» были конкретные материалы агентурной разработки, в том числе о периодических посещениях польского посольства в Киеве с целью передачи шпионских сведений. Будучи арестованными, они давали правдивые показания без особого запирательства, поскольку ожидали своего ареста, так как еще при Ежове проводилась этническая чистка лиц польской национальности и их расстреливали по спискам без следственных дел. Тогда я припомнил, что в родном сибирском селе Кабаклы жила семья поляка Адамовича. В 1937 году она ночью была вывезена и бесследно исчезла.

Генерал Кравченко поручил мне выехать в Киев, связаться с заместителем председателя КГБ Украины генералом Головченко И. Х. и под его руководством поработать в архиве, чтобы найти имевшиеся материалы по «П.О.В» Прежде всего было найдено указание Ежова № 00485 от 11 августа 1937 года, согласно которому подлежали аресту все лица польской национальности по обвинению в сотрудничестве с польской разведкой, шпионской, террористической и фашистско-повстанческой деятельности. На борьбу с заблаговременно приготовленной «пятой колонной» ориентировкой 3-го управления от 25 мая 1941 года направлялась также и военная контрразведка, в которой, в частности, отмечалось, что основным контингентом агентуры, используемой германскими разведывательными органами, забрасываемой к нам через западную границу, являются поляки – 52,4 %, украинские националисты – 30 %, три четверти которых имеют возраст до 30 лет. Среди них 10 % молодых женщин с красивой внешностью. Такова была объективность, но при пересмотре дел на разоблаченных из этих категорий вражеских агентов такие прокуроры, как Лабутьев, без всякой предварительной проверки выносили реабилитационные заключения, в частности, по полякам как репрессированным в ходе этнической чистки.

Из архивных материалов усматривалось, что началась она в Киеве в январе 1938 года, когда одновременно с назначением наркомом внутренних дел Украинской ССР А. И. Успенского, первым секретарем ЦК КП Украины был направлен Н. С. Хрущев. Прежний многолетний первый секретарь Косиор Станислав Викторович был отправлен в Москву на должность председателя СНК СССР (в 1939 г. расстрелян как враг народа). Успенский обеспечил приезд Хрущева надежной охраной и высокой плотностью наружного наблюдения на маршруте движения его автомобильного кортежа по городу Киеву. И вот на одном из перекрестков его улиц был зафиксирован мальчик-подросток, который при следовании кортежа что-то записывал. Будучи задержан, показал, что делал это по заданию и записал номер автомашины, в которой ехал Хрущев. И пошло-поехало. Он назвал человека, давшего ему задание, тот – других лиц и дело дошло до нескольких списков лиц польской национальности, подлежавших расстрелу как подозреваемых в сотрудничестве с польской разведкой, в проведении шпионажа, а также подготовке террористической деятельности. Списки были завизированы подписью Хрущева и на них сделана запись: «расстреляны». Вот так поступал на Украине Хрущев, восхваляемый ныне его сыном, проживающим в США и выступающим как разоблачитель культа Сталина, списывая на него всю вину за репрессии и представляя своего отца борцом за законность и правопорядок. Он забывает упомянуть, как это делал и сам Хрущев, что его руководство на Украине республиканской партийной организацией отмечено волной усилившихся репрессий. На это время приходится и пик арестов видных военачальников. При приезде на Украину Ежова Хрущев заверял его: «Мы врагов доконаем на Украине».

Нарком Успенский, чтобы избежать ответственности за массовые репрессии невинных лиц на Украине, решил имитировать самоубийство и уйти на нелегальное положение по фиктивным документам оперативного прикрытия.

Работа в архивах НКВД Украины того периода, изучение материалов системного наблюдения за польским посольством в Киеве завершилась нужным успехом. Там оказались те конкретные данные, о которых помнил Кравченко, на арестованных членов «П.О.В», в том числе фотоснимки о периодических конспиративных посещениях посольства. Чаще всего они отмечались со стороны священника католической церкви, выполнявшего роль связного. Одновременно из материалов было видно, что разоблаченная враждебная деятельность постоянно освещалась как бессмертный героизм патриотов. Исходя из этого, возвратившись во Львов с перефотографированными материалами по польскому посольству, немедленно отправился в областной госархив, встретился там с заместителем его директора Олегом Павловичем Кущем, бывшим сотрудником органов госбезопасности, подробно ознакомил его по существу заинтересованности в проработке польского архива, оставшегося во Львове после присоединения к Украине ее западных областей. В совершенстве владея польским языком, Олег Павлович изучил материал за несколько дней и по телефону сообщил: «Могу вас обрадовать, обнаружена Книга Памяти «Жертвы коммунизма» и в ней упомянуты интересующие вас лица, приведены их героические заслуги в подпольной деятельности «П.О.В» и шпионаже против СССР. Переведу ее полностью на русский язык, надлежащим правовым порядком заверю и передам вам».

Таким образом, собранный материал имел достаточно объективную доказательную силу о шпионско-подрывной деятельности членов «П.О.В», упоминавшихся в книге «Жертвы коммунизма».

По собранным материалам была составлена подробная обзорная справка с приложением перечня всех использованных при этом добытых источников. Об этом Кравченко доложил лично Председателю КГБ И. А. Серову и по его указанию приказал составить на его имя краткое отношение, отразив в нем только выводы, а справку и собранные материалы выслать в приложении по отдельной описи. Настроение у Николая Григорьевича после разговора с Серовым было приподнято-радостным. А через несколько дней он сообщил мне, что звонил Серов и поблагодарил за добытый материал по «П.О.В», восстановивший ее прежнею оценку.

28 декабря 1958 года председателем КГБ стал Александр Николаевич Шелепин, бывший с 1947 года Первым секретарем ЦК ВЛКСМ и членом ЦК КПСС, летом 1957 года был в числе группы молодых партийных руководителей, не давшей старой гвардии – Молотову, Булганину, Маленкову и Кагановичу – снять Хрущева. Шелепин напористее других поддержал его., был по достоинству оценен и через полгода, в апреле 1958 года, возглавил отдел партийных органов ЦК КПСС, а через несколько месяцев стал руководителем государственной безопасности Страны, активно взявшись за ее перестройку. На заседании президиума ЦК КПСС от 9 января 1959 года было утверждено Положение о КГБ и его органах, остававшееся в силе до самой перестройки, по которому КГБ стал именоваться: «при Совете Министров СССР». Комитет и его органы на местах объявлялись политическими органами партии и правительства по защите государства от посягательств внешних и внутренних врагов, а также по охране Государственных границ СССР. Шелепин сразу же начал перестройку структуры комитета и органов на местах, не посоветовавшись со специалистами. Он ликвидировал все самостоятельные управления, превратив их в отделы и 3-е Главное – в 3-е Управление контрразведки, а заодно и сократил аппарат. Потом уже, при председателе Андропове, по всем этим непродуманным новшествам пойдет обратный процесс. Шелепин, прозванный в чекисткой среде «Железный Шурик», много принес вреда в кадровой политике. Он не скрывал своего недоверия к кадровым сотрудникам, убирал опытных чекистов, заменял их молодыми ребятами из комсомола, а его вожаки: секретари райкомов, обкомов комсомола становились начальниками городских отделов, областными руководителями подразделений. Так продолжалось и после Шелепина, когда КГБ возглавил по протекции Хрущева первый секретарь ЦК комсомола Владимир Ефимович Семичастный. То же самое происходило в военной контрразведке: опытных руководителей увольняли и заменяли призванными по партийному набору войсковыми командирами и политработниками, отдельные из которых буквально издевались над профессиональной сущностью контрразведывательной работы. Так, например, один из назначенных на подполковничью должность выклянчил себе по прежним заслугам звание полковника, красуясь своим величием, так проявил себя при одном из докладов подчиненного оперработника: – «Здравия желаю, товарищ полковник! Разрешите доложить?» – «Что у Вас?» – «Провел явку с агентом, получил донесение, надо вам ознакомиться и расписаться» – «Расписаться, пожалуйста». После чего возвращает донесение оперработнику, не соизволив даже прочитать его. Аналогичных примеров и им подобных профессионального невежества можно привести множество, но они того не заслуживают.

Хотя об упомянутом полковнике можно добавить. В военном отношении он был отлично подготовленным и, безусловно, имел перспективную карьеру. Перейдя в органы госбезопасности, он всегда пользовался, прежде всего по этому качеству, должным авторитетом и уважением. Выслужив срок в звании полковника, он напомнил управлению кадров КГБ, что его бывшие однокашники по военной академии ходят генералами и непонятно, зачем его брали в органы, если считают бесперспективным. Сработало. Предложенная в 1966 году должность заместителя – генеральская. Вскоре получил это звание. Впоследствии притерся к руководству крупными органами. Получил звание генерал-лейтенанта вполне заслуженно, хотя бы потому, что эту должность в городе Хабаровске предлагали нескольким другим, но они отказались. За успехи в общем руководстве и достигнутые подчиненными органами конкретные результаты в борьбе с противником награжден знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». Написал книжку, но не воспоминаний, а как «Записки военного контрразведчика», а также вошел в историческое издание «Военная контрразведка» с личной его фотографией. Кстати, там он из призванных по партийному набору не один. Они хвалят себя неизвестно за что, а следовало бы признаться, что в развале СССР есть и их доля вины.

