Часто ли я задумывался о том, как много людей пропадают без вести? До последнего времени — ни разу. Статистика говорит — сотни тысяч ежегодно. Не так уж и много, если сравнивать с десятками миллионов жертв от алкоголя и курева. Именно из-за малого числа жертв проблему не считают слишком серьезной. Во всяком случае о ней не говорят по телеку. Пропавшие без вести — они кто? Заблудившиеся, трудные подростки, утопленники, бомжи, жертвы несчастных случаев, браконьеры-неудачники, экстремалы, искатели? Часть из них — да, но…

Много ли я знал о гулях? Думал, что достаточно. Вурдалаки, упыри, кровососы, падальщики, мифологические существа, пожирающее трупы. А на самом деле? Сложно сказать… Что-то вроде мутанта или генно-изменённого человека, что в целом делает его ублюдком пострашнее, чем бешенная обезьяна с когтями.

Гули живут среди нас. Лишившиеся человечности ублюдки, жаждущие плоти. Наделенные силой и выживаемостью мрази, которыми движет голод. Ничем не примечательные внешне они знают, как добыть себе еду и остаться непойманными, а человеческая плоть для них столь калорийная, что одной жертвы может хватить на несколько месяцев. Во всяком случае это касается зародышей, а вот гули и альгули… Да, эти мерзкие кровожадные убийцы делятся на классы. Есть зародыши, гули, альгули, возможно, кто-то ещё. Классовая иерархия ублюдков зависит исключительно от их развития. Будешь ты сыночком богатенького папеньки, гением с айкью больше трехсот или чемпионом мира по ММА, тебе это ничего не даст. Гули эволюционируют. Клеточное изменение их пропахших падалью тел делает их теми, кто они есть в данный момент.

Гули могут казаться честными, справедливыми, жалостливыми. Они могут жить с тобой под одной крышей, спать в одной кровати, но ты никогда не догадаешься о том, кто они на самом деле. Они могут быть добрыми, отзывчивыми и щедрыми. Но только до тех пор, пока не почувствуют голод. Именно голод делает их теми, кто они есть. Кровожадными монстрами, каннибалами, обезумевшими зверьми. Гули — падальщики. Расчетливые и эгоистичные твари, способные на всё, лишь бы утолить голод. Безжалостные, грязные, протухшие, гниющие оборотни. Я ненавижу их больше всего на свете. И также сильно я ненавижу себя, потому что стал одним из них…

Владимир Матвеевич раздал задания — листочки с отпечатанным текстом в одно-два предложения. Я посмотрел на свой. Задача называлась: «Ход коня».

— У вас есть…, — учитель посмотрел на часы. — …тридцать пять минут на всё про всё. Потом я подойду к каждому и проверю решение. Если кто-то справится раньше — не спешите доставать телефоны. Лучше подумайте о том, как можно упростить код. Чем короче он будет, тем выше оценку получите. Серов, хватит вертеться!

Уроки по программированию я любил. Потому что любил математику. Мне не требовалось прилагать особых усилий, чтобы разобраться в новых темах. Числа всегда давались легко, а уроки программирования, построенные в большей степени на мат вычислениях и условиях, привносили что-то новое. Одно дело марать чернилами клетки в тетради, и совсем другое — видеть результат работы собственной программы.

— Чё у тебя? — спросил сидящий рядом Серов.

— Ход коня.

— Блин, а у меня «шоколадка»! — сказал он, читая с листка. — …её можно разломить по прямой на две части… ага, ага… Можно ли отломить часть, состоящую из n долек? Ё-моё, но и туфта! О, кстати, у меня же шоколадка есть! — Серов полез в рюкзак.

— Серов!

— Ну, что с разу Серов?! Я, вот! — Боря показал учителю вскрытую плитку. — Сладенькое. Чтобы думалось лучше!

— Боюсь, одной не хватит.

— Ха-ха-ха!

— Чё ты ржешь, Воробей?! Посмотрим, как ты…

— Тихо!

Серов качнул шапкой выкрашенных в пепельный цвет волос, которые смотрелись совершенно не естественно с веснушками на лице, и уставился в свой экран.

В задаче «ход коня» нужно было определить: может ли попасть конь из одной клетки в другую. Координаты двух разных клеток задавались условием задачи. Набросав схему передвижения коня по доске, я придумал решение. Довольно просто. Нужно было лишь проверить — находится ли вторая точка в двух шагах левее или правее и одной выше или ниже от первой точки, а затем добавить такое же условие по вертикали. Я положил руки на клавиатуру и принялся вбивать код.

— Пс-с-с, Тимоха?

— А?

— Напомни, плз, как там начинать?

— Задай формат для переменных и вбей туда условия из листка. Потом…

— Че за формат? — Серов почесал голу. — Чего писать-то?

— Ясно. Подожди.

Со своей задачей я справился за десять минут и ещё пять потратил на то, чтобы проверить правильность решения с разными координатами. Потом, когда учитель не смотрел, мы поменялись с Борей листками, и я придумал, как решить его «шоколадку». Написал его код, затем скопировал его в Ворд и увеличил масштаб, чтобы Серов мог спокойно переписать.

— Спасибо, дружище! — Серов облизал пальцы, сунул мне половину шоколадной плитки и налег на клавиатуру.

Второе полугодие одиннадцатого класса. «Время становиться ответственным» — вспомнил я слова мамы. Впереди экзамены, потом поступление. С университетом почти определился. Я отломил кусочек шоколадки и закинул в рот. Страшно немного, но… В конце концов, уж если я не поступлю, то на что могут рассчитывать оболтусы из моего класса? А ведь они поступят. Благо, нашим университетам по уровню образования до зарубежных ещё далеко. Ну, а если они поступят, то я — уж точно. Я отломил ещё один кусок, закинул в рот и принялся жевать. Затем краем глаза заметил, что на меня смотрит Москвина.

На её экране красовался короткий и симпатичный код с комментариями автора. Москвина была одета в бордовый свитер с серым орнаментом. Воротник почти целиком закрывал шею. Её глаза казались просто огромными в сравнении с детским личиком и носом-пуговкой. Черные волосы собраны резинкой сзади. Она сидела, уперев подбородок в крошечный кулак и внимательно смотрела на меня. Я повернулся к ней и посмотрел, ожидая, что наша стесняшка отвернётся, но та, кажется, о чем-то задумалась. Я проглотил шоколадку и склонился чуть ниже, чтобы словить её взгляд:

— Хочешь? — протянул ей плитку.

— Нет-нет, — отмахнулась Москвина и уставилась в экран.

Урок закончился. Владимир Матвеевич посмотрел работы, задал несколько дополнительных вопросов и расставил оценки за урок в планшете.

— Три?! Почему, трояк?! — крикнул Серов.

— В следующий раз трояк получит Кононов! — сказал Владимир Матвеевич и посмотрел на меня из-подо лба.

— До свидания.

Мы вышли из кабинета информатики и потянулись по коридору к лестнице. Боря нагнал меня возле кабинета химии:

— Вот же упырь, а?! За что трояк-то?! Задача же правильно решена!

— То есть тебя совсем не смущает, что ты?.. — я заметил, как расширяются глаза Серова. — Забудь.

— Вот именно! Какая разница?! Он просил задачу — он её получил! В чем ещё?.. О, Валя идёт, — Серов снизил голос, сделался мягким и добрым. — П-п-п-прив…

Тихонова прошла мимо.

— Э-э-эх…, — он посмотрел ей в след, а затем хлопнул меня по плечу. — Ну что, Конон, к полосе готов?

Из всех нововведений, которые пришли в школу за одиннадцать лет моего обучения, полосу я ненавидел больше всего. И не только потому, что проходить её было, мягко скажем, тяжело, а больше из-за отношения к ней. Раньше были стандартные: прыжки в длину, подтягивания, наклоны вперед, челночный бег, стометровка, километр. А тут на тебе: полоса препятствий с элементами силовых упражнений. Норматив существует всего полгода, а значимости ему придают больше, чем экзаменам по основным предметам. Раньше никому не было дела до того, кто и сколько подтягивается. Самое большое — могли зачмырить совсем отстающих, да и то на следующий день забывали. Полоса же каким-то невероятным образом втёрлась в слои не только учителей, но и школьников. Каждую неделю в спортзале вывешивали рейтинги классов. Бред…

В спортзале я отыскал глазами Машу из параллельного класса. Брюнетка с огромной гривой коричневых волос, которые она переплетала резинками в трех местах. Она стояла чуть в стороне от одноклассников, скрестив руки на животе. Её лицо, казалось, всегда выражало одинаковую эмоцию: чуть приподнятые края губ. Смотришь и никогда не можешь понять: либо она улыбается, либо презирает тебя, либо извиняется перед подругами за свою скромность. Я махнул ей рукой. Маша мне кивнула… кажется.

— Опять Демидову гипнотизируешь?

— Отвали.

— Ты уж прости, Конон, но тебе такая девушка не по зубам, — Серов обнял меня за шею. — Красивая, высокая, клево одевается, да и выглядит старше своего возраста года на два. Зуб даю, что за ней ухаживают парни с тачками, бабками, а может и квартирами. Ты бы лучше прицелился на кого-нибудь, вроде-е-е…, — Серов принялся рыскать глазами по залу.

— Мы с ней разговаривали, — я скинул его руку. — Нормальная она девчонка. Обычная.

— Все они обычные и даже милые, когда просто болтают. А предложишь им в кино сходить, сразу мнутся: ну-у-у-у, я не знаю… я уже договорилась с Анфиской… может быть в следующий раз… Да и какой ты в списке, Конон? — Серов посмотрел на распечатки с результатами прохождения полосы. — Хочешь повысить свои шансы — ускорься хотя бы секунд на пятнадцать, а лучше…

— А ты сам-то.

— Ну я — другое, — Борис похлопал себя по небольшому животику и слега мясистым рукам. — У меня комплекция не для этих забегов.

— Ну-ну.

— Серьёзно, Тимоха, хочешь произвести впечатление — выложись на максимум. Хоть раз. Ты же никогда не стараешься.

— Да, потому что тупость всё это.

— Ой, ну вспотеешь разок! С тебя не убудет!

Во время забегов в зале всегда становилось чуть тише. Причем, физрук никогда этого не просил. Это долбанное соревнование гипнотизировало всех. Будто они стояли рядом с трассой наскар и в замирании следили за участниками, что проходят повороты. Я подошел к белой линии на полу с подписью «СТАРТ».

— Кононов: лучший результат — минута двадцать две, — сказал физрук, нахмурил брови и посмотрел на меня. — Тимофей, ты бы постарался. Тебя скоро Вишневская догонит.

— Можно уже?

— Сейчас, — буркнул физрук и принялся открывать в телефоне секундомер.

Передо мной стояла двухметровая стенка. За ней — два ряда покрышек. Дальше — проволока между полуметровыми стойками. На углу первого поворота лежал мат, а перед ним — лягушка. Одно из самых сложных упражнений ждало во второй части — коромысло с блинами. С одной части на вторую нужно перетаскать сто двадцать килограмм железа, количество блинов за раз — на твоё усмотрение. Пластиковый блок, который нужно выбить кувалдой из плотной рамы… Готов спорить, что эту херню придумал какой-нибудь фанат соревнований дровосеков или чего-нибудь в этом роде.

— Готов?

Я затянул шнурки и случайно наткнулся на Демидову Машу. Показалось, или она задрала уголки губ чуть выше? Ну, хер с вами…

— Готов!

Первую часть я вообще не заметил. Стенка, покрышки, проволока… До свидания. Чуть замешкался на журавле, схватив сразу три блина, но исправился и возместил скоростью. Блок выбил с трёх ударов, взлетел по канату на тумбу, долетел до перекладины и выжал пять чистых подтягиваний. Лабиринт, островки, елочка — это передышка перед кольцами и подъёмом на плавающей перекладине. Три… два … Один!

С возвышенности, пол которой был выкрашен черно-белой шашечкой, я спрыгнул на мат рядом с физруком. Улыбка невольно пробивалась на моём лице, теплые ручейки сползали по телу:

— Ну, сколько там?! — спросил я, улыбаясь и потирая горящие ладони.

— Минута девятнадцать, — физрук вписал результат в журнал. — Следующий!

— Как девятнадцать? — спросил я, но физрук махнул на меня рукой и спросил о готовности у Ёлкина.

— Ну ничего-ничего, — рядом нарисовался Боря и похлопал меня по плечу. — Сегодня минус три секунды. Через неделю — ещё три, а там глядишь…

— В задницу. Можно подумать, я в физкультурный собираюсь поступать.

— Да, причем здесь поступать? Тут всё дело в рейтингах! Вон Ёлкин — лопоухий и прыщавый, а Турушина почему, думаешь, с ним ходит?

— И думать не хочу.

Серов ещё что-то говорил мне, но я прошмыгнул за спиной физрука и пошел к параллельному классу. Ёлкин уже стартанул и отвлек на себя внимание. Я подошел ближе и теперь отчетливо увидел, что Демидова улыбалась.

— Привет, Маша.

— Привет.

— Помнишь, мы с тобой говорили по поводу?..

— О, Кононов, привет! — из толпы выскочила Вишневская. — Сегодня ты хотя бы старался.

— Спасибо, — я кивнул Насте — девчонке с идеальной фигурой в лосинах и спортивном топе — и повернулся к Маше. — Мы говорили по поводу…

— И всё же тебе лучше перераспределить свои силы, — сказала Вишневская, выполняя круговые упражнения в плечах, отчего её грудь…

— Прости?

— Меньше зубри, больше занимайся спортом и получишь результат. Минута девятнадцать — это средний результат даже для девятиклассников. Вон, Машин парень выбежал из минуты с растянутой связкой.

— Парень…

— Так о чём ты хотел спросить?

— Мы говорили…, — я попытался уловить мысль. — …про парк. То, место, где вечером поют фонтаны… Тебе оно понравилось… И мне…

— Да, там здорово, — сказал Маша.

— А вот Ёлкин, похоже, времени зря не терял! — крикнула Вишневская и привстала на носках, чтобы лучше рассмотреть. — Смотри-смотри!

Посмотрев, как Ёлкин с двух ударов выбивает блок и взбирается по канату быстрее обезьяны, я вернулся к своему классу. Физрук сказал, что те, кто отбегал, могут переодеваться и идти домой. Я пошел в раздевалку.

— Ну что там Демидова?

— Ну…

— Вишня — это, конечно, ваще! — Серов высунул язык и обхватил что-то круглое в воздухе. — Какая же у неё задница! Взял бы её вот так, и-и-и-и!..

— Серов, ты следующий! — крикнул физрук.

— Подожди меня в раздевалке, я быстро!

Уроки закончились. Мы переоделись и вышли из школы. На площадке перед крыльцом, там, где обычно проводят линейку, стоял черный бумер. Не самой новой модели, но ухоженный и тюнингованный. Одет в низкопрофильную резину, на огромных хромированных дисках, со спойлером, боковыми юбками и двумя белыми полосами от капота до багажника. Рядом с бэхой стоял парень. Долговязый, с острым подбородком и лохматой прической а-ля «только что проснулся». Поверх белой майки сидел черный приталенный пиджак с красным воротом.

— О, это же Марк! — сказал Серов. — Познакомишь меня?

Обойдя кучку парней, которые собрались на лестнице и обсуждали — за сколько бэха разгонится до сотни — я пошел вниз.

— Скажи, что я твой одноклассник, ладно?! — не отставал Борис.

Марк заметил меня, улыбнулся и развел руки в стороны, будто приглашал в объятья.

— Тачка у него — кайф! — тарахтел позади Серов. — Ты с ним домой поедешь? А можно мне с вами, если…

— Конопатый, скройся, — Марк отмахнулся кистью, будто прогонял бродячего кота.

— Это мой друг…

— Здарова, братец! — Марк обхватил меня за шею и повел подальше от школы.

Чуть покрасневший Борис остался стоять возле машины, перетаптываясь с ноги на ногу.

— Ну, как жизнь, Тимоха?! — Марк похлопал меня по плечу, а затем достал своей рукой мою руку из кармана и крепко пожал.

Марк — мой двоюродный брат. Коренной житель города, в отличие от меня. В детстве он каждое лето приезжал к нам с родителями, но из-за разницы в возрасте (Марк старше на три года) мы почти не общались. Ему попросту было не интересно со мной. С того времени, как я переехал, чтобы учиться в школе с углубленным изучением математики и физики, мы несколько раз виделись, а однажды даже играли в бильярд. Разница в возрасте теперь сказывалась не так сильно, и Марк, кажется, нашел меня интересным. Я пару раз играл вместе с его компанией в футбол, а ещё мы как-то зависали на даче у его друга. Марк не работал. Во всяком случае наемным работником. Он нигде не учился, и, насколько я знал, зарабатывал, продавая рекламу в паблики. В отличие от моей скучной и спланированной жизни, особенно теперь, когда подходила пора поступления, его жизнь была очень быстрой и меняющейся.

— А я вот познакомился тут с одной красоткой, а она, оказывается, с тобой в школе учится, — сказал Марк. — Маленькая ещё, но милая — с ума можно сойти.

— Ясно.

— Ты чего грустный такой? Обижает кто? — Марк резко выпрямился и осмотрел пацанов на лестнице орлиным взглядом. — Шепни мне на ухо: и я заставлю его сожрать свои трусы.

— Всё нормально, Марк.

— Тогда чего поник?

— Да, просто, — я пожал плечами. — День не задался.

— Ну…, — Мак достал сигарету, щелчком открыл зиппу и пустил дым. — Это поправимо, брат. Погнали сегодня с нами на набережную. Музло, девчонки, ночные купания, рассвет. Расслабишься. На время забудешь о своих косинусах, квадратах и чего там ещё… интегралах.

— Не знаю.

— Да, чего тут знать, Тимоха?! Заеду за тобой в семь. Ты там же живешь?

— Да.

— Отказ не принимается. О! А вот и она!

Из школы вышла Вишневская и приковала к себе взгляды всех старшеклассников. Она смотрела на учеников чуть презрительно и раскачивала спортивными бедрами.

— Знаешь её? — спросил Марк.

— Да, — ответил я. — Она у нас — самая известная спортсменка.

— Да, не эта, — Марк махнул рукой вместе с сигаретой. — Эта — её подруга, а вон и она, — он показал пальцем на идущую позади Демидову. — Машка.

— Так ты с ней?..

— Гуляли пару раз, — Марк бросил сигарету. — Милая, правда?

— Ага.

— Ну, что ты решил по поводу набережной?

— А кто там будет?

— Ещё не знаю. Народ ближе к вечеру подтянется. Хочешь, для тебя подружку эту пригласим? — улыбнулся Марк, кивая на Вишневскую.

— Нет, спасибо.

— Соглашайся! Будет круто!

Я стоял в коридоре и смотрел в зеркало. Худой, метр семьдесят пять, повезло с шириной плеч, а то и вовсе походил бы на вешалку. Тонкая шея, такие же тонкие руки выглядывают из широких рукавов белой футболки, которая смотрится на мне как размер «оверсайз». Волосы черные от природы, чему постоянно завидует Серов. Вымытые, высушенные и не уложенные сейчас они напоминали прическу Марка. Я надел черные штаны и приготовил куртку. Накинул её и стал уменьшенной копией Марка. Бросил куртку обратно в шкаф, причесал растрёпанные волосы.

Как же так вышло, что среди тысяч девчонок он встретил именно её? Зазвонил телефон.

— Привет, мам. Да, поел. Всё нормально. В школе тоже хорошо. Контрольная будет в следующую пятницу. Пятерка по программированию? Мы решали самостоятельные работы. Да. Нет, хочу сегодня погулять. Марк позвал на набережную. Ай, мам!.. Я помню, что вы с папай отправили меня учиться, и что вы снимаете эту квартиру, чтобы я поступил… Хорошо! Я знаю, что осталось всего четыре месяца, но я же не в двухнедельный поход иду! Прогуляемся по городу, я познакомлюсь… Ну что может случиться, мам?! Не переживай, всё будет хорошо. Хорошо, я обязательно тебе позвоню. Не поздно. Ага. Целую, пока. Папе привет.

БМВ приехала к моему подъезду в начале восьмого. За рулем был друг Марка. «Прыгай!» — крикнул он, перебивая рвущиеся из колонок басы. Мы помчались с ветерком. Оказалось, что Марк и остальная компания уже собрались на набережной. «Начинается веселуха, а мне опять баранку курить», — пожаловался Игорь. — «В следующий раз уж точно пошлю всех на хер и напьюсь, как свинья!».

Игорь оставил машину на парковке, и мы пошли по тропинке под нависшими ивами. Позади осталось несколько пирсов и обустроенных для отдыха площадок. На одной из них шумная компания запускала в небо китайские фонарики. Мы уходил всё дальше от цивилизации. Тропинка стал совсем узкой, шум людей остался позади. Реку в этом месте с обеих сторон прикрывали высокие деревья и казалось, будто ты и не в городе вовсе. С воды гнало холодный ветер, а солнце клонилось к западу. Игорь вдруг остановился.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — он повертел головой. — Иди дальше, я отолью.

Я пошел дальше. Тропинка вильнула в сторону и увела меня от реки. Вдруг стало холодно и совсем темно. Пробираться пришлось через траву выше колена. В лесу шелестели листья, и раздавался какой-то бой. Он доносился из ниоткуда и проходил через меня волнами. Я пожалел, что не одел куртку, но вспомнив про Марка, тут же выкинул эту мысль из головы. Игорь отстал окончательно. Я постоял с минуту, дожидаясь его, но он так и не появился. Тогда я пошел дальше. Высокая трава теперь хлестала меня по бедрам, оставляя следы на черных брюках. Местами тропинку подтопило, и мне пришлось перебираться по камням. Тропинка прилично ушла в сторону, и в один миг я даже не мог сообразить — в какой стороне течет река. Пропал её запах, кваканье лягушек, шум воды. Несколько минут я пробирался уже через совсем густую чащу, как вдруг по ноге меня что-то ударило. Ты чего, Тимоха?! Это же просто телефон! Я достал мобильник и прочитал сообщение о том, что несколько минут назад мне звонил какой-то абонент. Телефон здесь не ловил. Пройдя ещё пятьдесят метров, я наткнулся на развилку. Влево и вправо уходили такие же две разросшиеся тропинки, разглядеть которые возможно, лишь когда по ним идёшь. Стоит сойти шагов на двадцать в сторону — и окажешься в чаще. Вдобавок стало совсем темно. В густой растительности я не видел даже своих ног. Остановившись на развилке, я попробовал позвонить Марку. Нет сети. Тогда я включил фонарик и посветил вокруг. Лучше видно не стало, лишь расплывчатые тени травы и веток падали в противовес лучу фонаря. Бой усилился. Теперь он накатывал на меня каждые две секунды, сотрясая внутренности. Не слышный, но чувствительный. Позади хрустнула ветка, кто-то вцепился мне плечи и надавил так, что я упал на колени.

— Сорян, Тим! — сказал улыбающийся Игорь. — С горки слишком разогнался! Нам направо.

— Ага.

Вскоре лес впереди поредел. Кроны освободили фиолетовое небо. Мы вышли на дикий галечный пляж, где собралось человек пятнадцать. Бой, который тревожил меня по пути, оказался басами из портативной колонки. На пляже было тепло, светло и, похоже, весело.

— А вот и мой братик! — крикнул Марк, вырываясь из толпы. — Кто ещё не знает, знакомьтесь — Тимофей, Тимоха, Тим!

Двое парней крутились возле мангала, откуда тянулся ароматный запах мяса со специями. Одна парочка уединилась на пирсе, ещё одна — как мне показалась уже бывалая — отошла дальше и друг на друга покрикивала. Демидова была там, как и Вишневская. Она стояла рядом с Марком, позволяя приобнимать себя за талию. По больше степени молчала и улыбалась в привычной себе манере. Для Маши подобное поведение казалось нормой. Скромная, тихая, молчаливая она принимала ситуацию и оказываемое ей внимание. Да и в целом, отличиться кому-то активностью, когда в компании есть Марк — было почти невозможно. Лидер, душа компании и главный заводила всех держал в тонусе:

— Теплый, скоро там мясо?! Соболь, ну хватит там уже Аньку на пирсе щупать, идите сюда! Макс, ну а вы что, опять сраться весь вечер будете?! Мы с Игорьком салют для девчонок купили, но если это успокоит Ольку, то скажем, что сюрприз от тебя!

— Ах-ха-ха!

После долгих уговоров я согласился выпить бутылку пива, хоть и не любил чувство опьянения. Всё вокруг становится чуточку ненастоящим, а сам ты будто покрываешься дополнительной оболочкой. Мне всегда представлялось, словно я надевал водолазный костюм, и эта толстая кожа защищала меня от жизненных колючек. Хочешь упади, хочешь вытвори нелепость, хочешь заговори с тем, с кем никогда не решался заговорить. Цена за этот костюм — измененное сознание. По мне: оно совершенно того не стоило.

Вечеринка набирала обороты. Моисеев полез купаться, хоть вода в начале марта, тем более в реке, оставляла желать лучшего. Муха набрался крепкого и осмелел. Если первый час он лишь поглядывал на Вишневскую, то теперь обхаживал, лез с дурацкими вопросами и просил показать что-нибудь из легкой атлетики:

— Из легкой атлетики?! — спросил Марк. — И что, ты думаешь, она может тебе показать? Сгонять в магаз за пивом меньше, чем за две минуты?! Голову включи, Муха!

— Да я просто… Я же…

Вишневская, похоже, только и ждала, когда Муха отлетит подальше. Подошла ко мне.

— Забавно получилось, что Марк оказался твоим братом.

— Ага.

Вишня спустила шлейки топика с плеч и принялась впитывать последние лучи кровавого солнца. Я хотел ей сказать, что под такими лучами она всё равно не загорит, но забыл, услышав обезьяний вой Мухи. Это он заметил её голые плечи.

— Подумай на счет моих слов о спорте, Кононов. Ты, вроде, умный парень, но…

— Что?

— Девушки любят спортивных.

— А с чего это ты обо мне переживаешь? — спросил я, заручившись смелостью светлого нефильтрованного.

— Ну …, — Вишня посмотрела на реку. — Да так… Просто… Ты же… Думаешь, я не знаю, зачем ты к Демидовой подходил? Вот если бы…

— Мясо готово! Давайте все сюда!

Марк собрал всех возле импровизированного стола и произнес речь о молодости, которую нужно прожигать во всю мощь. Ребята выпили крепкого, я — пива, Вишневская — сок. Теплый снял мясо в общую миску, а затем быстро раскидал по одноразовым тарелкам.

— Держи!

— С кровью? — спросил я.

Мне показалось, что мясо пахло как-то странно. Не похоже, что оно было испорчено, но, может быть, его передержали в маринаде или типо того. Оно приобрело какой-то привкус, а чтобы его скрыть Теплый от души насыпал приправы. Вдобавок к этим странным ноткам запаха, оно было ещё и недожаренным. Я разрезал свой кусок и увидел яркие-розовые пятна между волокнами.

— Меньше трынди, Тимоха, больше жуй! — крикнул Марк и сорвал свой кусок зубами прямо с шампура.

И пускай выглядело мясо непривычно, но оказалось на удивление вкусным. Я съел своё и хотел взять ещё, но ребята склевали всё, точно оголодавшие вороны.

Мы просидели на пляже до полуночи. Мне позвонила мама, и я уверил её, что скоро буду дома. Вишневская и Демидова сказали, что и так погуляли на час больше разрешенного, и им нужно домой. Марк поцеловал Демидову в шею и просил остаться ещё немного. Вишневская разозлилась и чуть было со всеми не разругалась. Парни вызвали им такси, и мы все вместе пошли их провожать.

Недожаренное мясо дало о себе знать. Я почувствовал тяжесть в животе. Внутри что-то крутило и булькало. Сказал Марку, что поеду с девчонками.

— Не-не-не, — сжав меня за шею так, что захрустели позвонки, он посмотрел на меня пьяными глазами и прошептал. — Ты. Поедешь. С нами.

— Слушай, Марк, я…

— Сегодня твоё посвящение…

Их пьяные выходки мне порядком надоели, тем более, я обещал маме, что вернусь чуть позже полуночи. Пропустив бредни Марка мимо ушей, я всё-таки попытался сесть в машину, но Марк в шутку приказал Мухе и Теплому меня держать. Я сначала им подыграл, согласившись побыть пленником, но потом мне стало не до шуток. Они и впрямь меня не отпустили, а такси уехало.

— Да, отвалите вы! — вырвался я и отпихнул шатающегося Теплого.

— Успокойся, Тим, — Марк взял меня под руку, кинул Игорю ключи и повел к бэхе. — Сегодня особый день. Приедешь домой на пару часиков позже. Рано или поздно всем нам приходится недоговаривать родителям.

В машину нас набилось семь человек. Игорь за рулем, Марк — сбоку и пять тел сзади. По дороге мне разболелся живот. Игорь, Марк, Теплый и Муха одновременно закурили. От дыма, выпитого пива и крутой езды начало мутить. Я даже и не понял, куда мы поехали. Остановились через двадцать минут и вывалились из машины. Сплевывая скопившуюся во рту слюну, я пытался понять, куда меня привезли. Мы стояли на выезде из города, на неизвестной мне трассе. Единственный фонарь освещал исписанную граффити остановку, которая осталась в сотне метров позади. Машины здесь проезжали редко. Стало совсем темно. Пацаны достали из багажника ещё бутылку и расселись на капоте, а Марк обнял меня и отвел в сторону:

— Вот, зачем мы здесь, — сказал он и показал пальцем дальше по трассе.

Я посмотрел по направлению его пальца и прищурился. Дальше, метрах в семидесяти, на дороге стояла машина — внедорожник. Рядом с ним ходили какие-то люди. Бесцельно бродили возле трассы. В тени вспыхивали угольки тлеющих сигарет.

Пошла отрыжка. Та самая — слишком длинная и вызывающая шевелении в животе, после которой обычно…

— Марк, что-то мне совсем плохо после вашего мяса, — сказал я, удерживая содержимое внутри.

— Они тебе помогут, — улыбнулся Марк, обнял меня через плечо и повел к машине.

— Кто? — спросил я и вытер пот со лба.

— Удачи, Тимоха! — крикнул нам вслед Игорь и засмеялся.

Я почувствовал слабость, а ноги стали ватными. По лицу и спине прошиб пот. В любой момент могло случиться извержение. Я думал только об этом и позволял приставучему Марку тащить меня куда угодно. Мы прошли внедорожник, кажется Шевроле, с потасканным кузовом на необъятных колесах. Рассмотреть — сидел ли кто внутри — помешали слезы и тонировка.

— Девки, привет! — сказал Марк.

Я поднял голову. Так вот куда они меня притащили, придурки! Возле трассы терлись не самой приятной наружности девочки, девушки, женщины, бабы, бабищ… Ночные бабочки в юбках без колготок с содранными коленями.

— Выражения выбирай! — вперед вышла плечистая баба с сигаретой на губе.

— Ты тут не шипи! — фыркнул на неё Марк и тоже закурил.

— Марк, я сейчас, кажется…

— Чш-ш-ш, Тоха! — он хлопнул меня по спине. — Ща всё будет! Стройтесь в ряд! — скомандовал Марк и прочертил в воздухе красную линию сигаретным угольком.

— Ага, щаз! — плечистая выдула дым в сторону и пошла к трассе.

— Давайте быстрее, козы! — Марк покопался в бумажнике и вытащил пятитысячную купюру. — Мой братец сегодня должен стать мужчиной. Стройтесь! Хочу посмотреть, кто из вас меньше всего похож на пьющего сантехника, ах-ха-ха-ах!

— Марк, ты что тут устр?… — я прикрыл рукой рот и ощутил, как на шее выступили капельки пота.

Не желая участвовать в этом дерьме, я развернулся, но Марк ловко подхватил меня за ремень и удержал, будто пса на поводке. Я согнулся пополам, содержимое подступило к самому горлу.

— Слышь ты, мажорик! — плечистая вернулась. — Засунь свои деньги знаешь куда! По-твоему, мы?..

— Завали! — Марк выпустил дым ей в лицо. — Козы, я сказал, быстро…

— Ну, сука!

Плечистая отскочила, расставила ноги и пару раз хлопнула в ладоши над головой. Внедорожник вдруг ожил и осветил всю нашу компанию желтым светом из огромных прямоугольных фар.

— Марк, пошли отсюда, — промямлил я, пытаясь словить уходящую из-под ног землю.

В машине открылись сразу три двери. На обочину вышли мужики. Проститутки сбились в кучку, а перед ними, расправив плечи стояла плечистая. Марк нахмурился, хотел что-то сказать, но лишь помахал в воздухе сигаретой и повернулся к мужикам из внедорожника. Они подошли с вопросом: «Ты чего тут борогозишь?». Марк вежливо попросил их: «Валите в свою гробовозку! Я курицам пятерку предлагаю!». Бородатый со сплющенным носом скривился, посмотрев на меня, затем протянул руку и предложил мирно уладить конфликт: «Гони сюда свою пятерку, если не хочешь землю жрать!». Марк заложил два пальца в рот и свистнул. К проституткам подтянулись Игорь, Теплый, Муха, Вано, Долгий.

— Твоим бабам бабки не нужны? — спросил Марк.

— Теперь ты должен пятерку нам за беспокойство, а потом договаривайся с девочками.

— П-ф-ф! — хмыкнул Марк, выплевывая дым. Затем он бросил окурок на землю, вдруг стал серьезным и оскалился, обращаясь к бородатому. — Слушайте девочки, если вы сейчас не съб*те в свою буханку, то будете должны мне. И не пять, а — пятьдесят!

— Я тут таких ублюдков, угашенных, через деть пачками мордой по асфальту таскаю, — сказал мужик в майке К-1.

— Пошли с нами! — Бородатый схватил Марка за плечо.

— Пошел на х*й! — Марк скинул его руку и ударил в челюсть.

— Бл*ть…

Проститутки завизжали и прижались друг к другу. И только плечистая ломанулась в кучу, где началась заварушка. Команда Марка давила количеством, но мужики были здоровее и трезвые. Теплый — самый пьяный и самый смелый — отхватил первым. Он свалился и расплескал по обочине кровь из носа. Марк, несмотря на то, что был в полтора раза легче Бородатого, дрался отчаянно и умело. Насадил мужику в лицо и отбил лоукиками икры. Здоровяка с надписью К-1, который вырубил Теплого, пацаны всем селом погнали на трассу. Игорь кое-как бодался один на один с третьим мужиком. Плечистая цеплялась за всех подряд и орала. Я стоял в позе «буквой Г» и в тридцатый раз сплевывал на асфальт бесконечно подступающую слюну.

Теплый, которому, похоже, стало очень обидно за сломанный нос, ползал по обочине на карачках. Потом он нашел подходящий камень, подбежал к внедорожнику и расфигачил обе фары. Драка погрузилась в темноту. Марк повалил Бородатого и пинал по спине. Бородатый что-то неразборчивое ревел. Потом раздались хлопки. Три вспышки осветили пи*дец происходящего. Визг проституток был слышен в центре города. Кричали и пацаны. Они сбились в кучу, поддерживали один одного. Запахло порохом. Затем крики проституток заглушил визг сирены. Голубые огни загорелись на машине, которая ехала по направлению в город. Патрульная переехала через полоску газона, разделяющую направление движения и понеслась на нас. «Вот тебе и сходил на набережную», — пронеслось у меня в голове.

— Валим! Валим!

— В тачку, быстрее!

Кричали и те, и другие. Мужики ломанулись во внедорожник, пацаны — в бэху, проститутки — в лес. Из каких-то кустов вылез Марк с порванной майкой и разбитым носом. Он тяжело дышал и смотрел, как пацаны бегут к бэхе, потом заметил меня:

— Тима, бл*ть, ты чего тупишь?! В тачку беги, живо!

Марк махнул мне рукой и сорвался с места. Я побежал за ним, но сделал всего пару шагов и остановился. Что-то мешало бежать. Лишь спустя несколько секунд я понял, что дело не в животе и желании обблевать всю округу. Жгло в ноге. Я опустил голову и увидел темнеющую колошу. Она была липкой и теплой. В десяти сантиметрах выше колена брюки были порваны. Из дырки торчали порванные волокна. Вот, бл*ть, меня подстрелили…

Марк остановился на полпути к машине и ещё раз крикнул, что бы я бежал. Патрульная машина накатывала со спины. Выла сирена, работала крякалка, полицейский кричал в громкоговоритель.

Синий свет настигал меня волнами вращающейся сирены и становился всё ярче. Как же меня бл*ть угораздило?! Я вспомнил о школе, последнем полугодии обучения, предстоящих экзаменах и поступлении. Всё, к чему я так долго и упорно шел, рассыпалось в труху. Поперся на сраную набережную! Говорила же мне мама… Ещё и родители, о боже! И как я буду объяснять им, почему меня задержали на трассе возле проституток, пьяного, с простреленной ногой? Бл*ть, я же могу вообще инвалидом остаться!

Заскрипели тормозные колодки, открылась дверь УАЗа, на асфальт спрыгнул полицейский.

— БЕГИ, ТИМА! — заорал бешенным голосом Марк.

— Куда я побегу?… — пробормотал я. — У меня нога… Хотя… Да похер!

Сигналом к действию послужило сердце. Перепуганное оно колотилось с бешенной скоростью, словно заведенный и разогретый мотор суперкара. Проколота шина? Насрать! Жми на газ! И я нажал…

Первые несколько шагов были очень болезненными. Нога плохо слушалась, но страх всё это перекрывал.

— Стой! — крикнул полицейский. — Стоять!

В разогретый двигатель организма я впрыснул адреналиновую закись азота и ворвался в прилегающие к дороге заросли. Листва и ветки хлестали по лицу. Под ногами шуршала и рвалась высохшая трава. Не разбирая ничего, кроме стволов деревьев, я бежал вперед. Оглянулся через двадцать секунд и увидел плавающий луч фонарика. Время от времени он гладил меня по спине и плечам. Полицейский, зараза, бежал за мной.

Нога пульсировала, шлепала по голени мокрая калоша. В животе всё сотрясалось и урчало, собирались газы. Я походил на взболтанную бутылку газировки — приоткрой пробку и содержимое вырвется наружу фонтаном из пены и брызг.

— Стой! — крикнул полицейский, и его командный голос ещё больше меня испугал.

Лес впереди редел, за ним начиналось поле. Туда мне точно нельзя. Я сделал крутой крюк направо и побежал вдоль дороги. Во всяком случае мне так казалось. Полицейский замешкался, и луч фонаря долго не мог меня найти, а когда нашел, я оторвался метров на пятьдесят. Клочок придорожного леса теперь заканчивался и впереди. Я провалился в яму, не выдержал дополнительную нагрузку на раненную ногу и полетел кубарем. Поднялся, стряхнул с лица песок и обнаружил, что упал, выскочив на лесную дорогу. Она поросла с обеих сторон и посредине, но две песчаные борозды были вполне проходимыми. Выбора нет. Я вскочил и помчал по дороге.

Полицейский нагнал, и теперь луч фонаря надежно держал меня в тисках, зато освещал дорогу.

— Стой, засранец, хуже будет! Впаяю сопротивление при… бл*ть!

Обернувшись, я заметил, что полицейский остановился, а луч света из фонаря освещает полосу у самой земли. Он зацепился за ветку и выронил фонарь. Я втопил, что было сил, проскочил стометровый открытый участок, пролетел мимо указателя с названием какой-то деревеньки и шмыгнул в ближайший двор.

Полицейский выдохся. В отличие от меня, его не гнал дикий страх и адреналин. Я спрятался за покосившимся сарайчиком и медленно отступал вглубь деревни, продолжая отслеживать полицейского. Это было не сложно. Он сам себя подсвечивал.

Через дыру в заборе я перебрался на соседний участок, а от него двинул в сторону и перелез на второй ряд домов. В нос ударил запах гнили, через несколько секунд завоняло навозом, а затем я почувствовал приторно сладкий запах цветов. Отошел к колодцу, вернее тому, что от него осталось — торчащие бетонные кольца. Там меня окончательно скрутило. Живот пару раз всколыхнулся и опорожнился. Я проблевался, не издав не единого звука, если не считать звук льющейся на землю массы. Вытер рукавом рот и почувствовал себя намного лучше. Лучше в животе, но не ноге. Стоило мне про неё вспомнить, как она вдруг похолодела. Вероятно, она похолодела уже давно, но только сейчас я это заметил. Бля, кажется, я потерял много крови. Промокшей теперь была не только штанина, но и носок вместе с кроссовком. Дерьмо… Но, что хуже всего, нога начала дико болеть. Пульсировать, жечь и ныть. С каждой секундой боль удваивалась и увеличивалась в геометрической прогрессии. Только что я стоял на ногах и как ни в чем не бывало блевал, а теперь вцепился в край колодца и не мог ступить на распухшую и воспаленную ногу.

