Первое слово, произнесенное старым парикмахером, когда я вошел в его салон, прозвучало коротким и грозным приказом, достойным эсэсовца. Или старого парикмахера:

— Сядьте!

Я поспешно повиновался. Пока он с помощью своих ножниц не сотворил чего похуже.

Потом он закружился вокруг меня, даже не подумав спросить, с какой стрижкой мне желательно покинуть его салон или хотя бы с какой стрижкой мне покинуть его салон крайне нежелательно. Интересно, доводилось ли ему иметь дело с непокорной «афро», излюбленной прической метисов? Если нет, он не будет разочарован.

— Хотите, я расскажу вам одну невероятную историю? — спросил я, желая растопить лед и установить между нами дружескую атмосферу.

— Валяйте, если только не будете вертеть головой. Иначе отхвачу вам ухо.

Я расценил это «валяйте» как важную инициативу, можно сказать, как приглашение к диалогу, как стремление к гармонии между братьями по разуму и в силу достигнутых соглашений о мирном сосуществовании постарался как можно скорее забыть угрозу ампутации моего слухового органа.

— Ну так вот, однажды мой почтальон, вернее почтальонша, поскольку это женщина, и женщина очаровательная, является в диспетчерскую аэропорта, где я работаю, и говорит мне: «Месье Такой-то (это моя фамилия), я хочу, чтобы вы дали мне разрешение на вылет. Я понимаю, что мое заявление звучит несколько странно, но это именно так. Только не задавайте лишних вопросов. Лично я, с тех пор как все это началось, отказалась задавать лишние вопросы. Просто будьте так любезны, дайте мне разрешение подняться в небо из вашего аэропорта!» Честно говоря, я не счел ее просьбу такой уж странной. Ко мне иногда обращаются частные лица, выложившие сумасшедшие деньги за обучение в авиашколе и понимающие, что им необходимы дополнительные уроки. Но вот ее увлечение аэронавтикой меня и правда удивило — прежде она никогда о нем не заикалась. С другой стороны, у нас было не так уж много возможностей обсудить эту тему — виделись мы нечасто (я чередую дневные и ночные дежурства). Строго говоря, до сих пор наше общение сводилось к тому, что она в своем стареньком желтом «рено» доставляла мне на дом почту. Ко мне на работу она никогда не приезжала. Кстати, жаль, она была красотка что надо. «В другое время, мадемуазель, я направил бы вас с подобной просьбой в отдел расписания полетов. Но сегодня из-за этого проклятого облака пепла у нас все идет кувырком, и мы не включаем в график частные полеты. К сожалению». При виде ее огорченной мордашки (а у нее была самая что ни на есть очаровательная огорченная мордашка) я и сам огорчился до глубины души и принял заинтересованный вид: «А какой самолет вы водите?

«Сессну»? Или «пайпер»?» Она долго колебалась, перед тем как ответить. Было видно, что она смущена: мой вопрос явно привел ее в замешательство. «Именно это и делает мою просьбу такой странной. Я не вожу самолеты. Я летаю сама». — «А, я понял, вы летаете без инструктора». — «Нет-нет, я летаю сама, я хочу сказать, без самолета, вот так». Она подняла руки над головой и сделала вокруг своей оси полный оборот, как балерина. Да, кстати, я еще не сказал вам, что она была в купальнике?

— Нет, вы опустили эту мелкую подробность, — ответил парикмахер, всецело поглощенный битвой с моей «афро». — Я всегда подозревал, что у воздушных диспетчеров не жизнь, а малина, но купальник… Это уже предел мечтаний!

Старикан был прав. Авиадиспетчерам Орли грех жаловаться на жизнь. Однако это не мешало нам время от времени изображать недовольных, устраивая начальству подлянку в виде нежданных забастовок. Чтобы пассажирам жизнь медом не казалась, особенно по праздникам.

— Так вот: на ней было такое цветастенькое бикини, — продолжил я. — Ну, просто очень красивая женщина! «Я вовсе не хочу вносить беспорядок в ваш трафик, мне только нужно, чтобы вы считали меня еще одним самолетом, вот и все. Я не стану набирать слишком большую высоту, чтобы не угодить в пепельное облако. А если нужно заплатить аэропортовый сбор, то нет проблем — вот, пожалуйста!» — И она протянула мне бумажку в пятьдесят евро, которую извлекла неведомо откуда. Во всяком случае, не из толстой сумки на ремне, поскольку таковой при ней не оказалось. Я ошарашенно пялился на нее. Я ничего не понимал в ее истории, но вид у нее был крайне решительный. Неужели она действительно надеялась меня убедить, что умеет летать, как Супермен или Мэри Поппинс? У меня мелькнула мысль, что мой почтальон — то есть моя почтальонша — просто не в себе.