В апреле 1959 года отправлен на пенсию начальник военной контрразведки генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Леонов и вместо него назначен генерал-майор Анатолий Михайлович Гуськов (1914–2005), в органах государственной безопасности с 1939 года, с 1951 по 1953 год работал в аппарате ЦК КПСС, затем руководил территориальными органами МВД и КГБ Азербайджанской ССР.

В сентябре 1956 года стал заместителем начальника 3-го Главного управления КГБ, а с июня 1959 года – начальником 3-го Главного управления – 3-го Управления КГБ, уступив в феврале 1963 года должность своему заместителю генералу Ивану Анисимовичу Фадейкину.

Разгоняя кадры сталинского периода, «Железный Шурик» добрался и до генерала Кравченко. В августе 1959 года он был уволен из органов госбезопасности, разжалован в рядовые, но не был лишен льгот почетного чекиста, поэтому сохранял право на ношение генеральской формы. Пенсионное обеспечение определялось в 50 % размере. О состоявшемся увольнении узнал от Николая Григорьевича при разговоре по телефону. На мое возмущение: «Как же так, мы же доказали Вашу невиновность?!» Последовал ответ: «Дело не в виновности, уволили и всех других: кто работал со Сталиным». Вскоре Николаи Григорьевич обменял квартиру во Львове на квартиру в Калининграде, где жила его сестра. Прибыв к нему на квартиру с двумя автомашинами и группой солдат, я помог ему отгрузить все его имущество и вещи. При этом мне запомнилось следующее изречение в адрес бросившей его супруги – актрисы Цесарской, его единственной любви: «Эмма Гавриловна забыла прихватить приготовленный к отправке в Москву вот этот огромный ящик с посудой и оставила мне для дальнейших выступлений в домашних условиях (сказано было с сарказмом) трибуну из красного дерева. Постарайся погрузить их так, чтобы не повредить». После убытия в Калининград до конца дней его жизни между нами продолжалась переписка. В письме от 6.08.1960 года, которое прилагается в ксерокопии к приложению, доложил, что он уже житель Калининграда и отметил: «Мое отношение к тебе известно – ценил и любил тебя за твой ум, за твердость и за то, что в работе ты никогда себя не щадил». В последующих письмах он иногда писал о своих страданиях, связанных с увольнением из органов. Об этом ярко свидетельствует его письмо от 31.10.1960 года со следующим признанием: «Я горько страдаю, хочу забыть все, но не в силах – много отдано жизни и здоровья… Жестко со мной обошлись руководители – одним взмахом уничтожили мою жизнь, плюнули в лицо». Я в своих ответах пытался успокаивать его, рекомендовал обжаловать решение КГБ в ЦК КПСС. Так поступить рекомендовал и зав. админотделом Н. Р. Миронов, во время встречи со мной, но Николай Григорьевич отвечал, что это ему не нужно, нанесенные травмы, мол, этим все равно не залечишь! Последнее письмо от него было отправлено 16.09.1962 года, а вскоре он ушел из жизни. Жаль, жаль, жаль!

В августе 1958 года генералом Кравченко Н. Г. я был представлен к назначению на должность начальника Особого отдела КГБ при СМ СССР по 24-й мотострелковой дивизии. Для этого начальник 2-го сектора полковник А. Е. Петрухин составил аттестацию и если ее сравнить с заключением, подписанным Кравченко и направленным в 3-е Главное Управление КГБ при СМ СССР, то увидим ряд вставок, которые он сделал, как это стало мне известно, в частности: «За весь период работы в органах госбезопасности тов. Грачев проявил себя грамотным, работоспособным, энергичным и добросовестным работником» И далее: «Умеет разобраться в любом сложном чекистском вопросе». Несмотря на то, что должность начальника особого отдела дивизии входит в номенклатуру 3-го Главного Управления и Административного сектора ЦК КПСС, назначение состоялось без вызова в Москву. Так через 8 лет я возвратился руководить органом, где оставались еще некоторые оперработники, которые знали меня как секретаря – шифровальщика и оперуполномоченного. Приняли меня они доброжелательно, с искренними поздравлениями.

Осенью 1959 года 24-я железная дивизия комбинированным способом (по воздуху и ж.д.) перевозилась в район Белой Церкви, Фастова и Житомира, участвовала в оперативном учении, где «уничтожила» воздушный десант «противника». Командовал дивизией в это время (с 1957 по 1960 гг.) Герой Советского Союза генерал-майор Николай Иванович Завьялов. Министр обороны наградил его за успешное участие в учении ценным подарком. В учении участвовал начальник ГРУ Генштаба генерал армии Серов. При представлении ему проявил ко мне доброжелательное отношение, интересовался состоянием работы и взаимоотношениями с командованием. При воспоминаниях о Кравченко заявил: «Если бы я остался Председателем, ни за что бы его не уволил. Его надо было сохранить как память о прошлых заслугах, получивших международное признание».

В должности начальника особого отдела дивизии мне пришлось осваивать очень важный участок деятельности, непосредственно влияющий на результативность оперативной работы. Надо было выработать умение плодотворно поддерживать взаимоотношения с командованием и политорганами, учитывая личностные качества их руководителей, чтобы извлекать от этого обоюдно желаемую пользу как в обеспечении государственной безопасности и боеспособности, так и уставного порядка.

В 24-й железной дивизии за период с февраля 1955 года до 2 июня 1960 года имел честь работать и эффективно взаимодействовать, увязывая оперативные мероприятия с войсковыми, с такими известными ее командирами как генерал-майор Александр Иванович Казьмин (1913–1988), Герой Советского Союза генерал-майор Николай Иванович Завьялов (1913–1989) и Степан Кузьмич Самаркин (1918–1986), храня о них самые добрые воспоминания, поскольку проявляли они достойные высокой чести личные человеческие, моральные, культурные и профессиональные качества, свое полководческое искусство, развитое на творческом применении опыта Великой Отечественной войны.

Это были годы военной научно-технической революции. В Вооруженных силах СССР шел процесс внедрения оперативного и тактического ядерного оружия. На базе Железной проводились опытные, исследовательские, показные тактические учения, испытания новых противотанковых средств по планам Генштаба, Главного штаба Сухопутных войск. Вырабатывались новые способы ведения общевойскового боя с применением ядерного оружия. В этих мероприятиях принимали участие руководители министерства обороны СССР, стран Варшавского договора, слушатели 2-го курса Военной академии имени М. В. Фрунзе. Всюду ответственными лицами являются генералы всех рангов и маршалы Советского Союза, а ты начальник особого отдела – капитан, а с декабря 1959 года майор, и тебе решать с ними важные вопросы государственной безопасности, которую лично я считал первостепенно-важной, в отличие от тех начальников, пришедших по партийному набору в органы военной контрразведки, которые думали, что командовать войсками важнее, чем оперативно их обслуживать. Мне еще на фронтовых курсах «Смерш» преподаватели из поколения Дзержинского навсегда вбили в голову, что для того, чтобы выиграть сражение – нужна армия, а для того, чтобы проиграть, достаточно одного неразоблаченного шпиона в штабе.

В. Е. Грачев – начальник ОО КГБ по 24-й мсд

В период работы начальником Особого отдела КГБ при СМ СССР по 24-й мотострелковой железной дивизии (1958–1960 г.) мне посчастливилось многократно встречаться с маршалом Советского Союза Константином Константиновичем Рокоссовским, являвшимся заместителем министра – главным инспектором Министерства обороны СССР. Прибыл он в дивизию в связи с тем, что с её участием проводилось на Яворовском полигоне Прикарпатского военного округа показное учение для выпускников Академии Генерального штаба ВС СССР. Член Военного совета – начальник политического управления ПрикВО генерал-полковник П. Т. Лукашин разместил маршала в своем лагерном домике, находившемся на берегу прекрасного озера «Милюшевское», имеющего все необходимые удобства для культурной рыбалки. Место заповедное, но охранялось только постоянно проживающим там одним солдатиком, знающим толк в рыбалке.

На второй день после размещения там маршала позвонил мне начальник Особого отдела КГБ при СМ СССР генерал-майор Николай Григорьевич Кравченко и спросил: знаю ли я о нахождении в дивизии маршала и как он охраняется. Н. Г. Кравченко на мой ответ по существу заявил: «Так не годится, так у вас могут его достать польские террористы, в 1956 году покушавшиеся на его жизнь». Вскоре Н. Г. Кравченко, позвонивший вновь, сообщил, что он договорился с П. Т. Лукашиным о выделении в моё распоряжение взвода разведчиков, чтобы организовать надёжную охрану маршала. Ответственность возлагалась на меня, поскольку, имея возможность войсковую охрану дополнить агентурными возможностями, имеющимися в окружении полигона.

Так появилась возможность более недели постоянно общаться с великим маршалом – не только советским, но и польским. Воспринял он меня и поставленную задачу доброжелательно. Будучи в то время майором, начал обращаться по всем правилам строевого устава. Маршал приветливо это отклонил, спросил моё имя и отчество и, поскольку время было обеденное, пригласил на архиерейскую уху из рыбы и курицы. В дальнейшем он поинтересовался моим участием в Великой Отечественной войне, поскольку увидел на орденской колодочке, что награждён солдатским орденом «Слава» III степени. Внимательно выслушал мой подробный рассказ с уточнениями на его многочисленные вопросы, а также ту боль и недоумение, почему курсанты пяти сибирских офицерских училищ после их окончания были отправлены воевать на фронт рядовыми и, по моему убеждению, бездарно загублены во второстепенных боях «переменного успеха».

