Алексей как в тумане вышел из храма и направился в свои покои. Сам. Хотя рядом были люди, готовые помочь. Однако шагал он вполне уверенно, разве что вид имел крайне растерянный.

Добрался.

Вошел к себе.

Хотел уже было погрузиться в рефлексию и обдумывание ситуации, как следом в помещение ворвалась мама.

— Позор то какой! Боже! Боже! При всем честном народе сомлел! Что же теперь люди скажут?!

Она металась по помещению и причитала, даже толком и не глядя на сына. Погруженная в свои мысли. Изредка обращалась к нему, но тоже — больше риторически. Видимо таким образом она хотела мальчика усовестить.

— Может хватит? — максимально громко произнес Алексей, когда у него от этого жужжания и без того болящая голова стала едва ли не раскалываться. И ему просто физически стало больно ее слушать.

Царица замерла.

Сын никогда так ей не говорил.

— Ты в себе ли мама? — спросил царевич, раздраженно глядя ей в глаза. Без малейшего смущения. — Родному сыну стало плохо. А ты что творишь? Причитаешь о том, что люди скажут? А как там дела у сына даже не спросила. Тебе не стыдно? Родной сын мог и умереть. Ай-ай-ай… как нехорошо выходит. Не думаешь о том, что слуги о твоем бессердечном поведении уже вечером всей Москве разболтают?

Она от удивления даже попыталась протереть глаза, подумав, что перед ней наваждение какое-то. Поморгала. Но нет. Сын продолжал стоять напротив и распрямив плечи смотреть нагло, не отводя взора. И не моргая.

Для царицы такое поведение сына оказалось чем-то шокирующим. Настолько, что, попытавшись что-то ответить, она не смогла подобрать слов. Просто ртом как рыба шевелила — открывая и закрывая. Молча. Или с какими-то нечленораздельными звуками.

— Что с тобой мама? Совесть душит?

— Ты… ты…

— Мама, мне сейчас все еще плохо. Голова болит. Пожалуйста, перестань морочить голову. И дай мне возможность немного передохнуть.

— Как ты с матерью разговариваешь?! — наконец нашлась Евдокия Федоровна.

— Сообразно поступкам.

— Яйца курицу не учат!

— Ну если ты считаешь себя курицей. — пожал плечами Алексей. — Хотя не советую. Ведь всем известно, курица — это самая глупая птица. Настолько, что, если ей голову отрубить, она долго бегает без нее. Злые языки даже поговаривают, что, если ей рану перевязать и кормить по тростинке, вполне сможет без мозгов дальше жить. Их там все равно было не богато.

Мать отвечать не стала.

Покраснела лицом. Потом побледнела. Пятнами. Снова покраснела. И раздраженно вылетела из помещения, хлопнув дверью.

— Баба с возу, кобыла в курсе. — безразлично произнес Алексей и отправился к ближайшему месту, где смог бы занять горизонтальное положение.

В ногах правды, как известно, нет. В спине и заднице ее тоже не хранится. Но сейчас он считал, что, если сесть, а лучше лечь, ноги хотя бы гудеть не будут. Что уже если не правда, то приятный бонус к ее поиску. Да и голова, если ей не двигать, болела меньше.

Слушать продолжительные нотации или еще как-то морочить себе голову Алексей сейчас не хотел. Это было не его тело, не его имя, не его жизнь и даже черт побери не его эпоха. И требовалось уложить в голове многое. Слишком многое…

Скрипнула дверь.

Вошел его духовник Яков Игнатьев.

— Мама прислала? — равнодушно спросил царевич.

— Мама, — честно признался тот. — Зачем ты с ней так?

— Мне плохо. Голова раскалывается. А она мне ее морочить вздумала. Мне сейчас даже слушать и говорить тяжело. Но ей плевать. Трандычит и трандычит. И что примечательно — ни слова о том, как я там… почему… отчего… вот я и вспылил.

— Но она мама.

— Иной раз она о том забывает.

— Ну что ты такое говоришь? Она всегда о тебе думает. Молится. Переживает.

— Только я о том узнаю лишь от тебя. — покачал головой Алексей.

Немного помолчали.

Духовник тоже был явно шокирован нетипичной речью царевича. Еще утром он говорил совсем иначе. И вел себя по-другому.

— А с самочувствием что? — наконец нашелся он. — Ты не жаловался же намедни.

— Слабость. Уже который день. И головная боль. Голова прям трещит, словно вот-вот лопнет. Вот в храме и сомлел. Да и сейчас тяжко. А что не жаловался, так зачем? Чай не девица. Но тут прям уже мочи терпеть нет…

Чуть погодя духовник вышел к ждущим его царице с хмурыми, богато одетыми людьми.

— Нездоровится ему.

— Он… такой странный. — будто бы не слыша его, произнесла Евдокия Федоровна.

— Я его умыл святой водой. Дал к кресту приложиться. Отче наш вместе прочли. Но дальше он уже заснул.

— Заснул?

— Говорю же — нездоровиться ему. Слабость. Голова болит. Он все эти дни терпел, а тут не сдюжил. Вообще странно, что он сам достоял службу. Лекаря бы ему. Но попозже. Пущай поспит.

— А от чего так? Неужто захворал? — обеспокоилась Евдокия Федоровна. Только сейчас, после того как ей несколько раз сказали, она услышала, но и осознала эти слова. Оттого и занервничала.

Разговорились.

Первичное раздражение царицы прошло. В ее сознание проникло понимание — сыну плохо. Действительно плохо. А в эти годы с дурным самочувствием не шутили. Тем более не в ее положении. Как-никак мать наследника престола. И если его не станет, то и она точно потеряет если не все, то много, учитывая свои отношения с мужем…

Послали за лекарем.

Алексей тем временем думал, имитируя сон и пользуясь выигранным временем, дабы осознать произошедшее и выработать стратегию поведения. А то, судя по всему, он что-то стал увлекаться…

Первая мысль, после того, как все ушли и наступила тишина, стала:

— Как? Как черт возьми это возможно?

Взрывчатки в доме должно было хватить с большим запасом для надежного уничтожения всех живых. Чтобы быстро. Чтобы наверняка.

Он не мог выжить.

Вообще.

Никак.

Тогда что это?

Как все это понимать?

Научно-технического объяснения не получалось придумать.

Взрыв был такой, что его мозг не смог бы сохранить целостность. А значит какие-либо манипуляции с ним можно предпринять, только отскоблив его от обломков дома. Что разом перечеркивало всякие версии, связанные с этим направлением.

Предварительное копирование сознания тоже исключалось, так как он помнил все до самого конца. С чрезвычайной натяжкой можно было бы предположить наличие в его доме оборудования для бесконтактного взаимодействия. Но это также было не реальным. С одной стороны, ничего подобного смонтировать у него на даче никто бы не смог. Скрытно. Из-за перекрестной системы контроля. С другой стороны, еще два-три дня назад ничего не было решено. У него имелось несколько точек для встречи. И то, что все именно на даче будет происходить не знал никто. С третьей стороны, а как? По роду деятельности он пусть и косвенно, но отслеживал всякие перспективные разработки. И ни о чем даже приближенном не слышал.

И так далее, и тому подобное. Перебирая варианты он их отбрасывал, как не реальные и не выполнимые. Пока, наконец, не перебрал все версии, даже самые идиотские. И придя к выводу о том, что никаких здравых объяснений найти не получилось.

— Может это какие инопланетяне шалят? — залетела ему в голову шальная мысль. Но он от нее отмахнулся. Ни о каких достоверных фактах о контактах с инопланетными формами жизни он не даже не слышал. А опираться на мнения всяких любителей конспирологии не желал. Так ведь можно и до рептилоидов каких-нибудь договорится или кого хуже.

И что оставалось?

По сути только мистика.

Но к ней он относился столь же скептично, как и к конспирологии. Каким-то людям она облегчала жизнь. Да. Но ему в работе только мешала. И если он как-то эти аспекты обычно и учитывал, то исключительно как мотивацию отдельных личностей. Да и то — не всегда, а когда удавалось точно установить, что человек всем этим не прикрывается для сокрытия истинных мотивов и целей.

Алексей прекратил внутренний монолог мысленно замолчав.

И голова привычно наполнилась тишиной, без всякого потока сознания. По ней привычно разлилась пустота и тишина. Он давным-давно освоил этот нехитрый прием, без которого было крайне сложно концентрироваться.

Открыл глаза.

Осмотрелся, сухо фиксируя факты.

Происходящее не выглядело розыгрышем или сном. Декорации, актеры и воспоминания мальчика имели место и были натуральными. Ощущения яркими и многогранными. Он попытался нащупать внутри себя старую личность. Но нет. Все тщетно.

Где он? Кто он?

Локация, время и личность идентифицировались без проблем. Мгновенно.

Что это? Симуляций? Иллюзия? Прошлое? Какая-то параллельная вселенная?

Просто обычная реальность. Просто жизнь. Но он не имел возможности это все проверить. Так что оставалось только верить. Ну или не задаваться глупыми вопросами, приняв условия игры и жить дальше. Может так со всеми происходит, только обычно память стирается, а на нем произошел какой-то сбой? Вариантов масса и все не имели никаких способов их проверить.

В этот момент Алексей остановил свой взгляд на иконе. И ему показалось, что строгий лик смотрел на него. Именно на него. Пристально. Внимательно. Можно даже сказать — требовательно. От чего у него по спине побежали мурашки. Умом он понимал — это просто игра воображения. Что это выдуманный образ. Что… но никаких иных объяснений, кроме мистики у него не оставалось. А учитывая место, где он пришел в себя и обстоятельства…

Царевич вновь закрыл глаза.

И вовремя.

В помещение кто-то заглянул. Но совсем ненадолго. Глянул. И обратно удалился, прикрыв тихонько дверь. Что-то начав говорить, но совсем неразборчиво. Все-таки толстые стены и массивные двери играли свою роль, гася в немалой степени звуки.

Это позволило вновь вернутся к размышлениям.

Какой во всем этом смысл?

Случайность Алексей отмел сразу. Вероятность того, что после смерти его личность попала в тело целого царевича, да еще в переломный для России период, была равна нулю. Так что тут точно имелся какой-то замысел. Но какой?

Награда за хорошую службу?

Смешно.

Он жаждал мщения и покоя. Ни того, ни другого это решение не несло. Так какая же это награда?

Шанс?

А вот тут — да. Без всяких сомнений. Только какой, для кого и зачем?

Обновленный царевич не очень хорошо знал конкретно эту эпоху. Мало интересовался. Но неплохо в целом представлял себе парадигму исторического развития России. Отчего прекрасно понимал, что Петр, продолжая дела своего отца, сумел совершить невероятный рывок. Он создал современные армию, флот и науку, а также механизмы их воспроизводства. И провел первую в истории России индустриализацию, пусть и мануфактурную, но вполне современного для тех лет вида. Во всяком случае после него Россия производила своими силами все необходимое для своей защиты.

Да, Петр провел эти реформы по наитию, стихийно, буйно, наломав при этом дров. Да, почти все свои реформы он не завершил, бросив на разных стадиях готовности. Да, России эти реформы дались не просто и отнюдь не дешево. Тем более, что самые важные — социально-политические преобразования он упустил. Впрочем, это все было не так уж и важно. Так как именно благодаря Петру за XVIII век Россия из «северного индийского княжества» превратилась в великую державу с которой стали считаться не только в региональной, но и мировой политике. Никогда ни раньше, ни позже такого стремительного взлета Россия не испытывала.

Одна беда — оборванные на полуслове реформы после смерти Петра либо прекратились, либо исказились до неузнаваемости. И в XIX век Россия уже вступила страной чудовищно гротескных контрастов с клубком острейших социально-экономических и политических проблем. Ну и, как следствие, нарастающим отставанием от других великих держав. А династия вырожденцев — Гольштейн-Готторпов, имевших к Романовым очень условное отношение, оказавшаяся на престоле России, не справилась с этой ситуацией и довела державу до катастрофы…

— Шанс… — тихо-тихо, практически беззвучным шепотом произнес Алексей. И улыбнулся. Это был его шанс все это исправить. А заодно предотвратить те великие беды, которые страна испытала в дальнейшем. Ведь броненосцы, как известно, нужно топить, пока они чайники.

Ему показалось, что он понял замысел сил, забросивших его сюда.

— Россия напрямую управляется Богом, — повторил он также тихо знаменитые слова Миниха. — А если это не так, то непонятно, как она вообще существует.

В голове у него все стало на свои места.

Разместившись по полочкам.

Цель понятна. Заказчик ясен. Методы… над ними нужно будет еще помозговать.

А ему это все зачем?

А бес его знает.

Возможно вся его предыдущая жизнь, вся служба и была посвящена этому. Только останавливать лавину у подножья горы работа неблагодарная. Теперь же он мог попытаться это сделать вновь, начав действовать в куда более выгодных условиях.

Тогда выходит это награда? Не то страстное, но пустое и разрушительное желание, лежащее на поверхности. А вот это… глубинное… что всю его жизнь двигало вперед, заставляя развиваться, бороться, сопротивляться. До самого конца. Являясь по сути настоящей его страстью… Настоящим смыслом жизни…

Снова кто-то заглянул в помещение.

— Не отстанут ведь, — буркнул Алексей про себя.

И постарался поскорее подвести хоть какие-то итоги.

Верующим человеком вывод, к которому он пришел, его не сделал. Он слишком материально мыслил. Ему было важно знать, а не верить. Да и спасение души было последним, о чем он пекся.

С какими-то конкретными планами он не спешил. Сведений в памяти Алексея остро не хватало. Ребенок. Что с него взять? Исторических сведений из старой жизни тоже имелся недостаток. Да и он не был уверен в точности тех из них, которыми располагал. Поэтому он решил для начала осмотреться, и только потом пытаться предпринимать какие-то значимые шаги. В этом деле «спешить не надо», как говаривал один из персонажей кинофильма «Кавказская пленница».

Пока же он решил ограничиться программой минимум. То есть, постараться вернуть надежду и интерес отца, который относился к сыну с определенным неудовольствием. Тут сказывалась и мать, делающая все, чтобы их семья распалась, и сам Алексей — ведущий себя как бестолочь. В общем-то царевич не был дураком и даже имел любопытные наблюдения, говорящие о достаточно пытливом уме. Но дурное влияние делало свое дело. А значит, что? Правильно. Нужно выполнить и перевыполнить поручение отца. То есть учиться, выкладываясь по полной…

В этот момент снова кто-то заглянул в помещение.

Алексей, решив, что основные мысли обдумал, открыл глаза и повернулся на звук. Это заметили. И минуту спустя в помещение вошел иноземный медик. Немец, судя по акценту…

— Что с ним? — поинтересовалась царица, когда медик вышел к ним спустя добрые полчаса.

— Царевич очень устал и истощен. Я бы посоветовал ему больше спать и лучше питаться.

— Лучше питаться? — удивилась Евдокия Федоровна.

— Не в моем праве такое рекомендовать, — кивнул лекарь в сторону духовника, — но царевичу, как лицу болящему, было бы не дурно ослабить строгость поста[3].

— И все? — удивились присутствующие.

— А что вы хотели? Мальчик растет. Ему нужно хорошее питание. Вот и сомлел от слабости. Вы же видите, как он рост набирает? Верно в отца.

После чего медик попрощался и удалился. Оставив присутствующих в полном недоумении, так как нехватки питания по их разумению царевич не имел. И от такой оценки со стороны медика им подурнело. Еще не дай Бог до царя дойдет известие о том. Бед не оберешься. О чем они бурно и заговорили.

Алексей же улыбнулся, подслушивая под дверью. Его задумка вполне сработала. После чего максимально тихо, насколько позволяло это тело, добрался до того места, где лежал. Вернул себе горизонтальное положение. И стал ждать развития событий. Да так и заснул. В этот раз уже вполне натурально…

После того скандального разговора с мамой Алексей постарался вести себя как можно более спокойно и вежливо. Не вступая ни с кем в пустые дебаты, не ссорясь и не скандаля. И вообще — сосредоточиться на учебе. Хотя окружение продолжало стоять на ушах. Благодаря симуляции и небольшой лжи удалось канализировать силами лекаря подозрения всякие дурные по ложному пути. И, как это ни странно, начать хорошо питаться. Ведь ему отменили ограничения поста. Испугались. Нет, конечно, для таких персон как он и постную пищу готовили — одно загляденье. Но отказываться от таких послаблений он не стал. В конце концов — мясо — это мясо. И заменить его в рационе можно только вегетарианцами…

Его учебой, как в те годы и бывало, занимался один человек — Никифор Вяземский. Достаточно образованный по местным меркам человек, но ведущий с царевичем себя по-домашнему. Добро. А после этого всего скандала — с особой теплотой.

Для так сказать первого класса предметы были выбраны довольно неожиданные. Русский, немецкий и французский языки. Это понятно. Это важно. Без языков совсем никуда для царевича. Скорее тут удивительно, что их было так мало. Арифметика, в частности четыре ее базовые операции. А вот для чего в еще по сути совершенно пустую голову ребенка пытались впихнуть историю с географией, осталось для него загадкой. Впрочем, Алексей не обсуждал решения отца в этом вопросе. Он их исполнял. Причем делал это со всем возможным прилежанием и рвением. И не только фактически, но и предельно демонстративно.

— Государево дело! — патетично иногда заявлял царевич с самым серьезным видом, когда его пытались отвлечь. Это несколько забавляло окружающих, но не сильно и недолго. Было видно, что царевич не шутил. А увлекаться с насмешками над «делом государевым» дураков сильно богато не наблюдалось. Особенно зная нрав Петра.

Местами Алексею приходилось имитировать обучение. Ту же арифметику он и так знал. Причем сильно лучше учителя. Поэтому его хватило едва на неделю.

С географией вышло чуть сложнее. Здесь хватало специфических, непривычных названий. Но курс, положенный Алексею в столь юном возрасте, был крайне невелик. Поэтому со скрипом он его растянул на пару недель. Не полных.

Истории как науки еще не существовало. Во всяком случае в академическом ее виде. Поэтому под этим названием он изучал по сути исторический миф. Но и тут курс был краток. Отчего удалось его пробежать удивительным для местных темпом.

Так что к концу марта у него остались только языки, которые приходилось изучать на полном серьезе. Нормальных методик еще не существовало, но даже несмотря на это упорство и методичность давали неплохой прогресс. Куда лучше, чем от него ожидали. Впрочем, изучать только языки было крайне скучно. Да еще в местной манере. Поэтому Алексей Петрович решил шагнуть дальше. То есть, не просто выполнить план отца по обучению, но и перевыполнить его. Потребовав себе увеличение учебной программы. Но не просто в лоб, а куда более лукавым образом…

— Притомился? — спросил Никифор, после завершения очередного занятия.

— Притомился, — не стал отрицать Алексей. — Языки зубрить слишком однообразное дело. Эх… еще бы арифметики или еще какой подобной науки к ним добавить, чтобы глаз так не замыливался.

— Государь наш доверил мне тебе только это преподавать.

— Да брось, — отмахнулся царевич. — Сам же сказывал, что обычно это за год изучают, а то и долее. Потому и доверил так мало. А у меня видишь — рвение какое. И способности. Вот и проскочил не глядя. И теперь сижу — кукую.

— Так ты забавы какие устрой. Чай возраст в самый раз.

— Государь мне заповедовал учиться. Вот и буду это делать. Какие уж тут забавы? Да и к чему они? Для воинских упражнений и женских утех я еще мал, а иное для чего?

Никифор от таких речей своего воспитанника все еще впадал в ступор. Никак пока не мог привыкнуть. И понять не мог — шутит ли Алексей, или серьезно говорит. Ведь смотрел он с той истории в храме всегда прямо в глаза и почти не мигал. Это само по себе наводило определенной жути. А тут еще и речи такие…

Сам царевич уже через пару дней узнал о своей странности с глазами. Но сделать с этим ничего не мог. Видимо какой-то побочный эффект, связанный со вселением в тело юнца взрослого сознания. Моргал он редко. В несколько раз реже нормального. И делал это как-то медленно, вяло, закрывая глаза на большее время, чем обычно требовалось. Из-за чего у него получался эффект, типичный для определенных расстройств психики. Что люди замечали, ощущали это, как нечто пугающее, хотя и не понимали в чем именно кроется их страх.

Так или иначе, но былая склонность смотреть в глаза при разговоре, выработанная за много лет достаточно специфичной службы, теперь сочеталась с этим жутковатым, немигающим взглядом. Что сослужило Алексею дурную службу. Шепотки пошли. Он отчетливо замечал их у слуг…

— И потом, — нарушил неловкую паузу Алексей, — ты все же кое-что разузнал для меня. Помнишь ты рассказывал про возведение числа степень?

— Так в том сложности особой нет. Считай умножение, просто необычное.

— Да. Все так. А как посчитать наоборот?

— Что наоборот?

— Ну вот есть у тебя какое-то число. Как понять, степенью какого оно является? Пусть будет второй степенью. Какое-нибудь неудобное число, например, 576. С удобными то и так все ясно.

— Сие есть вычисление корня. Я о том слышал, но не сведущ. — тихо ответил Никифор, которому каждый раз было неудобно признаваться в том, что он чего-то не знает.

— Я думал над этим. И смотри что у меня получилось. Я решил не в лоб подойти к вопросу, а попробовать разложить[4] это число на более удобные для подсчета. Берем 576 и делим на 2.

— Почему на 2?

— Потому что на 1 делить нет никакого смысла. Так вот — делим. Получаем результат. Потом еще и еще. Видишь? Вот тут на два не делится. Возьмем 3. И вот тут. В итоге у нас получилось шесть двоек и две тройки. То есть, корень из 576 можно разложить на корень из произведения 2 в шестой степени и 3 во второй.

— С чего это?

— 2 в шестой степени это что? Правильно — 64. А 3 во второй? 9. Их произведение как раз нам и дает 576.

— Ну… — Никифор прям завис, глядя на то, что чиркал Алексей на листочке. — Да, выглядит все, именно так. Но зачем эта морока?

— Как зачем? Корень из 9 во второй степени это 3. Ведь корень — это вторая степень наоборот. А корень из 2 в шестой степень выходит 2 в третьей. Что дает нам 24 как произведение 8 на 3. А теперь давай проверим…

Никифор Вяземский потер лицо.

Он не очень понял, как что и почему получилось у Алексея. Но все сошлось. Потом тот взял еще одно число. И вновь его разложил быстро и ловко. И еще. И еще.

— Интересно получается?! — спросил Алексей, старательно имитируя восторг после новой затянувшейся паузы.

— Интересно, — незадачливо почесав затылок, ответил учитель.

— Только я не знаю — совпадение все это или я действительно догадался до способа решения таких задач. Может быть получится пригласить кого-нибудь сведущего в этом вопросе, чтобы он проверил мои измышления?

— Я не знаю даже к кому обратиться, — как-то растерялся Вяземский.

— Может в Славяно-греко-латинской академии кто подскажет?

— Может и так… да… тут нужно подумать. Но мы в любом случае на сегодня закончили свои занятия.

— Постарайся уж найти. Мне ужасно интересно, что в итоге у меня получилось…

Учитель распрощался с царевичем и вышел от него.

Немного постоял. И направился на прием к царице, к которой, будучи учителем ее сына, имел доступ если не свободный, то без лишних проволочек и задержек…

Царь устало вытер лоб, сев на молодую травку.

— Притомились мы что-то государь. — буркнул, упавший рядом Апраксин. — А еще и полудня нет.

— Али вернутся жаждешь? Или опасаешься надорваться?

— Что ты… сейчас дух переведем и дальше. Так — к слову пришлось. Забегались. Вон — аж взмокли.

Петр Алексеевич ничего не ответил.

Ему тоже было не сладко, но подавать вида не хотелось.

— Эх… сейчас сына бы твоего сюда… — решил сменить тему Апраксин после неловкой паузы.

— Блажишь? На кой бес он тут сдался?

— Сам же сказывал — держится за юбку мамки и чурается дел твоих. Вот, — махнул рукой Апраксин, — посмотрел бы. Глядишь и загорелся бы страстью к нептуновым делам али марсовым забавам.

— Мал он еще.

— Ты вот в шестнадцать лет ботик дедовский увидел. И сразу увлекся. А ежели бы раньше он тебе на глаза попался? Али не всколыхнул бы он тебе душу?

— Кто же то ведает?

— Просто вспомни себя. Тоже ведь был далек от всего этого. Жил и жил. А потом случился ботик, и все завертелось.

— Думаешь?

— Попытка не пытка. Там ведь в Москве, когда готовились, он тоже сидел в стороне. Не пущали его по малолетству. А одними словами сыт не будешь. Тут надо посмотреть. А лучше пощупать. Его же мама держит словно нарочно у юбки. Как наседка.

— Посмотрим.

— Я мню — чем раньше, тем лучше.

Петр задумался, но ответить не успел. Невдалеке раздался шум и возня какая-то. И он переключился на дела насущные, которые откладывать было некогда и переложить не на кого.

Он был вынужден руководить в стиле «пожарной команды». Да, буйный нрав и деятельный характер не давали ему возможности отсидеться. Но это все мелочи. Он бы нашел куда более интересное применение своему шилу в известном месте если бы у него так критически остро не хватало толковых командиров и администраторов. Всюду приходилось совать нос и шевелить закисшее «болото» в ручном режиме.

После смерти отца в 1676 году все посыпалось. Все его наработки. Вся его команда…

Строго говоря началось все несколько раньше.

После завершения затяжной войны с Речью Посполитой в конце 1660-х Алексей Михайлович распустил часть полков. Чтобы сократить расходы. Потому как война эта измотала казну державы до крайности, вогнав в экономический кризис.

Но в целом костяк удержал. И войска, и командования, и прочих.

А вот потом он умер и начались чудеса.

Старший брат Петра Федор провел определенные реформы, на первый взгляд довольно толковые. Так, по итогам реформы 1680 года, формально количество полков нового строя увеличилось[5], потому что в них перевели стрельцов, городовых казаков и пушкарей. Оставив только московских стрельцов в стрелецкой службе, хоть и в изрядном количестве[6]. Кавалерию тоже причесали и упорядочили, переведя помещиков частично в рейтар и конных копейщиков[7]. Вооруженные силы России при этом были разделены на территориальные округа.

На первый взгляд все хорошо.

Это ведь повышало стройность системы и улучшало структуру управления. Но трансформация воинских людей старой службы — городовых казаков, стрельцов и прочих в солдат проходила номинально. Из-за чего некоторые время худшие солдатские полки уступали в выучке лучшим стрелецким полкам. Ведь в стрельцы при Алексее Михайловиче переводили солдат-ветеранов в награду. Впрочем, это продлилось недолго. Солдат мал-мало гоняли. Хоть как-то. Оставшиеся же стрельцы быстро их «догнали и перегнали» в слабости подготовки, совершенно разложившись. И к моменту Кожуховских маневров 1690 года представляли из себя жалкое зрелище. Даже на фоне крайне слабо обученных солдатских полков.

Из-за всего этого «веселья» количество действительно боеспособных полков быстро снижалось. Да и инфраструктура, обеспечивающая армию, изрядно пострадала, отчего материальное обеспечение войск деградировало на глазах. Совокупно это привело к тому, что Россия в довольно небольшие сроки умудрилась утратить современную боеспособную армию. Которой и Речь Посполитую победила, и Швецию сдержала в ее стремлении к экспансии на русские земли. И это при том, что Федор Алексеевич провел на первый взгляд достаточно разумные реформы. Подкачало, исполнение. То есть, кадры, которые, как известно, решают все.

В период регентства Софьи ситуация усугубилась еще сильнее. Она активно и агрессивно интриговала для трансформации своего положения из регента в натуральную царицу. Что привело к еще более широким и безрассудным «кадровым решениям», чем при правлении брата. Из-за чего толковые и проверенные офицеры с момента смерти Алексея Михайловича к началу правления Петра в известной степени разбежались. Да и государственный аппарат адаптировался под совсем иные задачи, далеки от управления державой. Слишком много ловких людей «повышенной проходимости» продвинулось вверх, пользуясь «мутной водицей» этих откровенно гнилых политических интриг. Из-за чего «внезапно» оказалось, что, когда доходило до дела более сложного, чем надувание щек, делать его могли «не только лишь все», а считанные единицы.

Вот Петр и бегал как угорелый, пинками заставляя шевелиться все — от государственного аппарата до всяких мастеровых. Сам он далеко не во всем разумел, поэтому в процессе «ломал дрова» в чрезвычайном количестве. Пытался вникать. Пытался учиться. Что порождало увлечение «ручным управлением» и большие проблемы со всякого рода систематикой и планированием. Но кто как не он? Тем более, что нарастающая слабость России все больше и больше становилась предметом шепотков при дворе соседей.

Оттого то Петр Алексеевич и рвал жилы, пытаясь взять маленькую крепость в устье Дона — Азов. Чтобы показать таким образом, что есть еще порох в пороховницах и ягоды в ягодицах.

Нет, конечно, были и другие цели. Тут и выход к южным морям, и затруднением крымским татарам совершать набеги на Русь. Но без добрососедских отношений с турками, толку от этого выхода в Азовское море не было никакого. Даже если прорваться в Черное — все равно — кроме турок там торговать было не с кем. Крымские татары же из-за хорошо налаженной засечной службы уже давно предпочитали грабить южные пределы Речи Посполитой, в частности Малую Польшу. Да и поток рабов, который шел через перевалочную базу в Азове был больше связан с восточными землями, чем с Россией…

— Что-то ученые мужи, что приходили из академии пропали с концами. А обещались в самые краткие сроки подобрать мне учителя. — произнес Алексей после завершения очередного урока с Никифором Вяземским.

— То мне не ведомо, — спрятав глаза ответил тот. — Видно надо еще подождать. Чай дело то непростое.

— Врешь ведь.

Никифор промолчал.

— Им запретили?

— Я не говорил этого. Да и толком не ведаю, что произошло.

— Значит что-то произошло?

Вяземский вновь промолчал, виновато пряча глаза.

Алексею это совершенно не понравилось, и он отправился к матери. Прямиком.

— Где учителя? — спросил он, входя к ней.

— А поздороваться с матерью?

— Доброго тебе здравия мама. Где мои учителя и книги?

— О чем ты говоришь?

— О славяно-греко-латинской академии, которая обещалась прислать мне учителя или даже учителей, дабы я продолжил изучать арифметику, географию, историю и, сверху к этому механику. Куда они запропали? Я хочу, чтобы к ним послали человека и напомнили об этом обещании.

— Это излишне.

— Почему?

— Ты мал еще далее такие трудные науки учить. А потом было решено обождать. Вот пройдет годик-другой и вернемся к этому вопросу.

— То есть это ты запретила их ко мне пускать?

— Да.

— Мама, я наследник престола. И я выполняю приказ моего отца и государя. Ты вот так открыто противишься этому? Я правильно тебя понимаю?

— Ты пока мал и неразумен. За тобой приглядывать поставлена я. И посоветовавшись со знающими людьми я решила, что твоя блажь преждевременна, хоть и благостна.

— Серьезно? И с кем же ты посоветовалась? Полагаю, что моему отцу будет интересно узнать их имена. Чтобы поспрашивать их о том — от дурости они такое тебе сказали, или черную измену удумали. Возможно даже на дыбе.

— Это не твоего ума дела! — резко ответила царица, которой ОЧЕНЬ не понравились слова сына. Прям задели.

— Ясно. — холодно ответил Алексей и не прощаясь вышел.

Вяземский, что увязался за ним, проводил его встревоженным взглядом.

— Что-то прости Господи недоброе с ним произошло. Раньше он таким не был, — перекрестившись, произнес Никифор. — Он ведь тебе, государыня, прямо угрожал.

— Это пустые слова, — чуть дрожащим голосом возразила царица.

— О нет, — возразил Вяземский. — Будьте уверены — он что-то задумал. Надо его чем-то занять. И скорее. Его явно тяготит изучение языков, хотя он прилежен и усерден в том настолько, насколько это возможно. Отчего делает успехи. Но видно — это чуждая для него наука.

— Вертоград многоцветный может ему дать для чтения? Там много поучительных стихов. — произнесла одна из служанок.

— Да, так и сделаем. — твердо произнесла царица. — Желает читать — пусть читает.

— Может уступим его просьбе? — осторожно спросил Вяземский.

— Дури этой? — фыркнула Евдокия Федоровна. — Еще чего!

— Государь ведь с нас спросит.

— А что не так? Мы ведь не отказываем ему в обучении, но направляем куда следует. Ибо без духовного ничего от прочего не будет пользительного. В том нас и Патриарх поддержит.

— Поддержит ли? — осторожно спросил Никифор.

— А разве есть сомнения?

Наставник Алексея Петровича не стал возражать и хоть как-то комментировать. Уж что-что, а как-то встревать в подобные разборки он не желал. Тем более, что на самом деле ему импонировала страсть царевича. И он не разделял этого желание царицы помешать учебе.

Алексей тем временем пришел к себе и с нескрываемым раздражением развалился на первой удобной для того «плоскости».

— Случилось что? — поинтересовалась няня с веселящим обновленного царевича именем Арина. Жаль, что не Родионовна. Кормилица, которая часто крутилась рядом. Одна из мамок да нянек.

— Все хорошо. — буркнул парень.

— Я же вижу, что ты кручинишься. Снова с матерью разругался?

— Это так заметно?

— Этого все ждали, — тихо произнесла она.

— Ждали?

— Слуги перешептывались с того самого дня как ученые мужи приходили. Столько разговоров… столько разговоров… — покачала она головой.

— И о чем же они перешептывались?

— Ты как маму тогда обидел, обозвав курицей безголовой, так все затаились. Став ждать, чем все это обернется.

— Я этого не говорил. — перебил ее Алексей.

— Ну я сама не слышала, а вот люди болтают.

— Не боятся, что им за такое язык вырвут?

— Так тихо же болтают, — лукаво подмигнув, заметила кормилица. — Да и сама Евдокия Федоровна жаловалась ничуть их не стесняясь.

— Жаловалась? — охренел Алексей. Ему и в голову не могло прийти, чтобы царица жаловалась кому-то на свою мимолетную перепалку с малолетним сыном. Это было так странно… так глупо…

— Да. Родичам. Но понимания там не нашла.

— Не удивительно. — покачал головой Алексей. — И что же, выходит это все просто наказание за мой длинный язык? Мама не забыла, не простила и просто хочет поставить меня на место. Уязвив.

— Нет. Мама твоя хоть и злится, но зла тебе не желает. Она все это для твоего же блага сделала.

— Я мыслю иначе.

— Ты юн.

— И глуп?

— Я этого не говорила.

— Тогда отчего ты считаешь, что она желает мне блага? Я этого не вижу и пользы для себя в ее поведении не нахожу. Просто какая-то дурь.

— Она боится, — голосом заговорщика прошептала Арина, — что ты станешь как отец. Увлечешься ученостью заграничной и впадешь в еретические искушения. А потом окажешься на Кукуе.

— То есть, она боится потерять не только его, но и меня? — излишне громко переспросил Алексей, сделав свой вывод из слов кормилицы.

— Только тише, тише…

— Понимаю, — шепотом ответил Алексей, кивнув, — и у стен есть уши.

— Именно так.

— Даже знаешь, кто нас сейчас подслушивает?

— А кто того не знает? — улыбнулась она.

— А зачем ты мне это говоришь? Про мать. Ты ведь рискуешь. Если она узнает, то может и расстроится. Вряд ли все, что она обсуждала предназначалось для моих ушей.

— Ты изменился после того как ты сомлел в храме. И многих слугам по душе те изменения пришлись.

— Чем же? Неужто моей страстью к учебе?

— Нет. То не наше дело. Но мы все заметили, как ты стал с нами обходится.

Алексей едва заметно усмехнулся.

Старый царевич вел себя довольно паскудно. Даже несмотря на возраст. Мог, например, пользуясь своим положением, поколотить палкой своего наставника или духовника, если те слишком допекали его, не давая маяться дурью. Про остальное окружение и речи не шло. Тому доставалось и очень прилично. По сути, вторым именем того, старого Алексея было Джоффри. Того самого гнилого короля из «Игры престолов». Ну, может чуть погуманнее. Впрочем, при любом раскладе и оценках говнюком старый царевич являлся первостатейным.

Теперь все изменилось.

Он не только прекратил свои глупые выходки, но и стал по возможности помогать и облегчать жизнь своего окружения. Там, где мог. И это заметили. И это оценили.

— И ты поэтому мне рассказала про маму?

— Конечно. Мы не хотим, чтобы ты вновь с ней ссорился. Она ведь мама. Она любит тебя. И не со зла все это делает.

— А что еще болтают?

— Всякое. Владыко от нее намедни уходил весь какой-то сам не свой. Словно тревожился чего или опасался. Так что, мню, недолго эта хмарь продлится. Просто потерпи.

— А те ученые мужи из академии? Про них что-то слышно?

— Как не слышать? Слышали. Они приходили. На следующий день после того, как учебу проверяли твою. Но их развернули обратно, сказав, что их позовут, когда нужда возникнет.

— Мама?

— По ее приказу.

— А Владыко что?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Он явно опасается вставать между мамой твоей и государем. Говорят, он ходил в академию после. Говорил о чем-то. Но о чем — не ведомо. Если с ним улучив момент поговоришь, может сумеешь склонить на свою сторону. А он уже и маму убедит.

— А Никифор?

— А что Никифор? Он свое дело честно делает. Даже маму твою несколько раз уговаривал уступить тебе. Но на рожон понятно не лезет. Не по Сеньке шапка.

— Это хорошо. — спокойно ответил Алексей.

— Что хорошо?

— Что ты все это рассказала. Сама же видишь — гнев ушел.

— Ну и слава Богу! — перекрестилась она широко и вполне искренне.

— Ты не стесняйся — ежели что узнаешь — рассказывай. А то токмо языки зубрить я осатанею. Тошно. А так — хоть какое развлечение.

— А что сказывать?

— А все…

Разговор их закончился не скоро.

Алексей узнал массу всего интересного о жизни слуг и прочих в своем окружении. Кто чем дышит. Понятно — источник недостоверный. Но это лучше, чем тот вакуум, в котором он сидел. И теперь к собственной внимательности и наблюдательности добавилась еще сплетница. Умная или нет — будет видно. Но в любом случае очень общительная и болтливая. Что ему на руку.

— Надо бы еще с кем языками зацепиться, — подумал Алексей, когда кормилица удалилась.

— А я вот так, — произнес Алексей и пошел пешкой. После чего перевернул песочные часы в горизонт. Свои. Чтобы остановить отсчет времени.

Никифор задумался над ответным ходом…

Прямое взаимодействие с учеными мужами ему было запрещено. Но никто и не подумал ограничивать Вяземского в остальном. Поэтому он буквально через пару дней после второго скандала притащил подопечному шахматы. И объяснил правила этой игры.

Алексей с немалым удивлением узнал, что на Руси шахматы были известны с довольно давних времен. Сам Никифор ничего ясного про это сказать не мог. Разве выдавал фразы в духе «в нее играли еще Рюриковичи», что в его понимании указывало на великую древность подобной забавы.

Церковь с игрой боролась.

Долго и упорно.

До правления Алексея Михайловича, который, будучи большим их ценителем, добился признания шахмат и оправдания в глазах православного духовенства. Во всяком случае публичного. Хотя и ранее, несмотря на запрет, игра имела великую популярность во всех слоях общества за исключением, пожалуй, крестьянства.

Царевич то думал, что ее занес в Россию Петр, как элемент западной культуры. От того и удивился, а потом обрадовался — неплохая ведь забава. Да и правила Вяземский ему объяснил вполне современные. Они как раз на рубеже XVI–XVII веков и сложились. В России правда в те дни шло определенное разделение на тех, кто предпочитал «старину» и тех, кто шел в ногу со временем в этом вопросе. И парню очень повезло — Никифор сам иной раз поигрывал с немцами, оттого и перенял привычные Алексею правила.

Начали играть.

Регулярно.

И подопечный опять удивился учителя тем, что крайне быстро учился. Гроссмейстером Алексей в прошлой жизни не был. Но во время авиаперелетов и прочих затяжных поездок коротал время игрой в эту игру на смартфоне или планшете с искусственным болваном. А потому немного «насобачился». Что и стал демонстрировать.

Из новинок он настоял только на идее с часами, чтобы партии не тянулись долго. Что изрядно добавило в игру динамики и глупых ошибок, вызванных поспешными ходами. А потому сделало ее более увлекательной.

Ну и завертелось.

Так что времени Никифор с царевичем стал проводить больше, играя по несколько часов чуть ли не ежедневно. Иной раз и не один, так как посмотреть на эту игру, а потом и поучаствовать подтягивались слуги. Из числа тех, что были приближены к Алексею. Что сформировало своего рода кружок по интересам. Очень надо сказать полезный. Ведь за партиями болтали. Давая царевичу дополнительные источники сплетен…

Скрипнула дверь.

Алексей скосился на вошедшую Арину.

— Что-то случилось? У тебя лицо встревоженное.

— Тетушка твоя приехала. С мамой твоей сейчас. За тобой просят.

— Это какая? У меня их много.

— Наталья Алексеевна.

— Значит до нее все-таки добрались слухи? — поинтересовался царевич, прекрасно знавший, что Наталья не привечает Евдокию и своим племянником не интересуется. Разделяя в этом вопросе оценки брата — царя Петра. Оттого и не навещала Алексея ни разу, видев лишь несколько раз на общих мероприятиях.

Кормилица в ответ лишь улыбнулась и подмигнула.

Несмотря на свой статус, лет ей было немного. Чуть за двадцать. И нрав под стать — озорной. Ума не шибко богатого, но хитрая бестия. Наблюдательная и находчивая. Хотя старалась придерживаться образа тупенькой и простенькой бабенки. Используя его как свое рода камуфляж. За счет чего и сумела стать кормилицей наследника. Лопухины хотели иметь под рукой такую удобную и демонстративно недалекую особу. Зачем? Это даже не скрывалось — чтобы оградить Алексея от внешнего влияния и иметь в этом вопросе монополию. Все его окружение, что они могли продвинуть, они старались подобрать либо как можно ущербнее умом, либо лояльное им. Кормилица относилась к первой категории — так сказать безопасных по скудости ума.

Обновленный же царевич же довольно быстро раскусил Арину. И даже про себя окрестил Рабинович за ловкость, хитрость и пронырливость. Нет, ну а что? В глаза, впрочем, он ее так не называл.

Их сотрудничество потихоньку развивалось.

Поначалу она просто собирала для него слухи и сплетни. А потом перешла к более тонкой агентурной работе — к распространению этих самых сплетен. Нужных и правильных. Особенно после разговора на чистоту и заключения долгосрочной сделки.

Тут вот какое дело было…

Да, в отдельных случаях кормилицы могли стать аристократу чуть ли не второй матерью. Но это было не правило. И уж точно не в отношении царской семьи. Так что будущего у Арины ясного не имелось. Еще год-другой, может третий, и как Алексей подрастет — отчалит она на какие-то второстепенные роли. А то и вообще подальше отошлют. В глушь. Понятное дело — отправили бы не на хлеб и воду, а озаботились бы благополучием. Но это не то, чего она желала. Ей нравилось крутится в этом мире сплетен и интриг, а там, где бы она оказалась, это вряд ли имело бы тот же масштаб, что и в Москве, да еще в окружении царской семьи.

Царевич же ей это самое будущее пообещал. И она стала отрабатывать честно его и ответственно. Сохраняя, впрочем, свой «камуфляж» для всех остальных.

Вот и сейчас Арина постаралась и донесла до Натальи Алексеевны слухи о ее племяннике. Правильные. И в самые сжатые сроки. Хотя Лопухины и Патриарх старались глушить лишнюю болтовню о событиях вокруг царевича. Да и сама Наталья им не интересовалась от слова вообще… однако услышала. Поначалу отмахнулась как от дури. Но тут услышала вновь и вновь, уже от других людей и в ином контексте. Оттого и не усидела. Любопытство взыграло, и она решила на все своими глазами посмотреть…

Когда Алексей вошел к маме там шла классическая светская беседа. Евдокия Федоровна и Наталья Алексеевна едва не шипели друг на друга. Но с улыбкой. И обмениваясь вполне вежливыми фразами. Обе не сильно рвались друг с другом пообщаться, но просто так отмахнуться не могли.

Царица имела определенный формальный статус. Все-таки жена царя и мать наследника престола. Но все в Москве понимали, насколько ее положение крепко держится. На соплях. Причем даже не высушенных. Поэтому уважения формальное оказывали, однако реального влияния она практически не имела. Милославские и их клиентела рассматривали ее лишь как выгодную им, но зависимую фигуру, возможно даже одноразовую, отчего и вели себя с ней соответствующе. Сторонники же Петра — терпели, просто терпели. Остальные наблюдали за тем, чем все это закончится.

Наталья Алексеевна напротив официальный статус носила весьма условный. Да, сестра царя, но не замужняя, хоть и в годах. Этакая перезрелая старая дева, место которой по-хорошему в монастыре. Тем более, что сестер у Петра хватало. И далеко не все из них, оставаясь старыми девами, вели себя также непотребно и распущенно в представлении поборников старины. Однако влияние на брата Наталья имела исключительное. И могла утопить любого, кто вякнул бы на нее что-то не то. Вообще любого. Оттого с ней были вынуждены все считаться.

Больше того — судя по поведению тети и мамы сразу бросалось в глаза — не Евдокия в этом помещении главная. И не она «командует парадом» этой встречи.

Строго говоря какой-то серьезной антипатии между ними не имелось. Им нечего было делить. Но Наталья всецело разделяла увлечения брата и считала Евдокию неудачным выбором из-за того, что та пыталась «загнать Петра в стойло», отвратив от его страстей. Иными словами — упрямой дурой. Царица же полагала Наталью если не шлюхой, то дамой явно «не тяжелых» нравов и моральных ценностей. И считала, что та дурно влияет на мужа.

В остальном же…

Впрочем, остальное не имело значения в подобном конфликте.

— Мама, ты посылала за мной? — спросил Алексей входя.

— Да. С тобой хочет поговорить твоя тетя.

— Наталья Алексеевна, — кивнул максимально вежливо царевич. — Не ожидал, что ты почтишь нас своим визитом. Рад, очень рад, что ты нашла время и навестила нас.

Сестра царя удивленно вскинула брови. Она не имела большого опыта общения с племянником, но уж что-что, а манеру общаться его помнила. И она была определенно иной. Куда менее приятной. Впрочем, быстро взяв себя в руки, она поинтересовалась.

— Как проходит твоя учеба? Слухами вся Москва полнится. Иной раз послушаешь — словно и не об учебе речь идет. Вся столица о тебе переживает и волнуется.

— Это отрадно слышать. Учеба мой протекает хорошо, но мало.

— И как это понимать?

— Языки учу прилежно. Но арифметики, истории и географии оказалось явно недостаточно. Месяца не прошло как я их освоил в преподаваемом объеме и теперь простаиваю. Вон — от скуки с Никифором в шахматы играю. Хотя я просил маму найти мне учителей, чтобы продолжить освоение этих наук, но покамест не вышло.

— Отчего же не вышло? — спросила Наталья Алексеевна, хищно прищурившись.

— Ей кто-то присоветовал, что надобно мне книги духовные читать, а не цифирью баловаться. Да и, по правде сказать, сильных учителей в тех премудростях в Москве еще поди — сыщи. Во всяком случае я так понял. Хотя, возможно, по малолетству что-то не разобрал.

— А Славяно-греко-латинская академия? Разве там нет?

— Я того не ведаю.

— Хм… — занятно, произнесла тетя и подошла ближе. Обошла вокруг племянника и спросила из-за его спины.

— А отчего же ты жаждешь далее арифметику учить и прочие названные науки? Иные дети радуются тому, что учебы меньше им достается.

— Да как тут радоваться? Отец мне завещал сие изучать. По недоразумению и обыкновению нарезали мне самые основы, не ведая о моих способностях к сим наукам. Ну изучил я самые азы. Но токмо разве в этом заключалась воля родителя? Мню — он хотел бы, чтобы я учился так хорошо, как это можно. А я, получается, простаиваю впустую. Языки — дело важно, но отец кораблями дышит. А там же без математики никак нельзя. И механики. Однако и с ней беда — учителей не найти. Никогда бы не подумал, что в таком нехитром деле столько сложностей.

— Мне помочь эти все сложности разрешить? — холодно спросила Наталья Алексеевна у царицы. Явно намекая, что просто так это все не оставит.

— Я буду премного благодарна, — сдержано ответила Евдокия Федоровна. — У нас действительно возникли трудности с поисками достойных учителей. Оттого мне и присоветовали духовными книгами сына занять. Однако он их чурается.

— Отчего же? — поинтересовалась тетя уже у Алексея. Она тоже не сильно жаловала подобные книги, но ей было любопытно послушать ответ мальца. Который вот так вот — не моргнув и глазом — уже сдал царицу. Одно дело ведь слухи. И совсем другое — когда Наталья расскажет. Так, как она пожелает это все подать. Отчего Евдокия стояла бледная как свежий снег, прекрасно понимая, что ее положение и без того шаткое, совсем испаряется. Прямо на глазах.

— Я их честно пытаюсь понять, — ответил царевич, — но ни духовник, ни мама не желают мне должным образом объяснить трудные места. Сам же я юн и опыта жизненного для того почти не имею. Оттого словно тарабарщину эти книги читаю. Слова прочитать могу, а смысла уразуметь — увы. Например, прелюбодеяние — это что? Мне как-то странно, околицей сие пытаются объяснить. Предлагая принять на веру, что это зло. Я бы и рад, но как? Мне бы это дело по юности и неразумности моей все детально осмотреть, а лучше пощупать…

Алексей это сказал все «на голубом глазу», без тени улыбки. Максимально серьезным и обстоятельным тоном, на который был только способен. Однако все присутствующие заулыбались или засмущались. Наталья Алексеевна от таких слов даже засмеялась. Искренне и задорно. Царица же залилась красной, прикрыв лицо руками…

— Что же, — отсмеявшись, заявила тетя, — вполне разумно.

— Но… — хотела возразить царица, однако, Наталья Алексеевна жестом остановила ее.

— Алексей прав, он слишком юн для таких трудных и сложных философских текстов. Да и желание брата моего понимает верно. Он действительно желал бы увидеть в сыне доброе знание арифметики, механики и прочих пользительных для его дела наук. Душеспасительные книги хороши, но читая их корабли строить не научишься.

— Я делаю для этого все возможное, чтобы помочь претворить в жизнь желание мужа. — скрипнув зубами, ответила Евдокия.

— Я окажу помощь. Если ты не против.

— Я буду премного благодарна. — ответила царица, с трудом сдерживая раздражение. После чего в помещение на какое-то время наступила неловкая пауза. Которую довольно скоро разбил царевич.

— Тетя, — спросил Алексей, — а могу я погостить у тебя? А то очень скучно сидеть на одном месте.