— Итак, резюмирую: ваш почтальон, который на самом деле почтальонша, в один прекрасный день заявляется к вам в диспетчерский пункт, притом в цветастом бикини, тогда как ближайший пляж находится в сотнях километров от Орли, и просит разрешения взлететь с вашего аэродрома, махая руками, как курица крыльями.

— Да, вы резюмируете довольно точно.

— Ну надо же! А мой приносит мне одни счета… — вздохнул старик, вытирая расческу о фартук, перед тем как снова вонзить ее в мою дремучую курчавую гриву.

Ножницы в другой его руке клацали без остановки — так собака скребет когтями по паркету или белка крутится в своем колесе.

Буквально все в его поведении указывало на то, что он не верит ни единому моему слову. И его вполне можно было понять.

— Ну, и как же вы поступили? — спросил он, явно желая узнать, куда меня заведет распаленное воображение.

— А что бы вы сделали на моем месте?

— Не знаю, я не работаю в авиации. Кроме того, я не привык к появлению у себя в салоне красивых полуголых дамочек.

— Я был просто выбит из колеи, — признался я, игнорируя остроумие старого ворчуна.

— А мне-то казалось, что воздушного диспетчера ничто не может выбить из колеи! — иронически возразил он. — Полагаю, вам платят вовсе не за это?

— Вы слишком сурово меня судите. Мы ведь люди, а не роботы! Короче, она взглянула на меня своими кукольными фарфоровыми глазами и сказала: «Меня зовут Провиденс… Провиденс Дюпуа». И стала ждать, какой эффект произведут ее слова. Похоже, она выпустила в меня свой последний патрон. Думаю, она сообщила мне свое имя, чтобы я перестал смотреть на нее как на простую почтальоншу. Я до того растерялся, что несколько мгновений молчал, судорожно соображая: может, у меня когда-то был роман с этой девушкой, а я ее не узнаю? Видите ли, в молодости я пользовался некоторым успехом у женщин… Однако сомневаться не приходилось: даже без форменной фуражки и кургузого потертого темносинего жилета эта девушка, эта суперкрасотка, была не кем иным, как моей почтальоншей…

Я еще не кончил говорить, а парикмахер уже извлек из моих курчавых зарослей расческу и ножницы и теперь держал их у меня над головой в подвешенном состоянии.

— Как вы сказали — Провиденс Дюпуа? ТА САМАЯ Провиденс Дюпуа? — воскликнул он и бросил свои инструменты на стеклянный столик перед зеркалом, словно его одолела внезапная и глубокая усталость. С той минуты, как мы затеяли этот разговор, вернее, с той минуты, как я затеял свой монолог, он впервые проявил хоть какие-то признаки интереса. — Вы хотите сказать, что речь идет о женщине, про которую писали все газеты? Про ту, которая улетела?

— Да, это она самая, — ответил я, дивясь тому, что он о ней знает. — Но в тот момент я, разумеется, смотрел на нее только как на свою почтальоншу. На секс-бомбу в желтом «рено».

Старик рухнул в пустое кресло, стоявшее рядом с моим. Выглядел он так, словно ему на голову свалилась космическая станция.

— Тот день связан для меня с очень тяжелыми воспоминаниями, — сказал он, устремив блуждающий взгляд на черно-белые плитки пола своего салона. — Я потерял в авиакатастрофе своего брата. И это случилось именно в тот день, когда ваша знаменитая Провиденс Дюпуа заставила весь мир говорить о себе и об этом удивительном событии. Поль был моим старшим братом. У него выдалась передышка в работе, и он решил слетать на юг, позагорать на солнышке. Устроить себе короткие каникулы… Он даже вообразить себе не мог, что они превратятся в такие… долгие. В бесконечные. Сто шестьдесят два пассажира. Никто не спасся. Я-то думал, что Господь Бог летает на самолетах, как все мы, смертные. Но, должно быть, в тот день Он опоздал на регистрацию.

Парикмахер снова поднял голову, и в его глазах блеснула искорка надежды.

— Ладно, поговорим о более веселых вещах. Скажите, она действительно летала? Я что хочу узнать: вы сами, лично вы, видели, как она летала, эта Провиденс Дюпуа? Я читал об этом в газетах, но там пишут столько всякой чепухи… А я хочу знать правду и ничего, кроме правды.