Маршал К. К. Рокоссовский согласился с тем, что не было никакой нужды задействовать около 17 тысяч курсантов офицерских училищ в боях рядовыми на заключительной стадии Курской битвы, а затем использовать в завоевании мелких плацдармов на. правом берегу Днепра. Тем более, что без этих завоеваний можно было бы обойтись вообще, если бы был принят его план битвы за Днепр и операции по освобождению Киева, по которому предусматривалось использование десантных дивизий 4-й гвардейской армии по основному их предназначению: сразу же после неудавшейся Днепровской воздушно-десантной операции приступить во взаимодействие с 52-й армией к захвату плацдарма на правом берегу Днепра и развить наступление по тылам противника, что является святой обязанностью десантников, чтобы обеспечить соединение частей Центрального и Степного фронтов в районе Винницы. Такой вариант Киевской операции изложенный мною выше на основании мнений маршала, де лал совершенно ненужными жесточайшие сражения на Букринском плацдарме и по завоеванию множества других мелких плацдармов на правобережье Днепра. Противник, боясь крупного окружения его войск, оставил бы сам эти участки без боя. Закончил маршал тем, что он до конца своей жизни не простит себе, что не смог добиться осуществления своего плана Киевской операции, и никогда не избавится от переживаний о излишне загубленных десятках тысяч жизней солдат и офицеров в результате её проведения согласно утверждённому Ставкой плану Ватутина – Хрущёва.

Объясняя, почему он, Рокоссовский, не смог отстоять свой план, сказал: – во-первых, возможно, потому, что сам не проявил должной настойчивости. Осознание этого наиболее уверенно проявилось тогда, когда Ставка отказалась от освобождения Киева с Букринского плацдарма; – во-вторых, Ватутин, с помощью ловкого Хрущёва, сумел склонить на свою сторону маршала Георгия Константиновича Жукова и утвердить свой план первым в Ставке у Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина, и поэтому я посчитал, что ломиться в закрытую дверь бесполезно. Хотя теперь корю себя, что отступил, чего никогда себе не позволял в самых ожесточённых боях.

А о том, почему такой выдающийся полководец и стратег, как маршал Г. К. Жуков дал себя провести и оказался в этом вопросе не на своей обычной и должной высоте, Константин Константинович Рокоссовский пояснил это его чрезвычайной самоуверенностью и эмоциональными бескомпромиссными порывами. Возможно, поэтому он нравился И. В. Сталину и считался у него самым решительным, вследствие чего нередко использовался им как «пожарный» для преодоления неудачно сложившейся на том или ином фронте ситуации. Делалось это любой ценой, не считаясь с потерями, признававшимися вроде бы неизбежными. И. В. Сталин признавал величие Г. К. Жукова, но знал и о его недостатках, которые проявлялись, например, в боях под Ржевом и в Сталинградской битве, а также на Букринском плацдарме. Поэтому, когда нависла угроза повторного захвата Киева, в качестве «пожарного» направил не Жукова, а Рокоссовского, способного разобраться и поправить дело без мордобитий, спокойно и рассудительно.

Но от моих попытки уточнить, не являлось ли снятие в октябре 1957 года с занимаемых постов и отправление на три месяца в Закавказский военный округ местью со стороны маршала Г. К. Жукова, бывшего тогда Министром обороны СССР, а также узнать об обстоятельствах покушения на него в Польше К. К. Рокоссовский дипломатично уклонился.

Несмотря на это, однажды, осмелев в общении с маршалом К. К. Рокоссовским, в одну из его вечерних прогулок перед сном, спросил: «Как и за что он был арестован в 1937 году?». Константин Константинович начал свой рассказ с того, что на фронте, когда войска были на территории Польши, он узнал, что в одном из отделов военной контрразведки «Смерш» дивизии 1-го Украинского фронта служит старшим уполномоченным майор, который вёл его следственное дело, будучи в то время следователем НКВД. Пригласил его к себе на встречу, во время которой тот, представившись, сразу же упал на колени и со слезами на глазах несколько раз повторил: «Виноват, простите меня». Пришлось его успокаивать, что он ни в чём не виноват, что время такое было и т. д. Лично К. К. Рокоссовский считал, что он, как следователь, настойчиво пытался получить у него признание в принадлежности к шпионско-вредительской организации германской разведки, ссылаясь на признательные показания маршала Советского Союза Михаила Николаевича Тухачевского и некоторых других ранее арестованных военачальников. При этом в ходе допросов он не прибегал к издевательствам, насилию или пыткам. Поэтому К. К. Рокоссовский после этой встречи позвонил начальнику Управления ВКР «Смерш» фронта генералу Александру Анатольевичу Вадису и, отозвавшись как о порядочном и толковом бывшем следователе, оказался инициатором его выдвижения на должность начальника ОКР «Смерш» дивизии.

Основным виновником ареста многих военачальников К. К. Рокоссовский считал Маршала Советского Союза М. Н. Тухачевского, в отношении которого немецко-фашистская разведка осуществила сложную провокационную комбинацию и сочинила «убедительные» основания о его шпионско-подрывной деятельности против Советской Армии, использовав для этого его «подозрительное» прошлое: происходит из дворянской семьи и во время Первой мировой войны служил прапорщиком в престижном Семёновском гвардейском полку; в 1915 году попал в германский плен, откуда пять раз пытался бежать, в конце концов был помещён в крепость Ингольштадт (кстати, там же содержался молодой французский капитан де Голль); в 1917 году вернулся из плена и примкнул к большевикам, провёл всю гражданскую войну и в 1920 году командовал армией, наступавшей на Польшу вместе с другой армией, руководимой И. В. Сталиным. Обе армии потерпели поражение; руководил подавлением Кронштадтского мятежа левых эсеров, беспощадно расправился с восстанием Антонова в Тамбовской губернии; в 1935 году стал одним из первых пяти сталинских маршалов Советского Союза, а через два года был схвачен НКВД и после тайного быстрого суда расстрелян.

Тухачевский, оказавший своими трудами значительное влияние на развитие советской военной науки и практики военного строительства, стал жертвой тайной дезинформационной игры немецкой разведки, приведшей к известным тяжелейшим последствиям разгрома высшего командного состава Красной Армии, явившегося одной из причин её крупных поражений на первом этапе Великой Отечественной войны. Доведя до НКВД сложными агентурными путями через Чехословакию «реальные» доказательства его шпионско-подрывной деятельности в виде его собственноручных сообщений, немецкая разведка сделала всё настолько качественно, что проведённая графологическая экспертиза не обнаружила подделки, и НКВД не раскрыло или не хотело раскрыть этой провокации немецкой разведки против Тухачевского. «Как бы там ни было, – заключил К. К. Рокоссовский, – ясно, что показания выбили у него в НКВД жестокими пытками. Однако, даже понимая всё это, ему нельзя простить допущенного малодушия, волевого срыва, в результате чего он оклеветал не только себя, но и многих своих друзей и подчинённых сослуживцев». Из ленинградских «Крестов» К. К. Рокоссовский был освобожден и восстановлен в должности комкора лишь в марте 1940 года благодаря заступничеству перед И. В. Сталиным нового наркома обороны С. К. Тимошенко, а не Г. К. Жукова, как это иногда ему приписывается, который начальником Генштаба – замнаркома обороны стал позже, в январе 1941 года.

Яркие впечатления от встреч с Константином Константиновичем Рокоссовским у меня остались на всю жизнь. Я энергетически почувствовал огромную силу его ума и воли, исключительную интеллигентность и простоту сердечное добродушие и вежливость, уважение и теплоту отношения к людям.

Вместе с тем понял, что воевал каждый из нас в Великой Отечественной войне за себя, за свою жизнь, жизнь и счастье своих родных и близких, за свою Малую Родину (для меня – это за былую славу сибиряков), за Отечество.

Изложить данные о некоторых просчётах и ошибках командования 1-го Украинского фронта (совершённых, вероятнее всего, под воздействием могущественного Н. С. Хрущёва, государственный авторитет которого, безусловно, всегда был высоким) при планировании и осуществлении Киевской наступательной операции счёл необходимым потому, что осознаю их правдивыми на основании личных убеждений, закреплённых таким авторитетом, как маршал К. К. Рокоссовский, а также другими неофициальными источниками. А поэтому было бы неправильным сейчас их замалчивать и искажать, как это было когда-то, а тем более оправдывать наши крупные боевые потери в операции по освобождению Киева какими-то военными соображениями, какой бы важности они ни были. Имею ли я право на такой шаг? Не знаю. Единственное, в чём я уверен – надо всегда чтить только правду. Написал об этом не для того, чтобы как-то принизить заслуги Н. Ф. Ватутина. Он возведён на высокий пьедестал национального героя Украины. Таким вошёл и останется в её истории навсегда, так как освобождение Киева от фашистских поработителей действительно является величайшей победой Великой Отечественной войны. Н. С. Хрущев возможно сознавал свои ошибки на войне. Проживающий с 1991 года в США его сын Никита в интервью газете «Аргументы и Факты» заявил: «Когда шли фильмы о воине, он (Никита Сергеевич) выключал телевизор – мол воина настолько грязная и страшная вещь, что про нее нельзя сказать ничего хорошего».