— Можешь, конечно. — улыбнувшись, ответила Наталья Алексеевна. Ей стало любопытно понаблюдать за этим ребенком поближе. Слишком вся эта история выглядела интригующе и провокационно.

— Я… — хотела что-то произнести Евдокия Федоровна, но встретилась со взглядом Натальи Алексеевны и осеклась. Отказывать ей в текущей ситуации было опасно. Она же могла царю написать совсем не причесанную версию событий, а по-простому — как есть. Ведь она прекрасно поняла, что царица явно препятствовала учебе сына. Во всяком случае той, которая видела благоприятной самим Петром. Это было бы концом, так как царь, искавший поводы порвать с Евдокией, охотно бы ухватился за эту возможность. Посему, царица чуть помедлила, и завершила свою фразу совсем иначе, нежели хотела изначально. — Я не против. Конечно. Пусть погостит. Только наставник его отправиться с ним. Учеба не должна нарушаться. Это самое главное.

— Разумеется, — кивнула тетя.

— И кормилица, — попросил Алексей. — Я привык к ней. Хорошая служанка…

Наталья Алексеевна с царевичем и его небольшой свитой удалились. После чего Евдокия чуть ли не бегом бросилась к патриарху Адриану.

— Беда! Владыко! Беда! — с порога чуть ли не крикнула она.

— Что случилось? — встревоженно произнес он, махнув рукой, чтобы входила и прикрыла дверь за собой.

— Наташка то сына забрала.

— Это еще как? — удивился Адриан.

— Он у нее теперь живет. Вроде как гостит. Но мню — до возвращения мужа там сидеть и будет. В этом вертепе разврата.

— И как это произошло?

Царица пересказала. Насколько можно было произошедшее описать хоть сколь-либо беспристрастно, находясь едва ли не в панике.

— И что ты от меня хочешь? — растерянно спросил Адриан.

— Чтобы ты поспособствовал его возвращению. Чем скорее, тем лучше. Потому как мы его теряем. Самое страшное мое опасение сбывается. Он и так тянулся к бесовским забавам. Невольно. Теперь же, попав в этот вертеп, совершенно отстранится от всего доброго и светлого. Помяни мое слово — этим же годом увидим его по Кукую[8] гуляющем.

— Отчего же? Он же просто отправился погостить к тетке.

— Ты же понимаешь, не хуже меня, добром это все не окончится!

— Ступай к себе. Я сделаю все, что в моих силах.

— Ты его вернешь?

— Постараюсь. Но, увы, я не всесилен. Если Наталья заартачится, то придется ему у нее немного пожить-погостить. Что же в том дурного? Тетя родная.

— Но…

— Петр Алексеевич это только одобрит. Ему не нравилось, что вы с Натальей не общались. А тут вот — повод и тебе с ней чаще встречаться. Разве нет?..

Евдокия Федоровна ушла. Встревоженная и накрученная.

Адриан же, удостоверившись, что ее люди также убрались восвояси, отправился в Славяно-греко-латинскую академию устраивать вопросы с учебой царевича. Лично. Ибо почувствовал, что ступил на слишком тонкий лед, который отчаянно затрещал под его ногами. Ну и распорядился вызвать к себе духовника Алексея, дабы прояснить — что же там на самом деле произошло. Да и с Натальей было бы недурно поговорить…

Переезд царевича Алексея к своей тетке не остался не замеченным широкой публикой Москвы. Да, Лопухины старательно выдавали это обычный гостевой визит. Но сие мало кого убеждало. Слишком странным это оказалось. Люди довольно скоро пришли к выводу, что произошло какое-то неизвестное им событие, если Евдокия, на дух не переносящая Наталью, от правила своего единственного сына к ней погостить. В иной ситуации — и леший бы с ним. Всякое бывает. Но царица же как квочка опекала ребенка и боялась того, что он лишний шаг ступит без ее контроля.

Парень же осваивался.

Тетушка выделила ему вполне подходящие покои. Да и Вяземского с кормилицей Ариной не обделила. Более того — уже на следующий день патриарх лично привел учителей.

Всех необходимых.

Да еще и на выбор, чтобы царевич мог носом поводить.

Играть в игры он был готов до определенного предела и глупо подставляться не видел смысла. Тем более, что все указывало на то, что это именно он присоветовал царице сдерживание обучения Алексея. И ему требовалось как можно скорее от этого открестится, выйдя из подозрения. Ну и, само собой, в случае вопросов со стороны царя, все отрицать. Это подставит царицу под удар. Ну и черт с ней. Все равно она не игрок теперь.

Так что учеба царевича возобновилась и очень бурная. Впрочем, не учебой одной он занимался. Жизнь у тети в корне отличалась от того, как царевич коротал дни у матери. И, в первую очередь из-за того, что у Натальи Алексеевны имелся своего рода салон. Если выражаться в стилистике XIX века. Если же мерить все в формате XXI века, то у нее «на квартире» постоянно собирались разные компании и что-то обсуждали.

Ясно дело — площади выходили куда более просторные, чем кухни советских панелек. И компании многочисленнее. А разговоры увлекательнее. Впрочем, политики не касались. Во всяком случае Алексей таких разговоров не замечал у тети.

Это был не единственный «салон» Москвы тех лет. Подобные точек для собраться и поболтать хватало. На любой повод и вкус. Собственно, кулуарная жизнь столицы била ключом и отличалась изрядной насыщенностью. Конкретно у Натальи собирались люди, увлекающиеся искусством и культурой.

Не самый лучший контингент для Алексея.

Но другого не имелось. И требовалось работать с теми людьми, которые были под рукой. Так что, посещая такие встречи, он внимательно слушал. И мотал на ус. Виртуальный. Думая о том, как дополнительно заработать очков репутации. В конце концов какое влияние тетя оказывается на отца он знал отлично. И ее хорошее отношение было крайне важно. Этакая подстраховка.

Слушал он. Слушал.

А тут взял и решил показать себя.

Выставил табурет с мягким верхом. Взобрался на него под удивленными взглядами гостей Натальи Алексеевны. И начал декламировать стихотворение. С максимальным выражением, на которое он был способен.

Никто не перебивал.

Никто не возмущался.

Просто слушали.

Внимательно.

А потом, когда царевич замолчал, закончив свое выступление, тетя спросила:

— А дальше? — причем с таким видом, что Алексей даже как-то растерялся. В какой-то момент ему даже показалось, будто бы Наталья Алексеевна тоже гость из будущего.

— Все.

— Как все?

— Вот так, — развел руками Алексей.

— И где ты сей вирш занятный прочитал?

— Сам выдумал.

— Сам?

И тут завертелось.

Посыпалось масса вопросов, на которые даже и отвечать не требовалось. Присутствующая компания в этом не нуждалась. Во всяком случае не сейчас. Но главное — это не форма стихотворения, а содержание. Гости тети к нему прицепились словно блохи к псине и стали «обсасывать».

Внезапно для Алексея выяснилось, что Лукоморье — это старинное название побережье моря. У реки. И таким словом разные места называли. Но, учитывая указание на дуб, локализовали Северным Причерноморьем. Сам же дуб — опознали как достаточно известное старинное дерево Запорожской Сечи. То самое, под которым казаки писали знаменитое письмо турецкому султану. Ни того, ни другого царевич разумеется не знал.

Дальше больше.

Припомнили всякие байки и сказки о колдунах и о том, что будто бы Сеч заговорена. Оттого ни ляхи, ни татары, ни сами османы порушить ее не могу. И не из-за недостатка сил, а от того, что вечно есть причины этого не делать. Каждый раз не понос так золотуха. Словно черти их от нее отваживают. Хотя всем она давно поперек горла.

Плавно эти географические подробности перешли в политические. Такого — вполне себе кухонного формата. То есть, к банальному промыванию костей. Отчего царевич совсем растерялся. Вот что-что, а политические дебаты ему тут хотелось спровоцировать меньше всего. Да и вероятность эта никак не просчитывалась. Они ведь увлеченно обсуждали только вещи, связанные с литературой, музыкой, живописью и так далее. И это все оказалось крайне неожиданным. Поэтому Алексей, тихо спустившись с табурета, забился в угол комнаты и старался не отсвечивать.

Да, ошибки у всех случаются. Тем более, что профильного исторического образования или каких-то специфических знаний у него не имелось. И оттого ему всегда казалось, что Пушкин выдумал все от и до. Однако местные считали иначе. Впрочем, Алексей не кручинился и пользуясь моментом впитывал эти политические сплетни, прикидываясь ветошью. Когда еще удастся послушать?

Наконец, где-то через час увлекательных дебатов, собравшиеся вспомнили о царевиче. И попросили вновь продекламировать стихотворение. Повторить. Что он с определенной неохотой и сделать. Понимая, что в их просьбе явный подвох.

И верно.

Как только он закончил, на него набросились с новой волной расспросов. И в этот раз ответы давать требовалось. Потому что присутствующим были интересно — что конкретно он имел в виду и кто его надоумил.

А вот к этому он готовился и выдал им заранее подготовленную легенду. Дескать, выдумал он это стихотворение по мотивам услышанных сказок. Ну и добавив уже в рамках импровизации, что о том, что называют Лукоморьем слыхать не слыхивал. Полагая, что это просто луковое море из какого-то старого поверья. Но название красивое, вот и использовал.

Все посмеялись забавной логике Алексея. В крайнем случае по улыбались. И в целом от него с этой темой отстали. Перейдя к технике самого стихотворения. На Руси их так в те годы не писали.

Да, в Западной Европе силлабо-тоническое стихосложение уже практиковалось. Местами добрый век. Но на Руси активно действовала школа совсем иного — тонического стихосложения. А до того, старинные былины, бытовали в форме силлабического. Вот Алексей и заявил, что попытался их скрестить. Так-то скучно грамматику зубрить. Вот и развлекся…

— Славно, славно, — похлопала Наталья Алексеевна, когда импровизированный допрос племянника завершился. — Новое слово в русской поэзии. Надеюсь, ты не оставишь этого своего увлечения. Только впредь лучше разузнать, о чем ты стихи слагаешь.

Царевич вполне искренне смутился.

Он слышал, что Пушкин был озорник. Но думал, что это проявлялась во всяких выпадах против неприятных ему людей. О каком-то политическом контексте в его, казалось бы, не связанных с этими вещами стихах, парень даже не догадывался. Там, из XX или XXI веков обывателем этого было уже не видно. А тут… да, действительно. Нужно крепко думать с такими вот выходами.

Впрочем, дело сделано. И он перешел к следующему этапу:

— Оно тетя больше шалость. — произнес Алексей. — Мне больше по душе механика, арифметика и прочие науки о естестве, сиречь о природе.

— Зря. Мне было бы отрадно, если бы время от времени радовал нас своими шалостями стихотворными.

— Да… да… — раздалось отовсюду.

— Я даже не знаю. Попробую, но ничего не обещаю, — теперь уже наигранно смутившись, ответил Алексей. Слишком наиграно, чтобы все это поняли.

— В науках о природе, как ты сказываешь, такой изящности сложно добыть.

— Без всякого сомнения, но там есть и иные вещи. Не менее увлекательные.

— Увлекательные? — удивилась тетя. — Мне всегда казалась, что вся эта цифирь и прочее крайне скучным делом.

Алексей заверил ее в том, что это не так. И на глазах показал простейший фокус со свечкой и змейкой.

Делается он быстро. Берется листок бумаги из которого вырезается бумажная спиралька. За ее центральную часть подвешивается куда-то. На спицу или там ниточку. А снизу к ней подносится свеча.

Поднесли — спиралька закрутилась.

Убрали — остановилась.

— Дивно? — спросил Алексей присутствующих.

— Занятно, — согласилась тетя. — А от чего же эта полоска вертится?

— Огонь свечи нагревает воздух. Он начинает подниматься вверх. Получается этакий ветерок. Теплый. Вот он и шевелит.

— И как ты до сего опыта додумался?

— Наблюдая за огнем, — как можно более беззаботно ответил царевич и улыбнулся. — Да и сами вы видели много раз как тлеющие кусочки улетают из костра. Вот я и стал расспрашивать учителя. Оказалось, все верно — мои наблюдения верны. И, хотя мы это еще не изучали, он охотно перескочил на этот вопрос. И я, закрепляя урок, выдумал сию поделку. Я мню, что ветер близким образом давит на паруса кораблей, гоняя их вперед. Но то еще надобно проверить…

А дальше царевич стал жаловаться, что изучение механики довольно сложно без небольшой мастерской. Такой, чтобы опыты там ставить всякие. Вот вроде такого. И какого-нибудь ремесленника толкового туда бы. Чтобы не ему самому руки свои сбивать. Царевич все-таки.

Наталья Алексеевна вполне благодушно расположенная к племяннику, особенно после такого шоу, устроенного им, охотно поддержала эту просьбу. И пообещала и помещение выделить, и денег, и позволить нанять подходящего работника. Причем самому царевичу. Лично.

На чем тот и успокаивается.

Он, собственно и задумывал этот тщательно подготовленный «экспромт» только для того, чтобы расширить свои возможности. Опять же с банальной целью — получить ресурсы для шагов, позволяющих набрать очки репутации у отца, как прямо, так и косвенно…

Гости Натальи Алексеевны разошлись по домам. И вместе с ними стали расползаться по столице и новые слухи о молодом царевиче. Что явно в отца пошел. И про стихотворение озорное и провокационное. И про фокус его, явно не по годам разумный. А уж то, что он упомянул корабли вообще вызывало умиление. Но не у всех… Те же Лопухины на будущий день собрались у царицы и весьма неодобрительно об этом всем стали отзываться. И это — мягко говоря. Сказывая, что мальчик то одержим…

Бац…

Евдокия Федоровна не выдержав влепила оплеуху этому болтуну.

— Ты чего несешь?! Мой сын одержим?! — рявкнула она вдогонку.

Мужчина от такого обращения дернулся. Но его сдержал старший родич, положив руку на плечо. И сказав:

— А что ты хочешь? Духовное учение отверг, да еще высмеял прилюдно. А всякими бесовскими занятиями увлекается. Бесенок как есть. Али чертенок.

— Ты говори да не заговаривайся! — прошипела крайне раздраженная Евдокия Федоровна.

— Тебе что, правда глаза застит? Так протри их.

— И то верно, — поддакнул ей еще один родич. — В храме сомлел. Хитер. Язвителен. Ловок. Кто он как не порождение Лукавого? Язва, а не ребенок.

— Тебе за твои слова нужно язык вырвать, — пуще прежнего заводилась Евдокия, которую эти слова задевали чрезвычайно.

— Да ты сама подумай…

— Это ты подумай! Куриная твоя башка! — рявкнула она. — Как одержимый в храм ходить может? А сын мой — посещает службы исправно. И окромя того случая, когда от излишне строгого поста ему подурнело, стоит службу честно. И знамением себя крестным осеняет. И молитвы возносит. И исповедуется. И причастие принимает.

— А черт его знает этих бесят? Может приспособился как-то?

— Али матерый. Чай на царского сына покусился. Абы какой тут не пойдет.

— Верно… верно… — закивали со всех сторон.

— Вот как муженька твоего окрутили черти. Так и сына.

— Верно Нарышкина старая Лукавого под хвост целовала. Оттого и сила тех нечистых великая. Али ты думаешь, муж твой просто так по всяким ведьмам кукуйским шляется?

Царица промолчала.

Лишь насупившись как грозовая туча смотрела исподлобья на родичей.

— Забирать Лешку надобно. Спасать.

— Да отмаливать.

— Да разве отмолишь? Бес то сильный, матерый.

— Значит опытного старца какого привлекать, что многоопытен в таких делах.

То, что сына нужно от Натальи Алексеевны забирать, спасая от ее тлетворного влияния, Евдокия Федоровна и сама понимала. А вот все, что касалось чертей да бесов ее заводило. Ведь даже если и так, то болтать о том не стоит. Тайком делать. А у этих вон — язык помело. Седмицы не пройдет как вся Москва о том ведать будет. Да чего седмицы — дня…

И она оказалась права…

Царевна Софья, что некогда рвалась в царицы, также не обошла вниманием этот вопрос. Так-то ее держали в монастыре. Однако Адриан особой строгости в том не применял. И дозволял ей довольно большие вольности. Покидать пределы монастыря, конечно, не давал, а вот гостей к ней пускал свободно. Само собой, не всех. Ибо старался не складывать все яйца в одну корзину и прекрасно понимал — случись что с Петром — ее вновь на престол поставят. Как царицу или регента — не так важно. Оттого и старался подстелить соломку. Люди то смертны. Хуже того — смертны внезапно…

— Интересно, — тихо произнесла Софья, выслушав доклад о том опыте со спиралькой и стихотворении.

— Да. Дивный малец. — согласился ее собеседник.

— Слишком резвый. Как бы шею себе не свихнул. На него глянешь — даже отец был спокойнее.

— Да-да. Он крайне неосмотрителен. О нем уже шепотки пошли.

— Какие же?

— В доме Лопухиных сказ шел об одержимости. Они ныне станут пытаться выманить малого обратно домой. Да попытаться отмолить.

— Экая неловкость… — криво усмехнулась Софья. — Одержимость. Им бы помалкивать.

— Язык — враг их. Сами не ведают чего болтают.

— Так и мы поможем этим лопухам. Да уж. Не зря их род так прозвали. Не зря. Хм. Эти слухи нам на руку.

— О том, что он одержим?

— Да. Только их дополнить надо. Просто одержим — это пустое. Многие бесноватых не боятся, а жалеют. Вот и пусть наши люди шепчут по кабакам, будто царева сыночка бес матерый захватил и растит из него злокозненного чернокнижника.

— А ежели Петр прознает?

— Так ты делай так, чтобы не прознал. Чай не вчера родился и умишка по более, чем у этого птенца Нарышкиных.

Алексей вновь играл в шахматы. В этот раз послеобеденные.

Он вообще часто это делал, так как свободного времени хватало, а с развлечениями в эти времена были туго. Во всяком случае для его возраста.

Можно было, конечно, читать книги, благо, что Наталья Алексеевна его в этом вообще никак не ограничивала. И через нее он получил полный доступ к царской библиотеке. И он их читал. Но слишком увлекаться этим не спешил, предпочитая по возможности любые форматы живого общения с местными автохтонными обитателями так сказать, чтобы как можно скорее адаптироваться. Тем более, что здесь, у тети, к нему регулярно стали приходить гости. Точнее не прямо к нему. Гость шел к сестре царя, но с ребенком, а Алексей нередко присоединялся к всяким гостевым посиделкам…

Царевич эти невеликие хитрости не только не игнорировал, но и активно поддерживал. Потому как получал таким образом не только дополнительное общение с людьми более близкого, нежели слуги, статуса, но и вытягивал из детей информацию словно пылесосом. Это не составляло какой-либо особой сложности. Люди вообще любят поговорить о себе. Чем Алексей и пользовался. И, внимательно слушая, задавал вопросы за вопросами, узнавая иной раз довольно неприятные и даже грязные подробности из жизни родителя этого карапуза или его родственников.

Причем, что примечательно, без всякого насилия или давления.

Дети гостей были рады и охотно шли на контакт.

Ведь царевич внимание уделил, а родители их всячески настраивали на то, что это шанс, что надежда на попадание их ребенка в друзья-приятели к сыну Государя. Что в будущем могло сильно повлиять на его карьеру.

Разрушать эти дивные воздушные замки Алексей не спешил.

Зачем?

В конце концов он ничего никому не обещал. Да от него этих обещаний и не просили. А поболтать? Почему бы не поболтать? Сидеть в углу и чураться лишних контактов было чревато далеко идущими проблемами, которые не выглядели чем-то привлекательным. Общаться же вежливо и на понятном для визави языке он научился давно в силу особенностей многолетней профессиональной деятельности.

Гости умилялись.

Тетушка выказывала удовольствие.

А он собирал информацию.

И все довольны.

В том числе и потому, что мало кто мог предположить, сколько их чадо может всего разболтать…

Скрипнула дверь.

Все замолчали.

— Алексей Петрович. — пискнула служанка. — Тебя тетушка зовет.

— Случилось что?

— Гости. Тебя просют.

— И кого там нелегкая принесла? — поинтересовался Алексей, выходя в дверь.

— Не ведаю.

Но царевич не остановился на этом. И начал, пока шел, ей по ушам ездить. Странное ведь дело. Обычно знают, а тут молчат. Пока на полпути не выудил из нее, что тетушка говорить не велела.

Петр Алексеевич стоял у борта полугалеры «Принципіумъ» и наблюдал за тем, как на суше разворачивается масштабное действие. Татары пытались атаковать с лагерь русских войск, осаждавших Азов.

Не взять.

Нет.

Решительный натиск они не только не вели, но и не практиковали в силу специфической тактики ведения боевых действий. И если войско шло на марше — может быть. Да и то — под вопросом. Но даже полевые укрепления были для них — проблемой с которой они предпочитали не связываться.

Строго говоря все, что татары могли в текущей ситуации сделать — это беспокоить войско, пытаться нарушить его снабжение и не давать предпринять штурм, нависая над тылом. Поэтому требовалось их отбросить. Чем поместная конница и занялась, выйдя из лагеря…

Петр не знал какими были помещики в прошлом. И особенно не стремился. Ему это было ни к чему. Он жил настоящим. А в настоящем дворянское ополчение представляло собой по сути легких драгун. У всех мушкеты с кремневым замком и сабелька, которой, впрочем, они пользоваться толком не умели в основном и носили для статуса. У кое-кого имелись пистолеты. Но так или иначе — их основным оружием был «карамультук» с которого они умели даже с седла стрелять и там же перезаряжаться. По случаю спешиваясь и давая более организованный огневой отпор. Не только умели и ценили такое, но и предпочитали огненный бой всем остальным.

Из-за чего, к слову, идеи с русскими драгунами во времена Михаила Федоровича и Алексея Михайловича так и не пошли. Зачем? Если с начала XVII века в этой роли вполне выступало поместное ополчение, почти полностью отказавшееся к середине века от лука со стрелами.

Доспехов никто, кроме отдельных состоятельных личностей не носил. Вроде сотников или того выше. Да и те их надевали больше для статуса.

Татары тоже были преимущественно в тряпье, хотя и другом, но вместо огнестрельного оружия предпочитали саадак — лук со стрелами. Что сразу бросалось в глаза. В сочетании с сильным влиянием польской и мадьярской культуры на платье поместных дворян это давало хорошо узнаваемый силуэт воина. И, как следствие, позволяло весьма точно с большой дистанции понимать кто где.

Это в XVI веке русская поместная конница была едва ли отличимая от татарской. Как обликом своим, так и тактикой. А вот потом, на рубеже XVI–XVII она снова свернула «на запад» и пути-дорожки военных традиций потихоньку разошлись. Впрочем, Петр этого не знал и с борта полугалеры наблюдал за достаточно масштабным, но весьма деликатным сражением без всяких «задних мыслей» и «исторических рефлексий».

Ни татары, ни поместные не рвались сходиться в свалку.

Так — наезжали. Постреливали. Отходили.

Этакие танцы конных групп.

Только у поместных они выходили более продуктивными. Все-таки аргументация мушкетом более весома, чем стрелой. Как там пелось в песне? Против самых лучших стрел все решает огнестрел? Вот так и происходило. Из-за чего татарское войско сначала откатилось назад, а потом и совсем отошло.

Впрочем, было видно — они не сильно-то и старались. Скорее изображая попытку растревожить лагерь и вынудить его отойти, чем на самом деле к этому стремясь. И это не удивительно. Османы их использовали явно не по их профилю. Сильной стороны татарской конницы являлось умение ограбить и разорить территорию максимально быстро и предельно основательно. Уклоняясь от серьезных стычек с неприятелем. А тут полевой бой… это, мягко говоря, не их сильная сторона. И оттого в нем выглядели очень бледно…

Так что — покрутились.

Пошумели.

Да разошлись.

Даже потерь особых не сложилось. Ни у тех, ни у других.

— Славно, — заметил стоящий рядом Александр Меншиков, пыхнув трубкой.

— Какое к черту славно? — с раздражением спросил Петр, трубка которого прогорела.

— Отогнали супостатов.

— Так они еще придут. Им что? Верста туда, верста сюда. Побить бы их. Крепко побить.

— Так они не согласные будут. Не явятся. А всех подходы к ним турок стережет.

— Вот то-то и оно…

— Ба! Гляди-ка! — указал Меншиков на спускающейся по Дону кораблик.

Не дергаясь царь спокойно прочистил трубку и заново ее забил. Наблюдая за тем, как кораблик спускается по воде к ним. Хотя Меншиков предлагал развернутся и идти ему навстречу. Вдруг новости важные.

Новости были.

Они не могли не быть.

И письма имелись.

Алексей сидел в мастерской и степенно беседовал с мастером. Кузнецом, которого он выбрал себе в помощники для проведения учебных опытов. Отказать тот не мог, да и не пытался, ибо и плата достойная, и статус интересный, и вероятно будущее неплохое. Все-таки войти в достаточно близкое окружение наследника престола дорогого стоит. Оттого он очень серьезно относился ко своим обязанностям. Да и малец оказался на редкость толковый — с ним было приятно работать. Если, конечно, привыкнуть к его странностям…

Распахнулась дверь.

Послышались шаги.

Царевич обернулся и ахнул.

Перед ним стояла тетя и мама, наряженные в немецкие платья.

— Ого! — воскликнул парень. Вот чего-чего, а подобного поворота он не ожидал.

— Ты удивлен? — мягко улыбнувшись спросила мама.

— Я думал, что ты не решишься. Неужели ты так хочешь, чтобы я вернулся домой?

— Я хочу, чтобы ты меня простил.

— На что только люди не пойдут, чтобы попытаться провести обряд изгнания нечистой силы, — покачал головой Алексей, со скептической усмешкой на губах.

— Федор Юрьевич пообещал тем, кто это сделает самих прогнать через духовное очищение, подвесив предварительно на дыбе. Для просветления ума. Потому как сие есть измена царю и поругание церкви. Патриарх же к тому добавил, что предаст таких ослушников еще и анафеме.

— Неожиданно…

— Так что теперь можешь этого не опасаться.

— Да я как бы сам предлагал провести этот обряд, чтобы из горячих голов ушли дурные мысли. Чего мне его опасаться? Разве что эти самые головы решат увлечься и искалечат меня или даже убьют. Но вроде родичи. Совсем безумствовать не должны.

— Как ты видишь — он охладил горячие головы.

— Да уж… Он умеет. А я гадал, откуда по кабакам такие слухи пошли… — покачал головой Алексей. — Тогда я не понимаю, зачем это тебе.

— Ты не веришь в мое желание примириться?

— Мы с тобой не ругались, мам. Но как ты понимаешь, я хочу пожить тут пока отец не вернется.

— Я ничуть не против, — грустно произнесла царица. — Я сама им теперь не доверяю. А это… — жестом она указала на немецкое платье, в которое была облачена, — ты разве отказываешься от прогулки?

— Почему же? Нет. В любом случае нам обоим она пойдет на пользу. — произнес царевич и задумался.

В принципе поступок матери был понятен.

Смена тактики.

Видимо Ромодановский действительно от души припугнул Лопухиных. Настолько, что они санкционировали подобную выходку. Потому как иначе появление царицы в таком виде и не назвать. Только выходка это была явна направлена не на него, а на отца. Чтобы хоть как-то смазать последствия.

Евдокия Федоровна не была сильно умной женщиной. Отнюдь. Хоть и не дурой. Просто очень энергичной и достаточно упрямой. Оказавшись царицей эта, в принципе красивая особа, стала слишком сильно выкручивать мужа в бараний рог, пытаясь загнать его под каблук. И у нее бы это может быть даже и получилось, если бы не влияние родственников и воспитание, из-за которых она постоянно пыталась отвратить мужа от его увлечений и страстей.

Ну и, как следствие, тот побежал искать утешения у других дам. А семья, в которой жена не благодарила за все, что он для нее делал, не восхищалась, не гордилась и не ценила супруга, стала стремительно рассыпаться. Тем более, что желающих подставить так сказать сестринское плечо и принять на себя груз этих нехитрых задач хватало. Пусть даже и не в полном объеме.

И вот — новый поворот.

Алексею даже стало интересно, что из этого всего получится. Ведь переодеть не значит переделать. Хотя тот факт, что был сделан такой шаг, по своей сути политический, говорило о много.

Евдокия Федоровна же восприняла эту задумчивость сына по-своему. Он смотрел на нее удивительно взрослым и серьезным взглядом, отчего ей стало неловко. Продолжить так невпопад законченный разговор она не могла. Слова в голову не приходили. Молчать не позволяла натура. Поэтому оглядевшись она зацепилась за какую-то странную железку, стоящую в стороне.

— А что это? — поинтересовалась мама.

— Мой подарок отцу. Небольшая походная печь для палатки. — небрежно ответил царевич.

— Печь для палатки? — подключилась Наталья Алексеевна, наблюдавшая до того за беседой матери и сына с любопытством энтомолога.

— Да, тетя. Помнишь тот опыт со змейкой и свечой?

— Конечно.

— Эта печь стала по сути его развитием. Мы ее вместе с учителями придумали.

— А почему она такая странная. Вот эти штуки зачем у нее по бокам?

— Воздух, нагреваясь, поднимается вверх. Так?

— Это я помню.

— Поэтому, нагревшись, он уходит вверх из этих труб. А холодный, с пола, втягивается. И чем сильнее нагрета печь, тем сильнее это движение воздуха. И тем быстрее прогревается воздух в помещении. Например, палатки. Сама по себе печь железная. С достаточно тонкими стенками. Поэтому нагревается быстро. Это приводит к тому, что можно очень скоро ее растопить и прогреть палатку. Что должно быть особенно ценно после дождя или иной промозглости. Заодно и одежду просушить можно, если развесить ее рядом с печью.

— А вот эта труба зачем? — спросила уже Евдокия Федоровна, включаясь.

— А дым как отводить? В палатке его оставлять никак нельзя. Вот — с помощью трубы и отводить. Выставив ее верхний конец в прорез палатки. И топить. Из-за чего получается, что внутри тепло и сухо, а весь дым наружу уходит.

Обе женщины с интересом уставились на эту поделку. По сути — небольшой булерьян, изготовленный методом клепки из гнутых «железных досок», то есть, относительно небольших пластин железа, полученных кузнечной поковкой. Такие много где применялись. Например, закупались массово производителями соли, для сборки здоровенных сковород…

Общая компоновка печи и принцип ее работы выглядела для мамы и тети совершенно непонятной вещью. Поэтому они выслушали. Покивали. Однако по глазам было видно — ничего не поняли…

— Ладно. Сейчас покажу. — тяжело вздохнув произнес Алексей и кивнул мастеру.

Лишних объяснений тому не требовалось.

Он сноровисто заправил печь лежащим тут же дровами. Растопил ее. И отошел в сторонку.

Печь явно топилась. Но дыма не было.

И Наталья Алексеевна, и Евдокия Федоровна подошли ближе и стали внимательно все рассматривая вокруг печи кружить.

— Вы руки к этим трубам поднесите, — заметил царевич.

Те послушались.

— Тепло идет.

— И дыма нет.

— А это только для палатки?

— Можно использовать где угодно. Но конкретно это — переносная печь особливо для походов. Можно и на корабле поставить, чтобы греться и еще где.

— А палаты?

— Там, думаю, лучше каменные печи такие ставить. Эту ведь, если прекратить топить, она быстро остывает. Сие есть плата за быстроту нагрева. Я в палатах такой нужды нет. И если печи такие ставить из камня, то они дольше тепло станут держать. А значит и дров меньше потребуют, да и подкидывать их станет нужно реже. Но это только домыслы. Тут хорошенько все обдумать надо. Эту печь то мы с учителями удумали.

— Так ты подумай, дело стоящее.

— Хорошо. Но попозже.

— Отчего же?

— Видишь? — указал Алексей на какие-то листы на столе. — Мы почти додумали одну поделку добрую.

— И что же это?

— Хм. Ты ведь помнишь, что мне нравится кофий с молоком?

— Конечно. Довольно вкусно получается.

— Кофий с молоком? — переспросила царица.

— Леша попоробовал кофий и он ему не понравился. Вот и добавил молоко в него и сахар. Получилось необычно и вкусно. Вся горечь ушла.

— И он уже не так будоражит. — добавил Алексей.

— Да. Но причем тут кофий?

— Пить просто кофий с молоком и сахаром как-то… просто что ли. Мне хотелось, чтобы напиток стал интереснее. И я начал думать. И тут углядел на кухне как яйцо взбивают. Попросил кухарку так взбить молоко. Мучилась она долго и получилось не сразу, но вышла в итоге пена. И кофий вот с этой пеной уже выглядел сильно необычнее. Благородно прямо.

— Благородно? — заинтересованно переспросила тетя.

— Я попрошу тебе сделать. Покажу. Только одна беда — делается он мучительно долго. Вот мы и делаем машинку для взбивания. — сказал Алексей и указал в дальний угол, где стояло что-то вроде педальной самопрялки, только не она.

— Это она?

— Да. Вот сюда ставишь крынку с молоком. Опускаешь вот этот венчик туда. И просто работаешь ногой. Видите, как быстро венчик вращается? Так рукой не получится сделать. Как ни старайся.

— И молоко взбивается?

— Да, но плохо. Мы попробовали туда дуть через тростинку во время взбивания. Получается прямо замечательно. И теперь мы придумываем как сделать так, чтобы самому не дуть. Чтобы от колеса этого туда и воздух задувало.

— Достойное дело, — чуть помедлив произнесла Наталья Алексеевна, представив, что сможет угощать уникальным напитком своих гостей. Возможно даже настолько редким, что нигде такого нет.

Задумалась.

Чуть помедлила.

Повернулась.

Внимательно посмотрела на булерьян. Хмыкнула.

Потом обратно на импровизированный ручной капучинатор. Покачала головой и с выражением добавила:

— Однако!

— Учеба скучна и пуста, если в ней нет всяких опытов. — улыбнулся царевич. — На этих штуках я закрепляю знания по физике и арифметики. Надо ведь не просто цифирь считать да заучивать, а понять, как что устроено. Для чего все это пощупать и надо. Вот мы всякое с учителями и выдумываем. Ты не думай тетя — это не я сам. Мы вместе.

— Верю. — благосклонно улыбнувшись, произнесла она. — Ну что, поехали на Кукуй?

— Поехали.

— Тогда ступай к себе. Тебе там тоже немецкое платье приготовили.

— И мне?

— А ты думал? Только нам ряженными ходить?

Алексей пожал плечами и быстро удалился. А женщины еще некоторое время пробыли в мастерской.

— Каково… — покачала головой Евдокий Федоровна.

— Я же говорю — светлая голова. Сама видишь. Ха! Прялка для взбивания молока в пену. Это надо же было удумать!

— Да… да… — покивала головой царица. — Дивно.

А потом, когда мастеровой вышел, повинуюсь ее жесту, Наталья Алексеевна к Евдокии придвинулась и тихим шепотом спросила:

— Твои что-то задумали?

— Не ведаю. Сама знаешь — ругалась я с ними сильно. Они мне в вину ставили, что это де я разболтала про отчитку ради изгнания бесов.

— Да о том вся Москва знает и потешается над ними. О том, кто все разболтал по пьяни всем и так известно. Он ведь больше всех и бесновался на потеху слухам. — смешливо фыркнула Наталья. — Но скажи — это ведь они тебе дозволили так вырядится?

— Они промолчали. — несколько скованно ответила царица.

— Так уж и промолчали? Впрочем, не важно. — ответила сестра царя и вышла из мастерской, показывая, что приватный разговор закончен. Не удалось у нее вытащить Евдокию на доверительную откровенность.

Ну и ладно.

Не беда…

Уже через полчаса они втроем катились в сторону Кукуя. В сопровождении небольшого эскорта, разумеется. И пока они ехали по обычной Москва царица испытывала явный дискомфорт, ловя на себе разные взгляды. В том числе и недобрые. Хотя было видно — их не так чтобы и узнают.

Евдокия слишком редко куда-то выходила, чтобы простые жители столицы знали ее в лицо. Только аристократы, да и то не все.

Наталью знало больше людей. Но обычно по Москве она в немецком платье не каталась. Так что ее тоже не узнавали. И в глазах большинства прохожих казалось, что они видят двух «баб кукуйских», которых сестра царя привечает, ведь ехали они в узнаваемом «тарантасе», да и лошади с характерным убранством тоже за глаз цеплялись.

На мальчика же в немецком платье вообще никто внимания не обращал. Ну мальчик и мальчик. Уж кого, а Алексея Петровича москвичи в лицо вообще не знали. С этим дела обстояли даже хуже, чем с его мамой.

Так и ехали.

Евдокия Федоровна с трудом сдерживалась от желания поежиться, насколько некомфортно ей было. И стыдно что ли. Слишком сильно бросалось отличие в одежде. А она в те годы выступала важным психологическим маркером — свой-чужой.

Все поменялось, когда они въехали в Немецкую слободу.

Здесь люди эти двух дам с ребенком встречали куда приятнее. Обозначали поклон, здороваясь. Кто-то даже шляпу снимал, узнав сестру царя. Она ведь сюда наведывалась и не раз. Да и вообще поглядывали благожелательно и любопытно. Дорогие лошади и небедная «повозка» рекомендовали их отлично.

Подъехали к дому Лефорта.

Того дома не имелось. Он вместе с царем был в походе. А вот его супруга — Елизавета — хорошая знакомая сестры Петра Алексеевича, вполне. К ней Наталья и направлялась.

И надо же такому случиться, что буквально в дверях они столкнулись с Анной Монс. Как позже выяснилось Елизавета заметила подъезд Натальи в окошко и догадалась кто с ней прибыл. Оттого и постаралась поскорее распрощаться с Анной. Чтобы чего дурного не произошло. Но не успела.

Та помедлила.

А когда стала уходить…

— Наталья? — удивленно вскинув брови спросила Анна, встретив сестру царя в дверях. — Давно тебя не видела. Очень рада. Все ли ладно? Не хворала ли?

— Все хорошо, милая. — вежливо ответила Наталья своей шапочной подруге. Завязывать долгую беседую она не хотела. Да и вообще с трудом сдержала бледность и испуг. Встреча жены и любовницы вряд ли могла закончится чем-то хорошим. Спасало ситуацию только то, что ни Анна Евдокию не знала в лицо, ни наоборот. — Я к Елизавете по важному делу.

— О! Конечно-конечно, — ответила любовница и отступила, пропуская гостей. На Евдокию она глянула вскользь. Незнакомое лицо. И ей в общем-то знакомиться не хотелось. А вот мальчика заметила. — О-ля-ля! Это же Алексей?

— Да, — вымученно улыбнулась Наталья, понимая, что сейчас что-то случиться.

— И как эта мегера его сюда отпустила? — произнесла она по-немецкий, благоразумно полагая, что мальчику лучше не говорить такие дурные слова о матери.

— Мегера? Ты имеешь в виду мою маму? — спросил Алексей, но уже по-русски. Такие простые фразы на немецком он уже вполне уверенно разумел. А потом указав пальцем на Евдокию и уточнил. — Вот ее?

Анна Монс побледнела.

Евдокия же прямо позеленела. Губы ее сжали в узкую линию. Глаза прищурились. И вообще все говорило о стремительно надвигающейся буре.

— О! — воскликнула Елизавета Лефорт, поспешив в этот закипающий клубок змей. — Прошу. Проходите. Что вы стоите в дверях?

— Мам, мы тут инкогнито. Это порождает некоторые неловкости. Я хотел бы, конечно, посмотреть драку дворовых кошек, таскающих друг друга за косы. Это, как минимум, весело. Но, надеюсь, ты сохранишь чувство собственного достоинства.

— Ты прав, сынок, — дрожащим от злости голосом ответила царица.

После чего молча развернулась и вышла.

Села в экипаж сестры царя, который так и стоял еще у крыльца, и уехала.

— Это было неосмотрительно. — холодно заметил Алексей Анне. — Глупо так подставлять Франца оскорбляя в его доме в присутствии незнакомых лиц жену царя.

Анна промолчала, стоя бледная как полотно.

— Отец это, скорее всего простит. Если, конечно, никто из присутствующих болтать не станет. И слуг, что это подслушали, урезонит. Но если бы были гости, он был бы вынужден реагировать. В конце концов это публичное оскорбление царского величия.

— Я… я ничего подобного не хотела.

— Не хотела бы не сказала, — пожав плечами заметил Алексей, а потом обратившись к тете добавил. — Нам, пожалуй, пора. Оставаясь тут в текущей ситуации, мы негласно поддерживаем слова этой женщины. Что ни есть хорошо. Потому как слуги ей-ей проболтаются. Одна беда — экипажа у нас больше нет.

— Я немедленно велю заложить свой. — вмешалась Елизавета Лефорт, также довольно бледная и явно раздосадованная ситуацией.

Завертелось.

Анна Монс тихонько выскочила на улицу, буквально испарившись. А жена Франца все то время, что ее конюхи запрягали лошадей, кудахтала рядом с гостями, убеждая, что это все случайность.

— Ты смотри за тем, чтобы Федор Юрьевич не прознал… — напоследок буркнул Алексей. Уже из экипажа, так как Елизавета вышла их провожать.

После того инцидента Евдокия Федоровна вообще носа на улицу не показывала. Не то что на Кукуй ездить, а даже сына не навещала. Все-таки просочилась информация о том, что в доме Лефорта произошло. И ей было стыдно в глаза окружающим смотреть.

Алексей ждал.

Честно.

Но маму не отпускало. И по Москве уже поползли нехорошие слухи. Поэтому он и решился поехать к ней. Чтобы взбодрить. Да и вообще все это обиженное гнездо разворошить палочкой.

Понятное дело — поехал не один. С тетей и сопровождением. От греха подальше.

На крыльце их встречали только слуги, давая понять, что ему здесь не рады. Хотя он заранее известил о своем желании приехать. И могли бы что-то изобразить. Пусть и для вида. Но нет. Впрочем, ему было плевать. На дураков обижать себе дороже…

Вошел в палаты.

— Явился? — мрачным тоном спросил Петр Аврамович Больший, двоюродный дед царевича и старший среди Лопухиных.

— Как видишь, — улыбнувшись ответил Алексей, — даже не запылился.

И с этими словами стряхнул невидимую пылинку с плеча.

— Вот как есть бесенок. — скривился двоюродный дед.

— Петр Аврамович, ну что ты такое говоришь? Ежели я бесенок, кто же ты — мой славный предок? Неужто натурально старый черт?

— Выпороть бы тебя.

— Сам хочу. Да рука не поднимается. Жалко по такой родной и любимой попе розгами хлестать. — улыбнулся Алексей.

— Язвить пришел? — почернел ликом Петр Аврамович.

— Маму навестить. А тут ты. Не думал, что в тебе столько ко мне злости.

— А что ты хотел? Чтобы хлебом да солью тебя встречали?

— Так ты скажи, в чем я провинился то. А то вас всех словно муха навозная покусала. Сели и начали вонять. Словно я не родич, а враг какой-то.

— Враг и есть.

— Ты говори да не заговаривайся! — прошипела стоящая рядом Наталья Алексеевна. — Али мало тебе у Федора Юрьевича уму разуму учили?

— А ты мне не грози. Стар я бояться. Что думаю, то и говорю.

— Погоди тетя. Я ведь не ругаться сюда пришел. Я поговорить хочу. — а потом повернувшись к двоюродному деду продолжил. — Ты не шкварчи, не сало. Дельно скажи. В чем меня обвиняешь?

Старший Лопухин промолчал.

— Боишься при тете говорить?

Он вновь не стал отвечать.

— Можешь нас оставить ненадолго? — спросил он у Натальи Алексеевны.

Та кивнула и отправилась к Евдокии. А Алексей чуть помедлив сел на лавку рядом с двоюродным дедом.

— Вот скажи мне, деда, в чем сила моего отца?

Тот скосился, но вновь отвечать не стал.

— Она ведь ни в потешных, ни в боярах и ни немцах. Это так, — махнул он рукой, — пристало по ходу дела.

— Много ты понимаешь… — наконец соизволил буркнуть двоюродный дед.

— Мало. Ибо юн. Потому и учусь с остервенением. Ну да я не о том. Ты же много раз видел, как река ото льда вскрывается. Помнишь? Сначала все трещит. Иной раз страшно. А потом лед начинает идти сплошной массой. И никому не устоять перед ней.

— И что?

— Я мал, юн и глуп. Но я оттого видно и слушаю людей. И слышу этот треск. Сильный треск. Россия жаждет перемен. Кто-то, явно желая, кто-то, не понимая того. И батя мой просто точка на которой сходятся эти грезы.

— Не все их жаждут этих перемен.

— Не все. — согласился Алексей. — Но скажи мне, только честно, разве можно устоять, когда на тебя прет речной поток со льдинами?

— Мудрено говоришь. Не по годам. Научил кто?

— Может и научил. Да разве, не уразумев, я смог бы повторить? Я к чему веду понимаешь?

— Понимаю, но не принимаю. Нету того треска. Разве что отец твой насильно все ломать пытается. Вот и трещит.

— Как же нету? Ну пусть. Вот ты стоишь за старину. А за какую?

— За праотеческую.

— Я старые книги из царевой библиотеки читал. Времен Ивана Васильевича, того, что Ливонскую войну проиграл. И знаешь — там нарисованы совсем другие поместные. Не отличить от татар. Ни одеждой, ни оружием. Посмотрел на иконы древние, которым века, на людей ратных, что там изображены. Совсем иначе они выглядят чем в книгах Ивана Васильевича или сейчас. Все меняется, деда. Все. И старина праотеческая она разная. Ты хочешь жить, как твой дед жил? Так это были дни Смуты и позора России. Утрата Смоленска и Ингерманландии. Слабость. Разорение. Стыд. И полвека беспомощности. Тебе такое по душе?

— Много ты понимаешь… — вновь повторил свою присказку Петр Аврамович, нахмурившись.

— Так ты скажи. Что мне понимать надобно? Я же только учусь.

Дед ничего не ответил.

— Ежели ты сабельному бою пожелаешь научиться добро, то к кому пойдешь? К дурню сельскому али к лучшему рубаке в округе?

— Причем тут это?

— Люди устали от того, что наши соседи нас постоянно превосходят. Просто устали. Вон, сколько дед мой, Алексей Михайлович с ляхами да литвинами воевал. Сколько пупок надрывал. И едва одолел. А ведь перед тем их швед потоптал так, что только кости трещали. Понимаешь?

— Что ты мне голову морочишь?

— Я хочу, чтобы ты и прочие мои родичи подумали над моими словами. Вы ведь не только себя топите в сортире, не только меня с мамой туда тащите, но и России гадите словно псы шелудивые.

Дед от этих слов вскинулся, сверкнул глазами, но промолчал.

Леша тоже не продолжал. Ждал реакции.

— Чего сидишь? — буркнул Петр Аврамочив, нарушая тишины. — Иди куда шел. Али не все сказал?

— В ближайшие два-три года многое решаться станет. Зерна отделятся от плевел. И я очень вас прошу — думайте, что делаете. Меня малолетнего не слушайте. Никого не слушайте. Сами мозгуйте. Река ведь вскроется. И тех, кто оказался не на той стороне, смоет. А кто я без вас? И кто вы без меня?

С этими словами Алексей встал с лавки и отправился вслед за тетей. К маме. Дед же проводил его хмурым взглядом.

— Вот ведь черт языкатый… — тихо буркнул вошедший в палату его брат Петр Аврамович Меньшой.

— Все слышал?

— Слово в слово.

— И что думаешь?

— Что нам нужно крепко помозговать. Он как про старые иконы сказал — тоже вспомнил. Другие там ратные люди стоят. Не врет стервец. Может и в остальном также?

— Может, пока он тут, отчитаем его на изгнание нечистой силы? А я перед Ромодановским всю вину на себя возьму.

— А зачем?

— Так сам видишь — бесенок.

— Так ведь наш бесенок. И он, мнится мне, дельное говорит. Милославские мягко стелют, но…

— Этот бесноватый думаешь лучше?

— Как по мне этот стервец далеко пойдет. Если ему кто головенку за длинный язык не открутит…

Тем временем царевич настиг тетю, которая о чем-то болтала со служанкой.

— Как там мама? — спросил парень. — Вы так быстро поговорили?

— Видеть она меня не хочет.

— Вот как?

— Тебя тоже.

— Это мы сейчас решим… — произнес царевич и уверенным шагом направился к маме.

— Постой! — воскликнула служанка, забегая перед парнем и разводя руками, перегораживая тем проход. — Она и тебя велела не пускать.

Алексей остановился.

И взглянув в глаза этой служанки спросил:

— Ты смеешь останавливать наследника престола?

— Царица приказала… — прошептала служанка.

— Вот ее слова услышу и подумаю — подчиняться али нет.

— Не пущу.

— Ежели упадешь — голову береги.

— Что? — не поняла служанка.

Алексей же, сделав короткий разбег врезался в нее всем своим невеликим телом. В мягкое пузико. Успев заступив не то, что ногой, а почти что телом ей под колено. Та ведь раскорячилась, широко расставив руки и ноги. Так что ее мягкая тушка не устояла и опрокинулась назад.

Парень же через нее ловко перескочил и юркнул к маме.

— Я же сказала, что не хочу тебя видеть. — прошипела Евдокия Федоровна, не поворачиваясь к сыну.

— Ты что творишь! — повысил голос царевич. Пискнув это своим детским голосом настолько жестко и грубо, насколько мог. Отчего мама соизволила обернуться и со смесью раздражения и удивления уставиться на него. — Сидишь тут как побитая собака! Уже вся Москва судачит, что ты признала в этой шлюхе равную.

— Что ты несешь?! — раздраженно воскликнула мать.

— А ты думаешь царица бы обиделась на слова шлюхи? Ты ведь этой своей выходкой только подняла ее в глазах окружающих. Стали даже болтать, будто бы она новая царица. А ты — так.

Евдокия Федоровна зло прищурилась, но промолчала.

— Мама, чего ты этим добьешься? Тебя закроют в монастырь. Папа возьмет себе новую жену. Она родит ему еще одного мальчика. И меня отравят или еще как изведут. И себя сгубишь, и меня. Этого хочешь?

— Не говори глупостей.

— Ты мало уделяла внимания истории. А ты почитай. Такое в былые годы сплошь и рядом творили. Хочешь, чтобы я сдох? Так и скажи. И я уйду. Что молчишь?

— Сынок…

— Ты — царица. Ты себя не на помойке нашла. Чтобы не сказала тебе эта баба, все пустое. Ибо она шлюха, а ты жена царя и мать наследника. Понимаешь?

— Ненадолго.

— А это от тебя зависит.