— Газетчиков там не было. Они разнюхали об этом случае задним числом. Собрали самые идиотские слухи и тут же подняли сумасшедший шум. Я где-то прочел даже, что Провиденс якобы долетела в своем «рено» до Марокко, а по пути прорвалась на нем сквозь облако пепла! Конечно, это не так уж далеко от истины, но не совсем точно. Я один могу вам рассказать всю правду о том, что случилось тогда в Орли. И поверьте, это будет лишь верхушка айсберга. Гораздо удивительнее другое: каким образом моя почтальонша достигла цели и что произошло потом. Эта история породила массу вопросов в моей бедной здравомыслящей голове. Вам интересно ее услышать?

Парикмахер широким жестом обвел пустой салон.

— Как видите, у меня полным-полно желающих постричься, — с горькой иронией сказал он, — но так и быть, ради вас сделаю короткий перерыв. Начинайте! Это хотя бы отвлечет меня от надоевших историй о свадьбах и крестинах, которыми клиентки допекают меня всякий раз, как им требуется сделать начес! — добавил старый парикмахер с нарочитым безразличием, хотя на самом деле сгорал от нетерпения.

И я начал свой рассказ…

Показания сердцеметра: 2087 километров.

Прощальные слова Отца-настоятеля вызвали у Провиденс приступ ностальгии по прошлому. Сидя в вагоне, который трясло и раскачивало, как дилижанс в каком-нибудь вестерне, и машинально созерцая мрачные стены туннеля, мелькающие в окнах, молодая женщина размышляла над его советами. «Не торопитесь. Наслаждайтесь запахами воздуха, неба, дождя. Все они пронизаны ароматами Рая».

В юности, перед тем как стать почтальоншей, Провиденс какое-то время работала носом. И теперь ей представилось, какую гримасу состроила бы усатая полицейская в Орли, если бы она написала в графе «Профессия» это слово: «нос». Наверняка сказала бы: «Вы чем заполняли свою анкету — уж не носом ли? Гляньте, что вы написали в этой графе — нос! Может, вы и по другим графам раскидали свою распрекрасную анатомию?»

Да, она действительно работала носом известной фирмы мужских дезодорантов, в качестве «нюхательницы подмышек», — до тех пор, пока не скончался генеральный президент-директор, вслед за чем фирма обанкротилась. Бедняга предприниматель умер от смеха, во время просмотра фильма «Рыбка по имени Ванда», пополнив своей кончиной и без того длинный список самых дурацких смертей в истории, как раз между шведским королем Адольфом-Фридрихом, погибшим после того, как съел четырнадцать блюд подряд плюс десерт, и Фридрихом Барбароссой, который полез купаться, не сняв с себя доспехов. Да-да, их шеф действительно умер со смеху. Остановка сердца — весьма оригинальная смерть для бессердечного, по общему признанию, человека.

Однако Провиденс так и не утратила своего обонятельного таланта (если не считать тех нескольких минут нынешним утром, когда она прихватила с собой мусорный пакет). После двух лет этой прекрасной работы она по-прежнему удивлялась тому, что один и тот же дезодорант так по-разному пахнет в зависимости от подмышек, которые им опрыскали. Впрочем, вероятно, это было неизбежное зло. Обладай мы все одинаковым обонянием, наши феромоны, столь важные в игре обольщения, перестали бы выполнять свою роль, а это уже было бы чревато самыми трагическими последствиями для рода человеческого. В худшем случае люди не смогли бы чувствовать влечение друг к другу, вследствие чего уже не производили бы потомства, вследствие чего рухнула бы наша цивилизация. Ну а в лучшем случае мы уже не смогли бы почувствовать разницу между женщиной, мусорным баком и куском мюнстера. Может, это и пошло бы на пользу монахам Смиренной Секты Богомолов-Вязальщиков, сделавшим изготовление сырного текстиля своим бизнесом, но для остального мира это стало бы беспрецедентной обонятельной катастрофой. Вот почему научные лаборатории, сознающие жизненную важность этого явления, непрерывно разрабатывают все новые и новые образцы парфюмерной продукции, способные преобразить и облагородить личные запахи граждан, отнюдь не уничтожая полностью их индивидуальность.

Провиденс собрала целую коллекцию запахов, которые ей довелось разнюхать за свою короткую карьеру обонятельницы мужских подмышек. Так, белый человек испускал запах мокрой травы, негр — запахи звериных шкур и древесной коры, азиат пах соленой морской пылью и лимоном, а индус — изысканными специями.