Из всех распространённых юбилейных медалей советских маршалов-полководцев Великой Отечественной войны ношу на своём мундире только одну – Константина Константиновича Рокоссовского, победоносного полководца и человека с большой буквы.

Ещё из встреч с Константином Константиновичем Рокоссовским я вынес – насколько сочувственно он относился к побеждённым немцам. У него на них, вчерашних врагов, не накопилось никаких залежей ненависти. Он с сожалением говорил о том, что истеричному национал-социалисту, фюреру фашистов Адольфу Гитлеру удалось оболванить этот замечательный, трудолюбивый и дисциплинированный народ, с которого В. И. Ленин призывал в период становления Советской власти брать пример, и заставить воевать против Советского Союза. Выветрить из памяти немцев то, что ещё в конце 19 века завещал первый рейхсканцлер Отто Бисмарк, провозгласив курс на коалицию с Россией основой государственного германского выживания. И до сих пор ряд немецких историков и государственных деятелей Германии считают, что отход от тесного сотрудничества с Россией определил трагизм немецкой истории на много лет вперёд. Война за фашизм и Гитлера, как для немцев, так и тех десятков тысяч, кто воевал на его стороне, означала – воевать за дьявола и взять на себя великий грех перед самим Господом Богом, за который ещё долго придётся каяться.

Великая Отечественная война закончилась, отгремели залпы Победы, но не закончилась служба в органах военной контрразведки, война на невидимом фронте с не менее коварным, но еще более изощренным врагом, возрожденным неофашизмом, сразу же после окончания ВОВ организовавшегося в разветвленную систему шпионско-подрывной деятельности против Советского Союза, Стран Социалистического Содружества и их Вооруженных Сил. Для меня эта война продолжалась 45 календарных лет. Страшно подумать. Это сколько же земных обращений вокруг солнца, это более 16 тысяч его восходов и заходов, дней и ночей, в течение которых днем и нередко ночью пришлось упорно трудиться, использовать приобретенный во время Великой Отечественной опыт, полнее осваивать и развивать его, ленинский стиль в работе и управленческой деятельности органов военной контрразведки, избегая в этом шаблона, и постоянно совершенствовать систему мер, формы и методы эффективной борьбы с подрывной деятельностью вражеских разведок и их идеологических центров против Вооруженных Сил, по обеспечению надежности их безопасности и боеготовности. Это очень сложные задачи для напряженных головоломок, упорного труда и зрелой интуиции, профессиональное выполнение которых позволяет добиваться искусного умения «побрить» противника и не быть самому «побритым» им. Об этом наказе, впервые услышанном на фронтовых курсах от начальника УКР НКО «Смерш» 2-го Украинского фронта Н. А. Королева, никогда не забывал, а, став руководителем, всегда напоминал подчиненным. Успешно решая самые сложные оперативные задачи, всегда впитывал опыт старших товарищей, таких как уже упоминавшийся мною на фронтовых курсах полковник Сивуда, учился на их опыте, победах и ошибках. В этом отношении для пытливого ума на всем протяжении службы появлялись богатейшие возможности. В их использовании мне, проявляя инициативу в творческом развитии чекистского искусства, посчастливилось работать в Военной контрразведке Прикарпатского военного округа под руководством таких выдающихся профессионалов чекистов первого поколения, дзержинцев, как генерал-лейтенант Иван Тимофеевич Салоимский и Владимир Иванович Бударев, генерал-майоры Александр Семенович Быстров (всю войну был начальником УКР «Смерш» Ленинградского фронта), Николай Григорьевич Кравченко и Николай Кириллович Мозговой. С их щедрой отеческой помощью на ранней стадии своей работы научился отдавать предпочтение активным формам и методам агентурно-оперативной работы и добиваться положительных результатов.

Во время службы в Киевском военном округе начальником Особого отдела дивизии ПВО и пом. начальника Особого отдела округа по кадрам почитал высокий профессионализм и авторитет полковника Николая Павловича Алдошина (начальника Особого отдела 8 армии ПВО) и генерал-майора Александра Алексеевича Шурепова (начальника ОО Округа) и гордился, что пользовался у них заслуженным авторитетом (см. их характеристики на меня).

По городу Днепропетровску вечную память оставили у меня контакты с выдающимся государственным тружеником и величайшей личностью Владимиром Васильевичем Щербицким. Так случилось, что он, будучи снят с должности председателя Совета Министров Украины за противостояние Н. С. Хрущеву в неоправдавшемся впоследствии его делении КПСС на промышленную и сельскохозяйственную, был направлен на прежнюю должность – руководить Днепропетровским обкомом партии, но оставался еще продолжительное время Членом Политбюро ЦК Компартии Украины и Кандидатом в члены ЦК КПСС, а поэтому его полеты осуществлялись на специально выделенном самолете, размещенном под спецохраной на аэродроме дивизии ПВО, и по мерам безопасности должны обеспечиваться органами госбезопасности, что и было поручено мне.

Началось все с того, что пригласив к себе в обком партии, Владимир Васильевич подробно расспросил меня о прошлой жизни, об участии в боях ВОВ, за какие подвиги получил три ордена и медаль «За отвагу», особо выделив при этом орден «Слава». Проявил так же интерес к семейной жизни и лично распорядился тут же по телефону о выделении трехкомнатной квартиры в обкомовском доме, выходящей своими окнами и балконом на футбольный стадион, который он как любитель футбола во время его Матчей почти всегда посещал, и его присутствие там можно было наблюдать (ранее, якобы это делали сотрудники УКГБ области, числя за собой эту квартиру). Вот так, как-то сложилось хорошее его отношение ко мне и впоследствии оно всегда проявлялось доброжелательностью и вниманием.

Выполняя инструкцию 9-го Управления КГБ СССР, постоянно участвовал в подготовке самолета к полетам и всегда встречался с Владимиром Васильевичем и сопровождавшим его помощником Константином Константиновичем Продан. При их проводах и встречах при возвращении почти всегда участвовал и его заместитель Виктор Михайлович Чебриков, ставший в 1968 году заместителем, а позже и председателем КГБ. При общении со мной был спокойным и пунктуально деловым.

По желанию Владимира Васильевича, мною первоочередно готовились ему, а также командиру дивизии Герою Советского Союза генералу И. И. Цапову, информации обо всех регулярно поступавших негативных событиях по дивизии ПВО, убывшей из Днепропетровска на Кубу, и проблемах в оставшихся в Днепропетровске семьях ее военнослужащих, а также в формировании вместо нее новой дивизии ПВО, о мерах по срыву активных, изощренных устремлений ЦРУ и контролируемых им западных спецслужб прорваться в Днепропетровск, закрытый для посещений иностранцами.

В. Е. Грачев, январь 1965 г.

По всем моим информациям, Владимир Васильевич оперативно реагировал и помогал в реализации необходимых мер по предупреждению нежелательных последствий.

А когда по одной из успешно проведенных подстав американской разведке возникла необходимость в переводе участвовавшего в ней агента по работе из райцентра в Днепропетровск, обратился к Владимиру Васильевичу. Он тут же, признав важность этого дела, лично дал необходимые распоряжения. Они неотложно были исполнены на высоком должностном уровне и при безукоризненной конспирации.

Это обеспечило значительное повышение эффективности этого мероприятия высокого оперативного искусства.

Узнав об информациях В. В. Щербицкому, начальник УКГБ области полковник Н. К. Мажара потребовал, чтобы они направлялись к нему через него, как старшего оперативного начальника. После согласования с Владимиром Васильевичем, ему в этом было отказано, воспринял он это с резкой обидой, а когда по телефону спросил разрешения зайти к нему и доложить о полученной старшим оперуполномоченным майором Бикеевым, обслуживающим авиаполк дивизии, информации, касающейся серьезных нарушений режима секретности в авиаперевозках ракет их заказчикам, ответил: «Я в вашей информации не нуждаюсь». Доложил об этом Владимиру Васильевичу, не знаю, связано это или нет с какими-то его действиями, но вскоре в УКГБ прибыла комиссия 2-го Главного управления КГБ СССР во главе с его начальником О. М. Грибановым. На итоговое совещание пригласили и меня. Перед его началом состоялась беседа с Олегом Михайловичем, и он сообщил, что детальным прослушиванием переговоров авиаэкипажей с поставщиками, возможность утечки секретной информации подтверждена. Вскоре я из Днепропетровска убыл в Киев и больше никогда с Н. К. Мажарой не встречался, но воспоминания о нем остались неприятные. Не испытывал к нему симпатии и В. В. Щербицкий (так мне показалось).

По периоду службы в Днепропетровске, самые добрые воспоминания храню о начальнике УКГБ по Запорожской области полковнике Иване Ивановиче Богданове. С этим умнейшим человеком контакты сложились по-настоящему деловыми, поучительными и результативными в срыве устремлений иностранных разведчиков и некоторых невозвращенцев, ставших все больше получать разрешения на посещение родственников и земляков. По одной из них, прибывшей на месяц из США, с участием нашего агента офицера – сердцееда из авиаполка был проведен комплекс мероприятий, она разоблачена в принадлежности к агентам ЦРУ и убыла перевербованной с конкретным, под ее роспись, письменным заданием.