— Если бы… твой отец…

— Мой отец нуждается в женщине, — перебил ее Алексей, — которая бы им гордилась, его ценила и его поддерживала. Во всем, что он делает. Думаешь почему он искал утешения у этой шалавы? Я поспрашивал. Так она его во всем поддерживала. Петя ты молодец. Петя давай. Петя я верю в тебя. И так далее. А ты? Что делала ты?

Царица промолчала.

— В общем — приводи себя в порядок и приезжай к тете Наташе.

— Это еще зачем?

— Будем придумывать как вытаскивать нас с тобой с того света. Или ты думаешь я зря отца развлекаю подарками? Ну это ладно. Сейчас главное — вытащить тебя из этой норы. А то — раскисла. Сидишь тут — сопли пузырями пускаешь, а эта торжествует. Ведь выходит — она победительница, а не ты. Ведь как принято судить? Кто на поле боя остался, за тем и победа…

Сказав эти слова парень не прощаясь вышел.

Глянул на служанку.

— Не сильно ушиблась?

— Головой только о пол приложилась. — потерев затылок недовольно произнесла она.

— Будет урок. Если я приказал — выполняй впредь.

— Но царица…

— Я наследник престола. Не она. Понимаешь? И она моя мать. Мало ли с ней что там случилось? Мне войти к ней всегда можно.

— Ты какой-то злой… — заметила Наталья Алексеевна. — С мамой твоей все хорошо?

— Хворала она. — громко, даже излишне громко произнес Алексей. — Но обещалась скоро в гости приехать. Оттого и злой, что мне о том не сказали. Словно не родной я ей. Пойдем от сюда.

Когда Алексей и Наталья Алексеевна отъехали, тетя спросила парня:

— Ну и зачем весь этот театр?

— Глупый мотылек догорал на свечке, жаркий уголек, дымные колечки. Звездочка упала в лужу у крыльца. Отряд не заметил потерю бойца.

— И что это значит?

— Ты же видишь, что происходит. Анна по дурости своей наступала на старую мозоль маме. И теперь не только мама, но и все Лопухины чувствуют себя оскорбленными. Федор Юрьевич ведь даму Монс не наказал за длинный язык. Отчего вся моя прошлая попытка отвратить Лопухиных от Милославских пошла коту под хвост.

— И что же? Называя Петра Аврамовича старым чертом, ты сумеешь его как-то сманить? — усмехнулась тетя.

— Грубо. Согласен. Но я старался палочкой его потыкать. Растормошить. Взбодрить. А то совсем закис.

— Думаешь поможет?

— Думаю. Я потыкал палочкой. И попутно попытался донести, что они самоубийцы. Теперь же нам остается только ждать.

— Ты не по годам рассуждаешь. Опять сошлешься на учителей? — хмыкнула тетя.

— На них. А на кого еще? Я же целый месяц риторикой занимаюсь.

— Ты так быстро учишься…

— А у меня есть выбор? Не столица, а приют для душевнобольных какой-то. Вот скажи — на кой бес Лопухиным сдалось ввязываться в эту грязь с Милославскими? Там, четырнадцать лет назад еще понятно. Кто победил не ясно. Хотя и тогда, кто поумнее, разумели. Но теперь то? Теперь? Ну что за дурь! Да и Милославские хороши. Сами рвутся в ад и других за собой тянут.

— Это Леша называется политическая борьба.

— Да какая борьба? Ну что они выиграют в случае успеха? Несколько лет во главе державы? Смешно же. Тем более такой ценой. А потом что? Династии ведь им не образовать, Милославским то. Они же ради сиюминутной страсти готовы на все. Вот уж кто одержим…

— Ты еще слишком мал, — грустно произнесла тетя, которая прекрасно помнила стрелецкий бунт 1682 года. — Люди часто совершают странные и страшные поступки. И ради даже малой сиюминутной власти готовы на все…

Царь усталой походкой вошел в помещение. И рухнул на лавку, что стояла у стены, откинувшись назад. Был бы диван — развалился на диване, но, увы, в здешнем пространственно-временном континууме с этим имелись некоторые сложности. И приходилось вот так перебиваться. Но он о столь суровом притеснении своего комфорта не ведал, а потому был вполне счастлив и на лавке…

Петр на обратном пути из Азова решил заехать в Тулу и посмотреть на работу железоделательных заводов[11]. По сути провести инспекцию. И был теперь крайне разочарован ее результатами.

Да, заводы были.

Да, люди вполне самоотверженно на них трудились.

Да, но… просто одно сплошное «но». Потому что быстро изготовить оружия для нескольких полков эти заводы не могли. А в случае затяжной войны всякое могло случиться.

И ладно войны.

Этот и прошлогодний поход показали изношенность вооружений в полках. Что уже было проблемой. И замещать этот износ приходилось закупкой голландских мушкетов, потому как своих подходящего качества не выпускали. Намного лучше обстояли дела с артиллерией. И московский пушечный двор мал-мало работал, обеспечивая армию пушками. Только одна беда — если с «большими стволами» он еще как-то справлялся, то легких орудий постоянно был некомплект в полках…

— Да не кручинься ты! — вполне жизнерадостно произнес Меншиков. — Ну плохо тут все. Так и раньше на них не полагались. Чай запамятовал? Голландские негоцианты охотно все привезут. Только заказывай. Только плати. А эти? Ну что эти? Что могут, то и делают.

— Оттого и кручинюсь, что твердо помню. — мрачно ответил Петр.

— Так и что с того? Покупали мы испокон веков ружья у голландцев. И будем. Доброе же оно.

— А если война со шведом? А если он перекроет им пути?

— Даже в Архангельский город?

— А чего нет? Думаешь супротив флота шведского чего сподручное у нас имеется?

— Тогда будет кисло. — покладисто согласился Меншиков.

— Вот то-то и оно. Оружие свое надобно иметь. Отец мой над тем вон сколько бился…

В дверь постучали.

— Кого там черт принес?! — раздраженно воскликнул царь.

Меншиков метнулся к двери и выглянул наружу. Быстро с кем-то пошептался. И громко уже в комнату произнес:

— Письма Мин херц. Из Москвы.

— От кого?

— От Федор Юрьевича, от Натальи…

— Давай сюда, — перебил его Петр Алексеевич.

Меншиков принял пачку писем и разложил их на столе подле царя.

— О как! Эта дура опять пишет. И не надоело ей.

— Жена же.

— Я же ей не отвечаю уже сколько лет. Зачем писать? Ну ладно.

Первым он взял письмо сестры.

Сломал печать.

Развернул.

И начал читать. Меншиков лишь мог наблюдать, как брови царя то взлетают в удивлении, то хмурятся. Наконец он дочитал. Потер руками лицо.

— Наваждение какое-то…

— Что-то случилось?

— Я сам не понимаю. Ладно…

С этими словами он отложил письмо сестры и взял послание уже Ромодановского. И тут при чтении его лицо выражало еще большие эмоциональные переживания.

— Мин херц, ты меня пугаешь. — напряженно спросил Меншиков. — Пожар? Бунт? Мор? Что случилось то?

— Хуже. Дунька моя с Анной столкнулась.

— Как? Где?

— В доме Франца.

— Что? — уже крайне удивился Александр Данилович. — А что она там делала?

— Наносила визит. Причем заметь — под ручку с Наташей. И обе были в немецком платье. Оттого ее поначалу и не узнали.

— За косы друг друга таскали?

— Этого, к счастью удалось избежать. Леша как-то сумел предотвратить.

— Леша?

— Сынок мой. Он с ними был. Федор Юрьевич пишет, что он сильно повзрослел. Не телом, но разумом. Учится прилежно. Да и в остальном… Из-за чего Лопухины даже хотели над ним проводить обряд экзорцизма.

— ЧЕГО? — ошалел Меншиков, шлепнувшись на лавку, стоявшую напротив царя. Он хотел бы и рядом с ним сесть, чтобы заглянуть в письмо, но не решился. Письма Ромодановского Петр далеко не всегда давал ему почитать.

— А ведь я отъехал на какие-то полгода…

— А почему она с Натальей к Елизавете поехала?

— Сынок мой у Наташи живет. Дунька к ней визиты наносит. Вот и сговорились как-то.

— Она же жену твою не привечала ранее.

— Теперь, Федор Юрьевич пишет, что частенько их видят вместе. И не только в доме Наташи, но и на Кукуе. Дунька туда наезжает с визитами. Чаще к Елизавете. Но бывает и к другим.

— И с Анной более не сталкивалась?

— А кто же ее знает? Но никакого шума не поднималось.

— Чудеса… Дунька… в немецком платье… на Кукуе… Это точно не шутка?

— Федор Юрьевич не любит шутить. Тем более с такими вещами. Пишет, что сам в то верит только потому, что своими глазами видел.

— А Леша? Отчего экзорцизм то? Припадочный стал что ли?

— Федор Юрьевич пишет, будто бы Лопухины не верят в то, что он так повзрослел божьим проведением. Даже несмотря на то, что ходит в церковь и причащается. Вот и чудить начали. Впрочем, он их осадил. Пообещал над ними провести обряд экзорцизма на дыбах.

— Леша настолько изменился? Или эти с ума пялят?

— А кто его знает? Федор Юрьевич пишет, что парень стал остер умом и языком. К слугам ныне добр, а иных может задеть. Например, когда Петр Аврамович назвал его бесенком, то Леша поинтересовался, кто же тогда он — глава Лопухиных, от которых по матери он свое происхождение ведет. Неужто старый черт?

— Что, прямо так и спросил? — хохотнул Меншиков.

— Именно так и пишет. А еще то, что с Лешей ныне языком сцепляться может себе дороже. Нагл, дерзок и ловок. Даже его сумел один раз смутить. Сыну пока не хватает знаний и понимания жизни, но он учится и нос свой любопытный всюду сует. Оттого знания его растут как на дрожжах. Уже с учителями беда. Ту же арифметику он проглотил почитай всю, что давали наши. Из Европы надобно выписывать, чтобы продолжить обучение.

— Ого! А языки?

— Прилежно учит немецкий и французский. Уже мал-мало изъясняется. Но языки у него идут сильно хуже, чем иные науки. Добро, но обычно. Без чудес.

— А нос куда сует? Это значит?

— Слухи собирает. Наташа тоже пишет, что у него иной раз новости спрашивает.

— Что же с ним такое дивное случилось?

— Ты у меня спрашиваешь? — фыркнул царь и захотел было взять письмо сына. Но замер на непродолжительное время. Сын писал ему впервые. И оттого, после писем Натальи Алексеевны и Федора Юрьевича, казалось это дело чем-то странным, неправильным.

Чуть помедлив, царь все же перекрестил письмо и поднял со стола. И о чудо — с ним ничего не случилось. Хотя, судя по лицу, казалось, что произойдет. Видно застращали.

Сломал печать.

Развернул.

И… завис с изрядно удивленным лицом.

— Что такое? Колдунство какое?

— Да сам не пойму… — ответил царь и протянул письмо Меншикову.

Тот охотно его принял и также завис, глядя на вполне приличный почерк.

— Наверное он не сам писал. — наконец выдавил Александр Данилович.

— А кто? Почерк Вяземского я знаю. Наталья же писала, что высылает собственноручно написанное письмо сына.

— Ну…

— Что ну? Читай давай. Что он пишет?

— Читать? Или суть?

— Суть.

— Рассказывает о какой-то печи, которую выдумал для твоего похода. Дабы палатки по сырости обогревать.

— И все?

— Да. Тут только о том, что это за печь, для чего и как работает.

Петр выхватил письмо, встав, и быстро пробежал по письму глазами. Подчерк сына был крупным и лишен всяких украшательств, а потому легко читаем.

— А где сама печь?

— Какая печь?

— Леша пишет, что прислал ее.

— Сейчас. — Меншиков пулей вылетел за дверь и довольно скоро вернулся с железной печью и каким-то слугой. Понятно, тащил он ее не сам, а солдаты волокли. Пара. Не сильно напрягаясь. И поставив куда им указали — вышли.

— А это кто?

— Сказывает, что его Алексей прислал. Что он обучен эту печь ставить и топить. И должен все показать.

— Ну, показывай. — вполне добродушно произнес царь. Появление этой железки явно подняло ему настроение.

— Тут не годно. Она же для палатки али шатра. А тут куда трубу выводить? В окно разве что.

— В окно и выводи.

Слуга кивнул. И засуетился.

Минут пять.

И дрова уже трещали внутри железного брюха этого маленького булерьяна. А царь с интересом ходил вокруг печи кругами.

Жар пошел довольно быстро.

И горячий в оздух стал прогревать помещение.

Поняв, что «агрегат» работает как надо Петр Алексеевич вновь вернулся к письму сына и очень вдумчиво его прочитал. Заметив то, что ранее, изучая «писульку» наискосок, проскочил мимо. Например, слова о возможном использовании таких печах не только в палатках, но и на кораблях.

— Интересно.

— Это точно Леша сделал? Ему же всего шесть лет. — спросил Меншиков.

— А ты в письме не видел? Он же пишет, что печь собрал мастер-кузнец в его мастерской для учебных опытов. И сия диковинка — плод его учебы. Он, осваивая физику решил проверить и пощупать изучаемые вопросы.

— Да уж… не удивлен, что Лопухины про экзорцизм заговорили.

Петр остро на Меншикова взглянул и тот поспешно поправился:

— Мал же он еще такие вещи выдумывать.

— Сам Леша пишет, что выдумывал не сам, а с учителями. Разумеешь?

— Учителя что ли придумали?

— Бог весть, но может и так. Да только вещь добрая. Вишь как быстро нагрела. И ручки вон для переноски есть. Продумано выглядит.

— Мы в палатке ее еще не проверяли.

— Так в чем же дело?

В этот момент царь опустил свой взор на стол, где лежало еще одно письмо. От его жены.

Он нехотя его взял.

Вскрыл.

Прочитал.

И несколько озадаченно потер себе лоб.

В письме не было никакой романтической мути и обычных для Евдокии сахарных соплей. Вообще. Да, она спрашивала о его здоровье, делах, поздравляла с победой и так далее. Но сжато, коротко. А потом переходила к рассказу о том, как они совместно с Натальей Алексеевной занялись развитием театра. И что пытаются поставить комедию Мольера «Лекарь поневоле». И не в рамках маленькой домашней постановки, а с размахом. И грезили о создании в Москве постоянно действующего публичного театра.

Театром увлекался отец царя — Алексей Михайлович. Но домашним. Да и вообще в России тех лет все ограничивалось небольшими зарисовками для развлечения гостей. Маленькими. Камерными.

А тут такое.

Но это ладно.

Главное — письмо.

Евдокия никогда так ему не писала. Вообще никогда. Обычно он буквально продирался через велеречивые словеса, в которых она рассказывала о своей любви, о том, что жить без любимого Петруши не может и так далее. А тут… ее словно подменили.

Лаконично. По делу. И о всякой любви почти ни слова.

Нет, конечно, она не забыла сказать о своих чувствах. Но коротко и больше формально. Дескать, все еще люблю и так далее. В остальном же бумага не была испачкана «бабской мутью», как отзывался сам Петр. От чего он даже как-то растерялся.

Прошелся по помещению.

Посмотрел на печь.

Вновь вернулся к письму. Проверил почерк. Он был Евдокии. Не перепутаешь. Еще раз прочитал. Посидел. Подумал.

Потом взял заново письмо Натальи и очень вдумчиво его перечитал. Несколько раз. Далее Ромодановского. Сына. И снова письмо жены.

— Что-то прости господи странное в Москве происходит, — тихо выдал царь.

Меншиков промолчал. Он уже отдал приказы для подготовки опытов с печью в палатке. И вновь находился подле царя.

— Позови-ка того, кто письма привез.

Через несколько минут вошел гонец. Уставший с дороги. Он еще не успел привести себя в порядок, а потому был пыльный.

— Из Москвы ехал?

— Из Москвы.

— Рассказывай… — буркнул Петр и начал выпытывать гонца о том, что он сам знает, что слышал и так далее. Все-таки простой человек. И чем больше слушал, тем сильнее чесал затылок. Осознавая, что он просто не понимает происходящее.

Через пару часов царь вышел на улицу и отправился к палатке. Ее специально поставили невдалеке. Большую. И облили, словно бы дождь сильный прошел.

Именно туда печь и поставили. Благо, что удобные ручки позволили ее без особых проблем туда занести. Они ведь крепились за тепловые трубы — самые «холодные» части печи.

Поставили.

Затопили.

И довольно скоро от палатки пошел пар.

Она просыхала.

— Как тебе диковинка? — спросил царь Лефорта, что руководил проверкой.

— Добрая вещь. Откуда она?

— Сын удумал.

— Сын? — удивился Франц. — Но ему же всего шесть лет. Здесь нет ошибки?

— Сам того не понимаю. — покачал головой Петр, задумчиво глядя на палатку. — Тебе жена не писала?

— Отчего же нет? Писала.

— О том, что случилось между Дуней и Аней там было что-то?

— Ничего особенного. Встретились в дверях. Анна удивилась тому, что Наталья привезла с собой Алексея. И по неосторожности назвала царицу мегерой. Не зная, что она стоит перед ней. Сын твой остановил мать, высмеяв их возможную перепалку. А потом, когда Евдокия ушла, отчитал Анну за неосмотрительность. И посоветовал более в присутствии незнакомых лиц не говорить всякие гадости про семью царя.

— Это точно говорил Алексей?

— Лиза пишет, что мальчик остер на язык. И иной раз может такое сказать, что хоть стой, хоть падай. Причем точно и вовремя. Он тогда смутил маму, не дав той наброситься на Анну. И последнюю устыдил.

— А Дуня навещала после того дела твой дом?

— Да. Много раз. И всегда неизменно в немецком платье и под ручку с Натальей. Они очень расспрашивали Лизу о театре и музыке. Английский негоциант, приглашенный Лизой, им про театр Глобус Шекспира рассказал. Тот, что сгорел полвека назад, но славился на всю Англию. Так с того Евдокия увлеклась и почитай всю слободу перетрясла, узнавая все про театры и как они устроены в Европе.

— Вот даже как.

— Лиза пишет — Дуня совершенно неугомонная. Вцепляется мертвой хваткой в бедолагу какого и душу из него вытрясает, заставляя рассказывать все, что тот знает. А что не знает — придумывать. Но правдоподобно.

Петр от этой характеристики рассмеялся. Сразу стало ясно — нет, не подменыш. Это действительно его Евдокия, с которой просто что-то произошло.

— Узнаю ее. Да. Бедные негоцианты. А чего мне про это не сказывал?

— Лиза просила помолчать. Опасалась твоего гнева. Ведь Анна теперь к ней совсем не ходит, боясь встречи с царицей. Да и вообще — больше дома сидит, так как Евдокия частенько бывает в слободе.

— Вот даже как?

— Жена беседовала с Анной. Та стыдится своего поступка и опасается твоего гнева. Все-таки публично оскорбила царское величие.

— Хм. Любопытно… — посерьезнел Петр. С этой точки зрения ему было о том событии слышать неприятно. Но раз уж люди о том стали болтать… — А мой сын в слободу с мамой ездит?

— Да. Или с тетей. Он часто бывает в слободе. И непременно в немецком платье, как и мама с тетей. Но, в отличие от мамы, он больше интересуется всякими мастеровыми. Например, с часовых дел мастером однажды почитай пять часов проговорил. Совсем замучил расспросами. Но тот не спешил уходить. Даже сказал потом, что мальчик смышленый. И если будет нужно он охотно ответит на его вопросы.

— Льстил?

— А кто его знает? Может и льстил. Но Лиза тоже Лешу смышленым называла. Хоть и колким.

— А к Лопухиным он наведывается?

— Леша то?

— Да.

— Того мне Лиза не писала, не ведаю.

— Занятно… занятно… — пробурчал Петр, задумчиво начав набивать трубку. История, что заворачивалась в Москве, его все больше и больше занимала. Во всяком случае в эмоциональном плане даже оттесняла славную викторию, одержанную под Азовом…

Алексей стоял на морозе и смотрел в никуда.

Он думал.

Хотя сторонним наблюдателям казалось, будто бы он застыл со словно остекленевшим практически немигающим взглядом. Как тогда — в храме. И выглядело это жутковато, особенно учитывая то, что дышал он не глубоко. Отчего мерещилось, словно царевич или статуй какой, или мертвец…

Наступил новый год — первое января.

Здесь правда так не думали, продолжая старинный отсчет годов по Константинопольской эре, отмечая новый год осенью. Но царевича это мало заботило, так как он мерил реальность привычными лекалами. Тем более это не было актуально сейчас, когда он тревожился о будущем.

Своем будущем.

В сложившейся ситуации он связывал его неразрывно с успехами России. И до нарвской катастрофы оставалось три года. Каких-то жалких три года. А он еще ничего не сделал для того, чтобы ее если не предотвратить, то хотя бы смягчить.

Почему он так о ней пекся?

Потому что, поражение в первом Нарвском сражении было чрезвычайным геополитическим риском для России. И только слепой случай спас тогда Петра от катастрофы. Настоящей. Тотальной. Ведь Карл мог продолжить наступление на Россию, добивая. Для чего развил бы наступление на Новгород и далее к Москве. А защищаться ни то, ни другое было нечем. И в этой ситуации всякое могло произойти. Вплоть до падения дома Романовых. Не далее века назад бояре уже приглашали польского короля на престол. Чем шведский хуже? Тем более, что тот монарх Речи Посполитой был из шведской династии Ваза.

Этот момент в истории по мнению Алексея точкой бифуркации. То есть, критически важным событием со случайным выбором, который мог бы пойти и иначе. Что полностью бы меняло ветку исторического развития.

Пока XVII век медленно и вальяжно тек в своем историческом русле, не собираясь значимо меняться. Ключевое слово — значимо. Потому что кое-какие движения уже пошли. Да, эти изменения в целом пришлись по душе царевичу, но он отчетливо понимал — это может повлечь изменение причинно-следственных цепочек и случайностей. А Россия после Нарвы и так проскочила лишь чудом, ибо, по сути не была готова к войне с Карлом XII чуть более чем полностью. Так что, в случае, если после победы под Нарвой швед решит наступать на Москву остановить его будет нечем. Со всеми, как говорится, вытекающими и дурно пахнущими…

В чем заключались эти беспокоящие Алексея отличия?

В его деятельности.

Он сразу об этом не подумал, а потом уже поздно было.

Так, например, Петр Алексеевич в этом варианте истории вступил в Москву также, как и в оригинале. Однако сразу поехал не к Анне Монс, а отправился к Лефорту, где и дал торжественный прием. Туда же явилась и Евдокия в немецком платье. Ибо Франц Лефорт ей тонко намекнул это сделать. Дважды повторять царице не потребовалось. И та предстала перед мужем вынырнув из неоткуда словно чертик из табакерки, в немецком платье, и изобразив книксен. Чем вызвав в нем определенный интерес:

— Ты я слышал театром увлеклась? — отпив вина, спросил царь у супруги вместо приветствия.

— Мы с Натальей жаждем создать публичный театр. Чтобы ставить там самые лучшие пьесы.

— Раньше ты к нему не тяготела.

— Дурой была, — максимально добродушно ответила жена улыбнувшись. — Полагала это все бесовским кривлянием. Но Леша меня убедил посмотреть поближе. Попробовать поставить маленькую сценку. И я поняла — вещь сия невероятно увлекательная и славная.

— И о бесовском кривлянии уже не думаешь?

— Я сколько не искала, так и не нашла там чего-либо, порочащего церковь. Видно наслушалась глупостей, вот и судила не разобравшись. Зато теперь сама слушаю всякое в свой адрес. Это ужасно. Просто ужасно. Я и подумать не могла раньше, что люди такие злобные и заскорузлые.

— Не могла? — хохотнул царь. — Так ты себя сама так и вела.

— Вела. — охотно произнесла Евдокия. — Потому что как дура, не ведала что творила.

— Вот даже как? — удивился царь. — А ты? — спросил Петр у подсевшей к ним сестры. — Тоже жаждешь публичного театра?

— Очень. Это бы развеяло скуку многих.

— И только?

— А этого мало? — улыбнулась она. — Ведь в первую очередь он развеял бы и мою скуку, и твою.

— Ты думаешь, что меня он прямо развеселит?

— Уверена. Как нам сказывали: театр — это развлечение для избранных. И в Европе в него ходят самые сливки общества. Говорят, что отдельные роли в представлениях играют даже правители.

— И ты полагаешь, что я стану кривляться на потеху публике? Наташ, ты в себе ли?

— Петруша, не дури. Никто тебя не заставляет театральным актером выступать. Я просто говорю, что это настолько значимое дело в Европе, что даже отдельные правители не гнушаются там играть роли. Посему и нам надо у себя такое завести? Мы что, дурные и косые совсем?

— И обязательно публичный театр?

— Обязательно. Чтобы бояре, дворяне состоятельные или купчины приобщались к культуре. Да и иноземцы, прибывающие к нам, видели тут не только глухой медвежий угол.

— Эта пьеса, — вновь включилась Евдокия, — которую мы сейчас готовим к постановке, просто невероятна! Мольер…

— Мольер как мне сказали писал на французском языке. Неужто ты язык выучила этот? — с некоторым раздражением спросил царь, перебив жену.

— Учу. — улыбнулась жена, и произнесла несколько простых фраз на французском. А потом смущенно добавила. — Но мне помогли с переводом. Я еще не так хорошо знаю язык. Пока.

— Вот как? Занятно. — несколько опешил Петр. — А какой еще учишь?

— Немецкий. Хотела еще итальянский, но сил пока не хватает. Им после займусь.

— Видишь, как она старается? Умничка просто, — поддержала Евдокию Наталья. — Мы обе стараемся. Не откажи. Позволь публичный театр открыть в Москве.

— Да черт с вами открывайте! — махнул царь рукой, рассчитывая, что дамы справятся своими силами. Но не тут-то было. И после получения согласия с него начали выпрашивать деньги…

Монастырские палаты.

Тишина.

Приглушенный свет, падающий из маленьких мутных окон.

Царевна Софья нервно перебирала четки, смотря на мужчину перед собой. Она не была монахиней. Просто здесь жила, словно бы в тюрьме. Хотя и в крайне хороших условиях. Почти что под домашним арестом. Почти. Патриарх Адриан старался не забывать о том, кем эта женщина являлась. И о том, что в случае внезапной смерти Петра, именно она окажется регентом, а то и царицей. Поэтому — да, арест, но максимально домашний…

— Все сделано? — тихо спросила она.

— Наши люди в Риге. Они опередили посольство и договорились.

— А если Петя не полезет на рожон?

— Петя? Ты верно шутишь. Скорее небо упадет на землю, чем этот бесноватый сдержит свой дурной нрав.

— А с Карлом удалось сговориться?

— Пока неизвестно. Наш человек еще не дал знать о том, чем все закончилось. Впрочем, это и не важно. Если все пойдет как надо, то в заварушке Петю убьют. И ты вновь станешь царицей.

— Регентом при малолетнем царе.

— Ты же не будешь повторять свою ошибку? Зачем?

— В надежде, что он окажется управляем в отличие от отца.

— Он? Я общался с ним. И испытывал острое желание придушить. Если он получит реальную власть — нам конец. Леша не Петя. Это хитрая, умная, изворотливая тварь. И это в свои то годы! Что там вырастет потом одному Богу известно.

— Тебя так испугал мальчик? — с насмешкой на лице фыркнула Софья. — Ты удивляешь меня.

— Я не хочу повторения провала. Сама понимаешь — мы все чудом выжили.

— У меня нет детей. И у меня нет наследников. По нашей линии больше мужчин с правом наследования не осталось. Так что Леша нам нужен.

— Ты его не знаешь. Это большой риск. Ему нужно голову сразу открутить, как представиться возможность.

— Ты ведь понимаешь, чем это закончится? Если мы ему открутим голову и лишим Россию законных наследников?

— Да. — нехотя ответил ее визави. — Новой Смутой. Но…

— Вот то-то и оно. — перебила его Софья. — Вряд ли кому-то из наших она нужна. Смута — мутная водица и не известно, кто ее вообще переживет. Быть может Россия вторую Смуту за один век и не выдержит. Или ты думаешь, что я так прямо счастлива и жажду сохранить жизнь этому помету Лопухиных по доброте душевной? Отнюдь, нет. Но выбора, вероятно, у нас не остается. Главное — это не допускать мальчика играть в потешные игры с солдатиками. Это слишком опасно. Тем более, если как ты говоришь, он умом не обделен. А так… царь и царь. Сидит себе и сидит. Если власти у него нет настоящей. А если еще и оженить правильно…

— Повторюсь — ты его не знаешь. А я уже столкнулся.

— Брось. Каким бы он ни был — мы справимся. Что он сделает, отрезанный от верных людей? Ничего.

— Возможно и так. — нехотя согласился собеседник, видя неподходящий настрой. — Главное, чтобы сейчас все задуманное получилось.

Софья покивала.

Чуть походила по помещению задумчиво. И не поворачивая, через плечо спросила:

— А если в Риге что-то пойдет не так? Комендант может и не решиться. Или даже пожелает взять денег еще и от Петра.

— Ему дали достаточно золота для подходящей решительности в таких делах. И если он нас обманет, то…

— То, что? Что мы с ним может сделать? Сообщим его королю? Он посмеется с комендантом над нами. Расскажем Пете? Погрозим пальчиком? Что?

— В нашем мире есть люди, которые умеют наказывать. Ядом ли. Кинжалом ли. Не суть важно. И если он обманет нас, то он умрет.

— Это если они до него смогут добраться.

— Тогда умрет его семья.

— Ты последнее время стал очень кровожаден, — усмехнулась Софья. — Но что-то в этом есть. Ему пообещали еще золото после дела?

— Да, конечно.

— Много?

— Столько же.

— Мало… он может решить, что половины с него довольно. А подставляться себе дороже. Молодой Карл непредсказуем. Говорят, что он живет понятиями каких-то восторженных книг. А убийство монарха… это серьезно. Пообещайте вдвое к тому, что уже дали. Если, конечно, успеете.

— Это излишнее. Мы ему и так пообещали слишком много. Это может насторожить. Когда тебе сулят денег сильно больше, чем стоит твоя работы, подобное должно насторожить. А так… Хм… посмотрим. Жадность иной раз берет и не такие крепости.

— А что будет, если она их не возьмет?

— Тогда нам придется брать здесь власть силой.

— Ромодановский держит Москву в кулаке… — с сомнением произнесла Софья. — Это будет сложно. Очень сложно.

— Если захватить царевича, то он пойдет на переговоры.

— Блажен кто верует.

— В конце концов Петруше верны только его потешные полки. По-настоящему. С остальными можно договориться. Во всяком случае с их командирами. Солдатам же плевать. Если дать денег — на многое закроют глаза. В конце концов, какая им разница, кто правит? Главное, чтобы на войну не ходить и службу служить мирно. От семей никуда не отлучаться и прочих тягот не испытывать.

— Да. Но не со всеми удастся договориться. Тот же Патрик Гордон — стар и вряд ли захочет завершать свою жизнь изменой.

— Скорее всего. Но нам все и не нужны.

— Если Петр вернется из посольства многое может перемениться.

— Он не сможет вернутся быстро. Да и перехватить его несложно. Возвращаться Петрушка будет по землям Речи Посполитой. Думаю, к тому времени там все утрясется. И победит Август Саксонский. Не без поддержки этого бесноватого. Поэтому партия принца Конти окажется крайне негативно настроена к нему. И можно будет договориться с ними о… хм… небольшой услуге. В конце концов разбойников на дорогах много. Всякое может случиться.

— Ты же понимаешь, что это война? Нападение на царя нельзя оставить без ответа.

— Мы и не оставим. Поможем им свергнуть Августа. Уверен, что такая плата их вполне устроит. Ведь во всем можно обвинить Августа. Дескать, нападение совершили по его приказу.

— Слишком сложно… слишком… — покачала головой Софья. — Будем надеяться, что Риге нам повезет…

Тем временем Алексей находился в пушкарской избе и наблюдал за тем, как льют пушки. В который уже раз. И не просто смотрел, а внимательно изучал вопрос, не стесняясь спрашивать и записывать.

Работникам это нравилось минимально.

Да что и говорить — раздражал он их. Ведь для Руси это была еще эпоха мастерских. И индивидуальные секреты мастера являлись вещью крайне важной и значимой, определяющей величину оплаты его труда. А тут какой-то «штибзик» допекающий расспросами о самом сокровенном. И не просто спрашивал, а еще и записывал. Ну, не он лично, но сути это не меняло.

Если бы не статус царского сына и прямое дозволение царя, то слали бы они Алексея в самых экзотических направлениях. Где-то просто и бесхитростно, а где-то и с развернутыми дополнениями.

А так — приходилось отвечать.

По возможности мороча голову всякой мурой. Чтобы утопить суть технологических процессов в бесполезных действиях. Впрочем, Алексея так просто было не провести. Он раз за разом все показания фиксировал. Возвращался домой. Сверял с тем, что ему наболтали в предыдущие разы. И выделял общее. Формировал список вопросов. И через некоторое время подходил к мастерам снова. Через время, достаточное, чтобы они уже в известной степени позабыли свои показания. Во всяком случае не могли их дословно воспроизвести.

И так — слой за слоем снимал штукатурку.

Причем в большинстве случае мастера даже и не подозревали о том, что происходит. И ходили вполне довольные тем, что сумели малолетнего дурачка в очередной раз провести. Любопытного не по годам.

— Мне сказали, что ты опять тут, — вместо приветствия произнес Ромодановский, достаточно тихо подойдя со спины. — Я смотрю пушки тебе покоя не дают.

— Добрый день Федор Юрьевич. Да, так и есть. Не дают. — ответил Алексей, не вздрогнув даже от неожиданности.

— Отчего же? — удивился его собеседник, подразумевая этой фразу сразу два вопроса. И парень сие отчетливо почувствовал. Что-то было такое в интонации что ли.

Алексей улыбнулся и указал рукой на корыто с водой, где пусть и в искаженной перспективе был видно, как в зеркале часть пространства, что находилось у него за спиной. Ромодановский туда скосился. И издал какой-то странный звук, чем-то напоминающий уханье филина. Но с улыбкой. Он явно одобрял уловку собеседника, хоть и был в какой-то степени возмущен или скорее раздосадован. Устно же царевич произнес:

— Отец как-то сказывал, что выделка малых пушек в полки, что солдатские, что стрелецкие недостаточна. Их не хватает. И заменять изношенные вовремя не получается. Я ведь правильно понял? Не перепутал ничего?

— Все так. Но ты то тут причем? Это не твоя забота.

— Интересно же разобраться, отчего так. Хотя они вот, — жестом указал царевич на мастеровых, — морочат мне голову. Пытаются скрыть что к чему. Но это им не поможет. Я обязательно разберусь.

— Если разберешься — обязательно дай мне знать.

— Конечно. А как иначе? Кстати, хотел спросить. Это только твои люди постоянно за мной следят или еще кто-то?

— Следят? — напрягся Ромодановский.

Ну Леша и рассказал где и кого видел. Подробно. Детально.

— По лицу вижу — не только твои там люди.

— Видимо. — ответил Федор Юрьевич, который, конечно, знал в лицо не всех своих сотрудников. Но отчетливо понимал — он их отправил следить за парнем в заметно меньшем количестве.

— Тогда у меня для тебя плохая новость. Мне нужна охрана.

— Не посмеют.

— Отец уехал. Да, если захотят меня убить — охрана не поможет. А если похитить? Много они смогут сделать, получив меня? Что молчишь и побледнел? Значит я не в пустую переживаю? Да. Видимо. Так что я бы не стал испытывать судьбу. У тебя найдется дюжина лично преданных тебе крепких и жестких ребят? — произнес Алексей, сделав особый акцент на преданности их Ромодановскому.

— Найдется, — после небольшой паузы ответил тот. — А зачем так много?

— Шесть отдыхает, шесть сопровождают. Чтобы всегда были свежи и готовы к бою. Так-то три смены лучше, но полторы дюжины лично верных тебе бойцов не уверен, что ты мне сможешь выделить. Такие ребята на улице не валяются.

— Это какая-то игра?

— Что именно?

— Отчего ты особо выделяешь личную преданность мне?

— Никакой игры. Отец тебе доверяет всецело, как никому. И мне тоже нет смысла в тебе сомневаться. А значит твои люди будут вести себя правильно. Если же они еще и лично преданы тебе, то вероятность их перекупа или сманивания невысока.

— Хм…

Федор Юрьевич задумчиво уставился на Алексея.

Опять глаза в глаза.

И опять тот не отводил взгляда, да еще и почти не моргая смотрел куда-то за спину Ромодановского. Выглядело это жутковато. Но глава Преображенского приказа собрался и постарался устоять. И через некоторое время справился. А минуты через три, понимая, что переглядеть Алексея явно не получится, усмехнулся и произнес:

— Вечером пришлю тебе полторы дюжины верных мне людей. А пока, раз такое дело, сам до Натальи Алексеевны провожу.

— Это будет славно.

— Ответь. — впервые спросил Федор Юрьевич. — Отчего ты не моргаешь почти?

— Сам не знаю, — максимально искренне пожал плечами Алексей. — После того обморока в храме такое со мной началось.

— Неприятно выглядит. Жутко.

— Знаю, но ничего поделать не могу. И рад бы от напасти этой избавиться, да не получается. Я уже заметил, что людей это пугает. Если знаешь, как от этой хвори излечиться — подскажи.

— Если узнаю — скажу. У тебя тут все на сегодня?

— Да.

С этим они вышли и сели в сани.

— Мне бы еще верховой ездой заняться. В случае попытки похищения сани или какую повозку легко можно зажать где. И все — не уйти. А у верхового шансов больше.

— Добре, — кивнул Ромодановский. Довод был резонным, а потому даже спорить не пытался. Скорее подивился тому, что упустили этот момент. — Ты чего интересного углядел у этих пушкарей?

— Пока сложно сказать, — задумчиво произнес Алексей. И поведал главе Преображенского приказа свою методику.

— Ты сумел уже выудить с этих болтунов что-то ценное?

— Пока только две вещи. Во-первых, это много всяких пустых дел. Этаких не то ритуалов, не то обрядов. Они немало времени съедают. Во-вторых, это форма для отливки. Они ведь ее изготавливают каждый раз заново. Что невероятно долго. Я видел, что всякие пряжки и прочее отливают в многоразовые разъемные формы. Мню — если и тут так делать, то на каждую пушку станет уходить времени вдвое, а то и втрое меньше. Но это пока преждевременные выводы. Нужно подумать и посмотреть. Может опыты какие поставить. Кстати, видишь вон того сзади с лотком пирожков?

Федор Юрьевич обернулся. Глянул. И тихо ответил:

— Да.

— Он ждал нас у выезда с пушкарской избы и идет за нами. Лошади то шагом шагают. А вон тот, видишь…

И дальше началась игра.

Царевич указывал Ромодановскому на кого-то следящего за ними, а тот пытался припомнить — на него он работает или нет.

— Стой! — крикнул Алексей, внезапно потеряв интерес к этой довольно занятной игре.

— Что случилось? — Федор Юрьевич невольно положил руку на эфес сабли.

Царевич же молча показал рукой на открытые ворота какого-то подворья, где били кнутом здорового детину, привязав того к лавке.

— И чего?

— Тебя ничего не смущает?

С этим царевич кивнул извозчику и тот свернул на подворье.

Порку тут же прекратили, а хозяин — купчишка, при котором ее вели, тут же с подобострастным ликом предстал перед гостями. Царевича он может и не знал в лицо. А вот Ромодановского… Ромодановского в Москве каждая собака знала. Опасно было его не знать, с какой стороны не посмотри.

— Кто сие? — спросил Алексей.

— Холоп мой. Бежать хотел. Уже который раз. Изловили. Зашиб двоих. Вот — порю.

— Смотрю я порешь ты его насмерть. Верно?

— Так и есть, — покивал хозяин. — Терпеть эти побеги больше не можно совсем. Какой он пример другим показывает?

— А как он стал холопом твои?

— Да, пустое. Крестьянишко беглый. У татар выкупил. А он мне благодетелю призлым заплатил за предобрейшее.

— Крестьянин говоришь? Это где такие крестьяне растут?

— Как где? — растерялся этот мужчина.

— Крестьянин ведь недоедает, а иной год и голодает. Оттого крупным и не вырастает. Мяса особо не ест. Оттого мяса на нем и не прирастает. Вот и любопытствую — где такие славные крестьяне растут. Это же какие там благодатные места.

— Я… я не ведаю. Языка то у него нет. Обрезали.

Алексей подошел к привязанному и внимательно посмотрел тому в глаза. Спина его была разбита уже кнутом в кровь. Но тот молчал. И смотрел пусть и слегка затуманенным взглядом, однако, осознанным.

— Из казаков? — спросил царевич.

Тот мотнул головой.

— Воинского дела человек?

Кивнул.

— Врет он все!

— Цыц! — шикнул на него Ромодановский.

Парень же продолжил опрос.

— Нашего царя Петра Алексеевича подданный?

Мотнул головой.

— Из Речи Посполитой?

Кивок.

— Шляхтич?

Снова кивок.

— Руки покажи. Ладони.

Тот ими подергал, показывая, что привязаны крепко.

— Развяжите его, — приказал Алексей.

— Опасно. Буйный он.

— Тебе приказал наследник престола. Развязать! — холодно процедил парень.

Ромодановский кивнул.

И слуги споро сняли веревки с «холопа». Тот медленно, с трудом сел, с трудом сдерживая стоны. И протянул царевичу руки ладонями вверх.

— На галерах был?

Кивок.

— Язык там подрезали?

Снова кивок.

— А к татарам как попал?

— Ы-ы-ы… — выдал немой и сделал жест, малопонятный окружающим. Но Алексей догадался.

— Сбежал с галер, а они тебя в степи изловили?

Еще кивок.

— Веры христианской не менял? Ясно. Оттого на галеры и сослали? Понятно.

— Да врет он все! — вмешался вновь хозяин. — Холоп он беглый! Каторжанин!

— Если я тебя сейчас турку на галеру продам, станешь ли ты каторжанином? — тихо спросил Алексей.

Тот промолчал.

— Что думаешь Федор Юрьевич?

— Врать может.

Немой широко перекрестился. И порадовал окружающих очередной порцией ы-ы-ы вперемешку с какими-то жестами.

— Не разумею… — покачал головой Ромодановский нахмурившись.

— Он говорит, что «вот те крест, а если не веришь — убей, не мучай, терпеть этот позор от единоверцев мочи больше нет». Правильно я понял?

Немой кивнул и угрюмо глянул на Ромодановского.

— Лихо ты его понимаешь. Хм… — буркнул Федор Юрьевич.

Немного поглядел на немого. Подумал. А потом обернулся к хозяину и улыбнулся. Да так, что того перекосило, словно он смерть свою встретил.

— Где ты говоришь купил его?

— У татар.

— У татар значит. Вяжи его ребята. — сказал он через плечо. — И в холодную.

Купец было дернулся бежать. Но его собственные слуги придержали. Идти против Ромодановского никто из них не решился.

— А что с этим? — спросил один из подручных князя-кесаря, указывая на немого.

— Он свободен. Может идти куда пожелает.

— Пойдешь ко мне на службу? — спросил Алексей.

— Зачем он тебе? — удивился Федор Юрьевич.

— Крепкий телом и духом. Видишь — не сломили. И боль терпит. Да и болтать лишнего не будет. Находка! Особенно сейчас, — намекнул Алексей Ромодановскому на не самые удобные обстоятельства. А потом обернулся к немому и повторил вопрос: — Ну что пойдешь?

Тот несколько секунд помедлил, после чего медленно кивнул.

— Ну и славно. Сам идти можешь? Отлично. А звать тебя как?

— Ы-ы-ы-м.

После нескольких минут перебора имен выяснилось, что Герасим. Что особо развеселило царевич.

— Ты с этим что делать будешь? — спросил Алексей у князя-кесаря.

— Сам понимаешь — злодейство творил. Он ведь не выкупал из плена христианские души, а покупал их. Да еще служивых. За такое и запороть мало. Надо проверить, может еще кого обманом удерживает.

— А можно как ты закончишь, он его утопит?

— Зачем топить? — не понял Ромодановский.

— Для разнообразия…

Выстрел.

Еще выстрел. Почти сразу за предыдущим. Словно невпопад дали залп двое.

Ромодановский узнал об организации Алексеем учебного стрельбища для своей охраны в тот же день, как его сделали. Но некоторое время стоял в стороне. Наблюдал и ждал во что это выльется. Однако занятия продолжались. Были в известной степени странными. И он не выдержал. Решил глянуть своими глазами.

И вот — выйдя из-за дома Федор Юрьевич увидел довольно просторный задний двор. Отсюда убрали все лишнее, а дальний торец укрепили, сложив бревна высокой поленницей, перед которой мишени и поставили. Алексей хотел отсыпать вал, чтобы пули не угрожали людям за той стороной ограды, но с этим решили повременить. Промерзшая земля не располагала к таким забавам.

Здесь находился сам царевич и две смены охранников, то есть, дюжина бойцов. Несколько слуг. И все. Поэтому появление Ромодановского заметили все. Бойцы прям как-то подтянулись. Слуги явно заробели. Алексей же приветственно помахал рукой.

— Продолжать занятий! — скомандовал он, когда Федор Юрьевич подошел. — Покажите, чему научились.

И началось небольшое шоу.

Боец охраны, выполняющий упражнение, был оснащен особой сбруей. Ее на всех не успели пошить, но несколько комплектов имелось. Это был достаточно широкий и крепкий поясной ремень, на котором висела сабля и два пистолета. Первый «ствол» располагался в набедренной кобуре по типу ковбойской. Второй — почти что поперек пуза из-за чего пистолет выглядел близко к тому, если бы его засунули просто за пояс. Только по-человечески, в кобуре. На нем же, на ремне этом, висела все потребное для стрельбы и даже фляжка. Довольно большая масса обвеса требовала компенсации, чтобы ремень не сползал. Это решалось посредством Y-образной портупеи.

Боец по команде принимал стойку, подспудно выхватывая пистолет из кобуры. Слитным движением переводил замок во взведенное положение из полувзвода. Перехватывал оружие двумя руками на манер практики XXI века. И производил почти без задержки выстрел.

Быстрее, если бы он это все проделывал местным, обычным образом. Сильно быстрее. Потому как правильным хватом в две руки прицеливаться получалось много ловчее и шустрее. Да и движения уверенные.

Бах!

И в мишени, расположенной в пятнадцати шагах, появилась новая отметина.

Попал.

Но на этом упражнение не заканчивалось.

Сразу же после выстрела охранник еще дымный ствол кидал обратно в кобуру, выхватывая второй. Все точно также — слитным, плавным движением. И стрелял вновь. От чего эти два выстрела получались довольно быстро и выглядели так, словно бы это двое неумех били залп в разнобой, а не один стрелок.

— Славно, — покивал Ромодановский, отметив, что второй пулей боец поразил соседнюю мишень.

— Если шестерка отработает из пистолетов при нападении, то видишь — при везении дюжину положит. Прям на их рывке. Что на узкой улочке — беда. И вон — отстреляв — уже сабли выхватили, встав в стойку.

— Это ты выдумал так стрелять?

— Мы вместе.

Ромодановский скосился на бойцов. Те засмущались и попрятали глаза. Видно было, что выдумал царевич, но их приплетает.

— Заряжай! — скомандовал царевич.

И охранники ловко убрал сабли, занялись подготовкой пистолетов к выстрелам прямо стоя, на весу.

— А чего они порох на полку не сыплют? — спросил Федор Юрьевич, когда те завершили перезарядку. Причем сделали это заметно быстрее обычного. — Пистоли же не выстрелят.

Алексей улыбнулся.

Кивнул ребятам.

И шестерка бойцов повторила свой прием с парой быстрых выстрелов и выхватыванием сабель.

— Это как? — удивился князь-кесарь. — Что за чудеса?

— Смотри, — произнес царевич.

И взяв у ближайшего бойца пистолет откинул крышку полки кремневого замка, выступавшей по совместительству кресалом. А потом взяв со стола плоскую отвертку вывернул небольшую пробку, стоящую в запальном отверстии.

— Видишь какая?

— Вижу, но не понимаю зачем.

— Я думал над тем как ускорить перезарядку. И обратил внимание на то, что порох из ствола на полку не просыпается, но запальное отверстие забивает. И едва-едва не вываливается наружу хотя бы малым количеством. А иногда чуток и проскакивает. И решил попробовать ему помочь. Получилась вот такая воронка. Видишь. Из-за нее порох стал просыпать. Одна беда — быстро довольно разгорается. Железо тут тонкое. Поэтому их менять надобно время от времени. Для чего вот так и сделаны они.

— И все?

— Да. Вполне. Мы пока только переделали всего дюжину пистолетов из тех, что ты дал нам. Для опытов. Потом посмотрим, может все к такому бою приведем. Но тут опыты нужно дальше ставить. Смотреть как оно пойдет. Я думаю, что осечек должно стать больше, но пока не заметили.

— Занятно… очень занятно. Это тоже вы все вместе придумали?

— Ну а как иначе? — улыбнулся Алексей, а бойцы вновь потупились. — И у меня просьбишка есть малая. Ты не мог бы вместо сабель рапиры ребятам выдать да прислать кого, кто смог бы их обучить ими работать.

— Рапиры?

— Ну… шпаги, если хочешь. Хотя это не совсем верно. Шпага — это искаженное слово спата или эспада, что значит меч. Просто меч. Рапира же, это часть гишпанской фразы espada ropera, то есть, меч для одежды. Иными словами, это меч, который ты всегда носишь с собой. Как шляхтич саблю. Такие мечи также называют еще боковой меч, ибо он всегда висит у тебя на боку или поясной, так как на поясе. Так-то мечей много разных. Оттого сие оружие, именуемое у нас шпагой, правильнее называть рапира. Но да не суть. Хочешь их рапирами зови, хочешь шпагами — главной выдай. — улыбнулся Алексей.

— А это ты откуда ведаешь?

— В немецкой слободе рассказали. Как-то по пьяни один полковник проболтался. Мы, как я понимаю, иноземные слова нередко употребляем иначе или искаженно, или неверно. Отчего немцы над нами потешаются. Но тишком. В конце концов — это мы им платим за службу, а не наоборот.

— Хм. Занятно. — принял ответ Ромодановский, погладив бороду. — Ладно. Пусть так. Рапиры так рапиры. А чем тебе сабли не угодили?

— Саблей махать нужно. А что в строю, что в узости сие дело не сподручное. Не зря же дед мой, Алексей Михайлович, солдатские полки рапирами старался вооружить.

Федор Юрьевич покивал. Довод был вполне резонный.

— Может еще что?

— Мушкеты, мыслю, было бы добро еще заиметь. С кремневым замком. Не длинные такие. Их карабинами зовут. И для всадников особливо употребляют.

— Мушкеты? Ого! Эко ты хватил! А строем ты этих удальцов ходить учить не хочешь?

— Зачем? Мне же не солдаты нужны, а охранники. Им то зачем строй?