Нужно сказать, что это знание было весьма полезно при оценке потенциального партнера. Встретившись с таким мужчиной, молодая женщина первым делом изучала его запах. Она чуяла запах кожи его лица, его шеи. Так что обезьяны ничего нового не изобрели. Именно так они учатся распознавать своих врагов или выбирать надежного и верного спутника жизни. Запахи намного красноречивее слов.

Провиденс вспомнился разговор на эту тему с Заирой.

— А я чем пахну? — спросила ее девочка.

— Ты пахнешь специями, — солгала почтальонша.

На самом деле та пахла лекарствами, ингалятором «Вентолин» и микстурой от кашля.

— А ты? Ты чем пахнешь?

Заразившись интересом к запахам окружающих, Провиденс однажды решила принюхаться к собственным подмышкам.

— Французская почтальонша пахнет лесом Фонтенбло ранним утром, пока еще не выпала роса, а листья дубов и сосен еще не надели ожерелья из водяных капелек… Но если серьезно, то мои подмышки пахнут хлопком и полиэстером, когда я надеваю блузку. А вообще-то француженки пахнут сыром и чесноком.

Она до того ненавидела запах чеснока, что ее довольно часто принимали за вампиршу.

И вот теперь эта «вампирша» сидела в вагоне метро (линия В), где гораздо сильнее разило потом, нежели чесноком или свернувшимся молоком (хотя и этим тоже), держа курс на юг.

Трудно переоценить преимущество сверхтонкого обоняния: Провиденс могла определить станцию по одному ее специфическому запаху. Как и отпечатки пальцев, эти запахи были строго индивидуальны и каждый из них был неповторим. Так, например, станция «Насьон» пахла теплыми круассанами, «Лионский вокзал» — мочой, «Площадь Согласия» — грязными голубями, «Шатле-ле-Аль» — кофе. Анализируя свои впечатления, почтальонша пришла к выводу, что в Париже куда больше станций с противными, нежели с приятными запахами. Если бы ее выбрали мэром (нет, мэрессой!) французской столицы, она начала бы с приказа надушить все станции метро, чтобы каждая из них благоухала каким-нибудь цветком. Ее собственная станция насквозь пропахла жавелевой водой и лимоном. Но это как раз было понятно: когда по утрам она садилась в метро, чтобы ехать на почту, уборщица протирала тряпкой пол на перроне. Кроме того, она пахла рыбой (станция, а не уборщица) по вторникам, четвергам и воскресеньям, то есть по рыночным дням. А по субботам к ним примешивался еще и запах сырого риса — в этот день чаще всего играли свадьбы.

Провиденс работала в спальном районе Орли. Разнося почту, она любила задержаться на несколько минут на детской площадке. Если она опережала график и на часах было только 11:00, она присаживалась там, чтобы съесть яблоко, обязательно красное. В этом уголке ей больше всего нравились разноцветные детские личики и дружная спайка ребятишек. Маленькие негритята играли с маленькими белокурыми детишками, с выходцами из Магриба, с азиатами, с еврейскими малышами, носившими на голове кипу, а на поясе цицит. И весь этот детский мирок жил в полном согласии. Детишки были еще такими невинными, что даже не подозревали, как ненавидят друг друга взрослые, как они борются друг с другом по всему свету. Их это не волновало, они играли дружной компанией, строили замки из песка, охотно давали друг другу велосипед, ведерко или лопатку. И подавали взрослым наглядный пример мировой гармонии. Наверное, именно так должна была протекать жизнь в Раю. В том самом Раю, чьи ароматы Отец-настоятель велел ей вдыхать полной грудью.

Провиденс сжала в руке полученный от него пузырек, но не слишком сильно, чтобы не раздавить и не пролить драгоценную янтарную жидкость, — ведь одна только капелька этого эликсира, возможно, исцелит Заиру. Она будет беречь этот пузырек как зеницу ока. И Провиденс сунула его в трусы, поближе к телу.

А в нескольких километрах от нее Заира вела упорную борьбу с другим облаком. Опутанная пластиковыми трубками, девочка выглядела Спящей красавицей в стеклянном гробу. Медики погрузили ее в искусственную кому, чтобы облегчить страдания, и в этом состоянии она ждала операции по пересадке легких, на успех которой было очень мало шансов. Все указывало на то, что ожидание напрасно и что Заира медленно угасает. Ее слабенькое дыхание звучало все тише и грозило скоро прерваться навсегда.