С верной спутницей жизни Ниной Назаровной. 1965 и 1983 г.

В 1976 году, при назначении на должность начальника особого отдела западного погранокруга (город Киев), возобновил контакты с Владимиром Васильевичем. Отнесся он к этому с заметным удовлетворением и заинтересованностью. В течение последующих шести лет информировал его об обстановке в погранокруге и результатах нашей контрразведывательной работы, а также по другим интересовавшим его вопросам, в том числе о циневских «спецзаданиях» против него руководителям органов госбезопасности, известным его посланникам в Киев.

Много написано и сказано правдивого о Владимире Васильевиче Щербицком, выдающемся государственном деятеле, преданном партийце, талантливом и беспредельно трудолюбивом гражданине, всю свою сознательную жизнь посвятившим на благо Украины и дважды удостоенном звания «Герой социалистического труда». Он всегда был непримирим к лицемерию, стяжательству и безответственности, добиваясь высокой эффективности в выполнении намеченных задач. За период нахождения его у власти с 1961 по 1990 г. производственный потенциал Украины увеличился в 4 раза, а ее население возросло с 43,1 до 52 миллионов (в незалежной оно сократилось за 20 лет на 6,5 миллионов человек). В моей памяти он остается самым человечным Человеком с большой буквы, с гибким умом, мудрым и скромным, верным в слове при взаимодействии, надежным и волевым в деле. Вечная ему слава и наша добрая память.

Незабываемой по Днепропетровску остается совместная работа на полном взаимопонимании с заместителем подполковником Демьяном Тимофеевичем Мартовым (кстати, дальним родственником по матери с В. В. Щербицким). Он героически многократно проявлял себя как Смершевец на фронте ВОВ. В частности, совершил во главе опергруппы розыскников вылазку за линию фронта, рейд в Прагу и захват там руководителя антисоветского Пражского центра НТС Байдалакова. За этот подвиг на Демьяна Тимофеевича готовилось представление к присвоению ему «Герой Советского Союза», но оно не состоялось. Случилось так, что Байдалаков из тюрьмы УКР «Смерш» фронта сбежал (о дальнейшей его судьбе мне не известно). Прежняя взаимная дружба с семьей Мартова в настоящее время продолжается только с его сыном Игорем Демьяновичем, ныне полковником запаса СБУ, проживающим в Киеве.

В бытность же начальником Особого отдела 8-й Гвардейской армии, Западного погранокруга и Центральной группы войск получал постоянную поддержку таких выдающихся, талантливых корифеев чекистского искусства, как генерал-полковник Николай Алексеевич Душин, генерал-лейтенанты Иван Лаврентьевич Устинов и Александр Иванович Матвеев, никогда не допускавших, в отличие от других известных крупных руководителей, перестраховки в принятии ответственных решений, поддерживавших инициативу подчиненных в их результативном выполнении.

С ними не опасно было смело работать и побеждать по-боевому, по-фронтовому. Для этого необходимо лично постоянно скрупулезно анализировать и прогнозировать военно-политическую и оперативную обстановку. Вырабатывать по оперативно обслуживаемым объектам конкретную модель деятельности противника с учетом вероятных его устремлений, реальных возможностей внедрения на них, установления контактов с секретоносителями и ведения визуальной разведки, а затем на основе диалектического единства и взаимопроникающего взаимодействия наших разведывательных и контрразведывательных возможностей этих аспектов определять и планировать конкретные агентурно-оперативные мероприятия по достижению необходимых целей ответственными исполнителями и в определенные сроки. Соблюдая в этом системный подход, обязательно учитывающий реальные и предполагаемые устремления противника, можно реально обеспечить интенсивную работу по выявлению его лазутчиков-агентов на обслуживаемых объектах и в их ближайшем окружении среди определенных контингентов лиц.

Системный подход борьбы со спецслужбами противника позволял эффективно выполнять ответственные контрразведывательные задачи, как говорится, на переднем крае соприкосновения с противником. Когда был начальником Особого отдела 8-й Гвардейской армии и начальником отдела Центральной группы войск, имея в своем подчинении не только достаточные агентурно-оперативные подразделения, но и мобильные разведывательные 3-е отделение и 3-й Сектор (соответственно), объективно почувствовал, какая может быть достигнута их сочетанием и взаимодействием сила, обеспечивающая повышение эффективности работы на обоих направлениях, а также возможность действовать с опережением – упреждающе и не допускать возникновения экстремальных ситуаций, вынуждающих обороняться или бить по хвостам.

В период работы помощником начальников Особых отделов по Киевскому военному округу и Группе Советских войск в Германии, в общей сложности почти 9 лет, также, как и будучи начальником отдельных органов, всегда особо важное внимание уделял подбору, комплектованию, обучению и воспитанию военных контрразведчиков, организации их работы и семейного быта, морально-нравственного благополучия. Через мое внимание и сердце прошло более тысячи их судеб без единой официальной жалобы, открытой ненависти и злопамятства. Причем пытался организовать эту, безусловно, самую важную в чекистских коллективах работу на основе требований Морального Кодекса коммунизма (советской библией, отражавшей важнейшие и моральные клятвы), внедряя и совершенствуя практику ленинского стиля в работе и управленческой деятельности подчиненных органов военной контрразведки. Мои разработки – доклады по этим темам были направлены по востребованиям в Высшую школу КГБ СССР и новосибирские курсы КГБ СССР по подготовке и переподготовке оперсостава военной контрразведки, а также использовались в подчиненных органах в учебных целях на соответствующих семинарах.

По кадровой работе всего периода моей службы с искренним уважением и признательностью вспоминаю о кадровике от Бога полковнике Александре Ивановиче Ночевкине, направленце отдела кадров 3-го Главного Управления, замечательном человеке – труженике благородной души, с которым все кадровые вопросы подготавливались при деловом взаимопонимании и утверждались высшими начальниками. Дружбу с ним поддерживаю и сейчас. Многие лета ему!

Отдельно хочу выделить важность организационно-разведывательной работы действовавшими подразделениями в бытность работы начальником Особых отделов КГБ по 8-й Гвардейской армии в ГСВГ и Центральной группе войск в Чехословакии, соответственно, 3-м отделением и 3-м сектором. Руководя этими коллективами, осознал и почувствовал: какие преимущества и силу имеет сосредоточение под единым началом контрразведывательного и разведывательного аспектов в противодействии спецслужбам противника, обеспечивая повышение результативности обоих направлений и работы отдела в целом.

Свою деятельность руководителя Особых отделов КГБ по 8-й Гвардейской армии в ГДР и Центральной группе войск в Чехословакии по организации взаимодействия в интересах усиления разведывательной деятельности их подразделений всегда начинал с разработки и обобщения реальных возможностей подчиненных органов в этом направлении… Все их руководители обязывались определиться и задействовать свои негласные возможности и личные усилия подчиненного оперсостава в выявлении лиц, которые могут составить вербовочную базу для закордонной линии, прежде всего на известных уже каналах родственных связей в Западном Берлине и других городах ФРГ, находящихся в полосе предполагаемых по мобпланам боевых действий оперативно обслуживаемых войск: Мюнхен, Гамбург, Карлсруэ, Ганновер, известных как основные места дислокации западных спецслужб в Западной Германии. Во-первых, это полагало накапливать материалы на те органы, которые должны захватываться по мобплану, во-вторых, выявлять лиц, пригодных для вербовки в закордонной работе.

Так, например, своевременно были получены данные, что курсант разведшколы ЦРУ в Германии будет направлен на стажировку в досягаемый для нас район. При проверке оказалось, что несколько лет тому назад его отец был завербован органами КГБ, дал подписку о сотрудничестве, но в дальнейшем на связь не выходил, категорически уклоняясь от этого до своей смерти. Это дело было специалистами отработано пополнением материалов, свидетельствовавших об активном сотрудничестве отца с разведкой КГБ. Хорошо продуманная тактика «вербовки» курсанта позволила склонить его к необходимости пойти «по стопам» отца и доброжелательно сотрудничать с нами.

Усилиями руководства по закордонной линии, учитывая размещение 8-й армии в первом эшелоне, непосредственно на границе с ФРГ, были созданы надежные агентурные источники из их пограничников, таможенников, полицейских и других лиц, имеющих возможность отслеживать действия противостоящих ей американских войск. Стоило им начать какой-либо маневр, как командование по нашей информации немедленно выводило танки в заранее подготовленные на границе капониры.

На базовой основе сочетания разведывательных и контрразведывательных аспектов работы подчиненных органов было успешно произведено несколько памятных дел, но раскрывать их еще не настало время.