Полицейский шел по главной и единственной улице деревни и вскоре должен был показаться из-за дома, откуда мог меня увидеть. Я попробовал отойти глубже, но упал на четвереньки, едва оперся на ногу. По всему телу проступил пот. В верхней части он был холодным из-за отравления, а внизу начал гореть. О том, чтобы встать и идти больше не было и речи. Перемалывая руками комья сухой земли, я пополз к дому. Деревянный сруб с плесенью под крышей и покрытой паутиной окнами не казался жилым. Я подполз к крыльцу и прислонился спиной к краю. Здесь полицейский не должен был меня найти, если он, конечно…

По направлению фонаря я понял, что полицейский свернул с главной улицы на дорожку между домов и сейчас движется в мою сторону. Я посмотрел налево и прикинул, что ползти мне придется метров двенадцать, чтобы спрятаться за домом. Толкнулся руками от земли и почувствовал дрожь в локтях. Сил не осталось. Пока сидел, штанина промокла на задней стороне бедра, подмочила задницу. Стало вдруг совсем темно, и я не сразу понял, что это потемнело в глазах. Кажется, я терял сознание. Дабы понять — насколько плохо всё с глазами — я поводил головой по сторонам в поисках света и вдруг обнаружил, что вокруг нет ни одного источника. Деревня на пару десятков домов была полностью заброшенной. Ни уличных фонарей, ни всполохов костров во дворах, ни света рядом с вывеской магазина, ни одной желтизны в окнах. Полицейский подходил всё ближе. Луч фонаря становился ярке, стали слышны шаги. «Вот и приплыл» — подумал я, как вдруг дверь в старом покосившемся доме открылась.

На пороге стояла молодая девушка в длинной клетчатой юбке и белой блузке. Через плечо у неё висел огромный платок, внутри которого, прижимаясь к её груди, лежал сверток. Младенец?

Какое-то время я просто хлопал глазами и не мог поверить в происходящее. Как она здесь оказалась? С ребенком, в кромешной темноте заброшенной деревни. Живот скрутило спазмом, от которого я чуть не вскрикнул.

— Ты чего здесь? — спросила она, едва шевеля губами, но я отчетливо услышал её голос — ровный и спокойный.

— Прячусь, — выдавил я.

Она вышла на крыльцо, шире открыла дверь и жестом предложила войти. Полицейский остановился за домом и высвечивал фонариком поле ещё одного заброшенного дома, которое было завалено поржавевшими запчастями сельхозтехники. Меня всего трясло, во рту скопилась слюна, боль в ноге стала невыносимой. Я кое-как приподнялся и посмотрел вглубь дома. В кромешной темноте, среди которой нельзя было различить ни очертания стен, ни потолка, ни мебели, горела тусклая свеча. Она показывала себя колыхающейся желтизной, но совершенно не давала света. Я поднялся на одной ноге, вскарабкался по крыльцу и на карачках заполз в дом. Дверь скрипнула. Звуки улицы остались снаружи.

Из памяти вырвали кусок. Я сидел на мягкой кровати в обычном деревенском доме с печкой, коврами, ведрами у двери, кружевными занавесками. В доме пахло гнилью и гарью. Желудок мой отзывался на это весьма скверно, но отдать больше ничего не мог. Я опустил голову и увидел лужу собственной блевотни, а рядом, собираясь по капельке, образовывалась вторая лужица — кровавая. Как давно я здесь сижу?

По периметру комнаты горели свечи — шесть штук. И снова их пламя показалось мне странным. Оно светило лишь в одну сторону — внутрь комнаты, а стены, окна и двери за ними — прятались в тени.

— Устал? — спросила девушка.

— Да, немного… Секунду! — я похлопал себя по карманам, но телефон не нашел.

И где я его потерял? Пробежался взглядом по столу, полкам, комоду. Телефона не было.

— Спасибо, что приютили меня, — выговорил я, рассматривая хозяйку.

Она была какой-то… слишком чистой что ли? Ухоженные соломенные волосы, гладкое лицо, кожа рук. Ни одной морщинки, складки или прыщика на лице. Она была красивой, хоть я и не привык видеть девушек в таком старье.

— У тебя рана, — сказал она и поправила что-то в переноске.

— Да-а-а…, — замялся я, глядя на пропитанную насквозь штанину. — Пустяк… поцарапался в лесу. Простите, а давно я здесь?..

— Я принесу тебе воды, — она вдруг встала и ушла.

«От воды я действительно не отказался бы» — подумал я. Но тут же здравое мышление начало подсказывать мне, что что-то здесь не так. Я вообще в сознании или?.. Я прихлопнул себя по щеке и ущипнул за руку. Боли почти не почувствовал, потому что в сравнении с болью в ноге хлопок и щепок были сущими пустяками. Нога болела так, что хотелось выть. Нет, я не спал и не был в отключке. Что за херня происходит? Почему эта девушка одна в заброшенном доме? Может её бросил жених? Или она прячется от кого-то, как и я? По национальности, вроде, русская, но в жизни всякое бывает. Может, её ребенок не должен был родиться? Или она родила от того, от кого не должна была рожать? Во всяком случае она мне помогла… Почему я не видел свет свечей снаружи?

Сильнее обычного кольнуло в ноге. Я засунул палец в дырку, разорвал её чуть шире и заглянул в рану. Твою мать… Это было настоящее огнестрельное ранение — черная дырка с разорванными краями, из которой сочилась кровь.

— Вот!

— А?!

Она стояла всего в метре от меня и протягивала железную кружку. Я вздрогнул. Вблизи её кожа показалась мне слишком уж белой и слишком гладкой.

— Пей!

Я взял кружку. Поднес воду ко рту и почувствовал запах гнили. Старая зеленая кружка с загнутыми наружу краями и толстым слоем краски, которая местами отслоилась. В воде плавали какие-то частички. Было похоже, что её достали из запущенного колодца. Не из того ли, что я видел на улице?

— У вас, случайно, нет телефона? — спросил я и поставил кружку себе на колени.

— Пей воду.

Она не сводила с меня глаз. Мой желудок ещё не успел отойти от шашлыков, а тут…. Пофигу! Пить хотелось ужасно, да и отказывать спасительнице… Я сделал первый аккуратный глоток и почувствовал сладковатый привкус. Сладкая и вонючая вода была ещё и теплотой. Задержав дыхание, чтобы не заляпать её чистые одежды, я сделал ещё один глоток, а затем, притворившись, что спешу, пролил большую часть себе на бороду и замочил футболку. Девушка улыбнулась и вернулась на лавочку возле стола. Младенец в её переноске не подал ни звука — крепко спал.

— Так, у вас не будет телефона? Меня ждут друзья, и я…

— Ты здесь один.

— Да, но… там снаружи бы полицейский, — сам не знаю почему, я это сказал.

— Он ушел.

— Ясно.

— Я бы не впустил тебя, если бы ты был не один.

— Впустил?… — у меня запершило в горле, и я покашлял. — Спасибо за всё, но я, пожалуй, пойду.

— Нет, — сказала она, и всё изменилось.

Как и в предыдущий раз это было похоже на провал в памяти. Я моргнул, и в этом промежутке времени что-то случилось. Сердце бешено колотилось, я впился руками в покрывало. Комната изменилась. Деревенское убранство куда-то делось. Исчезли стулья, столы, комоды. Исчезли не полностью, а стали старыми, ветхими, наполовину разрушенными. С пола пропал ковер, а вместо ровной доски под ногами зияли гниющие дыры и поеденные вредителями балки. В комнате не было ни окно, ни дверей. Возможно, они и были, но больше я их не видел. Со всех сторон комната была завешена тряпьём. Покрывало, которое я сжимал в руках, оказалось обрывком брезента, что укрывал ржавые пружины солдатской кровати. Внутри стоял удушающий смрад чего-то тухлого и гниющего. Бордовый шарф-переноска с младенцем валялся в метре от моих ног. Младенца внутри не было, лишь — скомканные куски ветоши. Я скользнул взглядом по дырявому полу и поднял глаза на девушку. И её не было… На деревянном ящике сидел кто-то… Не человек… Существо, лишь отдалённо на него похожее… Лицо этой твари было наполовину сгнившим, а оголённая лобная кость выпирала далеко вперед. В шее зияла глубокая язва, сквозь которую я видел белые зубцы шейных позвонков. Остатки кожи были серыми, а жизнь в этом существе выдавали лишь светящиеся красные глаза.

— Всё в точности, как в древних писаниях, — сказало оно.

Проглотив слюну, я помотал головой. Затем, вспомнил, что нужно делать, и несколько раз медленно моргнул. На этот раз ничего не изменилось. Дико болела нога, как бы напоминая о моём присутствии здесь и сейчас, а полуразложившаяся тварь сидела напротив и говорила.

— Сейчас уже мало кто так делает, — оно было хриплым и сиплым. — Возле дороги — это да, запросто. На трассах, в мотелях, в темных подворотнях, в глухой промзоне, да где угодно! Но это — чистая классика.

Оно улыбнулось, показывая острые зубы, и почесало бороду высохшей когтистой рукой. Я кое-как заставил свои руки отпустить брезент и снова прошелся по карманам. Телефон не появился.

— Изначально ведь они все были женщинами, — красные зрачки устремились в потолок. — Во всяком случае так говорил Петр, а уж лучше его знать некому. Вот они и выкручивались, как могли. Незнающие собственной силы, но голодные. Хе-хе! Женщины могут быть намного коварнее нас, если это нужно для достижения целей, а если на кону стоит их жизнь…

— А где?… — я показал пальцем в него, а затем опустил глаза на переноску. — Младенец и девуш…

— Теперь-то мы знаем, что это было лишь вопросом времени, а тогда женщины боялись. Им нужна была еда… Вот и приходилось. Очаровательный облик, гостеприимство, зачарованный напиток и только потом — трапеза. В целом это даже забавно — отдать дань уважения предкам.

— Кто ты?

— Меня зовут Эгон, я — гуль из семьи Циада, и я здесь, чтобы полакомиться твоей плотью.

— Это какая-то шутка? Тебя подговорил, Марк или?..

Позвоночник Эгона затрещал. Он выпрямился и теперь почти касался макушкой потолка. Открыл рот. Между зубов, похожих на акульи, высунулся язык — сорокасантиметровая плетка с черным наконечником, точно наконечник стрелы. Я либо в отключке, либо Теплый, конченый мудозвон, подсыпал какого-то дерьма в шашлык.

— Тебе выпала большая часть — сыграть роль в этом маленьком представлении. Но больше ждать я не могу. Яства так и льются из тебя, сводя меня с ума, — гуль уставился на мою ногу, облизнулся и подался вперед, расставив в стороны когтистые лапы. — Пожелай мне приятного аппетита.

Я подал плечи вперед, как делал перед стартом на полосе. Вскрикнул, ступив на раненную ногу, подхватил шарф-переноску и подбросил. Повязка прилетел гулю на морду. Он замешкался и потратил пару секунд на то, чтобы скинуть её на пол. Я вцепился в дужку армейской кровати, вырвал её и ударил с размахом из-за спины, как бил кувалдой по поролоновому блоку. От удара в башке у твари что-то чвякнуло и хрустнуло. Он пошатнулся. Я замахнулся ещё раз и прицелился в затылок, намереваясь размазать его мозги. Эгон отвел мою руку в сторону и положил лапу на плечо.

— Вот же мелкий гадёныш! — захрипел он. — Вот оно тебе надо было?!

Гуль разозлился, сжал лапу, и его когти принизили кожу. Он надавил. В нём было столько силы, что я сел в кровать, едва не погнув железный каркас. Его глаза сверкали, язык метался из стороны в сторону и тянулся к моей окровавленной ноге. Сквозь дыру в шее я видел, как шевелятся его подгнившие внутренности, ходит кадык.

— Тушка ты, сладкая! — прорычал гуль. — Не мог просто сложить ручки и сдохнуть на радость старому Эгону?! Ну и облом! Я же поклялся, что буду обращать каждого, кто проявит смелость! А-а-а-а! Предлагаешь остаться мне голодным?! Ты хоть представляешь, что чувствует голодный гуль, и как тяжело ему остановиться, когда…, — гуль скосился на мою ногу. — Голод… голод… Голод! К черту голод! Обещание важнее голода! Ты заслужил, тушка! Ты заслужил дар, подаренный людям самым великим и могущественным созданием в мире.

Гуль раскрыл пасть. Язык вырвался наружу и завис, точно змея, готовящаяся к прыжку. Затем он покачнулся и вытянулся стрелой, вонзаясь мне в шею. Меня отбросило на спину, но крепкая рука гуля удержала. На глубине пяти сантиметров во мне шевелился его язык. Он вращался, пробивался глубже, проталкивался и сжимался в спазмах. Затем он наконец притих и стал монотонно пульсировать. Через язык этот ублюдок что-то в меня перекачивал. И это что-то расползалось по шее онемением и холодом.

— Скоро ты уснёшь и, вероятно, больше меня никогда не увидишь. Но раз уж я стал твоим создателем, то скажу тебе самое главное правило: голодный гуль — плохой гуль.

Часы на телефоне показывали десять часов утра. Трубку я нашел на крыльце. Она была выключена. Я было подумал, что она не пережила ночь, но к моему удивлению телефон включился, и я с двух гудков дозвонился до Марка. Положив телефон в карман, я окинул взглядом деревню. Ночью она выглядела пугающей и мистической, а утром — просто заброшенной. Покосившиеся дома, поваленные заборы, заброшенные колодцы, запущенные огороды. Пели птицы, стрекотали кузнечики, шелестела листва яблонь. Я развернулся и посмотрел на дом. Было ли это на самом деле? Я почесал шею, сунул руки в карманы и поднялся по крыльцу.

Теперь внутри было значительно светлее, хотя комната по-прежнему была совершенна непригодна для жизни. Прогнивший пол, вонь, ветхая мебель. На полу валялся бордовый платок-переноска, на башне из ящиков стояла потухшая свеча. Никаких признаков присутствия монстра, девушки, младенца. Я пожал плечами, заглянул на кухню и вышел. Похоже, причудилось.

В шее кольнуло. Я достал телефон, включил фронтальную камеру и посмотрел. На коже не было никаких отметин. Даже и близко ничего похожего на дырку от копошащегося внутри языка монстра. Точно причудилось… Я хотел так думать, но кое-что не давало мне покоя. В десяти сантиметрах выше колена в брюках была рваная дырка, а под ней — крохотный белый шрам зигзагообразного вида. Готов поклясться — раньше его у меня не было. Неопровержимой уликой была и пропитанная кровью штанина. Значит был выстрел, была раненная нога, было кровотечение. Сколько же я тогда прожил в этом доме, если рана успела не только зажить, но и зарубцеваться? Я достал телефон и открыл календарь. Сегодня — четверг, вчера — была среда. С момента последних воспоминаний прошло всего-то часов десять.

Через двадцать минут возле леса поднялся столб пыли. Я услышал рев движка и увидел галогеновый свет фар. Тачка мчалась по глубокой песочной колее со скоростью не меньше ста двадцати. Заметив меня на пяточке с заброшенным зданием почты, Марк потянул ручник и припарковался, содрав пару квадратных метров дёрна. Он выскочил из машины, замер и несколько секунд смотрел на меня. Затем облегченно выдохнул, закурил и выпустил дым с закрытыми глазами.

— Ты как, Тимоха? — наконец пришел в себя Марк и обнял меня за плечо. — Куда ты вчера?..

— Поехали, — я выбрался из его объятий и сел в машину.

— Чего у тебя со штанами?!

Больше часа я потратил на то, чтобы вымыть кровь. С большего получилось. Во всяком случае на черных брюках её почти не было видно. Брюки высушить не успел, и теперь они висели на мне мокрыми.

— В пруд провалился. Может, теперь отвезешь меня домой?

— Слушай, я же не думал…

— Поехали, Марк!

Чувствуя свою вину за случившееся, Марк какое-то время молчал, но недолго.

— Как ты свалил от копов? Теплый сказал, что видел, как тебя подстрелили в ногу, — Марк скосился мне на колени. — Правда?

— Пустяк.

— Реально попали?! Покажи!

— Царапина. Пуля только штанину порвала и лишь немного царапнула кожу. Вот! — я показал Марку дырку.

— О-чу-меть! Ах-ха-ха! Это ж надо было так на ровном месте… А ты чего сразу не побежал, когда копы появились?

— Испугался, — сказал я, глядя на дорогу. — Подумал, что меня ранили и бежать не смогу.

— И ты всю ночь в этой деревне от полицейского?..

— Ага.

— Ну ты даешь, братец! А чего раньше не позвонил?

— Батарейка сдохла. Заряжался у соседки.

— Соседки? — Марк нахмурился. — Какой ещё?.. А-а-а! Шутишь! Чувство юмора — это хорошо!

Марку позвонил кто-то из пацанов. Он сказал, что забрал меня, что со мной всё в порядке, что я оставил тупорылых копов в дураках и что я — настоящий мужик даже несмотря на то, что никто из ночных бабочек так и не сделал мне минет. А ещё оказалось, что я их жопы тоже спас, потому что увел за собой полицейского, а второй посчитал, что не стоит в одиночку бросаться в погоню. Позже я понял, что звонил Теплый, потому что Марк сказал: «Кстати, ты, чепушила, ещё по мозгам получишь. Всех нас на измену посадил. Ничего его не подстрелили, так — по штанине чиркнуло!».

Я смотрел в окно. Мимо пролетали сначала промышленные объекты, магазины, частные дома, а позже стало больше высоток, красочных вывесок, светящихся витрин. Я смотрел и думал. Случившееся можно было списать на отравление или глюки от перевозбужденного состояния. В конце концов — на сон. Но откуда взялся этот долбанный шрам?

— Марк?

— Чего, Тим?

— Ты бывал в этой деревне раньше?

— Нет, — он помотал головой. — На трассу-то мы с пацанами иногда приезжаем, когда совсем скучно становится, а в деревню… На кой хер она нам?! Слушай, Марк, ты только Маше ничего про наши похождения не говори, ладно?

— Ага.

— Вот и молодца. А чего про деревню спросил?

— Да я просто… ночевал там в одном заброшенном доме и мне сон приснился странный… Там был монстр… Всё очень похоже на реальность. Не так как в обычно сне. Страшный такой, полуразложившийся труп… Гулем, кажется, себя назвал, — сказал я и посмотрел Марку в глаза.

Тот, оторвавшись от дороги, посмотрел на меня и улыбнулся:

— Ну, братишка, а как ты хотел?! Тут кто угодно, оказавшись в заброшенной деревне после побега от полицейских, ночью не только бы сны видел. В такой ситуации не стыдно даже в штаны навалить. Так что…, — Марк снова скосился на мои мокрые штаны. — А ты, кстати?..

— Нет!

— Шучу-шучу! — Марк вдавил педаль и на сотке пронёсся на мигающий желтый. — Ну что, поедем ко мне? Найдем для тебя новый шмот и вискариком подлечим. Я тут недавно игру крутую на плойку купил, можем…

— Вообще-то сегодня четверг, Марк. Я и так из-за тебя учебу пропустил.

— А, бля, — он шлепнул себя по лбу. — Школа же, ну… О, придумал! Хочешь мы тебе справку на недельку выпишем?

— Какую ещё справку?

— Да любую! У меня есть знакомая сестричка… ну-у, медсестричка… Так вон она мне по старой дружбе может состряпать. Хочешь на день, хочешь на два, на десять. Для тебя Тим, хоть на весь год!

— Ну-у…, — я подумал, что так как минимум будет спокойнее родителям, когда они увидят в электронном дневнике отметку о пропуске занятий. — Было бы неплохо.

— Замётано! Ко мне?

— Нет, отвези меня домой. Хватит с меня твоих…

— Ладно-ладно, брат, как скажешь. Тебе и в правду нужно отдохнуть и-и-и… Прости, что так по-дурацки всё вышло.

На следующий день Марк, как и обещал, привез мне справку. В ней было написано, что я болел и уже выздоровел через пять дней в будущем. Справка оказалась очень даже кстати. Мне нужно было время, чтобы осознать всё произошедшее и понять, что же со мной произошло. Если это были глюки, то нужно сделать так, что подобного больше не повторилось, а если не глюки… Да, конечно, блин, глюки! Что ещё, если не глюки?! Мифическая тварь из сказаний отведала моей крови? Ну-ну…

Проснувшись в субботу утром, я едва ли не воспарил над кроватью. Это было странно. Всего пару дней назад с сильнейшим отравлением и простреленной ногой на последнем издыхании я тащился по лесу, падая и спотыкаясь, а сегодня чувствовал себя так хорошо, как никогда. Будто каждая клетка моего тела вдыхала полной грудью, радовалась и щебетала. Я почувствовал невероятный прилив сил. Я настолько был переполнены энергией, что под напором собственной прыти впервые за последние три месяца вышел на пробежку. Полтора километра, которые я обычно пробегал, пролетели, не успев толком начаться. Я бежал, улыбался прохожим и чувствовал себя на небывалом подъёме. Когда твоё тело источает такую энергию, сложно сидеть на месте. Я навел в квартире генеральную уборку, потаскал гантели, которые показались слишком легкими, разобрал шкаф, приготовил обед, навел порядок на рабочем столе. И лишь к вечеру, заметив из окна, как на детской площадке молодая мама гуляет с парнишкой лет пяти, а второго малыша носит в тканевой переноске через плечо, я задумался… Странная мысль посетила меня, и я сел за ноутбук. Долго не решался вбить четыре буквы, но всё же сделал это: «гуль».

Та-а-ак, посмотрим. Мифическое существо с отвратительной внешностью… оборачивается молодой женщиной, заманивает путников к себе в логово и… пожирает… Я прочитал несколько статей и понял, что знаком с общей мифологией. Стало немного страшно. Ведь прежде я никогда не читал про гулей. Знал, что они есть в играх, кино, но… Мифологию о превращении в женщин и заманиванию в логово… Об этом я узнал только после того, как мне рассказал Эгон. В шее кольнуло.

В воскресенье с самого утра во мне проснулся небывалый аппетит. Я съел три яйца с беконом, пачку творога, пачку печенья, йогурт и три бутерброда с колбасой. Всё, что я ел, было очень вкусно. Я наслаждался каждым укусом, глотком, послевкусием. Интересно, что, впихнув в себя завтрак, которого в обычные дни мне хватило бы раза на три-четыре, я не сказать, что насытился. Лишь прикрыл дно в необъемной бочке собственного желудка. Тоже самое я испытал и в обед. Отварил пятисотграммовую пачку макарон и за раз съел со свининой. Не удивительно, что при столь увеличенном рационе, я должен был поправиться. Но не за пару же дней?! Я смотрел на себя в зеркало и видел изменения. Стал шире в плечах, руки обросли мышцами и, кажется, даже стали чуть длиннее. Значительно прибавилось силы. Нагруженную мокрыми вещами сушилку я перенес одной рукой.

По легенде в понедельник я уже во второй раз посетил врача, и тот вписал мне справку о выздоровлении. В школу идти во вторник. Последний больничный день я просидел за компьютером и учебниками. Самостоятельно прошел все пропущенные темы по основным предметам и решил пару дополнительных кейсов из интернета. Всё давалось легко и быстро. Я даже подумал о том, чтобы вырваться на несколько тем вперёд, чтобы они не казались незнакомыми на уроках. Увлеченный занятиями, я очнулся часов в восемь вечера и почесал голову. Это всё Я съел?! На полу рядом с рабочим столом лежали тарелки, валялись упаковки, в горки собирались фантики. Я помнил, что пару раз ходил на кухню, но чтобы столько… Я съел целую кастрюлю супа, которую приготовил на несколько дней, ужин, упаковку кукурузных хлопьев без молока, ветку бананов, две пачки орехов, пакет конфет, мороженное, паштет, буханку хлеба, мармеладные леденцы, диетические хлебцы с истекшим сроком годности, творожный сыр и даже усохшие корочки от пиццы, коробка от которой лежала на холодильнике с субботы. Я пошел на кухню и поискал чего бы ещё перекусить, а то?.. Стоп! Что происходит? В шее кольнуло.

… … …

— Ты точно болел? Выглядишь очень даже здоровым, — сказал Борис и потрогал меня за плечо. — Подкачался?

Изменения заметил не только Серов. Одноклассники вдруг стали больше обращать на меня внимание, хотя прежде «ботаник» не сильно их интересовал. Кучинская, с которой я разговаривал за год не больше трех раз, поинтересовалась моей болезнью, а потом спросила про домашку по алгебре. Воронская попросила показать ей справку. Я принёс ей липовую бумажку, а она разболталась и рассказала о том, как три месяца назад лежала с температурой под сорок. Но больше всего меня удивляла Москвина. Маленькая, не выглядящая на свой возраст девочка с милым личиком, узкими плечами и крохотным тельцем постоянно на меня смотрела. Нет, я, конечно, предполагал, что нравлюсь ей. Москвина всегда вела себя чуточку странно, особенно когда мы оставались наедине или сидели рядом на программировании, но в этот день она просто не спускала с меня глаз. Стоило мне в любой момент времени повернуться к ней, и я всегда заставал её врасплох. В такие моменты она вдруг очухивалась и отводила взгляд.

— Привет, — бросила Вишневская, проходя мимо меня.

— Привет, — ответил я и повернулся к Демидовой. — Привет, Маша, как вы домой тогда добрались?

— Привет, — она чуть улыбнулась и пошла к своему классу. — Нормально.

— Послушай, я подумал, может?..

— Тебе вредно много думать, Кононов, — встряла Вишневская и посмотрела на взбирающегося по канату одноклассника. — Маш, иди сюда!

На уроке физкультуры мы занимались всякой фигней. Кто-то кидал мяч в корзину, кто-то сидел на лавках и болтал, девчонки прыгали на скакалках. Так было всегда. Урок физкультуры становился серьёзным мероприятием только в дни, когда школьники бегали полосу. В остальное время — всё как всегда: физруки — себе, школьники — себе. Мы с Серовым ушли в конец зала, где он в мельчайших подробностях рассказал о том, какую щуку словил на выходных:

— Вода тихая. Стемнело, — он медленно провел ладонью, изображая водную гладь. — Отец уже удочки смотал, в машину всё сложил. Я думаю: дай последний раз брошу, — Борис забросил под баскетбольное кольцо воображаемый воблер и принялся сматывать леску. — Кручу себе и тут… Бац! Спиннинг дугой. Чуть из рук не вырвала! Я её раз, — он подсек в воздухе, — Подержал в натяжении, а потом потихоньку к себе. Тащу, а она — ни в какую. Туда-сюда, туда-сюда! Минут пятнадцать я с ней боролся. Дважды под камни уходила. В итоге папе пришлось по пояс в воду войти, но мы её достали. Во! — он показал фотку на телефоне. — А как твои выходные? Было че-нить интересное, или ты, как порядочный больной, в кровати всё время валялся?

— Тухляк.

— Ясно.

— Алё, вы меня видите, валенки?! — возле меня нарисовался Ёлкин. — Сами не занимаетесь, так другим не мешайте! Я вам две минуты махаю, чтобы от матов отошли! Слиняй, Конон!

— Ты бы нормально попросил.

— Вали давай!

Ёлкин прихватил меня за рукав и отшвырнул от матов. Я поймал равновесие и толкнул его в плечо. Сам не понял, как это произошло, но толчок получился слишком уж сильным. Ёлкин упал на задницу, откинулся на спину и проехал несколько метров по деревянному полу. Серов расставил руки и встал между нами, собираясь разнимать. Вот только Ёлкин, кажется, не спешил вставать. Он лежал на полу, постанывал и держался за плечо. Я повертел головой и понял, что свидетелями стычки стали почти все школьники обоих классов. Серов смотрел на меня чуть испуганно и с претензией. В шее кольнуло.

На выходе из спортзала я столкнулся Вишневской. Она потрогала мою руку в районе бицепса:

— Подкачался? — улыбнулась Настя, закинула туго заплетённую косу за спину и ушла, маняще виляя бедрами.

Со мной творилось что-то неладное. Вернее, чувствовал я себя как раз-таки хорошо. Но как это объяснить? Полуразложившийся труп Эгон говорил что-то о даре… Бред.

Я специально замешкался в раздевалке и дождался, пока все уйдут. Серов убеждал в столовую — перехватить пару булочек, я попросил его взять и мне.

— Семь? — спросил он. — Куда в тебя столько?.. Ладно, побежал!

Когда парни ушли, я прикрыл дверь в раздевалку, посмотрел на свои руки, а затем — по сторонам. Нашел в углу черенок от швабры, согнул его, и тот сломался. Он был тонким, да и пролежал здесь уйму времени, но я ведь должен был почувствовать хоть какое-то сопротивление? Нужно что-то ещё. Я ухватился за ручку двери в туалет и дернул в сторону. Железяка скрипнула, хрустнула и осталась у меня в руках. Заводские отверстия, с помощью которых ручка крепилась к двери гвоздями, порвались, будто были сделаны не из стали, а пластилина. Как такое возмож?.. Я схватился за ручку — ту, что была прибита изнутри. Дернул. Она удержалась. Дернул сильнее. На месте. Совпадение? Дернул в третий раз и вместо ручки вырвал дверь с петлями.

— Твою мать…, — я приладил её кое-как обратно и отошел к подоконнику, где лежали мои вещи.

Переодел футболку, штаны, закинул спортивную форму в пакет и собрал рюкзак. Хотел уходить, но не мог остановиться. Мне нужно было найти что-то, что опровергло бы мои сумасшедшие догадки. Ведь так быть не должно… В том доме не было гуля, и он не перекачивал свою гниющую гадость в меня через язык. Я схватился за вмонтированный в стену подоконник и потянул вверх. Деревяха толщиной в десять сантиметров заскрипела и затрещала. Бетонные упоры начали крошиться, трескаться и откалываться кусками. Я бы вырвал его вместе с куском стены, но прежде выломал кусок самого подоконника, который рассыпался у меня в пальцах трухой. Вот же черт!

— Что шумело? — в раздевалку ворвался Серов.

— Не знаю, — ответил я и стряхнул с рук щепки.

— Ты чего тут залип-то? Пошли! Вот, я булок взял! — сказал Борис и поднял пакет.

— Отлично… а, что это у тебя?

— Это? — Серов посмотрел на свою руку. — Да об долбанную раздачу порезался. Фигня, сейчас к медичке зайду за пластырем.

Чуть выше плеча, на мясистой руке Серова кровоточил длинный рваный порез. Красная кровь, словно насыщенная краска, стекала каплями по белому полотну незагорелой кожи. Мне захотелось посмотреть поближе. Ноги сами понесли меня, руки стали твёрдыми, а пальцы согнулись, точно когти хищника…

— Ты чего?! — спотыкаясь, Серов попятился к стене.

— Эй-эй! Полегче!

Очнулся я, стоя впритык к Серову. Тот сел на лавку, вжался в угол и вытаращил глаза.

— Больно!

Я опустил взгляд. Мои пальцы сжимали предплечье Бориса и оставляли глубокие белые борозды.

— Прости, — я вырвал у него пакет с булками и вышел из раздевалки.

Вечером этого же дня, когда я поломал всё неломающееся в своей квартире и погнул — всё негнущееся, сомнения исчезли. Со мной что-то случилось. Этот монстр что-то сделал со мной. Передал какой-то дар? Во всяком случае он так его назвал. Но если этот дар означает — стать таким же, как он, то… В животе забурлило. Я словил себя на мысли, что в последние несколько дней ни разу не избавился от чувства голода. Сколько бы я не съедал, голод никуда не девался и даже наоборот — усиливался. Живот часто урчал, побаливал, жалуясь на пустоту внутри. Я вспомнил слова твари, называющей себя Эгон: «голодный гуль — плохой гуль».

За следующие несколько дней на переменах в школе, во время уроков, по ночам и вечерам я прочитал всё, что мне удалось найти о гулях. Существам, впервые упоминавшимся в арабской мифологии, приписывали разные качества, разные истории появления, разные способности. Я перерыл всё, но так и не нашел информации о том, как снять это проклятье, чем бы оно ни было. А хуже всего было то, что несмотря на разные мифы и сказания, все они сходились в одном: гуль — каннибал, питающийся человеческим мясом, и только оно может утолить его непомерно растущий голод.

Шли дни. Голод усиливался. Эксперименты с перееданием я прекратил. В них не было никакого смысла. Сколько бы я ни съел, обычная еда ни на каплю не утоляла голод. Она проваливалась в желудок и бесследно исчезала. Примерно через неделю я начал чувствовать запах… Всё то, что раньше его не имело и было едва заметным, вдруг стало отчетливым и… Каждый человек: соседка, продавец в магазине, пассажир в автобусе, уборщица, учитель и одноклассники, все они теперь имели свои отличительные запахи. От осознания происходящего я часто просился выйти во время уроков. Ходил в туалет и выблёвывал темно-зеленую жидкость, напоминающую болотную воду. Меня рвало от осознания… Все эти запахи были съедобными. Одни сносные, другие влекущие, третьи — манящие и сводящие с ума. Запахи, от которых во рту скапливается слюна, урчит живот, закатываются глаза…

Изменение тела на время остановилось. К счастью, на теле не появлялись язвы, с лица не сползла кожа, язык не превратился в живущий своей жизнью орган, а руки не обзавелись когтями. Но это не значило, что изменения прекратились. Теперь со мной что-то происходило внутри. Временами мне сильно болело в разных местах, а затем боль проходила и наступало умиротворение. Ночью я иногда просыпался от непонятного шевеления. Внутри будто что-то перестраивалось. Вскоре я заметил, что у меня изменился прикус, а глаза, кажется, чуть глубже утопли в череп. Впрочем, возможно, мне так лишь казалось.

Всю следующую неделю я искал спасения. Обращаться ко врачам было бессмысленно, как и говорить об этом с друзьями. Я перепробовал все возможные ритуалы по снятию порчи, проклятия и сглазов. Я использовал записи из книг по мистицизму и эзотерике, которые удалось найти в интернете. Всего за неделю моя квартира превратилась в убежище чокнутого шамана-фанатика. В ней появились вещи, которых никогда раньше не было. Много вещей. Колбы с жиром животных, волосы парнокопытных, клыки, рога, клоки шерсти, лапки, карты, свечи, много свечей. Благовония, бусы, ножи, кинжалы, коробки с землей, камни, бутылки с водой и многое другое. Каждый вечер, возвращаясь домой, я садился за книги, а потом в ночное время (мистики и эзотерики, почему-то особенно его любили) проводил обряды, ритуалы, церемонии. Каждое следующее утро я просыпался и замирал в кровати, надеясь, что сработало. И каждый раз я чувствовал голод. Голод теперь был не просто неудобством, он был напоминанием… Напоминанием о том, кем я стал.

— Привет, мам. Нет-нет, всё нормально! Просто решил позвонить. Ну и что, что никогда сам не звонил, а вот сегодня решил. Как у вас дела? Ничего у меня не случилось! Нормальный голос… Точно… У нас тоже жарко. Ага. А на работе как? Ясно. А папа? Угу… Ну да… Всё нормально! Да… Ну, давай, пока. Люблю тебя мам, пока.

Я положил трубку и бросил телефон на стиральную машину. В ванной было тепло и приятно. Я снова включил воду, чтобы слышать её шум, и на миг даже подумал, что в воде не так чувствуется голод. Хотя, наверно, это была лишь слабость. Страх или желание отступить. Но отступать я не собирался. От одной мысли, что рано или поздно я не выдержу и кого-нибудь… Я взял с борта лезвие и поднёс к руке. Голодный гуль — плохой гуль, мертвый гуль — хороший гуль. Вонзил лезвие в кожу, углубил на сантиметр и полосонул вдоль руки. Повторил три раза, опустил руку в теплую воду, откинулся и закрыл глаза.

Очнулся я через пятнадцать минут и нашел себя лежащим в крови. Вода сделалась розовой, а на разных её уровнях, точно подводные течения, колыхались бордовые, а где-то и близкие к коричневому, кровавые волны. Я посмотрел на руку. От кисти вниз к предплечью тянулись четыре тонких белых шрама.

… … …

— Тебя не узнать! — сказал Серов и пнул меня кулаком в плечо. — Ауч! — он потряс кисть. — Чего у тебя там?

Серов потрогал моё плечо и убедился, что ничего там, кроме мышц, нету:

— Ты когда успел так подкачаться?

— Само как-то, — я пожал плечами и пошел в зал.

Демидова, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к стене, чтобы её лицо не видели, разговаривала с Вишней. Маша пожимала плечами и мотала головой. Её кто-то обидел? Вишневская что-то убедительно говорила, а затем заметила меня и помахала рукой.

— Привет, — махнул я в ответ и пошел к своему классу.

— Ну, раз ты пришёл последним, то с тебя и начнём, — сказал физрук.

— Что? — спросил я.

— Полоса сегодня, Кононов! Давай, на старт!

Кто-то ткнул меня в позвоночник. Я развернулся и увидел проходящего мимо Ёлкина. Ниже меня на полголовы, смуглый и жилистый с россыпью прыщей на лице.

— Вот сейчас мы и посмотрим, чего ты стоишь Кононов!

— Пошёл! — крикнул физрук.

Вздохнув, я толкнулся и удивился тому, как быстро набрал скорость. Перелетел через двухметровую стенку, лишь для вида коснувшись её руками. Покрышки я пропускал через одну, причем почти случайно. Ноги и сгруппированное тело несли меня вперед. Проволока — одно из самых ненавистных препятствий. Ползти по земле, перебирая руками и ногами на потеху зрителям, что может быть менее унизительным? Это препятствие я решил пройти как можно быстрее. Упал на пол, два раза толкнулся руками и, словно торпеда под водной гладью, пролетел под проволокой. Блины на журавле я перекидал за два захода, чем вызвал слишком подозрительные возгласы одноклассников. Выбил кувалдой поролоновый блок с одного удара, тот отлетел в конец зала. Перекладина, пять подтягиваний, пробежка для заминки и подъем на плавающей перекладине. Там я чуть остудил голову и притворился, что устал. Мне хватило бы и двух толчков, чтобы взлететь наверх, но я растянул их на шесть.

Физрук остановил секундомер, потряс его в руке и нажал пару кнопок, шевеля усами. Потом посмотрел на меня и почесал голову:

— Хм-м-м-м…

Иванова хотела рассмотреть цифры на секундомере за плечом физрука, но у нее не вышло. Тогда она подошла ко мне и сказала, что я очень хорошо пробежал. Я что-то ей ответил, а затем уставился на открытую полоску торса между шортами и топиком. Чуть загорелая гладкая кожа, под которой…

— Я могу идти? — спросил я у физрука.

— А?

— Если на сегодня всё, то я пойду домой, — я отошел от Ивановой подальше.

— Ага, — физрук ещё раз посмотрел на секундомер. — Конечно-конечно…, — я почти вышел из зала, когда он отвис и крикнул мне в спину. — Не слабо же ты прибавил, Кононов! Рекорд класса!

— Как рекорд?! — подскочил к физруку Ёлкин. — Сколько?!

Происходящее в школе, да и за её пределами, перестало меня волновать. Поступление, к которому я так долго готовился, учёба, карьера инженера или программиста… С недавних пор меня интересовало только одно: как можно дольше не поддаваться голоду и покончить с собой раньше, чем сорвусь. Люди не виноваты в том, что я стал таким… А кто вообще в этом виноват? Марк или Демидова, из-за которых я поперся?.. Плевать.

Находиться среди людей и особенно в школе, где свежее мясо было повсюду… О, боже… Порой я просто вставал и уходил с уроков. Я мог засмотреться на чью-то лодыжку или плечо и чувствовал, как дрожь предвкушения прокатывает по телу. Иногда мне удавалось сдерживать свои мысли, но это редко длилось долго. Голод пробуждал и тот факт, что я знал свою силу. Никто из ребят не мог мне противостоять. Если бы я захотел, то взял бы желаемое.

Их запахи усиливались, особенно девушек. Через месяц после обращения я только их и слышал.

На программирование я пришел первым и сел за компьютер. В отличие от других уроков здесь я мог прилично занять голову и меньше думать о еде. Мои одноклассники пошли в столовую, и пока в классе не было запахов, если не считать запаха Владимира Матвеевича, который просачивался под дверью в его кабинет. Я рассчитывал на десять минут тишины и спокойствия, но в класс пришла Москвина. Почти бесшумно ступая, она просочилась и села рядом со мной. Я выругался про себя и уставился в компьютер.

— Не пошел в столовую? — спросила она.

— Не-а, — ответил я, набирая какую-то ерунду. — А ты?

— Нет, — ответила она. — Мне не надо. Как и тебе.

Кивнув в знак понимания, я задал переменным целочисленный формат и хотел прописать условие, как вдруг сердце моё забилось быстрее. Не отводя взгляд от экрана, я втянул носом воздух и осознал, что от Москвиной не пахнет едой. Проглотив слюну, я медленно повернулся и увидел её чуть розоватый оттенок глаз. Москвина больше не отводила взгляд. Она сидела, уперев подбородок в кулак, и улыбалась.

— Не понял…

— Всё ты понял, Кононов.

… … …

Я стоял возле металлической двери с серебряным ободком глазка и держал палец возле звонка. Меня немного потрясывало, голова шла кругом. Палец замер в воздухе и висел напротив кнопки целую минуту. Москвина. Кто бы мог подумать, что в моём собственном классе окажется ещё один… Подушечка указательного пальца так и не прикоснулась к пластмассовой кнопке, но дверь открылась.

— Не бойся.