— А мушкеты зачем?

— Калибру они доброго, большого. Ежели их дробом мелким заряжать, то накоротке очень можно неприятно удивить злодеев. Вот и думаю — было бы славно к паре пистолетов и карабин такой добавить. Чтобы поднять еще огневую силу моей охраны.

— Все? Или еще чего?

— Кирасы и шлемы бы. Но тут не уверен. Надо опыты ставить, дабы разобраться — подойдут ли.

— Что копейщикам давали в солдатских полках?

— Ну можно и такие. Но тут, повторюсь, не уверен. Надобно попробовать. Посмотреть. Подумать. С одной стороны, это железо бы сильно повысило бы стойкость ребят. А с другой стороны — не навредит ли? Все-таки тяжелое.

— Твой аппетит растет прямо на дрожжах, — заметил Ромодановский с усмешкой. — Гляжу недалече и до потешного полка и пушек. А? Верно мыслю?

— Я мал для марсовых забав. И военное дело еще не изучаю. Да и без пригляда отца такими вещами заниматься не стану.

Федор Юрьевич вновь покивал, принимая ответ.

С недавних пор ближник отца стал его такими вопросами проверять «на вшивость». Смотреть на реакции. И прощупывать мотивы. Это было слишком хорошо заметно, но Алексею нечего было скрывать в этом плане, а потому и притворятся не требовалось.

Сам Алексей встречно не робел спрашивать. И ссылаясь на свое малолетство постоянно выпытывал, отчего было принято то или иное решение. Дабы понимать местные расклады. Все-таки эта эпоха очень сильно отличалась от его родных времен. И то, что казалось дикостью там — выглядело разумным, оправданным и даже правильным тут. И наоборот…

Еще немного постояли — посмотрели, как бойцы охраны тренируются. После чего пошли прогуляться в сторонку.

— Военное дело, говоришь, не изучаешь?

— Мал еще.

— А вот это, что?

— Федор Юрьевич, ежели что дурное делаю — ты прямо скажи. Просто меня иной раз распирает. Не могу сидеть на попе ровно. Словно шило там. Вот дурная жопа рукам покоя и не дает.

— Отчего же дурное. Нет. Но разве это не военное дело?

— Да куда там? Я просто думал о том, как отбиваться стану, ежели на меня нападут. И посчитал, что нападать вряд ли большим числом станут. Оттого эти пистоли могут многое решить и на исход дела повлиять.

— Ну пусть так… пусть так…

— Ежели скажешь, что пустое это, то я и прекращу. Мал ведь. Многого не разумею. Оттого могу и ошибаться.

— Пускай все идет как идет. Хм. Как думаешь, ежели ту пробку что ты удумал для запального отверстия, врезать в солдатские мушкеты, у них получится увеличить количество залпов?

— Нет, не думаю. Скорее пустую мороку это наведет и поломки увеличит. Они же разгораются и их в срок менять надо, иначе беда случиться может.

— Отчего же так? Неужто солдаты такие дурные?

— Я сколько мимо не проезжал, видел только экзерциции строевые. Шагистику там и приемы. То дело доброе. Без него, мыслю, никуда. Но вот ни упражнений с клинками, ни с багинетами ни учебную пальбу из мушкетов не видел. Хотя вру. Пару раз смотрел как залпами бьют. Зарядились. Навели стволы. Отвернулись. И выстрелили. Но при отвороте головы часть мушкетов в небо задралось, часть к земле склонилось. Оттого залп мыслю вышел бы слабый и бестолковый. Больше ворон пугать, чем врага поражать.

— Думаешь не сумеют освоить?

— Может и смогут. Но тогда к их учебе надобно совсем иначе подходить. Хм. Ты вот когда ложкой щи хлебаешь разве думаешь о том, что да как делать? Можешь полагаю и зажмурится. А все одно — ложка в рот попадет. Так ведь? Чай в ухо ей не заливаешь щи?

— Ну… — задумался Ромодановский, — наверное. Но к чему это?

— Видел, как я твоих ребят и гоняю? Вот. А все для того, чтобы они стреляли и перезаряжали много. Дабы привыкли и даже в нервической обстановке это делали быстро и слажено. А иначе как? Вот я и полагаю — пока солдаты должно не обучены какое оружие им не дай — все медленно станут делать и не ловко. Оттого им чем более дубовое оно, тем лучше. Чтобы не сломали.

— Не веришь ты в силу наших полков, — усмехнулся Федор Юрьевич.

— Не мне судить о воинском их мастерстве. Но, мню, ежели столкнутся они с теми, кто умеет славно и мечом владеть, и мушкетом, то мало нам не покажется.

— Со шведом?

— Да пусть и со шведом. Сказывают, что дерется он крепко. А мы? А наши солдаты? Без шагистики и строевых приемов — никуда. Но и оружием мню надо уметь пользоваться. Да и сами переходы. Если честно, я даже не слышал, чтобы наши полки учили ходить. На сотню верст или далее. Или верст на двадцать, только быстро. Чтобы внезапно сблизиться или оторваться. Оттого, не удивлюсь, если обозы у нас в разладе, как и воинская справа солдат. Да та же обувь. Сто верст отшагать — не по полю перед казармой топтаться. Или я глупости сказываю? Я ведь в этом ничего не смыслю. А это все так — наблюдения со стороны.

— Отчего же глупости… — хмуро ответил Ромодановский.

Ему крайне не понравились рассуждения Алексея. Тот действительно военным делом не занимался и не обучался. И то — вон как много всякого неприятного заметил. Пусть у него и острый да внимательный взгляд, но… А что подумают иноземцы, которые без всякого сомнения поглядывают на эти полки, прицениваясь?

И ответы на эти вопросы Федора Юрьевича сильно напрягли.

Оттого он погрузился в свои мысли и замолчал, прервав неприятный разговор.

Постояли.

Помолчали.

Наконец, Алексей не выдержал и открыл рот, видя, что снова увлекся, а потому решил сменить тему:

— А тот купец, что с ним?

— Который?

— Который шляхтича в холопы загнал?

— А… этот… каится во всем словно на Страшном суде.

— И ты его отпустишь?

— Еще чего? — хмыкнул Федор Юрьевич.

— Казнишь?

— Алексей, а чего ты переживаешь?

— Я не переживаю, а любопытствую. В конце концов он шляхтича посмел захолопить.

— Тут Алексей иная беда. Ты подумай — смог ли купчишка сам подобное злодейство учинить? И человека воинского сословия в холопах держать. Мог или нет?

— Ну есть совсем наглый…

— Да нет. Наглый-то он наглый. Тут никто не спорит. Но на такой мог пойти он только если у него за спиной кто стоял.

— Кому же надо из уважаемых людей за спиной такого мерзавца стоять?

— Все не так просто. Мыслю я здесь дело было так. Каждый год Государем нашим и отцом твоим денежки выделяются на выкуп из мусульманского плена людей наших. Вынужденно. Пока степь не разгромим и к ногтю не прижмем — так и будем. Но выкупать можно за одну цену, а на бумагах показывать другую.

— И на излишке эти люди прикупают иных рабов, а потом тут ими приторговывают тишком?

— Да. Но раскопать это все очень сложно. Кроме того, даже если раскопаю — моей власти может не хватит, дабы повязать виновников. Тут царские указ мню потребуется.

— Оттого и держишь, не подвергая казни? Чтобы эти, замешанные люди, себя проявили, начав требовать казни скорейшей? Так?

— Так. Но не только. А еще ты тут со своей просьбой казни.

— Я не прошу спешить. Просто если дойдет до казни, я хотел бы только одного, чтобы этого купчишку утопили. Слышал я что так в селах с ведьмами счеты сводят. А он похуже ведьмы будет. Только перед тем на жопе у него выжечь Му-Му.

— А это еще зачем? Дурь какая или что?

— В память о Герасиме. Да и остальным чтобы не повадно было. А то ведь по его следам могут и другие двинутся в погоне за длинным и быстрым рублем.

— Ты ведаешь, что о твоем вмешательстве уже в городе судачат?

— Да. По-разному говорят. Кто пеняет, что я доброго купчину сгубил, а кто-то, что я спас невинного. Людей не поймешь.

— А чего тут понимать? Одна молва народная, вторую подельники его распускают. И ты хочешь, чтобы она усилилась? Ведь с такой выжженной на заднице надписи многие болтать глупости станут. Да и утопление — негодная казнь для купца. Он ведь чай не колдун.

— Эх. Глуп. Прости. Иной раз всякая дурь в голову лезет. А Милославские уже подхватили распространение этих слухов?

— Пока нет. Но будь уверен — не пройдут мимо. — усмехнулся Ромодановский.

— Ну вот. Опять напортачил… Ты бы Федор Юрьевич подсказывал мне что ли? А то мыслить мыслю, а разуметь не разумею. Совсем жизни не знаю. Как слепой кутенок.

Князь-кесарь усмехнулся.

Царевич польстил ему. Сиречь подлизался.

Он отчетливо это понял. Но негативного ощущения не испытал. Да и приглашение это по сути стать его наставником было приятно и полезно.

Федор Юрьевич был человеком достаточно уникальным.

Начал свою службу он еще при Алексее Михайловиче в 1672 году, быстро став ближним стольником. И чин этот не переставал носить до конца жизни.

Потом царя сменил его старший сын — Федор Алексеевич. И что же? Положение Ромодановского только укрепилось. Он из просто приближенного к царю человека стал еще и вполне успешным воеводой, отличившись в Чигиринских похода.

Федор Алексеевич умер.

Это не стало помехой для карьеры Федора Юрьевича. Софья Алексеевна в период регентства поставила его главой созданного под него Преображенского приказа. Через что Ромодановский стал по сути главной МВД и ФСБ в одном флаконе, если переводить эту должность на реалии начала XXI века.

Но и потом он не унялся. Принял с самого начала в потешных делах Петра. Этот неугомонный и абсолютно непотопляемый человек, несмотря на смену монархов, только укреплялся в карьерном росте.

Удивительный талант.

Удивительное влияние.

При этом в явных предательствах в отличие от того же Талейрана, также славного своей непотопляемостью, он замечен не был. Даже когда переходил от Софьи на сторону Петра, делал это в рамках обычаев и держась законных оснований. Оттого Петр Алексеевич ему и доверял безгранично. Оттого во время Азовских походов и оставлял за себя державой править да Москвой управлять. И, удовлетворившись результатом, оставил его в том же положении и во время Великого посольства.

По мнению Алексея именно Ромодановский был тем человеком, который на самом деле правил Россией. А никак не Петр. Все-таки его отец отличался слишком буйным нравом и заниматься скучной текучкой дел совершенно не умел и не хотел. В то время как Федор Юрьевич тянул лямку повседневного управления.

Посему царевич и относился к нему с подчеркнутым уважением. И если и позволял себе шутки в его адрес, то крайне дозированно и взвешено. Вроде той истории с тезисами. В конце концов — если что-то случиться с отцом именно от Ромодановского будет зависеть — усидит Алексей на престоле или нет…

Царевич стоял на строительной площадке.

Просто стоял и смотрел.

Обеденный перерыв позволял оценить прогресс, не отвлекая людей от работы. Как именно люди трудятся он тоже поглядывал время от времени, но ему куда важнее было то, как продвигаются дела. То есть, результат.

Алексей в прошлой жизни не был производственником. Так получилось. Да, по роду службы он бывал на предприятиях самого разного профиля и какое-то представления о них имел. Но то — там — в XXI веке. А здесь производственные процессы находились на принципиально более низком уровне. На несколько порядков ниже. Из-за чего использовалось другое оборудование, в основном ограниченное ручным инструментом. Весьма скромного качества и малого ассортимента. Какие-то примитивные, по меркам царевича, станки, конечно, встречались, но в основном обходились без них.

Также наблюдался иной масштаб производств. А он в корне менял очень многое. И решения, оптимальные для выпуска чего-то огромной серией были не только лишены всякого смысла, но и откровенно вредны при по сути кустарном производстве. Ведь здесь, если глянуть даже на самую большую мануфактуру, не было ничего даже отдаленно похожего на промышленное производство будущего. В понимании Алексея — куда ни плюнь — всюду стояли мелкие мастерские «по выпуску сувениров». И как держава этим всем обходилась он не понимал.

Вообще.

Волосы дыбом вставали. Постоянно вспоминая как там — в XXI веке — вся действительно прогрессивная общественность ныла на тему деиндустриализации страны и того, что России остро не хватает производств. Да — века иные. Да — запросы не сопоставимые. Но даже при «поправке на ветер» выходило, что там, в будущем, наблюдалась если не сказка, то песня. А здесь… Царевич старался об этом не думать. Потому что в такие моменты ему становилась страшно. Очень страшно. Ибо зависимость от импорта выглядела тотальной в подавляющем большинстве ремесленных направлений. И чем больше он ходил по местным производствам, тем дурнее ему становилось. А зайти в этот мир с технологическим и промышленным прорывом царевич не мог. При всем желании. Это не его профиль.

Нет, конечно, массу всяких классных идей и концепций, совершивших чудеса в XIX и XX веках он знал. Как и любой более-менее образованный человек будущего. Ну и начитан был в известной степени. Но не более.

Именно по этой причине он так увлеченно лазил по местным мастерским и отдельным редким мануфактурам, до которых мог дотянуться. И конспектировал все, что там видел. А потом еще и анализировал как мог… Даже такие знания закрывали не то, что лакуны, а целые непаханые поля в его образовании. Он занимался в своей прошлой жизни слишком иным. Теперь же, по всей видимости, будет вынужден и с этим важнейшим и тяжелейшим сектором столкнуться. Лицом к лицу. Или скорее — морда к морде. Вот и учился.

Параллельно он создавал команду под свое маленькое дело. То есть, для производства железных походных печей. Хотя даже с этим возникали иной раз критические проблемы. Просто в силу того, что как-такового рынка труда не существовало. И просто взять да нанять подходящих специалистов не представлялось возможным. Все или почти все заняты. И за них требовалось бороться.

Брать же пример с отца и лично лезть с ручным управлением везде и всюду царевич не спешил. Это ему казалось безумием. Тем более там, где он не имел практического опыта, а нередко и знаний. Поэтому продолжал упорно формировать команду. Хоть как-то. Хоть по-колхозному: на подвязочках да завязочках, перетянув все это сверху для надежности синей изолентой. Образно говоря…

Каменный барак для будущей печной мануфактуры строила привлеченная для этого строительная ватага. Не самая толковая. Но тут особой архитектуры и не требовалось. Они возводили простой длинный одноэтажный кирпичный дом с крытой черепицей двускатной крышей. Ну и пол делали укрепленный, через заливку в утрамбованную щебенку известкового раствора.

Сам Алексей этого строительства непосредственно не касался. Никак. Вообще. Тем более, что своими руками он вряд ли смог бы даже небольшой участок стены уложить толково из кирпичей. Не потому что у него росли руки из задницы. Нет. Просто не умел и никогда не делал.

Так что он просто поглядывал за тем, чтобы все выполнялось в срок и надлежащим качеством. Это сам он кладку класть не мог, а вот оценить ее качество и аккуратность вполне был в состоянии.

Даже проектированием этого здания Алексей сам не занимался. Хотя руки чесались попробовать. Но он сдержался и нашел подходящего архитектора. И, пользуясь своим статусом привлек. Им оказался Осип Дмитриевич Старцев. Он, правда, в это время занимался руководством работ по перестройке палат польского и малороссийского приказов. Однако отказать царевичу в такой малости не смог. И не только спроектировал здание, но и находил время эпизодически приезжать и приглядывать за работами.

В конце концов, царевич — это царевич.

Да и занят он был на перестройке тех палат не так чтобы тотально. Хотя выторговать себе этого специалиста оказалось достаточно серьезной проблемой. Пришлось даже подключать Федора Юрьевича, которому отказать подрядчики Старцева в таком не могли, равно как и саботировать свое согласие.

Остальные дела по созданию этого предприятия также были распределены между конкретными исполнителями, найденными с трудом. За царевичем оставалось только общее руководство, координация, разрешение спорных вопросов, контроль и так сказать — связь с администрацией. Последнее, как и в будущем, было крайне важно. И он, будучи царевичем, даже несмотря на свой малый возраст, мог зайти буквально к любому чиновнику. И спросить. И ему должны были ответить.

В том числе и потому, что Алексей Петрович достаточно часто встречался и общался с Ромодановским. Об этом знали все. Буквально каждая собака. Хуже того, по Москве уже даже ходили слухи, будто тот чуть ли не его негласный наставник. А потому служивые, в том числе высокопоставленные, опасались лишних проблем и старались помочь там, где могли. Если это, конечно, не сильно их затрудняло. А если затрудняло, то Алексей или искал альтернативное решение, или обращался за помощью к Ромодановскому, что многие затруднения разом испаряло. Отчего все организационные и административные вопросы удавалось уладить очень быстро.

Прямо влёт.

Да, наверное, Алексей поступал не красиво.

Но ему было поплевать. Прям вот честно и открыто — слюной. Потому как если доверится местным темпам и обычаям, то цех этот под мануфактуру строить будут до второго пришествия. Ибо потеха малого неразумного дитя — именно так это дело воспринимали в городе.

Ну а что?

Папа бегал — в солдатики играл.

Сын вон — пытается изобразить что-то с производством. Занятно. Интересно посмотреть, что у него получится. Но ведь это тоже — потеха. А потому делать ее имело смысл, только если все серьезные дела удалось уладить.

К огромному сожалению для Алексея, славы потешные полки отца еще снискать не успели. А потому в глазах многих оставались просто плодом царских забав. И вот это все с печной мануфактурой виделось аналогично. Поэтому приходилось буквально продавливать, чтобы работа шла.

Быстро.

Намного быстрее чем обычно происходит даже для дельного заказа.

Причем без особого надрыва, так как удавалось избегать проволочек и задержек…

Царевич прогулялся по строительной площадке.

Посмотрел работу.

Распорядился сделать несколько пометок сопровождавшему его слуге. И направился к работникам, что, рассевшись на бревнышках кушали, молчали наблюдая за этой уже привычной инспекцией.

— Добрый обед. Не хворает ли кто?

— И тебе добрый день. — ответил староста ватажки. — Слава богу все здоровы.

— Кормят вас чем? Угостите?

После чего царевич попробовал по ложке из каждого котла.

Еду ватаге отпускали в качестве части оплаты, и он зорко следил, чтобы не воровали. Первую неделю с этим были проблемы. Но порешали вопрос быстро.

Крайне для воришки неприятно.

Ромодановский не стал сильно нянчиться с мелким чиновником и просто его хорошенько выпорол прилюдно, а потом повесил как разбойного человека.

Суровые времена — суровые нравы.

Впрочем, Алексей Петрович, не рефлексировал. Ибо не пересказать сколько раз там, в прошлой жизни, ему хотелось вот таким же образом поступить с проворовавшимся чиновником. Но было нельзя. А так хотелось…

Так или иначе, но этот повешенный проказник, вкупе с непрерывным контролем решило вопрос воровства. Во всяком случае на этом объекте. Те, кто мог это делать, посчитали — себе дороже связываться.

Завершив этот ритуал у котлов Алексей направился дальше «блуждать по Москве». Он просил отпустить его в Тулу, чтобы посмотреть на железоделательные заводы и чугунолитейные мануфактуры, поставленные еще при его деде. Но ни мама, ни Наталья Алексеевна, ни Федор Юрьевич на это не пошли. Далеко. Московские же мастерские уже он прошел вдоль и поперек. Пришлось расширять спектр интересующих его объектов и ходить по торговым точкам, заглядывать в типографию, захаживать в Славяно-греко-латинскую академию и так далее. В конце концов это тоже полезно…

Впрочем, в Москве к этому уже привыкли.

Ходит и ходит.

Раздражает немного, но терпимо.

Людям даже стало это нравится. Они догадались, что в этом есть определенный шанс лично для них. Ведь царевич же, наследник престола. Когда еще будет возможность с ним познакомиться и, если повезет, втереться в доверие? Или что попросить. Или что предложить. Посему негатив, растущий поначалу, стал снижаться. Тем более, что именно в мастерские Алексей стал ездить пореже.

Так что прогулялся он спокойно.

Можно даже сказать — штатно, обыденно, скучно. А вот на обратной дороге случилась неожиданность немного его взбодрившая.

— Вы тоже его видите? — спросил Алексей у своей охраны.

— Кого? — поинтересовался командир смены. При этом никто из бойцов не стал озираться. К этому царевич их уже приучил, как и к тому, как «палить поляну».

— Вон того, у забора. Торгует в разнос пирожками. Вроде как. Но идет за нами уже три поворота. Я его не помню.

Те, поглядев осторожно, тоже не узнали.

— Тогда поиграем? Лично мне интересно, на кого он работает. Старых то Федор Юрьевич уже вытравил.

Бойцы покивали, соглашаясь с предложением царевича.

И их конная группа свернула на подходящем же повороте в переулок. Трое сразу заехали в открытые ворота какого-то подворья. А сам Алексей и вторая тройка продолжили движение.

Хозяин подворья вроде хотел что-то сказать, но смолчал. Узнал бойцов. Венгерское платье, пара пистолетов, сабли и прочее. Не так много в Москве таких всадников каталось. Да еще и те, палец к губам приложили, дескать, не шуми.

Наблюдатель с лотком свернул вслед за царевичем и вошел в переулок. Прошел немного и растерялся. Потому как Алексей остановился и развернувшись двинулся на него. Он было дернулся назад — к выходу, но там его уже ждали вынырнувшие из подворья бойцы. С пистолетами, взятыми наизготовку. Те ребята, что оставались при царевиче, поступили также.

Мужчина заметался.

Заозирался.

Но куда ему деваться-то промеж крепких заборов?

— Ты чей будешь? — спросил Алексей, когда они сблизились, не выезжая, впрочем, вперед. А то мало ли — пистолет откуда-то выхватит. Царевич же рассчитывал в этом случае укрыться за широкой спиной охранника.

— Я Митька. Пирожками вот с зайчатиной торгую. Васильки Сизого мы. Ему служим.

— Ложь — плохое начало разговора.

— Я… я… — этот парень с лотком начал лихорадочно соображать.

— Ты следил за мной. Для кого?

И тут взгляд Алексея привлек новый фигурант. В переулок заглянул один из уже известных ему наблюдателей от Ромодановского. И увидев ситуацию замахал руками.

Подбежал и произнес тихо, но разборчиво доложился:

— Алексей Петрович, это свой.

— Я его раньше не видел.

— Новенький. Учится.

— Хорошо. — произнес царевич и кивнул своим ребятам.

Они перевели пистолеты на полувзвод и убрали.

— Будь впредь осторожен. — бросил он незадачливому наблюдателю. И продолжил свой путь домой, оставив бледного как полотно парня со своим наставником. Лишь на гране слышимости заметив, как тот его отчитывает.

Осечка.

Но все равно — полезная ситуация для отработки взаимодействия. Главное, что все прошло довольно тихо. Да и скуку развеяло. Тем более, что это было отличным способом пригласить к себе в гости Ромодановского с которым он уже несколько дней не виделся. Что и произошло — вечером же «прискакал».

— Ну и зачем это было делать? — поинтересовался Федор Юрьевич.

— Новое лицо. Думал эти за старое принялись. Ты наших хоть как-то помечай что ли. Или ребятам представляй. Ну или давай какие слова они станут говорить, в случае таких ситуаций? — чуть подумав, добавил царевич. — Что-то вроде фразы секретной и отзыва на нее.

— Это как?

— Допустим я у него спрашиваю: Почем продается славянский шкаф? А он в ответ: Шкафа нет, могу предложить никелированную кровать.

— Никелированную? Это как?

— Да никак. Просто слово выдумал. Хотя тут использовать можно все что угодно. Любой набор вопросов и ответов. И менять их скажем раз в неделю. Чтобы если кто подслушал использовать не смог бы. Ну или делал это недолго, да и выявлять таких слухачей через этого его.

— Добро, — покивал Ромодановский. — Хорошая мысль.

— А вообще — глупо как-то вышло. Он подставился только потому, что слишком долго за мной шел. Это заметно.

— Это только ты у нас такой глазастый. Обычно не замечают.

— А те, что чужие были, ты их взял?

— Не всех. Парочку только.

— Чьи были?

— А бес их знает? Их подрядили в кабаке. Платили там же. Но мы того человека взять не смогли. Он не явился на оговоренную встречу. Видно спугнули.

— Ясно. — покивал Алексей. — И ты мне говоришь, что это я такой глазастый? Они ведь всех твоих заприметили. Оттого и разбежались. Не так разве?

И они разговорились.

Ромодановскому очень вся эта история не нравилась. Потому что царевич был прав. Он и сам, время от времени ездя куда-то с Алексеем, научился выявлять наблюдателей.

Парень же, пользуясь эти моментом постарался Федору Юрьевичу пересказать методичку по наружному наблюдению, выстраданную еще во времена КГБ. Само собой — с некоторой адаптацией под местные возможности. Да, не эталон. Но по сравнению с местным уровнем — чуть ли не откровения.

Причем подавал он эту методичку не с менторским тоном, а через вопросы. И, по сути, подталкивал самого Ромодановского к правильным ответам. Лишь изредка высказывая свое мнение. Что было возможным благодаря подготовке. Алексей несколько месяцев обдумывал этот вопрос, никак не решаясь к нему подойти. Все-таки лезть в ведомство Федора Юрьевича и «учить его жизни» хотелось ему меньше всего. А тут такой момент. И вроде как не учит, а просто спрашивает и подводит к мыслям.

Понимал ли визави царевича, что тот им пытается манипулировать — не ясно. Но виду так или иначе не показывал. И вполне адекватно воспринимал беседу, будучи раздосадованный этим эпизодом. Да и вообще — серией провалов именно по линии Преображенского приказа.

Битый час или даже больше беседовали.

Обсуждали.

Наконец явно притомившись, Ромодановский перешел к другому вопросу:

— Сегодня я письмо получил. По твоему Герасиму.

— Удалось выяснить его личность?

— Да. Он действительно шляхтич. Его посчитали мертвым, так как в походе он упал с коня со стрелой, уходя от татар. Подумали — убило. Оттого и не искали его, и не пытались выкупить. Жена за другого вышла. Уже который год живет. Двух сыновей прижили.

— А дети Герасима?

— В младенчестве преставились.

— И все? Других родственников нет?

— Отчего же? Брат родной есть. Уже едет в Москву — будем опознавать. Еще отец его жив и мать. Три сестры.

— А что по татарам? Удалось у них что выяснить?

— Сам понимаешь — сейчас сложно. После Азова.

— Я хочу докопаться — что это за человек. Язык не каждому отрезают. Да и с галеры сбежать дело непростое. Я ему обещал службу при себе, но что ему можно доверить? Как это понять, не зная, что он за человек?

— А что тут гадать? Буйный он.

— Чтобы сбежать с галеры, мню, одной буйности недостаточно.

— И то верно, — кивнул Федор Юрьевич. — Но здесь быстрого успеха не жди. Ни татары, ни турки сейчас особой дружелюбностью не отличаются. Даже те, что торгуют помаленьку несмотря на войну. Кстати, как он? Раны зажили?

— Потихоньку заживают. Гниения удалось избежать.

— Слава богу. У него ведь на спине живого места не было.

— Здоровый. Иной бы и не выжил, пройдя через такое. За ним сейчас моя кормилица присматривает.

— Это которая Арина?

— Да.

— Не боишься? Баба ведь.

— Поверь — Арина не галера, от нее не убежишь, — усмехнулся царевич. — Это не считая того, что она и мертвого разговорит, не то, что немого.

— Да я не про то… Хотя мал ты такое понимать.

— Она дурная баба, не семейная, если ты об этом. И быть при мне, да в столице ей много важнее, чем замуж выйти и детей рожать.

— Ой ли?

— Надеюсь, я в ней не ошибся. Впрочем, они не просто по вечерам сидят на лавочке. Они делом занимается вместе с Герасимом. Придумывают язык жестов.

— Что сие?

— Немых немало по земле ходит. Как им общаться? Мычать? А много можно намычать-то? Да и в жизни часто нужно что-то сказать, но тихо — чтобы никто не услышал. Вот и сидят — выдумывают, как это ловчее сделать.

— Интересно… — явно заинтересовался Ромодановский.

— Если дело выгорит, то я мню, твоим ребятам тоже пригодится. Чтобы иной раз не перекрикиваться.

— И как? Дело продвигается?

— Потихоньку. На месте они не топчутся — мал-мало двигаются вперед и уже даже могут переговариваться. По-простому. Что дети малые. Но и это немало. Всяко лучше, чем это несравненное Ы-ы-ы…

Ромодановский подошел к маленькой мастерской для учебных опытов царевича Алексея. Той, в которой была собрана первая походная печка.

Оттуда доносились странные звуки.

Хлопки.

Федор Юрьевич бы подумал, что выстрелы, только очень слабые.

Постоял немного.

Послушал.

Ничего кроме возни, тихой болтовни и время от времени раздающихся «выстрелов» не разобрал. Посему толкнул дверь и… она открывалась наружу. Из-за чего он чуть носом в нее не вписался со всей дури.

Чертыхнулся.

Потянул ручку на себя. И вошел, перед тем довольно громко «постучавшись» всей своей тушей. Еще чуть-чуть и это выглядело бы так, что рояль уронили. Только мягкий и упитанный. Очень уж громко и сочно он всей тушей влетел в дверь. Чуть вместе с косяками не вынес.

Царевич, оставив опыты, смотрел на вошедшего.

Рядом с ним стоял кузнец и химик — новый персонаж в его окружении. После того, как Алексею начали преподавать химию он выбил себе в дополнении к мастерской для опытов по физики, еще и химическую мастерскую. И нанял туда человечка, чтобы не самолично опыты ставить. От греха подальше.

По роду своей профессиональной деятельности там — в прошлом, царевич был знаком с химией. В целом. Разбирался же более-менее только в двух ее областях, связанных со взрывчатыми веществами и ядами. Скажем так — издержки профессии. И, как следствие, имел достаточно ясное представление как синтезировать различные вещества из этих двух кластеров. Не все. Далеко не все. Просто в силу того, что его знания оставались в плоскости учебных и условно-теоретических. Почему условно? Так во время обучения все это и даже больше он синтезировал самолично. Но это было очень давно… слишком давно…

Химия в XVII веке была… хм… скажем так — занятной.

До появление аналитической химии и какой-то внятной научной системности хватало времени. Столетие или даже больше. А то, чем Алексей начал заниматься отчетливо пованивало какой-то алхимией. Разве что ее чуток причесали и немного вычистили от откровенно магических «тараканов». Впрочем, масса ритуалов все равно осталось.

Странных ритуалов.

Которые дополняли дикие формулировки, больше напоминающие рецепты бабы Яги из замечательной поэму в стихах про «Федота-стрельца удалого молодца». Царевич даже прям предвкушал, ожидая, что во время очередного занятия его учитель начнет рассказывать что-то в пользе заячьего помета, который, как известно ядреный и проймет.

Системности тоже не наблюдалось.

О! С этим вообще было что-то невероятное…

Учитель не начинал с азов, каковых в этой странной области местных знаний не наблюдалось. Из-за тотального хаоса. Он просто брал интересующую его лично тему и начинал ей ездить царевичу по ушам. И медленно, очень медленно, он в ней начинал разбираться.

Посему Алексею не стоило большого труда увести преподавателя в нужную сторону. Просто посредством вопросов. И они уже через месяц занятий стали изучать влияние кислот на вещества. Что позволило царевичу начать нужные опыты, хоть как-то их оправдав и объяснив. Как раз те, в которых он был мало-мало сведущ.

Какую-то мощную взрывчатку или бездымный порох Алексей «открывать» не стал. Для их применения требовались весьма значимые производственные мощности с хорошей культурой и трудовой дисциплиной. Иначе можно будет утомиться строить новые мануфактуры на месте воронок… что остались от старых.

Посему он решил остановиться на том, что в теории в первые десятилетия можно было изготавливать лабораторным способом в достаточном объеме для практического применения. То есть, на смесях для капсюлей.

Один из классических вариантов состоял из гремучей ртути, серы и бертолетовой соли. «Открывать» сразу два интересных и необычных состава царевич посчитал перебором. Решив растянуть это удовольствие на некоторое время. Заодно прощупывая возможности для его применения.

Решено. Сделано. Благо что синтезировать гремучую ртуть, зная, как это делать, дело достаточное простое. Главное не соваться туда самому, а руководить чуть со стороны. Чтобы и ртутью не надышаться, и не попасть под раздачу в случае взрыва…

Ромодановский подошел к столу и с интересом осмотрел испытательный стенд. Колхозный чуть более чем полностью.

Тиски.

В них зажат обрезок доски. На ней смонтирован изуродованный грубой доработкой кремневый замок. И все.

Доработка замка заключалась в том, что крышка запальной полки и кресало замка были сняты. Вместо них в запальное отверстие ввернули наспех сделанную брандтрубку на которую капсюль и недевали. Кремний в курке же заменили на такой же спешно сделанный молоточек. Зажимаемый. То есть, переделка была минимальной по затратам и времени.

— Что сие? — спросил Федор Юрьевич.

— Это… просто поделка, для того, чтобы опыты проводить.

— Какие? Я слышал хлопки. Они как-то связано?

— Да, вот смотри. — произнес Алексей и кивнул мастеровому из его химической мастерской.

Тот поставил курок на полувзвод. Надел на брандтрубку медный колпачок капсюля. И отойдя на пару шагов потянул за бечевку, привязанную к спусковому крючку.

Бах!

Резко ударило по ушам от взрыва небольшой порции гремучей ртути. В замкнутом помещении и этой навески хватало. От чего Ромодановский аж присел. Хотя больше из-за неожиданности.

— Что сие? — повторил он вопрос.

— Всепогодный надежный запал. — ответил царевич. — Во время изучения химии мы случайно наткнулись на одну из солей ртути, которая от удара взрывалась. И решили попробовать — получиться ли ее применить для полезного дела. Вот и изобразили это.

— И что? Получается?

— Мы пока опыты ставим. Кажется, что идем в нужную сторону. Но одной той соли недостаточно. Судя по всему, придется продолжить опыты.

— А почему всепогодный?

— Потому что ветер с полки не сдувает. Дождь намочить не может. Да и этот вариант понадежнее будет, все-таки кремневый замок дает много осечек. А тут, судя по всему, их не будет. Что еще? Снопа искр такого нет, как на кремневом замке.

— Я смотрю, что переделка замка не выглядит сложной.

— Это на скорую руку. Но да, его достаточно легко можно переделать. А при нужде вернуть все в зад.

— И как скоро твои опыты закончатся?

— Не могу знать. — пожал плечами Алексей. — Дело то новое. Вряд ли быстро. Может год, может два. Повторюсь — одной соли явно мало. Тут смесь нужно подбирать какую.

Князь-кесарь покачал головой.

Ему с трудом верилось в то, что он видел. Алексей же добавил.

— Это ведь пригодится не только для запалов.

— А куда еще?

— Сейчас бомбы и гранаты перед выстрелом поджигают?

— Да. И это очень опасно.

— И взрываются они, когда запал прогорит, а не когда надо?

— И тут тоже верно.

— А если у нас все получится с этим запалом, то можно будет придумать для бомб и гранат ударный подрыв. Вот ударились в землю там или борт корабля — и взорвались. Сразу. Или еще чего удумать.

— Интересно… — покивал Федор Юрьевич. — Очень интересно. Я думаю, что твоему отцу это очень понравится. Так что, если понадобится что — не стесняйся. Спрашивай. Дело сие надо ускорить. Будет очень славно, если к его возвращению ты управишься.

— Я постараюсь. Но ничего не обещаю. И… Федор Юрьевич, ты по делу зашел? Как-то неожиданно. Али случилось что?

— У тети твоей сейчас ждет Алексей Семенович Шеин. Она его поит-потчует да разговорами занимает, пока мы тут с тобой болтаем. Пойдем. Поговорим с ним.

— О чем? Он же вроде как старший воевода на Москве сейчас.

— Вот поэтому и поговорим.

— Не понимаю, — ответил царевич уже на ходу. — Я ведь военными делами не занимаюсь.

— Ой ли? — усмехнулся Ромодановский, давая понять, что морочить голову и прикидываться бедной овечкой нужно в меру…

Утро каждого дня царевич отводил под учебу.

Пока светлая голова.

Потом обед. Проверка дел на стройке. И выезд в город, если не случалось никаких иных важных дел.

В этот день все шло по расписанию.

Мерно. Степенно.

Куда именно он поедет Алексей не говорил, как правило, никому. Чтобы не происходило утечек. Потому как от учебы и изучения технологий он перешел к более привычным делам. И где-то с апреля от скуки стал выяснять чем та или иная мастерская живет. Особенно те, которые занимались поставка в казну.

Изучал бизнес-модель, ценообразование, фиксировал кому что и почему они продают, а потом сравнивал с поставками царю. И… не всегда удавалось найти злодеев. Иной раз по неведомой причине товары поставляли по заниженной цене. Но в основном… хм… шалили. Так что, Алексей регулярно составлял письма Ромодановскому, в которых излагал суть и детали.

Как несложно догадаться Федор Юрьевич не откладывал такие вопросы в долгий ящик. К силовым решениям прибегал не часто. Обычно хватало и его интереса к вопросу, чтобы все рассасывалось. Но десятка полтора разного рода персонажей из-за этой деятельности царевича все же оказались у него в холодной.

Мастеровые вновь начали напрягаться при виде Алексея. Довольно быстро связав пристальный интерес царевича с хмурой рожей Ромодановского.

— Не боишься? — в тот день спросил, усмехнувшись Федор Юрьевич, случайно встретившись в одной из мастерских. — Могут и осерчать.

— Побьют?

— А кто знаешь? Люди бывает иной раз лихие.

— Для того ты мне охрану и дал. А что их грязные делишки вытаскиваю на свет божий, так что тут плохого? Я хочу до них донести мысль: Воровать у царя — очень, ОЧЕНЬ плохая примета.

— Как будто они не знают. Когда твой отец о их шалостях прознает, то может и голову снять.

— Но он ведь не всегда узнает.

— Да… Есть такое дело.

— Вот сколько я помог сэкономить рублей за счет этих проверок?

— Да я даже и не считал.

— А я посчитал. Две тысячи двести сорок три, если объем поставок не будет сокращен. Не очень много. Но все равно — это две тысячи рублей. Лишними они не будут. Кстати, ты не смотрел — сэкономленные деньги как-то отразились в расходах приказов? Или мне туда тоже начать ходить — учиться?

— Не стоит, — хохотнул Федор Юрьевич. — Эти тебя точно отравят. И быстро. Что же до денег, то это пустое. Выгода небольшая, а люди вон как взъерошены. Ты этим только дразнишь уважаемых людей. Или думаешь, что эти воришки сами по себе? Тут щипнул за кошелек, там. А кошелек он у многих нежное местечко. Болит от одной мысли, что из него монетку лишнюю достали. А тут такое дело. Не злил бы ты их.

— Все настолько плохо?

— Мне сложно сказать, но я вижу, что их раздражение растет.

— А эти… из приказов, неужто и правда отравят?

— Нет, конечно. Шучу я. Но проблем будет очень много. Ты ведь понимаешь, что там и деньги другие, и люди серьезные вовлечены?

— Понимаю, — покивал царевич…

Ромодановский же, не веря в эту искренность, все же прочитал ему краткую лекцию о том, что приказы держат кланы. Примерно также, как и неформальные каналы взаимодействия с другими государствами. И что главное — это не то, что воруют, а то, что дело делают. Это же воровство, если оно не выходит за определенные рамки, нужно считать платой за лояльность. Этаким форматом кормления.

Иначе зачем вообще этим кланам стараться?

За красивые глаза?

Грустная в общем выходила история, но вполне правдоподобная.

На чем базировались власть и влияние Федора Юрьевича? Как раз на таких вот связях и личных договоренностях. И он сам, без всякого сомнения, совал руку в казну. Как и все, кто к ней приближался.

И положа руку на сердце, даже если бы он пожелал все это исправить, то ничего не смог бы поделать. И Петр не смог бы. Потому что они оба опирались на тех людей, которые берут. А чем заканчивается попытка рубить сук, на котором сидишь, очень ярко и доходчиво в свое время продемонстрировал Павел I. В принципе — не дурак. Однако жизни совсем не знающий.

Да, наверное, в теории это можно исправить. Но это вылилось бы по сути в тихую гражданскую войну. И не факт, что по ее итогам вокруг кормушки не образовалась стая новых поросят, куда более голодных и не воспитанных. Которые бы не только жрали бы оттуда как не в себя, но и с ногами залезали без всякого стеснения.

— А как же быть? — поинтересовался Алексей. — Неужто закрывать глаза на все это? Тут же никакой казны не хватит.

— Зачем закрывать? Смотреть надобно зорко. И если кто из них начинает шалить ему всегда есть что предъявить в вину.

— Ясно. Мда. И все же мне хотел бы заглянуть в приказы.

— Ты ведь понимаешь, что я на твои письма супротив них реагировать скорее всего не стану?

— Понимаю. Я и по мастерским тоже, думаю изменить свое поведение. У них ведь не только проказы, но и сложности. И их не так трудно разрешить. Что же до приказов, то мне просто любопытно.

— Как они работают?

— Нет. Это то как раз ясно. Мне больше любопытно — как они воруют. Пока, глядя на мастерские, я только диву даюсь от наглости. Они даже не пытаются как-то скрываться. Словно в приказах у них свои люди.

— Так и есть. — кивнул Ромодановский. — Или ты думаешь, что они бы наглели просто так?

— А чего ты тогда взял нескольких в холодную?

— Эти увлеклись. — улыбнулся Федор Юрьевич. — Мне шепнули, что они обманывают своих подельников и за них попросили. Иначе бы тоже пальчиком погрозил.

— Вот оно что…

— Такова жизнь… — развел руками глава Преображенского приказа.

— Чем больше узнаю жизнь, тем она сильнее воняет. — мрачно произнес Алексей, который наивно посчитал, что там в XXI веке люди вели себя плохо из-за какой-то порчи. А здесь — на рубеже XVII и XVIII все обстояло если не иначе, то хотя бы заметно лучше. Но нет. Раньше лучше не было. Люди то те же. Разве что образования и кругозора им не хватало, отчего действовали они более открыто и нагло.

Федор Юрьевич не стал его успокаивать.

Зачем?

В его глазах это выглядело очень даже хорошо. Кроме просветленного ума царевич набирался житейской мудрости. А она, как известно, не приходит без боли. Физической или духовной. И пусть лучше вот так поболит, чем потом он глупостей наворотит, не понимая, что к чему…

Алексей с легким трепетом смотрел на роту солдат.

Ему выделили первое воинское подразделение.

Если не считать, конечно, его охраны. Но ее он не относил к солдатам, считая телохранителями. Поэтому стоящая перед ним рота получалась именно что первым воинским подразделением, которое ему доверили.

И это удивляло.

Ранее ему казалось, будто его отец — Петр Алексеевич, держа в голове свой опыт потешных полков, не спешил доверять сыну войска. От греха подальше. Даже с учетом поправки на возраст. Ведь вон — строительство маленькой мануфактуры под присмотром тети разрешили. И совать свой нос всюду в московские дела тоже. А войсками немного покомандовать — нет. Даже чисто номинально. Из чего Алексей и сделал определенные выводы, отчего он смотрел на эту роту и не мог поверить — неужели решились? Перевел взгляд на Ромодановского, что стоял невдалеке. Тот улыбался, наслаждаясь реакцией царевича. Патрик Гордон, из чьего полка ему выделена рота, тоже был тут. И тоже улыбался. Их откровенно веселила реакция царевича.

Ситуация с этим всем делом вообще вышла занятная.

После беседы с Шеиным Алексей пожал плечами. Ну нет, так нет. В конце концов доводы тот озвучил достаточно веские. Если учить быстрой стрельбе один полк — да, ресурсы были. Но генералиссимус в том смысла не видел. А вот если учить сразу всю армию… вот тут да — начинались проблемы. Даже отбросив московских стрельцов пехоты солдатских полков, сформированной после реформы 1680 года из городовых стрельцов и казаков, насчитывало свыше шестидесяти тысяч человек.

Заряд мушкета пороховой ну, допустим, пять грамм пороха. Очень условно для ровного счета. Так что эти шестьдесят тысяч стволов за залп сжигают триста килограмм пороха. А сколько таких залпов нужно было произвести, чтобы добиться нужного навыка? Пятьсот? Тысячу? Алексей не знал. А, на минуточку, упомянутая тысяча залпов это уже триста тонн пороха. Что немало, мягко говоря в реалиях России конца XVII века.

Фридрих Великий, о котором он когда-то читал, откуда и почерпнул сведения о воронкообразном запальном отверстии, доводил действия своих солдат до автоматизма. Но в тех статьях никто не писал сколько выстрелов учебных ему для этого требовалось. И как он вообще этого добивался. Не магией же в самом деле?..

Но это Алексей махнул рукой.

Нет и нет. И черт с ним. Не очень-то и хотелось. Другим займется.

А вот Ромодановский — нет. Не успокоился. И буквально через пару дней притащил к нему Патрика Гордона на поговорить. Человека крайне важного, хотя и находящегося в странном и непонятном статусе.

Формально он вроде как командовал Бутырским полком, однако, при этом являлся полным генералом и фактическим военным комендантом Москвы. Да в подчинении Шеина, но который стоял над ним лишь номинально. Да, прямого приказа последнего Патрик бы нарушать не стал. Но тот бы сильно и не попытался вмешиваться.

Именно Патрик был автором Азовского взятия.

И…

Да в общем — мутно все было в этой истории.

Алексей, когда разобрался в вопросе, так и не понял, почему его отец продвинул Шеина, сделав генералиссимусом, а не Патрика. Ну католик. И что? Он же с 1661 года стоял на русской службе, неся ее честно и ответственно. Уверенно продвигаясь по службе при Алексее Михайловиче, Федоре Алексеевиче и отце царевича.

Более того — у Гордона имелась дружба с Петром, который ему был многим обязан. Ведь именно из-за Патрика и его поведения в 1689 году удалось бескровно разрешить кризис власти и отстранить Софью от регентства. Да и потом — без него не получилось бы ни потешных полков, ни Азовских походов…

В чем было дело Алексей не понимал.

Вероятно, опять какой-то скрытый смысл и подводные течения, заставили отца продвигать именно Шеина. Нет, отнюдь не дурака. Но по сравнению с Гордоном он как полководец и военный организатор выглядел бледной тенью…

Так вот — пришел в тот день к нему Ромодановский Федор Юрьевич и Патрик Гордон. Поговорили. Посмотрели показательные стрельбы. Снова поговорили.

С выводами Шеина Гордон согласился.

Пороха на это обучение в масштабах армии нет. И где взять его — не ясно. Селитра то почти вся покупная и дефицитная. И учеба стрельбе такая редкая идет не только от дурости командиров, но и от ограничений технических.

Кроме того, Патрик в присущей себе рассудительной и спокойной манере добавил к доводам Шеина еще и износ вооружения. А живучесть ручного огнестрельного оружия тех лет была весьма скромной. И обучив войска быстрой стрельбе можно было просто оставить их безоружными. Ведь и без того с мушкетами имелись проблемы. Их ведь закупали в Голландии. Иногда просто стволы и замки на замену изношенным или оснащая их ложем самостоятельно, чтобы дешевле получалось. И если в московских полках с мушкетами было все относительно неплохо, то в периферийных полках дела обстояли печально. Износ оружия пугал. По сути там тряслись над каждым стволом и если не пылинки с него сдували, то близко к этому.

— Твою же мать… — тихо выругался тогда Алексей, осознав всю глубину проблемы. Чем вызвал улыбки и Гордона, и Ромодановского.

— Как ты видишь, это не прихоть Алексея Семеновича, — заметил Федор Юрьевич.

— Должно же быть решение.

— Оно есть, — печально произнес Гордон. — Нужно больше мушкетов и пороха. В Европе так и учат. Только где их взять? Петр Алексеевич по осени инспектировал Тульские заводы и нашел их неудовлетворительными. Остается мушкеты только покупать. Как и селитру с которой совсем беда…

Алексей встал из-за стола и начал вышагивать по просторной комнате, в которой они сидели. Под внимательными взглядами этих двух влиятельных людей.

Царевичу было совершенно очевидно — они пришли сюда не затем, чтобы убедить его в глупости этой затеи. Отнюдь, нет. Он уже слишком хорошо знал Ромодановского. Тот видел — парень не рвался любой ценой все это претворить в жизнь и вообще не занимался этим вопросом. Просто делал свои дела. Значит эта встреча была для чего-то иного.

Для чего?

Немного подумав царевич пришел к выводу, что от него ждут непривычного взгляда на вопрос. Видимо. О том, что Алексей мыслит как-то иначе Федор Юрьевич уже осознал и не только принял, но иногда использовал. Вот и сейчас они, судя по всему, ждали от парня какого нестандартного варианта. Потому как вопрос повышения выучки солдатской их волновал обоих. Тема была больной и сложной.

Со стороны же это выглядело так, словно два опытных энтомолога наблюдали с нескрываемым любопытством за чудной животинкой. Все-таки в свои семь лет Алексей уже успел отличиться, явно демонстрируя если не гениальность, то одаренность. Ну или одержимость, если смотреть на вопрос с позиции его врагов. Поэтому не воспринимался многими посвященными как обычный человек…

Наконец, закончив, метаться по комнате он остановился. Замер. И как-то скосившись на этих двух произнес знаменитую формулу Суворова:

— Пуля дура, штык[12] — молодец!

— Что прости?

— Штык?

— Это одно из названий багинета или байонета. Германское, кажется. Просто так звучнее.

— Ты верно шутишь? — удивился Ромодановский.

— Почему? Я вспомнил, что слышал разговоре о новомодном французском байонете. Он не в ствол вставляется, а крепится трубкой на нем. И имеет форму трехгранной иглы, отставленной чуть в сторону от ствола. Это позволяет сохранить возможность перезарядки мушкета и дает право на последний залп перед схождением в свалку.

— И ты считаешь, что таким образом можно поднять скорострельность? — усмехнулся Ромодановский.

— Зачем? Нет. Смотрите…

И царевич начал рассказывать о том, что стрельба стрельбой, но чем сильная шведская армия, что гремит на всю округу? Ближним боем. Видимо по тем же причинам, что у русской — из-за недостатка пороха для должного обучения огненному бою. Все-таки Швеция еще более бедная страна, чем Россия. И раз так, то почему бы этот опыт не перенять?

Шведы атакуют, держа в одной руке мушкет, а в другой — рапиру.

Это неудобно.

Поэтому Алексей и предложил взять нормальный вариант байонета и начать с ним плотно упражнять солдат. Это ведь не ведет к износу стволов и расходу пороха.

Причем как упражнять?