В своей книге «Крепче «стали»«выдающийся контрразведчик и разведчик, а вместе с тем и политик, Иван Лаврентьевич Устинов приводит примеры успешной работы 3-го отдела Управления контрразведки Группы Советских войск в Германии. В частности о том, как с использованием агентов, подготовленных и внедренных в окружение отдельных органов военной разведки Западной Германии, удавалось не только получать важную оперативную информацию, но и вывести в 1978 году на нашу сторону одного из руководящих сотрудников разведслужбы, имевшего чин лейтенанта ВМС ФРГ Мюллера, которому после вербовки был присвоен псевдоним «Техник»: При этом отмечается, что конечный результат превзошел все ожидания. Являясь членом объединенной американо-западногерманской группы по обработке и обобщению разведданных, «Техник» обладал исключительно ценной информацией. Тем не менее, проработав с ним некоторое время, 3-й отдел Управления, возглавляемый полковником В. А. Широковым, о котором я уже упоминал при выдвижении его в этот же отдел начальником отделения, добился передачи «Техника» немецким товарищам, которые, – как «указывает Иван Лаврентьевич, – были нам крайне признательны». Еще бы не быть, когда пожертвовали источником, легализовав всю его работу, чтобы заслужить от них похвалы и награды, щедро проявленные, поскольку повышался их престиж, подмоченный предшествующими провалами. Добившись такого решения, боевые товарищи Широков и Михаил Михайлович Зимбулатов, являвшийся в то время начальником 3-го отдела 3-го Главного управления КГБ СССР, так повысили свой рейтинг, что были награждены высокими правительственными наградами. В частности, Зимбулатов – орденом Октябрьской революции, и оба стали генералами и с почетом уволились на пенсии. Совершенно не склонен считать, что они этого не заслуживали. Да, вероятно, заслуживали, но только не по делу «Техник».

Мое мнение объясняется тем, что начало этому делу положил начальник третьего отделения Особого отдела 8 Гвардейской армии майор Евгений Николаевич Яковлев, талантливый разведчик, в совершенстве владевший немецким языком (немцы не узнавали в нем русского), обладавший всеми качествами для завоевания симпатий у лиц немецкой национальности. Он из числа немецких красавиц завербовал агента «Эрнст» и отработал мероприятия по обоснованным ее поездками в город Бад-Эмс, где находилась спецшкола бундесвера ФРГ, и велось дело по ее разработке. Она выбрала для знакомства офицера, расторгнувшего брак с женой, и умело его очаровала. Так появилось дело «Техник». Было установлено, что к восточному блоку соцстран он относится отрицательно и привлечь его к сотрудничеству было делом нелегким. Потому, убедившись, что он влюблен в «Эрнст» «по уши», она в соответствии с отработанной линией поведения заявила ему, что остаться в Бад-Эмсе не может и возвращается в ГДР, где опасно оставить в одиночестве больную мать, а поэтому больше приезжать к нему не сможет. В итоге, чтобы обеспечить дальнейшие встречи с «Эрнст», «Техник» добился перевода в Западный Берлин. События развивались очень быстро. «Эрнст» фактически стала его женой. По согласованию с ней в Западный Берлин выехал Яковлев, вывел «Техника» в демократический Берлин, и успешно его завербовал, присвоил ему этот псевдоним, и оформил собственноручно исполненную ценную информацию.

В связи с плановой заменой и убытием Е. Н. Яковлева в СССР на должность начальника 3-го отделения прибыл майор Владимир Михайлович Попов, 9.08.1936 г.р., образование высшее – в 1959 году закончил Казанский университет, в органах госбезопасности с 1961 года, приобрел опыт успешной контрразведывательной и разведывательной работы и уверенно взялся за обеспечение надежной работы с «Техником», соблюдая меры строжайшей конспирации.

В. М. Попов, 2008 г.

Мною было принято решение: от получения информации от «Техника» воздержаться, так как задействование в этом «Эрнст» было опасным, пока она не пройдет неизбежную проверку спецслужбы, вполне предполагаемую, поскольку мать проживала в ГДР. Направляя с соответсвующим инструктажем к ним мать в Западный Берлин, мною в беседе с ней в присутствии Попова была гарантирована безопасность дочери, добившись ее твердой убежденности в этом. Полковник Зимбулатов, начальник 3-го отдела Управления контрразведки, встретил мое решение в штыки, начал упрекать, что мы транжирим государственные деньги, а получение нужной информации не обеспечиваем. Разговоры доходили до явной нервотрепки, оскорблений и унижений личного достоинства. Вынужден был обратиться к разуму и опыту И. Л. Устинова, и он согласился с моим решением. На какое-то время Зимбулатов успокоился, однако вскоре добился того, что дело на «Техника» у меня забрали вместе с Поповым, под предлогом повышения его в должности, по которой в 3-м отделе «появилась» вакансия. Последующая передача «Техника» МГБ ГДР во многом, по-моему, объяснялась корыстными целями, лично непонятными мне, вложившему в эту разработку свои заботы и беспокойство, за безопасность «Эрнст», а разведчики, получившие это готовенькое дело, пожертвовали ее судьбой. При этом даже не вспоминая добрым словом о тех, творческими усилиями которых это дело было создано. То, что на это согласился такой опытный разведчик, как И. Л. Устинов, полагаю, могло произойти только под давлением сверху, и организовать его мог Зимбулатов. Он в период совместной службы в Австрии завоевал близкие отношения у генерала В. В. Федорчука Сам Михаил Михайлович как-то в моем присутствии, возвышая свой авторитет, хвастался, что он его хорошо отрекомендовал заместителю председателя КГБ Г. К. Циневу, а поэтому имел возможность свободно к нему обращаться. Только такой «корифей», как он, именуемый в окружении «Г.К.», мог пойти на такое решение.

В связи с этим вспомнилась интересная разработка, которая велась мною совместно с подполковником Цуриковым. Подготовленный им агент, неотвратимый женский «Сердцеед», был выведен на родственные связи, проживающие в районе дислокации дивизии, подозреваемой в принадлежности к американской разведке и весьма известной в ФРГ знаменитости, молодой красавицы, взятой нами в разработку под псевдонимом «Манекенщица». При очередном ее приезде к родственникам «Сердцеед» был приглашен на вечерний банкет по этому случаю, заслужил нужное внимание с ее стороны и вступил в интимные связи. Она так влюбилась в него, что стала усиленно склонять к побегу в ФРГ, обещая райскую жизнь в любви с ней. Поездки ее участились, чем косвенно проявлялось подталкивание ее к этому со стороны разведки, и наконец заявила, что она приняла меры: «Сердцееду» будет изготовлен паспорт для беспрепятственного въезда в ФРГ. Был разработан план вывода «Сердцееда» на, подставу американской разведке и представлен в Москву. Пройдя все инстанции, он попал на утверждение к «Г.К.». Читая материалы, характеризующие «Сердцееда», он подчеркивает в подробной справке на него, где отмечалось, что дает согласие на выполнение задания органов КГБ, сознавая его государственную важность, а также потому, что он с точки зрения душевности не делает над собой никакого насилия, так как «Манекенщица» ему нравится, и он сможет поддерживать с ней нормальные семейные отношения, проявляя уважение и любовь. «Г.К.», подчеркнув это место, пишет: «Раз любит, значить предаст. Подобрать и направить в ГДР другого агента, а «Сердцееда» оттуда откомандировать в СССР». Все это было выполнено немедленно. Прибывшего агента и представившегося «Манекенщице» от имени «Сердцееда» она не соизволила даже выслушать.

Г. К. Цинев

Сколько обид было нанесено «Сердцееду»? А сколько вообще хороших дел было загублено этим самолюбивым и высокомерным, самого высокого ранга чиновников, особенно ярко проявлявшим себя с помпезным хвастовством «звонким колокольчиком» при озвучивании подготовленных ему умными помощниками докладов! Сколько перепортил он нервов достойным профессионалам-контрразведчикам! Сколько досталось от него пережить Николаю Алексеевичу Душину! Этому замечательному генералу, умному душевному человеку, профессионалу высшей пробы, хорошо знавшему, что надо делать, как совершенствоваться и куда направлять главные усилия. Пробивать все это приходилось через «Г.К.» с большими усилиями и нервотрепкой. Может быть поэтому не состоялось долгожительство Николая Алексеевича и он, уйдя на пенсию, умер в 2001 году в 80-летнем возрасте.

Мстительность «Г.К.» подчиненным начальникам, позволявшим с ним не соглашаться и отстаивать свое мнение, доходила до извращенной сущности его высокого служебного положения и гарантированной близости с Генсеком самоуверенности в безнаказанности за явные злоупотребления им. Это существенно ослабляло целеустремленность и эффективность борьбы с главным противником, ЦРУ США и подконтрольными ему западными разведками, осуществлявших развал страны через агентов влияния, а также искажало критерии оценки руководящих кадров за результаты контрразведывательной работы в войсках.

Для мщения мне, например, за ранее проявлявшееся «непослушание», «Г.К.» воспользовался своим участием в расследовании измены Родине, совершенной старшим оперуполномоченным особого отдела дивизии 2 армии капитаном Мягковым. Находясь в Западном Берлине с группой офицеров на рекогносцировке, Мягков бежал в его британский сектор из-за боязни признаться в интимном контакте с немкой, грозившем его раскрытием. Наглым образом «ГК.» изобразил меня виновным в плохой организации воспитательной работы с ним, что, якобы, и привело к столь позорному случаю, не имевшему ранее прецедента в военной контрразведке. Включив в приказ КГБ № 0144 от 4 марта 1974 года, которым мне был объявлен выговор единственный за всю службу в органах, он не изволил даже провести со мной беседу. Знал, что получит достойную отповедь, так как я в то время уже почти год не руководил кадровой работой, был начальником Особого отдела 8 армии и имел положительные результаты в руководстве этим органом. Хорошо зная об этом, руководство УВКР не осмелилось защитить меня. Обжаловать приказ мне было бессмысленно. Как всегда безнаказанно, а со мной и заочно «Г.К.» свел свои счеты.