Через несколько часов ее не станет. И она уже не будет радовать больничную палату своим жизнерадостным смехом, своей детской веселостью. Уже не будет играть, не будет записывать в тетрадку невероятные истории, произошедшие в мире. Уже не будет заполнять голову мечтами, глаза — звездами, сердце — любовью. Будет заполнять собой лишь часть небытия — деревянный ящичек длиной в несколько десятков сантиметров в заброшенном уголке пустыни. Будет заполнять неутешной скорбью только сердце своей новой мамы. Исчезнет с той же скоростью, с какой появляются лица на поляроидном снимке, или со скоростью поездов, увозящих нас далеко от перрона, где остались любимые люди. Заполнит собой лишь память живых. Не заполнит даже свое собственное тело.

Через какое-то мгновение маленькую принцессу с черными глазами безжалостно лишат этой временной телесной оболочки, полученной при рождении всего на несколько лет. Через какое-то мгновение ее лишат души, которая позволяла ей любить, мечтать, ненавидеть, бояться, страдать от жары или от голода в течение всего того времени, которое она находилась среди нас. Которая сделала ее человеком. Сделала частью той прекрасной расы, к которой принадлежим все мы, обитатели этого мира, странные существа разного цвета кожи, с руками, ногами, лицами — морщинистыми или гладкими, головами — лысыми или покрытыми волосами, животами — тощими или не очень, половыми органами — мужскими или женскими, глазами — сухими или влажными, раскосыми или широко раскрытыми, и сердцами, бьющимися то ровно, то взволнованно.

Это маленькое детское тельце никогда не узнает, что такое поцелуи и объятия влюбленного мужчины, что такое наслаждение и оргазм, что такое старость. Оно появилось на свет незавершенным.

Мы рождаем детей, чтобы те выросли большими, сильными, непобедимыми, чтобы они прожили долгую счастливую жизнь, но некоторые из них умирают раньше нас, прожив всего несколько лет. Девять месяцев нужно человеку, чтобы появиться на свет, и всего один миг, чтобы его покинуть. Через какое-то мгновение контракт Заиры на жизнь с определенным сроком пользования истечет и ей придется уступить другим свое место в мире. Санитарки постирают ее простыни, обмахнут матрас и приготовят постель для другой пациентки, как будто ничего не случилось, как будто она и вовсе никогда не существовала. И жизнь пойдет дальше, но уже без нее. Все-таки это несправедливо — исчезнуть вот так, не оставив ни следа. Даже самые ничтожные создания — улитки — и те оставляют после себя хоть какой-то след, даже если это всего лишь тоненькая липкая струйка слизи.

— Смотрю на нее, а вижу свою дочку, — сказал один из молодых врачей, сидевших около Заиры. — И у меня сейчас только одно желание — вернуться домой, обнять ее и сказать, как я ее люблю. И проводить с ней побольше времени, пользоваться каждой свободной минутой, чтобы побыть с ней.

И вдруг оба врача увидели, что у Заиры дрогнули веки.

Глядя на девочку, распростертую на этой койке в искусственном сне, они и представить себе не могли, как далеко она сейчас находится. А она сидела в поезде, который на полной скорости вез ее в Китай.

Заира раскрыла свой рюкзачок. Она взяла с собой в дорогу только одно яблоко, бутылку воды и пакет с десятком слоеных язычков — все это она стащила на больничной кухне. Довольно скудные припасы для такого долгого путешествия. Но она решила пополнить их при первом же удобном случае. Ведь характер-то у нее был боевой, недаром же написано в книжке, что «все Заиры мужественно борются за свое счастье и счастье человечества». Конечно, воровать нехорошо, но иногда счастье человечества оправдывает похищение яблока. Аллах, ее создатель, конечно, простит ей такое пустяковое прегрешение.

Девочка протерла яблоко ладошкой и вгрызлась в него так решительно, что сладкий сок брызнул изо рта и покрыл ее губы блестящей пленкой. Ох, как приятно было поесть! Она покинула больницу на пустой желудок, быстро и бесшумно, когда здание уже погрузилось в ночной мрак. Но сначала дождалась, когда больные во всем отделении крепко уснут, и на цыпочках прокралась в кухню.

Больницу она покидала впервые в жизни. И впервые в жизни чувствовала себя свободной. Теперь она могла идти куда захочет.