Сначала понятно на чучелах, чтобы поставить удар и простейшие манипуляции. А потом в спарринге друг с другом. Да не только в парном, но и в групповом. Чтобы в итоге отработать атаку рота на роту и, возможно, даже полк на полк.

— Ты хочешь, чтобы они друг друга поубивали? — удивленно спросил Патрик.

— Зачем? Нет…

И взял листок бумаги набросал простейший трубчатый гумманизатор, надеваемый на штык. Ну и дальше рассказал свои мысли про защитное учебное снаряжение вроде того, что использовали позже на спортивном фехтовании. А именно короткий стеганый тегиляй и маску сетчатую для лица[13].

Да, придется потратится.

Но не так чтобы и сильно.

Зато на выходе по словам Алексея можно было получить солдат, которые не только умеют работать в бою байонетами, но не боятся этого. Все-таки если ты десятки и сотни раз сходился в учебных поединках, то и на поле робеть того же шведа не станешь.

— Занятно… весьма занятно… — покивал Гордон, глядя на наброски Алексея.

Он скосился на Ромодановского. И тот загадочно улыбнулся. Дескать, я же говорил.

— А что до обучения стрельбе?

— Думаю, что здесь нужно поступить так. Ни пороха, ни мушкетов у нас нет для должной выучки. Но людей нужно приучить к правильным движениям…

И дальше Алексей предложил дрессировать солдат, просто отрабатывая движения по заряжанию, дабы довести их до автоматизма. Чтобы руки сами все делали. В пустую. Имитируя. А чтобы избежать всяких казусов надобно будет разбавлять это настоящими выстрелами. Учебными.

— … и тут можно даже пойти на ухищрение. Отсыпая пороха сильно меньше нужного, дабы ствол не разгорался. Ну и пулю использовать какую не вредную для него. Легкую. Может даже деревянную. Хотя тут не ясно. Может от того и беда будет — солдаты перестанут нормально упирать мушкет при выстреле, от которого нет должной отдачи. Так что я думаю, что нужно опыты ставить. И нащупывать ту золотую середину, при которой и оружие не угробят, и навыки получат.

— И как ты предлагаешь это сделать? — поинтересовался Гордон.

— Нужна учебная рота. Вот на ней все и опробовать. А потом ее использовать в качестве наставников уже в полках.

— Дельно и весьма интересно, — покивал Гордон.

— Я бы к уже сказанному в ту роту добавил работу с саблей, а лучше рапирой. Затупленными, разумеется. Применяя для защиты ту оснастку что мы для байонетов сделаем. Раз уж ковать из этих бойцов наставников, то надобно и про работу клинком не забыть…

Сказано — сделано.

Гордон не стал долго тянуть кота за всякие места. И, сразу после изготовления учебного снаряжения предоставил Алексею роту Бутырского полка.

Не в командование. Нет.

Ротой продолжал командовать ее командир.

Просто царевич должен был наблюдать и курировать этот учебный процесс. В него ведь была вовлечена не только эта рота, но и несколько опытных вояк. Кто-то умеющий славно фехтовать полушписой[14], с которой решили забирать приемы штыкового боя, кто-то саблей, кто-то рапирой. Кроме того, если не самым важным, являлось решение хозяйственных задач такого обучения. А Алексей уже успел себя зарекомендовать неплохо с этой точки зрения. Во всяком случае строительство его печной мануфактуры шло прям показательно.

Но это то, что было сказано на словах.

На деле же Ромодановский таким образом работал над репутацией и рейтингом царевича. А то тот увлекся какими-то не типичными для своего положения вещами. Нет, конечно, близкими и понятными Федору Юрьевичу. Но от наследника престола общество ожидает иного…

Петр Алексеевич сидел на лавочке, откинувшись спиной к стене и отдыхал. Было хорошо вот так расслабиться и вытянуть ноги.

День прошел. Трудно, но полезно. Очередной день, который царь провел на строительстве фрегата «Петр и Павел». Трудясь там как простой плотник, чтобы лучше разобраться в вопросе. Изнутри.

— Мин херц, — тихо произнес подошел Меншиков. — Письмо.

— Что там Алексашка? От кого? — поинтересовался царь, не открывая глаз.

— От Федора Юрьевича письмо. О чем пишет, не ведаю. Не вскрывал.

Царь быстро открыл глаза и подозрительно скосился на говорящего. Потом на письмо в его руках. Александр Данилович демонстративно повернул его стороной печати, показывая, что она целая.

Хмыкнув, государь взял послание.

Вскрыл.

Развернул.

Начал читать.

Меншиков скосился на Лефорта, стоящего рядом.

Тот чуть погодя встречно глянул на него с неприкрытым вопросом в глазах. На что Александр Данилович лишь пожал плечами. Ему и самому жутко хотелось узнать, что там такого интересного написано, раз царь ТАК бурно реагировал мимикой. Считай, что лицо у него чуть ли не выплясывало. Брови то взлетали ввысь, то успокаивались, опадая словно осенняя листва. Глаза то старались выбраться из своих орбит, то напротив — прятались где-то в глубине, когда он хмурился. Про губы и речи не шло. Они жили своей жизнью, то пытаясь выговаривать что-то беззвучно, то «плескаясь» в эмоциональных реакциях.

Наконец Петр прекратил чтение.

Уронил руку с письмом на лавку, а другой потер лицо. Причем послание Ромодановского держал крепко и не поворачивал так, чтобы кто-то еще мог прочитать.

— Питер, что-то случилось? — поинтересовался Лефорт.

— Бунт? — спросил Меншиков.

— Лешу хотели похитить.

— Лешу?! Но зачем?

— Федор Юрьевич считает, что для давления на меня. Чтобы отступился от поддержки нашего друга Августа.

— Но… мда… А кто это осуществлял?

— Какой-то сброд из Речи Посполитой попытался обложить Лешу на дороге, перекрыв ее. Но он с шестеркой охранников сумел отбиться и разогнать их. Даже десяток положил.

— Что? — удивился Меншиков.

— Откуда у него охрана? — спросил Лефорт.

— Леша сам попросил, когда заметил за собой слежку. И оказалось, что не зря.

— А сколько было нападающих?

— Две группы человек по двадцать. Они перегородили дорогу телегами и, угрожая открыть огонь из мушкетов, потребовали сдаться. Леша выехал вперед, поняв, что он им нужен живым, чем позволил его охране пострелять первую группу из пистолетов. Потом выехал против второй. Дал солдатам перезарядится, прикрывая их собой. И… — махнул рукой царь. — Вы понимаете? Он на мушкеты грудью лез! В семь лет!

— Достойное поведение, — впечатлено произнес Меншиков, который отличался чрезвычайной природной храбростью.

— Его могли убить! — возразил Лефорт.

— Федор Юрьевич пишет, что если бы Леша не сообразил и нашел в себе смелость, то его точно бы похитили, перестреляв охрану. Все обошлось только за счет смелости и находчивости сына. Не растерялся.

— Удивительно… — покачал головой Лефорт. — Твой сын быстро взрослеет.

— Он ведет себя не по годам. Ему сколько? Семь. Вон что вытворяет. Я в его годы дурью маялся и мыслить не мыслил о подобном. Когда бунт случился и на моих глазах стрельцы бессудно убивали… когда… я ведь от страха тогда цепенел. А тут — семь лет. И грудью закрывал своих бойцов, пока они пистолеты перезаряжали для боя.

Оба царских приближенных промолчали.

Лефорт понимал переживания Петр Алексеевича, а Меншиков сдавленно улыбался, потому как ему импонировала эта смелость царевича. Этакое духовное сродство. Сказал же он иное.

— Главное, что все обошлось.

— Обошлось?

— Там, во время бунта, была толпа. Много-много людей. А у тебя за спиной никого. Кто знает, если бы смутьянов оказалось всего два десятка, а ты командовал шестью хорошо вооруженными солдатами. Думаешь, не вступился бы за родичей? Думаешь, не сдюжил бы?

— Не знаю… — покачал головой царь.

— Я мыслю — также поступил бы. Леша ведь в тебя пошел. Духом и нравом. Хоть и ликом по лекалам Лопухиных явно делался. Вон и науки рвется осваивать. Так чего ты кручинишься?

— Я не был таким, — остро взглянув на Меншикова, произнес Петр.

— Ты был лучше. Ты бы на второй отряд не нападал, а опрокинув первый отошел. Зачем дурнем подставляться под удар? Леша же пока мал и не сообразил.

— Может быть… может быть…

— Так и есть Питер. Так и есть. — поддержал Меншикова Лефорт, подмигнув Данилычу незаметно. — Федор Юрьевич пишет, что у твоего сына было шесть хорошо вооруженных и отлично обученных солдат против двух десятков какого-то вооруженного сброда. Ну это же совершенно неравные условия. Что смог бы этот сброд против добрых солдат?

— Тебе тоже пишут? — метнул новый острый взгляд, спросил Петр. — Как тогда? И опять молчишь?

— С чего ты это взял, Питер?

— Я не сказывал, что охрана Леши хорошо обучена.

— Ну а как иначе? Разве ему выдали бы недотеп? Никогда в это не поверю.

— Хм, пожалуй, — усмехнулся Петр, закрутив ус. — Ох и ловок же ты. Ведь пишут? Пишут. По глазам вижу.

Лефорт невольно опустил взор демонстративно потупившись.

— Что дельное пишут? Ромодановский не многословен. Добавил к попытке похищения только про какую-то учебную роту и опыты с быстрой стрельбой. Что там происходит?

— Супруга ничего толком не знает. А часть ее слов вызывает подозрение, будто бы по бабьему обыкновению она слишком уши греет на слухах.

— И все же. Что болтают?

— Что сын твой склонил Шеина и Гордона совместно с князем-кесарем к создание особой учебной роты. По словам самого Гордона, в ней учат будущих наставников, каковых мыслят в роты иные отдать дабы повысить их выучку. Они осваивают бой багинетный и прочее.

— Дельно, — пыхнув трубкой кивнул Петр. — И все?

— Рота та не на виду занимается, а за оградой. Так что поглазеть на нее мало кому удается. Оттого и не ясно, чему действительно там упражняются. Болтают даже, что быстрой стрельбе. Дескать, сын твой придумал как стрелять аж шесть раз в минуту из мушкета. Но это абсурд. Просто молва. Да и стрельба редко доносится из-за ограды. Судя по тому, что к той роте постоянно ходят известные знатоки полушписы и рапиры, скорее можно предположить, что эти солдаты действительно учатся бою белым оружием[15].

— А Леша там зачем? Это ведь дела Шеина и Гордона. Особенно Гордона.

— Никто не знает. Но он туда тоже наведывается. Почитай каждый день. Может таким образом решили занять твоего сына марсовыми забавами. От греха подальше.

— И как это понимать? — вопросительно выгнул бровь царь.

— Ну… — несколько опешил Лефорт. — Разве Федор Юрьевич тебе о том не пишет? Письмо ведь большое…

— Большое. Но я у тебя спрашивают. Ты, старый лис, обычно все лучше всех знаешь.

— Ты льстишь мне Питер. — демонстративно потупился Франц.

— Отнюдь. Что там за дела?

— Леша твой притомился просто изучать как дела в мастерских да мануфактурах делаются. Он стал считать кому, что и как они продают. И прочее. А считать он умеет и любит. Так что стало так случатся, что буквально за руку Леша ловил на воровстве. От чего мастеровые стали роптать. Федор Юрьевич постарался это все замять. И занять Лешу чем-то новым.

— А учеба? — спросил Меншиков.

— Языки только остались, — за Лефорта ответил царь, — да летописи старые читает. В остальном — ждет учителей из Европы.

— Вот-вот, — поддакнул Лефорт. — Языки учить он не шибко любит. Хотя на немецком и французском уже изъясняется. И ему в нагрузку дали английский с латынью. Но ему они скучны. И все, кто его знают, видят — он себя из-под палки буквально заставляет. Словно для него это мучение. Однако стойко учит. И делает добрые успехи.

— Прям вот так тяжело? — покачал головой Меншиков.

— Для него это едва ли не пытка. Оттого он мастерскую себе для опытов и добыл.

— Две. — поправил его царь. — В одной он опыты по физике ставит, во второй — по химии.

— Да-да. Две. По Москве болтают, будто бы царевич придумал всепогодный замок для мушкета. И дескать там осечек совсем нет. Но даже супруга моя считает это сказками. Сам же Леша, когда его спросили, не стал про это ничего говорить. Прям так и сказал — нечего про это болтать. Видно утомили его уже этим вопросом.

— А Евдокия? Она разве не присматривает за сыном? — поинтересовался Меншиков.

— За ним присмотришь, — фыркнул Лефорт. — Да и она всецело увлечена театром. Они с Натальей только им и занимаются. После нескольких представлений, что прошли блистательно, вдохновились и рвутся в бой.

— Да, Дунька моя нашла для себя забаву. — хохотнул Петр. — Вот уж не завидная судьба у этих актеришек. Она ведь, если ей что надо, может душу вынуть голыми руками.

— О том, что Федору Юрьевичу пришлось повесить приказчика на строительстве мастерской печной, ты ведаешь? — спросил Лефорт. Петр кивнул. И тот продолжил: — А о том, что учудил Леша на строительстве театра слышал?

— Ну ка — ну ка. Нет. Не слышал.

— Он как-то взялся кирпичи считать.

— Что? — не понял Петр.

— Спросил у купца — сколько тот кирпичей привез. Тот сказал. Так Леша без всякого стеснения взял и пересчитал. Как ты понимаешь, там их не хватало. И хорошо так не хватало. Болтают, будто твой сын предложил купца вместо недостающих кирпичей пустить на кладку. И супруга твоя очень даже это одобрила. Это ведь ее театр. И она за него очень радеет.

— Ха! — хохотнул царь. — И чем закончилось?

— А ничем. Купец довез недостающие кирпичи и для первого раза был наказан на стоимость поставки. С обещанием в следующий раз повесить как вора. Леша вообще как-то болезненно на воровство смотрит. И если мастерские оставил в покое, то все, что касается его дела печного и театра — блюдет неукоснительно. Сказывают, что перед доставкой на стройку купцы стали лично пересчитывать материалы. Сколько, чего.

— О как! — пуще прежнего развеселился царь.

Меншиков вымученно улыбнулся. Лефорт же продолжил его дразнить, зная о клептомании, с которой Александр Данилович ничего не мог поделать, да и не хотел, если говорить на чистоту.

— По Москве даже болтают, что у царевича чутье на воровство. Его Федор Юрьевич, поговаривают, в приказы пускать не хотел. Опасался, что придется там всех вешать и работать некому станется.

— Вот прям так и болтают? — кисло переспросил Меншиков.

— Так моя супруга слышала. А как там на самом деле — бог весть.

Петр же, слушая это, откровенно улыбался. Его и самого воровство уже достало до печенок. Отчего проказы Алексея на почве борьбы с этим пагубным дело радовали весьма.

У него в письме были несколько иные сведения. Ромодановский не сильно распространялся на тему слухов, а потому писать старался по делу. Поэтому Лефорт все же смог открыть некоторые неизвестные ему детали. Да и посмотреть на кислую мордочку Алексашки было приятно. Вон как скуксился. Представил себя на месте этих мастеровых да дьяков…

Так или иначе, но Франц сумел развеселить царя и отвлечь от грустных мыслей. И даже в какой-то мере порадоваться за проказы сына. Из-за чего Петр Алексеевич на утро отписался Ромодановскому о полном одобрении его дел. Дескать, молодец, хорошо служит…

В Москве тем временем шел дождь. Не так чтобы сильный, но затяжной и весьма мерзкий. Такой, когда становиться слякотно, сыро и прохладно буквально везде. И носа совать на улицу не хочется. Многим, увы, такой сценарий был недоступен. Алексей же наслаждался, пользуясь своим положением.

Но не только.

Он очень опасался заболеть и умереть от банальной простуды. В реалиях этого времени — самая что ни на есть обыденность. Так как нормальных лекарств не существовало.

Да, как-то можно было выкрутится всякими отварами и настоями укрепляющего характера на ягодках и травках. Но это если не очень сильно захворал. А вот если серьезно — тут только на бога и оставалось полагаться. Ибо русская рулетка. Причем играли в нее не подходящим для этого револьвером SW1871 года[16], а чем-то вроде пистолета Макарова. Так что надеяться оставалось только на осечку.

Посему царевич старался всегда одеваться по погоде и не промокать. Но дождь приказов не слушается. И не всегда можно отсидеться дома. Так что Алексей, получив себе в руки химическую лабораторию для опытов, почти сразу стал пытаться сделать резину. Без которой довольно трудно было представить всякого рода непромокаемые вещи. Хотя бы даже накидку и обувь.

О том, как делать резину, парень знал не больше, чем любой начитанный обыватель XXI века. Дескать, берешь каучук, смешиваешь с серой и нагреваешь. В каких пропорциях? Как сильно и как долго? Не ясно. Для чего опыты и требовались.

Но каучук в те годы в России если и встречался, то в исключительно небольших количествах. Как диковинка. Поэтому изыскания на эту тему шли очень неспешно. Просто не хватало материалов, которые он постоянно выпрашивал. То у купцов, то у Ромодановского, то еще у кого.

Каучук приходил.

Он проводил опыты. В очередной раз получая какую-то хрень. И ждал нового кусочка…

А пока — старался носа на улицу не показывать, если была серьезная угроза простыть. В отличие от своего отца, он бы точно не бросился по шторму на лодке спасать солдат.

Не из-за трусости. Нет. Именно что личной храбрости ему хватало.

Просто Алексей понимал — в его силах изменить многое и дать России второй шанс. Если же он по дурости своей вот так глупо умрет, то и возможность эту впустую потратит. Что не рационально.

В эти дни, когда непогода вынуждала его сидеть дома, он занимался аналитикой. Привычной и обычной для него, а потому воспринимающейся как некое удовольствие что ли.

Алексей ведь, составляя письма Ромодановскому, не выкидывал свои заметки и наблюдения. Зачем? Нет. Он их собирал и анализировал.

Официально царевич это называл изучением города. И не скрывал. Показывая и маме, и тете, и Федор Юрьевичу, и иным. Даже карту потихоньку Москвы рисовал в хорошем масштабе. С точностью до дома.

Если быть совсем точным, то делал он не карту, а кроки. То есть, чертеж участка местности, выполненный глазомерное съемкой. Причем выполнял он их во вполне обычной военной манере, освоенной еще в юности. Единственное, он старался обозначить все дома, дороги, колодцы, овраги и так далее. То есть, в отличие от традиционных военных кроки не акцентировался лишь на самом важном. А просто вдумчиво прорисовывал Москву.

Он делал зарисовки во время выездов.

Потом их обобщал.

Сводил вместе на одно большое полотно плотной бумаги, подклеенной на ткань. Медленно расширяя и дополняя этот чертеж. В этом деле ему очень помогали графитовые карандаши и кусочки каучука. Благо, что карандаши из природных монолитных кусков графита уже были известны и мал-мало просачивались в Россию.

Ромодановского эта забава царевича вполне удовлетворяла. В конце концов получить подробный чертеж Москвы дело полезное. А тут еще с точностью до дома.

Для чего полезное?

А кто знает?

Просто казалось дельным.

А потому он ему в этой работе помогал как мог…

Это официально.

Не официально же Алексей занимался формированием так сказать социального паспорта города. Кто где живет? В каком количестве? Чем занимается? И многое иное. А также выводя для себя экономические и хозяйственные реалии. Цепочки и связи. И так далее. Отражая это в карточках…

В чем ему сильно помогала Арина.

Так получилось.

Поначалу он собирался этим заниматься в одиночку. Ведь то, что знают двое, знает и свинья. Однако мал еще. Трудновато. Да и вообще — вдвоем интереснее. Особенно когда рядом есть человек, способный мыслить иначе. Вот и вышло, что мало-помалу Арина из его кормилицы и доверенного лица для щекотливых поручений превратилась еще и в секретаря. Опасно. Слишком много стало на нее замыкаться. Но пока подобрать ей замену он не мог. Даже для того, чтобы распределить задачи.

— Как там Герасим? — спросил Алексей, задумавшись и отвлекшись от карты.

— Оклемался. — ответила Арина. — С братом повидался. Я переводила. Уже более-менее выходит.

— И как брат отреагировал?

— Сначала сомневался, а как увидел — расплакался. Старики их живы. Вот — весточку принесет.

— Славно. А жена как? Это ведь получается, что вышла замуж повторно при живом муже. Непорядок.

— Брат поехал домой это улаживать. Герасим ее видеть не хочет. Она ведь вышла за его… скажем так… за шляхтича, который с ним постоянно бодался, оспаривал все. Они и за жену в свое время дрались, чуть не поубивали друг друга. Только в тот раз преуспел Герасим. А теперь…

— Ну и ладно. Бывает. А домой он не хочет вернуться?

— Немым? — усмехнулась Арина. — Он ведь калека. Куда такой сгодится? Да и поместье его уже другому передали.

— А новое не дадут?

— Откуда? Да и зачем его давать калеке? Все одно к службе не годен.

— Как не годен то? Вон — с моими охранниками упражняется. Только дым коромыслом. Здоров как бык. Силен. Ловок. Упорен.

— В походе язык нужен. Какой с него толк без языка?

— А то, что вы с ними выдумываете для общения жестами? Оно разве не поможет?

— Да кто станет это махание руками учить? — фыркнула Арина. — Я по приказу Федора Юрьевича твоих охранников учу — и то кривятся. А ежели вольный шляхтич? Оно ему даром не нужно. А то и за приплату не возьмется.

— Отчего же?

— А зачем ему? Гордый. Да и Герасим многим там ноги отдавил.

— Ясно… хм… ты с ним обсуждала, чем он хочет заняться?

— Тебе служить. Он тебе жизнь и честь должен. Без тебя его бы тот купчишка забил кнутом как шелудивую собаку. Готов, ежели ты согласишься, как люди Федора Юрьевича тебя оберегать. Не щадя живота своего.

— Славно… — покивал Алексей. — Это благое желание.

— Так что ему передать?

— А думаешь уже время?

— Он изнывает от безделья. И уже вполне здоров. Его нужно чем-то занять.

— Хм… тогда передай ему, что я согласен. Пусть готовится, как распогодится — со мной ездить станет…

Алексей медленно шел перед разложенным перед ним оружием.

Чистеньким.

Новеньким.

Один к одному.

Его заказ был выполнен и доставлен…

После нападения на царевича Федор Юрьевич развил бурную деятельностью. Это ведь была его зона ответственности. И такой провал выглядел большим камнем в огород князя-кесаря, подрывающим его авторитет и влияние.

Первым наперво он запер Алексея дома. От греха подальше.

Параллельно попытавшись найти хоть кого-то из нападающих. Но это оказалось пустой затеей. В городе с населением порядка двухсот тысяч человек и переплетением узких улочек найти даже сотню босяков представлялось малореальной задачей. Не говоря уже о двух-трех десятках. Они просто растворились по подворьям. А потом тишком ушли. Или не ушли. Кто знает? Такого рода сброда в городе хватало. Кто-то приходил на торг. Кто-то на наем. Кто-то уже служил кому-то. И так далее.

И это, кстати, только постоянных жителей насчитывалось порядка двухсот тысяч. А вот гостей столицы учесть не представлялось возможным в принципе при том уровне развития служб и средств. Тупо не хватало людей…

Ажиотаж спал.

Ситуация стабилизировалась.

И Федору Юрьевичу пришлось вновь выпускать царевича на «оперативный простор», потому как держать его, по сути, под домашним арестом было перебором. Вместе с тем он стал предпринимать определенные меры для повышения его безопасности в городе. Предложенные самим Алексеем, который последним делом желал попасть в плен.

Прежде всего начали с вечера утверждать маршруты.

Нехитрая вещь. Однако она позволяла загодя обеспечивать усиление контроля. Например, за счет концентрации на участке служивых, осуществляющих патрулирование с полицейскими целями. Не давая при этом времени для верной утечки сведений. Участников этих самых патрулей никто не предупреждал о том, откуда и куда направится царевич. Просто им нарезали участок усиленного патрулирования. И все. А проедет там Алексей или нет — вопрос, так как в каждую смену выделяли несколько фальшь-участков, обманок.

И так каждый под выезд.

Даже под простое намерение, отмененное по какой-то причине. Все одно — патрули выдвигались и оперировали на вверенном им участке.

Да, служилым это создавало определенные сложности. Но очень сильно затрудняло организацию нападения. И требовало вовлечение куда больших сил. А их уже и отследить казалось более простой задачей.

Второй мерой стало усиление самого отряда охраны царевича.

Увеличивать отряд численно не стали. Это выглядело излишним. Потому что по всему маршруту движения его всегда могли поддержать патрули. А демонстрировать страх через публичное усиление отряда казалось плохой стратегией. В конце концов можно и целую роту выделить, но это было уже совсем абсурдом. Впрочем, совсем все как есть оставлять не стали и прислушались к просьбам Алексея. Взявшись за качественное усиление охраны.

Кирасы, которые царевич у Ромодановского просил, поначалу ему не выдали. Просто не видели в них смысла. А вот после нападения обеспечили бойцов и кирасами, и стальными шлемами, должным образом их подогнав индивидуально. Это оказалось той еще задачкой. Особенно в условиях фактически свернутого производства этого вида снаряжения. Но справились. Причем очень быстро.

— Удивительно какие люди способны творить чудеса, когда чувствуют себя обосравшимися, — подумал тогда Алексей.

Причем шлемы дали не абы какие, а бургиньоты, указанные парнем. Они в отличие от морионов или кабассетов были просто лучше. По комплексу причин. Да, в конце XVII века они уже вышли из моды. Ну так и что? Парень за модой не гнался. Ему просто требовались хорошие шлемы для своих телохранителей. Была бы его воля — вообще в добрые латы их одел, потому что огнестрельное оружие — это, конечно, вещь славная, но исход многих стычек и сражений продолжали решаться честным железом. И еще лет полтораста этак и останется.

Кстати, касательно вооружения тоже произошли определенные пертурбации. Ведь огневой мощи отряду явно не хватало. Было бы славно добыть где-то револьверы, пусть и под кремневый замок. А о том, что аж с XVI века в Европе их в частном порядке изготавливали, Алексей уже знал. Понаслышке. Стоили они правда, как линкор, образно говоря. Но зачем на себе экономить?

Сделать какой-то их аналог царевич не считал реальным в адекватные сроки. Даже если очень всех напрячь. Поэтому решил остановиться на двуствольном варианте пистолетов да карабинов. Последние, кстати, также не были выданы его охране. Ромодановский не верил, что они пригодятся. Итак — шесть крепких молодцов с клинками да пистолетами.

А тут петух в жопу клюнул.

И больно клюнул, зараза.

Так что быстро все нашли и сделали, подключив Никиту Демидова из Тулы. Того самого, который в 1696 году изготовил три сотни мушкетов для Петра не хуже иноземных, взяв притом за заказ вдвое меньше обычного для иных мастерских. Того самого, которого Алексей смутно припоминал как основателя династии Демидовых. Вот он и взялся в самые сжатые сроки поставить царевичу оружие надлежащего качества. И справился с задачей, изготовив по сути хаудахи[17] да лупары[18], выполненные в компоновке горизонтальной двустволки с кремневыми замками…

Алексей шел вдоль стола и внимательно рассматривал выложенное там оружие. Иногда брал его в руки и детально изучал.

Чуть в стороне стоял подрядчик и наблюдал.

— Хорошая работа, — положив очередной пистолет на стол, произнес царевич. — Впрочем, я в тебе не сомневался.

— Благодарю, Алексей Петрович.

— Семьдесят два пистолета и тридцать шесть карабинов. Такое их количество никто бы не смог столь быстро и добротно сделать. Да еще и дешево. Но ты уже и в прошлом году отличился, выполнив в самые сжатые сроки заказ отца на триста ружей.

— Это лестно слышать. Я старался. — ответил Никита Демидов, демонстративно смутившись.

— Тебе понравилась моя печная мануфактура? Ну же, не мнись. Я же видел, как ты все внимательно рассматривал. А о твоей памяти уже слагают легенды.

Демидов усмехнулся.

В первый свой визит он только лишь с царевичем познакомился, принимая заказ. Тогда еще подивившись тому, как ясно и взросло мыслит его малолетний наниматель.

Теперь же, во второй визит, Алексей провел его на свою мануфактуру и предложил оценить ее работу. Ну и советы дать, ежели что приметит дурно устроенное.

Прошли.

Тульский мастеровой молчал. Лишь губы жевал, внимательно зыркая по сторонам. А сейчас к вопросу вновь вернулись, не давая ему возможность отмалчиваться…

— Не привычно все сделано, Алексей Петрович. Очень непривычно. Я бы так не делал, но видно — каждый на своем месте и как-то все добро спорится.

— Обратил внимание на то, что трудились не добрые мастеровые?

— Нет. Мне показалось — дело они знают.

— Это вчерашние крестьяне. Или ты думаешь, не переругавшись со всеми окрестными мастерскими я смог бы так быстро найти работников?

— Вот как? — неподдельно удивился Демидов. — В это трудно поверить.

— Хотя это так. На мануфактуре только один знающий мастеровой — начальный в смене. Остальные крестьяне.

— И… я не понимаю.

— Все очень просто. Эти крестьяне обучались не всему ремеслу, а лишь одному приему. Что многократно быстрее и проще. Каждый на своем месте и каждый делает только свое — узко очерченное дело. Отчего в самые сжатые сроки укрепляется в нем. Как ты понимаешь — добрым ремесленником он не становится, но дело делает. Причем, очень важно, все они — вольные, не крепостные.

— А это для чего?

— Чтобы лучше старались. Из-под палки работать можно. Но надобно и к добровольному усердию человека склонить. У них есть плата, которую они за свой труд получают, если выполняют в месяц оговоренную для них работу. Если при этом меньше портится инструмента по неосторожности или они работы выполняют больше их ждет дополнительная оплата — премия. Три месяца так трудятся — еще премия, сверх того, уже побольше месячной. Полгода — еще дополнительная. Год так стараются? Тоже самое. Так что, обычным добрым трудом зарабатывают они оговоренную плату. А если стараются особо — то удвоенную в пересчете на год. Да, дороже выходит. Но и пользы от них больше. И повод к чему-то стремится. Хотя это не исключает наказание за умышленную порчу инструмента или иные пакости.

— И для чего ты мне это рассказываешь, Алексей Петрович? — подозрительно прищурившись, спросил Демидов. — Обычно подобные вещи стараются не болтать.

— Для того, чтобы ты мог подготовиться и в случае надобности быстро развернуть большое производство тех же мушкетов или фузей, как ныне модно говорить.

— Я? — удивился Демидов.

— Перед тем как выбрать именно тебя, я поспрашивал, посмотрел. И мне показалось, что ты особливо рвешься и готов на многое ради того, чтобы преуспеть. А также вникаешь въедливо в производство, стараясь разобраться с тем — что к чему и как делается, дабы делать сие добро, быстро и дешево. Или я ошибся?

— Лестно такое слышать. Да. Я стараюсь.

— Сейчас идет война с турком. Папа взял Азов. Дело важное и славное. Но… мне кажется, что ее станут заканчивать. Если бы турки хотели — они бы предприняли поход. Но Азов далеко и отвлекать большие силы султан не может. Да и государю нашему не с руки идти в дальний поход куда-нибудь за реку Прут или даже за Дунай. Однако это не значит, что войны прекратятся. Мир… он вряд ли будет долгим. Нам надо со шведом что-то решать, так как он душит нашу торговлю. А швед — мужчина серьезный. Драка будет крепкая. И оружия потребуется немало. Понимаешь?

— Да, Алексей Петрович, — кивнул Никита, очень внимательно его слушая.

— Для России очень важно производить себе все потребное оружие самостоятельно, а не покупать у иноземцев. Потому тебе и показал мануфактуру. И все что потребуется расскажу и поясню, дабы ты смог подготовиться к большому производству. Этот подход, что я применяю при выделке железных печей, позволяет их делать быстро, много и дешево. Думаю, что касательно оружия его тоже можно применить.

— Разумеется. Я уже даже прикидываю как что можно разделить.

— Главное держаться принципа: один человек — одно дело. Максимально простое, насколько это возможно.

— Понимаю.

— Единственное… я бы очень хотел, если бы ты, готовясь к большим заказам, обратил внимание на взаимозаменяемость деталей.

— Что сие?

— Это когда берешь десять твоих путь будет фузей. Разбираешь их до винтика. Перемешиваешь их детали. А потом собираешь обратно и получаешь опять десять добро работающих фузей. Без подгонки.

— Такое возможно?

— Безусловно. Достигается оно очень просто и сложно одновременно. Берем добрую фузею, которую ты собираешься делать. Каждую деталь ее тщательным образом обмеряем. Вдумчиво. Перепроверяя по несколько раз. Возможно и несколько десятков раз. После чего делаем лекала да прочие меры, по которым работники станут на местах проверять детали при изготовлении. Также надобно, чтобы, принимая эти детали, их также проверяли, откидывая в брак те, что, не проходят такую проверку. И все.

— А что такое дает? Это ведь лишние траты.

— Если все наладишь, то траты даже сократятся, ведь подгонять при сборке не придется. А это не самый быстрый и не самый дешевый труд. Кроме того, это позволит тебе обойти и голландцев, и прочих. Ведь ты сможешь царю поставлять не только оружие, но и запасные части не требующие подгонки. Значит полковые и крепостные мастерские смогут быстро все ремонтировать. И если из Москвы еще на ремонт можно целую фузею в Тулу отправить, то из Новгорода или Казани уже это сложнее. А из удаленных острогов и подавно. Как ты понимаешь — перебить этот ход вряд ли кто-то сможет.

— Да. — чуть подумав, ответил Демидов каким-то механическим голосом, ибо оказался уже погружен в свои мысли. — Без всякого сомнения.

— И да — я бы советовал и промеж разных образцов все что можно так же менять без вреда. Те же винты…

И дальше Алексей погрузился с собеседником в такую увлекательную вещь, как стандартизация и унификация. В комплексе. Касаясь этого как явления, совершенно не знакомого в местных реалиях.

Понятное дело — сам он также был в подобных производственных вопросах не сильно сведущ. Но слышал и понимал о важности этих вещей, оттого и старался донести. И даже давал авансы, что будет стараться через отца ввести в России этакий Государев стандарт — ГОСТ, то есть, утвердить единообразие, например, крепежей…

На этом их общение не закончилось.

Никита Демидов провел еще неделю в Москве, каждый день встречаясь с царевичем и проводя по несколько часов. Общаясь. Много общаясь. И пару раз даже ходили по мануфактуре, заглядывая буквально «под каждый кустик», следствием чего, кстати, стало определенная оптимизация производства. Тульский мастеровой поделился своими решениями по организации труда в здешних реалиях. А в последний день, перед отбытием домой, Демидов спросил, доставая из-за пазухи сложенный вчетверо листок:

— Алексей Петрович, что сие? Намедни купил у торговых рядов.

— Газета.

— А для чего она?

— Известия распространять среди жителей. Не слухами, а твердым словом. Одно дело, когда люди болтают, нередко перевирая. И совсем другое дело, ежели вот так. Ведь что написано пером не вырубить топором. Сие есть первая попытка…

На самом деле Алексей лукавил.

Еще в 1621 году в России начала выходить рукописная газета. Она не имела регулярного названия и выпускалась для узкого пользования царя и бояр. В ней публиковалась выжимка из новостей всяких заморских. Для чего с 1631 года даже стали выписывать иностранные газеты на регулярной основе, откуда уже компиляцией и собирались материалы для собственной…

— Война никогда не меняется… — тихо произнес Алексей, покачиваясь в седле.

— Отчего же? — поинтересовался Патрик Гордон, с которым они после развертывания учебной роты стали часто видеться. В том числе и вот так — во время выездов в город. — Что заставило тебя сделать такой вывод?

— Я уже которую седмицу читаю всякое о мертвом и мертвых. Об истории. В первую очередь описание сражений и войн. И сравниваю с тем, что ты рассказывал про азовские походы моего отца. Да, есть много отличий. Так-то каждый поход неповторим и полон своих особенностей, которые не встречаются больше нигде и никогда. Но есть в них нечто общее, что не меняется, проходя сквозь века.

— Воины? — с улыбкой спросил генерал.

— И это тоже. Как без них? Но нет. Я о другом. Все эти походы объединяют три вечных спутника: деньги, грязь и бардак.

— Довольно странный вывод.

— Да. Согласен. Хотя он на поверхности. Возьмем деньги. Что нужно для ведения войны? Три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Они кровь войны. И если они заканчиваются, то… думаю, ты и так понимаешь, чем это грозит. Не обязательно они выражены в монетах. Может и в товарах, которые надобны для войны. Но так или иначе без них война попросту невозможна.

— Это верно. Тут и спорить не о чем. — вполне благосклонно кивнул Патрик Гордон. — А грязь?

— Люди идут куда-то много день а то и, не дай бог, под стенами где стоят. Спят где придется и как придется. В основном под открытым небом, пусть даже и в палатках. Так или иначе — с каждым днем похода вся эта грязь вокруг только нарастает. Разве нет?

— В этом смысле? Ну да, конечно.

— Бардак же, я думаю, вопросов не вызывает. Он во время войны всегда и у всех.

— Занятно. — хмыкнул Патрик. — Это ты, царевич, почерпнул из чтения книг о… хм… как ты там сказал?

— О мертвом и мертвых?

— Да. Именно. Ха! Занятно. Никогда еще не слышал, чтобы историю кто-то так называл.

— А как ее еще называть? — улыбнулся Алексей. — Что же до прочитанного, то все не так однозначно. Это я узнал в разговорах с тобой, а потом стал примечать и в исторических текстах. Нет-нет, да какая-нибудь оговорка или деталь в этой сказке проскочит. Просто если знать, что искать, обязательно заметишь.

— Но я о таком никогда тебе не говорил.

— Нет? Разве? Вспомни как ты описывал лагерь русской армии при Азове и свои опасения. Помнишь, как ты переживал, чтобы люди животом не захворали?

— Так разве это от грязи?

— Я разве ошибся в своих выводах?

— Нет. Все верно. Грязь и пыль — это верные спутники солдата. Но разве это как-то связано с тем, что люди хворают животом?

— Генерал, ты когда-нибудь пробовал есть землю?

— Ты полагаешь, что я дурной?

— Я ради опыта убедил одного своего слугу попробовать. И знаешь — тот тем же днем животом захворал. Я, конечно, ему за это заплатил. За страдания. Но провел еще несколько опытов. И везде один и тот же результат. Грязь множит хвори. Особенно живота. Как эти вещи правильно называть? Боевой понос? Или быть может воинская срачка?

— Как не назови — дело неприятное, — усмехнулся Гордон. — Ежели войско этим накроет, то можно большую его часть потерять через то. Да и воевать оно ему станет совсем не можно.

— Мне сказывали, что и от воды дурной такие же страдания.

— И кто сказывал?

— Капитаны, что с торговыми делами в Москву прибывают. Они говорили, что если вода в бочке долго стоит, то затухает и от нее срачка начинается или что-нибудь того хуже. Али не знал о том?

— Я знал о том. Но мне любопытно было откуда ты о том прознал.

— Интересно же. Вот и спрашиваю. Я вообще люблю людей поспрашивать и послушать. К слову — ежели воду кипятить, то таких бед с животом не случается. Хотя, конечно, с тухлой водой я не пробовал.

— Отчего же? Слуги кончились? — усмехнулся Гордон.

— Нет. Просто не пробовал. А знаешь… давай как-то эти все домыслы проверим нормально, вдумчиво. И подумаем — как сократить беды походные. Может быть есть даже простые и нехитрые решения? Вон — англичане говорят, что ром с водой мешают и пьют. И что от этого стойкость к хворям живота. Но от того все пьяными выходят. И так — каждый день. Что совершенно терпеть нельзя.

— Хочешь еще одну роту учебной сделать? Только теперь измываться уже над их животами? — хохотнул генерал.

— Скорее жопами. — фыркнул царевич. — Но нет. Это не обязательно. Проверить влияние грязи и чистоты на хворь живота мы и на текущей учебной роте сможем. И прочего. Если они, конечно, согласятся. А если нет — охочих наберем из случайных людей. В конце концов — какая разница, чьи жопы мучить?

— Доброта твоя, Алексей Петрович, не знает никаких границ, — максимально серьезно произнес Патрик, с трудом сдерживая улыбку.

— Грешен, — «на голубом глазу» ответил царевич. — Но ничего со своим человеколюбием поделать не могу. Вот окаянные пройдохи им и пользуются…

Они немного посмеялись, двигаясь по зимней Москве. И тут прям осеклись — увидели дым, явно непохожий на дым от очага или костра.

— Пожар! — раздался где-то неподалеку истошный крик.

И видневшийся у поворота улицы патруль бегом направился в сторону черного дыма.

— Карабины к бою! — несколько охрипшим голосом скомандовал царевич, напрягшись и как-то подобравшись.

— Это еще к чему? — опешил Гордон.

— Хуже не будет. — ответил Алексей. — Если это и не подготовка к нападению, то при пожаре можно встретить толпу людей буйную. И пострадать от нее. Кстати, — указал он на выбежавшую из-за поворота группу людей с палками. — вот и те, кого я опасался. Видно — по мою душу.

— С чего ты взял?

— А ты назад глянь, — так же спокойно произнес царевич.

Генерал обернулся и чертыхнулся, выхватывая из ножен клинок. Потому что из ворот подворья, мимо которого они недавно проехали, выходила еще одна такая же группа.

— Охрана вперед. Карабинами. Рейтарским обычаем. Бей! — скомандовал Алексей.

И все шесть бойцов охраны обогнув царевича, генерала и их небольшую свиту из четырех человек, направились к группе нападающих, приближающейся спереди.

На рысях.

Сойдясь на пятнадцать шагов, они открыли огонь из карабинов.

Выстрел. Выстрел. И отворот назад вдоль стенок заборов. Давая возможность отработать второй двойке.

А потом та также пустила вперед третью.

Шесть двуствольных карабинов. Дюжина картечных выстрелов. И… вой… жуткий тех двух десятков людей, что еще несколько секунд назад бежали на них с длинными палками. Которые при сближении оказались двуручными дубинками.

Всего несколько человек лежал беззвучно. Остальные побросав свое оружие, схватились за лица и кричали. А сквозь их пальцы сочилась кровь. Картечь по головам — серьезное дело. И эта последовательная дюжина выстрелов задела всех. Никто не ушел без угощения.

Тем временем Алексей уже отдал новые команды. И всадники, выхватив пистолеты, стали сближаться со второй группой. В этот раз она не взяла огнестрельного оружия. В этот раз она шла в ближний бой, дабы прижать и задавить небольшое количество всадников. Через что получить доступ к телу царевича.

Раздались беглые выстрелы спаренными залпами. Уже пистолетными. И вновь вой.

Только в этот раз они уже оказались не такими действенными, нежели из карабинов. Однако сумели обратить в бегство вторую пешую группу. И всадники, выхватив тяжелые боевые рапиры, ринулись вперед — их преследовать. Дабы не ушли, как в прошлый раз.

— Опасная ситуация, — констатировал Алексей.

Патрик Гордон хотел было уже что-то ответить, но не успел. Ворота ближайшего подворья отворились и оттуда стало выходить третья группа человек в десять. И их лидер… да, царевич его узнал. Это был тот самый мужчина, что заговорил с ним во время прошлого нападения.

Герасим при виде этого человека что-то не то замычал, не то зарычал. И спрыгнул с коня. Он, как и те шесть бойцов охраны, был упакован в кирасу и шлем-бургиньот. Только сверх того еще имел прикрытие рук и тассеты, закрывающие ноги до колен.

Этот лидер отряда сначала усмехнулся, глянув на одного бойца. Уже не молодой Патрик Гордон не представлял явной угрозы, остальные же вообще не были вооружены. Однако, увидев лицо Герасима, побледнел, словно встретил что-то… что-то потустороннее. Даже отступил, отходя за спины своих людей, диким каким-то взглядом глядя на телохранителя царевича.

— О! Узнал, что ли? Герасим это что, знакомый твой старый?

— Ы-ыы-ых… — произнес тот и сделал несколько непривычных окружающим жестов рукой. Царевич же пусть с трудом, но уже разумел этот язык немых, что его телохранитель с Ариной придумали.

— А… так это тот Му-му, кто у тебя жену увел? Какая встреча! Ты его только не убивай… если получится. Чтобы было кого поспрашивать. А в остальном действуй по велению тебе сердца.

Герасим улыбнулся.

Страшно.

Жутко.

От чего эти люди несколько отшатнулись.

Телохранитель же выхватил оба пистолета и не глядя всадил из них левее и правее их лидера. Со всех четырех стволов. Картечью. Буквально с нескольких шагов. По головам.

И, выхватив свою саблю, ринулся в атаку.

В отличие от остальной охраны он ценил именно саблю. Причем не легкую, а именно тяжелую с хорошей, выраженной елманью. Этакий сочный турецкий кылыч. Привык, как сам объяснял. Просто привык.

Завязалась свалка.

Эти тоже палками пользоваться не стали. Побросали их, да повыхватывали сабли и чеканы из-за пояса. Но это им мало помогло. Герасим ревел… хм… мычал как раненый медведь и давил неприятелей.

Вот один неудачно оступился.

И сабля телохранителя рассекла его, чуть не развалив надвое. Во всяком случае грудную клетку вскрыв.

Вот еще.

И еще.

Их лидер стремительно терял свои позиции, отходя.

По Герасиму тоже иной раз прилетало, но доспехи надежно спасали. Его могли нормально достать только по нижней части ног, в лицо-шею спереди, да кое-где в открытые участки, сзади. Но это поди попади. Он ведь не стоял на месте и активно работал своим клинком. Так что, сабли противников только звякали, ударяясь о металл его защиты.

Бой затягивался.

По дороге что-то крича бежала группа патруля. Видимо выстрелы и вой их привлек. Пожар-пожаром, но там, откуда доносятся такие звуки явно что-то дурное творится.

Минута.

Они подбежали к царевичу и, увидев драку Герасима с все еще группой противников, ринулись туда. Это были обычные солдаты, которым, в отсутствие стрельцом поручили полицейские функции. Так что из оружия у них с собой имелись только сабли и рапиры. Да, они не самые лучшие фехтовальщики, мягко говоря. Но их было довольно много. Так что ситуация резко изменилась… и быстро завершилась.

— Пожар-то был? — поинтересовался у командира этого патруля царевич.

— Да нет. Во дворе стог сена сырого загорелся. Как — никто не ведает.

— Ясно…

На этом, впрочем, история не закончилась.

Три подворья оказались не совсем пусты. И потребовалось приложить определенные усилия для взятия тех, кто внутри укрылся.

Алексей не спешил туда соваться со своими людьми. Просто заблокировал и все. И патруль не пускал. Кроме одного подворья, у которого невольно получилось занять внутренний двор.

Довольно скоро подтянулся Ромодановский с группой поддержки. Ведя за собой аж две роты солдат. Которыми заблокировали, а потом и вскрыли эти «ларчики».

— Всех взяли? — поинтересовался царевич.

— Всех. Слава богу, — перекрестился Федор Юрьевич.

— Ты бледный какой-то?

— Они ведь могли тебя взять.

— Думал, они покинули Москву после того провала?

— Ну а как же? Это ведь риск какой. А за вновь прибывающими я пригляд утвердил.

— Они бы вряд ли в прошлый раз столь малыми силами вышли меня брать, если бы у них их было вдвое больше. Не так ли?

— Так. — мрачно кивнул Ромодановский. — Проглядел.

— А это можно было не проглядеть? Ладно. Чьи это подворья?

— Купцов. Но их самих уже полгода никто не видел. Сказывали, что по торговым делам отлучились. Обычное дело.

— Обычное. — согласился царевич. — Полагаешь, что в будущем не повторится?

— Кто знает? — пожал плечами князь-кесарь.

— Надо будет общине их купеческой предъявить, что де, снюхались с врагами Отечества. И пустили к себе воров лихих, пытавшихся царевича добыть. И виры с них за то потребовать. Ведь знали шельмецы. Или мыслишь — не ведали?

— Отчего же не ведали? Ведали. Может и не все, но о том, что на трех подворьях отряды собрали, без каравана, точно ведали. Но такое бывает. Например, ежели хранят что ценное. Товар какой. Или готовятся сей товар встречать, али сопровождать.

— Значит не уследить?

— Не уследить. Да и предъявлять купеческой общине не за что.

— Предъявить и можно, и нужно. Вот спрашивать не обязательно. Попугать и довольно для начала. Пущай наперед тебе докладывают о всяких таких сборищах. Чтобы дурного дело не учинилось. А ты, ежели заприметишь странность, уже и сам проверишь.

— Если только. Но чую — загоняют, пытаясь своих недругов со свету сжить. Да и меня с ума свести.

Царевич на это ничего не ответил.

Захват подворий, на которых укрывались злоумышленники, в целом ставил крест на этой истории. Быстро найти новых подельников — задача весьма сложная. А теперь, допросив выживших, Ромодановский почти наверняка выйдет на подельников. И им придется уже сегодня бежать из города. Возможно даже, что уже, взяв руки в ноги, они дали ходу. Наверняка же им доложили о том, чем дело кончилось.

— Думаешь Милославские? — спросил после долгой паузы Алексей.

— Не знаю. На них не похоже. С ляхами они дружны. То верно. Но похищать тебя… Зачем?

— Это имеет смысл в трех случаях. Первое — получение выкупа. Однако подобное можно смелось исключать. За такие проказы потом все одно найдут и накажут. Второе — вынудить моего отца к каким-то поступкам. Я ведь, все-таки единственный наследник. Это вполне себе дело. Ведь у поляков сейчас выборы. Государь наш Петр Алексеевич продвигает Августа саксонского. А ему далеко не все рады. Вот и, прихватив меня, можно было бы убедить папу отказаться от сего.

— А третье?

— Если задуман переворот и злоумышленникам нужно взять меня в заложники. Чтобы потом как-то свой успех оформить. Например, как регентство. Оттого я про Милославских и спросил.

— Они, конечно, воду мутят, но на такое вряд ли пойдут.

— Думаешь?

— А если и пойдут, то иначе. У них здесь много своих людей и подворий. Все эти игры с купцами им устраивать нет никакого смысла. Только возня лишняя.

— Ладно. Допустим. А с кем эти купцы сбежавшие дела вели? Есть у них что-то общее?

— Ты думаешь они тут не сами по себе?

— Даже если и сами по себе, то надо понять — кто их купил. И установить особый контроль над людьми, союзных нашему недругу. Или тебе нужно третье повторение попытки похищения? Рано или поздно у них может и получится…

Алексей нервно выхаживал по помещению.

Думал.

Совершенно погруженный в мрачные мысли.

Сегодня в Москву пришли выборные от четырех стрелецких полков, стоящих в Великих Луках. С челобитными в Стрелецкий приказ, дабы им выплатили задержанное жалование и выдали кормление.