А тем временем великий контрразведчик, удовлетворяясь поверхностными результатами, раздавал поощрения и награды приближенным к нему, их авторам-производителям, оставляя без должного реагирования почти открытые действия агентов – влияние американского ЦРУ разваливающих великую страну Советов.

Высокопоставленный «Г.К.» и подобные ему некоторые другие ответственные руководители как в Центральном аппарате, так и на местах, в основном из числа приближенных к нему, в том числе отдельные из призванных по партийному набору имевшие, как правило, постоянную готовность отвечать: «чего изволите?», не желали брать на себя ответственность за крайне необходимую войну с коррупцией в высших эшелонах власти и против действовавших почти открыто по развалу Советского Союза агентов влияния. (Примеры об этом я уже приводил, в том числе о яром антисоветчике генерал-полковнике Волкогонове). Они трусливо боялись, а вдруг власть сумеет сохраниться и повернет все наоборот, скажем, по Горбачевско-Яковлевскому, поддерживаемому и инспирируемому США, и сделает их виновниками за развал Социалистической Страны Советов. Они давно уже постепенно боевой дух чекистов из личной корысти подменили духом подхалимства, стяжательства и обогащения.

Произволу действиям «Г.К.», эгоистичного, злопамятного и мстительного всем тем, кто пытается ему в чем-то возразить, не соглашаться с ним или доказывать по вопросам необходимости проведения каких-то важных контрразведывательных и разведывательных мероприятий, не было предела. Пострадал не только Н. А. Душин (о чем хорошо известно многим его сослуживцам, а, наверное, больше всего с ним сопереживала боевая подруга Ольга Васильевна, отметившая 20 июля 2009 года свой 90-летний юбилей с поздравлениями от многочисленных соратников и воспитанников мужа). Немало досталось от «Г.К.» и И. Л. Устинову, многим другим из центрального аппарата, а также периферийным руководителям, обвинявшимся в надуманных грехах и недостатках по службе. Досталось в этом и мне. В личном плане он превратил меня в своего врага и открыто заявлял об этом. Началось все вроде бы при благовидных действиях. В 1978 году был вызван в Москву и представлен Георгию Карповичу в связи с тем, что отказывался от назначения на должность заместителя начальника Управления Особых Отделов КГБ по Дальневосточному военному округу (предо мной в Киеве это предлагалось полковнику Н. А. Абоимову и он тоже отказался). Ссылался я на то, что моя семья неподъемная. Мать в возрасте 90 лет, оставить не на кого, дети с внуками не обеспечены для самостоятельной жизни. К тому же, должность у меня по штату генеральская и, проработав более года, имея положительную оценку, ожидал присвоения этого звания. «Г.К.» начал разговор сразу с того, что ты отказываешься ехать в Хабаровск, надеешься получить генерала в Киеве и преспокойно там дослуживать до пенсии, так не будет. Получишь генерала, если согласишься с новым назначением. На категорические мои объяснения, что я не могу принять это предложение, он в грубой форме высказал упрек, что я всю службу прослужил на Западе, во Львове, Киеве и за границей. Бросил кадровику мое личное дело, сказав: «Положите его на самую верхнюю полку и больше мне не показывайте».

Вот так, ни про что – ни за что расправился со мной всегда казавшийся мне профессиональным невеждой, все дозволяющий себе чиновник столь высокого ранга (почему это происходило, общеизвестно, вроде бы, его возможных подлостей побаивался даже Ю. В. Андропов). Одним махом расправился со мной, награжденным в числе первых знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». При этом даже не обратил внимания на то, что незадолго до этого подписывал представление о награждена меня орденом «Красное Знамя».

После этого мое личное дело никому из руководства КГБ не показывали, пока Н. А. Душин не доложил Председателю КГБ Виктору Михайловичу Чебрикову, который знал меня еще по Днепропетровску, что 3-му Главному Управлению выделено к 38-й годовщине Победы в ВОВ всего одно генеральское звание и что из числа активных участников ВОВ – начальников, которому оно положено по штату остается только один – Грачев, но не получает генерала шесть лет, и рассказал, почему это произошло. Виктор Михайлович, как мне позвонил Н. А. Душин, сказал: «обязательно отдайте выделенное вам звание Грачеву». «Так что представление пошло, заказывайте генеральскую форму», – заявил Николай Алексеевич.

Волюнтаристскими решениями «Г.К.» был уволен из органов в хорошем состоянии здоровья заместитель начальника Особого отдела КГБ по КВО полковник Алексей Васильевич Деркач, который и сейчас проживает в Киеве, отметив 14 марта 2010 года свое 96-летие со дня рождения. Так поступили с ним только потому, что Л. Г. Иванову подошла плановая замена с должности начальника отдела в Южной группе войск, в Венгрии. Вот временно и пристроили его вместо Деркача, огласки этого он очень не хотел, особенно перед венгерскими друзьями, а вскоре окончательно определился на должность начальника, а заслуженный чекист-фронтовик всего периода ВОВ Александр Алексеевич Шурепов уволен. Этим я вовсе не хочу сказать, что Леонид Георгиевич менее заслуженный чекист, но он в отличии, например, от Шурепова был в числе приближенных к «Г.К.». В последствии один за другим киевские начальники, Иванов и Бронин, получили желаемые перемещения в Москву, любезно-трогательно обхаживая до этого любимого «Г.К.» брата Евдокима, проживавшего в Киеве, доброжелательного и общительного театрального артиста, любившего рыбалки, веселые встречи и компании с угощениями.

В период службы в ГСВГ мне хорошо было известно, как отдельные руководители для достижения желаемого одаривали «Г.К.» щедрыми подношениями и выполнением его дорогостоящих заказов, объемистыми упаковками, отправляемыми в Москву. Наибольшее усердие в этом в период службы в ГСВГ проявили полковники Градосельский П. В., Нагорный Б. Н., Соколов Н. И., Зимбулатов М. М. и Широков В. А. Все они получали выдвижения по службе и звание генерала. Отправкой подарков и закупок в Москву занимались начальники Особого отдела по Воздушной армии полковники Г. Н. Перов, а затем сменивший его москвич, Д. Тимофеев, грузчиками у которых были начальник 3-го разведотделения и шофер его оперативно-служебной автомашины с немецкими госзнаками, мой брат. Доставалось им еще больше после того, как в ГДР прибыл зять «Г.К.», Шальнев А. П., назначенный на специально введенную должность в Представительстве КГБ СССР при МВД ГДР. Свой офис он разместил в городе Лейпциге, где находилась промтоварная база группы войск. Это крупное торговое предприятие. Для некоторых высоких военных чиновников она была одним их самых важных объектов, где они имели возможность сделать любые заказы, отложить покупки, пользующиеся большим спросом, сдать ранее купленный товар, заменить его на новые образцы, добиться уценки. Таким образом они приспосабливались извлекать выгоды на разнице цен по сравнению с СССР, производя для покупки дорогостоящих предметов обмен советских рублей на марки ГДР, поскольку имели для этого под высоким служебным прикрытием неограниченную возможность. Для других советских граждан, служивших в ГДЕ такие попытки нередко заканчивались досрочным отчислением в СССР, а иногда и привлечением к уголовной ответственности за валютную контрабанду.

Извлекал зять «Г.К.» выгоды и из личного пристрастия к заказным и специально подготовленным для него охотам на дичь, которой во всех разновидностях в ГДР было предостаточно и она бережно сохранилась. Однажды он договорился об этом с начальником Особого отдела КГБ по 57-й мотострелковой дивизии, дислоцированной в городе Наумбург, подполковником Безгодовым Г. М. Доложив об этом мне, он предлагает принять участие в охоте. По своей прямолинейности я категорически отказался, заявив: «Я в рабочее время охотой не занимаюсь». Почему Геннадий Михайлович, пользовавшийся моим уважением и поддержкой в своей добросовестной и результативной работе, передал мой ответ Шальневу, заложив меня ему? Видимо, наохотились до чертиков. Последний в дальнейшем контакты со мной прекратил и даже по служебным вопросам на меня никогда не выходил, несмотря на то, что 8-я Гвардейская армия находилась в приграничной зоне повышенного интереса западных спецслужб. Не исключено, что именно он окончательно подпортил отношение ко мне со стороны «Г.К.», имевшего на меня «зуб», как Он однажды выразился сам на совещании с начальниками особых отделов армий ГСВГ, поскольку пытался отстаивать свое мнение по конкретным вопросам. Ну да Бог с ними, пусть Он простит им все их грехи.