К великому удивлению Заиры, «Восточный экспресс», таинственный поезд, о котором она узнала совершенно случайно, гуляя по Сети, поезд, чья красота и мощь безмерно восхищали ее, ожидал девочку в конце длинной каменистой дороги, ведущей от больницы к шоссе, извивавшемуся между барханами пустыни. До сих пор ей не приходилось видеть, чтобы поезд проходил по пескам в этом заброшенном уголке мира, но она не стала раздумывать над этим, побоявшись его упустить. Раз он здесь, тем лучше. Она бесстрашно зашла в вагон и расположилась в купе, где сидел только один пассажир — старый господин азиатской внешности с котелком на голове, который сосал через соломинку суп из картонного стакана. Поезд тронулся в мертвой тишине и покатил прочь из этого мрачного места.

Теперь Заира жевала свое яблоко уже спокойнее, а старый господин все так же медленно посасывал свой суп. Приятная симфония желудков, полных еды или близких к тому. Чем полнее желудок, тем более пусто в груди. Ибо девочка вдруг почувствовала, что облако в ее груди исчезло и больше не мешает ей. Теперь она дышала совершенно нормально. Прощай навек, прерывистое хриплое дыхание Дарта Вейдера! Наконец-то это жуткое замогильное дыхание утихло. Облако покинуло ее грудь, точно улитка — свою раковину.

Она заметила уголком глаза, что старый господин, сидевший напротив, наблюдает за ней поверх своих очков и соломинки. Поняв, что привлек внимание девочки, он аккуратно поставил картонный стакан на соседнее сиденье, вытер губы белым шелковым платком, извлеченным из внутреннего кармана твидового пиджака, и улыбнулся ей:

— Куда же это ты едешь, да еще одна?

Девочка помолчала, прежде чем ответить. Собственно говоря, чем она рискует, назвав ему цель своего путешествия?

— Еду посмотреть на звезды.

— Ты полагаешь, что поезд — наилучшее средство передвижения для этой цели? — с веселым недоумением спросил господин. — Не кажется ли тебе, что ракета лучше приспособлена для такого дела?

К большому удивлению Заиры, азиат говорил по-арабски. На прекрасном арабском языке, без малейшего акцента.

— Нет, я еду туда, где производят звезды.

— Ага… Завод по производству звезд? Ну, ясно, ясно… И где же он находится?

— Он называется «Фабрика звезд» и находится в Китае, — ответила маленькая марокканка, дивясь необразованности такого взрослого человека.

— О, Китай — прекрасная страна. Не знаю, производят ли там звезды, но зато производят таких, как я.

— Значит, вы китаец?

— А разве не видно? — спросил ее попутчик, приподняв на лоб очки, чтобы лучше продемонстрировать свои раскосые глаза, одним из которых он ей и подмигнул. — Но если ты еще сомневаешься…

И он протянул ей руку ладонью вверх. На ладони была вытатуирована надпись.

— Made in China, — прочитала Заира.

— Это означает «Сделано в Китае».

— Я знаю, — ответила девочка, умолчав об истории с Рашидом и решив не показывать ему кусочек звезды, который она прихватила с собой, старательно завернув в носок.

— Китай — очень красивая страна. Но для такого долгого путешествия ты что-то очень легко снарядилась. Деньги-то, по крайней мере, у тебя есть?

— Нет. Только бутылочка воды и пакет слоеных язычков.

Старик медленно покачал головой. Интересно, знал ли он что-нибудь о слоеных язычках? Засунув дрожащую руку в кожаный портфель, стоявший рядом с ним, он вытащил оттуда листок бумаги и протянул ей:

— Вот, держи, он поможет тебе в пути. Этот рисунок я сделал много лет назад, когда еще умел рисовать… Я ведь известный и почитаемый художник у себя на родине. Скажи, что он сделан мной, и тебе дадут за него хорошую цену.

Девочка взглянула на листок, перевернула его. Но листок был девственно чист с обеих сторон.

— И что это? — удивленно спросила она.

— Ну, разве ты не видишь? Это море без кораблей.

— Ах вон оно что…

Заира, не желая показаться невежливой, засунула листок в свой рюкзак. Затем она достала оттуда свой блокнот, притворилась, будто выбирает нужный листок, вырвала первый попавшийся и протянула его старику. Тот с большим интересом осмотрел чистый белоснежный листок с обеих сторон и удивленно спросил:

— И что это такое?

— Ну разве вы не видите? Это небо без облаков, — с хитроватой улыбкой ответила девочка. — Правда, я еще никому не известна, так что мой рисунок, наверное, стоит недорого. Но все-таки это небо без единого облака… А для меня, знаете ли, это очень-очень важно…

И тут по динамику объявили, что поезд прибывает на пекинский вокзал. Их путешествие продолжалось всего пять минут, но это как будто никого не удивило. Заира надела свой рюкзачок и попрощалась с попутчиком, который в ответ учтиво приподнял котелок.