На первый взгляд — ничего такого.

В реалиях XVII века обычная история. Правительства редко выполняли свои финансовые обязательства в срок. Даже перед своими войсками. И те, в ответ, нередко бунтовали. Так что прибытие с челобитной выглядело крайне позитивным развитием событий. Алексея же это объяснение ничуть не грело. Скорее, напротив — пугало.

— Началось, судя по всему. — произнес он во время разговора с Ромодановским. — Теперь это точно Милославские.

— Думаешь? — со снисходительной улыбкой спроси Федор Юрьевич. — Сейчас стрельцам выдадут все запрошенное и они отправят восвояси с миром.

— Было бы славно. Но мне кажется добром это не кончится.

— Отчего же?

— Помнишь я тебе сказывал, что стрельцов на бунт так просто не поднять? Им жизнь в принципе нравится их. И лишний раз воду мутить им не с руки.

— Ты мне много раз о том сказывал. Все уши прожужжал. Мы про это так много говорили, будто сами задумали что неладное.

— Они пришли, потому что их лишили денежного довольствия и кормления. Тебя это не смущает?

— Бывают перебои. Редкий год без них обходится. А они все люди опытные и пустого творить не станут. Ничего ведь непоправимого не произошло.

— На первый взгляд — да. Но отца моего, Государя Петра Алексеевича в России уже почитай год как нет. Отчего люди расслабились. Вон — ропщут, дескать, долгая служба у стрельцов. Что домой, к семьям не пускают их. Ой как неспроста это. Да и все прочие подготовительные дела Милославские вели не просто так. Они ведь столько старались. Думаешь, просто так откажутся?

— И какая связь между ними и этими недовольными стрельцами?

— Я, как ты мне позволил по приказам ходить, стал особо следить за Стрелецким. Опасность ведь великая. Шестнадцать лет назад они вон что учинили…

— А мне о том не сказывал?

— А о чем там сказывать? Сам приказ отпускал на содержание полков все как полагается. Во всяком случае по бумагам. А стрельцы оказались в столь тяжелом положении. Это как понимать? Неужто разворовали по пути? Или полковники? Или в бумагах муть писана обманная? Понимаешь, к чему я клоню?

— А к чему? Разворовали. Так-то не редкость. Но Милославские к этому какое дело имеют?

— А кому это выгодно? Берем воровство, вынуждающее стрельцов послать выборных. Добавляем к нему то, что папа уже год как не в державе своей. И это многим голову кружит. А потом предположим, что к стрельцам тем поиздержавшимся кто людишек послал, да смущает их умы речами. Что получится?

— Так не послал же никто.

— Так мы и не знаем о том. А вдруг? Ты, кстати, слышал новые слухи?

— Слышал, — нехотя согласился Федор Юрьевич.

— Немцы дескать сгубили царя нашего и подменыша ему поставят. А я — одержимый нечистой силой по колдовству немецкому. Чуешь чем это пахнет?

— Эти слухи редкие. Их мало кто пересказывает. Поддержки среди людей они не имеют.

— Но семена сомнения сеют. Разве нет?

— И что ты от меня хочешь? — устало вздохнув, поинтересовался князь-кесарь. — Чтобы я на основании твоих измышлений взял под арест кого из Милославских?

— Почему кого из? Всех.

— Ты ведь понимаешь, что это невозможно?

— Понимаю. Но ведь желать и делать все ж разные вещи.

— Какой им резон устраивать бунт? Софья — старая баба. Мужчин с правами на престол у них никого нет.

— Если поставить Софью царицей, то потом, после можно выдать какую из дочерей Иоанна Алексеевича за сына Августа саксонского или за самого Карла шведского. Как понимаешь — дело верное. Ежели они согласятся, то Россия попадет в личную унию. И, главное, это даст Милославским серьезную силу. Либо в лице шведской армии, либо польско-литовской.

— Эко ты завернул, — покачал головой Ромодановский. — Август на такое не пойдет. Если бы не отец твой, то не видать ему польского престола. А совсем уж неблагодарной скотиной он не является. Карл же молодой того хуже.

— Почему хуже? Там еще больше долг перед папой?

— Дурной он. Баб избегает. Живет странными грезами. С таким не договориться. Его ведь уже пытаются женить. Али не слышал?

— Заграничные новости до меня редко доходят.

— Вот значит — дошли. Ведутся переговоры о его бракосочетании либо с дамой датской королевской семьи, либо с представительницей Гольштейн-Готторпов.

— Это которые держат свои владения между Данией и Священной Римской Империей?

— Именно.

— Но там же близкородственный брак. Кто невеста Карлу приходится?

— Двоюродной.

— Кошмар… — покачал головой Алексей. — У него же родная сестра есть. Отчего он ее в жены не сватает? В чем разница? Это же инцест, который ведет к вырождению.

— Что-что?

— Инцест. Нечистое кровосмешение. Ибо сказано — кто с родичами сходится на ложе, тот Бога гневит. — патетично произнес Алексей.

— А где сказано?

— Не помню. У меня в голове уже столько всего перемешалось от чтения, что слова помню, а откуда они — нет. То ли в Левите, то ли во Второзаконии. Не помню. Где-то в книгах Ветхого завета. В писании прямое осуждение взятие в жен родственниц, наравне с сожительством внебрачным, содомией и соитием с животными. Это все каралось в библейские времена смертной казнью.

— Их церковь в том греха не видит. Не родные брат с сестрой — и ладно.

— Дурная у них церковь. Не православная. — фыркнул Алексей. — О грехах тех даже у Ярослава Мудрого сказано. В незапамятные времена. И даже наказания установлены суровые. Сие не шалости.

— Сам Карл не желает связываться с девицей Гольштейн-Готторпов. Возможно по этой причине. Сказывают, что он очень верующий. А союз его с датской девой тормозится их этим собранием…

— Риксдагом?

— Да. Им.

— А не они ли ему этот союз предложили?

— Они. И что же? Мыслю я предложение то было токмо для того, чтобы склонить его к гольштинской деве.

— У них же войны нет.

— А толку? Дания и Швеция как две старые склочного нрава собаки — грызутся постоянно из-за всего подряд. Сейчас нет войны? Так завтра будет. И жена датчанка шведскому королю будет совсем не к месту.

— Вот! — воскликнул Алексей. — Поэтому если ему предложат какую из дочерей Иоанна Алексеевича да при правящей Софье, да так, чтобы Карл стал наследником ее, то он может и согласится.

— Думаешь, что Милославские совсем дурные? Иноземца на престол звать? Это же уму не постижимо!

— Ой… ну что ты мне рассказываешь? Али забыл, что в Смуту бояре позвали на престол короля Польши и Великого князя Литвы? Как раз из шведского дома Ваза.

— Его на царство не венчали!

— Так, — кивнул Алексей. — Но он был объявлен царем Руси. И таковым считался более года. Срок не малый. Сам понимаешь. Так что, почитай, между Рюриковичами и Романовыми было два правящих дома. Годуновы и Ваза. Или три, если считать Шуйских. То, что швед не доехал до Москвы и не венчался на царство — условность. Ибо бояре пригласили его на царство чин по чину, и он согласился.

— Ты говоришь опасные слова.

— Земский собор после низверг его с престола. Но… это ведь уже было? Было. Почему бояре вновь так поступить не могут?

— Потому что. — отрезал князь-кесарь, которому разговор этот нравился все меньше и меньше.

— Блажен кто верует, — пожал плечами царевич. — Не знаю, как ты, а я переживаю. У Милославских есть поводы устраивать переворот. И вот эти стрельцы, пришедшие с челобитной к главе Стрелецкому приказа здесь не спроста. Надо бы проверить как обстоят дела в иных полках. Может их там тоже голодом морят или еще как измываются. Четыре полка — это внушительно, но их супротив московских солдатских полков мало. А ежели все стрельцы придут? Совладают? А если полковников солдатских подкупят? Как нам в такой ситуации быть?

— Ты так говоришь, будто Государь наш мертв.

— Дай ему Бог здоровья! — произнес Алексей и демонстративно перекрестился. — Но вдруг эти гады что удумали? Я слышал в шведских землях, когда он по ним ехал, его дразнили умышленно. Думаешь, просто так?

— А думаешь по злому умыслу?

— Я не знаю. Может быть и так, и этак. Он вдали от своей державы. А потому уязвим. Его окружают верные люди. Да. Но что, если кто-то из них не так уж и верен ему? И потравой или еще каким изведением занимается? Или займется, улучшив момент?

— Это не ты, а я должен такими мыслями голову себе забивать, — мрачно усмехнулся Федор Юрьевич.

— Одна голова хорошо, а две лучше. Хоть и мутация.

— Что такое мутация?

— Это когда что-то меняет неправильно. Три руки там вырастает или пять ног. Ежели на виду. Вот я и слышал такую присказку, что одна голова хорошо, а две мутация. Сие говорилось к тому, что в любом деле за все должен отвечать один человек. Одна голова. Потому я просто высказываю тебе свои опасения. Что делать дальше — не мне решать. В конце концов я еще маленький.

— Маленький он… — буркнул князь-кесарь, прекрасно поняв, что этот царственный шпендик только что прозрачно намекнул на личную ответственность за бунт. Что он де князь-кесарь головой будет отвечать, ежели что случится.

Мерзко.

Неприятно.

Но в целом верно.

Только обычно ему о том вот так — в глаза — не говорят. Опасаются. А тут — напомнили. Посему Ромодановский остался крайне мрачным, когда его покинул Алексей. Ему было над чем подумать. Даже если опасения царевича верны, Федору Юрьевичу было совсем не просто такие сложные конфликты разрешать. Ведь его власть базировалась не на лично преданных воинах, а на договоренностях и связях.

Даже если все так.

Даже если Милославские и задумали учинить такой переворот… их арестовывать всех он не мог. Ибо иные бояре не поймут. Только лично заговорщиков. Да и то — лишь имея веские доказательства.

К тому же Ромодановский заметил, что Алексей специально вывел себя за скобки рассуждений. То есть, опустил те варианты, в которых что-то будет решаться насчет престола с его участием. А именно такое развитие событий выглядело в глазах князя-кесаря самым вероятным.

Да, он не собирался изменять Петру. И он постарается сделать все, что от него зависит для спасения ситуации. Но замена Петра на Алексея казалась ему вполне рациональным делом. Более того царевич, в отличие от отца, был ему ближе по духу и понятнее, что ли. Так что, даже если все пойдет не так, он вряд ли потеряет свое положение, а то и укрепит…

История со стрельцами развивалась.

Несмотря на ожидания Ромодановского, быстро разрешить этот вопрос не удавалось. Прибывшие выборные явно тянули время. Это ему и Алексей сказал, указав на явные странности в поведении, и он сам прекрасно видел.

Зачем?

Ответ князю-кесарю не нравился.

Очень.

Однако это все было покамест домыслами.

Главной проблемой являлось то, что Милославские действовали очень осторожно. И доказательств их вины не было. Все-таки боярские роды в основе своей это не Старки из Игры престолов, со своей прямолинейной интеллектуальностью шпалы, непонятно как удержавшиеся на плаву столько лет. Отнюдь. Настоящие аристократы умели играть долгие и сложные партии. Семейное воспитание, так сказать. Иначе им было не выжить и не удержаться у власти. Ведь желающих их подвинуть всегда хватало.

В принципе Ромодановский знал — эти мерзавцы действительно что-то готовят. Но ударить по ним на упреждение не мог. Да и будь на его месте царь — тоже не получилось бы.

Почему?

Так не секрет.

Какой бы абсолютной на словах не была власть правителя, на деле она всегда была достаточно сильно ограничена. Потому что проистекала из поддержки влиятельными персонами, которые, в свою очередь были сильны лояльными уже им людьми. Этакими кланами, связанными воедино общностью неких интересов. В первую очередь, конечно, финансовых. В XXI веке их стали более политкорректно называть властными группировками, ведь далеко не всегда даже родные братья находились в одном таком клане. Впрочем, сути это не меняло. И на практике в любом государстве всегда было несколько подобных кланов. Правитель же, будь то президент или царь, выражал своего рода консенсус их интересов. Выступая арбитром. Или, если говорить вульгарным языком — этаким смотрящим.

И если клан, к которому этот самый правитель относился, являлся доминирующим и самым сильным, то в стране все складывалось относительно спокойно. А вот если нет — начиналась беда, равно как и при острых внутренних конфликтах, ведущих к фактическому расколу клана — то есть, к ослаблению доминирующей группировки.

Именно такая ситуация и произошла в 1689 году, когда после смерти Федора Алексеевича формальная власть оказалась в руках Петра. Он представлял клан Нарышкиных. Достаточно слабый и не обладающий должным влиянием. В отличие от Милославских, которые все правление Алексея Михайловича и далее до падения Софьи укреплялись.

Наталья Кирилловна по этой причине и настояла на браке своего сына на дочери из рода Лопухиных. Рассчитывая на то, что сможет качественно усилить Нарышкиных, ведь у Лопухиных имелось немалое влияние среди стрельцов. Но что-то пошло не так. В первую очередь из-за поведения родственников Евдокии Федоровны, у которых случилось банальное головокружение от успехов. Их понесло. И вместо усиления Нарышкиных, они напротив стали их дискредитировать и ослаблять.

Вот и выходило, что царь к 1698 году относился к достаточно слабому клану. Которому оппонировали весьма сильные Милославские при выжидательной позиции остальных. Почему оппонировали? Так все просто.

Как там пелось в песни про мальчика Петю?

… стал Петя мошенник, мошенник и плут. Скопил целый фунт. Но в том-то и дело, что он не один. Кто больше всех деньги на свете любил? Он это забыл.

Или это песня не про мальчика Петю?

Не суть.

Самый крупный и влиятельный клан внезапно стал терять свои позиции. Ведь Нарышкины, пытаясь укрепиться, оттесняли их людей с ключевых должностей. Параллельно вербовали и перетягивали их дочерние кланы и отдельных личностей на свою сторону. И тем самым ослабляли влияние. Осторожно. Аккуратно. Да. Но денег от этого больше в клане Милославских не становилось. И положение их с каждым днем становилось все более шатким. Так что им требовалось предпринимать какие-то шаги, чтобы не утратить свое положение.

Если бы было все было наоборот — никто бы даже и не квакнул. В конце концов негласные правила взаимоотношений между кланами в целом не нарушились. Но наоборот не было…

Так или иначе Милославские хотели вернуть свое положение.

Для чего им требовалось отодвинуть Нарышкиных от власти. То есть, избавиться от Петра. Как минимум. И договориться в этом вопросе вряд ли бы получилось по целому комплексу причин. Начиная со старого-доброго бабла, которого, как известно, на всех никогда не хватит, и заканчивая противоречиями религиозного характера. Ведь отец царицы Марии Ильиничны Милославской относился к той группе бояр, которые поддерживали старообрядцев. Что в полной мере аукнулось во время стрелецкого бунта 1682 года, когда активисты от старообрядцев активно участвовали в его организации и продвижении. Да, там все сложилось неоднозначно, но именно этот клан был той силой, на которой старообрядцы опирались в надежде на реванш.

Клинч был комплексный.

Алексею чрезвычайно хотелось устроить этому клану что-то вроде ночи длинных ножей. Но он прекрасно понимал — это было бы концом. Потому как нарушало устоявшиеся негласные правила игры. И поступи он так, сам бы потом прожил очень недолго. Отравили бы, посчитав бешеной собакой.

В оригинальной истории после бунта 1698 года Петр не рискнул Милославских вырезать. Доказательств ведь, которые можно было бы предъявить, не имелось. Поэтому он и лютовал, срывая злость на исполнителях. Прекрасно понимая, что они по большому счету жертвы, которых просто использовали в темную.

Это не плохо.

Это не хорошо.

Это обычно.

Подобный расклад знал и Алексей, и тем более Ромодановский. Оттого и скрежетали зубками, но не спешили с поступками. Пытаясь добыть доказательства вины если не всего клана, то хотя бы отдельных его представителей. Милославские также прекрасно понимали расклады и вели свою партию осторожно.

Танго на тонком льду продолжалось.

И чем дальше, тем больше царевич понимал — он стал тем фактором, который вынудит Милославских действовать более решительно. Его проказы с успешным поиском воров Алексеем их очевидно пугали. И прозрачно намекали на то, что их в недалеком будущем вообще под лавку загонят.

Посему царевич решил подстраховаться и в один прекрасный день вывел на приватный и достаточно откровенный разговор Патрика Гордона…

— Ты ведь понимаешь, что вся эта история со стрельцами добром не кончится?

— Понимаю.

— И как ты поступишь?

— Я буду верен присяге.

— У нас сейчас кого не спроси — все ей останутся верны. На словах. — горько усмехнулся Алексей.

— Какой смысл мне тебе лгать? Я стар. Я столько лет внес службу беспорочно, чтобы перед смертью замараться изменой?

— Извини. Сам понимаешь — ситуация острая.

— Острая. Потому и не серчаю.

— Отец мой повелел распространить на все московские полки новые экзерциции с байонетами французскими, названными мною штыками. Отчего же только Бутырский полк упражняется?

— Потому что ситуация острая.

— Не понимаю.

— В Преображенском, Семеновском и Лефортовом полках особая благодать. Полковники нарочито солдат не гоняют, давая им роздых и возможность приработком положение свое укрепить. Чтобы поднять их верность. Оттого приказ государя и выполняют спустя рукава. Хотя и не пренебрегают им. Отобрали охочих и свели их в учебные роты, дабы потом тех применить для обучения всего полка. Вот те и занимаются. А остальные — нет.

— Ясно…

— Не веришь?

— Мыслю — на что-то такое и рассчитывают Милославские. Не так ли? Неужели начали прикармливать солдат?

— Слава Богу до этого пока не дошло. Но офицеров — да, прикармливают. Оттого те и не рвутся выполнять приказ отца твоего. Заодно набивая себе доброе отношение солдат. Дескать, заботятся о них и лишний раз не тревожат.

— А ты отчего так не делаешь?

— А солдаты и так знают, что я о них забочусь. За столько лет службы уже доказал. И ежели требую упражняться, значит то для чего-то надобно. Причем остро надобно. По-пустому ведь я их никогда не тревожу.

— Смотри — эти выборные от четырех полков стрелецких: Федора Колзакова, Ивана Черного, Афанасия Чубарова и Тихона Гундертмарка. Так?

— Так.

— В Москве стоят Лефортов, Бутырский, Преображенский и Семеновский полки. Самые крепкие пехотные полки во всей армии моего отца. Раз на раз им в поле не тягаться. Верно мыслю?

— Верно.

— На что расчет Милославских? Не понимаю.

— Говорят, что иные выборные идут, уже из Севска, Брянская и Белгорода.

— Это точно?

— Не ведаю. Мне на ушко шепнули. Намекнув, чтобы я не рыпался.

— Так вот почему ты стал свой полк усиленно готовить к штыковому бою?

— Да. Если все это правда, то мы можем столкнуться со значительными стрелецкими силами. Как бы не с ними со всеми, разом. Возможно даже не только с ними. Кто знает? Если дела пойдут плохо — постараюсь увести полк. Даже боем, если нужда придавит.

— Хм. Но то — полевая битва. Возможно даже и не битва, а стояние какое. Дабы вывести полки верные моему отцу из Москвы. Вряд ли Милославские хотят уничтожить самые крепкие силы армии.

— Я тоже так думаю. Но как там все сложится — один Бог ведает.

— Значит им потребуются силы для занятия и удержания города.

— А ты забыл кто на тебя покушался?

— Думаешь, они рискнут взять казаков и ляшских шляхтичей?

— Отчего же сразу ляшских? Примут их к себе на службу — вот уже и наши. Да и так мало ли, что ли бедных помещиков? Им не так-то и много нужно пообещать, чтобы смутить верность.

— Вот как… Интересно… Хотя ожидаемо.

— Ожидаемо, — кивнул Гордон. — Так что сам видишь — все весьма неоднозначно. И я бы, если бы стоял в стороне от этих дел, не стал бы даже пытаться гадать кто выйдет победителем. А так… мне просто деваться некуда. Хочу умереть с чистой совестью.

— А Головин, фон Блумберг и Лим — они понимают, чем пахнет эта история?

— Прекрасно понимают.

— И не готовятся к тому, чтобы в случае чего, прорываться с боями?

— Нет.

— Измена?

— Это иная тактика, — грустно произнес Гордон. — Они не от хорошей жизни дают возможность солдатам приработком положение свое поправить.

— Неужели обрезали снабжение?

— Явно не отказывают, но все что можно затягивают и урезают. Причем шельмецы находят добрые оправдания. Ну и воровство обострилось.

— Федор Юрьевич знает об этом?

— Разумеется. Но, повторюсь, ловки шельмецы. Уже полгода как полки страдают. Не только у стрельцов сложности.

— А ты как выкручиваешься?

— Свои деньги вкладываю. Благо, что пока могу. Иначе бы тоже пустил на приработки солдат.

— Давай так. Я сегодня поговорю с тетей. Возможно что-то мы сможем из своих кошельков выделить. Не обязательно деньгами. С мамой поговорю. На все четыре полка вряд ли хватит, но верных солдат надо накормить.

— Надо. — серьезно произнес Патрик. — А ты не боишься, что остальные полки осерчают?

— Так выдачи эти оформим как поддержку за учебу делу ратному. Они же ими не занимаются.

— Это опасная игра. Такие дела подорвут уважение солдат к их полковникам. А те и так сохраняют лояльность с большими оговорками.

— Думаешь мне не нужно в это встревать и пустить все на самотек?

— Нет, конечно, — улыбнулся Патрик Гордон. — Просто предупреждаю — ситуация и так опасная. Хотя то, что ты готов идти на такой риск, уже хорошо.

— Может быть еще быстрой стрельбе станешь полк учить?

— Толку? Ружей для того годных добрых нет на полк.

— А если я их добуду? Или изыщу средства для переделки имеющихся?

— Тогда и поговорим…

Вечерело.

Уже даже смеркалось. Однако у князя-кесаря в окна горел свет. Обычно он не любил засиживаться, предпочитая вставать пораньше. Но тут изменил своим привычкам. Дела то закручивались лихие. И для относительно скрытной встречи с царевичем и Патриком Гордоном другого времени не нашлось…

— … я договорился с Петром Аврамовичем. — произнес Алексей. — В случае заварушки они все отъедут из Москвы и маму вывезут.

— Ты уверен? — скептически переспросил Ромодановский. — Как мне сказывали они хоть и охладили свой пыл, но все одно — тяготеют к Софье. Надеются, видно, что она их золотом и шелками осыплет.

— Как раз на этом я и сыграл. Предложил держаться не Милославских или Нарышкиных, а своих интересов.

— И в чем же они?

— В том, чтобы сохранять царицу при себе и разыгрывать через нее свою шахматную партию. В шахматах глупо сразу терять королеву. В жизни, вестимо, утратить царицу ничуть не лучше. Поэтому ее следует сразу же вывезти из города в безопасное место. И уже оттуда смотреть на то, как все пойдет. А потом присоединится к победителю.

— Даже так? — улыбнулся Федор Юрьевич. — Вот прям так им и сказал?

— Ну а как еще? — пожал плечами царевич. — Намеков они не поймут. А так — в лоб — весьма заинтересовались. Я, правда, им добавил про то, что выгоднее им переждать, а потом к отцу моему с царицей выйти, даже если Милославские город возьмут.

— И в чем же их выгода в этом случае?

— Отчего же? Спрашивали. Да она не хитрая, если посмотреть. На поверхности лежит. Милославские, если победят, то сделают это с ними или без них. Лопухины в этом деле без сильной надобности. Поэтому им вряд ли что-то весомое дадут в награду за поддержку. А вот папа, если окажется в сложной ситуации, высоко оценит тот род, кто первым его поддержит. Да еще сохранив ему его царицу.

— Но ведь Государь может и проиграть.

— Может. Но у победы Милославским нет будущего. Швед или лях, которые рано или поздно воцарятся на Руси в случае прихода к власти Милославских, поведут себя безобразно. В этом Петр Аврамович не сомневается. А потому согласился со мной, что это приведет к новой Смуте, которая Лопухиным совсем не нужна.

— Странно выходит. Ты предложил им выбрать сторону победителя, но говоришь, будто бы убедил в том, что Милославские не смогут победить. — прищурился Ромодановский.

— Не совсем так. С одной стороны, да, я предложил им выбрать сторону победителей. С другой стороны, я просто донес до них мысль, что даже если победу одержит Софья, ничем хорошим для России и их лично это не закончится. Так что выбор… он такой… — сделал неопределенный жест царевич. — Вроде бы и есть, но на самом деле, если у тебя в голове не мухи елозят, а хоть немного разума осталось, то его и нету по сути.

— Допустим. — кивнул Ромодановский. — Хотя я им не верю.

— Что поделать, — пожал плечами Алексей. — С ними пока так. Это все лучше, чем вообще ничего. К тому же Петр Аврамович пожертвовал денег на наше дело. За такое дело его Милославские по голове не погладят, ежели узнают.

— Хм. Хорошо. А ты сам как думаешь с тетей Наташей уходить? С охраной своей?

— Да. Полагаю, мы пробьемся. Не думаю, что в нас будут активно стрелять. Скорее всего я им нужен живым. А вы? Уже придумали?

— Я буду при полке, — произнес Гордон. — Это лучшая защита.

— А я тут останусь, — сообщил Ромодановский.

— Не боишься?

— Они не рискнут на меня руку поднять. Даже если очень захочется. Это ведь означает настроить против себя много полков из разрядов, где мои родичи служат да друзья. Софья кто угодно, только не дура. На измену я не пойду. Убивать меня нельзя. Пыткам подвергать тоже. Так что, скорее всего, она запрет меня тут. Самое худшее — где-то у себя под стражей.

— Все равно — риск.

— Зато верный способ подстраховаться. Ежели она Москву захватит да меня в холодную посадит, то полки из разрядов вернее на сторону Петра Алексеевича перейдут…

Немного помолчали.

Подумали.

— Меня смущает ситуация с другими московскими полками, — произнес Алексей. — Они выглядят очень ненадежными. Во всяком случае их полковники.

— Скорее осторожными. Сам понимаешь — сложная ситуация. Никто из них не хочет ошибиться. Но солдаты государю верны, тут можно даже не сомневаться. Она не сможет эти полки выставить против него, ибо тут же они перейдут на сторону Петра Алексеевича. Чтобы там полковники не кричали. Самый край — полковники промедлят в нужный момент и постараются увести войска. То есть, убрать их с поля боя во время столкновения со стрельцами. А потом… хоть распускай. Во всяком случае, пока жив государь.

— Деньги я добыл. Может быть тоже станем прикармливать этих полковников? В конце концов они колеблются, а не перебежали уже на сторону заговорщиков.

— Я не стал бы так делать, — возразил Ромодановский. — Если Софья узнает, что мы вернули контроль над всеми московскими полками, то она может и не решится. В таком деле нужно бить наверняка. Слишком высока цена провала. Мы должны дать ей возможность раскрыться.

— Солдаты верны государю, — заметил Гордон. — Но полковники… они выжидают. Если Милославские победят, то они присягнут Софье. Как в этой ситуации поведут солдаты я не берусь даже гадать.

— То есть, Милославским для полного успеха нужно захватить Москву и убить отца… — тихо произнес Алексей.

— Или пленить.

— Зачем им брать его в плен? Это слишком опасно. К тому же они свои намерения уже обозначили ясно. Ведь в Риги имела место попытка спровоцировать стычку. Думаете просто так? Скорее всего они планировали его там убить.

— Это домыслы. — возразил Ромодановский. — Хотя ситуация там сложилась действительно мерзкая и странная.

— Если это не домыслы, то либо рядом с отцом есть убийца, либо скоро появится, либо они задумали какую-нибудь каверзу на пути домой. А то и все разом, чтобы подстраховаться. Они ведь на что-то рассчитывают раз затеяли этот бунт. Гибель папы даст им очень большие надежды и возможности. Я ведь пока никто.

— Так уж и никто, — хмыкнул Ромодановский. — Ты наследник престола.

— Даже если допустить, что я им нужен, то они меня сделают куклой в руках регента. А как подрасту как-нибудь изувечат, чтобы сохранить необходимость регентства. Например, глаза выколют. Хотя я полагаю, что проживу я очень недолго в случае их успеха. Поначалу скорее всего я им потребуюсь живым. Но это только поначалу. Возможно даже в первые дни.

— Ты слишком мрачен, — заметил Гордон.

— Есть такое дело. Мрачен. Но соломку лучше подстелить. Сам понимаешь — помягче падать. Кстати, я добыл деньги, о которых ты говорил. Их хватит и на твой полк, ежели год его содержать. И на три другие. И еще останется. Просил у всех с запасом. Вот и прихватил в избытке. Отдавать деньги обратно глупо. Их нужно использовать.

— Я согласен с Федором Юрьевичем. Приводить в порядок все четыре полка опасно. Заговор может заглохнуть так и не начавшись. Полки стрельцов уже идут на Москву. Но если Софья не будет уверена в успехе, то не решится.

— А что, Бутырский полк, считают, готовится к битве?

— Самым решительным образом, — произнес Патрик. — Мне даже делали несколько предложений, дабы я прекратил это все. Я отказался в довольно грубой форме. Так что ныне заговорщики совершенно уверены — Бутырский полк будет драться, и мы прикладываем все усилия к тому, чтобы он делал это крепкой, умело и отчаянно.

— То есть, чтобы мы с ним не делали, их это не смущает из-за того, что это всего один полк?

— Да.

— Так… хм… деньги у нас в принципе есть. Если вы думаете плохой идеей их тратить на приведение остальных трех московских полков в порядок, то может быть вложим их в Бутырский полк?

— Каким образом? — поинтересовался Гордон.

— Перво-наперво — это новые мушкеты. Или как их назвать? Фузеи? Ружья?

— Петру Алексеевичу нравится слово фузея.

— Пусть так. Хоть поликристаллический кремний в сферическом вакууме. Не важно. — произнес царевич, едва сдержав улыбку, это название взорвало мозг собеседникам. Он любил, как и папа, сыпать всякими терминами и словами. По разным причинам, но для окружающих это выглядело крайне родственно — вроде яблока, упавшего недалеко от яблоньки. — Итак фузеи. Я по осени беседовал с Никитой. Это тот тульский мастер, который для моей охраны делал оружие. Помните?

— Конечно. Дельный человек. — произнес Ромодановский, в то время как Гордон молча кивнул.

— Я от него недавно получил письмо. Он готов в самые сжатые сроки поставить нам две тысячи фузей. Сразу правильных. Тут и запальное отверстие нужное. И штыком их оснастить. И спинку приклада укрепить латунной пяткой, чтобы он не раскалывался от прибивания пороха о землю. Все единообразные.

— Откуда у него столько? — оживился Гордон.

— Так я ему показывал, как устроил дела с печами. И мы вместе размышляли, как бы также с фузеями обойтись. Он у меня по осени неделю считай жил. Ведь отцу требуется много доброго оружия, а закупать его за границей это и дорого, и рискованно. Вот Никита с моей подачи и старается.

— А деньги он откуда взял, чтобы столько фузей изготовить? — спросил Ромодановский.

— Я ему их нашел. Убедил купцов некоторых вложить часть своих прибылей в сие благое дело. Не все соглашались. Но после того, как я предоставил им доказательства их воровства при поставках в казну — в них проснулась и совесть, и желание помочь державе в столь славном деле. В обмен на то, я сии бумаги тебе Федор Юрьевич показывать не стану. Вот и вышло, что Никита взялся за дело со рвением. Деньги были, понимание тоже.

— Странно… ну ладно, — покачал головой Патрик, скосившись на князя-кесаря, который молча улыбался в усы.

Методы царевича Ромодановскому нравились. Вот так вытрясти из купцов денег на доброе дело дорогого стоит. И главное — радостно да с песней. Никто ведь не жужжал. Главное, чтобы наследник не увлекался. Яйца таким дельцам нужно прищемлять клещами время от времени и не сильно. А то иначе их ненароком можно и оторвать, убив всякое желание и рвение.

— А что странно? — поинтересовался Алексей у старого генерала.

— Я не думаю, что фузеи эти будут доброго боя или вообще добрыми. Слишком быстро Никита их изготовил.

— Вот и проверим. В конце концов фузеи да мушкеты у солдат Бутырского полка уже имеются. Так? Если Никита нас обманул — накажем, но без оружия не останемся. А если нет? То получим новое хорошее оружие. И полк, ежели его начать гонять, сможет укрепиться не только в штыковом бое, каковой ты с ними уже осваиваешь, но и в частой стрельбе. Разве нет?

— Почему же нет? Вполне. Если так на этот вопрос смотреть.

— Но это одно дело. Фузеи. Белое оружие у полка есть и его обновлять или подновлять, мыслю, не нужно. А вот доброго доспеха — нет.

— Это лишнее.

— Опыты, поставленные в учебной роте, показали, что нет.

— Пули мушкета пехотные кирасы или шлемы все одно не держат. — продолжал упорствовать Патрик.

— А причем тут пули? В бою что, белое оружие не применяется более? Те же шведы по твоим же словам добывают победу решительным натиском. И если мы уделяем столько времени штыковому бою, то обзавестись доспехами нам сам Бог велел.

— Солдату в кирасе не сподручно стрелять. Упор не удобен.

— В обычной — да. Видел, как мы в охране моей сделали?

— Не обратил внимания.

— На кирасу, вот сюда, — показал рукой царевич, — мы небольшую пластину крепим на заклепках. Хотя можно и на винтах, чтобы съемная была. В нее приклад и упирается. Так и прикладываться сподручнее, и отдача легче держится. Через что смогли увеличить навеску пороха в карабинах и увеличить заряд картечи.

— Да, это так, — подтвердил Ромодановский. — Сам видел.

— Хорошо. Тогда доброе дело. — чуть подумав согласился Гордон. — Но для быстрого оснащения целого полка пусть кирасами да шлемами у нас нет никакой возможности. Даже всего лишь одного полка. Их изготовление в таком количестве потребует года или даже двух. У нас их просто некому и негде столько делать. Даже если бы они имелись где накопленные их все равно потребовалось подгонять под бойцов. Это месяцы. От полугода и больше. А события развиваются так, что у нас вряд ли есть больше пары месяцев.

— Хреново.

— Очень хреново. Поэтому, я думаю, что морочить голову себе этими кирасами да шлемами не стоит. Если Никита сможет быстро поставить добрые фузеи — да, хорошо. Если тоже промедлит хотя бы два-три месяца — уже не важно. Обойдемся тем, что есть.

— Он обещался в течении пары недель привезти, ежели мы дадим добро.

— Ну и славно. А доспехи… это, к сожалению, лишь грезы. Да и дорого. Петр Алексеевич не одобрит.

Царевич в раздраженном виде немного походил по помещению, явно недовольный этой фазой беседы. Ромодановский уже знал — если тот начинает так метаться, значит напряженно думает. И может чего выдумать. Как тогда со штыковым боем. Не всегда, правда, идеи Алексея приходились по душе или соотносились с реальным положением дел. Однако каждый раз отличались необычностью. И их было интересно послушать.

Вот и в этот раз, немного пометавшись, он предложил вариант — делать невысокие кивера. Ничего слишком дорогого, долго изготавливаемого или сложного. Просто кусок войлока, свернутого в стакан. Сверху обтягивать кожей, а потом цеплять к нему подбородочный ремень и козырек.

Сразу его не поняли.

Пришлось взять бумагу и почеркать немного.

Получилось визуально что-то очень похожее на кивер образца 1812 года, тот который невысокий и с развалом. Отличия заключались только в отсутствии украшений, во всяком случае, на этом этапе. А также в наличии толстой проволоки, которую Алексей предлагал прокладывать по верхнему торцу войлочного стакана. Чтобы защищать от рубящих ударов.

Не бог весть что, но войлок в Москве имелся в достатке. И кожи никакой особой тут не требовалось — сойдет практически любая, которой также хватало. Поэтому быстро изготовить такие головные уборы в значительном количестве не представлялось каким-то особым подвигом. Не факт, конечно, что на весь полк получится за месяц-другой сделать. Но всяко больше, нежели пытаться добыть стальные шлемы. И главное — это всяко лучше, чем в шляпах или иных обычных головных уборах, не защищающих совсем от удара. Да, не шлем. Но такой кивер и стоил куда дешевле. И изготовить его можно было сильно быстрее. На порядки.

— А с кирасой что-то такое выдумаешь? — заинтересованно спросил Гордон.

— Ничего в голову не приходит… кираса — это кираса. Она ведь не только защита, но и спину разгружает, ежели ее на бедра поставить. А значит портупею, ранец и прочее можно будет на нее повесить. Но тут, видимо, надобен подход как с Никитой. Найти толкового и жадного до успеха дельца и предложить ему развернуть их выпуск.

— Это пустое, — махнул рукой Гордон. — Отец твой не пойдет на снаряжение ими пехоты. Дорого очень.

— Но ведь в этом случае одна рота будет ценнее двух обычных в ближнем бою.

— Выводы, которые в учебной роте получены, еще нужно в живом бою проверить. Да и в этом случае… — покачал головой Патрик. — Никто в Европе так не делает.

— А почему?

— Дорого.

— Но ведь еще столетие назад делали. И пехоты сильно меньше на полях сражений не стало. В той же Тридцатилетней войне[19] сколько ее там бегало? И многие ходили в кирасах да шлемах. А сейчас чего? Прямо вот все короли так сильно обнищали?

— Да нет, вроде не обнищали, — несколько растерянно произнес Патрик Гордон.

— Может быть доброй схватки рукопашной не стало?

— Как же не стало?

— Тогда что случилось? Я понимаю нищие страны, например, Швеция. Но богатые страны, чего голову морочат? Та же Франция? Она ведь тоже отказалась от доспехов в пехоте. Так?

— Так.

— Почему?

— Так дешевле, видимо.

— Дешевле что? Замещать выбитого, хорошо обученного пехотинца? Сколько длится его выучка в доброго солдата, чтобы не только приемы строевые знал, но и не робел при виде врага или под картечью? Год? Два? Больше? Сколько это обходится казне? Сильно дешевле изготовления дешевой тонкой кирасы, способной защитить его от ударов клинком и байонетом?

— Сейчас во Франции? Не скажу.

— Возможно я сейчас, скажу глупость, но, мне кажется, что доспехи уходят с поля боя из-за двух причин. Первая — кровосмешение, вторая — кружева.

— И как это понимать?

— Кровосмешение так и нужно понимать. Правители Европы берут в жены своих родственниц. От чего добра не жди. Там и уродства, и болезни всякие среди которых слабоумие, а то и откровенное безумие. Габсбурги задают моду в этом вопросе. Но не ими едиными эта грязь множится. Отчего уровень умственных способностей европейских правителей сильно проседает. И вот уже вместо доброго доспеха короли украшают своих солдат кружевами. Не так ли?

— Это… хм… однобокий взгляд. — смешливо фыркнул Патрик.

— Я же сказал, что сие глупость вероятно. Но, как мне кажется, если бы короли и прочие высшие аристократы лично вели свои войска в бой, как бывало в прошлом, то вряд ли бы они увлекались кружевами. Не так ли?

— Хм… Возможно. — усмехнулся Патрик, которого такая трактовка все больше веселила и цепляла.

— Согласись — если тебе идти на пики да рыцарские копья, то кружева тебя если и будут увлекать, то отнюдь не в первую очередь. Скорее добрая кираса. Разве нет? А если твоя жизнь и здоровье зависит от солдат, что тебя окружают, то ты и ими станешь не пренебрегать. И обеспечивать их добрыми доспехами. Или все же постараешься украсить их прованскими кружевами? А так… набрал каких-то случайных людей. Выдал им какого-то оружия подешевле. И вперед. Воевать. Перебили? Да и черт с ними. Чего жалеть этих худородных да безродных? Бабы еще нарожают. Твоя же королевская жопка при этом в безопасности. И даже проиграв, ты сможешь все уладить переговорами. Доспехи еще какие-то покупать для этих… Как такое по здравому рассуждению в голову может прийти?! А то ведь, если так подумать, то можно дойти до мыслей об отказе от бала или не дай Бог подарка фаворитке. Какая мерзость! Фу таким быть! На это ни Габсбурги, ни иные плоды кровосмесительных союзов, конечно же, пойти никак не могут. Не так ли?

— В твоих измышлениях есть что-то здравое, — кивнул Гордон, едко улыбаясь. — Короли ныне действительно в бой свои армии не ведут. Как правило. Хотя Густав II Адольф шведский водил. И он обычно ограничивался бычьим колетом, вместо доброго доспеха.

— Швеция, — пожал плечами Алексей, — нищая страна. Но и главное — чем для него закончилось это пренебрежение собственной защитой? Глупой смертью. А ведь если бы он тогда не погиб, то Тридцатилетняя война могла бы пойти совершенно иначе. И завершиться много раньше. То есть, он своей кружевной храбростью убил десятки, если не сотни тысяч невинных людей, которые бы остались жить, будь он более трезвомыслящим человеком.

— Не думаю, что все так просто, как ты говоришь, — резюмировал Ромодановский. — Если европейские державы отказываются от доброй брони, значит, на это есть свои доводы. И, хочу заметить, весьма разумные, а не твое едкое кривляние. Так или иначе, я мыслю, казна у нас не бездонная и отец твой вряд ли поддержит снаряжение всей пехоты доспехами. Дорого сие. Хотя шапки ты удумал добрые. Тут может что и сладится.

— Но ты в этом не уверен.

— Да. Не уверен. Хотя для нынешнего дело — решение годное. Полагаю, что Петр Алексеевич ругать за него нас сильно не станет…

После разговора с Ромодановским Алексей не успокоился.

Обсудил этот вопрос приватно с Гордоном.

И они оба сошлись на том, что Федор Юрьевич пытается излишне осторожничать. Что связано с его положением. Ведь одной булочкой он сидел в клане Милославских, а второй — пристроился у Нарышкиных. Это выражалось в том, что его старший сын был женат на сестре жены покойного Ивана V, а дочь была выдана замуж за брата Евдокии Лопухиной, супруги Петра. И это только то, что находилось на поверхности.

Да, князь-кесарь никогда не шел на публичное нарушение присяги и всегда придерживал буквы и духа закона. Но его положение было таким, что становилось ясно — ни Нарышкины, ни Милославские на него руку не поднимут. И, вероятно, он сам не сильно был заинтересован в том, чтобы сложившуюся ситуацию изменять.

Сюда же относилась и та легкость, с которой он принял на себя роль по сути воспитателя царевича. Старательно обучая его не мешать старым родам вести свои дела. Пусть даже и сомнительные. Вор? Да, вор. Но это наш вор. И с ним лучше договариваться, чем карать по всей строгости закона.

В принципе в этом что-то разумное имелось. Во всяком случае в отношение отдельных персоналий. Но не также тотально в самом деле? И главное, Алексей во всем этом шоу не видел резонов самого Федора Юрьевича. Ради чего он старался? Этот конфликт интересов рано или поздно нужно будет решать. И чем раньше, тем лучше. Вряд ли он это не понимал. Из-за чего тактика сидения на двух стульях выглядит в целом провальной.

Если не это, то тогда что?

Альтруист?

Может быть.

Все может быть.

Хотя в отношении непотопляемого царедворца это звучало сущей небылицей. Что-то в духе опытной проститутки, умудрившейся сохранить девственность до старости.

К тому же, царевич был убежден — князь-кесарь не мог не видеть связи между всем этим воровством и постоянными проблемами наполняемости казны, а также выполнением ею своих финансовых обязательств. Тех же платежей служилым.

Эта беда была хронической. Уходящей, судя по всему, в «тьму веков». И Федор Юрьевич ее без всякого сомнения отчетливо осознавал. Но все равно держался этакой политики невмешательства или минимального вмешательства в дела влиятельных родов. Если, конечно, те совсем берега не теряли. Вероятно, именно этим он и обеспечивал себе изрядную непотопляемость.

Не меньше странностей царевич заметил у Ромодановского и по отношении к Петру Алексеевичу. Так, например, в кризисе 1689 года Федор Юрьевич поддержал царя. Чем позволил избежать кровопролития при устранении от регентства Софьи. При этом он умудрился не выпасть из обоймы клана Милославских.

Как так-то?

Алексей не понимал. Что-то очевидное явственно ускользало от его внимания. Что-то, без чего мозаика не складывалась воедино.

И вот — новый кризис.

И Федор Юрьевич вновь занимает позицию поддержки Петра.

Или нет? Или он только это имитирует?

Этот вопрос стал тревожить Алексея чрезвычайно после того разговора. Слишком уж князь-кесарь нарочито играл в самопожертвование. Ну не бывает так. Глупо. Странно. Подозрительно. Было совершенно ясно — все не то, чем кажется…

Так или иначе, но Алексей предложил Патрику Гордону приглашать солдат из потешных полков, отходящих на приработок, на «хозяйственные работы» у бутырцев. Где привлекать их к тренировкам. За что платить те самые «тренировочные» о которых шла речь ранее. Деньги имелись с запасом, кирасы явно отменялись пока, поэтому подобный подход выглядел вполне реальным и разумным.

Солдаты не возражали.

Ни бутырского полка, ни из потешных.

Упражнения по освоению штыкового боя и быстрой стрельбы проводились «за закрытыми дверями», то есть, на площадке обнесенной высоким забором. Поэтому чем именно эти отхожие служилые занимались со стороны было не видно. И занимались ли. Может куклы ремонтировали, мешки набивали соломой или еще что делали.

Они же сами не болтали особо.

Патрик приватно переговорил с полковниками и сумел их склонить на свою сторону. В конце концов солдаты потешных полков были лично преданы Петру. И потому переход на сторону Милославских выглядел для их командиров достаточно рискованным решением. Даже в случае победы последних. Просто потому, что солдаты их могли растерзать, как говорится, «не отходя от кассы». А тут царевич предложил вполне рабочий способ. Полковники берут деньги Милославских и закрывают глаза на то, что солдаты их полков фактически тренируются с бутырским полком, беря деньги уже у царевича.

Прознали ли о такой схеме Милославские?

Алексей точно сказать не мог.

Пока никакой ответной реакции он не видел.

Для отведения глаз он проводил имитацию использования потешных солдат на хозяйственных делах при полке. Причем делалось это все демонстративно, дабы имитировать рост напряженности между служивыми полков. И несколько месяцев такую игру вполне можно было поиграть, как парню казалось.

Догадался ли Ромодановский?

Царевич был уверен — да. Но тот как обычно улыбался в усы и молчал, ведя свою игру. Какую? Бог весть. Алексей пока не мог ее разгадать. Склоняясь к тому, что «не все так ладно в датском королевстве», то есть, клан Милославских трещал по швам. Ведь к нему относились и Морозовы, и Долгоруковы, и Волконские и многие иные. И, вероятно, внутреннего единства там не хватало. Как и в 1689 году. В конце концов не так уж критичным выглядело замещение формального лидера. А частные финансовые интересы отдельных родов Милославские уже не сковывали так крепко, как раньше, имея «своего царя».

Это обстоятельство, к слову, Алексея потихоньку начинало раздражать все больше. Нет, он не был наивным юнцом. Но видел, насколько критичным выходили для страны в целом эти «интересы» в столь сложной ситуации. Слишком много «прилипало» к рукам и ногам влиятельных людей. Так, например, порывшись в бумагах ряда приказов, царевич смог выяснить куда делись доспехи. И долго тогда матерился, когда понял, что к чему. Мысленно, чтобы не смущать уши окружающих новыми, непривычными оборотами.

Строго говоря в войске нового строя Алексея Михайловичами доспехами обеспечивались солдатские полки, рейтары и крылатые гусары. Изначально. В теории. На практике все было не так уж и радужно. И если к началу Русско-польской войны с доспехами еще все было неплохо, то к ее концу уже нет.

Например, уже примерно после 1665 года в минимальное снаряжение для рейтарской службы они не входили. Да, их эпизодически выдавали из казны, но не регулярно и немного. А крылатым гусарам, развернутым в Новгороде, уже в начале 1660-х годов вообще перестали выдавать подходящие для них доспехи. Как несложно догадаться у пехоты в этом вопросе все было совсем мрачно. Уже тогда.

Причина была банальна. Деньги.

Алексей Михайлович не мог наладить работу фискальной системы и организовать нормальное наполнение казны деньгами. Из-за чего шел на разные ухищрения, но они редко давали какой-то позитивный эффект. Провоцируя возмущения. Например, знаменитый медный бунт 1662 года. Из-за этого уже в 1660-е годы казна оказалась не способна оплачивать производство доспехов. В 1670-е ситуация усугубилась. А в 1680-е была доведена до того, что из казны регулярно могли оплачивать только дворцовые расходы. Все остальное — по случаю.

Доспехи же есть материал расходный, который портится не то, что в боях, но даже при обычном хранении. Ведь нормальных способов консервации в те годы не существовало. Из-за чего к 1690-м годам царские полки доспехов уже не имели. Из-за чего, когда охране царевича потребовались кирасы со шлемами, оказалось проще найти людей, умеющих делать доспехи, чем сами доспехи. Да, люди уже были в годах. Но все еще трудились на Каширских железоделательных заводах, и кое-что помнили…

Деньги.

Деньги.

И еще раз деньги.

В стране они были.

Проблема в том, что их не было в казне, хотя налоги и всякие сборы в общем-то собирались. И весьма немаленькие. Налоговая нагрузка выглядела весьма внушительной, даже удушающей для экономики. Но до казны деньги доходили не все, да и потом… как вода уходили сквозь пальцы, теряясь при каждом удачном случае…

Алексей ежедневно навещал тренирующихся солдат. Подсаживаясь к котлу то одной группы, то другой во время обеда. Для снятия пробы, что в известной степени уменьшило воровство приказчиков да подрядчиков. Все помнили, чем окончилась попытка накормить царевича помоями при строительства печной мануфактуры. Ну и послушать солдат было полезно, как и «поторговать лицом».

Вот и сегодня.

Явился.

Поглядел как идут занятия. Отведал из случайно выбранного солдатского котла немного варева.

Послушал разговоры.

И удалился. Свою функцию он тут выполнил на сегодня.

Небольшое конная прогулка по городу. И царевич достиг своего места проживания уже более года — у тети — Натальи Алексеевны.

Как-то так сложилось, даже после примирения с мамой, он остался жить там. Просто потому что так получалось удобнее. И две неплохо оборудованные учебные мастерские под рукой, и определенная свобода. Да и сама Евдокия Федоровна проводила в этом доме времени больше, чем у себя.

Кроме того, вечерние посиделки у сестры царя из маленького клуба по интересам расширялись. Сюда приходило все больше людей. И все они имели наглость… испражняться.

Ну, так получилось.

Физиология-с.