Крошечная девочка с черными волосами в красном гольфе смотрела на меня, чуть поджав губу. Во время всех предыдущих наших встреч Москвина стеснялась и зажималась. Вероятно, я ей нравился, хотя теперь уже не был в этом уверен. В любом случае, в этот раз я чувствовал себя скованно и даже немного боялся, а она наоборот — спокойная, расслабленная, вдумчивая. Я побаивался. Побаивался этого разговора и того, что случится дальше. Правильно ли мы поняли друг друга? Как мы вообще будем обсуждать то, во что и в собственных фантазиях поверить непросто? Вместе с тем я чувствовал свободу. Словно Москвина открыла не дверь в свою квартиру на тринадцатом этаже, а выход из лабиринта. Впереди меня ждал свежий воздух, настоящий собеседник и передышка в постоянной борьбе с голодом.

Была эта её собственная квартира, родительская или съемная, я не знал. Деньги у Москвиных водились. Я скинул кеды в прихожей и прошел в зал. Там стоял огромный кожаный диван напротив плазмы, деревянные и каменные статуэтки на полках, книжный шкаф. В потолок были встроены какие-то космические лампочки.

По дороге в эту квартиру я вспоминал о Москвиной. Оказалось, что даже будучи одноклассниками, можно совершенно друг друга не знать. Серая мышка Москвина училась на отлично, хорошо схватывала в точных науках и никогда не вызывалась к доске. Ещё я вспомнил эпизод из седьмого класса, когда Ксюша разлила на себя чай и стала жертвой насмешек о недержании. Вот и всё.

— Садись! — Москвина показал на диван.

Я сел.

Ей кто-то прислал сообщение, и она отвлеклась. Я втянул носом воздух. Здесь, где не было посторонних запахов людей, я отчетливо различил её запах. И он был… обычным. Всё перевернулось с ног на голову. Одноклассники, соседи и продавцы в магазинах пахли едой, а она — обычным человеком. Её запах было толком и не различить, если не делать это намеренно.

— Кто тебя обратил?

— Обратил? — я поправился на диване.

— Если ты всё еще думаешь, что сошел с ума, то я тебе разочарую. Ты — в полном порядке, ну… во всяком случае в плане здоровья, — Москвина подошла к журнальному столику и взяла маникюрные ножницы. — Тут ты можешь говорить смело.

Она закатала рукав и взмахнула ножницами. Я подскочил с дивана. На тонком белом предплечье появились три глубоких раны. Москвина с совершенно невозмутимым видом смотрела, как из неё сочится кровь. Через минуту Москвина подошла ко мне. Кровь остановилась. Края рваных порезов сцепились и срастались прямо на глазах.

— Так, кто тебя обратил?

Впервые за долгое время я встретил человека, который меня понял. Москвина вытирала засохшую на руке кровь, а я говорил. Я рассказал ей историю о дурацкой поездке вместе со своим братом. О том, как завязалась драка и как приехала полиция. Потом я рассказал ей про дом, девушку с ребенком, полусгнившего монстра. Пересказал, насколько помнил, его слова. Вспомнил, как он отдавал дань своим предкам.

— Почему он тебя не съел? — спросила Москвина, оттирая остатки на кисти.

Из её уст это прозвучало так спокойно, что я немного поёжился.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Я ударил его. Он сказал, что поклялся оставлять в живых смелых.

— Мгу…, — Ксения кивнула. — Кто-нибудь ещё знает?

Я помотал головой и вдруг понял, что совершенно не знаю Москвину. Сейчас передо мной была совсем не так скромная девчонка. Она была уверенной и… другой. Не знаю, почему, но её вопрос заставил меня напрячься. Наверное, дело было в её взгляде или тоне. Она не просила разъяснений, но я сам всё выдал. Рассказал про разговор с Марком, легенду, липовую справку. Москвину это устроило, и тогда она спросила: «Помню ли я название той деревни?». Название я не помнил, но запомнил дорогу, когда утром мы возвращались с Марком.

— А что? — я наклонился к ней. — Это может мне как-то помочь? Если я вернусь к этому Эгону, то он?..

— Нет, — она помотала головой.

Потом Москвина спрашивала меня о разных деталях: как он выглядел, как меня обратил, сколько прошло времени, как сильно я чувствую голод.

— Кажется, что больше нет сил терпеть, но с каждым днём становится всё хуже. Неделю назад я хотел покончить с собой, — я показал Москвиной почти невидимые шрамы на руке, — я сегодня я мечтаю чувствовать себя хотя бы также, как чувствовал тогда.

— Это только начало, — Москвина посмотрела в окно. Её глаз дернулся.

— Начало?

И тут меня, будто током ударило. Москвина изменилась и, знала больше меня, но она была такой же несчастной жертвой.

— А как давно ты?..

— С лета, — ответила она и скрестила руки за спиной. — Семь месяцев и одиннадцать дней.

— О боже…

— Вряд ли он существует.

Москвина рассказала свою историю. Она познакомилась с парнем в интернете. Он написал первым. Они погуляли и понравились друг другу. Завязались отношения. Каникулы перед одиннадцатым классом стали лучшими каникулами в её жизни. Они ходили в поход, валялись на пляжах, смотрели кино и летали на воздушном шаре. Она рассказала, как он в первый раз её поцеловал под подъездом, когда провожал домой. Она говорила об этом с придыханием, а в голове у меня всё никак не укладывалось: передо мной стоит та самая Москвина, о которой Серов всего пару дней назад говорил: «В первую брачную ночь её жениху перепадет поцелуй в щечку, на годовщину — в губы, а секс — только в честь пятилетия».

Они встречались. Он приходил к ней в гости и познакомился с мамой. В один прекрасный вечер они задержались в парке.

— Позже он сказал, что сделал это из-за любви, — Москвина смотрела в окно и теребила штору.

— Из-за любви?!

— Он сказал, что любит меня, что хочет провести со мной всю свою жизнь, а обращение — это дар — самое дорогое, что он мог мне отдать.

— Вот же ублюдок! И вы с ним?..

— Пробыли вместе ещё несколько недель, а потом…, — Москвина вытерла щеку и помолчала несколько секунд. — Потом я поняла, во что он меня превратил, и мы расстались.

— Прости, что спрашиваю тебе об этом, — я сделал шаг к Ксюше, но остановился. — Этот парень, как он выглядел… Ну, в смысле. Если он тебя обратил, значит он… Его язык или…, — я старался подобрать нужные слова, но мысли в несколько раз опережали речь, и я выплёвывал наполовину сформированные предложения. — Может быть он знает, как избавиться от этого?

— Он не знает, — сказала Москвина.

Я видел, как тяжело ей было говорить про того парня. Боюсь даже представить, что она переживала. Человек, которому ты доверяешь, во имя любви превращает тебя в монстра, жаждущего плоти тебе подобных. Предательство похлеще, чем изнасилование. И всё же я не мог удержаться, чтобы не расспросить об этом подробно. Москвина — не глупая девчонка и, разумеется, после обращения она узнала у него много. Сам тот парень не помнил, как его обратили. Кто-то вырубил его в парке. Он очнулся и обнаружил вырванный кусок шеи, а вокруг бродила собачья свора. Они лаяли во все стороны, скулили и бросались в темноту. Он выжил, а позже почувствовал голод. Москвина сказала, что он пробыл обращенным несколько лет.

— Он пробовал мясо, — последнее слово Москвина произнесла шепотом.

Этот парень — Игнат встречал и других гулей. Один из них был некто по прозвищу Мохнатый. Старый гуль поведал ему о том, что знал сам.

— О гулях можно прочитать в интернете. Сомневаюсь, что кто-то знает истину, но Мохнатый уверен, что правда не сильно отличается от того, что пишут в древней мифологии. Он рассказал Игнату много историй: о разных гулях, о их жизнях, о способах выживания. А ещё он рассказал о видах: зародыш, гуль и альгуль.

Зародышами называли вновь обращенных, а гулями становились те, кто хоть раз утолял голод. Гули были сильнее, но и голод усиливался. Альгули — это верхушка в эволюционной цепочке. Москвина не знала, но предполагала, что альгулями становятся гули со временем. Альгули отличаются от гулей возможностью трансформации в хищный образ. А ещё они могут обращать других людей.

— Тебя обратили семь месяцев назад, и ты до сих пор не ела…

— Считаешь я на это способна?

Я окинул Москвину взглядом и сказал после небольшой паузы:

— Вряд ли…

— Хотя я и сама уже не знаю, — она попустила голову. — Иногда мне кажется, что я сойду с ума. Всё чаще хочется просто умереть.

— Слушай, — я положил руку ей на плечо. — По крайней мере нас сейчас двое. Две головы лучше, чем одна, — я сунул руки в карманы и прошелся по комнате. — Вместе мы что-нибудь придумаем! Если время не лечит, а делает только хуже, то мы просто обязаны действовать!

— Спасибо, что поддерживаешь. Мне нравится твой запал, но…

— Никаких но! — я остановил её поднятым вверх пальцем. — Пускай, ты всё перепробовала, и этот Игнат, и Мохнатый, да хоть все гули мира! Если мы обречены на вечный голод, от которого в конце концов либо умрем, либо сделаемся жрущими себе подобных, то терять нам явно нечего. Что нам ещё остаётся?!

— Наверное, ты прав, — она потерла глаза и села на диван.

Мне полегчало, да и Ксюше. Осознание того, что ты не один одинешенек в этом мире, придало мне сил. Я сел рядом с Москвиной, погладил её по спине и успокоил. Мы поговорили ещё какое-то время о школе, экзаменах, рассказали друг другу о планах на жизнь. Москвина сказала, что тоже хочет стать программистом. Затем она сходила на кухню и принесла холодного чаю. Мы выпили его, обманывая себя, будто наслаждаемся вкусом, а после я собрался домой:

— Если что-то случится или ты просто захочешь поговорить — сразу звони, — сказал я. — И не отчаивайся. Прямо сейчас я начну думать над тем, как нам излечиться!

— Пока, Тимофей.

— Пока.

Москвина закрыла дверь и ещё некоторое время стояла неподвижно, таращась перед собой. Затем она вытерла лицо платком, высморкалась, поправила волосы, взяла телефон и отправила кому-то сообщение. Пришла на кухню, телефон завибрировал — пришел ответ. Москвина улыбнулась, набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула. Положив телефон на стол, она открыла морозильник и взялась за ручку верхнего ящика. Глаза её сузились, а ноздри расширились. На миленьком личике выделились челюстные мышцы. Она задержала дыхание и потянула ящик. Между упаковкой пельменей и пакетами со льдом лежала человеческая рука. Москвина улыбнулась и вытащила её.

— Чего он на тебя так пялится? — спросил Серов.

— А?

— Не к добру это.

Мы с Борисом прошли мимо туалета и только тогда я обернулся. И в правду пялится. Ёлкин стоял, прислонившись спиной к стене, и провожал меня озлобленным взглядом. Кажется, это было уже не в первый раз. На входе в столовую он зацепил мой рюкзак, а возле кабинета биологии перешептывался с одноклассником и косился.

— Ты бы притормозил, — сказал Серов.

— С чем?

Борис пожал плечами, а затем вдруг повернулся и пристально посмотрел мне в глаза.

— Что с тобой происходит, Тим? Ты стал каким-то… Ты сделал рекорд на полосе и молчишь?

— А чего тут говорить? Повезло.

— Какой-то ты скрытный стал. Трубку часто не берешь. Это всё из-за Марка?

— Причем здесь Марк?!

— При том! Думаешь, я такой идиот?! Я знаю, что вы тусили на пляже. Видел фотки Вшневской в сети. Ладно меня ты не позвал, но мог хотя бы рассказать!

— Да я не думал, что это…

— Если ты теперь тусуешься с Марком и его пацанами, то так и скажи!

— Да ни с кем я не…

— Кононов!

Повернувшись на крик, я увидел махающую рукой Вишневскую. Она была одета в коричневый вязанный свитер, который якобы случайно сполз с плеч и теперь держался в большой степени на её упругой груди. Ученики проходили мимо и ломали глаза, пытаясь заглянуть внутрь. На носике у неё сидели большие очки с фиолетовыми стеклами без оправы. Она их время от времени поправляла и презрительно поглядывала на своих зрителей.

Вишневская повстречалась со всеми самыми крутыми парнями в школе. И всех их бросила. А ещё ходили слухи, что за ней ухаживал какой-то тридцатилетний мужик и их даже видели вместе в машине. Девчонки с завидным рвением распускали слухи о том, что она слаба на передок и готова за деньги на всё. Доказательств не было. Её фотки в инсте я периодически просматривал, желая найти там Демидову. Вишневская красиво одевалась, знала себе цену и имела просто потрясающую фигуру. Лично я считал, что все эти слухи вокруг неё — ни что иное, как зависть. «Вишня — самая сочная телочка в школе» — часто говорил Борис. Вокруг неё постоянно крутились пацаны и делали вид, что оказалась там случайно. Спроси у любого ученика с седьмого по одиннадцатый класс — с кем бы он хотел встречаться — и каждый девятый скажет — с Вишневской. Вот и сейчас было отчетливо видно, что большинство школьников поглазеют и выходят из школы, а некоторые в самый последний момент находят повод, чтобы задержаться. Они сбиваются в кучки, дурачатся, привлекают к себе внимание. Черт бы её побрал, что ей от меня надо?!

— Вот об этом я и говорю! — Серов одернул меня за руку. — Не хочешь со мной тусоваться — пожалуйста! Только знай: я, в отличие от Марка и его корешей, учусь с тобой в одной школе и всегда предупреждаю тебя о жопе, которая над тобой нависает, пока ты перекладываешь в голове свои целочисленный форматы, условия, интегралы-шмынтегралы! Чего бы от тебя не хотела Вишневская, побыстрее слейся, иначе кое-кто, подбивающий к ней клинья, точно тебе этого не простит, — Борис смачно хлопнул меня по спине и ушел вперед.

— Боря?! С чего ты вообще взял?!..

— Пока, Конон!

Я ускорился, чтобы догнать Серова, но тот растолкав у выхода восьмиклассников, выскочил слишком быстро. На улице бы я его точно догнал, но Вишневская, посчитавшая, что я спешу к ней, пошла на встречу.

— Чего это он так сорвался?

Вишневская, точно акула, вклинилась в поток планктона учеников. Тот косяком ушел в сторону и освободил ей проход. Виляя попой и оставляя за собой сладкий фруктовый запах, она вышла в дверь, увлекая следом меня. Мы вышли на улицу. Бесчисленные ухажеры Насти высыпались за нами следом.

— Значит ты всё-таки послушал мой совет, Кононов? — спросила она.

— А? — я привстал на носки, пытаясь разглядеть — далеко ли ушёл Борис.

— Побил рекорд класса, — она пошла вниз с лестницы, но остановилась на второй ступеньке и бросила в меня злобный взгляд.

Она не привыкла кого-то ждать. Я спустился за ней.

— Ты о чём-то хотела поговорить?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Может и хотела… Прикольная вечеринка была тогда на пляже, да? В следующий раз пойдешь?

— Не знаю.

— Я бы пошла.

— Может и я.

— Хм! — Вишневская сморщила нос. — Вечером я собираюсь побегать в парке возле дома. Если хочешь…

— Тим!

За углом, на дорожке между стенной школы и газоном, стояла Демидова Маша. На её лице была вечная извиняющаяся улыбка. Она стояла, обхватив себя руками за живот, будто мёрзла. На правом плече лежала шлейка рюкзака, на левом — коричневый хвост.

— Привет! — я подошел к ней.

— Привет, — она улыбнулась чуть сильнее и опустила глаза.

Вишневская подошла следом, сунула руки в карманы и выпятила грудь, требуя объяснений то ли от меня, то ли от Маши.

— Извини, если отвлекла…

— Да ничего.

— Я вот о чём хотела спросить.

— Слушаю.

— Ты не знаешь, где Марк?

— Марк?

— Он уже несколько дней мне не звонил. И трубку не берёт.

— Если ты не знаешь, то откуда мне знать?

— Может, ты ему позвонишь? — Маша посмотрела мне в глаза и медленно моргнула. — Пожалуйста.

— Ну я… Марк он ведь… Ладно, — я махнул рукой. — Позвоню.

— Спасибо.

Ни разу больше не посмотрев на меня, Вишневская взяла Машу за руку, и они пошли домой.

Вечером я вышел на прогулку. В последнее время я совершал их много. На улице становилось меньше людей, опускалось солнце. Погруженный в свои мысли, я часто забредал в парки, промышленные районы, оказывался на жд станциях. Думаю, подсознательно я искал места, где реже встретишь людей. Сумерки окутывали меня и от этого становилось легче. Я будто прятался от себя самого, а порой представлял будто я — это и вовсе не я, а заблудшая душа, шатающаяся по городу.

Часам к одиннадцати я вернулся в свой район и остановился неподалеку от школы на турниках. Сейчас здесь было тихо, хотя часто собирались шумные компании. Место встречи, где турники и брусья использовались как лавочки и вешалки. Усевшись на вкопанное в землю колесо, я достал телефон и позвонил Марку.

— Алло, здорова Тимоха! — ответил он на шестой гудок.

— Привет, Марк.

Я не стал ходить вокруг да около и напрямую спросил — почему он не звонит Демидовой. Признался, что это она меня попросила позвонить. Марк сказал, что с ней это никак не связано. Он по-прежнему интересуется малышкой, но сейчас:

— … по уши погряз в одном проекте, братишка! — сказал он и чиркнул зажигалкой. — На кону стоят большие бабки, а потому лишний раз отвлекаться я не могу. Обычно мой телефон валяется в двух комнатах от меня, и я лишь раз в несколько часов подхожу, чтобы посмотреть, кто звонил. Тебе повезло, что ты словил меня как раз в такой момент. Впрочем, тебе бы я по-любому перезвонил, ты ж мою любимый братец. Пускай идут в задницу все эти Теплые, Мухи и Игоряны, а для тебя у меня всегда найдется время! Помни, брат: если у тебя возникнут проблемы, будет кто-то нарываться или траблы с деньгами, дай мне знать, ладно?!

— Спасибо. У меня… у меня всё в порядке.

— Лады. По поводу Маши не беспокойся, я позвоню ей… или напишу. А сейчас, если ты не против, я вернусь к своему делу.

— Конечно. Пока.

— Пока, братишка.

Прежде я часто задавался вопросом — как он всё успевает. Вот и ответ. Именно так. Каждый раз, когда Марк чем-то загорался, он бросал всё остальное в топку. Там могли гореть сроки по другим его проектам; он мог не выполнить обещания перед друзьями; мог забыть о дне рождения своей девушки, папы, мамы, брата; он мог пропустить собеседование, которое ещё неделю назад казалось ему важнейшим событием в жизни. Марк просто брал и делал то, что ему интересно в данную секунду. Довольно дурацкое качество, учитывая, как много людей он обидел или разочаровал таким отношением, но, пожалуй, именно это и делало его счастливым. Марк очень часто бывал везде и нигде одновременно.

В арке соседнего двора послышались голоса, а затем появились тени. Группа парней шла на турники, и я посчитал, что пора идти домой. Поднялся и перешел через беговую дорожку, когда меня окликнули:

— Конон! Стоять!

Парень в кепке перепрыгнул через кустарник, огораживающий школу по периметру, и вприпрыжку побежал ко мне. Фонари вокруг школы ещё не зажглись. Я узнал его, только когда он подошел метров на десять — Ёлкин.

— Ты чего здесь трёшься?

Остальные парни обошли кустарник и рассредоточились по площадке. Двое заняли свои любимые места на колесах, а трое других подошли к нам. В одном я узнал друга Ёлкина, с которым тот часто уходил вместе со школы. Ещё один был явно старше: долговязый с татуировками на руках. От него несло, как из пепельницы, и он пускал дым. А последним был… кажется Горза. Придурок из ПТУ со здоровенными кулаками, дурацкой выстриженной челкой и в олимпийке. Он был кругломордым и выглядел младше своих лет. Я бы сказал, что он старше меня всего на год, но на деле тому было под два десятка. От него воняло потом и грязной одеждой. Я словил себя на мысли: даже если мой голод увеличится в тысячу раз, то лучше я сожру свою руку, чем его.

— Кто такой? — спросил Горза и достал из рукава пластиковую бутылку пива.

— Конон, ептыть! — Ёлкин пнул меня в плечо. — Ты чего завис, бля?! Че ошиваешься тут?!

— Так это тот шо ли, шо бычил на тебя?! — крикнул один из тех, что остался на колёсах. Он только уселся, но вдруг вскочил и с поспешил к нам. — Вот так встреча!

— Чё он там бычил? — спросил Горза.

— Да ничё он там не бычил! — Ёлкин обошел меня с боку и встал почти впритык, выставив вперед таз. — На физре залупался, так я ему…

— Он Хвою на жопу посадил!

— Кто?! — крикнул Ёлкин. — Я зацепился и случайно упал!

— Ты чего, Хвоя?! — Горза всосал пару больших глотков и вытер рукавом рот. — Тебе этот чмошник пизд*лей навалял? Так ты лох, получается! Терпила!

— Хм! — хмыкнул долговязый и потёр кривой нос.

— Я терпила?! — Ёлкин вдруг вскипел и толкнул меня в грудь. — Горза, ты чего?! Думаешь, я этого чмошника… Да я его хоть прямо сейчас ебл*м по асфальту прокачу!

— Ну кати, — сказал Горза и передал долговязому бутылку.

Долговязый отхлебнул, затянулся, кивнул.

Ёлкин засопел. Фыркнул пару раз, посмотрел на Горзу и ударил меня кулаком в грудь. Я отступил на полшага назад.

— Ну что, Конон?! Хочешь с целым ебл*м уйти?!

— Кати! — приказал Горза. — Отвечай за базар!

— Да, ладно! — Ёлкин пнул меня по ноге. — Пускай этот чмошник прощение попросит и тогда я ему…

— Хвоя! — рявкнул Горза. — Ты слишком много пизд*шь! Обещал ебл*м по асфальту прокатить?! Так кати!

— Ну…

Ёлкин процедил что-то сквозь зубы и с размаху ударил меня в плечо, а потом приложился по ноге. После каждой его атаки я отходил на полшага назад, но не потому что он сбивал меня с места, а скорее, чтобы не оказаться к нему притык, потому что он валился всем весом. Пацан, который знал обо мне больше других, посмеялся, а потом подлил масла в огонь:

— Да гаси его, Хвоя! Он же ещё и бабу твою уводит!

— Ё-моё, Хвоя, ты точно лох!

Ёлкин зарычал и поднял кулаки. Он ударил ещё два раза в грудь, скользнул по плечу, а затем прицелился в нос. Я пригнул голову и встретил удар лбом. В кулаке у Ёлкина что-то щелкнуло. Он вскрикнул, опустил правую руку и пошел работать левой. Выбиваясь из сил, он хотел срубить меня по ногам, долбил неумелой левой то в шею, то плечо, то вообще мазал. В конечном счете и во втором кулаке тоже что-то хрустнуло. Стонущий Ёлкин остановился, расправил плечи и пугнул меня резким движением головой:

— Всё, уёб*вай отсюда!

— Аха-ха-ха!

Ёлкин отошел, затем развернулся и с разбегу прыгнул в меня с прямой ногой. Пачкаться не хотелось. Я отошел в сторону и чутка толкнул его, когда тот пролетал мимо. Кажется, переборщил. Ёлкин отлетел метра на два, врезался в колесо и перевалился через него. Он немного там полежал, похрипел, а потом принялся кричать, чтобы я бежал изо всех ног, иначе он встанет и «рассадит мне весь хавальник в мясище». Горза хмыкнул и подошел ко мне. Отхлебнул со дна полуторалитровой бутылки и передал пойло долговязому. Вытер о штанину руку, протянул мне:

— Ладно, щегол, живи! Не зассал, значит нормальный пацан. Если кто до*бываться будет, скажи, что знаешь Горзу. Я за тебя забазарю.

Белая ладонь Горзы висела в полуметре от меня. Вместе с ним ко мне подошла и его аура. Вонь пота и затасканной одежды, которую не стирали годами. Я представил, сколько говна налипло на его ладони. Липкие от пива пальцы небось всего пару минут назад чесали всякие немытые места. Вот бл*ть… Я отступил на шаг назад:

— Ладно, я пойду.

— Ты чего, дурачок?! — Горза опустил руку. — Ты бл*ть вообще понимаешь?..

И тут я услышал ещё один запах. Он не походил ни на запах Москвиной, ни на запахи людей. Это было что-то совершенно иное. Я посмотрел в сторону и увидел фигуру возле дерева. Среднего роста, в куртке, со склоненной к земле головой. Он увидел, что я на него смотрю, спрятался за деревом и больше я его не видел. Запах исчез.

Я засмотрелся на дерево, а когда опомнился, мясистый кулак Горзы летел мне в лицо. Я отвел плечо и выставил локоть. Раздался глухой удар. Мешком с опилками Горза завалился на землю и затих. Долговязый оживился, потоптался на месте и что-то пробурчал. Пару раз он поднимал руки, но в итоге допил пиво и пошел кому-то звонить. Я постоял с минуту и дождался, когда Горза замычит. Хорошо, живой. Подошел к Ёлкину и взял того за плечи:

— Нашел бы ты себе других друзей Ёлкин, — сказал я. — Нормальным же пацаном был. В футбол вместе играли, в компы ходили, а теперь? Терпила, по асфальту раскатаю… Хочешь, как этот: ходить вонять и Хвоей зваться? Подумай, ладно?

Ёлкин посмотрел на меня выпученными глазами, а затем медленно и осознанно кивнул.

… … …

И снова я стоял у двери на тринадцатом этаже. Москвина открыла, скупо улыбнулась и впустила внутрь.

— Что-то случилось? — спросил я.

Она позвонила полчаса назад, показалась мне расстроенной и попросила прийти.

— Нет, — она посмотрела мне в глаза, а затем тут же отвела их в сторону. — Пойдем в зал.

Мы прошли в зал, и я удивился, увидев стол. Раньше его тут не было. Был только журнальный столик. Похоже, она принесла его с кухни. На столе лежала скатерть, приборы, стояли стаканы. На вечер у меня были кое-какие планы. Появилась одна идея, которая могла бы… И всё же Москвина показалась мне слишком расстроенной и взволнованной. Я не стал ничего говорить и просто сел туда, куда она показала. В конечном счете мой голод был легким голоданием по сравнению с тем, что переживала Ксения.

— Сегодня я снова целый день думала о смерти, — сказала она. — Кажется, я подошла к тому этапу, когда терпеть больше нельзя. Я вижу сны с людьми, я забываю их имена, я перестаю видеть их лица. В голове крутится только одно. Появилась боль. Словно в животе у меня окисляется батарейка или целый аккумулятор. Кислота прожигает всё новые и новые дыры, желудок бесконечно расширяется и превращается в безразмерную яму, заполнить которую невозможно. Её бесконечный объем пропорционален боли…

— Чтоб меня…

— Посиди со мной, ладно?

— Конечно.

— Я принесу что-нибудь попить.

— Хорошо.

Ксюша ушла на кухню. Её не было минут пять, а затем она вернулась и что-то принесла с собой. Что-то, что я почувствовал, даже сидя к ней спиной. Её рука скользнула рядом с моим плечом. Она поставила передо мной тарелку. Кажется, это были макароны… Вероятно… Скорее всего… Я их не видел… Паста с мясом источала запах… Запах, от которого мой рот наполнился слюной, заурчал живот, а мозг отключился… Я взял вилку. Ткнул её в самую середину и принялся медленно наматывать. Каждый коричневый кусочек мяса, который наматывался вместе с пастой, заставлял меня улыбаться. Улыбаться всё шире и шире. Это было счастье. Готовое и приправленное счастье в керамической тарелке с голубым ободком. Я намотал столько, сколько вообще было возможно, и поднёс клубок ко рту. Слюни в прямом смысле слова текли. Холодные и липкие они катились по бороде, капали на стол и пропитывались на скатерти. Что-то зашевелилось у меня в зрачках. Я почувствовал приятную прохладу, а зрение вдруг стало острым и очень резким. Теплота блюда впорхнула ко мне в рот. Я уже почти прикоснулся губами, как вдруг понял, что лежит передо мной.

— Ешь, — прошептала Ксения мне на ухо.

Я бросил вилку и затрясся. Из глаз хлынули слезы.

— Ешь! — закричала она. — ЕШЬ!

Я оттолкнул тарелку и хотел встать, но её крепкая рука вдавила меня в стул, отчего захрустели деревянные ножки. Я повернулся и увидел её. Бледную со святящимися красными глазами. Она рычала сквозь сжатые зубы. Я повернул голову ещё сильнее и увидел занесённый над собой нож. Рука Москвиной сорвалась, лезвие воткнулось мне в макушку…

Двадцатисантиметровое лезвие разделочного ножа воткнулось мне в макушку. Я почувствовал острую боль, но тупой удар — острие сотрясло череп и пошло дальше. Я хотел податься в сторону, но плечи были накрепко зафиксированы её рукой. Я вывернул шею и склонил голову. Нож прочертил по затылку. Рука Москвиной соскочила, лезвие порезало скатерть и оставило глубокую царапину на столешнице.

Она рычала и тряслась. Вместе с её крохотной, но столь сильной рукой, трясся и я. Москвина снова занесла нож. Это был ещё не конец, но шанс. Я подался вперёд и подхватил со стола тарелку. Вскинул её через голову и, не глядя, выбросил содержимое. Москвина заурчала, а хватка её ослабла. Я скинул её руку, вскочил со стула и вонзил вилку ей в плечо. Она этого даже не заметила. Скромная девочка в белой футболке и широких домашних штанах стояла у двери. Её невинное лицо было измазано пастой. В одной руке — окровавленный нож, в плече другой — вогнанная по самую рукоять вилка. Свободной рукой она подхватывала сползающие по лицу макароны и совала в рот. Она их даже не жевала, а заглатывала, как голодная собака, едва не раня зубами собственную кисть. Её глаза закатились, но даже так я видел их красное свечение. Она клокотала и похрюкивала. Делая каждый глоток, она сотрясалась, ловя несравнимый ни с чем кайф.

Я подхватил стул и ударил. Добротная деревянная конструкция разлетелась на куски. Москвина упала на спину и проехала немного по паркету, оставляя под собой коричнево-красный след еды и крови. Не было похоже, что я её покалечил и нанёс хоть какой-то урон, скорее — наоборот. Этот удар, подобно ведру с холодной водой, освежил её, оторвал от трапезы. Толкнувшись локтем и оставив на паркете вмятину, она вскочила на ноги. Теперь её красные глаза смотрели на меня, а маленький розовый язычок, облизывал губы и норовил долезть до щеки, чтобы достать налипшие кусочки мяса.

— Москвина! Ты чего, бл*ть?! — крикнул я, но тут же понял, что это бессмысленно.

Она накренилась вперед, выставила нож и прыгнула. Я сделал шаг назад, отклонил корпус и толкнулся. Едва коснулся спиной стола, как Москвина уже пролетела разделяющие нас четыре метра. Она целила мне в голову и оказалась чуть выше меня. Ровно настолько, чтобы между нашими зависшими в горизонтальном положении телами смогли уместиться мои прижатые к груди ноги. Я крикнул и на выдохе толкнул. На этот раз я не жалел сил. Мои пятки врезались Москвиной в живот. Она улетела вертикально вверх и проломила многоуровневую архитектуру, а я от собственной отдачи сломал спиной стол и теперь валялся в обломках под зависшей в потолке Москвиной. Ну и дела…

Я откатился в сторону, а она упала на острые обломки стола. Крови стало больше. Москвиной стало хуже. Она больше не могла так резко подняться, но ей двигало что-то куда более сильное, чем простые человеческие желания. Вгрызаясь ногтями в разломанный пол, она ползла ко мне и размахивала ножом со скоростью движущихся лопастей вентилятора. За спиной у меня нашлась каменная статуэтка. Я схватил мужика за кудрявую голову и удирал по руке. Нож отлетел в сторону. Москвина зарычала и хотела подняться, но второй удар пришелся ей в голову.

Это было пизд*ц как странно — видеть свою скромняшку-одноклассницу, лежащую на полу с расфигаченной головой, и держать в руке окровавленную статуэтку, понимая, что именно ты эту голову и расфигачил. Москвина фыркала и плевалась кровью. Кое-как встала на карачки и оскалилась.

— Да хватить бл*ть рычать!

Я схватил её за волосы и запустил через комнату в батарею. Раздался звонкий удар, грохот которого услышали соседи с первого под семнадцатый этаж. Скрюченная буквой «Г» Москвина несколько секунд полежала неподвижно, а затем приподнялась, прислонилась спиной к стене и уставилась на меня. Она пару раз моргнула, и её красные глаза стали прежними.

— Прости, прости, прости! — по щекам полились соленые ручьи. — Я не должна… Что же мне делать?!

Нож валялся неподалёку, но я его не взял. Подхватил за спинку уцелевший стул, поставил в трех метрах напротив Москвиной и сел:

— Думаю, нам нужно ещё раз поговорить.

Гуль всхлипывал и жался к батарее. Её помятое и изувеченное лицо медленно заживало. С каждой минутой она всё реже вытирала кровавые сопли-пузыри. Назвать одноклассницу Ксюшей или Ксенией у меня больше не поворачивался язык. После всего увиденного я четко осознал, что передо мной опасное, кровожадное, жаждущее плоти существо. Порез от макушки до уха затянулся. Он больше не болел. Осталась лишь пульсация в месте срастающихся волокон. Москвина успокоилась, а когда я начал её расспрашивать, она едва ли не впала в истерику, скрутилась клубочком и зарыдала. Я сходил в ванную, смыл кровь, набрал тазик холодной воды и ополоснул Москвину. Через пять минут она готова была говорить.

— Что мне оставалось делать?! — крикнула она и оскалилась, будто в её бедах был виноват я. — Что?! ЧТО?! Я же люблю его?! Что мне было делать?!

Я врезал ей пощечину. Для гуля это было то же самое, что взмахнуть перед лицом носовым платком. Но всё же сам факт моего вмешательства её отрезвил. Прерываясь на слезы, истерики и долгие молчания, Москвина рассказала мне новую историю. И эта история разительно отличалась от той, что я слышал в первый раз.

Центральной фигурой её рассказа оставался прежний Игнат. Никуда не делись и все эти: романтика, прогулки, ухаживания. Вот только оказалось, что он не силой её обратил, а она сама попросила.

— Я люблю его больше жизни…, — прошептала эмоционально вымученная Москвина, уставившись в пол.

Игнат сказал, что больше не может её обманывать, и признался — кто он есть на самом деле. Потерявшая голову от любви Москвина попросила, чтобы он её обратил, чтобы они смогли быть вместе.

— Я хотела почувствовать то же, что чувствует он. Я хотела разделить с ним горе. Хотела нести тяжесть этого бремени…

После долгих разговоров и убеждений Игнат её обратил. Они встречались целый год (Москвину обратили в лето после девятого класса, а не десятого).

— А потом что-то изменилось, — она всхлипнула. — Я делала всё! Всё, что он скажет или попросит! Я была всегда рядом, мы постоянно разговаривали. Я не отходила от него ни на шаг. Мы любили друг друга. Я любила его, но…

Поэтому он тебя и бросил, подумал я. Нельзя любить человека настолько сильно. Такое никогда не заканчивается хорошо. Он не бросил её, но сказал, что больше не может встречаться с гулем, тогда как сам он был альгулем — существом на следующей ступеньке эволюции. Москвина рассказала мне о его доводах, объяснениях, сожалениях. Якобы каждый гуль рано или поздно вырастает. Они обязаны становиться сильнее, чтобы выжить. И они обязаны чтить порядки древних предков, которые говорили о дружбе сильных с сильными, чтобы стать ещё сильнее. Звучало всё это, как обычное людское: «Дело не в тебе, дело во мне. Ты классная, а я просто ещё не понял, чего хочу… бла-бла-бла». Игнат сказал, что больше не может встречаться с обычным гулем и исчез.

— И ты решила отомстить всем гулям-мужикам на свете?

Москвина отвернулась и некоторое время молчала, а потом сказала, что всё дело в железах.

— Железах?

Она рассказала, что узнала от Игната. У каждого обращенного в задней части черепа появляются железы. Сгустки клеток. Они что-то вырабатывают и являются клеточной и генетической основой силы и трансформации гулей.

— Употребив железы другого гуля, можно стать альгулем…, — сказала Москвина, и от её слов меня перетрясло.

Она собиралась скормить мне мясо, что сделало бы меня из зародыша полноценным гулем. И пока я, словно оголодавшая собака, пожирал свою пайку, она вскрыла бы мне череп и достала железы. На мой вопрос: «Ты совсем ебну…? Какого хера ты продолжала пытаться меня убить, если я отказался от еды?», Москвина ответила:

— Железы есть и у зародышей… просто они меньше, — она в сотый раз заплакала, но скорее для виду. — Прости, Тимофей! Умоляю, прости меня! Я не знаю, как мне жить без него… Он — всё. Он — мой мир… Я не собиралась этого делать, но тут появился ты… Это было словно послание. Я не знаю!

— Чем ты питалась?

— Я не хочу сейчас об этом говорить. Мне очень и очень плохо!

— Да срать я хотел на то, что тебе плохо! — крикнул я и вмазал ей ещё одну пощечину. — А я, может, не хочу слушать твои вафельные истории любви с принцем-гулем Игнатом, из-за которого ты собиралась вскрыть мне череп и что-то оттуда сожрать! Чем ты питалась?!

Москвина быстро поняла, что разговор не перешел в разряд дружеских, даже не смотря на ведро пролитых слез. Она оставалась заложницей и рассказала, что еду приносил Игнат, и она не спрашивала, где он её брал.

— А после того, как он исчез? Семь месяцев прошло.

— Боль от разлуки ранила меня намного сильнее, чем голод и…

— Хватит этих розовых соплей! — крикнул я и посмотрел на застывшие у неё под носом кровавые сопли. Прозвучало двусмысленно. — Говори по делу, Москвина! Тебя ранило расставание, бла-бла-бла, но, несмотря на это, в холодильнике у тебя было припасено немножечко… Человеческого! Бл*ть! Мяса!

Москвина сказала, что сначала питалась тем, что оставил Игнат, а потом она договорилась с каким-то сторожем в морге. Он отдавал ей части тех, кого хоронили в закрытых гробах.

— За деньги? — голова у меня пошла кругом.

— Чаще всего за деньги… по-разному.

… … …

Я ехал в автобусе, когда мне позвонил Марк. С самых первых слов я понял, что он в отличном настроении. «Брат, братишка, братик, братюня, как сам?!». Он позвал меня в клуб. Сказал, что через полтора часа они собираются возле Белки и будут тусить всю ночь, потому что: «мне есть, что отпраздновать, Тимоха! Подтягивайся! Сегодня всё за мой счёт!». У меня были другие планы. Автобус подъезжал к окраине города, совсем скоро выходить. Я отказался. Но после долгих уговоров, пообещал, что подумаю. «Мне на хер не упало твоё „подумаю“, Тимоха! Давай, подтягивайся! Жду тебя там!»

Автобус остановился. Открылись двери. Я вышел и посмотрел вперёд. В сотне метров впереди было то самое место, где сутенер прострелил мне ногу. Сейчас там не было ни внедорожника, ни девочек.

Со мной на остановке вышли две женщин. Обсуждая новый сорт польской клубники, они пошли в обратную сторону по трассе и вскоре свернули на тропинку к дачам. Я нашел проселочную дорогу и добежал до деревни. На поржавевшем и покосившемся знаке было написано: «Криковка». Прошелся по уже знакомым местам (пока ждал Марка тем утром, успел тут всё обойти) и подошел к дому. Вечерело. Вошел внутрь и ещё раз всё осмотрел. Ничего нового там не нашел, если не считать запах. Скорее всего, он оставался тут с того самого дня, но только теперь я его различал. Это был запах обычного человека, а значит для меня — гуля. Причем, запах отдалённый. Я чуял его, только если хорошенько принюхаться.

В доме я просидел два часа. Никто не объявился. Периодически в кармане у меня вибрировал телефон — это слал сообщения и фотки Марк. Вышел я из дома, когда уже совсем стемнело. Прошелся по деревне и вернулся к трассе. Внедорожник стоял на месте, перед ним топтались девочки. Большие квадратные фары теперь светили не тусклым желтым светом, а новым — белым и ослепляющим. Я притаился на обочине и просидел ещё около часа. Ничего. Сделав большой крюк, чтобы не попасться на глаза сутенеру и его дружкам, я перешел на другую сторону дороги и дождался автобуса. Город к моему возвращению уже вовсю сиял вечерними огнями. Мне позвонила… Вишневская?

— Да.

— Ты вообще в курсе, что твой брат сегодня устраивает вечеринку?

— Ну-у-у… да.

— Тебя не позвал?

— Я был занят.

— Чем?

— Да так.

— Тут весело. Твой братец накачался так, что еле языком шевелит.

— Удачно вам повеселиться.

— Так ты приедешь?

— Эмм-м…

— Марк, хватит! — прорвался в динамик голос Демидовой. — Прекрати!

— Эй, полегче! — крикнула Вишневская, а после я услышал топот.

— Ну, чего молчишь? — вернулась Вишневская.

— Да я не собирался.

— Мрак, отпусти, мне больно! — снова Демидова.

— А вы где сейчас? — спросил я.

… … …

Марк, его пацаны, девчонки, Демидова и Вишневская стояли возле парапета сбоку от клуба. Вокруг кучками толпились молодые люди. В основном — курили, многие говорили по телефону. Дверь в клуб непрерывно то открывалась, то закрывалась, и тогда на улицу вырывалась мелодия.