Г. П. Марголин

В период с конца 1983 года по 1989 год работал начальником Особого отдела КГБ по Центральной группе войск в Чехословакии. Разведработу оперсостава 3-го сектора возглавлял подполковник Марголин Геннадий Петрович, 16.08.1935 года рождения, из крестьянской семьи села Ершовка, Вятско-Полянского района, Кировской области. Только на спецподготовку его разведчиком ушло шесть лет, с февраля 1958 по июнь 1964 года он прошел обучение: курсантом школы КГБ при СМ Литовской ССР, слушателем института иностранных языков КГБ в городе Ленинграде (немецкий язык), слушателем Высшей школы КГБ при СМ СССР, 2-й факультет – со знанием немецкого языка. Потом, проработав в особом отделе КГБ по ГСВГ переводчиком 4 года, еще целый год – в специнституте КГБ, после чего с августа 1969 года по август 1974 года был старшим оперуполномоченным 3-го отдела УОО КГБ по ГСВГ и как куратор принимал участие в мероприятиях по делу «Техник».

Вместе с оперсоставом сектора осуществлялись интересные разработки и вербовки агентуры. Была добыта информация о появившемся на западе дорогостоящем изобретении химпрепарата, предупреждающего ржавление металла, с приложением его образца и полным техническим описанием процесса производства. Совет Министров СССР дал этой информации высокую оценку.

Через надежного источника поступила информация об организации на одном из западных предприятий замков с магнитными ключами, и их американское посольство устанавливает в сейфах сотрудников посольской резидентуры ЦРУ Экземпляры ключей от таких замков передавались нам с подробным описанием, где эти сейфы находятся и возможные пути проникновения к ним. А затем это все высылалось нашей разведке, в 1-е Главное управление КГБ СССР, получая положительную оценку этой работы.

Вспоминается и такой факт. Один из закордонных агентов в 1984 году получил важную информацию по одной из экономических проблем. Положительно оценив ее, Москва определила ему вознаграждение приличной суммой долларов. Я выехал с оперработником на явку с ним для их вручения. Однако агент категорически отказался принять доллары, заявив, что он помогает органам из соображений социалистического патриотизма, а не за деньги. На мое заявление, что в 1980–81 годах он уже неоднократно принимал крупные вознаграждения, он ответил: «Да, ранее мне передавали несколько раз доллары, но при этом делались заказы на покупку дорогостоящих вещей, и они мною исполнялись». Доложил об этом в Центр. Прибыл начальник 3-го отдела полковник Широков, провел явку с агентом и подтвердил обоснованность нашего доклада. Как он об этом доложил в Центре не знаю, но вскоре после этого мне раздался звонок от «Г.К.»: «Что ты там развесил уши, тебе доводят дезинформацию». Полностью восстановить всю его брань сейчас затрудняюсь. Но речь шла о том, что это, якобы была попытка спецслужбы на компрометацию генерал-лейтенанта Евдокушина, когда он был начальником Особого отдела КГБ по Центральной группе войск. Будучи выдвинутым в 1981 году начальником Управления Особых отделов по ГСВГ, он перевел в третий (разведывательный) отдел и работавшего вместе с ним в Чехословакии начальника третьего отделения (фамилию не могу вспомнить).

Закончилась эта брань указанием: агента из действующих исключить с отбором подписки о прекращении связи, личное дело на него уничтожить и акт с приложением описи уничтоженных документов выслать «ГК» лично.

Чьи тут интересы отстаивались, нетрудно догадаться. К генералу Евдокушину лично я всегда относился с большим уважением, чувствовал и от него заслуженную признательность. «ГК» профессионально умел создавать обстановку: достоин получить должность генерал-лейтенанта, но не подмажешь – не получишь. Видимо, так произошло и здесь.

Были приобретены агенты, через которых постоянно с позиции в Чехословакии отслеживалось положение в гарнизонах дислокации американских войск. Помню, через проверенного источника регулярно поступала информация об американских воинских частях в районе Франкфурта-на-Майне. Он же разведал, что американцы стали поставлять через Пакистан в Афганистан ракеты «Стингеры», о чем своевременно было доложено в Центр. О других источниках пока раскрываться нельзя, прежде всего с учетом их возраста, потому что, вероятнее всего, они еще живы и здоровы.

Важным было тесное взаимодействие с Военным Советом, непосредственное контактирование и взаимопонимание с такими замечательными мудрыми и выдающимися военачальниками, как командующий 8-й Гвардейской армии генерал-лейтенант Матвиенко Алексей Михайлович, командующие Центральной группой войск в Чехословакии генерал армии Ермаков Виктор Федорович и генерал-полковник Воробьев Эдуард Аркадиевич (оба живут в Москве, занимаются ответственной государственной деятельностью, были народными депутатами Государственной думы России).

В подтверждение эффективности взаимодействия и помощи на указанном уровне проведу пример разоблачения группы кадровых разведчиков, действовавших под прикрытием американской миссии связи при Главкоме ГСВГ. Им дважды удалось прорваться в расположение военного городка «Нора», где наряду с другими важными объектами размещался и штаб 8-й Гвардейской армии. Имея оперативные данные о намерении этих разведчиков провести фотографирование указанных объектов особой важности, заранее подготовленными мерами удалось предотвратить это, но планировавшееся их задержание с поличным в обоих случаях оказалось неосуществимым, так как они пользовались более скоростной автомашиной и безнаказанно удирали. О наших неудачах было доложено генерал-лейтенанту А. М. Матвиенко и он, поскольку в армии не было скоростных машин вообще, выделил для очередных оперативных мероприятий по задержанию разведчиков боевой вертолет. Тщательно подготовившись к новой, теперь уже оперативно-войсковой операции, создали в военном городке ложные объекты «подземный командный пункт» и др., более «выгодную» возможность проникновения к ним и их фотографирования. Долго ждать не пришлось. Разведчики вновь на большой скорости проскочили в городок и, чувствуя себя незамеченными, провели «нужное» им фотографирование. А вот удрать им на этот раз не удалось. Над автомашиной повис вертолет, а попытка скрыться от его преследования по второстепенной лесной дороге закончилась тем, что машина засела в грязи и немедленно была окружена опергруппой. Пришлось сдаться. Их оказалось трое. Их разведывательно-подрывная деятельность, подтвержденная изъятием фотоаппаратуры и тщательной документацией в установленном порядке, была пресечена скандальным для них разоблачением и выдворением.

Результативность работы во взаимодействии с Командующими и войсковой общественностью в период моей службы в Германии и Чехословакии можно бы проиллюстрировать десятком других примеров по срыву разведывательных акций западных спецслужб и разоблачению их агентов, особенно нагло проявивших себя в шпионской деятельности против дислоцировавшихся там Советских войск.

За их успешное проведение отмечен высокими боевыми наградами и другими поощрениями не только я, о чем указано выше, но и ряд подчиненных оперработников и их помощников из армейской среды. Например, подполковник Цуринов Алексей Павлович – награжден орденом «Красное знамя» и знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

По службе в ГСВГ сохраняю добрую память о совместной службе и взаимной соседской семейной дружбе с генералом Б. В. Гераскиным, плодотворной совместной работе с заместителями, полковниками И. Г. Ефременко и Ю. Е. Дмитриевым, впоследствии продвинувшимся до генерал-лейтенанта, а также с начальниками подчиненных органов в дивизиях: С. И. Титовым, Г. М. Безгодовым, А. П. Цуриновым и его заместителем В. П. Букиным, о взаимодействии с представителем УВКР по координации и связи с органами безопасности ГДР И. В. Глазковым и направленцем-разведчиком, А. И. Олейником, с боевыми друзьями, прославленными «Смершевцами» периода ВОВ, полковниками Н. М. Ильясовым и Н. А. Абоимовым, руководившими в ГСВГ крупными органами, молодым талантливым эрудитом руководителем И. И. Гореловским, рекомендованным мною в аппарат КГБ СССР, где он впоследствии успешно подтвердил свой талант и стал генерал-полковником.

С удовольствием возвращался к изложенным воспоминаниям потому, что память – это совесть и самый беспристрастный судья честного человека, дающий ему основания на генетическом коде нравственности сказать: «тебе не в чем каяться» и твои победы достойны того, чтобы стать примером честного и безупречного труда на благо Родины, гордостью для настоящих и грядущих поколений.

Еще раз подчеркну, что, пройдя через войну и последующий общий поток сложной жизни Советского государства, пришлось много пережить и вынести трудного, перестрадать и преодолеть нежелательного, радоваться победам и испытывать горечь поражений, встречаться с высокопорядочными людьми, на которых у меня было хорошее чутье, но и с отдельными трусами и даже отъявленными негодяями.

Однако сегодня, в канун 65-й годовщины Победы, хочется воскрешать и делать вновь сильным то величие духа и массового героизма, которые были присущи советским людям как в ходе Великой Отечественной войны, так и на трудовом фронте (такой подход вовсе не означает, что воспитывать величие человека и в целом народа можно и нужно без использования того, что позорит и подрывает это величие, не учитывая отрицательный опыт, чужие ошибки и неудачи. Эта самостоятельная и сложная философская тема достаточно раскрыта наукой воспитания).

В подвигах советских людей отражались нравственные идеалы, на которых воспитывалось общество, например, таких как «Прожить жизнь так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы» и др. В них соединялись мудрость с деловитостью, внутреннее достоинство со скромностью, твердость с человечностью, добротой и гуманизмом, душевные проявления которых были характерны для советских людей во взаимоотношениях между собой, в укреплении искренней дружбы.