Сойдя с поезда, она вдруг вспомнила, что даже не спросила у старого господина, как его зовут, а значит, не сможет выручить за его рисунок ни одного юаня. За этот белый листок, самый дорогой в мире.

Китай был очень похож на все фотографии Китая, которые она видела в интернете. А Пекин оказался суетливым, перенаселенным городом с яркими красками и пряными запахами. Если Китай и прославился как страна по производству звезд, то одновременно он был страной велосипедов. Заира приметила один из них, хромированный, зеленый, не запертый на замок, а просто прислоненный к ограде в глубине какого-то двора. Она оставила вместо него, в качестве компенсации, пакет слоеных язычков и влилась в двухколесный поток с ловкостью коренной жительницы китайской столицы.

Вскоре бетон уступил место влажным зеленым рисовым делянкам. Завод звезд находился всего в нескольких километрах, и Заира преодолела их в десять нажимов педалей. Именно в десять, ни одним больше, ни одним меньше — она их сосчитала. И достигла цели без путеводителя, без карты, без навигатора, словно проделывала этот путь каждое утро и каждый вечер.

Подъехав к огромному зданию, которое она еще издали признала как «Фабрику звезд», Заира положила велосипед наземь и бодро вошла внутрь. Там она увидела сотни китайцев, которые усердно обтесывали зубилами неизвестный ей материал цвета антрацита, выделывая из него безупречно круглые шары; все эти трудяги дружно обернулись и хором поприветствовали гостью. Заире моментально предоставили французско-китайского переводчика, чтобы ознакомить ее с полным производственным циклом. Каждую минуту большие самосвалы, прибывавшие из карьера, местоположение которого держалось в строгой тайне, сгружали тонны минерала в огромные чаны. Стальные челюсти камнедробилки перемалывали сырье, и оно на конвейере отправлялось в многочисленные цеха. Там, как уже известно, из него высекали идеально гладкие шары, которые затем покрывали химическим фосфоресцирующим составом, светящимся в темноте. «Цвет используемого состава — А786 — напоминает свечение автомобильных фар», — с улыбкой пояснил переводчик. Впрочем, здесь улыбались все без исключения. Китайцы работали тяжело и усердно, как китайцы. Но никогда не жаловались, а обтесывали камни с утра до ночи, беспрерывно улыбаясь, довольные своей судьбой в этой расчудесной стране.

Заира поблагодарила их, как и намеревалась, за то, что с приходом ночи их звезды освещают небо ее далекой пустыни. То есть светят ее народу. Потом она вручила тому, кого сочла главным начальником над китайцами, рисунок старика — любителя супа. «Это “Море без кораблей”», — пояснила она, но начальник явно не понял, что к чему. «Неважно. Главное, что этот рисунок стоит миллионы!» — добавила она, и тогда начальник низко поклонился ей и так бережно уложил листок в широкий карман своего черного халата, словно это было бесценное сокровище.

Визит продолжился.

В предпоследнем цехе рабочие с помощью металлических трафаретов и молотков штамповали на шарах одним четким мощным ударом знаменитую надпись Made in China, из-за которой, собственно, девочка и очутилась здесь. Однако самым интересным оказался последний этап — запуск сияющих шаров в небо, чтобы они освещали планету. Переводчик, желая познакомить Заиру с этой операцией на деле, дал ей в руки каменную звезду и пригласил занять место в стволе одной из гигантских пушек, нацеленных в небо. В одно мгновение, быстрее, чем это можно описать или вообразить, девочка очутилась в воздушном пространстве и поплыла по нему вместе со своей звездой.

Но ей недолго пришлось любоваться сверху нашей голубой планетой. Чья-то рука схватила ее сзади и втянула в помещение, которое она тут же узнала — это была Международная космическая станция. Каким-то неведомым образом она оказалась одетой в костюм звездолетчицы и начала кувыркаться в невесомости, пытаясь ухватить плавающие в воздухе кастрюли. Это было единственное место во вселенной, где волосы Заиры, связанные в хвостики, торчали кверху, как у Пеппи Длинныйчулок.

Заира посмотрела в запотевшее окошко духовки. Никогда еще она не видела такого пышного, высокого суфле. Потом она разбила два яйца над кастрюлькой, которую ей удалось поймать в воздухе, отделила белки от желтков и начала их взбивать. Без всяких усилий с ее стороны они за несколько секунд превратились в роскошный «плавучий остров», вздымавшийся над краями кастрюли белоснежным Монбланом.