— О-о-о-о! — закричал Марк, заметив меня. — Тимоха!

Я подошёл и поздоровался. Теплый сидел на парапете и спал, Муха прикуривал сигарету с неправильной стороны, Игорь — трезвый водитель — разговаривал с девчонками. Все были очень пьяными. По глазам и интонации Вишневской и Демидовой, я понял, что и они сегодня пробовали алкоголь. Маша обиженно смотрела в сторону. Марк крепко обнимал её за талию:

— А вы говорите домой-домой! — крикнул он. — Вот и Тимоха подтянулся! Вечеринка только начинается! Сейчас этих убитых посадим в такси, а сами…, — Марк обвел взглядом меня, Вишню и Машу, — рванём ко мне!

— Я же сказала, мне домой пора! — сказала Маша, и я впервые слышал эту строгость в её голосе.

— Тоха, братик! Я такую сделку сегодня заключил… ты бы знал…, — Марк чмокнул себя в перст. — У меня сегодня праздник! Давайте веселиться, пить, танцевать и вообще!

— Всё, я вызываю такси, — Маша достала телефон.

— Не спеши, малышка!

Марк резко согнулся, прижал её рукой и полез целоваться. Он коснулся её губ, Маша отвернулась, и тогда Марк зарылся ей в шею.

— Ты можешь так не делать, Марк?!

— Я всё могу, — он выпрямился и сделался шуточно-строгим. — Хочешь, родителям твоим позвоню и договорюсь, чтобы они тебя отпустили на всю ночь?

— Настя, ты едешь? — спросила Маша.

Вишневская почему-то посмотрела на меня, а потом ответила подруге:

— Да. Конечно.

Марк приложил телефон к уху и, насколько это было возможно, трезвым голосом изъяснялся перед выдуманным Никитой Михайловичем, почему его дочь сегодня не придёт домой ночевать. Он задвигал какую-то редкостную чушь касательно дополнительных занятий по астрономии. Комета Клизматрон пролетала вблизи Земли. Увидеть такое зрелище можно было только раз в пятьдесят лет. Марк пообещал мертвой трубке, что обязательно доставит Машу домой в целости и сохранности, а в конце смачно рыгнул и заржал.

— Всё, я пошла!

Маша вырвалась из объятий, но Марк схватил её за руку.

— Хватит так делать, Марк! — она развернулась и крикнула ему в лицо. — Сколько раз говорить — мне больно!

— Иди сюда! — он дернул её на себя.

— Марк! — подскочила Вишневская.

— Отвали, мы сами всё решим! — Марк зажал Машу в замок. — Ну миленькая, ну ты чего?..

— Отпусти! — она попробовала вырваться.

— Да погоди ты! Я же не…

— Марк!

— Чего, Тим? — он повернулся ко мне.

— Отпусти её!

— Ты чего так смотришь?

— Отпусти её. Ты нажрался и ведешь себя, как свинья. Маше и в правду домой пора.

— Это кто сказал?

— Она.

— Прямо сейчас она ничего не говорит… Ты чего надулся так, Тимоха? Давай, выдохни, ладно? Иди вон к Вишне сходи, попробуй её ягодки, ха-ха-ха!

— Марк, бл*ть!

— Эй, Тим, — он пошатнулся от моего толчка. — Ты не забывайся, ладно.

— Отпусти.

— Тимофей, не надо…, — простонала Маша.

Я разорвал замок его рук, подкосил ударом по голени и ударил тыльной стороной ладони в грудь. Марк накренился и отошел шагов на пять, но каким-то чудом удержался на ногах. В следующую секунду он изменился в лице. Оно потемнело, лоб покрылся морщинами, глаза сузились. Марк тяжело дышал носом и пристально смотрел на меня. Я взял Машу за руку и увел за спину.

— Даю тебе две секунды, чтобы извиниться и сьеб*ть с моей дороги.

— Ты пьян, Марк.

— Лучше отвали, иначе я не посмотрю, что ты мне брат!

— Нет.

— Зря.

Марк сжал кулаки и сорвался с места. Я приготовился обойти его с боку и безболезненно уложить на землю. Но прежде пространство перед нами заполонили парни и девчонки. Поднялся нехилый крик. Пацаны связали Марка по рукам и ногам, а девчонки выстроились передо мной оборонительной стеной. Марк рвался, разбрасывал своих, кому-то прилетело в лицо. Он рычал и угрожал мне, обещал, что я пожалею. Демидова и Вишневская взялись за руки и стояли чуть поодаль. Я проводил их на стоянку. Там мы взяли такси и поехали домой.

Почти всю дорогу мы молчали. Вишневская первая пришла в себя и сказала, что это ненормально. Я сидел перед ней, на переднем сиденье. Она похвалила меня, похлопала по плечу и задержала руку чуть дольше, прикасаясь кончиками пальцев к шее. Вишневскую мы высадили первой. Она вышла, улыбнулась мне через окно и пошла под светом фар такси, раскачивая попой. Таксист засмотрелся и не сразу вспомнил второй адрес. Машу мы отвезли двумя кварталами дальше. Я повернулся и потрогал её за плечо:

— Ты в порядке?

— А?! Да… да.

— Не бери в голову, ладно? Марк он… обычно он нормальный парень. Просто сегодня перебрал и стал похож на…

— Оборотня, — со злостью сказала Маша и вышла из машины.

Она почти закрыла дверь, но вдруг заглянула в салон и посмотрела мне в глаза:

— Спасибо, Тим.

Вернувшись домой, я сел за компьютер и просидел за ним до утра. Я перерыл все сайты, помогающие в поисках пропавших людей. Зашел в каждый паблик и тщательно изучил кейсы за последние год-полтора. Сидел на разных форумах и читал переписку людей по несчастью. Сам не заметил, как за окном посветлело. Всё, что меня заинтересовало, я выписал в тетрадь. Затем отметил на карте предположительные места пропаж, прислушался к наиболее адекватным версиям очевидцев, просмотрел десятки новостных роликов и отчетов министерства внутренних дел. Сходил в душ, переоделся и выскочил из дома. Школа на ближайшие дни отменялась.

Иваныч. Так звали бомжа, обосновавшегося в районе больницы. Он жил между гаражами парка скорой помощи и заброшенной штрафстоянкой. Место неплохое, тихое, а главное там стоял прогнивший до дыр трейлер на ржавых дисках — дом Иваныча.

В среду вечером Иваныч вылез из своего трейлера. Трезвый, что случалось довольно редко. Отлив на стойку сетчатого забора, он вытер руку о штанину и вернулся в трейлер. Во второй раз он вышел с бутылкой в руке, сунул её в рукав, огляделся и покинул стоянку. По железке Иваныч дошел до моста, там перелез через дыру в заборе и потопал к грузовым вагонам. Кран манипулятора к этому времени остановился, а его железная клешня едва заметно покачивалась. Иваныч остановился неподалеку, достал бутылку и сделал несколько глотков. Пошел дальше. Пройдя три ряда домов частного сектора, он вышел на улицу с односторонним движением. Та вела к рынку. Тут Иваныч ускорился и пошел чуть быстрее. Через пятьдесят метров он свернул на грунтовую дорогу по указателю «Прием металлолома». В сотне метров перед ним красовался огромный желтый баннер с черными буквами: «Металл». Иваныч пошел к нему, но снова свернул на узкую тропинку и остановился возле трансформаторной будки.

Полчаса спустя на тропинке со стороны центра показался человек. Такой же чистый, опрятный и вкусно пахнущий, как и сам Иваныч. Каждые десять метров он останавливался и тяжело дышал. На животе у него был повязан ремень, конец которого тянулся хвостиком и тянул за собой старую чугунную батарею. Искатель металла дотащился до трансформаторной будки. Там его окликнул Иваныч. Завязался разговор. Честного работягу, стырившего батарею в подвале, звали Гоша. Иваныч достал бутылку и предложил выпить за знакомство. Гоша не отказался, тем более речь шла о литровой бутылке дорогой магазинной водки. В последние годы совей жизни Гоша делал выбор в пользу алкоголя классом пониже. Невероятный встречный, у которого нашлась и закуска, всего-то и хотел — просто поболтать.

Они выпил полбутылки, оттащили батарею в кусты и решили прогуляться к железке, где Иваныч оставил сигареты. У стрелы манипулятора, словно под огромным маятником, отсчитывающим секунды, оба помочились. Иваныч показа Гоше дырку в заборе, а после пригласил в стоящий поодаль контейнер. День складывался сказочно. Еда, элитный алкоголь, укромное местечко, где можно поболтать вдали от чужих глаз и втянуть дым из сигарет с фильтром.

Иваныч запустил Гошу внутрь, дал бутылку и предложил пить, сколько тому влезет, потому что у него есть ещё. Гоша потянул из горла и выбрал себе местечко на поддоне, а Иваныч постоял на улице чуть подольше. Он замер и медленно повел головой, оглядывая местность. Тишина. Ни души. Иваныч вошел в контейнер.

— Отличное место, — Гоша ойкнул и протянул Иванычу бутылку. — Сигаретку бы ещё!

— Сейчас будет, — ответил Иваныч и полез во внутренний карман куртки.

В темени контейнера блеснула сталь. Гоша округлил глаза и опустил челюсть. Хорошо сложенный Иваныч подался вперед и занёс руку для удара…

Я спрыгнул с крыши контейнера и с грохотом приземлился на железный пол у входа. Иваныч, развернулся, дыхнул в меня реактивными парами и со страху наставил нож.

— Что блин здесь?..

— Вали! — я показал Гоше на выход.

— Ты кто? — прорычал Иваныч.

Спотыкаясь и царапая стену, Гоша потянулся к выходу. Иваныч дернулся — посчитал, что будет лучше оставить заложника при себе, — но я коротким взмахом ладони ударил его по руке. Плечо обвалилось вниз, нож выскочил. Иваныч припал на колено.

— Вы чего, мужики?! — взмолился Гоша.

Я схватил бомжа-заложника за ворот куртки и выбросил на улицу. Он пару раз шмякнулся, взвыл и поспешил скрыться в дырке.

— Тебе чего надо?! Жалко, что старый бродяга проведет ночь в этом заброшенном контейнере?!

— Для кого тело? — спросил я.

— А?!

— Для кого тело?!

— Не понимаю…

Я сделал шаг вперед и толкнул его костяшками кулака в грудь. Иваныч улетел в середину контейнера и перемешался с барахлом. Порывшись в куче мусора, я нашел самый вонючий кусок по запаху, вытащил его и прижал к стенке.

— Я знаю, что ты не маньяк. Ты водишь их сюда не для того, чтобы зарезать и передернуть на их окровавленные тела. Ты оставляешь их здесь. А потом тела пропадают. Вот я и хочу знать: для кого ты их оставляешь?

— Кхм-кхм! Чёрт, пацан, ты мне ребра сломал!

— Говори!

— Да я просто бомжара! Мне бы водки попить, да за жизнь потрещать…

Я схватил его за предплечье и хотел сделать больно, но образ жизни сделал кости Иваныча слишком хрупкими. Что-то хрустнуло, и я увидел кусок клешни, вывернутой в земле. Упс… Иваныч проорался в перчатку и спустя две минуты заговорил:

— Он работает на скотобойне… По ночам… А-а-а, бля-я-я-я!

…. … …

Из всех помещений свет горел лишь в одном. Я перескочил через забор, пошел прямиком туда и открыл дверь. Прошел по небольшому коридору, линолеум которого был изрисован кровавыми кляксами, и толкнул тяжелую железную дверь с маленьким окошком. Меня обдало холодным воздухом. Я вошел внутрь и увидел спину склонившегося над столом человека. Принюхался. Не человека — гуля.

Он увлеченно работал. Его плечи то поднимались, то опускались. Из стороны в сторону ходили руки. Слышались свистящие взмахи ножа. Раз в несколько секунд в ведро рядом со столом падали жилистые ошметки. Я сжал кулак и сделал крохотный шаг вперед.

— Погоди! — буркнул гуль. — Сейчас доделаю.

Он вскинул руку и быстро опустил. Что-то хрустнуло на столе. Полоснул из стороны в сторону и сгреб обрезки в ведро. Затем он развернулся и вытер капельку пота, стекающую по лбу.

Гуль был стареньким, лет эдак под шестьдесят. Но выглядел ещё старшее, а точнее — страшнее из-за полного отсутствия волос. Их не было не только на голове. Он был лысым, как женская коленка. Ни бровей, ни ресниц, ни одной предательской волосинки на бороде, под носом или в носу. Череп старого гуля покрывала морщинистая кожа, а его уши прилично торчали в стороны.

— Хм-м-м, — он стряхнул кровь с лезвия тонкого обвалочного ножа. — Зародыши ко мне ещё на заходили.

— Полагаю, тебя зовут Мохнатый? — спросил я, оценив иронию прозвища.

— Меня много как зовут. Бывает и Мохнатый. Тебя как сюда занесло-то, маленький?

— Мне нужны ответы.

— А? — Мохнатый скривился и выставил левое ухо вперед. — Не понял!

— Мне нужны ответы.

— Ответы? Какие ещё ответы?! — Мохнатый пожал плечами. — Ты чего, молодой, совсем башкой тронулся? Хоть понимаешь, перед кем стоишь?! — Мохнатый вдруг озлобился и принюхался. — Погоди, я не понял. Ты без мяса что ль пришёл?! Я хоть и старик, но…

По правую руку от меня на погнутом железном столе лежали ножи. Я подхватил ближайший и швырнул. Нож просвистел в воздухе и вонзился в тушу, что висела рядом с Мохнатым. Нож прошел насквозь. По случайности я попал в мышцу или слабое место. Большая часть туши оборвалась и рухнула на пол. Сделав вид, что так и было задумано, я подхватил второй нож:

— Следующий полетит в тебя!

— О, Гульсподи! Аха-ха-ха-ах! — Мохнатый прикрыл рукой гнилые зубы. — Ты откуда ж такой наивный взялся?! Аха-ха-ха! Следующий полетит в меня, охо-хо-хо-хо! Да если бы мне чисто по-гульски не было интересно, чего ты собираешься вытворить, твоё тельце равномерно распределилось бы по стенкам этой комнаты, кусочками не больше указательного пальца, — Мохнатый приподнял нож чуть выше. — Повеселил старика! Ещё есть, что сказать или будем заканчивать? — Мохнатый подал плечи вперёд, его глаза вспыхнули красным. Он собирался прыгнуть, но затем вдруг потряс головой, вернул глазам обычный цвет и спросил. — Слу-у-ушай, а тебя кто обратил?

— Эгон, — послушно ответил я, понимая, что старик-то может и не шутит.

— Ах, Эгон…, — мохнатый кивнул. — Тогда понятно. Этот чертяка всегда хорошо разбирался в людях. То-то я вижу: ты совсем… Зародыш-зародышем, исхудавший и обессиленный, а скалишься… Ладно, Эгона потомство не буду искоренять. Он же такой же, как и я, понимаешь? Старый гуль.

Бросив нож на стол, Мохнатый медленной походкой добрел до табуретки и сел, придерживая поясницу.

— Иди, садись! — показал он на соседнюю табуретку. — Раз уж хватило у тебя дебилизма и смелости старому гулю угрожать, то я найду для тебя немного времени. Я ж всё понимаю… Ну, гуль тебя дери, раньше точно понимал… А ведь нам ещё тяжелее было. Сейчас вон у вас — телефоны, интернет. Если в башке больше, чем одна извилина, то додумаетесь что-нибудь почитать, прикинуть, на себя примерить. А раньше?! Хорошо, если в библиотеке можно было книжку какую по древней мифологии найти. Но только кто до этого додумывался? Два-три зародыша из сотни. Да и те, если в жопе мира были обращены, то до хорошей библиотеки им без мяса и не добраться-то было. Ну а на других гулей с ножом… хе-хе-хе! Это ты, конечно, малец… И ладно бы по силам кого нашел, а то… Ишь ты, гуляка!

В течение следующих двадцати минут мне так и не удалось задать ни одного вопроса. Да, что там вопроса, и я и звука-то ни одного произнести не мог. Мохнатый, видать, совсем одичал на этой скотобойне, а поболтать любил, вот его и прорвало. Сначала я его внимательно слушал. Он рассказал, как в шестьдесят третьем (правда, я так и не понял какого столетия) упал с повозки и ногу сломал. Кто-то, рыжий пизд*бол, посчитал, что салагу с поломанной рукой в школу не возьмут, и бросил его в лесу. Там-то Мохнатого гуль и нашел. Обглодал ему пол головы, а когда аппетит притупился, сжалился над мальцом и обратил. С тех самых пор на восстановившейся коже черепа ничего и не росло. Потом Мохнатый рассказал, как «еб*чие фронтовики» терроризировали деревню, где жил их альгуль. Тут-то я и понял, что разговор затянется, а перебивать не смел. Что-то подсказывало мне, что я и так отделался малым. Я сидел кивал и сдерживался, чтобы не зевнуть, и только когда Мохнатый перешел к настоящему, вернул внимание.

— … осточертело, хоть желчью от перееданий блюй! — Мохнатый поднёс два пальца к открытому рту. — Скольких убил, уже и не сосчитать. И своих, и чужих, и тех, и других, и с белыми царапался, пусть бы гули драли их в задницы… Гулем мне не быть, — Мохнатый перекрестился. — не могу больше и всё! Старый стал. Как подумаю, что нужно опять кого-то искать, охотиться, убивать, а потом тащить куда-то, разделывать… нет, не могу больше. Договорился тут с одними, они для меня всё и делают, а я так… Чтоб навык с ножиком не терять, на свиных тушках развлекаюсь. Мда…, — Мохнатый замолчал и покачал головой. — Пора бы мне, наверное, в землюшку-то уже закапываться.

Мохнатый причмокнул, опустил голову и надолго задумался. Потом почесал затылок и уставился на меня:

— Тебя когда обратили?

— Пару недель назад.

— И ещё держишься?

Я пожал плечами.

— Мда-а-а… Отвороты, привороты, в рот компоты, пробовал?

— Да.

— Суицидился уже?

— Было дело, — я склонил голову.

— Ясно, — Мохнатый понимающе на меня посмотрел. — Ещё недельку терпимо, а потом — всё…

— Что всё?!

— Дар возьмет над тобой верх. Тебе уже и сейчас кажется, что всё — край, дальше некуда, но это фигня. Потом скрутит так, что ты будешь не в состоянии мыслить. Хоть цепями себя приковывай, сам их перегрызёшь. А потом сожрешь соседку. Такова цена…

Меня пробил холодный пот.

— И ничего не сделать?

— А что сделать?

— Ну-у-у… излечиться? Лекарство, там или…

— Излечиться?! — кожа на голове Мохнатого собралась одной огромной складкой от лба до макушки. — Какие ещё лекарства? Сказок что ли начитался? Или ты переломаться хочешь?

— Переломаться?

— Голодовку пройти хочешь?

— Я не понимаю.

— Да знал я тут одного… тоже избавиться от дара хотел…

И Мохнатый рассказал историю гуля, которого звали Грач. Он придумал какой-то способ, основанный на голодании. На голодании, от которого тело ломает свои собственные кости, и, сходя с ума, ты орёшь так, что выплевываешь свои внутренние органы (и это была не фигура речи). Мохнатый знал об этом не много, но слышал про результат:

— Он теперь ни на гуля, ни на человека не похож. Выродок какой-то… я бы лучше сдохнул.

На территорию приехала машина, хлопнули двери. Мохнатый сказал, что привезли тару, сказал, что можно сидеть спокойно, но не болтать. Пятнадцать минут мы просидели в тишине, пока машина не уехала. Мохнатый почесал нос:

— Ты чего спросить хотел?

После всей его болтовни я уже и сам забыл, чего пришел. Про лекарство хотел спросить, а получается ответ уже получил. Вот только ожидал услышать что-то совершенно другое. Вся моя прыть и желание действовать куда-то делись. Накануне вечером голова разрывалась от количества вопросов. Я столько всего хотел спросить, и вот он шанс, но… Если мне суждено стать гулем, то… Я посмотрел в пол и почесал затылок. Пальцы коснулись шрама, который мне оставила Москвина. Ну хоть про это спрошу.

— Железы? — переспросил Мохнатый, прищурился и хищно улыбнулся. — Какой-то ты слишком шустрый зародыш. Тебя как звать-то хоть?

— Тимофей.

— Тимофей…, — Мохнатый почесал шею. — Ещё гулем не стал, а уже про железы спрашиваешь… Ну, слушай.

И Мохнатый рассказал мне о железах. Он, в отличие от Москвиной, которая слепо верила своему Игнату, не был так уверен на их счет. Мохнатый склонялся, что, скорее всего, железы, как очень сильное питательное вещество, могут поспособствовать трансформации гуля в альгуля, но это не было также напрямую связано, как трансформация зародыша в гуля после первого приёма пищи. Мохнатый сказал, что секретной формулы или точного рецепта вообще не существует. На мой вопрос: «А как ты считаешь, почему гули становятся альгулями?», он ответил немного философски: «Альгулями становятся сильные гули». Позже пояснил, что имел в виду. Речь шла о доминации, силе характера, воле, физическом превосходстве. Одни становились альгулями со временем, если регулярно и хорошо питались; другие действительно переходили на следующую ступеньку эволюции, пожирая железы; третьи объединяли вокруг себя более слабых гулей и трансформировались, как лидеры; четвёртые — изменялись, оказываясь на грани жизни и смерти. Гуль, которому в схватке посчастливилось убить альгуля, тоже мог эволюционировать. А сам Мохнатый сталь альгулем, потому что:

— От старости, думаю, — сказал он. — Обычных гулей, доживших до моих лет, я и не видел-то ни разу. Под старость дар усиливается, и ты перерождаешься, чтобы умереть, приблизившись к вечному…

— Ясно, — я задумался, а потом вспомнил чуть ранее сказанное. — Ты сказал, что железы — очень сильное питательное вещество?

— Ещё какое! Очень сильное, а временами — очень опасное…

— Это как?

Мохнатый сказал, что железы вполне могут служить питанием для гулей. Съев одну железу, а в голове гулей их насчитывается от трёх до пяти, гуль утолит голод на неделю. Другое дело, что для некоторых гулей железы становятся зависимостью.

— Как наркота, — сказал Мохнатый.

Попробовав железы один раз, они больше не могут остановиться. Их привлекает вкус, особенное чувство насыщения и несравнимый прилив энергии. Вместе с ползущими слухами о том, что поедание желез сделает гуля альгулем, в мире образовался отдельный класс.

— Мы зовет их Каблы. Они выслеживают себе подобных и убивают. Человеческое мясо может утолить их голод, но что-то в них работает иначе. Они перестали чувствовать прелесть нашего дара, вкушая мясо, и могут наслаждаться только железами. Гуль тебя подери, это как если бы они всю жизнь ели в шикарных ресторанах, а в один день их посадили на пшенку без масла. Живот кашей забьешь, а вот едой не насладишься.

— Интересно, — сказал я. — Как с наркотиками, значит? Вроде, организм вырабатывает дофамин — гормон, отвечающий за передачу сигналов между нервными клетками мозга. Одни люди способны противиться постоянной тяге увеличения дофамина, а другие…

— В эти дебри я бы лучше не лез, — перебил меня Мохнатый. — Да и тебе не советую. Сравнивать человека и гуля — это… Ты хоть представляешь, что творится в твоём теле?

Я помотал головой.

— Конкретно в твоём ещё не так сильно. Ведь ты ещё зародыш, но гули… Если вдруг ты попадешь в больницу, не советую тебе делать какие-нибудь снимки или ложиться на МРТ. У врачей после увиденного появится очень много вопросов, а тебя запрут в клетке для исследований. Организм гуля перестраивается, становится другим. Гормоны-хермоны! У нас ведь и внутренних органов как таковых нету. Они остаются, но вряд ли выполняют свои функции. Мы меняемся на клеточном уровне. Каждая клетка становится автономной ячейкой тебя. Каждая клетка имеет силу, способность к восстановлению. Каждая клетка может питаться, чувствовать голод и так далее. Гуль разберешь, как это всё объяснить, но мне так рассказывал Бидон. В общем, сравнивать себя с людьми — не советую. От тебя ещё кое-что осталось, но ненадолго. Вкусишь мясо и окончательно изменишься. Твоё тело, само по себе, от макушки до кончиков пальцев будет твоими внутренними органами, артериями, венами и прочей херотой, необходимой для жизни людей.

Мохнатый рассказал мне достаточно. Местами даже больше, чем я мог переварить. Но остался ещё один вопрос. Я долго мялся, боялся его задавать, но всё же спросил. Мохнатый ухмыльнулся и долго мотал головой:

— А ты не перестаёшь меня удивлять, Тимофей.

… … …

Дома я сидел за кухонным столом и старался притупить голод. Раньше мне это удавалось. Я обманывал себя. Говорил, что боль в животе, слюни и эти дурацкие мысли — ни что иное, как выдумки моего мозга. Теперь, услышав о том, как изменяется тело гуля и мозг, принять это было сложнее. К сводящему с ума голоду прибавилась слабость. С каждым днём моё тело становилось всё тяжелее. Я быстрее уставал, хуже соображал. У меня не было ни одной причины думать, что Мохнатый мне врал. Через неделю я сорвусь. Моё тело, вне зависимости от моих человеческих желаний и убеждений, подготавливало меня к этому. Я стал забывать имена. Причем, с памятью всё было хорошо. Провалы в памяти касались людей. Я забывал имена и фамилии знакомых, соседей, дальних родственников. С большим трудом мог вспомнить истории, которые нас связывали. Тело очищало память, чтобы я легче решился на убийство. Затирало человеческие воспоминания, желая сделать меня бесчувственным. Я это понимал и обливался холодным потом. А ещё были сны. Теперь я видел их каждый раз, стоило лишь закрыть глаза. Там я был гулем. И там я ел. Много, сытно, самое вкусное, самое свежее мясо. Просыпался и расстраивался, как расстраивался, когда прерывался хороший сон. Мне требовалось время, чтобы переключить себя и объяснить, что нехер тут расстраиваться. Я не собираюсь есть человеческую плоть! Обычно спустя время я расстраивался ещё сильнее, понимая, что рано или поздно я не смогу убедить самого себя… Если меня не толкнёт на это голод, то рано или поздно меня толкнёт на это четкое осознание того, что я всё делаю правильно. Я терял себя самого. Забывал себя, становился другим.

Но шанс ещё оставался. Мохнатый ответил неоднозначно, но дал понять, что это может сработать. Он не слышал, чтобы зародыши хоть раз ели железы. Он скривился и надолго замолчал, потому что толком и представить подобного не мог. Но он понял ход моих мыслей и посмеялся:

— Может, что-то у тебя и получится…

На самом деле фраза Мохнатого: «Может, что-то у тебя и получится…» звучала чуть иначе. А точнее у неё было продолжение:

— Может, что-то у тебя и получится, но скорее всего, гуль придушит тебя, проделает несколько сквозных дырок в животе, оторвёт голову, а конечности раскидает по округе. Зародыш не в состоянии тягаться с полноценным гулем.

Прозвучало довольно убедительно. И я бы обязательно прислушался, если бы у меня был выбор. В конечном счете в этой фразе, пускай Мохнатый этого и не знал, уже крылась ошибка. Зародыш был в состоянии потягаться с гулем. Может быть, не слишком сильным, неопытным и пугливым, да ещё с использованием не самого честного приёма, но один раз уже получилось. Если бы Москвина тогда не остановилась, то кто знает, чем бы всё это закончилось…

Да и в целом я смотрел на баланс сил иначе. Да, гули априори сильнее зародышей. Они быстрее регенерируют, сильнее бьют, а ещё могут погружаться в состояние бешенства, при котором их глаза светятся красным. Всё это чертовски неприятно. Но я посчитал, что разница сил складывается в основном в мощности. Во всяком случае я хотел так думать. Хрупкая и стеснительная Москвина была сильнее меня. Вспомнить хотя бы, как она прижала меня к стулу. Мне не хватило сил, чтобы сдвинуться даже на сантиметр. Но ведь я прекрасно помнил, чем закончилась эта драка. Я вышел оттуда победителем благодаря реакции и скорости мышления. Чего-чего, а этого у меня было не отнять. Когда дело касалось решения быстрых мозговых задач, я всегда схватывал на лету. Владимир Матвеевич часто отправлял меня обратно на своё место, предлагая ещё подумать, потому как задача была решена неверно. Но я настаивал посмотреть внимательнее, и потом он долго удивлялся моему необычному подходу к решению. Тоже самое касалось и реакции. Худоба, малый вес, плюс природная прыть. Девять из десяти падающих телефонов я ловил, до того, как они касались пола. В борьбе на руку Москвина бы меня выиграла. Не просто выиграла, а сломала бы кость в четырёх местах и расплющила кисть. Но я был умнее и не предоставил ей возможности драться лоб в лоб. За эту тонкую грань я и держался. Гуль сильный. Он может выбить металлическую дверь, взмахом руки поломать самую крепкую мебель, пнуть и наградить множественными внутренними кровотечениями. Зародыш… Зародыш слабее… Но слабее не в десять раз. А если разница в силе не столь велика, то её могут покрыть мои сильные стороны. Речь идет не про альгулей — существ, обучившихся менять форму, а обычных гулей. Обычных… сильных… кровожадных… сметающих всё на своём пути ради мяса… готовых сожрать твои мозги… ублюдков, незнающих жалости…

Время шло даже не на дни — на часы. Я чувствовал, что голод захватывает надо мной контроль, и потому я действовал быстро. Два дня я потратил на то, чтобы найти его. Ещё два дня я проводил подготовительную работу, а на шестой позвонил из таксофона:

— Павел Леонидович?

— Да, — ответил мужчина деловым голосом.

— Здравствуйте…. Я…, — я шморгнул носом. — Я хотел бы воспользоваться вашими услугами.

— Позвоните моей секретарше, я сейчас занят и…

— Не думаю, что об этом должен знать кто-то ещё.

— Вот как? — в голосе появились заинтересованные нотки.

— Вы не могли бы найти время и встретиться со мной, Павел Леонидович?

… … …

Павел Леонидович Горшков статный мужчина сорока двух лет шел по коридору офиса со стеклянными стенами. На нём был приталенный коричневый пиджак, в цвет ему — брюки и начищенные до блеска туфли с длинным носом. Павел Леонидович шел медленно, будто каждым своим шагов пробовал твёрдость напольного покрытия. При этом он бросал недобрые взгляды в кабинеты. Сотрудники при его приближении поправлялись в креслах, кто-то замирал в дебильной позе, кто-то принимался долбить по клавиатуре или изображал разговор по телефону. ПЛ дошел до приёмной и остановился возле секретарши. Тридцатилетняя цыпа с накаченными губами в полупрозрачной блузке ласково ему улыбнулась, а затем вдруг изобразила извинение и прижала трубку к левой сиське:

— Павел Леонидович, просите, но звонит… Грищев.

ПЛ нахмурил брови, посмотрел в потолок, помотал головой: «не помню».

— Отец Грищева Дениса, которого взяли с гашишем, — прошептала секретарша.

— И?

— Он требует, чтобы мы вернули ему половину гонорара, так как наши адвокаты не смогли сбить срок в половину.

— П-ф-ф-ф! — ПЛ махнул рукой. — Он за кого нас принимает? За страховую?! Скажи этому кретину, что он заплатил деньги за юридическую защиту. Мы выполнили свою часть сделки. Если он хотел, чтобы его сынок-торчок отделался условкой, то бабки нужно было нести судье! Вот блин потеха: вернуть гонорар! Шли его в задницу! А если он не согласен, то пускай подаёт в суд! Благо, себе мы адвоката найдём! Ах-ха-ха-ха!

Развеселившийся собственной шуткой ПЛ пошел к единственной непрозрачной стене в офисе. Секретарша убрала давление с сиськи, приложила трубку к уху и ласковым голосом затараторила о обязательствах, пунктах в договоре и возможных рисках, которые «даже такая серьезная адвокатская фирма не всегда в состоянии предотвратить». Пожелала хорошего дня и пообещала господину Грищеву, как исключительному клиенту, переговорить с директором по его вопросу.

ПЛ потянул ручку двери с табличкой «Директор» и вошел в свой кабинет. Он подошёл к столу, открыл ящик. Достал бокал и бутылку вина, налил. Густое виноградное обволакивало стенки и прекрасно пахло. Он поводил бокалом возле носа, аккуратно пригубил. Проглотил и разочарованно скривился. Выпил бокал залпом, убрал в ящик.

— А ведь для полного счастья не хватает самой малости. Насладиться вкусом сраного вина…

Сорвавшись с места, ПЛ подошел к небольшому встроенному хлоднику, открыл его и за двумя рядами бутылочек с водой нашел свёрток. Взял его, подошел к окну и посмотрел на город с высоты сорок второго этажа. Прекрасный вид. Он медленно водил головой, а его руки разворачивали свёрток. Прохладное, бордовое, в меру свежее. Да катись оно в жопу это вино! Его глаза налились красным, челюсти разъехались. Он чуть сдержал себя, точно пёс, ждущий разрешения хозяина, а затем вгрызся в сырой кусок мяса. Его челюсти клацали и с легкостью отрывали куски, которые он был способен проглотить не жуя. Спустя всего несколько секунд мяса не стало. ПЛ вернул своим глазам прежний вид, расправил плечи. Промокнул подушечкой указательного пальца красную капельку, оставшуюся на бумаге, и облизал.

— Павел Леонидович, к вам Терехов. Можно?

ПЛ выкинул бумагу в урну, взял влажную салфетку, вытер рот и руки, затем сел в кресло и нажал кнопку:

— Запускай!

Постучавшись, в кабинет вошел Терехов — заместитель директора. Высокий парень тридцати пяти лет. Его острые колени выпирали из узких брюк.

— Доброе утро, Павел Леонидович, — Терехов подошёл к столу и положил бумаги. — Вот отчет, который вы просили.

ПЛ взял бумаги. Несколько секунд вдумчиво смотрел, а затем позволил себе улыбнуться. Линия «доходы» на графике стремительно отрывалась от линии «расходы».

— Хорошо.

— Ещё нам звонили из мэрии, — Терехов замолчал.

— Что на этот раз?

— Они спрашивают: не хотим ли мы взять дело на добровольной основе. Там какой-то благотворительный проект о помощи выходцам из интернатов. Вот дело, — Терехов показал обложку папки. — Парень был материально ответственным в какой-то фирме, а при увольнении на него повесили…

— Нахер ты мне это говоришь? — ПЛ поднял на помощника глаза и скривился. — Убери!

Терехов спрятал папку за спину:

— Но… Мэрия… они же…

— Что?!

— Мы отказываем им третий раз подряд. Это дело, если разобраться, — сущий пустяк. Мы могли бы…

— Пусть они идут на х*й со своими благотворительными делами!

— Как бы нам не обернулось это…

— Ничем нам это не обернётся, — ПЛ ещё раз взял распечатку, поднял повыше и снова улыбнулся, любуясь взлётом линии «доходы». — Пускай, хоть одна государственная крыса сунет свой нос в мои дела, и я его лично отгрызу. Вернее, даже не я, а Булкин. Он возле мэра ошивается. Этот придурок покупает у дилера, которого я отмазал, пакет белого каждую неделю. Дай мне знать, если появятся проблемы, и по моей указке Булкин всех их перетопчет. Ещё что-то?

— Нет…, — Терехов собрался уходить, но потом развернулся. — То есть, да. Звонил Жуков из инвестиционного фонда.

— Я знаю, кто такой Жуков.

— Он хочет с вами пообедать. Сегодня вечером в Соломенной.

— Вечером я занят, — отмахнулся Павел Леонидович.

— Он сказал, у него какое-то дело.

— Знаю я его дела. Сидеть в ресторане, жрать картошку, рассказывать дебильные анекдоты, а в конце озвучить «потрясающее» предложение инвестировать «миллиончик, другой» в его фонд. Скажи Жукову, что я встречусь с ним на следующей неделе, а сегодня у меня настоящее дело, — ПЛ посмотрел на Терехова. — Звонил какой-то очередной мажорик. Вляпался во что-то серьёзное и хочет отмазаться, пока дело не зашло слишком далеко. Сказал, что его папаша готов заплатить двести кусков. Вот это я понимаю — дело! А не пустой пизд*жь с Жуковым.

… … …

Я стоял среди обшарпанных зданий обанкротившегося прокатного завода. По правую руку от меня высился цех — сплошная металлическая стена профиля, слева — кирпичные здания с окнами, забитыми фанерой. Я стоял в дверном проёме одного из них и смотрел на дорогу. Тень человека в черном плаще я увидел за двести метров. Горшков клюнул. Ещё бы. Я пообещал ему двести тысяч. Клюнул и даже последовал моим правилам. Мы договорились, что он придёт один. Причем, приедет не на машине, а выйдет из такси в двух кварталах. На запах таких денег он приполз бы даже на карачках.

ПЛ обошел погнутую трубу шлагбаума, протопал двадцать метров и остановился на дороге. Фонари на брошенном заводе, разумеется, не работали. И различить в этой темени что-то было непросто, особенно когда кругом валялись остатки былых мощностей производства — балки, двутавры, бочки, голые катушки от проволоки. Он повертел головой. Я вошел в здание и достал телефон.

— Да, — ответил ПЛ.

— Идите сюда, Павел Леонидович, — сказал я и нажал тумблер.

Из проёма двери на улицу упал желтый свет. Горшков хотел что-то сказать. Ему не очень нравилось выбранное место, но я положил трубку.

Он протопал двести метров, сунул голову в дверной проём и увидел меня:

— Привет, — сказал он, сморщившись. — Чем тут так воняет?

— Не знаю, — ответил я. — Маслом, наверное.

Брезгливо ступая по грязному полу, Горшков вошел в здание и осмотрелся. На потолке висел большой фонарь и чуть покачивался. Само помещение было хоть и грязным, но очищенным от завалов. Оно было прямоугольным и вытянутым в длину. На дальней стене белой жемчужиной среди грязи, кокса, масла, ржавчины и гнили висела новенькая маркерная доска. Я стоял у неё.

— Боюсь даже представить, что ты натворил, пацан, — хмыкнул Горшков и пошел ко мне. — Я, конечно, в разных местах встречался с клиентами, но это…

Он подошел и долго смотрел на меня, изредка морщась от химической вони. Я предположил, что он хочет узнать во мне, сына кого-нибудь чиновника или знаменитости. Не узнал. Развернулся и ещё раз осмотрел помещение:

— Ты один? А твой отец?

— Он не хочет, чтобы его видели, — я шмыгнул носом и опустил глаза. — Он сказал, что я должен всё подробно и в мельчайших деталях вам рассказать. И вы поможете.

— Да, но…, — Горшков закрыл нос пальцами.

— Предоплату он передал, — я показал на стол, где лежал конверт.

— А-а-а, ну тогда…, — и тут глаза Горшкова округлились. Он убрал руку от лица, наклонился ко мне и втянул носом полную грудь. — А-а-а! Вот оно что! Теперь ясно!

— Поэтому мы и обратились к вам, — я пожал плечами.

— И теперь я примерно представляю кто твой отец, — кивнул Горшков. — Ну, рассказывай! Должно быть с голодухи грохнул кого-то из родственников? Сестру, брата? Или друзей? Тело уже нашли или пока?.. Слушай, а нахер эта доска здесь висит?

— Отец сказал, что чем больше я расскажу, тем будет лучше.

— Это верно.

— У меня есть фотографии и пару схем, — я шмыгнул носом.

— Такой подход к делу мне нравится! — ПЛ хлопнул меня по спине.

Я сунул руку в карман и, замешкавшись, достал пачку.

— Не возражаете, если я?..

— А отец знает? — спросил ПЛ, глядя, как я выковыриваю из пачки сигарету. — Шучу-шучу! Тебе всё равно они не навредят. Хотя и эффекта никакого. Привычка?

Я чиркнул зажигалкой и выпустил дым. Горшков был прав. Эффекта ноль. Хотелось покашлять, в лёгких с давило, но никотинового опьянения не было. Я просто впускал и выпускал дым, надеясь, что это поможет справиться с нервами.

— Сразу видно, имею дело с умными и подготовленными людьми, — ПЛ постучал ногтем по доске. — Ну, показывай!

На столе лежала пачка бумаги, перевёрнутая лицевой стороной вниз. Я взял первый лист, приложил к доске и закрепил магнитом.

— Та-а-ак, — ПЛ подошел впритык. — Что это?

— Снимок со спутника. Довольно свежий. Всё произошло на этой улице, — я провёл пальцем вдоль белой полоски среди темно-зеленного массива.

ПЛ некоторое время внимательно смотрел, а затем отпрянул, бросил на меня взгляд и криво улыбнулся.

— Знаю это место, — ПЛ поправил ворот плаща.

Ещё бы он не знал. Проселочная дорога, ведущая к дачному кооперативу вдоль воинского полигона. ПЛ знал эту дорогу намного лучше меня и появлялся там раз в год, а то и чаще, чтобы выловить очередного…

— Кхм-кхм, — покашлял ПЛ. — Что там у тебя ещё?

— Одну секунду, — я затянулся, покашливая выпустил дым, и трясущейся рукой взял второй листок. — Фото с места.