Поначалу Алексея это не беспокоило. Да, странно немного было видеть местные обычаи, но, почему нет? Горшки и горшки. Для уважаемых людей. Для слуг, понятно, имелась выгребная яма на заднем дворе. Однако, чем дальше, тем больше это становилось проблемой. Все-таки интриги интригами, но и о земных делах забывать не стоит. Поэтому он уломал тетю на небольшую пристройку к ее жилью. Для особых нужд, так сказать.

Пока опытную.

В первой комнате располагался унитаз с водяным затвором. Массивную чашу отлили из бронзы колокольных дел мастера. S-образный медный патрубок и трубу, ведущую в выгребную яму сделали они же. В ту самую яму, в которую ходили слуги. Во второй комнате располагалось две бочки — большая накопительная и рабочая, поднятая на высоту человеческого роста. Откуда еще одна медная труба подавала воду для смыва. Причем не ведрами, а ручной помпой, благо, что они уже имелись и тут ничего изобретать не требовалось. Сам слив осуществлялся дерганьем за веревочку, открывающей клапан.

Все достаточно компактно.

И все уже работало. Хотя и проходило испытания.

Тетя обещала, что в случае успеха выделит деньги на создание целой секции с небольшой батареей посадочных мест. Так как вся эта беготня слуг с горшками во время приемов ей нравилась не больше, чем Алексею. Впрочем, сама она предпочитала делать свои дела по старинке — в горшок.

Вот, после посещения бутырского полка, царевич и заехал — посмотреть, как идут работы. Перед тем как двигаться дальше. Просто чтобы отвлечься от текущих дел.

В этом вопросе от постарался не выступать изобретателем[20]. Ну, разве что патрубка водяного затвора[21]. Да и там ссылался на рассказы европейцев, которые, де, где-то что-то слышали. Дабы придать этому своему решению оттенок модности. Чтобы и отца в последствии заинтересовать, и среди состоятельных людей ввести эту крайне полезную штуку. Заодно отведя от себя стрелки изобретателя, который сорит открытиями явно не по возрасту…

Тут надо отметить, что в свое время, еще по осени, он занялся решением всех этих бытовые вопросов чтобы отвлечься от мыслей про воровство. Все-таки много мелочей в делах, максимально отвлеченных от интриг и армии. Но чем дальше, чем больше он ловил себя на мысли, что выбор оказался не так удачен. Слишком близки оказались эти ментальные материи на, так сказать, философском уровне. И лучше бы он чем-то другим занялся, более чистым и позитивным что ли…

— … еще раз говорю, отступитесь. — хмуро произнес Ромодановский. — Ничем хорошим ваша затея не закончится.

— Неужто ты уступил дьявольским соблазнам?

— Блажишь?

— А ты нет? Семилетний сын Петра ведет себя как взрослый муж. И ты не обращаешь на это внимание. Тут любой заподозрил бы дурное.

— Не говори глупости. Ты сам видел, что он принимает причастие.

— В никонианской церкви.

— Опять ты за старое?

— Ты служишь этому еретику и порушителю веры… зачем?

— Я служу государю. Законному. А вы бунтари и заговорщики.

— Прикажешь меня взять под стражу? — с ехидцей спросил визави.

— Ты глуп. Уходи. И передай мои слова — не нужно вам за это браться.

— Отчего же?

— Вы не сможете сделать задуманного.

— Неужто ты помешаешь?

— А хотя бы и я. Но недооценивать Петра и его сына не нужно. Это опасно. Я мыслю, что ваша затея закончится кровью. Вашей кровью.

— Боюсь-боюсь, — вскинул в жесте защиты собеседник.

— Не юродствуй. Ты только что меня убеждал в том, что он ведет себя как взрослый муж. И теперь кривляешься? Не находишь это глупым?

— Он все же ребенок. Пусть и странный, но ребенок.

— Смотрите сами. Но если что — пеняйте на себя. Я вас предупреждал. Как в прошлый раз не обойдется.

Тишина.

Ромодановский не хотел продолжать этот разговор.

— Ты нам не поможешь?

— В этом нет нужды. Проиграть вы сможете и самостоятельно.

— Ты будешь верен законному государю до конца? — наконец спросил его визави.

— На том и стою.

— Если Петр умрет таковым станет Алексей. Верно?

— Верно.

— Но он юн и при нем потребуется регент. И ты понимаешь, что им станет Софья.

— У него есть мать…

— Не говори глупостей! — перебил его визави. — Его мать дура! Ее нельзя ставить регентом.

— Возможно. Но для того, чтобы выбирать регента, нужно, чтобы преставился Петр Алексеевич.

— А ты не знаешь еще? Он больше в Москву не вернется.

— Отчего же? Неужто ты ему запретишь?

— Ой… какой ты любопытный. Ты не хуже меня понимаешь, как это все делается. Тем более, что Петр Алексеевич крайне неосторожен и неосмотрителен.

— Делить шкуру неубитого медведя — очень дурная примета. Разве вас ничему не научила Рига? — от этих слов собеседник дернулся, словно от оплеухи.

— И все же.

— И все же что? В вашем деле не будет успеха.

— Ты разве не слышал, что болтают пьяные по всей Москве? Будто бы Петра и нет в живых более. Что его немцы убили. А теперь своего ряженого готовятся прислать. Особливо для того, чтобы грабить да притеснять люд русский. Так что, выживет он или нет — не так уж и важно.

— Это дешевая уловка. Она не сработает. Повторяю — передай чтобы отворотились от задуманного. Иначе пеняйте на себя.

— Иначе ты за нас возьмешься? Сам головы станешь рубить?

— Я? Нет. Зачем? Я просто перестану сдерживать этого бесенка. Он пострашнее меня будет.

— Ой ли?

— Мал клоп да вонюч. Али попытки похищения его ничему вас не научили?

— Это не мы.

— Ну конечно. А даже если и так, то со стороны то смотрели. Ума-разума не набрались? Так еще посмотрите.

— Ты не пугай нас клопом. Смешно же.

— Я вас предупредил. А теперь оставь меня. Не доводи до греха…

Раннее утро.

Алексей проснулся как обычно — с первыми лучами. Уже привык.

Привел себя в порядок с помощью влажных полотенец. По европейской моде тех дней. В принципе удобно. О нормальных санузлах пока можно было только мечтать. Особенно в условиях отсутствия водопровода и канализации. Но даже если бы они имелись лишний раз связываться с местной водой Алексею не хотелось.

Тут вот в чем дело… брали ее откуда попало. Особенно если не для питья. Обычно в Москве ее черпали из Москвы-реки, куда перед этим все сливали и выбрасывали. Ее качество из-за этого было крайне спорным и нестабильным. Даже как бы не хуже, чем в XXI веке. Только в отличие от будущего, загрязнена она была не сбросами с завода, а разлагающейся органикой. Что выглядело крайне неприятно в плане санитарии. Вот Алексей и старался быть очень осторожным с водой. Всю ее что он употреблял в пищу велел фильтровать и кипятить. Исключая, пожалуй, котлы, с которых он снимал пробу. Но там он подчеркнуто ел не больше ложки. Да и то — после того, как варево покипит.

С гигиеной все было тоже не ладно. Умываться той же холерной или еще какой «полезной» водичкой не хотелось. Просто по причине чувства самосохранения. Да, в баню он захаживал и регулярно. Но в бане каждый день не помоешься. Поэтому вариант с влажными полотенцами вполне оказался неплох. Их ведь кипятили для дезинфекции. Потом доставали. Давали чуть остыть. И теплыми подавали царевичу.

Вполне решение.

Так что — протер лицо и руки такими полотенцами. Оделся. И вышел из своей комнаты, направившись к охране. Утро он всегда начинал с того, что навещал их и выслушивал доклад о ночи. Мало ли какие происшествия приключались? Заодно осматривал их состояние. Чтобы там пьянство не пьянствовали и так далее.

— Это еще как понимать? — спросил он, войдя в помещение, выделенное бойцам под казарму. Они все находились там, скрюченно валяясь на крепких двухъярусных кроватях.

— Животы с вечера болят, — весьма виноватым голосом произнес старший одной из смен, пытаясь встать.

— Что, вот прям у всех?

— Да.

— Крутит?

— Резь.

Алексей немного побледнел.

Слуги то были вполне себе бодрые. Значит охрану потравили. Вряд ли насмерть, но вот таким нехитрым способом вывели из строя.

— Запритесь. Уберите всех людей от прострела с окна и двери. Зарядите оружие. Если потребуется отстреливайтесь.

— Нападение? — настороженно спросил голос одного из бойцов.

— Пока нет. Но скоро будет. Я попробую вырваться.

Сказав это, царевич выскочил из казармы. Глянул в окошко. Вроде тихо. Никого лишнего.

Бегом добрался до тети. Ворвавшись в ее покои, где она, впрочем, уже не спала и медленно одевалась с помощью служанок. Из-за чего застал ее в несколько откровенном виде.

— Ты что творишь?! — воскликнула Наталья Алексеевна.

— Охрану потравили.

— ЧТО?!

— Быстро одевайся. Уходим. Бегом!

Сестра царя побледнела.

Ей было неполные девять лет, когда произошел стрелецкий бунт 1682 года. И она его вполне отчетливо запомнила, натерпевшись в те дни страха. Так что перечить племяннику не стала. Второй раз участвовать в этом кошмаре она не имела ни малейшего желания.

Сам же он бегом добрался до своих покоев. Но только начал собираться, как в комнату заскочила Арина и тихо произнесла:

— У нас гости.

— Где? Уже внутри?

— Нет пока. Подошли с парадного входа. Дверь им по твоему приказу не открывают.

В подтверждение ее слов послышали глухие удары. Выбивали. То ли лавкой, то ли чем-то подобным. Нормального тарана, к счастью, у них не имелось. А входная дверь была неплохо укреплена, опять же по совету царевича.

Алексей плюнул на все. И выбежал из комнаты, прихватив самый минимум вещей. Документы хотелось прихватить с собой или сжечь, но он не успевал этого сделать. Хорошо, что самая ценные документы у него была благоразумно уложены в небольшую сумку, сделанную для него по типу жесткого кофра. Готовился. А все остальное не являлось таким уж и важным.

Наталья Алексеевна, бледная как смерть, уже спустилась.

— На кухню, — скомандовал царевич.

И первым побежал туда. За ним устремились тетя, кормилица и Герасим. Тот не ночевал в казарме, располагаясь поближе к Алексею. Оттого и не пострадал.

Доспехов надеть немой не успел. И имел при себе только саблю и пистолеты, которые были собраны в единый гарнитур на портупее. Прям поверх обычной одежды и накинул ее.

Прошли через кухню.

Подошли к заднему входу, которыми пользовались для загрузки продуктов и выноса мусора. Арина осторожно приоткрыла его и выглянула.

Никого.

Тогда вышел Алексей.

Осмотрелся.

Тихо. Только дверь продолжали ломать входную.

Подошел к углу дома.

Осторожно выглянул, присев на корточки, чтобы голова была поближе к земле и сразу в глаза не бросалась.

Там располагался небольшой пикет незнакомцев. Вид одежды схож со стрельцами, но царевич не поручился бы за их принадлежность. На боку сабли. У одного за поясом пистолет. Достаточно беспечный, уверенный в своей силе. Небезосновательно.

— Укроемся вон там, — указал царевич на нужник для слуг над выгребной ямой. — Быстрее. А этих я сейчас спугну.

И когда все укрылись, достал из кармана рогатку. Обычную такую рогатку, которую ему для шалостей сделали.

Он все-таки сумел подобрать вариант и технологию для изготовления резины. Так что теперь ждал партию каучука, заказанного через Ромодановского. Тот отвечал за торговлю табаком и имел определенные связи за рубежом. В том числе с негоциантами, ведущими сношения с колониями.

Поднял камешек с земли.

И высунувшись из-за угла выстрелил на удачу, так как особых навыков стрельбы из этого агрегата в этом теле не имел. Хоть и потихоньку начал тренироваться. Оттого и получилось, как говорится, на кого Бог пошлет.

Выстрелил. И тут же укрылся, а потом дал ходу. Туда же — в нужник, дверку в которую придерживал Герасим, ожидая его подхода.

Из-за дома раздался вскрик и звук разбивающейся керамики. А потом отборный мат. И топот. Те ребята что-то пили из кувшинчика. И видимо это что-то и уронили при попадании камешка.

Заскочил в нужник.

Дверь ее немного хлопнула. Но из-за угла дома было слышно только хлопок какой-то двери. Поэтому, как Алексей и предполагал, эта группа сходу ринулась на кухню через черный ход. Что ему и требовалось.

Фланг оголился.

Их больше никто тут не сторожил.

Поэтому всей компании удалось осторожно выйти с территории.

О судьбе слуг думать не хотелось. Царевич рассчитывал на то, что заговорщики будут вести себя цивилизованно и не подставляться глупым образом. А значит ни пожара не учинят, ни слуг не перебьют. Во всяком случае отравление охраны, которое выглядело не летальным, намекало на это самым явственным образом.

Осталось теперь решить куда и как отходить. С боем-то вариант отпал.

Кто знал о желании отходить царевича с боем посредством охраны? Ромодановский и Гордон. Но это на словах. Так-то практически любой сообразительный понял бы, что в случае опасности будет происходить. Так что пенять на них не стоило, наверное.

Во всяком случае не сейчас.

На улице в растерянности они простояли с минуту. Пока он в лихорадочных размышлениях думал где схорониться до темноты. И уже по ней пытаться выйти из города. А потом дали ходу. В темпе. Требовалось спрятаться там, где их точно искать не будут. Удивить врага, так сказать. Как в ситуации с нужником для слуг, куда аристократы такого уровня и не заглядывали, считая ниже своего достоинства. Потому никто и не подумал их там искать…

В то же время у Лопухиных что-то пошло не так «удачно», как у Натальи Алексеевны.

Они знали о готовящейся заварушке.

Они к ней готовились. Проживая который день скученно, собравшись всем родом в одном месте. Да еще с верными слугами и клиентелой.

По всей видимости бояр никто травить не решился, опасаясь политических последствий. Или слуги им были куда больше верны. Так или иначе, когда к дому подошел отряд заговорщиков, Лопухины отреагировали резко и решительно.

Главный вход распахнулся.

И из него повалили бойцы в так сказать праотеческой броне. Сам Петр Аврамович красовался в полном зерцальном доспехе. У еще парочки тоже имелась подобная. Остальные довольствовали добрыми бахтерцами. У каждого при этом имелись и сабли, и клевцы, и пистолеты, и прочее. Вооружены они были буквально «до зубов».

Высыпали на крыльцо.

И сходу, не вступая в переговоры, открыли огонь по блокирующему их дом отряду. Почти что в упор.

Так что отряд заговорщиков секунд за двадцать потерял около сорока бойцов ранеными и убитыми. Шокирующий урон, особенно учитывая, что их было около сотни.

А дальше Лопухины выхватив белое оружие атаковали.

Короткий, но жесткий натиск.

И завертелось.

У тряпичных воинов перспективы были небольшие в такой свалке на относительно небольшом пятачке. Оттого они дали деру и минуты не устояв. Тем более что перед тем их сильно деморализовал пистолетный огонь.

Все-таки Лопухины хоть и не отличались особым интеллектом в политике, но относились к старинной военной аристократии. Ключевое слово — военной. И в XVII веке они еще не успели выродится. Так что со смелостью перед лицом врага у них был полный порядок. Тем более, что их попытался блокировать не полк стрелецкий или даже два, а какая-то жалкая сотня непонятных оборванцев.

Удар.

Жесткий.

Разогнавший эту шантрапу.

И уже минут через десять они выехали с подворья увозя с собой царицу в небольшой легкой двуколке. Верховой езде она не была обучена. Зато остальные красовались на вполне достойных конях.

Здесь, правда, были не только сами Лопухины, но и наиболее им доверенные люди. А там — за городом, по их приказу, на точке рандеву, собирались лично обязанные помещики и прочий служилый люд, который они смогли стянуть. Понятно — немного. Но сотня всадников у них набиралась.

Бегать днем по улицам Алексей не решился.

Зачем?

Ведь там бродило полным полном бунтовщиков. Среди прочих. И определить в этой куче кто перед тобой довольно сложно. Они ведь не носили опознавательные знаки. Поэтому он решил переждать и выбираться из города уже по темноте.

Где переждать?

Ясное дело там, где его точно не будут искать.

Так что, имитировав бегство с подворья Натальи Алексеевны, Алексей с компанией тихо вернулись и спрятались на конюшне. В сене, которое там хранилось. Забравшись под самый потолок сарая, где и притихли.

Конюх, понятно, был в теме. Он им и помогал. А так как царевич в свое время помог ему с кучей мелких проблем, то помогал охотно. И даже едой с кухни обеспечил.

Бунтовщики то громить не громили особняк. Просто обыскали на предмет наличия Алексея и Натальи. Аккуратно. После чего ушли, разоружив охрану, правда. И посадив ее под арест в ее же казарме. Слуги же отделались легким испугом и несколькими синяками.

Понятно — какой-то свой отряд, чтобы присматривать за ситуацией, бунтовщики оставили. Мало ли царевич вернется? Но он не контролировал все вокруг и в основном расположившись в центральных комнатах пил дорогое вино. Что и позволило конюху принести и завтрак, и обед, и ужин с кухни. И там ему ни слова не сказали, так как Алексей и со слугами с кухни был если не дружен, то много им помогал. Так что теперь они отвечали тем же. Благо, что для них это не несло никакой явной угрозы. И максимум, что могли подумать бунтовщики, сидящие в засаде, если бы заметили это таскание — воруют. А то разве беда? Для них уж точно нет.

Так и перекантовались.

Стемнело.

Конюх их снабдил неприметными плащами. С которыми вся группа и вышла на улицу.

Бунтовщики гуляли.

Праздновали свой успех.

Простые горожане сидели по домам, те, кто был как-то сопричастен — гуляли. Прям вот от души. Видимо разорив кабаки, то есть, вынудив их к угощению всех и вся.

Импровизированный отряд начал пробираться за город. Самой короткой дорогой. Но очень скоро они уперлись в довольно крепкие и относительно трезвые пикеты. Их явно сторожили. А может быть и не только их.

Пришлось думать куда податься дальше.

Не придя к какому-то однозначному решению начали просто прощупывать пикеты. А тут как? А тут? И вот после примерно часа блуждания в темноте по подворотням, старательно обходя патрули, они наткнули на пикет в должной степени пьяный для попытки прорыва.

Алексей вновь достал из кармана рогатку. Поднял камешек. И выстрелил.

Мимо.

Пьяные даже не заметили пролетевшего где-то невдалеке гостинца, продолжая горланить песню разноголосицей и невпопад. Прикладываясь время от времени к кувшинам.

Еще раз выстрелил.

И вновь мимо.

«В третий раз закинул он невод…» И тут попал. Прямиком в затылок одному из самых горластых.

Получилось, очевидно, больно. Так что тот громко выругался и начал приставать к окружающим в том духе — какая сволочь его ударила. Ну и завертелось. Пошла жара. То есть, пьяная драка, бессмысленная и беспощадная, в которую очень скоро втянулся весь пикет.

С четверть часа барагозили.

На это даже какой-то патруль успел посмотреть. И порывался поучаствовать. Но волевым усилием их командира его отвели в сторонку. А потом и вообще — подальше. Так как дурной пример заразителен.

И вот, наконец, когда все шло к концу и на ногах едва стояло несколько алко-воинов, Алексей попросил вмешаться Герасима. Что тот охотно и сделал. Зайдя сразу с козырей, то есть, со своих внушительных кулаков. А он был здоров, силен и по местным меркам очень опасен. Так что, атаковав из темноты ближайшего, сумел отправить «поспать» оставшихся быстрее, чем кто-то из них что-то сообразил.

Проскочили пикет.

Двинулись дальше.

Следующий тоже был пьян. И даже сильнее. Так что прием удалось повторить. А вот с третьим — беда. Пьянство пьянствовали, но не сильно. Более того, прямо на глазах Алексея к ним подошел тот самый патруль и особо предупредил, что вздернет, если они нажрутся и передерутся как иные. Видимо радости сие обстоятельство не добавило их командиру.

— А ты умеешь громко издавать сладострастные стоны? — чуть подумав, спросил Алексей у Арины.

— Леша! — возмущенно воскликнула Наталья Алексеевна.

— Для дела надо. Спокойной. — отмахнул он. И вновь повернувшись к Арине, спросил. — Ну так как? Сможешь?

Та пошло улыбнулась и кивнула.

— Значит так. Идите с Герасимом вон туда. Ты стони. А ты принимай тех, кто придет туда поглазеть. Можешь насмерть принимать. Хоть саблей руби, хоть шеи сворачивай. Только пока не стреляй. Шумно. А мы вот тут побудем. Если пойдет сразу большая группа, то я залаю. Попробую подражать собачке. И вы сразу отходите.

Герасим сделал несколько жестов, выказывая возражение.

— Если ты стрелять начнешь — услышат. Сбегутся.

Еще несколько жестов.

— Они же пьяные. Могут не испугаться, ежели ты на них выйдешь с двумя пистолетами двуствольными. И тогда что? Стрелять?

Немного по-дебатировали.

Не пришли ни к какому итогу. И решили действовать по обстоятельствам. Ну а как еще? Ведь поведение этих пьянчужек было не предсказуемо? А ну как сразу всей толпой побегут посмотреть?

Начали.

Арина очень даже страстно заголосила. Вогнав в краску Наталью Алексеевну. Да и сам Алексей, если бы не знал, что это все постановка, подумал бы, что она там с кем-то очень вдумчиво спаривается.

Подвыпившие бойцы на пикете тоже это заметили. Почти сразу.

Сначала поржали, сально комментируя.

Потом решили посмотреть. Очень уж сочно Арина стонала.

Первый ушел.

И с концами.

Второй ушел.

Герасим еще добавил огонька и стал мычать. Тоже довольно выразительно.

Так или иначе — на пикете осталось только три человека. И они стали окрикивать остальных. Дескать, охальники совсем стыд потеряли. Их сюда службу служить поставили, а они чем занялись?

Наконец, не выдержав, и эти трое тоже туда намылились.

Алексей тявкнул, подражая мелкой собачонки.

Эти трое вздрогнули. Потом поржали отмахнувшись. И зашли в темную подворотню.

И только теперь царевич услышал сабельные удары. Быстрые. И хрипы. Видимо Герасим не очень чисто их убивал, в отличие от предыдущих.

Секунд двадцать.

И к костру пикета вышла эта парочка.

На Арине лица не было. Видимо натерпелась страха. Не каждый же день рядом с тобой людей убивают. Одного за другим. Да и вообще — в случае провала ее судьба была бы весьма печальной. И ей, как нормальной женщине, было страшно. Очень страшно. Но дело свое она сделала.

А вот Герасим выглядел довольным. Ему явно прятаться по углам не нравилось. Не тот характер. Да и душу отвел.

Проскочили и этот пикет.

И оказались в Кукуе, то есть, Немецкой слободе.

Ее Софья велела не трогать. Слишком много там находилось людей, грабеж которых и тем более гибель могли поставить ее в сложное международное положение. Там ведь и купцы важные останавливались, и посланники дипломатические, и прочие важные персоны. Так что патрули, конечно, ходили. И такие же пьяные. Но в остальном все было тихо и спокойно. Даже песни горланить им не давали.

Алексей повел свой отряд по улочкам этой слободы, выискивая дома со знакомыми ему и верными царю людьми. Чтобы можно было у них попросить помощи.

Но тут случилось ЧП.

Когда они проходили мимо дома Анны Монс, оказались промеж двух огней. С обоих концов улицы показались патрули. И нырнуть в подворотню было некуда. Так что, недолго думая, Алексей бросился к двери дома Анны и начал в нее стучаться.

— Кто там? — тихо спросила служанка.

— От Петра Алексеевича вести, — соврал царевич, постаравшись изобразить максимально хриплый и низкий голос.

Служанка невольно отворила запор.

Но тут уже подоспела Анна. Встав в дверях.

— Вы что?! Уходите! Уходите немедленно! — излишне громко крикнула Монсиха.

Патрули же, видимо, эту возню заметили и ускорили.

— Герасим, мы входим. — скомандовал царевич. И крепкий мужчина просто отодвинул этих двух женщин, давая дорогу остальным.

— Дверь закрой, — скомандовал Алексей служанке.

Та охотно подчинилась.

Но буквально через пару минут в нее уже заколотили кулаками.

— Открывай! Немедленно открывай! — орали бойцы патруля.

— Если хочешь жить, не открывай, — бросил на ходу царевич Анне, и прихватив служанку в качестве проводника, пошел в сторону кухни. Чтобы через задний двор уйти. И удаляясь отчетливо услышал где-то за спиной ругань на немецком и звук открываемого запора. На дверь то давили, так что открыть его было непросто.

Царевич ускорился.

Им требовалось как можно скорее «раствориться во тьме». Пробежали кухню. Выскочили во двор. И дали ходу «огородами».

Отбежав на где-то метров пятьсот, они остановились. Чтобы оценить есть за ними хвост или нет.

Чисто.

А вот из дома Анны Монс раздавались крики и вопли.

— Дура, — лаконично констатировал Алексей.

— Почему же? — осведомилась Наталья Алексеевна.

— Она же любовница папы. И эти о том знают. Думаешь, ее пощадят? Надо было ей с нами уходить. Или как-то еще поступать. Но уж точно не открывать дверь. Упокой Господи душу дуры твоей великовозрастной, — патетично добавил царевич и перекрестился.

Раздалось несколько выстрелов.

В доме.

Видимо кто-то из слуг стрелял. Но на этом все. Сопротивление, очевидно, заглохло. Разве что крики и вопли не затихали.

К дому же стягивались другие патрули. Видимо почуяв наживу. Ведь если пошла такая жара, то явно будут грабежи и прочие прелести.

Алексей же повел свой отряд дальше. И, добравшись дома Лефорта, нашел там поддержку и помощь. Им выделили легкую повозку и лошадь верховую для Герасима. Дали провизии, денег и проводили. А так как вся эта история с домом Анны Монс нарушила патрулирование Кукуя, уехать не состояло труда. Их просто прозевали. Как на улицах, так и на пикете, где под утро бойцы находились в никаком состоянии…

Той же ночью Петр сидел в одном злачном заведении Вены.

Переговоры провалились.

В очередной раз.

По сути царь не смог не только укрепить антитурецкую коалицию, но и решить вопрос нормального мира для России. Никто не хотел отстаивать ее интересы.

Вот и пил.

Забредя в один из борделей столицы Империи Габсбургов. Просто чтобы вокруг вертелись красивые девицы и пьянка не превратилась в унылое и грустное действо, перемешанное с жалостью к себе. Ведь, по сути, главная цель Великого посольства провалилась с треском. Обидно…

Он думал еще в Венецию заехать.

Без всякой надежды, впрочем, на дипломатический успех. Просто посмотреть на судостроение.

Сидел и пил тут он в компании с новым своим знакомым. Совершенно случайно встреченным. Неким капитаном Томасом Бартоломью Редом. Который таскался со своим первым помощником Жаном-Баптистом по прозвищу «Лягушонок». В Вене же он искал службы, пытаясь наняться к Леопольду как опытный капер.

Одного взгляда на него хватало, чтобы понять — не врет. Пират и матерый. Или во всяком случае моряк «повидавший некоторое дерьмо» в своей жизни. Но Вена не нуждалась в его услугах. И он, узнав, что в городе находится царь далекой России решил осведомится — нет ли у него службы для опытного морского волка.

Нанимать его или нет Петр еще не решил. Но вот так посидеть да поболтать? Почему нет? В конце концов он рассказывал интересные сказки о том, кто куда и что возит по Атлантике. Было видно — разбирается не хуже опытного купца. Ну а как иначе грабить то? Где что ценное взять возят знать надо. Да брать так, чтобы не попасться. А потому и в дипломатии требуется недурно разбираться и всяких иных нюансах…

— Господин, — произнесла одна из местных шлюх, подсев к Петру и нарушая беседу. — Тебя хочет видеть Черная борода.

— Меня? — удивился изрядно подвыпивший царь.

— Ты ведь бомбардир Петр Михайлов?

— А то!

— Значит тебя.

— Иди-иди, — махнул рукой Томас, расплывшийся в сальной улыбке. — Дело стоящее.

— Что за Черная борода? Впрочем, не важно…

Царь махом допил вино из кружки и направился вслед за этой шлюхой.

Поднялся на второй этаж.

Вошел в просторную комнату, где на довольно пышном стуле сидела знойная чернявая женщина испанской или итальянской наружности в окружении нескольких местных тружениц. Петр насколько растерялся. Заозирался. А потом спросил:

— Меня звал Черная борода.

— Я Черная борода, — произнесла эта знойная женщина.

— Да? И где же твоя борода? — удивился Петр.

И эта девица бесхитростно задрала юбку, пошло улыбнувшись.

Несколько секунд стояла гробовая тишина. А потом царь захохотал. Прямо уморительно и убийственно. Аж стекла в окнах затряслись. Шутка его повеселила на славу, разом избавив от мрачного настроения. Видимо ради этого хозяйка борделя и старалась. Негоже из ее заведения уходить в дурном расположении духа. Дурная это реклама. Еще подумают, что ее девочки плохо работают…

Утро в Москве наступило беспокойное.

К концу ночи, обнаружив вырезанный пикет, люди Софьи засуетились. Забегали с факелами по городу. Шум подняли. Да так и встретили рассвет, не унимаясь.

Ромодановский проснулся с первыми лучами солнца. Как обычно. И узнал об этом шуме от слуг. Выслушал молча. С улыбкой. Ему было отчетливо ясно чьих это рук дело.

После чего сел завтракать.

В это время к нему явился командир отряда, что приставили князя-кесаря сторожить.

— Что, не спится милок? — добродушно спросил Федор Юрьевич.

— Алексей ушел. — тихо и угрюмо произнес тот, прямо глядя в глаза Ромодановскому.

— Теперь веришь моим словам? Или я все так же — блажу?

— Верю. Кто же в этом мог поверить? Мальчишка же…

— Что? Хорошо ушел? Я смотрю суета, словно в муравейнике, что палкой растормошили.

— Хорошо. Ой хорошо. Своими глазами бы не видел — не поверил. Два поста передрались так, что опали все. И он их миновал. Как это случилось никто из них объяснить не может. Третий вырезали. Тела нашли в подворотне. Большую их часть забили ножом. По одному. Что тоже диво дивное. А четвертый просто проскочили на лошадях. Парочке ноги колесами повозки раздробило. Еще трое отделались ушибами. Одного походя зарубил крупный всадник.

— Герасим, я полагаю?

— Видимо.

— Что-то еще?

— Анна Монс. Не знаю, что там произошло. Но патрули почему-то ворвались в ее дом и устроили там черт знает, что. Сказывают, что у нее скрылся Алексей. Но его там и следов не нашли. А допрашивать некого.

— Как это некого?

— Слуги за оружие схватились. Вот патруль и озверел.

— Анна жива?

— Увы.

— Там хоть обошлось без вот этого всего? — сделал он неопределенный жест рукой, в которой была зажата надкушенная куриная ножка.

— Нет. Не обошлось. Ребятам захотелось попробовать бабенку, которая самому царю глянулась. Так что все плохо.

— Боже… — покачал головой Ромодановский. Потом демонстративно перекрестился и произнес. — Упокой Господь душу рабы твоя. Вы что там совсем с ума спялили?

— Сам в ужасе. И ребята мои. Я готов отслужить. Если надо я со своими людьми обеспечу тебе выезд.

— Служить он готов, — произнес Федор Юрьевич, внимательно глядя прищуренными глазками на собеседника. — А нужен ли ты мне? Чай не просто так тут оказался. А ну как еще предашь?

— Сам знаешь — долги. За глотку взяли. Куда мне деваться то было? Но то, что творится, это ни в какие ворота не лезет. Мы не на это шли.

— Точно вывезешь?

— Точно. Если надо с боем выйдем…

Дорога от Москвы до Новоиерусалимского монастыря прошла довольно спокойно. Один раз пришлось заночевать в поле. Но это было не страшно, хоть и крайне неудобно. Главное, что, обогнув Москву, Алексей сумел добраться до армии. Избежав при этом разъездов бунтовщиков. А то, что их высылали на поиски, он был практически уверен. Иное просто не укладывалось у него в голове.

И если с дорогой обошлось, то приняли их странно…

— Софья Алексеевна прислала письмо, в котором написала, что царевича убили бунтовщики, — произнес Шеин, — а тот, кто станет себя за него выдавать — суть самозванец.

— Алексей Семенович, ты в уме ли? — удивленно спросила Наталья Алексеевна.

— Более того, она там пишет, будто государь наш, Петр Алексеевич, также погиб, только уже в Голландии. И что немцы будут пытаться выдавать вместо него своего подручного в качестве самозванца. И что ты, Наталья Алексеевна, известная своей страстью к Кукую, всяческим им потворствовать станешь ради выгод своих.

— Ты вот это сейчас серьезно говоришь? — растерянно спросила Наталья Алексеевна.

— Так было написано в письме Софьи Алексеевны, — пожал плечами Шеин.

— И ты, Алексей Семенович в раздумьях? — холодно улыбнулся Алексей. — Али мыслишь, что усидит Софья? И пытаешься выгоднее пристроится?

Тишина.

— Тебе разве не ведомо, что Россию ждет, если она усидит на троне? — поинтересовался царевич. И видя молчание, продолжил. — Она старая баба. Своих детей иметь не может уже. Наследовать ей будет какая-то из дочек дядьки Иоанна. Да не просто так. Ибо ее выдадут али за сына Августа Польского, али за самого Карла Шведского, сдав таким образом Россию или в польские руки, или в шведские.

— Пустое говоришь. — тихо возразил Шеин.

— И в чем же пустота моих слов?

— Всем ведомо, что Милославские за старину стоят. Что в делах, что в вере. Им сдавать Россию иноземцам не с руки.

— А как же они поступят? Новый Земский собор соберут, чтобы призвать новую династию на престол? Сам-то в это веришь? Или быть может они все же попытаются повторить, как во времена Смуты, призыв иноземца на царство. Такого, за которым бы стояла крепкая армия, чтобы защитила их интересы. А? Чего молчишь?

— Смута то тут причем?

— Ты не хуже меня знаешь, что отец мой жив, и я — это я. Так что, миром все это не разойдется. Даже если ты меня сейчас убьешь, объявив самозванцем, то вернувшись из посольства отец начнет лютовать. Начнется большая внутренняя война. Когда эти за это, а те за то. Как тогда, сто лет тому назад. А если в ходе этой войны Милославские победят, то поступят также, как вели себя бояре прошлого. Помнишь ли? Они ведь Вазу приглашали на престол. И даже провозгласили его царем России. Что им мешает вновь поступить также, запустив новый виток Смуты? Или мыслишь, что православные потерпят над собой католика или протестанта? Тем более, что как тот, так и другой себя станут вести безобразно. А с чего им иначе вести себя? Мы то для них станем просящей стороной.

— Вздор это все, — отмахнулся Шеин. — Зря только воздух сотрясаешь.

— Почему это зря? Спросил Патрик Гордон. — Алексей все верно говорит.

Шеин напрягся.

Если Петр был формальным отцом Потешных полков, то Патрик — фактическим. Именно он стоял за их непосредственным созданием, за их тренировкой и так далее. И имел среди них такой авторитет, что Шеин рядом с ним выглядел подобием свадебного генерала. Да и в Лефортовом полку не меньший вес имел. А Бутырский так и вообще — его вотчина считай. Чуть ли не личная гвардия. Так что, прикажи Гордон арестовать здесь и сейчас Шеина — арестуют. А вот наоборот… все равно Шеина арестуют.

— Я… я… — растерялся Алексей Семенович.

Гордон же шагнул вперед, положив руку на эфес и заслоняя собой царевича.

— Что мямлишь? Ты не хуже меня знаешь, что это брехня.

— Патрик Иванович, — произнес Алексей, — благодарю.

И вышел перед ним к Шеину.

— Если Алексей Семенович считает, что я самозванец, то в чем проблема? Вот он я. Пускай достанет свой клинок и убьет. Если нет, то хватит морочить голову. А то ведет себя как девица какая. И хочется, и колется, и мама не велит.

Сказал царевич это при иных командирах, которые внимательно наблюдали за развитием событий.

— Я не это имел в виду! — воскликнул Шеин, отступив на пару шагов назад.

В этот момент все обернулись.

К их милому междусобойчику подъехала повозка с Ромодановским. Которого сопровождала конная сотня кого-то. Алексей предположил бы, что бедных помещиков, но поручиться за это не смог бы. Во всяком случае их лошади были явно в диссонансе с их одеждой и прочим снаряжением. Что наводило на разные мысли.

— О, Алексей! И ты тут. — воскликнул князь-кесарь, вылезая из повозки.

— Федор Юрьевич, а ты как вырвался?

— Трудно ли умеючи? А чего вы тут стоите? Что-то дельное обсуждаете?

— Генералиссимус Шеин сомневается в том, что я — это я. Ссылаясь на письмо Софьи, в котором она говорит, что меня убили, а любой, кто мной назовется — самозванец.

— Я не это имел в виду! — замахал руками Шеин. — Я…

— Ты просто терзался сомнением — чью же сторону принять выгоднее. Не так ли? — перебил его царевич.

— Нет! Я верен царю! Я просто рассказывал вам о том письме, что рассылает Софья Алексеевна.

— И только? — усмехнулся Ромодановский, очень нехорошо прищурившись.

— И только! Если бы я задумал что дурное, то отчего же не пытался взять царевича под стражу? Отчего же мы мирно беседовали?

— Тоже верно. Да, дни нынче тревожные. — покивал князь-кесарь. — Что там со стрельцами?

— Сдались. Зачинщики в холодной. Остальные в своем лагере под стражей. Разоруженные.

— С юга говорят, идет еще несколько полков.

— Много? Стрельцы?

— Я точно не знаю. Но, видно, не успели соединится. Как мне сказывали — стрельцы хотели занять монастырь и в нем дожидаться подкрепления за стенами. Там ведь в достатке припасов.

Шеин немного перекосился лицом в странной мимической реакции. И молча кивнул.

Чуть-чуть поболтали еще ни о чем. И разошлись. Хотя Патрик проводил Шеина ОЧЕНЬ тяжелым и нехорошим взглядом.

— Думаешь, через него полковникам голову морочили? — тихо спросил у него Леша.

— Не удивлюсь.

Шеин Алексей Семенович был последним представителем древнего боярского рода, одной из ветвей Морозовых. Тех самых, которые некогда были ближайшими сподвижниками Алексея Михайловича и добрыми феями рода Милославских. Тех самых, которые почти полностью сошли на нет, после поддержки им старообрядцев.

Сам же Алексей Семенович, он ведь столько лет нес беспорочную службу? С другой стороны, у него явно имелись вопросы к правящей династии…

Его прадед командовал русскими войсками во время первой Смоленской войны 1632–1634 годов. Потерпел поражение. Был обвинен в изменен и казнен, а его семья сослана подальше от Москвы. За дело или нет — царевич не знал, но обычно так не поступали. Значит повод был очень веский.

Потом Шеины выбрались обратно.

И он — Алексей Семенович честно служил сыну того, кто принес горе в их семью. Потом Федору, и Софье, и Петру.

Вроде как честно.

Однако в боярское достоинство был возведен Софьей Алексеевной. Мелочь, но важная мелочь. Да и вообще его положение было очень компромиссным. Ходячий реликт. Последний из могикан, считай — последний влиятельный Морозов, пусть и боковой ветви, в окружении царя.

И это колебание выглядело очень нехорошо, хотя и ожидаемо. Алексей увидел в его глазах затаенную боль и ненависть в глазах. Судя по всему, здесь было что-то иное, нежели просто измена. Возможно Алексея Семеновича давило чувство несправедливости, ведь Романовы, по сути, были повинны в вымирании его рода. Да и не только его ветви, но и корневой, ведь Морозовы пострадал так, что много вопросов — выживут ли.

Судя по всему, была бы его воля, он своими руками всех Романовых извел. Во всяком примерно эти мысли Алексея и посетили в этот момент, увидев взгляд Шеина. Хотя раньше он о таком даже как-то не задумывался. И не понимал, отчего же отец его Петр Алексеевич так Шеина наградами осыпает…

— Отойдем? — нарушил эти размышления Ромодановский, тихо подошедший к царевичу.

Тот молча кивнул.

И также, не говоря ни слова, отошел шагов на сто в сторону. Но так, чтобы уже никто не слышал, хотя отчетливо его видели. Во всяком случае Герасим внимательно следил за ними.

— Что кислый такой? Разрешилось же все.

— Все ли? А кислый от того, что понял, зачем Алексею Семеновичу отец дал генералиссимуса.

— А… да… печальная история… — покивал Ромодановский, нахмурившись.

— Как там? В Москве? Разбойнички все бунтуют?

— Анну убили.

— Кого, прости?

— Анну Монс.

— А… да, знаю. Точнее догадываюсь. Видел, как в ее дом ринулись разбойники.

— Видел, значит…

— Со стороны.

Постояли.

Помолчали.

— Зачем?

— Что зачем?

— Я все понимаю. Шлюха. От матери твоей его отвращала. Но отец к ней уже и не ходил почти. Теперь взбеленится. Пусть и не пользуется, но это его шлюха. А с ней так обошлись.

— Не понимаю, о чем ты, — пожал плечами Алексей.

— Да все ты понимаешь. Зачем ты ее убил?

— Я?

— А кто? Не мать же твоя. У нее на это просто ума не хватило бы.

— Во все времена наказывали только за одно преступление — за то, что ты попался. И отягчающим вину обстоятельством было признание. А ты мне, человеку неповинному, пытаешься вменить ее смерть вынуждая признаваться в том, что я не делал? Побойся Бога, Федор Юрьевич. Стыдно же.

— Стыдно, — фыркнул Ромодановский. — Как заставу под нож пустить, так не стыдно.

— Да при чем тут это? Мы с боем выходили.

— Так-то да… а те, что передрались?

— Всевышний он все видит и терпелив, но иногда вмешивается, когда даже у его терпения край переполняется. Ведаешь ли? Сказывают, будто желая кого наказать он лишает его рассудка. Вот и этих одурманил. Дал волю Лукавому, дабы тот склонил их на важном посту напиться. А потом и вовсе боем бить друг другу морды. Явно ведь не от великого ума они это затеяли…

Снова помолчали.

— Слушай, давая баш на баш. — произнес царевич. — Я расскажу, что слышал по этому делу с Анной, а ты — как выбрался. Я же видел — твой дом сторожили. И теперь эти люди пришли с тобой. Только ты первый рассказывай.

— А что рассказывать? Это бедные помещики. Должники Милославских. Их призвали в Москву для защиты города от взбунтовавшихся стрельцов. А потом обманом вовлекли в бунт. Я им обещал выплату долгов и прощение, если они меня выведут. Тут никакой хитрости нет.

— Ясно. Думаешь отец простит их?

— Не знаю, — честно ответил Федор Юрьевич. — А что там по Анне? Что ты слышал?

— Незадолго до бунта начали ходить слухи по кабакам, будто я в случае чего, попытаюсь укрыть в ее доме казну свою. Те деньги, что я собирал на полки. О том ведь многие слышали. Сплетничали, словно я туда несколько тысяч рублей монетой отвезу. Сам понимаешь — сумма большая. Вот, заметив движение у ее дверей, разбойнички и не устояли…

— И все?

— И все. Жадность людская не ведает предела. Особенно если этот человек пьян и бунтовщик.

— А у дверей ее что было?

— Зажатые патрулями мы пытались укрыться.

— У Анны? Серьезно?

— Там просто больше некуда было прятаться. Случайно так вышло. Зашли через главный вход. Вышли через кухню. Я ей говорил — дверь не открывать, а лучше с нами уходить. Но она рассудила иначе. Это тебе и Наталья подтвердит.

Федор Юрьевич усмехнулся, глядя в глаза царевичу.

Каждый раз ему казалось, будто уже привык к этому прямому и практически не мигающему взгляду. Но нет. Не привык. И всякий раз он его пробирал почти что до мурашек. Даже казался каким-то потусторонним что ли.

У князя-кесаря не было сомнений в том, что гибель Анны подстроил Алексей. Но доказать сие не представлялось возможным. Вряд ли он использовал Арину. Это было бы слишком просто. Ведь Петр Алексеевич ее мог по навету и на дыбу отправить, где та во всем бы призналась. Этот мелкий и крайне вонючий клоп вряд ли так глупо подставился бы. Тогда кого? Загадка.

Впрочем, это все не важно.

Провал стрелецкого выступления ставил жирный крест на восстании. Патриарх точно теперь не решится венчать Софью на царство. Да даже если и решится, удержится это царство недолго.

В самом крайнем случае — до возвращения Петра.

Хотя нет. Это — не крайний случай.

Если его убьют теперь, то править станет царевич. Гордон однозначно Алексея поддержал. А значит и армия поддержит. Да, по малолетству ему назначат регента. Но теперь им точно не будет никто из Милославских. Наталья Алексеевна скорее всего или Евдокия Федоровна. Но малец показал, что умеет этими бабами крутить. Так что…

Ромодановский нервно пожевал губы.

— И да, Федор Алексеевич, я бы не стал спешить с казнями стрельцов-зачинщиков.

— Да? И почему?

— Это будет выглядеть так, словно покрываются настоящие виновники. Ведь их, по сути, просто обманули. И лично мне очень интересно — как так получилось, что казна отпускала им все необходимое, а до них оно не доходило. Кто это разворовывал? Полковники? А с чьего благословления? Не рискнули бы они на такое идти, не имея за спиной людей, которые бы их прикрыли. Не так ли?

— К чему ты клонишь?

— К тому, что государь будет серчать, когда вернется. И чтобы его смягчить, было бы недурно найти НАСТОЯЩИХ виновных, а не вот этих подставных фигур. Ты ведь понимаешь, что теперь, после смерти Анны, он пойдет на куда более крутые меры?

— Ах вон оно что… — произнес князь-кесарь, наконец поняв, ради чего царевич сгубил эту шлюху. — Ты так хочешь благородной крови?

— Я хочу, чтобы на власть отца никто впредь не покушался. Мыслю, что ежели настоящие виновные понесут суровое наказание, а те, кто сумеет скрыть свое участие, рьяно поддержат начинания государя, это будет справедливо. Не мороча голову всякой дурью.

— Мягче… мягче надо.

— Куда уж мягче? — удивительно холодным голосом произнес царевич. — Ты ведь понимаешь, что отец, если не будет удовлетворен итогом расследований, начнет свое. И как пить дать меня привлечет. Ты ведь ему уже жаловался, полагаю, что я мастерские мучаю, воровство их выявляя? Как думаешь, я сумею найти концы? Или, быть может, я их уже нашел и просто придерживаю до времени? Ведь я добрый. И за кровь ты зря на меня наговариваешь.

— А как ты сюда добрался? Да еще так быстро. — нервно дернув подбородком, сменил тему князь-кесарь.

— Супруга Лефорта помогла.

Ромодановский несколько секунд на него просмотрел не понимающим взглядом, а потом расхохотался. Нервно так. Почти истерично.

Получалось ведь что?

Через Анну на Петра оказывал влияние Лефорт и его компания. Анну убрали, подставив Софью, ведь убивали ее люди. Чем отсекая любые пути для относительно полюбовного «расхождения бортами» с традиционными в таких ситуациях наказаниями невиновных и награждениями непричастных. При этом положение Лефорта формально укреплялось. Ведь его семья поспособствовала спасению царевича и любимой сестры царя, хоть и лишалось важного рычага воздействия на Петра Алексеевича. Точнее… воздействия на его рычаг… половой… При этом Лопухины поступили в этом кризисе предельно правильно — с боем вышли из города, спасая царицу от Софьи, однозначно заняв правильную позицию. Причем сделали это сразу и без колебаний. Да и Евдокия последние пару лет вела себя совсем иначе, сильно смягчив отношение к себе со стороны мужа.

Мозаика складывалась.

И почти каждый кусочек этой комбинации так или иначе был связан с Алексеем. Тем самым пареньком, что смотрел сейчас на Федора Юрьевича практически не мигающим и в чем-то потусторонним взглядом. Царевичем, который с самого начала, ведя игру наивного дурачка готовил всю эту историю, очевидно зная о заговоре. Все слишком интересно складывалось. Один к одному. Чуть ли не с первого дня…

— Как ты говоришь? — резко прекратив смеяться, спросил князь-кесарь, с трудом сдержавшись от желания перекрестится. — Когда чаша терпения Всевышнего переполняется…

— Он вмешивается. Да. Злые языки даже говорят, что Россией управляет напрямую Господь Бог, потому что иначе объяснить, как она еще в этом бардаке не развалилась, невозможно.

Ответить на этот тезис Ромодановскому было нечего. Да и продолжать беседу не было смысла. Поэтому, на этом их приватный разговор закончился. Хотя князь-кесарь выходил из нее на зависть иным — бледным как полотно и крайне озадаченным, в чем-то даже испуганным. Его таким никто и никогда не видел. Отчего в свою очередь затревожился и Шеин, и Головин, и прочие условно сопричастные с игрой, которая зашла слишком далеко.

Где-то через час, когда стрельцов вывели из их лагеря и выстроили, перед ними выступил царевич, восседающий на коне. Он рассказал стрельцам, что их обманом вовлекли в бунт. Что приказы выделяли им все положенное. Но их обворовывали собственные полковники по сговору с Милославскими. Так что теперь, дабы искупить вину, и показать, что они верны своему царю, царевич предложил им силой оружия выбить бунтовщиков из Москвы. Дабы Петр Алексеевич, когда вернется, проявил к ним милосердие.

— Бесенок! — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Ей богу бесенок!

— Бесенок у тебя в штанах! — Выкрикнул в ответ Леша. Переждал смешки и продолжил. — А я — Алексей Петрович, царевич и наследник государства Российского. Впрочем, бестолочь бесенком не назовут. Это хорошее прозвище. Веселое.

Снова смешки.

— Милославские подожгли солдатские казармы. Считай подпалили Москву! Ведь мог сгореть весь город. И ваши семьи со всем имуществом. Но им насрать! Вы для них не люди! Вы для них та жертва, которую они готовы положить на алтарь и зарезать, ради стремления к власти… — продолжал он стрельцам рассказывать заранее продуманную версию событий.

Потом поведал про иноземцев, которых собиралась возвести на престол Софья. Ибо она сама суть — старая бесплодная баба, готовая продать и душу, и все что ни есть Лукавому за власть. Пусть даже на денек. А что потом? Новая Смута?