— Рамадан начинается только завтра! — объявил один из стратонавтов, подплывая к Заире.

Девочка обернулась и увидела араба в оранжевом комбинезоне, который начал уписывать суфле, хитро поглядывая на нее.

— Это я запасаюсь впрок, на завтрашний день, — сказал он в свое оправдание. — Поздравляю, очень вкусно!

— Кто вы?

— Ахмед Бен Бугуиш, первый марокканский стратонавт, к твоим услугам! А ты, если не ошибаюсь, Заира, первая кондитерша-космонавтша, не так ли?

Девочка гордо выпрямилась, хотя удерживать такую позу в невесомости было трудновато.

— Да, это именно я. Хотя лучше называть меня кондитершей-звездолетчицей или марокконавтом. Значит, в межзвездном пространстве тоже соблюдают Рамадан?

— Ну разумеется, — ответил тот, перекувырнувшись через голову.

И полетел за «Межзвездным Рамаданом для начинающих» — тоненькой черной книжицей в два десятка страниц, приклеенной скотчем к полке.

— Вот, погляди, это руководство изменило мою жизнь, — сказал он Заире. — Оно стало самым моим близким другом в космосе.

— Вот как?

— Должен тебе признаться, что прежде я и представить себе не мог, что в один прекрасный день в час молитвы не буду знать, в какой стороне у нас Мекка… Да и как прикажешь ориентироваться в этой космической станции?!

— А потом еще вот какая проблема: попробуй-ка встать на колени в невесомости!

И марокканец откинул волосы со лба, показав девочке почти заживший шрам.

— Моя голова познакомилась с каждым острым углом в этой консервной банке, — пожаловался он. — Вот почему эта книжица здесь совсем не лишняя. Она — мой лучший друг в этом пространстве, я тебе точно говорю.

— А я когда-нибудь смогу тоже стать вашим лучшим другом в пространстве? — спросила Заира.

— Это зависит только от тебя.

— От меня?

— От тебя и твоего облака. Конечно, ты здесь желанная гостья и можешь оставаться на нашей станции сколько угодно, особенно если будешь готовить мне такие чудесные десерты. Но, между нами говоря, Заира, я бы предпочел, чтобы ты боролась со своим облаком, чтобы ты победила его внутри себя и вышла из комы…

И в этот момент внизу на земле, в трехстах пятидесяти километрах от станции, в захудалой провинциальной больнице, рядом со спящей девочкой пронзительно заверещал монитор, заставив подпрыгнуть обоих врачей, сидевших у изголовья больной, и разнося по коридорам и по всему миру зловещий сигнал несчастья.

Благодарю Аделину, экстраземную девушку, давшую мне не меньше просвещенных советов, чем пластиковых светящихся звездочек на потолке больничной палаты.

Благодарю Анжелику, подсказавшую мне, в какую дверь нужно постучаться.

Благодарю Доминику, открывшую мне эту дверь, иначе мой факир и мои писательские мечты так и остались бы навсегда упрятанными в платяной шкаф из ИКЕА.

Ромен Пуэртолос (р. 1975) — автор завббоевавшей огромную популярность, изданной в 36 странах книги «Невероятные приключения факира, запертого в шкафу ИКЕА». Перепробовав в жизни множество самых разных профессий — от диджея, стюарда и фокусника до диспетчера воздушного движения, пограничника и полицейского, — он в конечном итоге нашел свое призвание в литературе. Секрет популярности книг Пуэртоласа — не только в его богатом жизненном опыте, но, прежде всего, в несомненном даре рассказчика и неподражаемом остроумии.

Сердцеметр — прибор, позволяющий измерять расстояние между любящими сердцами. В данном конкретном случае между сердцами Провиденс и Заиры. Запатентованное изобретение профессора Алена Жуффра из Государственного комитета по научным исследованиям. Допустимая погрешность — 3,56 метра.

ГУГА — Главное управление гражданской авиации.

Скоро, очень скоро я буду там (англ.).

Скоро, очень скоро… Человек мечтает взлететь в небо и запускает туда ракету (англ.).

Луноход (англ.).

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

«Спаси мир и сделай его прекрасным местом» (англ.).

Сенсация! (англ.)

Джебхад ан-Нусра — террористическая организация, запрещенная на территории РФ. — Прим. ред.

Да знаю я, знаю, что у земного шара нет углов, поскольку он — сфера; мой издатель сколько раз мне об этом напоминал, в связи с выходом моего романа «Невероятные приключения факира, запертого в шкафу ИКЕА».