Я повесил на доску фотографию, сделанную в утреннее время, и тут же прицепил рядом ещё одну, сделанную в вечернее время — фото вблизи оврага. На земле лежала одежда, на траве можно было рассмотреть чёрные кляксы. ПЛ наклонился к ней так близко, что едва не коснулся носом. На фото было изображено место сразу после похищения тела. На следующий день ПЛ вернулся туда и замёл следы, но я был неподалеку. Я прятался за холмом по направлению ветра. Прятался и корил себя за бездействие. Я знал, что старик умрёт, и знал, что будет с его телом. Я чувствовал вину, но заставлял себя думать рационально. Тягаться с гулем в открытом поле на малознакомой местности — значит погибнуть вместе со стариком. Это было тяжело, но я должен был удостовериться, что имею право на…

— Я что-то не понимаю, — ПЛ отпрянул от доски.

— Сейчас, — я потянулся за ещё одни листком. — Есть ещё кое-что…

Я увел руку под столешницу и нащупал широкую деревянную рукоятку. Потянул на себя, а затем ударил. Это был один из ножей, который я купил, чтобы снять проклятие по совету из интернета. Длинный, с бесполезным широким лезвием и зазубринами. В хозяйстве, на природе или охоте такой нож вряд ли бы пригодился, но как оказалось, он отлично пригодился для шеи Павла Леонидовича. Он вошел в широкую и выбритую шею по самую гарду. Павел Леонидович развел руки в сторону и пошатнулся. Бордовая кровь пульсирующими струйками залила доску, фотографии на ней, плащ и дорогой костюм. Он ухватился левой рукой за рукоять и сжал зубы, а я сделал шаг к нему и ударил ногой в грудь.

ПЛ отлетел в стену, поломал несколько кирпичей, осыпал штукатурку с потолка. Потянул за рукоять и вытащил нож. Он посмотрел на окровавленное лезвие и поднял на меня красные глаза. Я затянулся, чтобы сильнее разжечь уголек, и кинул окурок. Он отскочил от пола, растерял несколько светящихся кусочков и приземлился возле ноги ПЛ. В помещении пахло не маслом — бензином. Земля под Горшковым, стены и даже потолок вспыхнули. Следом за сигаретой я бросил бутылку. Она разбилась между ног Горшкова. Теперь вспыхнул и сам Горшков. Помещение заполнил треск, запах жженой пластмассы и мяса. Костюм на ПЛе мгновенно обгорел. Пылали подошвы туфель, волосы разом воспламенились, скрутились, сделались меньше и задымились.

Он не кричал, не бился в агонии, не стонал. Пламя охватило его с ног до головы и медленно поедало. ПЛ убрал руку от горла и вскочил. Пылающий, обожженный, разбрасывающий кровь он помчался на меня. Я хотел отпрыгнуть в сторону, но гуль вытянулся, будто кошка в прыжке, и подцепил меня рукой. Он зацепил меня по плечу расставленными пальцами. Оторвал кусок плоти вместе с одеждой и поломал что-то в плече. Меня дважды крутануло в воздухе и приземлило аж в середине помещения. Гуль замешкался. Он с силой хлопал себя по лицу, чтобы сбить огонь. Лицо его стало черным и вздулось пузырями. От хлопков во все стороны сыпались его волосы и кожа. Сбив пламя, он повернулся и снова прыгнул. К тому времени в моих руках оказалось одна из арматурин. Полутораметровая ребристая палка с заостренным концом. Я ударил наотмашь и попал ему по руке. Гуль замедлился. Ему было тяжело двигаться. Его сковывала обожжённая кожа. К полу липли плавящиеся подошвы, и он почти ничего не видел из-за изувеченного лица. Но он не считал это препятствием. Он пошел дальше, размахивая руками. Я ударил ещё раз. Попал по той же руке, и её вывернуло в плече. Впервые за всё время ПЛ зарычал, потянул ко мне вторую руку. Я ударил по кисти и лишил его нескольких пальцев. Он взвыл, но пошел дальше. Это выглядело, как отчаяние. Ударом с боку, я расплющил ему ухо, а затем пнул ногой в грудь. Гуля отнесло к краю помещения. Я перехватил арматуру, отвел руку за спину и швырнул. Железяка пробила ему грудь и глубоко ушла в стену. Я подскочил и загнул торчащий из него край. Затем я взял ещё две заготовленные арматуры, вонзил в живот и также загнул.

Прибитый к стенке гуль шипел, дымился и хрипел. Он дергался, его красные глаза бегали из стороны в сторону, а изувеченные руки пытались вытащить арматуру. От своих собственных усилий, он лишь доламывал их. Прихрамывая на правую ногу, я подошёл к доске. Пытаясь восстановить дыхание, я постучал пальцем по фотографиям:

— Обычно ты — адвокат, но сегодня — подсудимый…, — я присел на стол. — Знаешь, что такое Право на жизнь? Каждый человек имеет право на жизнь, на свободу и на личную неприкосновенность. Ты многократно лишил этого права других людей. Одно из доказательств — вот, — я показал на фотографию. — Значит, ты должен понести наказание. Я прошу для тебя высшей степени — смертной казни… Ты скажешь, что на неё наложен мораторий, и в современном цивилизованном обществе смертная казнь является незаконной и не применяется… А я знаешь, что скажу? Хер ты угадал, Павел Леонидович Горшков.

Гуль внимательно смотрел на меня, прекратив бесполезные попытки освободиться. На его оплавленном лице сложно было различить эмоции, но злость и ненависть буквально витали в воздухе.

— Смертная казнь — это лишения человека жизни. Ну а какой ты, к черту, человек? — я пожал плечами. — Животное. Причем, животное опасное. Ну а если, животное, то предлагаю — вынужденный забой!

— Хр-р-р-р!

— Считаю доказательства достаточными и оглашаю приговор: Признать виновным!

Я подхватил топор, подошел к Горшкову и снёс ему голову.

На столе передо мной лежали окровавленные сгустки. Упругие, обтянутые мышцами. Формой они напоминали перепелиные яйца, а в целом — вырезанную из человека опухоль. Во все стороны тянулись волоски — корни, а салфетка, на которую я их положил, снова промокла. Уже пятая. Они продолжали жить и испускали продукты своей жизнедеятельности. Выделяли влагу и за столько часов ни капельки не засохли. Их было три. Три железы гуля.

Достать их было нелегко. Разгорячённый дракой с Горшковым я прижал его отрубленную голову к стене и целую минуту собирался, прежде чем нанёс удар. Одного удара оказалось недостаточно. Черепная коробка была толще, а кожа продолжала регенерировать, хоть сам Павел Леонидович двадцать минут как отошёл к прогулям. Только с трёх ударов я вскрыл коробку, а потом полчаса возился, чтобы извлечь железы. И вот они передо мной.

Голод доканывал. Возвращаясь домой, я несколько раз остановил себя с поднесённой ко рту рукой. Тело работало без моего участия и спешило поскорее сунуть в рот эту гадость. Вот только оказалось, что разделаться с гулем — было проще, чем утолить голод. Пускай, я знал, что он — гуль и человеческого в нем не осталось, мне становилось дурно, понимая, что предстоит сунуть в рот плоть, вырезанную у него из затылка. Долгое время я просидел, склонившись над столом, а потом меня накрыла очередная волна голода. Сознание затуманилось. Я позволил своему телу сделать то, чего оно так долго и так сильно хотело.

Я раскусил железу. Она прыснула и разметала по ротовой полости жидкость. Противно не было. Я укусил ещё раз и проглотил всё разом. В следующую секунду я замер в ожидании изменений. Не было ли это всё напрасно? Сработало ли?

Сработало. Моя жизнь превратилась в полнейшую задницу, фактически я стал убийцей, я был обречен на то, чтобы всю оставшуюся жизнь искать пищу, рисковать и бояться, что рано или поздно проклятье возьмет надо мной контроль. Но просыпаться, мать его, снова было приятно. Я лишь отсрочил неизбежное, но избавиться от ощущения голода — многого стоило. Я словно выздоровел, избавился от боли, преследовавшей меня долгое время. Я снова дышал.

На следующий день мне позвонила мама. Она была обеспокоена, что я пропускаю слишком много занятий. Прежде я кормил её идиотскими историями: говорил, что помогаю Марку с его проектом. Он запускал сайт, а я писал алгоритмы. С моих слов получалось, что уроки я как бы пропускал, но от этого только выигрывал, тем более Марк обещал заплатить. С Марком мы помирились — он позвонил и попросил прощение. Чем он занимался, и как развивались их отношения с Демидовой, я не знал. После встречи возле клуба мы не виделись. Новые вечеринки Марк не организовывал либо же просто не звал меня. Меня это не тревожило. В первые за долгое время я стал самим собой и мог трезво думать, не отвлекаясь на постоянное влечение. И я использовал это время, чтобы решить проблемы настоящего Тимофея Кононова.

Дабы не расстраивать родителей, я вернулся в школу. Как и прежде за мной больше не замечалось прогулов, а мои оценки стремительно поползли вверх. Как оказалось, зародыши гулей обладают большим запасом энергии и выносливости. Это касалось не только физических данных, но и умственных. Нет, я не стал намного умнее, хотя определенный сдвиг в прохождении материала появился. Качественное же изменение было в количестве часов, которые я мог проводить, находясь в полном фокусе. Раньше меня едва хватало на два урока полной концентрации, а оставшиеся я работал в половину мощности. Раньше я думал, что дело в лени. Якобы мне стало не интересно и всё такое. Но сейчас я понял, что дело было в умственной выносливости. Теперь я мог провести весь день в школе, полностью концентрируясь на каждом предмете. О лени или рассеянном внимании не шло и речи. Почти по всем предметам я самостоятельно прошел программу до конца года и был бы рад сдать экзамены, не дожидаясь последнего звонка.

Москвина тоже ходила в школу, хотя в последнее время всё чаще пропускала. Мы с ней не разговаривали и никогда больше не обсуждали случившееся. Когда она несколько раз пыталась со мной заговорить, я откровенно её проигнорировал. Как-то на уроке программирования, глядя перед собой в экран, она сказал, что от меня по-другому пахнет: «Не гулем». На что я ей ответил: «Москвина, заткнись, пожалуйста!». Дня через три она пришла в школу в совершенно ужасном виде. Бледная, с черными кругами под глазами. От неё пахло гнилой рыбой, она вся тряслась и впервые за всё время не смогла решить задачу. В конце урока повернулась ко мне и едва сдерживая слезы, произнесла одними губами: «Помоги…». К следующему уроку я договорился с Владимиром Матвеевичем, — пересесть ближе к двери. Теперь Москвиной до меня было не дошептаться. Сама захотела стать гулем, потом решилась прикончить и сожрать своего одноклассника, а теперь я должен был помочь ей в совершенно больных отношениях с Игнатом, который хер пойми куда подевался ещё год назад. Спасибо, я пас.

Я возобновил пробежки. Легкий бег меня совсем не нагружал, и я бегал только ради наслаждения. Хорошенько ускорившись, за десять минут я мог пробежать километров восемь-девять. Иногда, задумавшись, я оказывался на дальнем берегу городского озера. Пляжа там не было, да и купальный сезон открывался в лучшем случае через месяц-полтора, но я купался. Из-за произошедших изменений в организме я почти не замерзал. Прохлада ощущалась только когда я оставался в воде больше, чем на двадцать минут. Это чувство было одновременно неприятным — никто не любит мерзнуть в воде — и приятным. Это чувство давало мне надежду, что изменения ещё не стали необратимыми. Что, пока что, человеческого во мне больше.

С Машей Демидовой я время от времени болтал на физкультуре. К сожалению, настоящей и открытой по отношению к себе я видел её лишь единожды — тогда в такси. И это продлилось не больше секунды. В остальное же время она оставалась холодно-приветливой, чуть улыбающейся красоткой, держащейся всегда позади. Мне растопить этот лед так и не удалось. А вот Вишневская изменилась. Или я себе нафантазировал… Одно время мне казалось, что она ищет встречи со мной, сама звонила пару раз, а потом как отрезало. Она была не прочь поболтать, спросить про Марка или по учебе, но теперь почти никогда не заводила разговор первая. Встречаясь с ней в школьных коридорах, мы ограничивались простым: «Привет». И мне это… не нравилось? Черт, да! Ощущать внимание такой девчонки, как Вишневская, было здорово. Вся школа об этом мечтала. Видимо, ей просто надоело. Она так не привыкла. Или нашелся кто-то получше. Вряд ли ей пришлось бы долго искать. Как-то я психанул и увеличил свой же рекорд прохождения полосы на пятнадцать секунд. Уже после сделанного словил себя на мысли, что хотел таким образом впечатлить Настю. Она во время моего забега вышла поговорить по телефону.

Желез было всего три. Учитывая, с каким трудом они мне достались, расходовать их я не спешил. Съел одну и решил, что буду ждать как можно дольше. Подумать об этом оказалось легче, чем сделать. Первую неделю я не ощущал голод. Во вторую появились небольшие раздражители, но ничего серьезного. Тогда я ещё подумал, что если так пойдет и дальше, то растяну каждую минимум на месяц, а то и два. Вдобавок я убеждал себя, что до первой железы я терпел совсем чудовищный голод. Тот голод изменял моё сознание, стирал куски памяти, управлял мной. Уж если я мог терпеть тот голод, то небольшое влечение и слабость — сущие пустяки. И да, и нет. Я чувствовал себя лучше, намного лучше, но нарастающий голод пугал меня. Тогда у меня не было выбора. Не было пищи. Я должен был что-то сделать, и пока это что-то не было сделано мне приходилось терпеть столько, сколько потребуется. Ситуация поменялась. Я не мог обмануть себя. Две железы. Два отвратных коричнево-красные сгустка, непрерывно испускающих влагу в виде прозрачных соплей, лежали в пластмассовой банке от таблеток в холодильнике. Я знал, что могу съесть одну из них в любой момент. И я подначивал себя, что лучше сделать это раньше и не доводить себя до полного истощения и провалов в памяти.

Вторую железу я съел через две с половиной недели после первой. Запустился новый виток. Свобода от голода, наслаждение, энергия. Я постарался больше так сильно не обманываться. Я тщательно следил за собой и проводил так называемые «испытания человеком». Железы питали меня, не делая при этом гулем. Сытым я чувствовал вкус обычной еды, напитков. Мог ощущать обычные запахи. Я переставал смотреть на людей, как на ходящие стейки. Ощущал уверенность в трезвости мышления. Это было здорово. Это дарило мне надежду. Со мной ещё не всё было кончено. Но это накладывало и обязательства. Страшные, кровавые обязательства с отрубленными головами и вскрытыми черепами. Если я хочу чувствовать себя человеком, то мне придётся убивать гулей.

Я забыл о сне. Искал его в коротких перерывах между школой и наступлением ночи. Полночь же стала для меня отсчетным временем, когда я выходил на разведку. Обычно я выбирал высотку в ранее неисследованной части города, забирался на её крышу или технических этаж и подлогу сидел там, наблюдая за происходящим. Причем наблюдал я больше не глазами, а носом. Я ждал, когда поток ветра принесет мне запах. Запах омертвелой кожи и гнили. Сам я был в выигрышном положении. Пока я был сыт, мой запах был слабее запаха обычного гуля. Даже если бы ветер принёс мой запах пробегающему по соседней крыше гулю, он едва ли принял бы меня за своего. На человеческий мой запах тоже не походил, но близко к тому. Тем более, что человеческие тоже были разные. Вспомнить хотя бы того Горзу на турниках возле школы. Даже самый голодный гуль десять раз подумает: стоит ли ему рисковать и пробовать такую плоть. Сытый зародыш — определение, которое само себе противоречит. Но, как оказалось, не всегда. Гули и подумать не могли, что могут встретить сытого зародыша. И это давало мне преимущество. Я видел их, оставаясь скрытым.

Гришу Копыльцева я нашел на Юго-Западе. Он работал на кладбище в двадцати километрах от города. Родственники и друзья умерших задавались вопросом: «Что же подвигло такого молодого и скромного паренька работать сторожем в столь мрачном и пугающем месте?». Гриша был вежлив и учтив. В силу своей скромности ни с кем никогда не спорил, а когда ему приносили взятки, желая подобрать покойным лучшее место, Гриша отказывался и отдавал место просто так. И ведь деньги ему были нужны. Девчонка с непропорционально большой попой, кажется, её звали Даша, гуляла с ним только из-за денег. Восемнадцатилетний сторож на кладбище, без образования, без вредных привычек, без перспектив и подростковой безбашенности, которой так хотелось семнадцатилетней выпускнице. Гришу она не бросала только потому, что он задаривал её подарками, водил по кино, клубам и кафе. Где он брал деньги: я не знал. Но уж точно ему столько не платили. А взятки Гриша не брал. Иногда очень хотелось, но страх — потерять столь сладкое место — перекрывал мимолетное желание.

Кладбище было его местом силы. Вокруг кружила смерть, покоились погребенные тела, каждый день привозили новых.

Гриша гулял по кладбищу по ночам. Он представлял себя кем-то. Я видел это, наблюдая из бинокля. Гриша расхаживал между оградками, что-то говорил и указывал руками. Он представлял себя владыкой этого загробного царства. Воображал, будто все они его подданные, и он может в любую секунду поднять их и повести на бой. Ещё Гриша любил разрывать старые могилы. Поросшие травой, с покосившимся и обрушившимися памятниками. Места, куда не приходили многие годы и вряд ли уже когда-нибудь придут. Он делал это с умом. Выбирал место за памятником и делал настоящий подкоп. Ему хватало сил — пробиться через слежавшуюся землю. Там он в свете налобного фонаря проламывал гнилые доски гроба и доставал кости. Хрен знает, что это за фетиш такой, но к старым костям Гриша питал особую слабость. Достав кости, он садился на краю своего подкопа и внимательно их рассматривал, а затем, не без явного стеснения, обгладывал их. Там и мяса-то уже дано не было, но он находил какие-то хрящи или что-то ещё. Одно время я думал, что Гриша этим и питается. Но его увлечение костьми было лишь хобби. Питался он по старинке. Его жертвами становились ютившиеся возле кладбища бомжи.

Когда пришло время, я съел третью железу. Голод только начал себя проявлять, и я бы запросто продержался ещё пару недель, но знал, что мне понадобятся силы. Железы их давали. Как обычная еда возвращала силы оголодавшим, так и железы восполняли мне силы и энергию.

Гриша гулял ночью по кладбищу, а я сидел, спрятавшись за фамильным надгробием супруг Ивановых. Ветер дул в мою сторону. В руках у меня была метровая железяка с пневматическим поршнем и стрелой — гарпун. Гуль подошёл ближе, я выстелил. Стрела пробила плечо и ощетинилась наконечником. Гуль рванул вперед, а я затормозил его, но не слишком резко, чтобы не порвать трос. Затем дёрнул и повалил его на спину. Протащил несколько метров по земле. Гуль рычал и пытался вскочить, но не мог поймать равновесие. Он брыкался и оставлял на земле ров. Хватался за оградки и памятники. Я дотащил гарпун до забора, сунул в металлическую решетку и поставил за ней в распорку. Гуль к тому времени вскочил, несколько раз дернулся, погнул крепление гарпуна и так сильно натянул трос, отчего тот жалобно загудел. Ещё немного и он либо порвет его, либо вырвет стрелу из плеча вместе с несколькими килограммами собственной плоти. Он испугался, а потому не сразу понял, что избавиться от стрелы можно проще. Он перехватил трос руками и укусил. Ему хватило три раза сомкнуть челюсти, чтобы уменьшить трос вдвое. Я подскочил через секунду, увернулся от его размашистого удара и засадил нож в голову. Гуль упал на колени. Из макушки в небо торчала коричневая рукоять. Он ударил ещё раз, но уже слишком слабо. Я поймал его руку, заломил за спину и опустил гуля мордой в землю. Прижал пяткой между лопаток и накинул через голову удавку. Свел руки до натяжения и затем дернул в разные стороны. Голова отделилась от туловища. Гуль Гриша Копыльцев подарил мне ещё три железы.

… … …

Демидова Маша убрала телефон от уха, обхватила его обеими руками и выставила перед собой. Улыбка чуть шире обычного расползлась на её лице. Но она тут же её убрала, сделалась строгой, зашагала по комнате. Восемь раз она измерила свою комнату от двери до окна, затем упала на кровать и прижала телефон к груди. Ещё более радостная улыбка пронзила её лицо. Она перевернулась на бок, уместила голову на подушку. Затем снова сделалась строгой, села на кровати уперлась торцом телефона в подбородок. Посидев так несколько минут, она вдруг встала, подошла к окну, разблокировала телефон. В списке контактов нашла нужный номер и занесла палец над кнопкой «Вызов». Постояв так с минуту, отвлекаясь на крики детворы во дворе, она резко опустила палец и приложила телефон к уху:

— Тимофей? Привет, это Маша… Демидова Маша! Да! Привет. Прости у тебя там что-то гремит… Тебе удобно сейчас говорить?

… … …

Гуль по кличке Ползучий с множественными сквозными дырками в груди стоял на коленях. Его одежды были разорваны в клочья, кожа от макушки до середины спины рассечена чуть скошенным ударом. Чёрная кровь струилась с него ручейками. Впитывалась в деревянный пол, просачивалась сквозь щели и стекала под гараж. Ноги Ползучего в семи местах были перетянуты пластиковыми хомутами. Левая рука, почти отсеченная, висела к земле, правой он беспорядочно щупал воздух. Я стоял, согнувшись и широко расставив ноги. Держал его шею и наблюдал, как вылезают из орбит его глаза.

Позвоночник хрустнул, гуль вывалил язык на бороду. Это было верным знаком: с секунды на секунду для Ползучего всё закончится. Я надавил ещё сильнее, и тогда у меня зазвонил телефон. Я достал его из кармана и посмотрел. Демидова? Маша?!

— Ч-ш-ш-ш! — шикнуш я на хрипящего Ползучего и поднял трубку. — Алло. Да… Да, я понял. Привет, Маша!

Ползучий выгнулся в спине и рванул в сторону. Меня пошатнуло, я сбил ногой ящик с инструментами.

— Гремит? — переспросил я и сдавил шею ещё сильнее. — Да я тут это… убираюсь в гараже! Ага. Удобно ли говорить? — я посмотрел на перекосившуюся морду Ползучего. — В принципе… Да, могу.

— Я вот, что хотела спросить. Тимофей, ты не мог бы?..

И тут Ползучий дотянулся свободной рукой до ящика с инструментами и схватил отвертку.

— ВОТ, СУ..!

— Что, прости? — спросила Маша.

— Ничего-ничего, продолжай. Я слушаю!

Опустив голову, я увидел торчащую в бедре отвёртку. Ублюдок засадил её на середину длинны и теперь елозил из стороны в стороны, расковыривая рану. Сука! Я прижал телефон ухом, и перехватил его руку. Одно ногой гуль уже был в могиле, но силы у него ещё оставались. Пришлось хорошенько напрячься, чтобы отвести его руку. Он продолжал давить, а я отвел острие отвертки чуть дальше. Наши руки замерли в силовой схватке.

— … что скажешь? — спросила Маша.

— Что скажу? Эм-м-м… Ну, что я скажу…, — я отвел его руку чуть дальше и перехватил за кисть. — Дай немного подумать…

Затем я резко расслабил руку, немного изменил направление движение отвертки и опустил голову Ползучего ниже. Со второй попытки Ползучий засадил отвертку себе в глаз. В черепной коробке хлопнуло, точно выпустили давление из шины. Ползучий дернулся и обмяк.

— Тимофей?

— А?! — я бросил тело гуля на пол. — Прости… Разбирался тут с одним здоровенным мешком мусора. Так, о чём ты спрашивала?

— Как на счет: встретиться завтра вечером в кафе?

— В кафе?!

— Или у тебя дела?

— Дела? — я обвел взглядом забрызганный кровью гараж, взял мачете с верстака и склонился над головой Ползучего. — Да какие тут дела! Раз и готово! Конечно, давай встретимся! Где и во сколько?

— Черный чай, — официантка поставила передо мной чашку и ушла.

В кафе я не было давно. С тех самых пор, как любые более или менее массовые места стали напоминать шведский стол. Потом стало ещё хуже, а сейчас всё вернулось обратно. Я сидел на удобном диванчике, чувствовал себя отлично, вдыхал запах кофе и знал, что почувствую его вкус. Единственное из-за чего я переживал — это Маша. Она сидела передо мной загадочная и зажатая чуть больше обычного. Вертела в руках телефон, поглядывала на меня и виновато улыбалась.

— Так, о чем ты хотела поговорить? — спросил я.

— Мм-мм…, — Маша чуть покраснела в щеках. — Как у тебя дела?

— Нормально. Даже хорошо.

— Это видно.

— Правда?

— За последние несколько месяцев ты сильно изменился, — молчаливое напряжение потихоньку растворялось. Маша почувствовала себя свободнее. — Даже не знаю, что и сказать. Не обижайся, но раньше тебя и заметно почти не было. В школе тебя почти никто не знал, да и я сама… Кажется однажды ты занял второе место на олимпиаде по программированию?

— Было дело.

— Ну вот. Кто бы мог подумать, что такой… ну-у-у… старательный ученик…

— Ботаник.

— Можно и так сказать, — Маша улыбнулась. — Ни с того ни с сего ботаник показывает такие результаты на полосе. Да и в целом ты… изменился. Возмужал, отлично выглядишь. Признаться, я даже и не думала, что ты можешь быть таким смелым. Я про тот случай возле клуба.

— Я понял.

— Марк тогда сильно меня напугал, а его друзья вряд ли бы осмелились его остановить. Это было очень… очень по-мужски с твоей стороны.

Тут настал мой черед краснеть. Во всяком случае, по внутренним ощущениям, но не на самом деле. После произошедших изменений в организме кожа изменилась. Она перестала быть такой чувствительной.

Слушать похвалу от Маши Демидовой было чертовски приятно. Конечно, меня немного омрачал тот факт, что прежний Тимофей Кононов не производил на неё никакого впечатления, но какая разница: что было раньше? Теперь есть теперь. И парадокс заключался в том, что новый Кононов, которого я сам презирал и почти ненавидел, нравился другим. Глупо было отрицать, что интерес ребят из школы ко мне вырос. Физрук обхаживает меня, заставляя задуматься о спортивной карьере, Ёлкин набивается друзья, а вокруг моего стола в столовой в последнее время собирается непривычно большая концентрация девушек. Теперь и Маша заговорила обо мне. Для неё я перестал быть программистом-заучкой, а стал кем-то более… Стоп. Что-то здесь не то. Разве девчонка, которой нравится парень, станет говорить ему об этом открыто?

— Владимир Матвеевич постоянно ставит тебя в пример. Раньше парни из нашего класса над этим угарали, но с недавнего времени так не делают. По мне, так это верный признак того, что тебя уважают. Если даже за спиной они не говорят о тебе гадости, то… Почему ты так изменился? Это Марк так на тебя повлиял?

— Что?!

— Что? — она чуть отстранилась. — Нет? Прости. Я просто спросила. Марк любит тебя, много о тебе говорит и по-настоящему радуется, когда ты бываешь с ним рядом. Вы же очень близки, так? Вот я и подумала, что ты хочешь быть похожим… В этом же нет ничего плохого!

— Причем здесь вообще Марк?! — я плеснул себе в рот кипятка и едва ли не впервые в жизни обрадовался, что являюсь зародышем гуля, по тому как в противном случае я бы взревел от боли и расплескал капли кофе по всему столу. — Я думал, мы пришли попить кофе, поболтать. Помнишь, я несколько раз звал тебя погулять, но у тебя всегда находились дела?

— Марк приглашает меня на фестиваль, — тихо сказала Маша и опустила голову.

— Опять Марк, — прошептал я.

— Он звонит мне каждый день, пишет поэмы, доставляет цветы и подарки. Я всё еще обижена на него, но мы разговариваем, и я думаю… Ведь я видела его таким всего один раз. Тем более тогда был действительно веский повод. Он радовался и просто малость перепил. А?

— Если ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что ручаюсь за Марка, и что он ничего подобного больше не выкинет, то я этого не скажу. Не стану врать: я тоже видел его таким говнюком один единственный раз. Но и гарантировать, что больше этого не повторится — не могу!

— Ты злишься?

— Нет! Это всё, о чем ты хотела поговорить?

— Нет, — Маша снова опустила голову, а потом набралась смелости и посмотрела мне в глаза. — Он приглашает меня на фестиваль.

— Поздравляю, — я криво улыбнулся. — Тебе нужно моё благословление?

— Поехали с нами, Тим?

— Чего?!

— Сердце подсказывает, что я должна дать ему ещё один шанс, — она закрыла лицо ладонями. — Ведь тем вечером ничего страшного не случилось. Настя говорит, что я зря распереживалась. Марк старше меня. И у него были другие девушки. Если бы он считал меня очередной дурочкой, стал бы названивать, просить прощение и оказывать столько внимания? Может, он испытывает ко мне настоящие чувства? Я договорилась с родителями, и они отпустят меня на оупен-эйр на всю ночь. Я хочу поехать, но для себя решила, что поеду только, если ты поедешь с нами.

— При чем здесь вообще я?!

— Пожалуйста, Тимоша! — она перегнулась через стол и коснулась моей руки. — Так мне будет спокойнее. Да и Марк… Он хочет помириться с тобой, он чувствует вину. Неужели ты и сам не хочешь помириться с братом?

Зазвонил звоночек входной двери. В кафешку вошла Вишневская. Она была в черных обтягивающих джинсах и белой майке. Порыскав глазами, она увидела нас и подошла:

— Привет.

— Привет, — ответил я.

После короткого «привет» интерес Вишневской ко мне полностью пропал. Она склонилась над столом, став в завлекающую позу, и я в очередной раз заметил, как же просто она это делает. Вишневской не нужно было носить платья с глубокими вырезами, короткие юбки, каблуки, чулки. Она почти не пользовалась макияжем. Но природное естество и знание — как себя подать — делали её сексуальной двадцать четыре часа семь дней в неделю. Поэтому о ней и распускали слухи девчонки в школе. Им приходилось из кожи вон лезть, исхитряться и пользоваться уловками, чтобы источать то, что для Вишневской ничего не стоило. Она просто появлялась, и там становилось чуточку жарче. Я вдруг опечалился, осознав, что смог отнять всего несколько секунд её времени. Что происходит?!

— Вера ждет, — сказала Вишневская Маше. — Ты скоро?

— Да…, — Демидова снова чуть покраснела. — Тимофей, так что ты?..

— Он согласился? — спросила Вишневская у Маши, а потом повернулась ко мне. — Ты поедешь?

— Куда?

Вишневская приподняла бровь и снова посмотрела на Демидову.

— А?! — опомнился я. — На фестиваль?

— Вставай, Маша! — Вишневская подхватила подругу под руку.

— Ладно, — пробормотал я, глядя как Настя помогает Маше надеть куртку.

— Спасибо, — прошептала Маша, которую Вишневская уже тащила к выходу.

… … …

Жизнь шла своим чередом. У меня собрался приличный запас желез: если не перерасходовать и в тоже время не сильно голодать, то их спокойно хватит на три месяца. Три месяца — это уже срок. Три месяца можно назвать даже долгосрочным планированием, а значит у меня появилось время, чтобы заняться фундаментальными вопросами.

Наша первая встреча с Мохнатым прошла удачнее, чем могла бы пройти любая другая встреча зародыша с альгулем. Позднее я много раз вспоминал об этой встрече и понимал, что мне сильно повезло. Даже старый альгуль имел предостаточно сил, чтобы порвать меня на куски. К тому же он имел полное моральное право так поступить. В мире, где иерархия определяется генетическими изменениями и напрямую увеличивает силу и влияние, подобное просто недопустимо. Зародыш угрожал альгулю. Вероятно, именно столь сильный диссонанс в восприятии Мохнатого меня и спас. Зародыш угрожал альгулю. Он посчитал это достаточно сумасшедшим поступком, чтобы подарить мне несколько лишних минут жизни. А услышав имя Эгон, он и вовсе передумал убивать.

С тех пор я побывал у Мохнатого ещё один раз. Я принёс ему железу в знак благодарности. Он не только сохранил мне жизнь, но и поделился информацией. Именно благодаря ему я нашел способ, как отсрочить своё обращение. Железу Мохнатый не взял. Он боялся зависимости. Он говорил мне об этом и в первый раз, но тогда передо мной стояла проблема куда более острая. Сейчас же я внимал его словам. Зависимость могла стать настоящей угрозой гулю и его сородичам.

— Это тебе не беситься, что утром сигаретки не нашлось. И даже не мечтать о бутылке пива после большой пьянки, гуль тебя дери! — сказал Мохнатый. — Тут всё на клеточном уровне, как и с плотью. Если в тебе есть Кабловская основа, то никуда не денешься! Гулем мне не быть! Так же, как голод мучит, так тебя будет мучить жажда сожрать железу. Рано или поздно придётся достать ещё. Так что, малой, эту дрянь, ты от меня подальше убери и больше не показывай! Не хватало мне ещё на старости лет в этого гулево проклятье вмазаться!

— А как понять, что стал зависимым? — спросил я, опасаясь, не проиграл ли я в эту чудовищную лотерею.

— Ты бы уже понял, — успокоил меня Мохнатый. — У нас всё прямолинейно и доходчиво. Если ты чего-то хочешь, то ты этого хочешь. Не только мозг решает, что ему нужно. У нас каждая клетка, как отдельный организм. Если мы чего-то хотим, то хотим этого всем своим естеством… Ну а ты, малой, конечно даёшь! Железы раздобыл! Это же надо!

Когда я уходил, Мохнатый сказал, чтобы я заходил ещё, если захочется поболтать. Он бросил это через плечо, по локти залезая в свиную тушу. Тогда мне показалось, что это был сарказм, и старый гуль наоборот не желал меня видеть, но я ошибался. Я пришел в третий раз. Мохнатый с удовольствием меня принял.

Он усадил меня за стол, ушел куда-то, а потом вернулся с упаковкой пива. Выпучив глаза, я смотрел, как старый гуль усаживается на ящиках и выковыривает зубами пробку. Отказываться я, конечно, не стал, хоть и понимал, что есть в этом что-то неправильное, что-то уже свершившееся, с чем я ничего не мог поделать. Дело в том, что, оставаясь зародышем, я чувствовал вкус еды и мог ей наслаждаться на протяжении довольно долгого времени после приёма железы. Также, как я мог испытывать и другие человеческие чувства в полной мере, пока голод не набрал своё. С гулями всё было иначе, а с альгулями — подавно. Я знал, что они могут почувствовать себя хорошо и приблизиться к забытым человеческим ощущением только в первые часы после кормежки. Избавляясь от чувства голода, они на короткий миг воспаряли над своим бренным бытием и могли снова чувствовать. Получалось, что сидящий передо мной альгуль, потягивающий пиво из горла, совсем недавно полакомился. Это было странно и неправильно. Передо мной сидел убийца. Да, на самом деле не он умертвлял свою еду, но сути это не меняло. Мохнатый был заказчиком, а значит и вина за смерти лежала на нём. И вот передо мной сидел этот убийца и пожиратель человеческой плоти. Такой же мерзкий, кровожадный и бесчеловечный, как те гули, которых я прикончил. Получалось, что и Мохнатый заслуживал смерти. Я имел право убить его. Не имел сил, но имел право. Вот только хотел ли я этого? Ещё месяц назад я бы однозначно ответил: да. А теперь уже и не знал. Многое изменилось.

Мохнатый наслаждался вкусом прохладного пенного. Он чуть похрюкивал, шевелил носом, будто водил усами, только там не было ни одного волоска. Я пришел с вопросом. Я всегда приходил с вопросами. Но внутреннее ощущение подсказывало мне, что сейчас я должен помолчать. Я должен уважить старика, дать ему насладиться тем немногим, что у него ещё осталось. И в то же время злость и ненависть к его наслаждению после того, что он сделал совсем не давно, рвались наружу. Я не выдержал и задал вопрос. Но не тот вопрос, с которым пришел.

— И тебе совсем не совестно убивать и жрать людей?!

Мохнатый в этот момент опрокинул бутылку высоко вверх. Он медленно глотал с закрытыми глазами, а услышав вопрос, глаза открыл. Тут я вжал голову в плечи и подтянул колени поближе. Наверное, зря я так грубо. Вспомнилось и несколько моментов из наших прошлых бесед. Когда Мохнатый увлекался рассказом, его могли захлестнуть эмоции. Он мог сделаться злым, агрессивным. В такие моменты я побаивался, как бы его на старости лет не замкнуло. Альгуль мог прикончить меня чисто случайно. Переборщил с подзатыльником — и всё! «Зря я спросил», — подумал я искосился на дверь. Да ещё так грубо. Жрать людей…

Мохнатый опустошил бутылку, вытер плечом губы и с наслаждением выдохнул.

— Нет.

— Что?

— Совсем не жалко и не совестно. Мне нейтрально, — спокойно ответил Мохнатый.

— Но как?!

— А вот так, — Мохнатый потянулся за второй бутылкой. — И тебе станет. Рано или поздно ты пой… хотя, — мохнатый улыбнулся. — Конкретно на счет тебя, гуляка, я не уверен. Хе-хе! Уж слишком ты чудной зародыш получился! Хотя, всякие бывали. Как и людские детёныши рано или поздно начинают ходить, так и мы. Рано или поздно, все понимают.

— Что понимают?

— Свою исключительность.

— Опять ты про свой дар, — я повертел бутылку в руке. — А что, если это и не дар вовсе, а?..

— Сейчас я не про дар, — сказал Мохнатый.

— А про что?

— Про исключительность на клеточном уровне. Или на эволюционном, если хочешь. Вот представь, например… корову!

— Зачем её представлять?

— Большое, красивое животное. С чувствами и инстинктами? Да. Соображает? Конечно. Имеет память и ощущает родственную близость к потомству? Ещё как. Коровы — не хищники. Хотя, гуль меня побери, так их обозвали люди. Они почему-то свято верят, что косить траву и обгладывать кустарники — это более гуманно, чем есть мясо. Я вот, например, так не считаю. И то, и другое живое. Веганы просто слишком ссыкливые по своей натуре, чтобы принять на себя ответственность за геноцид огурцов, помидоров, пшеницы и, гуль ещё пойми, как дохера других культур.

— Ну, трава и огурцы хотя бы не чувствуют боли.

— И это даёт тебе право без угрызений совести убивать и жрать другие живые организмы? — Мохнатый посмотрел мне в глаза. — Но раз уж мы об этом заговорили, то вернёмся к нашим коровам. Тебе нормально спится по ночам? Плачущие телята не приходят? Не жалуются, что у них больше нет мамы, ведь это ты её сожрал?

— Но ведь!.. Да как можно вообще сравнивать людей с коровами?! В конце концов это же каннибализм! Ты ведь пожираешь особей своего вида!

— Вот! — крикнул Мохнатый и вскинул вверх кривой палец. — Вот тут-то и кроется разгадка!

— В смысле?

— Это ты пожираешь свой вид, — он показал в меня пальцем, — а я пожираю особей, стоящий на предыдущей ступеньке эволюции.

— Это же!.. Но как?… — я развел руками. — То есть ты на самом деле смотришь на людей, как на коров?!

— Точно, — Мохнатый утвердительно кивнул. — Также, как ты на коров.

— Но это же п*здец!

— Только на первый взгляд, — Мохнатый пожал плечами и поднёс бутылку ко рту. — Перестройка собственного восприятия — это лишь вопрос времени. И я говорю не про самообман. Конечно, гулем мне не быть, на первых этапах и он сойдет. Чтобы сохранить дар и продолжение рода. Но позже придёт настоящее осознание. Хочешь ты этого или нет, но рано или поздно понимают все. Гуль — это следующая ступенька эволюции человека.

Мохнатый был тем ещё ублюдком. Каннибалом, пожирающим плоть монстром, мразью, грязным вурдалаком. Я ненавидел его всеми фибрами души, потому что осознавал: в словах, льющихся из его грязного рта, есть доля истинны. Они граничили с безумием. Если бы у меня хватило сил, я бы прикончил его за эти слова. Но они звучали. Лучше бы я их не слышал. Старый, отупевший альгуль…

Вторую бутылку пива Мохнатый выпил в тишине. Я тоже пригубил и помалкивал. Не хотел развивать тему. Все человеческие детеныши планеты рано или поздно встают и начинают ходить. К черту! Значит я стану тем, кто сразу начнёт летать! Вот об этом, кстати, и стоило поговорить. За этим я и пришел.

— В первый раз ты говорил про переломку или голодовку? Был какой-то гуль, который ставил эксперименты.

— Грач.

— Точно. Он жив? Я могу его найти?

— Ты барахтаешься сильнее остальных, — Мохнатый улыбнулся, поднял руку и сделал кистью волновое движение, будто изображал плывущую рыбу. — Держишься на поверхности, плывёшь против течения и, используя все силы, выныриваешь. Ты делаешь это всё усерднее и усерднее и, надо сказать, что у тебя получается неплохо. Ты захватываешь больше кислорода. Получаешь новые силы и надежды. Мне нравится наблюдать за тем, как ты барахтаешься, малец! Гуль меня побери, я скажу, где ты можешь найти Грача, хоть он и не будет этому рад. Беда лишь в том, что ты попросту тратишь силы. Пора уже принять тот факт, что ты рыба. Перестань выныривать! Опустись наконец на глубину и насладись возможностями этого неизведанного мира.