— Мне тут сказывали, что вы виновны. Что де казнить надо всех вас смертным боем. — соврал Алексей. — Ибо отец мой вспомнит все. И тот бунт, что творили стрельцы шестнадцать лет назад, когда на его глазах те, подбиваемые Милославскими, убивали его родичей безвинных. Но я мыслю иначе. Ведь и у последнего подклюки, каков он ни есть, хоть бы и весь он извалялся в саже и заблуждениях, есть и у того крупица русского чувства. И проснется оно однажды. И ударит он горемычный об полы руками. И схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело… — произнес Алексей фрагмент из речи Тараса Бульбы в подаче Гоголя. Ну, насколько он его помнил. — Потому и говорю с вами. Потому и даю вам надежду на избавление.

— А чего ты в немецком платье? — опять кто-то из задних рядов выкрикнул. — Али тебе русское не мило?

— А русское ли оно? — возразил Алексей. — При Иоанне Великом, деде Ивана Грозного Россия отуречиваться стала. Вон — и службу, и платье, все перенимали не глядя, словно мы басурмане какие. Оттого иноземцы нас татарами и почитают, или турками, или прости господи, северным княжеством индийским. Али не слышали? Так чем немецкое платье хуже?

— Так неужто нам надо надевать немецкое платье, чтобы от турка открестится? — вновь кто-то выкрикнул.

— А почто нет? По одежке встречают. Али нет? Да и что в нем дурного? Али немцы дурно воюют? Али у немцев дурные сабли, брони и ткани? Петр Алексеевич, Государь наш, не дурью да прихотью с ними возится. А дабы возродить в державе наши старину старинную и силу великую. Дабы избавить от турецкого да татарского обычая и вернуть былое величие. Ведь некогда, еще во времена Ярослава Мудрого, дочерей державных наших за счастье брали в жены короли франков, нурманов и прочие. Теперь же и считаться не хотят, почитая за дикарей… — махнул он рукой. — Да и как с нами считаться? Вы посмотрите на себя. Словно с базара восточного ряженые. А в поле, ежели раз на раз, даже супротив самых слабых немецких войск, разве устоите? Да смуту баламутите по любому поводу. Разве же это слава? Разве же это величие? Разве же это почтение праотцов наших? Тех, что и Крым, и Киев держали, и всякие земли Ливонские, и Львов, и прочие города старой Руси. Тех, что на Царьград ходили боем. Когда и к договору принуждать, а когда и спасать еще в те годы, когда православная вера там крепко стояла. Тех, что звенели своей славой по всей Европе и прочим землям окрест…

Тишина.

Долгая.

Почитай две минуты царевич молчал, держа паузу. Обводя стрельцов, стоящих перед собой взглядом и вглядываясь в них. Наконец он произнес:

— Кто желает искупить свою вину кровью — шаг вперед.

Мгновение.

И первый стрелец шагнул.

За ним еще один.

И еще.

И еще. По нарастающей.

Как волна.

Никто не остался стоять на месте. Никто не отказался.

— Верни им оружие, — скомандовал Алексей Шеину. — Завтра выступаем на Москву. Они в голове войска пойдут и первым в нее вступают. Дабы руками своими разогнать смутьянов да бунтовщиков.

— Риск велик. — тихо возразил Шеин.

— Риск чего? Что они растерзают тех тварей, что их на измену подбивали и голодом морили? — громко спросил царевич.

От чего Шеин нервно как вжал плечи и начал озираться. Ведь напротив стрельцов стояли и полки московские. Те самые Преображенский с Семеновским да Бутырский с Лефортовым. И они тоже слышали слова царевича. Да и командиры их слышали тот первый разговор с Шеиным.

— Слушаюсь, — нервно буркнул Алексей Семенович. И удалился с поля, ежась под колючим взглядом Гордона.

Ближе к полудню с окраины Москвы заметили барабанный бой. А чуть погодя и развернутые знамена стрелецких полков. Тех самых, которые сошлись у монастыря с верными царю войсками.

Бунтовщики возликовали.

Это же означало победу.

Их победу.

Словно волна по Москве пробежало громкое выражение эмоций. Ведь поначалу барабанный бой всех взбудоражил. Поднял на ноги. И даже командиры начали готовить людей к бою, выводя к поставленным рогаткам и прочим импровизированным легким полевым укреплениям. После бегства Алексея ведь о том позаботились. Понятно, никаких редутов они не возвели. С тем настроем, что творился в рядах бунтовщиков и телеги свести да скрепить промеж себя — уже успех. Но все же даже телеги не такое уж и легкое препятствие, если их добрым образом оборонять.

Но что-то пошло не так…

Первый стрелецкий полк, сблизившись на достаточное расстояние, начал строится к бою. Что вызвало удивление и даже изумление у защитников.

Еще во времена Алексея Михайловича стрельцов пытались тренировать, добиваясь от них выучки как у солдатских полков. Дабы получить дешевых солдат. Ведь платить постоянно им столько не требовалось, как нормальному войску. Получилось не очень, мягко говоря. В том числе и из-за полного отсутствия мотивации в массе. Но кое-что старые стрельцы умели, особенно те, которых переводили в награду из солдатских полков в стрелецкие.

Вот и попытались изобразить…

Линия эта пехотная выстраивалась мучительно долго. Настолько, что всякий элемент внезапности совершенно улетучился. Десятники, полусотники и сотники пытались хоть как-то расставить своих людей при активной поддержке ветеранов. Иногда вступая в споры и ругань.

Так что — когда стрельцы первого полка выстроились, противник был готов. И ждал их.

Пошли вперед.

Опять же — невпопад. Строевому шагу люди были не обучены. Поэтому их командиры, активно дирижируя саблями, а то и бердышами пытались удержать линию построения. Бердышами даже в чем-то было удобнее. Они же довольно длинные. И значит их было легче использовать как направляющую, выравнивающую за раз сразу человека три-четыре.

Несколько раз останавливались, когда строй разрывался и шел сильной волной. Но восстанавливали порядок. И вновь продолжали свое движение к этим импровизированным полевым укреплениям.

Раздались первые выстрелы.

Это бунтовщики палили.

Впрочем, невпопад.

Попытались дать слаженный залп. Но не получилось. Уровень личной выучки бунтовщиков очень сильно разнился. И, судя по всему, был еще ниже, чем у стрельцов.

Но вот — дистанция выстрела. Нормальная. К которой стрельцы вышли, вновь поведя строй крутой волной и едва не разорвав в двух местах.

Взяли ружья наизготовку.

— Полки отворяй!

— Правь!

— Пали!

И прогремел относительно слитный залп.

Стрелять стрельцы умели. Во всяком случае сильно лучше своих противников.

Несколько секунд.

Звучит команда.

И вторая линия проходит вперед первой. Берет ружья наизготовку. И дает залп.

Потом третья.

Потом четвертая.

Потом пятая.

Все пять сотен так отстрелялись.

А вот перезаряжаться быстро не умели. Выучки не хватало. Причем остро не хватало. Так как в боевой обстановке человек скатывается до тех навыков, которые в него вбили до уровня рефлексов. Поэтому хорошей выучки без продолжительных и упорных упражнений не добиться. А кто этим занимался? Правильно, никто. Сборы время от времени. Какая-то имитация. В лучшем случае, зарядившись, пару раз пальнут, отрабатывая слитность залпа. Ну и так — по мелочи.

Потом по домам.

И либо торговлишкой да ремеслом заниматься до следующего сбора, либо на патрульную службу заступать. Да только от последней навыков, нужных в бою, больше не становиться. Знай себе броди да торгуй лицом для пущего порядка на улицах. Иногда помогай растаскивать баграми горящие постройки, чтобы не перекинулся огонь на соседние. И все, собственно.

Нормальных же строевых экзерциций никто для них не устраивал. Со времен Алексея Михайловича. Да и тот не сильно упорствовал, видя крайне слабую отдачу.

Для бунтовщиков же этот залп пяти сотен стрельцов выглядел чем-то оглушительным и совершенно деморализующим. Даже несмотря на то, как те стали копошиться и медлить с его повторением. Так что, когда стрельцы с горем пополам перезарядились, стрелять было особенно не в кого. Противник напротив них убежал в основном. Оставив после себя полсотни убитых и раненых. Телеги все же стояли не пустыми, а заполненные где землей, где еще чем. А потому в известной степени защищали от такого обстрела. От пуль, но никак не от психологического давления считай мушкетных залпов, даваемых шагов с семидесяти. Все-таки, несмотря на все нововведения, калибр у огнестрельного оружия в русской армии, как, впрочем, и многих иных, был вполне себе мушкетный. И бабахало знатно, давя грохотом и дымом. Особенно если разом бить.

А рядом, к аналогичным заставам, подступились и иные полки. И везде было тоже самое. Стрельцы, конечно, были не лучшими войсками, однако, на фоне того сброда немотивированного даже они умудрились блеснуть.

Растащив телеги войска вошли в город.

Опять-таки — неспешно.

При столь невысоком уровне выучки и организации войска что-то быстро и слажено делать не представлялось возможным. Даже в томных грезах и влажных мечтах.

Начали продвигаться по улицам, стараясь как можно скорее добраться до кремля. Встревая то тут, то там в мелкие стычки уличных боев. Где-то, где бунтовщики успевали как-то отгородиться теми же повозками, затевали перестрелку. Где-то, ежели позволяли обстоятельства, давили массой, выхватив сабли или бердыши. Все-таки мотивация у стрельцов была в данном конкретном бою дай Боже. Они прекрасно понимали, что чем лучше себя покажут, тем больше надежды на прощение царем.

И продвигались.

Довольно быстро продвигались.

В конце концов у Софьи под рукой имелось всего тысячи полторы разнообразного сброда, собранного с бору по сосенке. Причем, далеко не самого мотивированного стоять на смерть. Тут имелись и отряды казаков, и дезертиры, собранные в ватажки, и бедные помещики, и даже отдельные литовские да татарские отряды.

Без потерь, ясное дело, не обходилось. Однако решительное численное преимущество и невероятная пропасть в мотивации делали свое дело. Раз за разом неприятель отходил под ударами стрельцов. Бежал считай.

Так до кремля и дошли.

До его закрытых ворот.

Здесь Гордону пришлось выкатывать уже свою полевую артиллерию. Легкую. Представленную пушками в калибре от 1 фунта до 3. Готовясь вдумчиво выбивать ворота, а потом прорываться. Он был уверен, что за воротами уже возводят подковообразные баррикады, где их встретят и стрельцам придется знатно умыться кровью. Но…

Ворота неожиданно открылись.

И перед глазами царских войск предстала неожиданная картина…

Боярское ополчение, собранное по типу отряда Лопухиных, присоединившихся, кстати, к войску их открыло. Небольшое, но все ладно упакованное хотя бы в кольчуги. Но в основном в более достойные доспехи. Все в крови стояло. А за ними — поле битвы и какие-то элементы так и не возведенной подковообразной баррикады. Порубили они бунтовщиков, что их обороняли.

— Это как понимать? — спросил выехавший вперед Патрик Гордон.

— Мы, как узнали, — произнес Василий Васильевич Долгоруков, выехавший навстречу, — что есть надежда подавить бунт, сразу подняли верных людей и повели их на Москву. Дабы решительным наскоком не дать бунтовщикам в кремле запереться. Это ведь надолго было бы.

— Наскоком?

— Да. На конях, сбив заслоны ворвались в кремль. Атаковав с первыми вашими залпами. Вот и не успели они все ворота закрыть. Проскочили. Сошлись накоротке, на белом оружие. А потом, — он неопределенно махнул рукой, указывая на «мелко нашинкованный винегрет» из тех, кто еще утром бродил ватажками по городу, чувствуя себя хозяином в городе.

Алексей, слышавший этот разговор издали, усмехнулся. И скосился на Ромодановского. Тот же почтенно кивнул. Дескать, так все и было…

Появление именно этого Долгорукова здесь в такой роли оказалось пусть и неожиданно, но вполне предсказуемо. Человек Василий Васильевич был прямой как шпала и бесхитростный, а потому почти что наверняка не посвященный в тайные дела его рода и клана. Просто потому, что иначе разболтал бы. Или того хуже — встал бы на дыбы, все сорвав. И уж к кому-кому, а к нему претензий просто быть не могло.

Тем более в таком деле.

Он ведь и без всяких игр вот так мог поступить, презрев интересами рода и клана. Другое дело, что людей он вел выставленных теми, к кому у того же Алексея хватало вопросов. И если бы эти мутные деятели сами появились, то это могло бы вызвать недоразумения, вплоть до открытия огня до переговоров. А тут… оптимальный кандидат.

Да, чуть позже этих… хм… дельцов тоже обнаружили. Так же, в праотеческой броне. Тут же. В кремле. У некоторых даже кровь на саблях имелась. Явно поучаствовали в вырезании тех, кого еще совсем недавно считали соратниками. Но это случилось, когда уже произошла «встреча на Эльбе» и стороны прояснили свои позиции…

Кремль был зачищен от большинства защитников. Поэтому стрельцы спокойной вошли в него и подступили к царским палатам. Но они оказались запертыми крепко накрепко. А изнутри на требования открыть никто не отвечал. Словно вымерли все. Так что пришлось вдумчиво выбивать двери, подпертые изнутри мебелью.

Хотели уже пальнуть из пушек малых калибров, но Ромодановский от того уберег. Указав на то, что, раскурочив царские палаты, славы не снискать. Да и куда супостатам теперь деваться?

Поэтому стрельцы аккуратно выломали дверь. Точнее вынули. Просто поддели и сняли с петель, нанеся минимальный вред убранству. Потом также осторожно разобрали импровизированную баррикаду за дверью.

Хлынули внутрь по пустым помещениям.

И, войдя в Грановитую палату, остановились в нерешительности. Потому как внутри нее находились трупы. Все Милославские, включая старших сестер Петра. А также несколько иных представителей клана, которыми, решили пожертвовать. Очень, надо сказать, немногочисленных и далеко не самыми ценными.

Софья же сидела на троне, держа в мертвой руке письмо.

— Стоять! — рявкнул Алексей, когда узнал о том. — Все вон! Не топчитесь тут!

Большинство лишних людей вышло.

Самые влиятельные остались стоять у двери, наблюдая за тем, как царевич осматривается. То к одному трупу подойдет, что-то посмотрит, то к другому. И иногда делая что-то совсем непонятное.

Впрочем, его никто не одергивал.

Наконец, он остановился в центре палаты и посмотрел на наблюдателей. И произнес:

— Пришли однажды родственники хоронить бабульку. И спросили — а от чего она умерла? Да грибами отравилась. А чего такая синяя? Так есть не хотела.

И сказал, и замолчал, в упор глядя на этих людей.

Ромодановский сдавленно хрюкнул, не ожидая в такой напряженной ситуации подобной шутки. Кто-то не выразил никакой реакции. А у кого-то и щека задергалась.

Чуть помедлив и подумав, царевич пошел к Софье.

Взял письмо.

Развернул.

Пробежался по строкам.

И смешливо фыркнул, потому как внутри был текст в духе «Простите меня дуру грешную… позора и стыда свое не перенесла…» и так далее. Бред в общем. Но удобный. Поэтому он бросил письмо на колени тети и вышел на свежий воздух.

Чуть погодя к нему подошел князь-кесарь. Молча подошел и встал рядом, ожидая начала разговора.

— Ну и зачем? — тихо спросил царевич.

— Как и уговаривались.

— Мы разве об этом уговаривались? Что за вздор? Да и это… кому их поручили убить? Что за бездари? Тела лежат не естественно. На многих следы борьбы. Софья так и вообще удушена. Ссылаясь на жару их надо срочно хоронить, чтобы любопытные глаза ничего не заметили. А тебе надобно все ПРАВИЛЬНО расследовать. Пусть… я не знаю, закрылись и печь растопили, не открывая задвижек, дабы угореть.

— Ты так об этом спокойно говоришь?

— А как мне говорить? Заливаясь слезами горючими или заходясь радостным хохотом? Я по твоему дурной совсем? А так… да… хотел бы я взглянуть в глаза тем, кто вливал в рот яд этим женщинам. Там ведь не все действительно повинны смерти. И тем более девочкам дядьки Иоанна. Их же, окромя Софьи, использовали. Разве нет? Молчишь? Как обычно — наказание невиновных и награждение непричастных. Не удивлюсь, если это делали те, кто на самом деле были творцами сего бунта. Но… что сделано, то сделано. В конце концов вы сами отсекли себе пути к отступлению. У вас не осталось никого кроме нас с отцом и тети Наташи.

— Теперь на власть государя никто покушаться не сможет.

Алексей остро взглянул на князя-кесаря. Хотел сказать гадость, но сдержался и произнес другое:

— Повторюсь — постарайся вдумчиво подойти к этому делу. Чтобы все не выглядело шитым белыми нитками как это откровенно дебильная инсценировка. Дебил — это человек, слабой выраженностью умственной отсталости. — сразу пояснил он. — Хлеще было бы, если бы вы попытались выдать за самоубийство тела с десятками ножевых ран, в спину.

— В былые времена владетельные лица просили слуг убить их, чтобы не попасть в руки врагов. Что это как не самоубийство? Просто слуга выступал орудием.

— Да. Я все понимаю. Девочки были главной надеждой Милославских. И как их не жалко, решение правильное. Но все равно — мерзко. Ну… черт… что за бараны безрукие это делали? Почему все так топорно? Тут и дураку понятно, что это не самоубийство.

— Так расследование еще не произведено.

— Да. Не произведено. И ты уже постарайся. Только потом сообщи готовое объяснение, чтобы я чего лишнего не ляпнул. И мой тебе совет — от видаков ненадежных избавься. Не взирая на происхождение. Сам понимаешь — отец будет в ярости и попробовать копать…

Петр Алексеевич принял письмо от Меншикова ранним утром. Несмотря на вчерашнюю гулянку, он уже бодрствовал, обсуждая планы с другими участниками Великого посольства. Пока они склонялись к тому, что следовать изначальному плану. То есть, двигаться в Венецию. А там, изучив судостроение, направится в Рим для больших и серьезных переговоров.

Но… он вскрыл письмо и разом почернел лицом. Образно говоря.

— Что случилось мин херц?

— Бунт… стрельцы опять…

— Подавят?

— Федор Юрьевич пишет, что угроза значимая. Четыре полка стрелецких вышли из Великих Лук на Москву. Ряд других полков, с юга, также волнуются. Шеин с Гордоном должны разбить их по частям, опираясь на верные мне московские полки.

— Значит угрозы нет. — кивнул Александр Данилович, присаживаясь рядом с царем.

— Какой к черту нет?!

— Да что эти четыре полка сделают то?

— Их больше. Четыре только с Великих Лук идут. Да про дела Московские Федор Юрьевич не слова. Очень краток. Сам на себя не похож. Явно тревожится. Кто знает, что задумали Милославские? Нам надо срочно возвращаться, иначе возвращаться будет некуда.

— Через ляхов да литвин поедем?

— А как еще? Из Вены так ближе всего.

— Тогда к Августу надо обратится, чтобы отряд дал сопровождение доброе.

— Это еще зачем?

— Забыл разве, кто на сына твоего нападал по словам Федора Юрьевича? Кто-то нанимал людей в Литве. Как бы нас там не ждали. Недовольных то твоей поддержкой Августа хватает. Может это все восстание так — наживка, чтобы мы ринулись сломя голову в Москву? А нас по пути встретили. Не думаешь?

Петр напрягся.

Сидящий с ними рядом человек тоже. И в глазах его промелькнул не страх, а тревога. Во всяком случае это Меншикову и показалось. А несколько секунд спустя тот взял бутылку с вином и разлил по бокалам.

— Давайте выпьем за успех возвращения, — буркнул он.

В этот момент где-то невдалеке раздался озорной женский визг. И все невольно повернулись туда. Впрочем, Александр Данилович краем глаза заметил странное движение рукой своего собутыльника. Он не знал, что намедни к нему вновь прибывал гонец и устно донес, что ежели тот не исполнит задуманного, то пострадает его семья. Меншиков вообще ничего не знал о предстоящем злоумышлении. Просто интуиция не подвела. И, когда уже было все потянулись за бокалами, воскликнул:

— Ба! — указав куда-то в сторону.

Все резко туда повернулись. Включая этого «разливальщика». А Меншиков тем временем поменял его кубок с царским, благо, что обстановка была демократичной и они ничем не отличались.

После чего Александр Данилович тут же встал со своим кубком и громко произнес:

— За царя нашего и Государя Петра Алексеевича!

Все также ухватились за емкости и подняли их.

Быстрыми глотками вылили в себя вино. Выдали различные возгласы. Грохнули бокалами по столу.

— А что ты там углядел? — спросил царь у Даинылча.

И в этот момент, сидящий рядом с ним «разливальщик» захрипел, схватившись за горло.

— Вот это мин херц. Вот это, — кивнул он на отравленного. — Я ваши кубки поменял, вот и вся недолгая.

Тем временем отравитель упал на пол и заскреб ногами выгнувшись в неестественной позе. При полном молчании окружающих. Все на него смотрели удивленно и как-то растерянно.

— Точно надо у Августа людей попросить. Или вообще повременить. Ехали в Венецию — и едем. Точно на тебя ловушку готовят. Я как сказал сие — вон, занервничал.

— Нет… в Москву мне надо. Там дурное творится.

— Выдержи хотя бы несколько дней. Обожди. Пусть от Федор Юрьевича придет письмо об исходе похода. Ежели бунт провалится, то заговорщики не станут нападать и поедем спокойно. А если победит, то тем более спешить не надо. В горячке делать тут ничего не стоит. Ты считай уже в Троице-Сергиевой лавре, ежели с теми старыми событиями сравнивать. Да куда как крепче сидишь. Леопольд тебе не выдаст, а ежели потребуется и войска даст. Чай война с турком у них уже закончилась. Погодить с этим делом надо. Посмотреть. А то, не ровен час, сгинем по глупости.

Петр напряженно глянул на Меншикова, но ничего не сказал. Здравый смысл в его словах имелся…

Возвращение царя проходило пышно.

Его обставляли как успех. Чего именно не важно. Просто успех. Стараясь таким образом смягчить нрав государя. Тот, впрочем, получив еще в Вене обстоятельный доклад от Ромодановского, успел перегореть.

И если поначалу буквально рвал и метал, то к моменту возвращения отошел. Чему очень сильно поспособствовал Меншиков, который до появления будущей Екатерины выступал очень важной фигурой при царе, имея таланты по сдерживанию буйных всплесков Петра Алексеевича.

Да, тот был крайне недоволен ситуацией.

Да, был рассержен.

Но не выходя при этом за рамки.

В конце концов единая сильная оппозиция была уничтожена. Физически. И клан Милославских по сути распался. Тут и утрата номинального лидера, и участие в подавление организованного ими же мятежа. Из-за чего положение многих пошатнулось. Про единство внутри и речи не шло. Люди попросту не доверяли представителям других родов.

Это раз за разом и рассказывал Петру Меншиков.

И раз за разом пробивался дальше за волну гнева, стараясь достучаться до разума. Все-таки царя задел факт гибели особ царской крови. Да, от Марии Милославской. Но все ж таки это были его сестры и племянницы. И…

В общем — перегорел.

Устал злиться из-за крайне сильной вспышки поначалу.

Это ведь в оригинальной истории он приехал встревоженный. Обнаружил, что хвосты бунта подчищены и виновных не наказать. Вот и вспыхнул, став вымещать свою злость на тех, до кого мог дотянуться. На стрельцах, то есть. А тут…

Пустота.

Боль утраты.

И какая-то легкость что ли… облегчение, перемешанное с тревогой за род. Ведь Романовых осталось очень немного. Отчего первым делом он встретился со своей сестрой, которой было уже двадцать пять лет от роду[22]. И она все еще числилась девицей незамужней. По бумагам во всяком случае.

— Погуляла и хватит, — сказал он ей тогда. — Замуж тебе надо.

— Совсем ты меня не любишь… — покачала Наталья головой, глядя на брата с укором.

— Ты сама видишь сколь нас осталось. Ежели со мной или Лешей что случится — так и все. Вышли все.

— Ты же обещал, — поджав губы, произнесла Наталья.

— Обещал. Потому и не неволю. Сама себе выбери того, кто люб.

— Вот даже как? А ежели иноземца какого выберу?

— Выбирай. Только сама понимаешь, случись что — ваши дети могут престол занять. Так что выбирай с умом.

— Даже на турка али перса согласишься?

— С ума то не сходи. Али в гарем собралась?

— А вот Леша шутит, говорит, что брать в женихи надо какого принца из православной Абиссинии. Дабы через то укрепиться в Африке.

— Чего? — вытаращился на сестру Петр.

— Абиссиния — это земля, лежащая к югу от владений мамлюков. Там проживает чернокожий народ, принявший Христа в числе первых. Еще когда держава Ромеев прибывала в зените славы. Потом их отрезали от христиан магометане. Но, как говорят, веры своей они держатся.

— Ты на солнышке что ли перегрелась? — произнес царь, потрогав рукой ее лоб.

— Сам же говоришь — выбирай кого хочешь. А там люд православный, хоть и чернокожий. Также поговаривают — лихой до утех и уд здоровенный имеет. — произнесла с совершенно серьезным лицом Наталья, хотя глаза выдавали, что она с трудом сдерживает улыбку.

— Вернемся к этому вопросу позже. — нервно выдохнув произнес Петр.

Грубить любимой, а теперь еще и единственной сестре он не хотел. Как и неволить в брачном союзе. Тем более, что обещал когда-то. Дескать — пожелает — выйдет по любви. А та не желала. Жила себе в удовольствие. Но и такие шутки юмора терпеть ему было не с руки. Во всяком случае сейчас. Ведь Наталья откровенно издевалась… Хуже того, могла и рогом упереться, чтобы назло брату. И что ему потом делать пришлось бы? С чернокожими племянниками на виду у всей Европы, да и не только, у тех осман да персов к оным тоже относились… хм… не очень…

После разговора с сестрой Петр Алексеевич направился к Ромодановскому. Где уже должен был собраться малый совет. Все-таки дело произошло серьезное…

Прибыл.

Посидели. Почти на трезвую.

Поговорили.

Поднимать особенно тему участия боярских родов в подготовке и осуществлении мятежа не поднимали. Точнее все что можно вешали на Милославских и переводили стрелки.

Коснулись странного поведения Шеина. Но карать как-то сурового того не стали, прекрасно понимая его мотивы. Поэтому ограничились фактически домашним арестом, пожизненным, благо, ему вряд ли оставалось много. Само собой, с определенным «раскулачиванием» в пользу казны. Оставили только для жизни что потребно скромной, но достойной, а остальное забрали.

Имущество Милославских тоже к казне отписали все. И всех, замеченных в открытом бунте. Будь то боярин или дворянин.

Петр не спешил никого награждать.

Да никто и не просил.

Ситуация была такова, что каждый из родов опасался — дернись, попытайся отжать себе лакомый кусочек, и вчерашние соратники по клану тебя сдадут. Слишком там все внутри оказалось напряженно и искрило. Настолько, что они не пытались друг друга сдавать наперегонки, только понимая, что тогда и их сдадут. Со всеми вытекающими.

А хотелось.

Очень хотелось.

Что крайне благотворно сказало на казне, которая крепко пополнилась и землей, и движимыми материальными ценностями, и регулярными доходами от того или иного дела. Не так чтобы это сыграло какую-то ключевую роль. Нет. С деньгами в казне в долгосрочной перспективе все также было неважно. Но в моменте приход оказался приятным. Этакая 13-ая зарплата. Бонус. Премия.

Не обошли и вопрос стрельцов.

— Вот Государь, — произнес Федор Юрьевич, положив перед Петром несколько исписанных аккуратным почерком листов. — Сие прожект реформы стрелецкого войска. И далее — пояснения.

— Ты составил?

— Хм… сын твой. — немного потупившись, произнес князь-кесарь.

— Леша?

— Понимаю. Ребенок. Но он старался. Да и мы с Патриком Ивановичем помогали ему как могли. Поправляли. Подсказывали.

Петр фыркнул.

Он был в стороне от происходящих в Москве в 1697–1698 годах событий. А потому не знал истинной роли царевича. Как и того, что все свои новшества и предложения он старался теперь не от своего имени пихать, а через людей влиятельных. Так и тут царь подумал, что сии бумаги есть плод работы Ромодановского и Гордона, но никак не Алексея, которого сюда просто приплели…

Во время подавления мятежа лучше всего проявили себя старые солдаты, записанные в стрельцы в качестве награды. Просто потому, что у них имелись и навыки подходящие, и опыт. Обычные же стрельцы в основной массе выставлялись в документе неумехами.

Кроме того, указывалось, что главная беда стрельцов двоякость их природы. Что, де, нельзя и службу ладно нести, и хозяйственными делами заниматься. Из-за чего, будучи оторванными от своих семей и лавок с мастерскими, стрельцы стремительно теряют стойкость и расположение духа. Оттого дальняя крепостная служба превращается в великий риск.

Посему в проекте реформы предлагалось перво-наперво лишить стрелецкую службу наследственности. И зачислять в нее с правами всякими лишь в личную награду за беспорочную службу в солдатских полках. Ну или рейтарских, или каких еще регулярных.

Послужил лет, ну, допустим десять? Вопросов к тебе нет? Значит молодец. Держи патент стрелецкий, личный и направление в тот или иной город, где ты получал право на беспошлинную торговлю или ремесло. Что позволяло, в случае подхода неприятеля или еще каких-то бед, иметь в городе лояльный правительству гарнизон из опытных солдат. Ну и, потенциально, некоторый обученный резерв, пусть и не молодой, однако вполне себе пригодный при какой крайности.

Причем направлялись они на проживание с вооружением и всем потребным снаряжением, за которым должны были лично следить и поддерживать в надлежащем состоянии. Храня его дома и являясь с ним на смотр или по тревоге для защиты города.

Чтобы как-то поддерживать навыки новых стрельцов, их предполагалось раз в полгода гонять на непродолжительных учебных сборах. Как сейчас со стрельцами и поступают. Но так как изначально они уже все нужное умели, то и толку от этого выходило больше. Заодно это мотивировало солдат на добрую службу. Потому как от ее успехов и город выбирался. Ведь в той же Москве всяко выгоднее ремеслом каким заниматься, чем в том же Березове.

Главной проблемой выглядело наследие. Ведь стрельцы представляли собой узкое, специализированное сословие, а не род войск. Сохранять это виделось в проекте реформы не разумным. Требуя, дабы сын стрельца мог также получить патент отца, ему предлагалось поступить в регулярный полк и отслужить там добрым образом установленный срок. Через что преемственность и станет идти. Ведь отец сына, желая передать дело, точно станет готовить к доброй службе. Так что в солдатские полки пойдут из этой среды уже хоть как-то и чему-то обученные ребята.

Действующие же стрелецкие полки проект реформы предлагал распустить. Предложив охочим стрельцам поступить на солдатскую или рейтарскую службу. Тех же, кто того не желал, записать ремесленниками или торговцами на общих основаниях. Но опять же — доброй волей чтобы выбирали свою судьбу.

— И это, ты говоришь, Леша предложил?

— Истинно так. Мы с Патриком Ивановичем только оформили все чин по чину да подправили и в готовые указы обратили. Осталось только подписать и делать.

— А не дуришь?

Ромодановский достал нательный крест и поцеловал.

— Мда… — задумчиво произнес царь.

Он с того самого преображения сына в Успенском соборе держался дистанции. Общался, но крайне ограниченно. Наблюдал со стороны. И чем дальше, тем больше накапливались вопросы. И страх с подозрительностью замещались любопытством. Слишком много всего накопилось. Пора бы уже и поговорить с сыном серьезно… обстоятельно…

Тем временем, в Лондоне шел доклад королю Вильгельму III о том, что случилось в Москве.

— Бунт сурово подавлен Сир. Жизни лишись все Милославские и самые ярые их сторонники. Не пощадили даже царскую кровь. Десять девиц представились — сестры и племянницы царя.

— Ох… — выдохнул Вильгельм Оранский, впечатленный размахом разборок. Он как-то не ожидал от того приятного и жизнерадостного московита такой жестокости и решительности. Царь ему казался больше вспыльчивой, но любознательной дурашкой, а тут такое… — Значит Питер укрепил свои позиции?

— Да. Как никогда. Кроме того, возвращаясь в Москву он встретился с Августом Саксонским и провел с ним несколько часов.

— Вот как? И о чем они разговаривали?

— Разговор был с глазу на глаз. Никто о том не знает. Даже польские сановники. Иначе бы я вам о том доложил.

— Такая скрытность? Что за секреты?

— После тех переговоров Август предложил встретится Фредерику Ольденбургу. Я смею предположить, что готовится союз из Саксонии с подчиненной ныне ей Речью Посполитой, Дании и России.

— Против кого?

— У них есть только один общий противник — шведы.

— Датчане — понятно. Они желают возвратить свою старинную провинцию — Сконе. Русские хотят отбить Ингрию, получив выход к Балтике. А Август чего жаждет? Признаться, не вижу его интересов.

— Ливония, сир. Говорят, что он жаждет занять Ливонию, утвердившись в ней как наследный правитель. А потом ввести ее в состав Речи Посполитой, через что изменить порядок престолонаследия. Дабы и там закрепить свою династию на престоле…

Вильгельм нахмурился.

Война этого нового, отчетливо проступающего союза со Швецией ему были совершенно не нужны в силу политических обстоятельств. Так-то и ладно, и черт с ними, но намечалась большая драка за испанское наследство. И она, судя по всему, была неизбежной.

Дело в том, что в Испании правил глубоко больной король Карл II Габсбург — плод кровосмесительных браков, не способный иметь детей. На нем прямое наследование по мужской линии и пресекалось. Что ставило вопрос ребром о том, кто станет править.

Французский король Людовик XIV пытался посадить на престол своего малолетнего внука Филиппа, герцога Анжуйского. Что вело бы к утрате Габсбургами не только Испании, но испанских Нидерландов, Милана и Неаполя. В идеале это позволяло в будущем даже добиться объединения Франции и Испании под рукой одного монарха. Но даже если нет, то такое ослабление могущества Габсбургов избавляло Францию от перманентной угрозы войны на два фронта с сильными противниками и открывало свободу для маневра.

Император Священной Римской Империи Леопольд I Габсбург напротив, стремился этому помешать и не дать своей династии утратить контроль над этими владениями. Просто потому, что это очень сильно ослабляло его дом. Не только из-за утраты западных земель с обширными ресурсами, но и ставило под вопрос господство Габсбургов в Священной Римской Империи. Из-за чего сохранении Испании в руках династии был вопросом выживания.

Англия и Голландия, объединенные в те годы личной унией, стремились остановить развитие Франции и поэтому держались в этом стремительно приближающемся конфликте стороны Леопольда.

Швеция же являлась важной фигурой в этой намечающейся партии.

В XVII веке шведские войска ни раз показывали выдающиеся результаты, заслужив уважение. Начиная с Густава II Адольфа на полях Тридцатилетней войны, при котором и взошла из счастливая звезда. И за них теперь шел торг. Французы рассчитывали на их участие, посулами о расширении шведских владений в Нижней Германии дабы, как минимум отвлечь значительные силы Габсбургов. А, если повезет, то и поставить союзные силы в Нидерландах «в два огня», зажав между французской армией и шведской. Англичане с голландцами стремились этому помешать. И привлечь шведскую армию в эту войну уже на своей стороне. За деньги, с которыми в казне Стокгольма традиционно было все очень плохо.

По этой причине как Франция, так и Англия с Голландией были заинтересованы в как можно более продолжительной войне России с Турцией. Так как без не, в драку со шведами, Саксония и Дания скорее всего не полезут. Из-за чего Россия находилась в сложном положении на юге. Сковывающим ее по рукам и ногам.

Священная Римская Империя в этой ситуации блюла свои интересы. Для нее продолжение войны России с османами выглядело не только возможность привлечь в свой союз шведов, но и инструментом сдерживания Великой порты.

Хоть как-то воевать дальше хотели только в Венеции. Однако своих сил им явно не хватало, а Россия, несмотря на взятие Азова, прекрасно показала свою военную «мощь» и рассчитывать на нее они просто не могли.

Впрочем, в Османской Империи все было неладно. Совсем не ладно.

Затяжная и крайне неудачная война против коалиции европейских государств крайне, негативно сказывалась на Великой Порте. Удары сыпались со всех сторон. Поражения шли за поражениями на протяжении более чем десятилетия. Это обстоятельство не только истощило казну и посеяло всеобщее недовольство в обществе, но и меняло султанов как перчатки. Несколько лет — следующий. С начала войны правил уже пятый султан. И трон под ним шатался самым немилосердным образом.

Великой Порте требовался отдых. Как для развала коалиции противников, так и для решения стремительно нарастающих внутренних проблем.

Вильгельм III это отчетливо осознавал, прекрасно представляя себе достаточно скудные военные возможности Москвы. В этом плане угроза именно разгрома Швеции его не пугала, в отличие от понимания масштабов России и того, что маленькая Швеция там может просто завязнуть. Чего было нежелательно, хоть и не смертельно…

Алексей сидел на берегу Москвы-реки и задумчиво смотрел на воду.

Думал.

Когда он передавал через Ромодановского фактически ультиматум заговорщикам, то даже не предполагал о том, что его будут ТАК интерпретировать. Из-за чего был в известной степени шокирован убийством не только Софьи и реальных публичных лидеров заговора, но и прочих теть, а также кузин.

На первый взгляд — глупость.

Зачем их убивать?

Однако, если немного поразмышлять, то иного исхода поставленные Алексеем условия и не могли иметь. Он ведь потребовал, что? Правильно. Гарантировать отцу власть. Поэтому необходимо было устранить все потенциальные варианты.

А любая тетя, выйдя замуж за какого-то уважаемого человека, позволяла утвердить на престоле новую династию по схеме Бориса Годунова. Племянницы и подавно. Эти юные особы представляли наибольшую опасность, так что вообще не имели никаких шансов. Не потому что они такие коварные. Нет. Просто их можно было использовать. Оставили в живых только Наталью и самого Алексея. Тут и не добраться, и смысла нет. В верности их царю сомневаться не приходилось. И использовать их против Петра было критически сложно. Даже в темную.

Так или иначе суммарно в Грановитой палате в момент обнаружения находилось сорок три трупа. Из которых десять царской крови.

Чудовищная бойня!

Ведь каждый из этих людей не был случайным прохожим, являясь представителем высшей родовой аристократии.

Но…

Все дело в том, что византийские традиции, зашедшие на Русь с Софьей Палеолог в конце XV века, запустили калейдоскоп отравлений до того применявшихся крайне ограниченно. И потравить тихо-мирно всех приговоренных можно было по углам без лишнего шума, а потом просто снести в зал и сложить там из них жутковатую икебану. Во всяком случае ничего за гранью мировоззрения высшей родовой аристократии России в этом не было. Просто обычно действовали более выборочно и осторожно. Но тут и обстоятельства были иные…

Были ли они виновны?

Кто-то точно был. Кто-то по глупости подставился или был слишком соблазнительным фигурантом для интриг. А кто-то и просто достал своих же и от него под шумок избавились. Костяк же клана скорее всего, как полагал Алексей, остался цел. Другой вопрос что он не сохранил единства. Из-за случился неожиданный, но приятный парадокс.

Сначала царевич ужаснулся, явно не ожидая такой решительности заговорщиков, которые, поняв, что проигрывают, подчистили хвосты самым радикальным образом. А с другой стороны реакция отца и этих заговорщиков. Они ведь царю чуть ли не в рот заглядывали и всячески поддерживали в разборе полетов по данному бунту. Ну, кроме совсем крайностей. Настолько, что тот даже как-то растерялся. А так как перед тем перегорел, то в достаточной степени смягчился.

Что будет дальше? Вопрос.

Именно им сейчас Алексей и морочил себе голову…

За спиной раздался звук копыт. Двигался явно конный отряд. Царевич не повернул головы, не отвлекаясь. Даже когда отряд остановился невдалеке — и то не показал вида. Тем более, что его охрана сохраняла спокойствие. Значит все в порядке.

Подошли незнакомые шаги.

— Ты позволишь? — раздался голос Петра.

И не дожидаясь ответа царь присел рядом.

— Давно хотел с тобой поговорить.

— О том, что со мной стало и отчего я такой? Или по делу?

— А это не по делу?

— Не думаю. Я не знаю и не могу даже предположить. Владыко тоже. Предлагаешь гадания гадать?

Петр потер руками лицо.

— А тут чего сидишь?

— Думаю. Тут тихо. Да и на воду люблю смотреть.

— А о чем думаешь?

— Ты со Швецией будешь воевать… о том и думаю.

— Отколь знаешь?! — воскликнул, подавшись к нему Петр.

Алексей посмотрел на него как на идиота. С жалостью.

— Отец, об этом знает, наверное, уже каждая собака в Москве.

— Так уж и каждая? — растерялся царь, не ожидая такого ответа от сына.

— Даже если отбросить то, что я слышал слухи, это достаточно очевидно. Смотри. Европейские державы не хотят дальше воевать с турками. Так?

— Да.

— Но тебе заключить мир помочь не хотят, хотя им это ничего не стоит. По слухам, Великая порта на грани Смуты и ей жизненно важна передышка. Так что надавить на нее немного плевое дело для того же Леопольда. Ну, чтобы она уступила твоим довольно скромным требованиям. Однако он это не делает, как и остальные. Почему?

Петр промолчал, вопросительно выгнув бровь.

Алексей же, выдержав паузу, ответил:

— Им это нужно, чтобы Россия находилась в войне с турками как можно дольше. Зачем? Османы сейчас воевать не готовы, то есть, их отвлекать не надо. Тогда кого они пытаются отвлечь? Ответ очевиден. Теперь новый вопрос. А от чего им нужно нас отвлечь? Учитывая то, как ты явственно проявляешь интерес к судостроению, достаточно логично предположить, что ты жаждешь для России добиться выхода к морю. Черное море в этом плане выглядит пустой затеей. Ну или учебной, если хочешь. Значит…

— Почему пустой? — перебил его отец.

— А зачем России выход к морю? Для торговли. Все побережье считай Черного моря — это земли турок. Отношения с ними дрянь. Так что торговли нормальной не будет. А даже если и была бы, то как товары к тому же Азову вести? Те товары, которыми Россия сможет торговать обильно. Они все очень далеко. Вот и получается, что, получив выход к Азовскому или даже Черному морю Россия не решает своей стратегической задачи. То есть, не получает доступа к международной морской торговле.

Царь нахмурился и поджал губы, но промолчал. Ему было явно неприятно слышать такие слова, но возразить по существу он не мог.

— Вот и вывод складывается о том, что ты уже который год готовишься к драке за выход к Балтийскому морю. К портам. Куда и товары наши доставить проще. И корабли иноземные принимать сподручнее, чем в Азове или Архангельске. А это война со шведом. Что европейским державам сейчас не нужно.

— Отчего же? Тоже ответишь?

— У них затевается большая война за наследство этого плода кровосмешения — Карла Испанского. А значит добрые феи Швеции ее смогут только приободрить издалека, не оказывая реальной помощи. Более того — им самим нужна помощь шведов. Так что для них лучше, чтобы мы сидели тихо и не дергались, ведя вялотекущую войну с османами. Они не смогут одолеть нас, укрепляя свои позиции. А мы их. Идеально.

— И кто тебе все это рассказал?

— Я же углубляясь в изучение географии, касаюсь и европейской политики. А все эти вещи лежат на поверхности и настолько очевидны, насколько только возможно.

— Хм. Интересно, — произнес царь, внимательно смотря на сына. — И что ты думаешь об этой войне?

— Со шведами?

— Да.

— Она будет долгой и сложной. Но мы, вероятно, победим.

— Вот как? И отчего же?

— В походах дедушки, Голицына и твоих участвовало много иностранцев. И все они, без всякого сомнения, писали письма мелким почерком. Так что в Европе все желающие прекрасно осведомлены о реальных боевых возможностях России. Так?

— Ну… — задумчиво протянул отец. — Выходит, что так.

— Почему тогда они не пытаются втянуть тебя в эту войну за наследство Карла?

— А что им мне предложить?

— От земель на юге, которые передать тебе под давлением на султана до банальных денег. О том, что в казне российской мышь повесилась также не секрет. А деньги у них есть. Те же англичане или голландцы вполне могут положить на бочку очень впечатляющие суммы. Так почему они это не делают? Ведь, лишние двадцать-тридцать тысяч солдат не помешают.

— Я не знаю, — честно ответил отец. — Даже не задавался этим вопросом.

— Потому что не считают русские войска ценным приобретением. Даже как некие вспомогательные контингенты. А шведов считают. И сейчас стараются переманить их на свою строну, сделав так, чтобы никто их не отвлекал по пустякам.

— Вот как? — вновь нахмурился царь. — Тогда почему ты считаешь, что мы победим?

— Россия намного больше Швеции. У Карла XII закаленные в европейских баталиях бойцы. У нас в основном всякий необученный сброд. Но его много. А главное — это дороги и растянутые коммуникации. Воюя с нами Карл увязнет. Война затянется. И дальше начнется многолетняя битва не солдат, а ресурсов, в которой в общем-то нищая Швеция не сможет вытянуть. Так что, если бы мы воевали один на один я бы не сомневался в победе. Не сразу, не быстро, тяжелым потом и кровью, но мы бы их разбили. Однако время работает не только против них, но и против нас. Если война продлится слишком долго, то освободившиеся армии Европы смогут в ней поучаствовать. И у России в этом плане есть все шансы повторить печальную славу Ливонской войны. И не только не решить свои стратегические задачи, но и потерять чего-то ценное. Например, Псков или даже Новгород.

Алексей замолчал.

Петр тоже не спешил продолжать разговор.

Минут пять, наверное, так сидели. Думали.

— Ты главное не переживай. Справимся, с Божьей помощью. — нарушил тишину царевич.

— Ты говоришь такие слова, что я в этом начинаю сомневаться.

— Буквально вчера прочитал слова великого Цезаря. Он говорил, что великие дела надо совершать не раздумывая, чтобы мысль об опасности не ослабляла отвагу и быстроту. И вообще — зря я тебе все это говорю. Только сбиваю с толку.

— Отчего же? Ты первый, кто оценил мое войско столь невысоко сказав это мне в лицо. Как там? Всякий необученный сброд?

— За исключением четырех московских полков. Но их мало. Да и их уровень явно ниже, чем у шведских каролинеров.

— Мда… А чего ты в немецком платье ходишь? — сменил тему царь.

— А ты против?

— Нет. Просто интересно.

— Встречают по одежке. — пожал плечами Алексей. — Людям свойственно теплее относится к тем, кто выглядит также, как они сами. Понятно, за своих они нас никогда принимать не будут. Но все равно — полегче. Не так раздражающе выглядишь.

— Почему же не примут за своих?

— Ты никогда не задумывался откуда мы пошли?

— Кто мы?

— Россия.

— Вестимо откуда. От Рюрика, Трувора и Синеуса.

— Ryrik sīnna husa tru wɔra, — произнес Алексей, фразу, которую в свое время запомнил. Очень уж она ему в память въелась. — Это означает Рюрик их дома верный защитник или что-то в этом духе.

— Это на каком языке?

— Древнем северогерманском.

— О как! — крякнул Петр. — Это ты вычитал где?

— Да. Мелькнуло где-то. Отложилось в памяти. А потом, обдумывая летопись, вспомнил о великих курганах недалеко от Смоленска. В общем — все непросто с этой летописью. Да и вообще с нашими легендами. Вот ты слышал, что Рюрик пошел от сына Августа?

— Конечно, — кивнул царь.

— Так вот, у Августа не было сына. Если это Гай Октавиан Август, а не просто титул древних лет, утвердившийся после Диоклетиана. Да и пришел Рюрик шел явно с Балтики или край с Северного моря. Что там делать сыну целому Августа? Все это шито белыми нитками. Вздор сплошной.

— И к чему ты мне это говоришь?

— Смотри. Пришел Рюрик с дружиной. Откуда-то из Северной Европы. Я пытался найти концы, но мне книги по тем древним временам только обещались привезти. Но это не важно. Главное, что он нес с собой североевропейскую культуру тех лет. Которая и стала основой древнейшей Руси, которая изначально создавалась как западная держава. Потом при Владимире укрепились отношения с ромеями. Но это не сделало нас державой востока подобной Персии или Индии, так как ромеи все ж таки по культуре своей суть европейцы. Что и нашло свое отражение в дипломатии. Король Франции даже взял дочь Ярослава Мудрого в жены. Значит мы и вес имели, и своими считались.

— Где ты сие вычитал?

— В летописях. Владыко не ограничивал меня, да и тетя пускала в царскую библиотеку свободно.

— И ты все это там нашел? Там же сонм книг.

— Мне повезло. Я сразу обратил внимание на нужные. Но не суть. Главное то, что от сотворения до времен поздних Рюриковичей мы были своими для запада. Кровь от крови, плоть от плоти. А потом случилось… отуречивание.

— Что?

— При Иване Великом прадеде последнего Рюриковича на престоле, в Москву приехала Софья Палеолог. А с ней и множество ее советников да спутников, которые к тому времени хоть по крови и языку и были эллинами, но по культуре сущие турки. Что у нас и утвердили. Ввели поместную службу, совершенно разрушив старое войско и многое другое натворили. А главное — полувека не прошло, как приехавший на Русь австрийский посланник не мог нас отличить от татар. И вот теперь мы делами твоими и дедовыми пытаемся вернуться домой. В Европу. Но нас там долго не было. Чужие стали совсем. А блудный сын он только в притче принимается тепло в доме своем.

Петр остро поглядел на сына, но промолчал, думая о чем-то своем. Алексей же продолжил:

— Нам выгодно одеваться как они и внешне им подражать. Мыслю — все что пользу приносит надобно использовать. Но обольщаться не стоит. Мы для них чужие. И чужими останемся еще очень долго, если не навсегда.

— Да, — согласился Петр. — Я во время поездки так же думал[23].

— Смотрели как на диковинку?

— Именно, — кивнул он. — Нас словно медведя по улицам водили. Вроде и вежливо, а с такой все пренебрежительной улыбкой. И я крайне удивлен, что ты, сидя тут, это заприметил. Да еще в столь юном возрасте.

— На возраст не смотри. Меня лишили детства. — устало вздохнув, произнес Алексей. — Гады. Знаешь, как тошно? Не пересказать. Пил бы запойно, если бы не юность телесная. А заприметить это отношение не сложно. Достаточно языки разуметь, да слушать, что промеж себя иноземцы говорят о нас. Есть и нормальные. Но для немалого их числа мы дикари вроде турок или даже хуже, к которым они приехали денег заработать, пользуясь нашей дремучестью, чтобы потом вернутся домой и жить там в благоденствии. Скорее тут это ярче видно. И от этого иногда так тошно становиться…

Петр покивал.

— Других опытных да умелых людей нам брать не откуда. Ты верно приметил про армию — вооруженный сброд. Видел я и саксонское, и прусское войско, и иные. Наших рядом ставить просто стыдно. Словно ополчение селян.

— А воевать надо.

— Надо.

— И побеждать.

— А куда деваться?

— Уроды… — тяжело вздохнул Алексей.

— И не говори…