… … …

Витальевну я нашел в семидесяти километрах от города, куда меня привезла электричка. Бабка почти ослепла, но на удивление хорошо управлялась с хозяйством и домом. Я представился троюродным племянником её постояльца и попросил на него посмотреть. Она сказала, что до вечера он будет спать, потому что всегда спит до вечера, ну а раз уж я приехал, то должен помочь по хозяйству. Разобравшись с дровами, сорняками и огромным пнем, корни которого расползлись по всему огороду, я попил воды из колодца.

— Пойдём, — высунулась из дома Витальевна и приложил палец к губам. — Только тихо.

Ступая следом за бабушкой, я вошел в дом. Мы прошли сквозную комнату с тремя окнами и попали в небольшую пристройку, где было холодно и сыро. Комната была голая. Без цветастых обоев и ковров, как в других комнатах. Окна были плотно завешены тёмными шторами и не было мебели. Там вообще ничего не было, кроме прохудившегося матраса в дальнем углу. На этом матрасе и лежал он — получеловек-полуживотное, ссохшееся до размеров обезьяны. Он кутался в грязные простыни и вздрагивал от каждого моего шага. Я спросил: может ли он со мной поговорить, но в ответ услышал лишь хрипы и стук зубов. Витальевна тут же меня увела, сказав, что я ему не понравился.

— Разговаривать, он всё равно не разговаривает, — сказала она и попыталась лучше меня разглядеть. Подвинулась так близко, что едва не касалась носом. — Если зубами стучит, то лучше уходить — ему не нравится. А если посапывает, то можно еды дать.

— Ясно.

— Аспирант, тоже каждый год ездил, но теперь уже давно не было. Долго с ним сидел. Даже когда тот зубами стучал. Что-то говорил и говорил ему, но тот не отвечал. Вот аспирант и перестал приезжать.

— Аспирант?

— Ага, — Витальевна кивнула. — Работали они что ль вместе.

— А вы не знаете, как его можно найти?

— Чего же не знаю, знаю! Телефон у меня его есть.

— Заказывать будете?

— А?!

— Заказывать что-нибудь будете?!

— Я?! Эм…, — Кирилл опустил глаза в меню, а затем посмотрел на официантку. — Нет. Пока нет. Я жду!

Нечего не ответив, официантка развернулась и ушла. Кирилл подумал, что она подумала, что он непочтительно на неё посмотрел. Но это ведь было не так? Он же просто смотрел в окно и задумался, а она… Чёрт возьми, почему он вообще об этом беспокоится?! Где Катя? Он посмотрел на часы. Впрочем, понятно, почему он беспокоился. Как бы чувствовал себя любой другой человек, если бы за последние двое суток поспал от силы четыре часа? Хотя эти жалкие отрезки в кровати и сном-то не назовешь. В первый год его научной деятельности он работал с доктором Битковым. Это был величайший проект, в котором ему доводилось принимать участие. Тогда он спал ещё меньше, но это было другое. Одно дело не спать, погрузившись с головой в работу, и совсем другое — не сомкнуть глаз из-за страха. Кирилл помассировал рукой лицо, чтобы отогнать сон, а заодно — сделать уставшую морду чуть более живой.

Во всём был виноват этот гу… Грачев! Надо же было им встретиться на том семинаре! Да и ладно бы только встретились, почему он пообещал Грачеву, что приедет? А потом ещё взял и выполнил обещание, идиот! Хотя теперь-то хорошо об этом говорить. Задним числом всем мы умные, а тогда? Кандидат биологических наук, умный, и без всей этой присущей ученым кругам мишуры. Да ещё и в доказательства сразу мордой ткнул! Кирилл как сейчас помнил, как тот ошеломил его. Драсте, драсте, проходи, садись (Кирилл тогда ещё очень удивился привычке Грачева говорить на ты). Хотите чашечку кофе? Нет, тогда может я разрежу себе руку скальпелем, вырежу кусок мяса, и мы вместе посмотрим на него под микроскопом?! Увиденное навсегда изменило представление Кирилла о анатомии, клеточных связях, регенерации. В книжках такого не было, а и в жизни — и подавно. И в тоже время оно было! И вот он сидел в дрянной комнатушке, переоборудованной в лабораторию, пропахшей насквозь химикатами. Она скорее напоминала кустарную нарко-лабораторию. Сидел, косился на руку Грачева (та за десять минут полностью зажила) и пощипывал себя правой рукой за ногу. Какие, к черту, гули?! Лучше бы он тогда посчитал Грачева сумасшедшим, принял заживление руки за фокус и быстренько свалил. Но тогда он не свалил. Он не свалил бы и, если бы Грачев разыскивался за убийство пяти человек, а на кухне у него был припрятан тайник с героином, ушами африканских девственниц и контейнер с сибирской язвой. Чертово любопытство искалечило всю его жизнь!

Почему Грачев тогда вообще выбрал именно его? Кирилл задумался, посмотрел в окно и увидел, как Катя вышла из автобуса на противоположной стороне дороги. Смуглая от природы, в красном платье, с длинными ровными ногами. Кирилл до сих пор удивлялся, как она могла клюнуть на обычного аспиранта. Хотя в этом крылся и ответ на вопрос: почему Грачев выбрал именно его. Тогда в клубе над ним смеялись. Леха советовал склеить «медичку», потому что: «не сильно страшная и верняк даст». Кирилл послал его в задницу. Он пошел к столику, за которым сидели девять девчонок. Это был девичник одной из подруг Кати. Затея была заведомо проигрышная. Во-первых, до этого они отшили два десятка парней, а во-вторых, Кириллу и подойти к ним было не с чем. Остатков аспирантской зарплаты хватало всего на три бокала пива. Ну и что?! Кто смеётся теперь? Самая стройная, красивая, улыбчивая и милая девчонка из всей той компании дожидается зеленого сигнала на переходе, чтобы прийти и сесть к нему за столик. Как тогда Кирилл целился в самое лучше и то, чего ему действительно хотелось, так и на семинаре. Кирилл посчитал, что вполне может подискутировать с директором генетической лаборатории, потому как тот изливал слишком много вранья, прикрываясь, что хочет рассказать о своих достижениях поверхностно, а не вдаваясь в подробности. Кирилл утроил знатный разнос этому лицемеру. Жаль никто этого не оценил, кроме Грачева…

— Привет!

— Привет, — он поцеловал её в губы.

Катя села напротив. Как всегда прекрасная, жизнерадостная и улыбающаяся. Она принесла с собой аромат дорогих духов и приличную порцию секса. Кирилл оценил прелесть своей девушки и улыбнулся, осознавая, что в данный момент она — вся его. Но затем вдруг улыбка исчезла. Его-то она его, вот только желание — пользоваться — куда-то делось.

— Ты какой-то уставший, Кирилл.

— Да…, — он почесал затылок и посмотрел в меню.

— По работе?

— Ну…, — Кирилл никогда не обманывал Катю. Да и не только её. Кирилл вообще предпочитал не врать, потому что не видел в этом никакого смысла. — Можно и так сказать. Ты что будешь?

Катя поджала губы и уставилась в меню. Её загорелая ручка с тонкими пальчиками заскользила по глянцевым листам. Кирилл поглядывал в своё меню, но чаще следил за рукой Кати. Только бы она не заказала опять креветки и «красное, полусухое, идеально подходящее для креветок. Вы не пожалеете. Вам бокал или сразу бутылку?». Хорошо хоть тогда обошлись бокалом.

— Киря, я не видела тебя таким уставшим с тех пор, как ты писал диплом тому студенту. У тебя точно всё в порядке?

Кирилл промолчал и улыбнулся. Нет, всё было не в порядке. Однажды по собственной глупости и любопытству он вляпался в историю с Грачевым. Три года прошло с тех пор. Кирилл предполагал, что всё это не пройдет бесследно. Рано или поздно их дела должны были всплыть. Вот только он думал, что однажды ему позвонят в дверь и предъявят корочку. Потом будет разбирательство, следствие, суд и так далее. Полиции пока не было до него дела. Зато объявился этот…

Кирилл подскочил за столом и перевернул подставку с приборами.

— Ты чего?! — уставилась на него Катя.

— Устал, — неопределённо промямлил Кирилл. — Ты выбирай, ладно? А я пойду в туалет схожу.

— Ладно, — Катя посмотрела на него с жалостью. — Может, домой поедем?

— Выбирай, милая. Я скоро подойду.

Кирилл поднялся и пошел к туалету. Там, за полкой с цветами стоял тот, из-за кого Кирилл не спал уже двое суток. Тот, кто теперь постоянно его преследовал. Тот, кого он боялся…

… … …

В кафе пахло хот-догами и ванилью. Я стоял возле туалета рядом с полкой с цветами. Место было хорошим. Отсюда меня не видела девушка в красном платье, а ему я на глаза попался быстро. И вот я стоял и смотрел, как он идет ко мне. Ефимов Кирилл. Аспирант, завсегдатай университетской лаборатории, человек науки и, пожалуй, единственный человек, кто мог знать о случившемся с Грачом. Кирилл торопился. Едва не сбил официантку и вертел головой по сторонам, будто боялся, что его заметят. В этот раз он выглядел рассерженным и даже злым, хотя все предыдущие разы был напуганным.

Он свернул за барной стойкой и пошел по указателю «туалет». Вблизи я рассмотрел его лицо. Оно было бледным, с синяками под глазами. Да и вообще он выглядел очень уставшим. Оно и понятно… Так мало спать. Мне было жалко Кирилла. Он показался мне неплохим парнем. Умным и верным своему делу. Беда в том, что он не захотел со мной говорить, а не было ну о-о-очень нужно…

Я позвонил ему и представился журналистом. Наплел какой-то ерунды, что готовлю репортаж про молодых ученых и так далее. Кирилл долго сомневался, пытался узнать, какой именно проект меня интересует, но я всё же уболтал его встретиться. Я не ходил вокруг да около и сразу заговорил о деле, тем более, что времени у меня было немного. Журналист со внешностью школьника не мог долго прикрываться легендой. Едва он услышал кличку Грач, как тут же со мной распрощался.

Я хотел убедить его по-хорошему, но ничего не вышло. Пришлось действовать грубо. Порой — слишком грубо.

— Сколько можно повторять?! Я не хочу тебя видеть! — подскочил Кирилл и даже осмелился толкнуть меня в плечо. — Я уже пятьдесят раз сказал. Я ничего не знаю, ничего не слышал и ничего не видел. Хватит меня преследовать!

Кирилл повернулся к своему столику, заметил, что девушка в красном разыскивает его, и оттолкнул меня дальше в проход.

— Что за ночные стояния под дверью и заглядывания в окна?! — взвыл он. — Я живу на седьмом этаже! Увидеть твою улыбающуюся морду в полночь, да я… Если бы у меня остановилось сердце — это было бы на твоей совести! И вообще. В следующий раз я вызову полицию!

— Это лишь подтверждает, что ты знаешь, но не хочешь говорить, — сказал я. — Увидев меня висящим головой вниз в окне седьмого этажа, ты испугался. Но не так, как испугался бы другой, ничего не знающий о таких, как я, человек.

— Слушай! Ты… То, что случилось с тобой, меня совершенно не касается. Если у тебя были какие-то дела с Доктором Грачевым, то решай их с ним. Я его не видел уже по меньшей мере год. Да и наше общение продлилось всего пару месяцев, поэтому… Куда ты пялишься?!

Кирилл проследил за моим взглядом, а затем одернул меня за плечи.

— Даже не думай на неё смотреть, понял?!

Мне было чертовски стыдно делать всё то, что я делал, но что оставалось? Запугивать человека ради собственной выгоды — это было слишком низко, но это было бесконечно выше, чем осознание того, что рано или поздно я буду не запугивать таких, а пожирать.

— Кирилл, мне нужно лишь знать: что пробовал сделать Грач. Я знаю, что ты ему в этом помогал. Я не собираюсь впутывать тебя ни в какие историю, а лишь хочу получить информацию.

— Ты ничего от меня не услышишь!

Он не оставил мне выбора.

— Доктор Грачев был человеком, вероятно, умным, начитанным и, как настоящий слуга науке, едва ли углублялся в бытовые хлопоты жизни гулей. Тебе ведь знакомо это название, не так ли?

Кирилл промолчал.

— Думаю, что такие, как Грач, — исключение. Изменившись, он быстро понял — что к чему — и принялся искать выход. Насколько я понимаю, его ученая степень была весьма кстати. Он с головой погряз в размышлениях и придумал решение. Вероятно, не самое идеальное, но всё-такие решение. Ты с ним работал или просто ему помогал. Он рассказывал тебе о том, что чувствуют гули.

— Не знаю никаких гулей, — бросил Кирилл и отвернулся.

— Голод. Худшее чувство из всех, которые я когда-либо испытывал. Голод доканывает тебя настолько, что ты перестаешь видеть людей такими, какими видел их раньше. Здоровому человеку такое даже вообразить сложно, но я попробую объяснить. Представь, что ты выходишь на улицу, проходишь знакомый квартал, переходишь по пешеходному переходу и оказываешься кафешке, где ужинаешь каждую пятницу.

Кирилл вздернул губу.

— Ты заходишь туда и видишь людей. Среди них могут быть твои знакомые, приятели или те, кого ты просто частенько здесь видишь. И вдруг они перестают быть людьми. Становятся едой. Да, едой. Ходячими кусками мяса, завлекающими своим запахом. Запах различает качество блюд. Пожилые люди — засохшая второсортная пища, неухоженные мужчины и женщины среднего возраста — еда из дешевой столовки; опрятные — бизнес-ланч, молодые — ужин в ресторане. Но самое-самое вкусное и желанное, словно нежнейший десерт, который тает во рту и кружит голову — это молодые девушки. Чистые, вкусно пахнущие, с длинными ровными ногами и загорелыми телами. Ты так и хочешь их…

— Хватит! — крикнул Кирилл и продолжил тихо. — Я знаю, что вы чувствуете. Думаешь, я согласился бы участвовать во всём этом, если бы не знал, как он страдает?

— Прости, что мне пришлось это говорить, Кирилл, — я положил руку ему на плечо. — Но мне правда нужно знать. Я был у него и видел, что с ним стало. Это очень далеко до излечения и, вряд ли его жизнь стала лучше, но одно можно сказать точно, голод он не испытывает. Не живет. Но и не охотится.

Кирилл постоял некоторое время в раздумье, затем сказал мне подождать и пошел к своей девушке. Там он поговорил с ней пару минут, пожал плечами, развел руками и пошел к выходу. Я последовал за ним. Вскоре мы сидели на лавке рядом с детской площадкой в незнакомом мне дворе.

— Даже не знаю, с чего и начать, — Кирилл сунул руки в карманы. — Он не сказал, кто его обратил и… Черт, голова идет кругом. Уже несколько лет я пытаюсь обо всём этом забыть и иногда даже получалось, а тут… В общем ему нужен был человек, который поможет с исследованиями и голодовкой.

— Тут подробнее, пожалуйста.

— Думаю, ему рассказали об этом другие г…, — Кирилл выдержал паузу. — Когда гули на протяжении долгого времени не получают пищу, они меняются.

— Голод.

— Нет, — Кирилл покачал головой. — Дольше. Намного дольше. Голод — это лишь первый симптом. По сути, он ничем не отличается от симптомов и сигналов, которые получает обычный человек. Сонливость — сигнал к отдыху; сухость во рту — обезвоживание; пустота в животе — голод; повышенная температура, насморк — борьба с инфекцией. Всё это лишь сигналы. Они подсказывают нам, чего хочет тело. В случае с гулями один из сигналов — превалирующий. Оно и понятно — почему. Другие опасности, о которых мозг сигнализирует людям, гулям не чужды. Жажда, болезни, сонливость, насморк, раздражение… Тело гуля более совершено. Оно более приспособлено к агрессивной среде, а потому мозг, который независимо от рождающихся в нашей голове идей, всегда думает лишь о том, как получить как можно больше энергии и при этом меньше потратить. Он не переживает по поводу малозначимых рисков.

Кирилл сложил из пальцев какую-то фигуру:

— Ваши тело и ваш мозг знают, что для продолжения жизни, причем жизни комфортной во всех её областях, нужно лишь одно — утолить голод. Вот почему это чувство так обострено. Мозг не распыляется на кучу разных желаний, а вместо этого твёрдо напирает на одно единственное.

— Ясно. И ты сказал, что если гули долго голодают, то они меняются.

— Да, — кивнул Кирилл, а потом добавил. — Наверное… Так думал Грачев. Ему об этом кто-то рассказал.

— И как они меняются?

— Они умирают.

— Не слишком удивительно, — сказал я. — Гуль не ест — гуль умирает.

— Дело в том, что процесс это длится довольно долго. Человек без пищи едва ли протянет больше недели, а гуль может обходиться без неё несколько месяцев. Из собственных наблюдений Грачев пришел к выводу, что изменения начинаются примерно через месяц. Тело перестраивается. Гуль продолжает испытывать голод, но его организм понимает, что, возможно, утолить его уже никогда и не получится. Он начинает приспосабливаться и входит в экономный режим. Гуль умирает, — Кирилл помотал головой. — С ним происходят страшные вещи. И в какой-то миг, когда смерть уже совсем близка, он перестаёт чувствовать голод. Это похоже на предсмертную агонию. Мозг сдается и хочет получить хоть немного удовольствия перед тем, как его не станет.

— И Грач довел себя до такого состояния, но не умер?

— Да. Он надеялся, что восстановится, но… Ты сам видел.

— Расскажи, как всё было.

И Кирилл рассказал. Хоть ему и давалось это нелегко. Недалеко от деревни, где сейчас живет Грачев, он построил бункер. Выкопал в лесу яму и залил в неё бетонный короб с внутренними размерами четыре на четыре метра и толщиной стен — полтора метра. Стены он сделал из бетона со слоями плетеной арматуры. Он провел туда вентиляцию. Верхняя стенка короба находилась на отметке пяти метров под землей. В ней был люк.

— Мы провели несколько предварительных экспериментов. Грачев залезал в короб, я его закрывал. Он сидел там месяц, отмечал начало изменений и сидел ещё неделю. Раз в три дня во время первого месяца и каждый день — после, я приходил к нему, включал камеру и связь в одностороннем приеме. Я видел и слышал, что происходит в коробе, а он меня — нет. По его поведению я должен был понять — насколько далеко он может зайти, — Кирилл опустил голову. — Увиденное останется со мной на всю жизнь…

Кириллу понадобилось время, а потом он продолжил.

— Когда я решал, что дальше продолжать эксперимент невозможно, потому что дальше наступят необратимые последствия, я прекращал эксперимент. Подавал ему через лоток еду, и он выбирался. Таких экспериментов было два. Первый длительностью месяц и неделя, второй — полтора месяца. Мы посчитали, что этого достаточно. Да и доктор Грачев натерпелся столько, что ещё несколько опытов мог не пережить.

— И в чем заключался основной этап?

— Почти всё тоже, только… Наблюдая за ним с помощью камеры и слушая происходящее, я должен был понять, когда наступит критический момент голодовки. Пик, когда гуль максимально приблизится к смерти и перестанет чувствовать голод.

— Почему ты должен был это понять? Разве доктор Грачев не мог сам тебе об этом сказать?

— Нет, — Кирилл помотал головой. — Поэтому мы и сделали связь односторонней. Примерно через три недели голодовки он становился совершенно неадекватным. Голод сводил его с ума. Он мог обещать, умолять, плакать, угрожать расправой и всякой прочее. В нём говорили инстинкты и больше ничего. Он думал только о том, как утолить пожирающий его голод и готов был на всё. Поэтому именно я, полагаясь на опыт предыдущих экспериментов, должен был решить, когда наступил момент.

— И что ты должен был сделать?

— Я должен был продлить его жизнь, но при этом — не утолить голод.

— Как такое возможно?

Игорь сложил руки в замок, закрыл глаза и некоторое время посидел молча.

— Доктор Грачев придумал субстанцию. Жидкость на основе белковых соединений, в которой присутствовал генетический код гулей. Эту субстанцию можно сравнить с адреналином или чем-то похожим. Приняв её, гуль продлевал свою жизнь на несколько дней, но при этом он не получал пищу. В теории Грачева это выглядело так: тело, находясь в непосредственной близости к смерти, принимало решение об изменении, пропадал голод, тело использовало последние ресурсы, чтобы умереть не в муках. В этот момент я продлял его жизнь. Бросал в бункер капсулу, и доктор Грачев её ел. Так мы затянули процесс изменения в его теле, оставляя его в живых. Это сработало. Во всяком случае, он прожил намного больше, чем должен был. Каждые два дня я закидывал ему в бункер капсулу, а через неделю начал бросать вместе с ней обычную человеческую еду. Процесс излечения продлился ещё месяц и закончился, когда доктор Грачев потерял всякий интерес к капсулам. Он продолжил есть человеческую еду, а на капсулы больше не обращал никакого внимания.

— И тогда он стал таким?

— Да. Грачев предполагал, что изменения приведут к необратимым последствиям, но он предполагал, что субстанция его восстановит. Может быть, не полностью, но… Когда я вытащил его из бункера, он не мог говорить, не вспомнил меня, да и вообще едва ли соображал: где он, кто он и что он. С тех пор прошло три года. Он остался прежним.

— И…, — начал было я, но потом задумался и только спустя минуту отвис. — И ты разбирался, ну?.. Что пошло не так? Где он ошибся или?..

— Разумеется, — Кирилл грустно улыбнулся. — Эксперимент, ради которого человек, пожертвовал своей жизнью, однозначно стоит того, чтобы его проанализировать. Я много думал, хотя, признаться, экспериментальных данных было мало. В одном единственном экземпляре. Строить свои предположения о допущенных ошибках лишь на одной попытке — не самая простая задача. Тем не менее, с моей точки зрения ответ тут достаточно очевиден, чтобы не посчитать его основной версией.

— И?

— Он излечился. Голод исчез. Значит его предположения о голодовке и переходном периоде нашли подтверждение. Он рассчитывал, что восстановится до более или менее прежнего человеческого состояния, но не вышло. Полагаю, субстанция, которую он изобрел, оказалась слишком слаба. Энергия, которую он от неё получал, не покрывала тот ущерб, который наносило себе тело во время предсмертного изменения. Словно утопленник или задохнувшийся угарным газом. Его откачали, но мозг провел слишком долгое время без кислорода, наступили необратимые последствия.

— Субстанция…, — произнёс я и задумался.

И тут я вспомнил про железы. Эти мерзкие чуть приплющенные яйца с корнями состояли из двух частей. Плотной оболочки, которая утоляла голод, и жидкой внутренности. Конфетка с начинкой, бл*ть… Я вдруг вспомнил, как каждый раз по мне прокатывался энергетический взрыв, когда я проглатывал жидкость. Голод в такие моменты не отступал, но тело воспаряло и словно жужжало от напряжения.

— Слушай, Кирилл, — я схватил его за плечо, но тут же отпустил, понимая, что на эмоциях сделал ему больно. — Прости! А что, если использовать для продления изменения железы?!

— Железы? — Кирилл нахмурился.

— Да, — ответил я и кратко рассказал о том, что это такое.

— Не хочу тебя огорчать, — Кирилл опустил голову. — Но сейчас мне кажется, что доктор Грачев их и использовал. Уже после всего случившегося, я исследовал его субстанцию и пришел к выводу, что искусственно создать такое соединение было невозможно. Доктор Грачев брал готовые компоненты. Вот только раньше, я думал, что в основе лежит кровь, а теперь… Вероятно, он их и использовал, — Кирилл заметил, как я медленно опустил голову. — Мне жаль.

Я не заметил, как стемнело. Кирилл, кажется, тоже. Разговор зашел в тупик. Он поднялся с лавки и обтянул джинсы:

— Слушай, давай так, — сказал он, сунув руки в карманы. — Если захочешь ещё что-то узнать, обращайся.

— Спасибо.

— Но это не значит, что я готов… В общем, я помогу советом, но не более того. Доктор Грачев оставил меня с воспоминаниями, которые я никогда в жизни не забуду. Хотя с этим я более или менее смирился. Хуже — это его связь с гулями. Я ведь знал, что рано или поздно кто-то объявится. Мне повезло, что это ты. Ведь я знаю, какими вы можете быть. И от этого мне страшно… Очень страшно.

— Не бойся. Я исчезну из твоей жизни, как будто ничего и не было. Прости, что заставил тебя вновь всё это вспоминать. Из-за меня у тебя не будет проблем. В этом можешь быть уверен на сто процентов.

Проходящие по двору мужики вдруг свернули и подошли к нашей лавочке. Двое направили на меня пушки, а третий схватил за шею Кирилла и согнул буквой «Г».

— Он? — спросил один, показывая в меня дулом.

— Он, — ответил ему второй.

— Этого тоже забирайте, — показал первый на Кирилла, а затем повернулся ко мне. — Вставай, поедешь с нами!

«Как-то неловко вышло», — подумал я, позволяя усадить себя на переднее сиденье. Кирилла посадили назад, слева его подпер один из мужиков, а второй сел позади меня.

— Дернешься, пристрелю тебя и твоего бойфренда.

Затем мне надели на голову пакет, Кириллу тоже. Мужик приказал водителю трогать, и мы поехали. Кирилл сказал, что он тут не причем, что они ошиблись и вообще… Как резво он начал, так резво и притих. Я же пытался сообразить, что происходит. Сомнений не было: пришли они за мной, а Кирилла прихватили за компанию. Кто они? Я расправил плечи и несколько раз глубоко вдохнул носом. В одной машине собралось слишком много запахов. Когда большая их часть — человеческие, то различить кого-то другого — непросто. И тем не менее я был уверен, что других гулей в машине не было. Я различил бы отдельные нотки. Может не сразу, но различил бы, а ехали мы не меньше получаса.

Поправившись в сиденье, я убедился, что ствол упирается мне в плечо. Не самых худший вариант. У меня было достаточно опыта и я знал, что самые слабые места у гулей: голова и живот. Если он выстрелит мне в плечо — будет больно. Забавно, но в меня уже стреляли… Мне не исполнилось ещё и восемнадцати, а я был близок к тому, чтобы словить вторую пулю. Что, бл*ть за жизнь я живу?! Будет больно, но двигаться я смогу.

Повернув голову на несколько градусов, я скосился на водителя. В мешке я его не видел, но по памяти воссоздал картинку. Найти ручник, дёрнуть, крутануть руль на себя. Затем снять пакет и устроить знатную мясорубку. План был осуществимым, но никуда не годился. Во-первых, я не знал, где мы едем. Устроить бойню в центре города, оказаться под камерами, а потом увидеть своё лицо по телеку с припиской «Разыскивается». Нет, спасибо. Но было ещё и во-вторых. На заднем сиденье сидел Кирилл. И он просто обязан был вернуться домой целым и невредимым. Что за мужики-то?

Остановились мы минут через сорок, причем последние пятнадцать нас трясло так, что даже я со своим не самым большим ростом пару раз касался макушкой потолка. Меня ударили по затылку и приказали выходить. Оказавшись на улице, я снял пакет, увидел стоящего рядом Кирилла, и снял пакет с него. Поглядев на испуганное и одновременно рассерженное лицо, я подумал, что пакет на нём-таки стоило оставить.

Мы стояли в каком-то карьере. Кромка земли перед нами возвышалась метров на пятьдесят. По стенкам огромного котлована тянулась дорога-серпантин. По ней мы и прыгали. С боков котлован окружили деревья. Различить их истинную высоту с такого расстояния было непросто. И я подумал: «Какой-то странный карьер. Так близко расположены леса, крутые обрывы, а цвет земли — серый с коричневым. Совсем не тот цвет песка, который обычно добывают». Со спины прилетел ветер и принёс страшную вонь. Я обернулся и увидел облако ворон, голубей и других птиц. Черным и почти непрозрачным пятном они кружили над свалкой. Вторая половина котлована была заполнена почти под завязку, а наша — ещё девственно чиста.

— Не похож он на того, кто мог устроить такую жесть! — сказал мужик в черной кепке.

— Мне тоже слабо верится, — сказал второй в кожанке. — Но ошибки быть не может. Его спалила камера на вагончике на въезде. Я бы и подумать не мог, что обычный школьник… Дрын заметил кровь у него на кофте.

— Ага, — водила выпустил дым и показал пальцем через левое плечо. — Вот тут пятно было. Почти на всю спину.

С большего мне стало ясно. Вагончик на въезде. Я его вспомнил. Речь шла про выезд из гаражного кооператива. Того самого, где я прикончил Ползучего. И на вагончике том, действительно была камера. Я её видел. Но неужели она работала? Один из проводов был перерезан, а сама она покрылась трещинами и висела на одном шурупе.

Получается, Дрын, Черная кепка и Кожанка притащили меня сюда, чтобы…

— Второго тоже придется завалить, — безразлично сказал Дрын и затянулся.

Кирилл побелел. Кожанка направил на меня пистолет и прицелился, зажмурив один глаз.

— Да, погоди ты! — крикнул на него Черная кепка.

— Что?!

— Побазарить надо!

— С ним?!

— Да.

— Нахера?!

— Да не ори ты!

— Да что, бля, не ори! Он Ползучего, сука, на куски порвал! Руку оторвал, глаз выколол и полбашки отрезал! — Кожанка поёжился и отошел от меня на шаг. — Я думал гонево это всё, что школьник на такое способен, но сейчас сам вижу! Ему же вообще насрать! Он, сука, даже пушки не боится! Смотри, как смотрит! Ты кто, бля, такой вообще?!

— Он такой же, как и Ползучий, — обронил Чёрная кепка и посмотрел на меня из-подо лба.

— Какой такой?!

— А то ты, бл*ть, не знаешь какой?! Такой!

— Какой такой? — спросил Дрын.

— Да, ёп вашу мать! — прорычал Черная кепка сквозь зубы. — Ползучий заговорённым был! Он же сам говорил!

— Я думал это гон какой-то, — чуть разочарованно сказал Дрын.

— Да это и был гон! — добавил Кожанка. — Какой ещё заговорённый?

— То есть, по-твоему, это случайность, что в Ползучего двенадцать стреляли, а он выжил, да?!

Кожанка пожал плечами.

— А когда Гриб ему шею перерезал?! У него даже шрама не осталось!

— У меня тоже был шрам, — Дрын показал тонкую полоску на руке, но заткнулся, увидев, как на него смотрит Черная кепка.

— Бидон его тачку взорвал! — продолжил Черная кепка. — Погиб водитель, баба Ползучего, а он сам?! Неделю отлежался и всё. Хотя на котлету был похож, когда мы его домой везли!

— Так потому его Ползучим и прозвали, — заулыбался Кожанка. — Его, как червяка, хоть надвое переруби, жив останется! Судьба у него такая! Это всё из-за погоняла… или… погодите…, — Кожанка почесал голову стволом. — Правда что ли?!

— Правда-правда, — Черная кепка кивнул, не сводя с меня глаз. — И этот такой же.

— С чего ты взял?

— Ползучий мне как-то сказал, что если его кто-то и грохнет, то только другой заговоренный. Так, что ты держи его на мушке и выпускай всю обойму, если вдруг рыпнется.

— Во дела…, — промямлил Кожанка, взял пистолет двумя руками и широко расставил ноги, будто готовился к зачетной стрельбе в тире. — Так что, гасить уже?!

— Одну секунду! — я поднял вверх палец.

— Не рыпайся!

— А ты не думал? — я посмотрел Черной кепке в глаза. — Что если его мог убить только заговоренный, то и меня тоже?

— Думал, — прервал Черная кепка. — Но я был рядом, когда в него стреляли, взрывали и резали. Он был живее остальных, но не бессмертный. Просто тем, кто на него охотился, не удалось его добить.

— Он хочет тебя зап*здеть! — сказал Кожанка. — Дрын держи на мушке задрота. Готов спорить, один из них точно не заговорённый, а значит мозги разлетятся так, как и должны разлететься! Соха, крикни, когда можно, и я сниму заговор с этого ублюдка. Обоймы хватит.

— Сначала нужно поговорить.

— Чего?!

— Того! — фыркнул Соха на Кожанку. — Не просто же так он его грохнул!

— А?!

— Б! — Соха смерил Кожанку взглядом и посмотрел на меня. — Ты же не просто так его грохнул?

Вопрос до меня дошел не сразу. Мой мозг был занят перебором вариантов и исчислениями. Не окажись со мной Кирилла, я бы уже давно действовал. Они столько трепались и отвлекались, что шансов представилось дохрена. Но всё упиралось в Кирилла. Единственное, что более или менее походило на план: поднять Кирилла, прикрыть своей спиной, дотащить до Кожанки, ловя в себя всю обойму, а там уже смотреть по обстоятельствам… и по состоянию. Больше всего в этом плане мне не нравилось, что я ощущал какой-то эмоциональный подъем. Получалось, что я жертвую собой ради спасения… Туфта! Никакого спасения не будет. Либо мы выживем вдвоем, либо никто.

— Да ладно тебе! — крикнул Соха. — Ты чего так задумался?! Ищешь варианты, как отмазать Коваля?!

— Он с Ковалем?! — вылупился на Соху Кожанка.

— Ну а с кем ещё?! Конечно с Ковалем! Кому, если не ему выгодно, чтобы Ползучий умер именно сейчас?!

— Так я его валю или не валю?!

И тут я вспомнил, как готовился к убийству Ползучего. Его называли Принцем свалки. Точно. Кроме своих грязных гульских дел Ползучий занимался ещё и классическим бандитизмом. Назревала война за свалку. Ползучий претендовал на жирный кусок, и ему порочили занять место теперешнего свалочного Короля — Коваля. А потом Ползучий неожиданно скончался…

— Будем с Ковалем работать, — вдруг сказал Соха.

— Чего, бля?! — офигел Кожанка.

— Того! Что нам ещё остается?! Если он Ползучего грохнул, то что ему стоит — грохнуть нас? А если мы этого говнюка завалим, то нам подавно — кранты!

— Мы должны отомстить!

— Чтобы потом сдохнуть?!

— Ну-у-у…

— Гну! — Соха посмотрел на меня. — Короче, расклад такой. Я видел, как вы нежно болтали с этим задротом, — Соха кивнул на Кирилла. — Не знаю, кто он тебе, но вижу, что дорог. Поэтому делаем так: мы его забираем и везем в одно надежное место, а тебе даём сутки, чтобы добазариться с Ковалем. Номер он мой знает. Если в течение суток он мне не позвонит с предложением, то задроту твоему пизд*ц!

— Тебе повезло, ублюдок! — сказал Кожанка и пошел к машине.

На этот раз Кирилла посадили на переднее сиденье, Кожанка и Соха заняли места сзади, Дрын сел за руль.

— Сутки! — повторил Соха, открыв окно. — Потом задрот сдохнет!

Двигатель заурчал, и машина медленно покатила по дну карьера, скрипя амортизаторами. Кирилл белее белого с прилипшей ко лбу мокрой челкой смотрел на меня и не моргал. В его выражении лица, почти как черным по белому можно было прочитать: «Ты ведь обещал, что мне ничего не угрожает».

Я стоял посредине ещё незаполненного карьера и смотрел, как машина медленно едет к серпантину. Это был переднеприводный серебристый седан, каких в городе можно встретить тысячами. Машине не хватало мощности. И у неё был слишком низкий клиренс. Вниз она катилась сама по себе, а вот дорога наверх сделалась в разы сложнее и дольше.

«И что мне делать?» — подумал я.

Машина подъехала к подъему и развернулась другим боком ко мне. Теперь я видел напряженное и недовольное лицо водителя, а на заднем сиденье — озлобленную морду Кожанки. Он положил руку на дверь, наполовину высунулся из окна и внимательно смотрел. Заговоренный, значит? Ползучий, оказывается, был тем ещё дельцом. По ночам подбирал на угнанных тачках проституток, которых после этого больше никто не видел, а днём играл в бандитов. Придумал всю эту легенду, чтобы не признаваться в том, что он гуль, и, судя по всему, она работала. Отчасти, но работала. Соха, который подсуетился и занял место лидера в их компашке, выглядел поумнее остальных и верил, что Ползучий заговоренный. А как тут не поверишь? Твоего босса режут, взрывают, стреляют, а он продолжает жить. Если нет другого логического объяснения, то поверишь и в такую чушь.

Понимая, что мысли заводят меня куда-то совсем не туда, я вдруг остановился и потряс головой. Хрен с ним, с Ползучим, что с Кириллом делать?! Сутки у меня были, но как за это время убедить Коваля, что он должен взять этих оболтусов к себе? Да и вообще: кто такой этот Коваль? Где его найти? Нафига ему меня слушать?!

Машина взобралась на первый уступ, чуть побуксовала и поехала дальше. Теперь она отдалилась от меня уже достаточно далеко, и я не видел озлобленную морду Кожанки.

У них есть Кирилл, а ещё у них есть видеозапись. Поленился тогда снять камеру и теперь… Впрочем, они же не отдали её полицейским. И не отдадут. Значит, о записи вряд ли узнает кто-то другой. Тем более, они считают меня человеком Коваля. И Коваль, похоже, усилил своё влияние со смертью Ползучего. С небольшими допущениями, но посчитаем, что запись мне не угрожает. Тогда остаётся Кирилл. Найти Коваля и убедить его… Где я его найду? Выбраться из карьера и проследить за машиной? Не выйдет. Они выедут на трассу, и там я буду бессилен. Не попутку же мне ловить и просить о преследовании? И где я нахожусь? Мы ехали минут сорок и почти не петляли. Уехали достаточно далеко. Здесь свалка, а они обычно удалены.

Седан медленно прошел опасный поворот и перекатился на второй уступ. Я снова увидел бледное лицо Кирилла. Он сидел на переднем сиденье. Это хорошо. Действовать нужно сейчас, иначе…

Я пошел вперед. Шёл медленно, чтобы не вызывать подозрений. Машина тоже ехала медленно и преодолела половину второго подъема. Последнюю железу я съел два дня назад. Это хорошо. Это очень хорошо. Мысленно просканировал себя от головы до пят и почувствовал зудящее чувство в икрах. Мысленно мои ноги уже бежали. Лишь реальность беспечного шага останавливала их. Зуд опустился ниже и теперь подогревал подошвы. Мне едва хватило сил, чтобы удержать себя на месте. Ещё двадцать метров. Машина подбирается к повороту. Он особенно крутой и с большим перепадом высот. Там ему придется перейти на первую передачу и помогать сцеплением, а это — лишнее время. Так нужное мне время…

Во время охоты на других гулей я всегда был максимально сконцентрирован. Оно и не удивительно, когда на кону стоит жизнь. И в тоже время мне никогда не удавалось развить свой максимум физических сил. Оценить его, проверить, как там оно вообще. В сражении, особенно в сражении с Ползучим, обстоятельства слишком быстро менялись. Я быстро принимал решения и уверенно действовал. Теперь мне предстояло выложиться на максимум. Проверить, на что способно измененное тело.

Песок вздыбился облаком. Я уменьшился в росте и лишь чуть позже понял, что это ноги утопли в земле. Только что грунт у меня под ногами имел четкое очертание, а в следующую секунду стал размазанным и однотонным. В лицо ударил ветер, засвистело в ушах. Меня несло вперед, будто это и не я вовсе бежал. Будто меня посадили в кресло аттракциона.

Я клонюсь влево и смещаюсь влево, клонюсь вправо — смещаюсь вправо. Мои колебания слишком медленные, по сравнению с тем, как быстро приближается пятидесятиметровая стена карьера. Уже стартанув, я понял, что нет смысла бежать по серпантину. Тело затащит меня и по грунтовой стене.

Дрын только-только вошел в поворот, машина повернулась к карьеру багажником. А я, оставляя за спиной перемешанные клубы воздуха и песка, вскочил на первый уступ и теперь гнал по диагонали к повороту между вторым и третьим.

Первый скат я пробежал на ногах, а ко второму замедлился. Дабы не рисковать и не опрокинуться на спину, я подключил руки. В десять мощных прыжков преодолел второй скат и взлетел на серпантин.

Дрын разглядывал дорогу впереди, оторвав задницу от сиденья, Кожанка подсказывал. Я приземлился возле него и успел заметить, как выпячиваются его глаза. Открыл дверь, выломав защелку, и запрыгнул к ним в салон третьим, выставив руки. Приплющил Кожанку и Соху к дальней двери, и откуда мы все трое вывалились кубарем на дорогу.

Сохе досталось сильнее. Он смягчил удар об дверь Кожанке. Соха не сопротивлялся. Свернувшись калачиком и держась за ребра, он сползал с серпантина вниз. Кожанка вскинул пистолет, хотя взглядом я его попросил этого не делать. Схватил за кисть, вывернул по часовой и вверх. Кожанка вскрикнул и встал передо мной на колени.

— Я же просил…

— Пошел на!..

Я потянул ещё выше и сдавил. Пистолет выпрыгнул из ослабших пальцев, а кистевой сустав Кожанки выпрыгнул из привычного места. Кожанка заорал и не без помощи моего пинка побежал вниз по склону.

— Дрын, жми на газ! — крикнул Соха. — Увози задрота, иначе он нас всех завалит!

Тачка медленно ползла по склону. Самого Дрына я не видел, но понял, что тот услышал Соху. Водитель вдруг ударил по газам. Машина начала буксовать. Какое-то время колеса цеплялись за дорогу, но вскоре их повело в сторону.

— Тормози придурок! — крикнул я и бросился к машине.

Седан сначала встал поперёк, а затем морду стащило в обрыв. Он затрещал, пару раз хрустнул на перегибе, а затем полетел носом вниз. Высота на повороте между уступами была небольшой, но и трёх метров хватило, чтобы сложить морду седана гармошкой и лишиться всех стекол. Машина заскрипела и накренилась дальше. Она намереваясь выполнить кувырок через крышу и закончить упражнение почти свободным падением с двадцати пятиметровой высоты. Вот дерьмо…

Разогнавшись, я прыгнул и врезался плечом в заднее левое крыло. Машина накренилась в другую сторону и грохнулась крышей на дорогу. Проскользила ещё несколько метров и остановилась.

Дрыну я сломал нос и, не вытаскивая того наружу, обмотал ремнем. Он висел в салоне вверх-ногами, будто застрявшая в паутине муха. Затем я с горем пополам отогнул переднюю пассажирскую дверь и достал Кирилла.

Он стоял передо мной просто в ах*е… Испуганный, бледный, осунувшийся. Он держал руки прижатыми по швам и забыл закрыть рот. При этом он совсем не поранился. Во всяком случае я не видел крови, а его одежда осталась целой.

— Привет, — я стряхнул с его плеча битые стекла и поправил замявшийся воротник. — Как делишки?

— И всё-таки зря ты меня притащил на этот оупен-эйр! — Борис скрестил руки на груди.

— Кончай! — сказал я.

— Марк привык тусить со своей компанией и с тобой, а тут — я.

— Я, знаешь ли, тоже здесь не по своей воле.

— Это как?

Мы отошли на край поляны. Музыка здесь долбила не так сильно. Но даже стоя в двухстах метрах, я чувствовал удары вибрации по телу. «Как вообще выживают люди возле сцены?» — подумал я. Там же колонки размером с минивэны. Если диджей (ой-хо, братья, взорвем здесь всё к херам!) подкрутит на пульте еще немного, с людей сорвет одежды.

— Поеду-ка я домой, — сказал Борис.

— Чего?! Ты оборзел?!

— Ничего не оборзел!

— Ты же сам хотел с Марком познакомиться?!

— Ну, познакомился, — Борис сунул руки в карманы и чуть отвернулся.

Марк позвонил мне за несколько дней до фестиваля. Мы договорились: где и во сколько он меня заберет. А ещё я сказал, что со мной поедет Борис. Борис тогда ещё об этом не знал. Идея родилась прямо во время разговора. Думаю, я испытывал вину. Не столько перед Борисом, сколько перед Кириллом. Мало того, что в Кирилла тычили стволом, и он едва не упал с обрыва в машине, так вдобавок мы ещё пять километров чесали пешком со свалки и ещё около часа ждали такси, водитель которого согласился поехать в эту пердь. Кирилл со мной не разговаривал. Я прям почувствовал, как его доверие рассыпалось. В том дворе после разговора он проникся и предложил помощь, а потом всё вышло так, как вышло. Единственное, что меня хоть немного веселило во всей этой ситуации — это распухшие морды бандитов Ползучего. Напоследок я влепил каждому по хорошенькой пощечине дабы вразумить — так делать нельзя. На эмоциях я немного перестарался. Их морды так распухли, что они стали чуточку друг на друга похожи. Кирилл вышел возле первой станции метро. Я и хотел бы помочь, извиниться, но понимал, что сейчас лучше оставить его в покое. С чувством, что я обижаю окружающих меня людей, я и прожил несколько последних дней. Вот и решил — помириться хотя бы с Борисом.

Не считая девчонок (у них всегда привилегии) в компании Марка я был самым мелким. Да и чего греха таить: попал я туда через родственные связи, так сказать. Борис стал вторым школьником в нашей тусовке. Многим это не нравилось. Компания сорвиголов превращалась в какой-то детский сад. Мне было совершенно на это плевать. Я приехал, потому что меня попросила Демидова (во всяком случае я так думал), а Борис приехал, потому что так захотел я. Вот и всё.

— Слушай, Тим, я не в обиде, — сказал Борис. — Ну чего я им буду навязываться, когда они…

— Боря! — я хлопнул его по плечу. — Расслабься! Часто тебя родители отпускают на всю ночь на фестиваль? Конкретно в этой ситуации, Марк мне должен. И его долг передо мной — ты.

— Хм…, — Боря чуть улыбнулся и почесал голову.

— Забей! Давай лучше чем-нибудь займёмся! В последнее время мне пришлось слишком много дерьма перелопатить. Устал я.

— За надувным Губкой Бобом есть фудкорт, где проводят соревнования по поеданию гамбургеров, — сказал Борис. — Идём?

— Конечно!

— Хорошо, — хитро улыбнувшись, Борис потёр руки. — Хоть в чем-то я тебе задницу надеру…

… … …

Последнюю минуту ведущий держал микрофон чуть в стороне. Увлёкся и забыл, что он и не зритель вовсе. Очнувшись, он наклонился ко мне и убедился, что и этот бургер я съел целиком.

— Тридцать шесть! — заорал он в микрофон. — Абсолютный рекорд!

Напротив меня, развалившись в стуле, сидел Борис. Он выглядел чуть опьяневшим от двенадцати съеденных бургеров. После такого — поспать бы. Но Борису было не до сна. Пальцами он сжимал подлокотники и время от времени жевал воздух, помогая справиться мне. Услышав про абсолютный рекорд, я посчитал, что пора и притормозить. Хотя самому было очень даже интересно — сколько же всего их может во мне уместиться. Бесконечно много? Да нет, всему же должен быть предел. Вот только испытывать его на глазах у сотни зрителей я не собирался. Многие и так поглядывали на меня с недоверием. Я послушал аплодисменты в свою честь, а потом ведущий подарил мне абонемент на один бесплатный гамбургер в сети их фастфуда каждый день на протяжении пяти лет, либо до тех пор, пока рекорд не будет побит.

— Дарю! — протянул я Борису карточку, когда мы пошли к своим.

— Да ладно?! — он аж подсветился от радости — Серьёзно?!

— Серьёзнее некуда!

Оупен-эйр проходил в обычном лесу. На поляне, которую запитали проводами прямо от линий электропередач. Тусовались участники возле сцены. Там были всякие развлечения, продавалась еда, выпивка, сувениры. Палатки разбивали подальше, чтобы не глохнуть от рева музыки. Наш лагерь стоял где-то в полукилометре от поляны. Один раз всей гурьбой мы сходили потанцевать, а потом ребята один за одним вернулись к палаткам. Повечерело. Они значительно повеселели. Кто-то иногда вспоминал о том, что было бы неплохо — пойти потанчить, но ребята всё откладывали этот момент. Почти всем было в кайф просто посидеть у костра, поболтать.

Первое время Маша держалась к Марку холодно. Но он выбрал правильную тактику. Прекратил напирать и передал роль полноправного лидера Теплому. Тот чуть больше обычного говорил, чуть больше обычного шутил, чуть больше обычного выпивал. Но не забывал поглядывать на Марка, как будто опасался, что тот в любой момент может забрать его билет в первом ряду. В конце концов Демидова сдалась. Впрочем, иначе и быть не могло. Для этого она сюда и поехала. Разрешила себя обнять, а затем согласилась прогуляться с Марком вдоль реки. Я смотрел на то, как они уходят и пытался разобраться в происходящем. Разбираться там было особо не в чем. Всё лежало на поверхности. Чего я вообще ждал? Что она приедет сюда, окончательно в нём разочаруется и прыгнет мне нашею? Дебил… Это же классическая ловушка френдзоны. После того, как ты вызвался быть её подружкой, которая защитит от пьяного парня, тебе уже ничего не светит. Сука, я даже сам не понял, как попал в эту яму. Хренова надежда притащила меня в этот лес, а затем с головой макнула в реалии настоящего.

Я сидел возле костра, поглядывал на спины Маши и Марка и на что-то ещё надеялся. Ну не дебил ли?! Полнейший… Осознав это, я вдруг почувствовал, как что-то во мне изменилось. Стало немножко похер? Похоже на то. Я поднялся, сходил к яме и взял бутылку пива. Насладился несколькими глотками и заметил фиолетовую спортивную куртку Вишневской. Минут пятнадцать назад, когда Теплый попробовал её обнять, она взяла телефон и пошла кому-то звонить. Звонила она или нет — я не знал, но сейчас она отошла подальше и бросала камушки в реку. Я посмотрел на фиолетовое пятно за деревьями, на свою руку, затем — на яму с припасами. Пожал плечами, достал ещё одну бутылку и пошел к берегу.

— Подкармливаешь? — спросил я, глядя на расходящееся по воде круги.

Вишневская не ответила и кинула ещё один камушек. Она даже толком не посмотрела на меня, но я почувствовал, что она не против, что я пришел. Я протянул ей бутылку. Она взяла.

Пауза затянулась. Я попил пива, потоптался с ноги на ногу, а затем тоже поднял камушек. Опустил центр тяжести ниже, отклонил корпус назад и запустил лягушкой. Камень свистнул, разрезая воздух, отскочил от поверхности и сделал девять прыжков. Вишневская повернулась ко мне и сдвинула брови. Я криво улыбнулся и пожал плечами:

— Чего не у костра?

— А ты? — спросила она.

— Я?! Я… Да нехер мне там особо делать, получается. Борис борется со сном после бургеров, Теплый достал со своими тупыми шутками, а…, — я расправил плечи и посмотрел вдаль. — А девчонка, ради которой я приехал, ушла вместе с моим братом гулять по лесу.

Вишневская остановилась на замахе и опустила руку. Мне почему-то стало весело. Я улыбнулся и едва сдержался, чтобы не засмеяться. И всё-таки я не сдержался. Настя хмыкнула первая, и нас прорвало. Было странно.

— Откровенно.

— Не очень похоже на меня, — сказал я и сделал пару глотков.

— Совсем не похоже. А сюда чего пришел?

— Тут — ты.

— Прямолинейно.

— Более чем. Теперь твоя очередь.

— О чем это ты?!

— Одно время ты искала со мной встречи, — сказал я, охеревая от собственной смелости. — Я бы мог списать это на очередные бредни моего мозга, который выдаёт желаемое за действительное, если бы тоже самое не заметили другие.

— Это ты про Бориса своего? — Вишневская улыбнулась.

— Да.

— Ну не знаю, — Вишневская снова запустила камушек. — Я бы ему не верила.

— Наверно, довольно отстойно получать отказ, когда прежде их не получала?

Настя задержала камушек в руке и потрогала его текстуру:

— Необычно и… да, немного отсойно. Но в целом полезно.

— Главное не переусердствовать. Когда пользы от этого становится слишком много — она уже нифига и не польза. Я кое-что об это знаю.

— Слушай, Кононов, ты чего там пьёшь?! — спросила она и поднесла горлышко к носу. — Мне тоже такое принёс?

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — я посмотрел на неё. — По-моему, тебе есть из кого выбирать.

— Они все ненастоящие.

— А я настоящий?

— Не знаю, — сказала Настя и первый раз глотнула из бутылки. — В последнее время стал похож.

Несколько минут мы молча бросали камушки в воду. Теперь и я бросал парашютиком. А ещё постарался впредь думать, прежде чем что-либо делать. Я слишком часто раскрывался. Однажды это может обернуться проблемой.

Как-то само собой среди нас завязалось соревнование — кто дальше бросит. Тут я позволил Насте победить, а потом сказал:

— Пожалуй, это самый дебильный момент, учитывая, что тут Маша и… Впрочем, что-то подсказывает мне, что я должен спросить. Тем более, что эта нахальная херовина в моей голове сегодня подсказывает на удивление хорошо, — я посмотрел Насте в глаза. — Не хочешь как-нибудь сходить со мной в кино?

… … …

Наступила ночь. Вечного водителя Игоря впервые за долгое время освободили от обязанности крутить баранку. Он отрабатывал за всю боль. Пил, танцевал, играл на гитаре, лазил на деревья и показывал опасные трюки с топором. Он изо всех сил старался продлить эту ночь и даже разжёг костёр, который посоревновался бы в высоте с лагерными. Но всё было тщетно. У остальных ребят батарейки садились. Они медленно расползались по палаткам, у костра остались только Игорь, Теплый и спящий Муха. Мне не спалось. Я бы заснул, если бы лёг, просто после изменений я перестал нуждаться во сне так, как прежде. Не спалось мне прежде всего после разговора с Настей. Это было… круто! Впервые я не блеял, не заикался, не упирался глазами в землю. Но что много важнее — я изменил своё мнение на её счет. Она была другой. Во всяком случае она могла быть другой. Сегодня я в этом убедился.

Задумавшись, я побрел по вытоптанной нами же тропинке в сторону поляны. Неподалеку услышал знакомые голоса — Марк и Маша разговаривали. Меня это не тронуло. Я лишь ушёл чуть левее, чтобы им не мешать. Звук на поляне стал громче, огни ярче, людей — больше. Признаться, я ожидал увидеть обратное — утомленного диджея, сонные тела, оставшуюся от веселья грязь. Ни тут-то было. Вероятно, только наша компания отдала предпочтение сидеть у костра — шумной вечеринке. Какой тогда вообще был смысл ехать на этот оупен-эйр, если нам подошел бы и любой другой лес? Ответ был очевиден: оупен-эйр был лишь прикрытием для родителей Маши, Насти и моих. На такое наши родители согласились пойти (вы же будете там под присмотром, правда?). И вот я подходил к этому шумному действу и удивлялся. Тут вечеринка и не думала заканчиваться. Она только начиналась.

В толпу я не пошёл. Остановился на краю поляны и смотрел на людей. Парень с фиолетовой челкой был весел, девушка в красном платье — чуть недовольна; рыжая — обиделась; толстяк в косухе — злился. Наблюдая за случайными людьми, я вдруг понял, что не просто угадываю их настроение и эмоции. Я был уверен, что всё именно так. С другой стороны, в этом не было ничего сверхъестественного. Что тут такого — понять, в каком настроении человек? Стоит лишь посмотреть на его лицо. В большинстве своём да, но я знал, что чувствуют и те — другие люди, кто срывал свои чувства. Девчонка танцевала с парнем, веселилась и позволяла целовать себя в щеку. На самом деле её пропитывали эмоции ненависти к себе. Чел с ирокезом стоял посреди бушующей толпы, курил и смотрел на всех с лютым презрением. Хотя я знал, что он испытывал блаженство от происходящего. Он просто стоял и кайфовал, чего по его виду совсем не скажешь.

Подобное я ощущал уже не в первый раз, но только сейчас уделил этому достаточно внимания. Нужно заставить себя впредь — больше рефлексировать — наблюдать за самим собой. То, что на первый взгляд было обыденным, становилось необычным. Также было и с запахами. В первые недели после обращения я был убежден, что моё обоняние развилось до небывалых высот. Мне казалось, что я достиг потолка. Прокачал нос до последнего уровня и теперь мог чувствовать всё и на любом расстоянии. Я заблуждался. Нос стал намного чувствительнее. Я мог на приличном расстоянии различать еду, однако у этой способности были конкретные рамки, пределы. Во-первых, запахи на расстоянии больше четырех-пяти метров (в зависимости от погодных условий или воздуха в помещении) передавались только с попутным ветром. Хотя раньше мне казалось, что я мог просто выйти на улицу и обнюхать любого — стоит лишь на него посмотреть. Во-вторых, запахи смешивались. Казалось бы, это вообще лежит на поверхности! Дураку понятно, что запахи смешиваются! И да, и нет. Тогда я был окрылен полученной способностью и мне казалось, что я могу, будто детектор или металлоискатель, вычленять отдельные запахи и с точностью определять их принадлежность. Тоже заблуждение. Чем кучнее стоят люди, тем тяжелее определить: чей запах к кому относится. Чем больше людей, тем сложнее заметить в их запахе запах гуля. Ведь не просто так запах Москвиной я почувствовал в пустом классе информатики, где кроме нас никого не было. Кто знает: сиди мы в разных концах класса, может, я до сих пор и не догадался бы, что она — гуль. Тут работала простая химия. Если на одной площади собиралась большая концентрация похожих или одинаковых запахов, то отличительные и даже резкие запахи, но в малой концентрации, заметить было сложно, а порой — невозможно. Восприятие способностей своего обоняния я подкорректировал, а сейчас обнаружилось что-то ещё. Эмоции…

Покопавшись в памяти, я припомнил, когда в последний раз ощущал подобное. Сложив одно с другим, пришел к выводу, что случалось это в первые дни после приёма железы. Перед поездкой на фестиваль я съел ещё одну. Похоже, что ситуация повторялась. Как и с запахами. После приёма железы я чувствовал общий подъем, физический, эмоциональный и любой другой, который только можно придумать. Находясь на этом подъеме, я не замечал таких вещей. Или они казались мне обыденными. Сейчас видел чётко. Как будто вокруг людей были оболочки. Комбинация суперобоняния и повышенной внимательности рисовали у меня в голове оболочки. Их не было на самом деле, но так их воспринимал мой мозг. Люди будто подсвечивались: синим — те, чьё поведение и образ соответствуют эмоциям, красным — нет. Это и в правду походило на какой-то детектор эмоциональной лжи. Впрочем, вряд ли только эмоциональной. Если человек врёт на словах, то ему придётся изображать и другие эмоции. Как и с запахами: чем дальше от меня стояли люди, тем сложнее их было читать.

Настроение поднялось ещё выше, хотя казалось: куда ещё. Накатил прилив счастья и одновременно решительности. Стоя в очереди я вдруг понял, что я приехал сюда не за Демидовой. Как со всем этим различием запахов и эмоций, я не сразу догнал, что рядом есть кто-то ещё. Когда в кафе Демидова просила меня поехать на оупен-эйр, я был готов ей отказать. У меня охватило бы сил, и я собирался это сделать. Но потом появилась Вишневская. Вот ради кого я по-настоящему сюда поехал. Я вспомнил и том, как подсознательно расстраивался, когда она перестала уделять мне внимание. Лезть с вопросами, предлагать вместе провести время. К Демидовой я продолжал тянуться по привычке. Потому что так надо было. Но теперь вдруг понял, что хочу совсем другого.

— Минералку?! — скрипучим голосом переспросил продавец с красными глазами. — Серьёзно, мужик?! Ты посмотри вокруг! Тут кто-нибудь минералку пьёт?! Мы её и купили-то на всякий случай, чтобы было чем фургон потушить, если кто с дуру подожжёт!

— В п*зду минералку! — я вдруг очнулся. — Давай вино!

Назад я бежал. Держал на вытянутой руке бутылку вина и думал о том, как же это глупо. Признался, что приехал ради другой девушки, а теперь… Но я ничего не мог с собой поделать. Напора и смелости хватило. Я потянул молнию палатки и заглянул внутрь.

— Ты чего, Тим?! — уставилась на меня Настя, прикрываясь куском спальника.

— В гости пришел, — сказал я и достал из-за спины бутылку.

— Вообще-то я собиралась спать.

Я промолчал, притянул её за шею и поцеловал.

… … …

Проводив Настю домой, я сказал, что позвоню. Она сказала, что будет ждать. Мы поцеловались и на время расстались. Борис, живущий недалеко от Насти, ждал меня на лавке. Он светился от счастья и тарахтел, не в силах сдерживать эмоции. Боря познакомимся с пацанами Марка, потанцевал, взял номер у девчонки из соседней школы и прекрасно провел время. А ещё он офигел от меня и Насти.

— Это был лучший день в моей жизни, Тимоха! — он обнял меня за шею. — Спасибо, что взял!

— Тебе спасибо, что поехал! — я тоже обнял его.

— Ну пока. Побегу, а то мать уже названивает, — он приложил ладонь к уху.

— Давай! До скорого!

— Пока, Тим! Ты — лучший!

В последнее время в моей жизни появились какие-то проблески. Я подтянул учебу, перестал пропускать занятия, вновь начал задумываться об университете. Всё это было довольно дико, но ведь… В конце концов гули, с которыми я встречался, находили себе место в жизни. Понятно, что их темная сторона никуда не делась, но была и та, которую с натяжкой можно было назвать обычной, людской. Вот и я, сам того не замечая, привыкал. Метил в университет, а ещё у меня появилась девушка. Не совсем честно с моей стороны, но я решил так: если я каким-то непостижимым образом опущусь до того, чтобы попробовать плоть, то я тут же расстанусь с Настей. Я порву вообще все отношения. Но пока же я считал себя больше человеком, чем монстром. Я надеялся, что у меня есть моральное право поступать так, как я поступал. Нормальная, а точнее — улучшенная жизнь, Тимофея Кононова мне нравилась. И в тоже время она меня пугала. Я начал к ней приспосабливаться, видеть плюсы, привыкать. Долго так продолжаться не могло.

Прижавшись спиной к стене, я втягивал носом воздух. Помещения были вентилируемые. Мне нужно было лишь выбрать сторону по направлению движения воздушных потоков и нюхать. Запахи людей за смежной стенкой уменьшились — они отошли окну. Я вышел в коридор и прошел четыре двери с разными научными названиями, которые заканчивались словом «лаборатория». Впереди кто-то шел. Я ринулся в ближайшую дверь. Дернул ручку. Заперто. Девчонка в белом халате и желтых резиновых перчатках приближалась. Она разговаривала по телефону, прижимая его плечом к уху. Я чуть замешкался, а затем толкнул дверь сильнее и покашлял. В замке хрустнуло. Дверь ради приличия поупрямилась, а затем задрожала и открылась. Я вошел, смел ногой щепки двери и запчасти замка в сторону, подошел к окну. Покидать лабораторный этаж не хотелось. Он занимал совсем небольшое крыло, и почти во всех кабинетах постоянно находились люди. Не хотелось снова провести час в ожидании, чтобы найти незаметный вход.

Девчонка прошлепала мимо. Она говорила кому-то, что больше с Толиком, криворуким дегенератом, работать не может. Она готова идти хоть к самому Николаю Петровичу, чтобы он дал ей нового… Потом она ушла слишком далеко, и я не слышал окончания. Хорошо. В шкафу нашелся халат. Он был голубым, а не белым, но это было в любом случае лучше, чем подростковые шмотки. Я постоял некоторое время у двери. Затем выскочил, пронёсся по коридору, свернул в крыло перед туалетом и через десять метров остановился у двери с табличкой «Лаборатория биологии и… бла-бла-бла». Времени — читать название до конца — не было. Я понадеялся на удачу и толкнул дверь.

— ТЫ?! — крикнул Кирилл, стоя прямо передо мной со стеклышком в руке.

— Привет, — я прикрыл дверь и убедился, что в лаборатории больше никого нет. — Есть разговор.

— Никаких разговоров быть не может! — крикнул Кирилл и покраснел.

— Послушай…

— Не хочу! Ты как вообще сюда попал?! В прошлый раз, когда ты обманул меня, представившись журналистом, я заказывал для тебя пропуск!

— На улице тепло. Наступает время открытых окон. Некоторые твои коллеги удивительно много времени проводят в курилках.

— Ты вполз сюда через!?.. Хотя, чему я удивляюсь?! — Кирилл махнул левой рукой, а правую держал неподвижно — боялся расплескать серую каплю на стеклышке. — Ты же у меня в окне ночью вверх ногами висел. Исследовательский центр для тебя… Пошёл вон!

— Не горячись.

— Не горячись?! Какого хрена там было?! Кто эти бандиты?! Что со мной будет?! Мало того, что ты заставил меня вспомнить всё это, так ещё и втянул в разборки бандитов!

— Маленькое недоразумение, — я пожал плечами и улыбнулся. — Поверь, Кирилл: они пришли за мной, а ты их совершенно не интересуешь. Мы потолковали и всё решили. Больше они не появятся и никак не повлияют на твою жизнь.

— За минуту до того, как два гангстера усадили меня в машину и прижали пистолет к боку, ты сказал тоже самое!

— Согласен, действительно забавно получилось.

— Забавно?! То есть для тебя это…

— Да, погоди ты, Кирилл! Вон, смотри, у тебя капелька растеклась!

— А?!

Кирилл вдруг спохватился и выровнял стеклышко. Затем он отнес его к какому-то здоровому белому аппарату, положил в ячейку и нажал пару кнопок. Аппарат пискнул и зажужжал. В нём что-то крутилось, к стеклышку подъехал автоматический шприц и чего-то добавил, сделав каплю чуть голубой. Я внимательно следил. Но не за экспериментом, а за Кириллом. Вернувшись к работе, он успокоился. Во всяком случае с лица сошла краснота, а дыхание выровнялось.

— Я очень надеюсь, что ты пришел, чтобы ещё раз попросить прощение, — сказал Кирилл, рассматривая серо-голубую каплю через микроскоп.

— И это тоже, — сказал я и посмотрел в потолок.

— Можешь даже не начинать.

— Послушай, — я стремительно к нему подошел, взял за плечи и посадил на стул. — Это может быть важно для нас обоих.

— Что мне действительно важно: так это, чтобы местоимение «нас» никогда не использовалось в контексте моей и твоей личностей.

— Ты же не просто так согласился работать с Грачёвым. Ты можешь это отрицать, но… Я и сейчас вижу: как ты увлечен! Мне очень жаль, что ты попал в это недоразумение, и я понимаю: тебе было страшно. Любой бы испугался.

— Они хотели похитить меня и прикончить.

— Я бы им этого не позволил. И я не позволил. Они люди, Кирилл. Они не имеют ничего общего с миром гулей. Произошедшее — на самом деле дурацкая случайность. Ты просто оказался в точке пересечения двух миров. Только и всего. Но эти две прямые один раз пересеклись и теперь расходятся друг от друга всё дальше и дальше.

— Они сказали, что ты убил… Ползучего? Мать твою, да я вообще по закону должен был сообщить обо этом в полицию! Или они сами ко мне придут!

— Кирилл, — я сжал его плечи и чуточку потряс. — Тебе не нужно знать, что произошло в моём мире. И тебе не нужно бояться полицейских. В конце концов ты не сделал ничего противозаконного. Ты был заложником. И впредь я не попрошу делать тебя ничего противозаконного, но… Но мне нужна твоя помощь.

— Об этом не может быть и речи.

— Вспомни, почему ты согласился помочь Грачеву! Тогда тебя не остановили ни опасность, ни страх загубить карьеру, ни ужас предстоящих экспериментов. Ты согласился на это, потому что ты любишь это, — я обвел лабораторию руками. — Исследования, эксперименты, грязные капельки на стеклышках и странные жужжащие аппараты, размером с кабину лифта. Ты понял, что Грачев посвящает тебя в мир, где всё работает иначе. Он словно завел тебя за кулисы и показал настоящее, а не только то, что происходит на сцене. Ты же сам это говорил. Регенерация, изменённые клетки и ненормальность. Разве они перестали тебя интересовать?

— Теперь это не имеет никакого…

— Ты рассчитывал, что Грачёв познакомит тебя с этим миром. Но он был слишком занят решением своей проблемы. Он взял тебя — одного из самых смелых и способных аспирантов — но ты нужен был ему всего лишь, как помощник. Он так и не дал тебе самому во всём разобраться, верно?

— Большую часть из того, что я знаю — я знаю с его слов, — сказал Кирилл и опустил голову.

— И поэтому я предлагаю тебе узнать всё самому.

Кирилл посмотрел мне в глаза и ухмыльнулся.

— Конечно, конечно, — я кивнул. — Было бы глупо отрицать, что здесь нет моего интереса. Но давай договоримся так: я предоставлю тебе материал, а ты начнешь исследования. Я не будут тебя торопить и указывать, в каких направлениях работать. Ты можешь делать с материалом всё, что захочешь. Ты можешь работать в направлении, которое посчитаешь нужным. Было бы глупо отрицать, что ДНК гулей можно использовать на благо человечества. Я не буду тебя торопить. Я хочу лишь, чтобы ты узнал как можно больше, и, может быть, тогда ты что-нибудь придумаешь и для меня.

Повисла долгая пауза. Кирилл рассматривал носок своего тапка, одетого в бахил, и думал. Я не мешал. Он то поднимал глаза к потолку, то смотрел на аппарат, то косился на меня. Несколько раз набирал полную грудь воздуха и теребил волосы на голове. Потом в кармане у него заиграл телефон. Кирилл достал его, прочитал сообщение, вдруг сделался грустным. Он резко поднялся, сунул руки в карманы и сказал:

— Однажды я уже повёлся на дурацкую романтику, — сухо сказал он. — Однажды мне пришлось видеть то, что я с удовольствием вытер бы из памяти. Больше по своей воле я на это не подпишусь. Хочешь, чтобы тебе помогли ученые — сообщи о себе общественности. Сделать это проще-простого. Заявился на телевиденье, порезал себе руку, а лучше — вскрыл брюхо. Люди увидят, как на тебе всё заживает, и из ученых выстроится очередь.

— Ты же знаешь, что это невозможно. Я превращусь в подопытную крысу.

— А мне не нужно об этом знать или думать, — Кирилл отошел к аппарату.

— У тебя что-то случилось?

— Кое-какие проблемы с… Впрочем, тебя это не касается! Свои проблемы я решу сам, а вот проблемы подростка-убийцы-каннибала, которого я вижу третий раз в жизни, меня совершенно не касаются. А теперь, если ты не хочешь нарваться на моего руководителя, — Кирилл посмотрел на часы. — Он должен вернуться с минуты на минуту. То тебе лучше уйти. Не скажу, что мне было приятно познакомиться. Скажу, что буду рад больше никогда тебя не увидеть. Прощай.

Худой и слабенький, но на удивление прыткий и целеустремленный аспирант вытолкал меня из лаборатории и захлопнул дверь.

Признаться, это было неожиданно. Кирилл принял мои аргументы и… У него что-то случилось. Что-то, что беспокоит его больше, чем наука.

Из-за угла до меня дотлел запах человека. Я подбежал к окну в конце этажа, открыл его и выскочил на улицу.

Кирилл сидел рядом с жужжащей машиной и подпирал рукой голову. В другой руке лежал телефон. На экране отображалось последнее сообщение от Кати: «Опять кровь из носа пошла, и голова кружится. Наверное, вызову скорую…».

… … …

Я взял у Насти стакан из-под колы, сунул его в стакан из-под попкорна и бросил в урну.

— До свидания! — сказала улыбчивая тётя на выходе из кинотеатра.

— До свиданья.

Мы оказались на улице. Настя ушла чуть вперед, пока я возился с мусором, но потом я её догнал и взял за руку. Как и все предыдущие разы этим вечером она сжала мою ладонь как-то неуверенно или… нехотя?

Мы перешли дорогу на пешеходном и пошли по проспекту в направлении дома.

— Понравилось кино?

— Нормальное, — ответила она, глядя перед собой.

Как и подобает в таких ситуациях, я порылся в голове, пытаясь понять — в чём провинился. Ничего на ум не пришло. Впрочем, и опыта отношений у меня почти не было, потому я мог запросто что-то упустить. Рука её по-прежнему оставалась наполовину расслабленной. Она лишь позволяла брать себя за руку, но не держала сама. С момента нашего первого поцелуя в той палатке на оупен-эйре прошло три недели. Мы гуляли с Настей почти каждый день, проводили все перемены вместе, развлекались на выходных. И тут вдруг…

— Что-то случилось? — спросил я.

— Нет, — она помотала головой.

— И всё же ты сегодня…

— Может и случилось.

— И что же?

— Ты уверен в том, что ты делаешь? — спросила она и посмотрела мне в глаза.

— О чем ты?

— Обо мне. О наших с тобой отношениях.

— Конечно, уверен. Почему ты спрашиваешь?

— Я всё чаще задумываюсь, что встречаюсь с тобой только потому, что Маша выбрала Марка. Вернее, ты встречаешься со мной потому, что не можешь встречаться с Машей.

— Это не так, — я остановил её. — Мы это уже обсуждали, но я скажу ещё раз: я никогда и не скрывал, что мне нравилась Маша, но в тот день всё изменилось.

— Когда ты убедился, что у них с Марком всё наладилось?

— Да при чем здесь?.. Настя, я сейчас думают только о тебе. Я хочу быть только с…

— Тогда почему ты ей звонишь? — её лицо сделалось вдруг холодным.

— Звоню? Ну-у-у…, — я напряг память. — Один раз она спрашивала у меня про подарок для Марка. Второй раз я спрашивал у неё про фитнес-браслет с контролем температуры тела и пульсом. Вот и всё! Или… А, ещё раз я звонил ей, чтобы попросить книгу по программированию. Насть, это же…

— И часто ты звонишь каким-то другим девушкам или парням?

— Нет, но… Серьёзно, неужели ты думаешь?..

— Тим, — она разжала руку и засунула в карман. — Я не хочу сориться по пустякам, кричать и истерить. Я хочу, чтобы ты в первую очередь сам хорошенько над этим подумал. Так ли тебе нужно было разговаривать с ней о фитнес-браслете, когда твоя девушка — первая спортсменка в школе и перепробовала их десятки. Думаю, нам нужно взять паузу.

— Настя, ты серьезно?!

— Разберись сначала с собой, ладно? — она повернулась и пошла. — Провожать не нужно.

Фонари и проезжающие авто ещё долго подсвечивали фигуру Насти, пока она не свернула на перекрестке. Я так и остался стоять рядом с кофейной лавкой. Пытался переварить услышанное и успокоить себя. Это же чушь. Ну разговаривали мы по телефону, и что? Да, я звонил ей… Мог ли не звонить? Мог. Но позвонил…

Настроение стало поганым. Я накинул капюшон, сунул руки в карманы и пошел в противоположную сторону. Минут через сорок начался дождь. Я давно ушел с проспекта, и теперь прорезал насквозь незнакомый двор. Сперва меня захлестывали злость и обида. Из-за такой ерунды мы должны взять паузу. А ведь в последние несколько недель я стал намного счастливее. Глубже заглянув в себя, я всё-таки признал: так просто избавиться от Демидовой не получилось. И отчасти Маша была права. Кто знает, как бы всё сложилось — не помирись они с Марком. Нужно было с кем-то поговорить. Я позвонил Борису. Не стал его напрягать своими проблемами, во всяком случае не по телефону. Мы поболтали не о чем. Он сказал, что почти определился с местом поступления.

— Пойду по стопам отца. Промышленное и гражданское строительство, — сказал он, причмокивая чаем в трубку. — Буду строить дома и рубить капусту. В этой теме нужны в первую очередь: смекалка и правильный подход. Если хорошо устроиться, то зарабатывать можно ого-го! Эй, Тимоха, ты слушаешь?

Ветер принёс запах. Запах, который я не спутал бы ни с одним другим. И нет — больше я Бориса не слушал.

— Ну, всё понятно, — сказал я.

— Что понятно?

— Ну-у-у… всё, что ты говорил. Прости, Борь, мне тут по второй линии звонят. Рад был поболтать.

— Ладно, — Борис помолчал. — Пока.

— Ага, пока.

На остановке в тридцати метрах никого не было. Я некоторое время постоял возле неё и посмотрел в черный провал переулка, откуда услышал запах. Затем я сел и достал телефон. Карта подсказала точное местоположение. Я ушел далеко на запад и оказался в не самом благоприятном спальном районе. В переулке кто-то был. Переулок был узким и совсем без освещения, а ещё он хорошо продувался ветром. По-другому я бы его не учуял.

Сунув руку во внутренний карман, я достал коробочку. Внутри лежала всего одна железа. Последняя. Время охоты приближалось, хотел я того или нет. И хоть место было тихим, я сомневался. Все предыдущие разы я тщательно готовился и… Да и хер с ним! Я вернулся к переулку, посмотрел по сторонам и растворился в его темноте.

Запах был непостоянным, а долетал отдельными потоками. Я прошел два дома, в которых горели всего несколько окон. По левую руку впереди стояло муниципальное здание, по правую — не первой свежести стадион с распахнутыми настежь воротами, а дальше — место для выброса мусора, огороженное тремя бетонными плитами. Справа от баков он и сидел. Черная спина вздрагивала и шевелилась. Он над чем-то склонился. Чем ближе я подходил, тем отчетливее слышал запах пищи.

Когда между нами оставалось метров двадцать, он вскочил и обернулся. Было темно. Я разглядел блеск влаги на его лице, шее, руках, груди. Во рту у него торчал кусок чего-то очень вкусного. Оно было аппетитным. Даже с расстояния казалось свежим и чуть сладким. И ещё оно было на косточке…

Некоторое время он смотрел на меня светящими красными глазами. Если бы он не учуял мой запах, то жизнь случайного свидетеля тоже была бы предрешена. Затем он склонился, несколько раз быстро и резко дернулся. От кучи изорванной одежды, переломанных костей и смятого тела отделился кусок. Он посмотрел на меня через плечо, рыкнул и швырнул. Еда упала в нескольких метрах от моих ног. Я поднял её и почувствовал, что то-то промочило кофту и майку насквозь. Опустив голову, я увидел поток слюней. Уже долгое время они стекали по бороде и заливали грудь. Я укусил себя за язык, но боли не почувствовал. Присмотрелся, но ничего не увидел. Помотал головой — бесполезно. Как бы я не старался, не мог рассмотреть то, что держал в руках. Я видел лишь свежий и сочный кусок пищи. Тогда я принялся мотать головой так сильно, что заболела шея. Слюни полетели в стороны. Я разжал руки и отступил. Если во мне ещё было сердце, то оно билось со скоростью не меньше трехсот ударов в минуту. На земле лежала оторванная ступня. Плоть с поломанной костью торчала из кроссовка, точно фастфуд в салфетке, чтобы не запачкаться. Ублюдок… Он или я? Оба!

Ноги понесли меня. В ушах засвистел ветер. Я разогнался, толкнулся и сбил его. Вцепился ему в одежду. Мы сделали несколько кувырков и проскользили по траве. Вскочив на ноги, я поднял его и ударил о столб. Гуля выгнуло, глаза расширились. Он продолжать жевать, а я видел всё то, что перемалывали его красно-желтые зубы. Я схватил его за голову и дважды ударил о столб. В голове чвякнуло, а затем я отлетел в сторону. Он дожевал и посмотрел на меня с невероятным удивлением:

— Я же тебе дал!

С виду это был обычный, незаурядный мужичок — работяга, спешащий принести жене получку.

— Плохо себя ведёшь! — крикнул он и пошел к телу. — Больше не получишь!

— Сука плотоядная! — крикнул я и снова прыгнул.

Я вцепился ему в руку и потащил следом. Перевернул его в воздухе и ударил лопатками об землю. Под ним раскололся бордюр, а сам он взвыл, делая красные глаза ярче. Я уселся сверху и ударил четыре раза в морду — по два с каждой руки. Его окровавленная харя мялась. Полетели капли крови и слюна. Затылком он проломил асфальт. Я сделал ещё несколько ударов и почувствовал хруст в костях — поломал пальцы. Гуль выгнулся, подбросил меня и схватил за ребра. Сжал. На шее у него проступили вены, глаза выкатились из глазниц. Его пальцы впились в торс. Одни залезли под рёбра, другие — просочились между. Внутри что-то щелкало и…

— А-а-а, бля!

Я схватил его руки и оттянул в стороны. Сил хватило, чтобы ослабить напор. Тогда он неведомым образом изогнулся. Сложился во внутрь и ударил меня головой в грудь. Плечи и голова остались впереди, а грудь и тело унесло назад. В нелепой позе, будто сидел на стуле с вытянутыми ногами, я пролетел метров десять, коснулся задницей земли и ушёл в неконтролируемое падение с вращениями. Асфальт сдирал одежду, оставлял ссадины на голове и руках. В некоторых местах одежда протёрлась до дыр, асфальт срывал с меня кожу. Гуль приземлился рядом почти в ту же секунду. Рывком поднял меня за плечи и дважды ударил головой. Стало плохо видно. Глядя на его смятое и окровавленное лицо, я на миг представил, на что же сейчас похоже моё, после того, как его усиленный гулий лоб разломал лицевые кости.

Мне хватило мозгов присесть перед третьим ударом. Тот прошел по касательной. Я вытянул руку и рванул первое, что попалось. Раздался треск. В ладони у меня осталось что-то теплое и мокрое. Гуль взревел и схватился за огрызок, оставшийся от его уха. Воспользовавшись моментом, я схватил его за горло. Сжал. В ответ он напряг шею, и я понял — что сил не хватит. Я рванул назад, но теперь он схватил меня за шею. Его рука была теплая и липкая. Кровь, что только что сочилась из его уха, теперь стекала мне под майку. Бежать! Бежать! Я сделал несколько рывков и почувствовал, как его толстые ногти рвут кожу на шее. Я пнул его в голень. Он чуть ослабил хватку, наклонил меня вперед, скривился и ударил с большим замахом снизу-вверх.

От апперкота в живот мои внутренности сотряслись, а ноги потеряли опору. Я подлетел метра на полтора вверх и на чертову долю секунды завис над ним. Вдохнул свежего воздуха, завел руки за спину и сложил в замок. Приземляясь, я ударил, будто рубил топором из-за головы. Хрустнули все пальцы. Я почувствовал боль от множественных переломов. Гуля сложило пополам. Он сел на задницу и со звонким шлепком ударился мордой об тротуарную дорожку у себя между ног. По асфальту пошла трещина. От удара морда гуля отрикошетила и стала похожа на… Да не на что, бл*ть! Черное-влажное месиво с вкраплениями непонятно где распложенных зубов. Пошатываясь, я вырвал из земли бордюрный камень и ударил с размахом во второе ухо. Гуля снесло. Камень рассыпался и обдал его цементной крошкой. Я вскрикнул и выпустил оставшийся в руках кусок. Вспухшие и окровавленные пальцы смотрели в разные стороны. Гуля прибило к забору. Он истекал кровью и дышал рывками. Красные фонари его глаз сделались тусклыми и крохотными, точно затухающие лампочки гирлянды на новогодней ёлке.

— Сосать… мудила…, — сказал я и вытащил ещё один бордюрный камень.

— Да пошёл ты нах…

Гуль оборвался на полуслове. Он изменился в лице и снова выгнулся. На этот раз намного сильнее, чем обычно. Выгнулся в спине так сильно, что хрустнул позвоночник. Затем его грудная клетка разъехалась и стала шире. Гуль взвыл от боли. На его мясном лице пузырились кровь и сопли. Только по этим пузырям я и мог примерно разобрать — где ноздри, а где рот. Каким-то непонятным способом он вдруг поднялся на ноги. Словно его подняли невидимыми канатами. И тут он снова сломался. Передо мной стояли его широко расставленные ноги, а торс лежал заломаным на сто двадцать градусов назад. Он хрипел, кряхтел и отдавал концы. Или…

И вдруг, словно выкидной ножик, он снова раскрылся. Встал передо мной ровно и твёрдо. Но уже не он… Он стал выше, плечи шире, часть изуродованной морды покрылась серой тканью, лишь отдаленно напоминающей кожу. Руки стали длиннее, несколько пальцев покрылись окаменелостями, вместо ногтей выросли толстые когти.

— Ё-ё-ё-ё…, — выдавил гуль. — Неужели. Так долго… И вот сейчас, когда смерть так близка я…

— Что?! — я замахнулся бордюром. — Что, твою мать, происходит?!

— Альгуль…, — прошептал он через боль. — Я стал альгулем…

— Поздравляю! Стоп… Так это получается, что мне сейчас… Бля-я-я…, — я бросил бордюр и побежал.

Через пять секунд после старта, я обернулся. Полугуль-полуальгуль шатался, припадал на колени, но улыбался и смотрел на меня. Я решил, что больше не буду оглядываться. Едва я поравнялся с мусоркой, как она взорвалась. Гуль пробил её насквозь, смёл бетонные плиты-ограждения, снёс контейнер и сотворил нефиговый мусорный конфетти. Он не рассчитал свои силы, а у него теперь их было дох… Пролетел мимо клубящимся сплетением рук и ног. Пролетая мимо, он клацал клыками и тянулся длинной нечеловеческой рукой. По счастливой случайности, он зацепил когтем лишь рукав кофты и утащил его с собой.

Я затормозил. Бежать вперёд теперь не было смысла. А был ли вообще смысл?! Развернувшись, я побежал в обратную сторону. Гуль выбрался из кустов. Теперь он шатался ещё больше, ныл от ран, но в тоже время довольно похрюкивал. Он напоминал младенца, оказавшегося во взрослом теле. Он ещё не знал, как им управлять, но чувствовал, что у новой игрушки много новых способностей. С этой игрушкой можно было очень и очень здорово повеселиться. Он встал на карачки и погнался рысью.

Обернувшись в первый раз, я посчитал, что между нами не меньше сотни метров. Во второй раз я обернулся через две секунды, и теперь мог различить его больную улыбку. Сука. Я сделал ещё пару шагов, вильнул в сторону и прыгнул. Гуль прыгнул за мной, но намного сильнее. Он пропустил меня в воздухе. Зато не пропустил оказавшийся пред ним столб. Влетел мордой. Голову вывернуло кверху. Следом надавило тело. Бетонный столб захрустел, треснула опора. Столб накренился и замер, удержавшись на арматуре. Под ним с вывернутой головой лежал то ли гуль, то ли альгуль, то ли… Короче, редкостная тварь. Но самое главное — дохлая тварь.

Ночь выдалась потрясающая. Я чувствовал себя… да я вообще себя не чувствовал. Превратился в одну сплошную гематому-ссадину-перелом-вывих-разрыв-жопатвоимпальцам человека. Возможно, потому что я был так плох, а возможно, потому что черепная коробка этого мудака была из суперкрепкого материала, но за те десять минут, что я мочил его найденной на помойке железякой, до желез я так и не добрался. После того, как на помойке накренился столб, в домах зажглись окна. Нужно было сваливать. Но оставлять то, что так дорого досталось, я не собирался. Ночь стала ещё длиннее и ещё тяжелее. Изломанного и холодного говнюка я протащил два квартала, а потом пятнадцать метров тащил по ржавой лестнице на заброшенную водонапорную башню. И только посте того, как более или менее надежно его припрятал, поспешил домой.

Меня трясло и знобило. Я сожрал целую упаковку обезболивающего. Таблетки не изменили ничего. Обливаясь потом и дергаясь в спазмах, я чувствовал лишь их химический привкус после отрыжки. Тело восстанавливалось, и это было очень больно. Кости переламывались обратно и становились на свои места, нарастала сорванная кожа, вправлялись вывихи, склеивались порванные внутренности. С меня непрерывно лилось. Поначалу я думал, что это пот, но позже заметил — что-то другое. Кожа в местах самых серьезных повреждений выделяла слизь. Желеобразная масса способствовала заживлению. Выполнив свою функцию, она стекала, впитываясь в простыни и матрас. Всё это длилось много часов. Ближе к утру боль ослабла. Я мог хоть что-то соображать, но не нашел в себе сил, чтобы сходить в ванную и посмотреть в зеркало. Медленно приходил сон. Я так долго его ждал, и вон он пришел.

Завибрировал телефон. Кто-то строчил мне всю ночь. Я открыл сообщения и прочитал сложенные в слова буквы, смысл которых мне был не понятен. Я отключался.

— ПРИДИ!

— ПРИДИ!

— ПРИДИ СРОЧНО!

— ПРИДИ ИЛИ Я УМРУ!

— ПРИДИ ИЛИ Я УМРУ! ПОЖАЛУЙСТА! ПРИДИ СРОЧНО! ПРИДИ! ПРИДИ!

— ПРОШУ ПРИДИ! ПОЖАЛУЙСТА ПРИДИ! Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! ПРИДИ ИЛИ Я УМРУ! ПРИДИ!

… … …

На этаже для пациентов в тяжелом состоянии было всё до боли знакомым. Линолеум с бирюзовыми квадратами, салатовые стены, голубые полоски на них. Жужжащие плафоны, поручни вдоль стен, две каталки, ряд стульев на изогнутых ножках, встроенные в стену электрические щитки, светящаяся надпись «Выход», коричневый шкаф у стола медсестры, запах медикаментов.

Время от времени мимо него проходили люди в белых халатах. К подобному он привык, хотя люди на его работе и тут занимались совершенно разными вещами. От осознания, что за прошедшие две недели он привык сидеть в этом коридоре, ему стало плохо. Совсем недавно всё было хорошо. Он работал и метил стать заведующим лаборатории. Ему светила отличная прибавка к зарплате, а работы должно было стать меньше. Он хотел больше времени проводить с Катей и больше денег на неё тратить, потому что она этого заслуживала. И вот он здесь — на этаже для тяжелобольных, недалеко от реанимации. Как так вышло?

— Кирилл Александрович? — из палаты вышел врач.

— Да! — Кирилл подскочил.

Врач предложил сесть обратно и сел рядом с ним. Некоторое время мужчина в очках разглядывал носки своих ботинок, а потом заговорил. Он качал головой, разводил руками, похлопывал Кирилла по плечу. Чем больше он говорил, тем бледнее становился Кирилл.

— Это какой-то… бред! — крикнул Кирилл. — Как такое возможно?! Она же была полностью здорова! Она занимается спортом, не пьёт, не курит, ходит на танцы и…, — Кирилл принялся загибать пальцы, но вдруг замолчал, поняв, как глупо всё это звучит.

В знак поддержки врач сжал его кулак и потряс вместе со своим. Затем он взял лист бумаги, положил на планшет и принялся рисовать. Попутно он говорил. На листе появилось неровное изображение двух половинок. В нижней части одной из них врач выделил область.

— Вся проблема в расположении, — сказал врач. — В этой части мозг не операбелен…

Врач замолчал, а Кирилл ещё долго смотрел на листок, на котором кроме нарисованного дрожащей рукой мозга и затемненной области больше ничего не было. Врач убрал листок, сунул ручку в карман и сложил руки замком.

— Вы говорили про возможное лечение в Израиле…

Врач снова заговорил. Он говорил долго, использовал даже Кириллу непонятные термины, перечислял названия оборудования, их особенности и возможности. Затем он принялся рассказывать Кириллу о питательной схеме, взаимодействиях и клеточной структуре. В этом Кирилл разбирался лучше него, но не остановил врача, хотя тот объяснял на слишком примитивных примерах. Он слушал и слушал, а потом очнулся и посмотрел врачу в глаза:

— Я могу с ней поговорить?

— Сейчас нет, — он покачал головой. — У неё были боли. Мы дали ей поспать. Она придёт в себя часа через три. Тогда можно будет…

— Сколько ей осталось?

— Несколько месяцев. Максимум — полгода.

Кирилл закрыл лицо руками и побрел к выходу. Врач похлопал его по спине. Он открыл дверь, навалившись плечом, скатился по лестнице с четвертого этажа, дважды чуть не упал. Оказавшись на улице, он пошел к курилке и стрельнул у мужиков сигарету. Отошел в сторону и закурил. Дым просочился в легкие. Кирилл не ощущал этот вкус полтора года. Он сделал несколько больших затяжек, в голове чуть закружилось. Он бросил сигарету и достал телефон.

… … …

— Да, — я поднял трубку. Привет, Кирилл. Ну-у-у… Хорошо. Давай встретимся, только немного позже. У меня тут одно дело. Как только я с ним разберусь, сразу тебе позвоню. Конечно, конечно! А ты чего такой?… — звонок прервался.

Я убрал телефон и некоторое время пытался понять — что сейчас случилось. Кирилл был слишком встревожен или даже расстроен. Странно, что он вообще мне позвонил, после того разговора, но… Странного на сегодняшний день хватало и без него. Москвина окончательно сошла с ума. С прошлого вечера да сегодняшнего утра она прислала мне триста сообщений. Все они выражали одну и ту же мысль: «приди, или я умру!». Она написала бы и ещё тысячу, если бы я не ответил. Мне было глубоко плевать на Москвину, особенно после того, как она собиралась сожрать мои мозги. Тогда я думал, что именно — мозги. И всё же её психоз меня касался. Мы учились в одном классе. Уж лучше я поговорю с ней без свидетелей.

Нажав на кнопку звонка, я рассчитывал увидеть примерно ту же картину, что и последний раз. Реки слёз, размазанная тушь, пузыри соплей и всхлипывания. Дверь открылась. Я увидел совершенно другое. Передо мной стоял молодой парень — гуль.

Он улыбался. Улыбался — громко сказано, скорее — ухмылялся. У него были длинные коричневые рваные волосы, которые на разную длину закрывали уши. И большие глаза. Он смотрел на меня как-то по-доброму или… даже по-дружески. Что он хотел сказать этим взглядом? Такой беспечный, добрый, ни к чему не обязывающий, но странный для незнакомца взгляд. Он был одет в чёрные брюки и черную рубашку с белыми подтяжками.

— Где Мос… Ксения?

— Заходи, Тимофей, заходи! — он распахнул дверь шире. — Мы тебя ждали!

В прихожей никого больше не было. Я подался чуть вперед и заглянул глубже. Москвина написала столько сообщений, а вместо неё открывает дверь…

— Меня зовут Игнат, — он улыбнулся и протянул руку. — Ты слышал про меня.

— Да.

— Заходи!

Пожав протянутую руку, я вошел. Игнат закрыл дверь, положил руку мне на спину и провел в зал. За прошедшие несколько месяцев тут ничего не изменилось. Москвину заботили совсем другие проблемы. На полу лежал переломанный во многих местах ламинат, в углу валялись останки стола, у окна — погнутая батарея, над головой — торчащие обломки гипсокартона. Москвина избавилась лишь от пятен крови. Не везде, но с большего. Не знаю, что с ней происходило всё это время, но кажется…

— Так где Ксения?

— Представь, я о тебе тоже наслышан! — он сделался наигранно радостным. — Тимофей Кононов, — отойдя на пару шагов назад, он склонил голову и обсмотрел меня, будто музейную статую. — Надо же! Значит это правда. Ты всё ещё зародыш! Потрясающе!

Зашкаливающая любезность и излишняя добродушность обычно ничего хорошего не сулили. Москвина прислала мне три сотни сообщений о помощи. В её квартире трётся этот Игнат. И он сказал, что они меня ждали. Я расставил ноги шире и сунул руки в карманы. Из такой позы я мог быстрее принять схватку, вот только… Он же альгуль. Он обратил Москвину. Вспоминая, на что способна эта тварь даже в наполовину трансформированном состоянии, я посчитал, что шансов у меня нету. Тем более он был готов. Он меня ждал.

— Скажу по правде, я ей не поверил! Но теперь, — Игнат хлопнул в ладоши.

— Кому не поверил?

Взгляд и его эмоции, даже если они были ненастоящими, мне не нравились. Я пробежался глазами по комнате и подался ближе к шкафу.

— Москвиной не поверил, кому ж ещё! А кто бы поверил?! Вот представь: мы не виделись больше года. Я наконец-то нашел время и заскочил её проведать. Думал, она хоть немного с головой подружилась. Ей преподнесли дар! — он вскинул руки к потолку. — Наделили её силой! Дали совершенное оружие для охоты, а она?! Дура, бл*ть! Ты знаешь, что она делает?

Я промолчал.

— Жрёт полуфабрикаты из морга! Ё-моё! Это же какой бесхребетной сукой нужно быть, чтобы опуститься до такого?! Потом мы пообщались. Сразу скажу: я не был с ней любезен. Знаешь ли, мне, как создателю, слышать, что мой отпрыск питается ссаными нагетсами… Это перебор. Нет, серьёзно! Это же…, — он помотал головой. — Ты представь, если бы лев — царь зверей просил оленей подвинуться, чтобы попить на водопое. Быть такого не может! Природа так устроена! Как она не может этого понять?! Лев жрёт оленей, а потом пьёт столько, сколько ему вздумается. Чёрт побери, ты знаешь, мне ведь пришлось даже её наказать.

— Где она? — я посмотрел в дверной проход.

— Да погоди ты! — он махнул рукой. — Я что рассказать-то хотел? А, вспомнил! Потом она мне заявляет, что хочет излечиться! Аха-ха-ха! Ты слышишь?! Излечиться! Слово-то какое! Она что, бл*ть, сифилис подхватила или трупную палочку от своих жмуриков?! Ей, суке неблагодарной преподнесли дар, а она сравнивает его с болезнью. Фу-у-ух! — Игнат размял плечи и похлопал себя по щекам. — Стоит только вспомнить, и я опять завожусь. Тогда я, по правде сказать, совсем озверел, — его лицо вдруг потемнело, улыбка испарилась. — Как ей такое в голову могло прийти? А потом я узнал, что это ты ей подсказал.

В отражении электронных часов я рассмотрел окно за спиной. Три шага и прыжок отделяли меня от разбитого стеклопакета и свободного падения.

— Чего тебе надо?

— Не буду врать, Тимофей, поначалу я сильно разозлился, — он посмотрел в пол и покачал головой. — Ведь это основа основ, понимаешь? Мы стараемся. Мы поддерживаем линию рода. Мы несём дар через года, и тут появляешься ты. Ты или любой другой чудак, каких я повидал ни один десяток. Ты говоришь, что дар — это болезнь, что он неё нужно избавиться, что мы прокляты, что лучше умереть, что… бла-бла-бла! Интересно, что все эти слабые звенья в цепочке очень похожи друг на друга. Чуть застенчивые, с завышенным чувством справедливости, живущие по правилам, с хорошим воспитанием. Я видел их десятки, и все они заканчивали одинаково. Тогда я подумал, что ты такой же. Очередной придурок несущий свою псевдорелигию по нашему миру. А потом я узнал, что ты всё ещё зародыш. Прошло несколько месяцев. Если бы я не увидел своими глазами, то не поверил бы.

Игнат обошёл меня и открыл окно. Квартиру протянуло сквозняком. Я отчетливо услышал запах еды. Свежей и ещё теплой еды в соседней комнате.

— Где Москвина?

— Там, куда всегда тянет гулей, — возле еды, — Игнат улыбнулся и махнул рукой. — Не беспокойся, с ней всё в порядке. Теперь уже да, а вот пару часов назад… Подумать только, она не хотела мне о тебе рассказывать. Мне, — он ткнул себя пальцем в грудь. — Своему создателю! Наотрез отказалась говорить о том, кто её надоумил этим бредням с излечением. Пришлось пойти на крайние меры. Неделя голодовки быстра привела её в чувства. Ты бы слышал, как она царапала ногтями стены, ммм-м-м…. мелодия. А потом знаешь что?! Вообще красота! Я привел ей еду, поставил возле двери и открыл окошко. Она сидела там в комнате, а запах просачивался под дверь. Клянусь, вот здесь, — Игнат показал пальцем в середину комнаты, а потом отвел палец чуть дальше к окну. — Даже вот здесь, я слышал, как стучат её зубы! Потрясающе! Это оно и было, понимаешь?! Свидетельство превосходства наших инстинктов и природного существования перед засранными мозгами с вашими моральными принципами, справедливостью, человечностью и… тьфу, бл*ть! Аж говорить противно!

В другой комнате что-то хрустнуло, раздались чавкающие звуки. Довольный Игнат вскинул к потолку палец и поверну ухо к двери:

— Слышишь?! Кушает девочка моя!

— Мне нет дела до Москвиной, — сказал я и посмотрел ему в глаза. — И мне нету дела до других гулей. Если тебя это успокоит, то я обещаю не навязывать никому своё мнение насчет этого… дара. Москвина была первым встреченным мною гулем. С тех пор многое поменялось, и я больше…

— Прости, Тим! — крикнул Игнат и вскинул руки. — Неужели ты подумал, что я тебя обижу?! — он выпучил глаза и показал в меня пальцем. — Да нет же! Ты чего?! Если бы я хотел приплющить зародыша, которые сеет по моему миру эту говнорелигию, я бы не стал и распинаться! Ты чего?! К чему вся эта болтовня, если всё закончится твоей расплющенной головой в моей руке?! Нет же! Это же… Тебя же обратил Эгон, верно?!

— Да, — я немного расслабился, хотя ситуация продолжала оставаться странной.

— Черт побери! — Игнат хлопнул в ладоши. Он сам тебе представился?!

— Да.

— Что ты сделал?! — Игнат потёр руки в ожидании истории.

— Ну-у-у, — я приподнял руку и изобразил удар. — Ударил его.

— И он сказал, что обратит тебя, потому что ты проявил смелость?!

— Да.

— Чума-а-а-а… Эгон очень уважаемый гуль, и он никогда не ошибается в выборе, — Игнат смотрел на меня улыбался и мотал головой. — И он не ошибся! Век мне мяса не жрать, ты убиваешь других гулей и ешь их железы, чтобы не завершать трансформацию! Ох-ре-неть! Как же здорово, что я нашел тебя!

— Почему?

— Теперь мы будем вместе. Ты и я.

Я несколько раз моргнул и попытался переварить услышанное. Зачем альгулю быть вместе с зародышем, когда?..

— Жди!

Игнат выскочил из комнаты. Хлопнула дверь гардеробной. Через две минуты он вернулся с мужиком в руке. Тот был связан по рукам и ногам, во рту — кляп. Он брыкался, мычал и стрелял глазами во все стороны. Попытки вырваться были тщетными. Игнат удерживал его тремя пальцами за ворот куртки. Глянув на меня, Игнат улыбнулся, а затем разорвал хомуты и достал кляп.

— Вы чего творите, пацаны?! — закричал мужик. — Вы хоть понимаете, что вам за это?!..

Игнат посмотрел ему в глаза, и мужик заткнулся. Игнат показал на кресло. Мужик прошел по комнате и сел. Сперва мне показалось, что Игнат испугал его, но затем я понял, что это не так. Мужика будто подменили. Страх куда-то делся, мы его больше не беспокоили, и он не собирался пугать нас последствиями. Он вообще больше ничего не собирался делать. Он сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел в пустоту перед собой. Не понимая, что только что произошло, я посмотрел на Игната.

— Всё ещё думаешь, что это болезнь? — спросил он с довольной ухмылкой. — Это дар, Тимофей! Это дар свыше! Все людские чудеса заканчиваются в бредовых книжках, которые не имеют доказательств и остаются на устах у тупорылых проповедников. Я же предоставляю тебе доказательства. Прямо здесь и сейчас. Разве это не чудо?! Разве ни чудо то, насколько сильнее мы становимся? Разве ни чудо то, насколько мы становимся живучее? Разве ни чудо — вот это, — он показал пальцем на совершенно безучастного к происходящему мужика. — Дар не просто существует, он вознаграждает нас. На что может рассчитывать человек, если он поставил свечку в церкви или не бухал во время поста, а?! Может ли господь гарантировать ему, что завтра он не умрёт, а его жену не изнасилуют?! А дар даёт гарантии! Тут всё просто как дважды два! Делай то, что тебе велит тело, и получишь то, что заслуживаешь! Зародыш идёт по уготованному ему пути и получает ещё большую силу, став гулем. Гуль делает то, что должен, и за это получает способности, став альгулем. Никаких тебе «аминь», «спаси-сохрани» и прочей туфты! В тебе огромные задатки, Тимофей. Эгон это разглядел, и я это вижу. Ты просто обязан стать одним из нас. Не противься своей природе, и она тебя вознаградит.

Игнат подошёл к мужику, взял его за руку, а ногой прижал грудь. Дёрнул. Раздался треск и хруст. Конечность отделались от мужика и, оставляя кровавый след на полу, переместилась ко мне.

— Не сопротивляйся, Тимофей.

Удивительно, но сопротивляться я мог. И это получалось намного лучше, чем днём ранее. Тело жаждало плоти, но мозг не улетал в крутое пике. Оторванная рука выглядела аппетитно и очень вкусно пахла, но она оставалась оторванной рукой. Я сосредоточился на этом понимании. Стало легче. Как бы я ни хотел вкусить плоти, я должен помнить о том, что она принадлежит настоящему человеку. Я отвел глаза и посмотрел на мужика. Тот не издал ни звука. Из плеча фонтаном струилась кровь, а он смотрел перед собой и мерно дышал.

— В рот мне ноги! — закричал Игнат и отошел на пару шагов. — Да если бы я… да если бы любой другой зародыш увидел перед собой… Твою мать, Тимофей! Эгон в тебе не ошибся! Вот это да! Ты даже не представляешь, что мы сможем сделать вместе…, — Игнат вдруг осёкся и задумался. — Ты же понимаешь, что ты должен это съесть?

— А ты понимаешь, что я не просто так не ел всё это время? Я лучше выберу смерть.

— Нет-нет-нет, — Игнат помотал головой. — Ты мне нужен живым, но, — Игнат бросил руку на пол и почесал голову. — Ты должен съесть!

— Нет.

— Да, Тимофей! — он развел руки. — Как же ты собираешься стать настоящим гулем, если…

— Я не собираюсь!

— Вот как? — он посмотрел на меня и скривился, а затем вновь улыбнулся. — Не-е-е-ет, ты просто не знаешь. Ты должен созреть. Настояться, как вино! Точно!

— Хочешь ты того или нет…

— Заткнись, Тимофей! В конце концов я могу тебя просто заставить, — он пожал плечами. — Поверь, мне уже приходилось такое делать. Накормил одного зародыша, который отчаяннее других кричал… Не важно. С точки зрения деталей, процесс довольно простой. Приглушить, сунуть в рот кусок мяса и помочь пару раз укусить. Потом дело пойдет само, это я тебе гарантирую! Аппетит приходит во время еды! Нужно лишь начать, а дальше… Ты чего, Тимофей?!

Я расставил ноги и взял с полки статуэтку. На сей раз это был дельфин. Хвост очень удобно лег в руку, почти как рукоять биты.

— Ну вот опять ты всё не так понял, — Игнат махнул рукой. — Я могу тебя заставить, но пока не собираюсь. Тебя ждет великое будущее, Тимофей, и я не хочу омрачать начало твоего пути такими грязными приемчиками. Подождем. Время у нас есть. Я, конечно, чертовски нетерпелив, но в твоём случае подожду.

— Не дождёшься, — сказал я и отвёл статую за спину.

— Посмотрим, посмотрим. Рано или поздно ты сам поймёшь, а чтобы сильно не затягивать, я немножко помогу тебе с принятием решения. До встречи, Тимофей, — он улыбнулся, а его глаза засияли от счастья. — Ты даже не представляешь, как я рад с тобой познакомиться!

Ефимов Кирилл сидел у меня на кухне и крутил в руках чашку с чаем. Он выглядел очень уставшим и огорченным. Смотрел, как керамика кружки вращается вокруг замершего в пространстве напитка, и молчал.

Я сидел напротив и крутил свою кружку. Чай давно остыл. Из головы у меня не выходили мысли об Игнате. Он позволил мне спокойно уйти, но легче от этого не стало. На кой хер я ему понадобился?! Если ему нравится быть гулем и жить такой жизнью, так пусть бы нашел себе кого-нибудь с такими же взглядами! Хорошо хоть отпустил. А ещё не заставил жрать мясо. Хотя мог. Этот ублюдок мог управлять сознанием обычных людей, подчинять их. Я предполагал, что сила альгулей ограничивается способностью к трансформации, но это было не так. Причем, если верить Игнату, способности бывают разными. Он не сказал это напрямую, но подразумевал: «Гуль делает то, что должен, и за это получает способности, став альгулем». Сейчас меня больше всего интересовало, что он собирается делать. Ждать? Нет. Он сказал, что подтолкнёт меня к принятию решения. Учитывая, что он вытворяет, ждать от него можно чего угодно. И это плохо. У меня из без него проблем выше крыши, но главное… Я вдруг посмотрел на Кирилла и сообразил, что мы уже полчаса сидим на кухне в полной тишине. Он сам заявился ко мне домой и выглядел очень неважно. Я думал о чокнутом Игнате, а он?

— Та-а-ак, — я провернул кружку ещё на вполоборота и взял за ручку. — Почему ты пришел? Что-то случилось?

— Случилось, — резко ответил Кирилл. — И я должен это исправить.

— Что, если не секрет?

— Тебя это не… Катя… у неё нашли… в общем она заболела…, — Кирилл поднял голову и требовательно посмотрел на меня. — Ты сказал, что позволишь мне изучить материал, но не будешь вмешиваться!

— Да, — я кивнул. — Ты волен делать всё, что захочешь. Мне достаточно и того, что рядом есть человек, который изучает и разбирается в проблеме. Возможно, решение моего вопроса придёт к тебе само собой, и тогда я…

— Уникальные возможности гулей к регенерации можно использовать…, — Кирилл отставил чашку и сложил руки на столе замком. — Мне нужна лаборатория.

— Лаборатория?

— Лаборатория, лаборатория! А как ты себе это представлял?!

— Не знаю, — я пожал плечами. — Никак не представлял, я же просто…

— Мне нужно помещение, минимальный набор оборудования, инструменты, тара и химические… Ты чего так смотришь?!

— Где я это возьму?!

— Откуда я знаю, где ты это возьмешь! — Кирилл ударил по столу. — Ты хочешь, чтобы я изучал или нет?!

— Хочу-хочу!

— Тогда, это твоя проблема! Для начала нужно определиться с местом и сделать это как можно скорее.

— С местом…, — я почесал шею и оглянулся. — Могу предложить тебе вторую комнату. Раньше я сдавал её студентам, чтобы меньше было платить. Но когда родители узнали про привычку моего последнего сожителя — пить пиво перед занятиями, я живу один.

— Комнату? Ты издеваешься?! Речь идёт о жизни… Какую нахер комнату?! Ты хоть представляешь…

— Кирилл! — крикнул я, посмотрел ему в глаза и подождал, пока тот успокоится. — Остынь немного, ладно? — я перегнулся через стол и похлопал его по плечу. — У меня, знаешь ли, тоже появились кое-какие проблемы и… Неважно. Это не имеет отношения к делу. Сейчас важно смотреть на вещи трезвым взглядом. Мне не откуда взять лабораторию, оборудование и прочее. Тем более в такой короткий срок. Время, насколько я понимаю, ограничено и у меня, и у тебя.

— Сука…, — Кирилл закрыл лицо руками.

— Давай исходить из того, что у нас есть. Есть комната, есть материал для изучения и есть ученый. Разве это не пол дела? Давай начнём с необходимого, но достаточного, а там посмотрим…

— Прости, — он убрал руки от лица, оставив на нём мокрые разводы. — Прости, ты прав! Я вообще не должен был… Дай мне секунду, — он залпом выпил холодный чай. — Комната значит?

— Не идеально, но с легендой. Аспирант приходит к выпускнику школы, чтобы подтянуть его по каким-то предметам и подготовить к поступлению. По крайней мере вопросов у соседей быть не должно.

— Ладно, но нужно оборудование. Хотя бы примитивное. То, что мы можем купить в магазине: микроскоп, аппарат для смешивания, анализатор и… Это всё стоит денег. У меня их нет. Я могу продать ноутбук или…

— Деньги у меня есть.

Кирилл поднял глаза.

— Не очень много, но на микроскоп и всё остальное хватит.

— Откуда?

— Не думаю, что ты хочешь об этом знать.

Кирилл продолжил смотреть на меня.

— Скажем так: я брал их в качестве платы, за то, что очищал город от преступников.

— У самих преступников? — спросил Кирилл.

— Да, но тебя это не должно…

— Плевать, — Кирилл поднялся. — Показывай свою комнату!

… … …

Плохо, конечно, но как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. Всего пару дней назад Кирилл не хотел меня видеть, не хотел меня слышать, не хотел знать о моём существовании и винил во всех своих бедах. А теперь он сделал перестановку в соседней комнате, расставил на рабочем столе банки, кастрюли и выдал мне список того, что нужно купить в первую очередь. С оплатой за срочность интернет-заказ пришел тем же вечером. Игнат вырвал у меня из рук коробочку с последней железкой и закрылся в комнате. Работа пошла.

В школе всё было нормально. Я иногда пропускал, но на оценках это не сказывалось. В школу ходила и Москвина. Впервые за последний год я видел её такой посвежевшей, улыбающейся и жизнерадостной. Мне не нужно было объяснять — что с ней происходит. Примерно то же самое я испытывал после приёма очередной железы. Эйфория, бесконечная энергия, желание жить. С ней мы не разговаривали. Признаться, я вообще сомневался, что она знала о случившемся. Если он заморил её до смерти, а потом устроил для неё пир, то едва ли она что-то помнит. Трапеза, скорее всего, превратилась для неё в наслаждение, которое не измерялось временем. Да и вела она себя так, будто ничего не было.

После встречи с Игнатом прошло три дня. Он больше не объявлялся. Я тешил себя мыслью: вдруг пронесло? Вдруг у него нашлись другие дела или он просто, по причине своей взбалмошности и сумасшествия, увлёкся чем-то другим. Судя по его рассказам, увлечений у него хватало. И всё же это была неправильная мысль. Мысль, от которой нужно было избавиться. Я не должен был ждать, когда он что-то сделает. А что мог сделать я? Единственное, что мне пришло в голову: спросить у Москвиной, где я могу его найти. Но у меня была веская причина этого не делать. Он её мучил, терроризировал и унижал, но это не значило, что она его по-прежнему не любила. Никто не мог дать мне гарантии, что Москвина не расскажет ему. В таком случае это теряло всякий смысл. Если я хотел взять инициативу в свои руки, то я должен был найти его первым и до того, как он узнает о том, что я хочу это сделать. Но и это — лишь пол беды. Положим, я найду его первым. Что дальше? Что я могу сделать альгулю со способностью к трансформации и гипнозу людей? Это было страшно, неправильно и глупо, но мне ничего не оставалось делать. Я просто ждал и готовился. Ждал, когда он сделает свой ход, чтобы я мог правильно на него ответить. Мне нужно было время. Кириллу нужно было время. Нам обоим нужно было время.

— Сколько время? — спросила Настя.

— Без пятнадцати девять, — ответил я.

— Хорошо. Можно ещё посидеть.

Настя была моей первой настоящей девушкой. Раньше я и подумать не мог, что иметь девушку это не только целоваться, зажимать и ждать, когда случится самое волшебное волшебство. Сидя в этой скромной кафешке на третьем этаже торгового центра, я ощущал настоящее удовольствие и понимал настоящую значимость — иметь близкого человека. Я вляпался в жутчайшую передрягу. Монстры, каннибалы, кровь, кишки, убийства, бандиты, мясо… События долбили кувалдой по нервной системе. Не будь эта неравная система усовершенствована клетками гуля, я бы уже давно сошел с ума. Было тяжело, а с Настей — легче. Мы ели мороженное, я видел, как она смотрит на меня, интересуется моими делами, моими проблемами, спрашивает: почему я выгляжу не выспавшимся. Она делает это не потому что должна, а потому что хочет. И от этого хорошо и тепло. Это успокаивает.

— Знаешь, я хорошенько подумал по поводу того, что ты сказала, — сказал я. — Глупо было это отрицать. Как ни крути, но выкинуть Демидову из головы за несколько дней, после всего того времени…, — я заметил, как Настя улыбнулась. — Чего?

— Ничего, — она облизала ложку. — Ты назвал её по фамилии. Первый раз слышу.

— Правда? — я пожал плечами. — Наверное. Думаю, я действительно думал о ней. Но это было уже не то. Как бы это объяснить…

— Не надо.

— Не надо?

— Уже нет, — она улыбнулась. — Ешь, а то мороженое растает.

— И что же изменилось? — я зачерпнул из стаканчика.

— Ты стал ещё чуточку более настоящим.

— Ну-у-у, ладно, — я улыбнулся. — Хочешь ещё чего-нибудь?

— Можно посмотреть.

— Молодой человек! — я поднял руку. — Можно нам меню, пожалуйста?

К нам подошел парень в черном фартуке, одетом поверх красной майки. Он принёс два меню, а пока мы выбирали, собрал пустую посуду и грязные приборы.

— Такие названия, что и не поймёшь, что выбрать, — сказала Настя и посмотрела на официанта. — Не посоветуете мне мятный безалкогольный коктейль?

— Да, конечно, — парень наклонился к Насте и заглянул в её меню. — Могу предложить вам… сдохнуть!

Он вдруг дёрнулся. Грязная вилка, сжатая в его кулаке, понеслась к Настиному горлу. Я откинулся назад и ударил коленями по столешнице снизу. Небольшой квадратный столик с круглой железной опорой подскочил вверх и подбил руку официанта. Настя вскрикнула, по лицу потекла кровь.

Официант схватил её за волосы, потянул к себе и снова замахнулся. Я перехватил его руку и ударил о столешницу. Раз, два, три, четыре! Да, что с тобой, сука?! Я пережал ему кисть и сломал несколько пальцев, но он продолжал сжимать вилку. Его глаза вылезли из орбит, белки глаз покрыла сетка кровавых капилляров. Он рычал, выпуская слюни сквозь сжатые зубы, а второй рукой наматывал волосы Насти на кулак.

— Тима!

— Ну, сука!

Я обхватил его переломанную и обезображенную кисть, сжал в свой кулак и засадил в предплечье второй руки. Он дернулся. Ослабил на секунду хватку. Я вскочил на стол и ударил его коленом в челюсть. Он запрокинул голову. В глазах появилась дымка. Загремела падающая на пол посуда. Повыскакивали посетители с соседних столиков. Закричали женщины.

Обеими руками я вцепился в руку, которой он держал волосы. Не жалея сил, я разболтал её, слыша, как хрустят пальцы. Затем ударил с левой под дых. Он скрючился и разжал руку. Я оттолкнул Настю к окну и едва уклонился от взмаха десертной ложечки. Десертной ложечки?!

Словил его обе руки, бросил с силой вниз и ударил ногой в грудь. Официант катапультировался. Снес скатерть и посуду с первого столика, а второй столик смёл вместе со стульями.

Люди с криками выбегали из кафе. Несколько мужчин стояли рядом, расставив руки. Пытались понять, что произошло и кого защищать. «Успокойтесь! Успокойтесь! Без паники!» — кричала администратор, высунув голову из двери туалета.

— Вызовите полицию!

Выбросив в проход стол, я сел напротив Насти. Он схватила меня за руки. Её ногти медленно погружались в мою кожу. Она побледнела и не моргала. Густые красные капли скатывались со лба к глазу и щеке.

— Ты в порядке?

— М-м-м…

Я подобрал с пола салфетку и вытер кровь. Фу-у-ух…

— Настя, всё хорошо! — я легонько её потряс. — Всё в порядке! У тебя всего лишь небольшая царапина на лбу, — я повернулся через плечо. — Принесите воды!

Не уверен, что меня кто-то услышал в общем шуме, но это было и не столь важно. Настя приходила в себя. Она чуть ослабила руки. Её начало трясти.

— Всё нормально?

— Д-д-д-д… да, — она кивнула, а затем её глаза снова расширились, и она показала трясущимся пальцем. — ТИМ!!!

Здоровенный сто пятидесятикилограммовый мужик в белом халате с колпаком на голове летел на нас через весь зал. На его глупом и ничего не соображающем лице тряслись щеки. Две пары подбородков отбивали аплодисменты. Он бежал, сбивая людей и столики. Занесённая над головой рука держала длинный нож.

Я схватил Настю за плечи, перекинул через спинку диванчика и подтолкнул ближе к выходу. Здоровяк в колпаке сместил прицел. Он бежал на Настю. Его тяжелые ноги шлепали и сотрясали зал. Торс мерно поднимался и опускался. Свет ламп отражался от блестящего лба. Я запрыгнул на соседний столик. Мужик в колпаке ничего не видел. Его глаза были мутными и совершенно пустыми, а движения — отчаянно-уверенными. Тело не знало ни капли сомнения. Он просто бежал и собирался опустить нож на Настю.

Я сорвал с окна занавеску. Дождался, пока он подбежит ближе и плеснул в лицо соевый соус. Он закрыл глаза и шлёпнул себя здоровой рукой по лицу. Я прыгнул ему за спину и накинул петлёй занавеску. Притормозил его рывком за шею, затем обежал ещё один раз и связал ноги. Повар размахивал ножом пред собой и продвигался вперёд. Я сорвал ещё одно занавеску, а третью мне подкинул один из посетителей. Вскоре он стал похож на мумию. И ему было всё равно. Точно забуксовавший в болоте танк, он продолжал передвигать ноги. Каждый шаг был не длиннее ступни. Я обвязал ему лицо, обе руки, накинул финальную петлю на шею и аккуратно завалил на бок. Мужчины вырвали у него из руки нож и сели сверху. Я перескочил через плененное тело, подбежал к Насте и обнял её:

— Ты в порядке?

— Почему они хотят меня убить!? — слезы лились из её глаз ручьями. — Я же им ничего не сделала!

Крепко прижав к себе Настю, я погладил её по голове и посмотрел по сторонам. Рядом с магазином обуви стоял Игнат. Он улыбался и медленно аплодировал, глядя на меня.

… … …

Оставшуюся часть вечера и пол ночи мы провели в полицейском участке. Настю мучали бесконечными вопросами. Полицейские хотели знать: кто желал Насти плохого. Их интересовали Настины возможные поклонники, подозрительные типы в социальных сетях, бывшие парни, должники, завистницы. Настя выглядела плохо и почти всё время плакала. Я попросил полицейских оставить её в покое, но вместо этого меня отвели в другой кабинет. К счастью, вскоре Настю отпустили, и она уехала с родителями домой. Появились какие-то дополнительные сведения.

— Какие еще дополнительные сведения? — спросил я у следователя, который заполнял протокол с моих слов.

— Оба нападавших пришли в себя, — ответил старший лейтенант. — Мы их допросили. И тот, и другой клянутся, что ничего не помнят. С точностью до минуты помнят события до начала, а потом — пелена. Толстяка мы даже на полиграфе проверили. Он не врёт. Со вторым сложнее, — лейтенант почесал за ухом. — Он пока не в состоянии. А ещё выяснилось, что в крови у них находится какое-то вещество. Наркотики, наверное. Администраторша сказала, что они даже не знакомы были. Официант работал всего вторую смену. В общем, это либо коллективный психоз, либо они взяли дерьмо у одного и того же дилера и их одинаково накрыло. Других объяснений этому триллеру у меня нету. Ты, конечно, Тимофей…, — лейтенант посмотрел мне в глаза и помотал головой. — Мужик. Пацан ещё совсем, но уже мужик! Мы на камерах смотрели. Там здоровые кони убегали, обсирая штаны, а ты… Как ты вообще умудрился?

— Не знаю. Очень за Настю испугался. С испугу, наверное.

— Каждый бы так с испугу… В общем — красавчик. Девчонке жизнь спас. Думаю, она теперь от тебя ни на шаг.

В отличие от лейтенанта я знал в чём было дело. Никаких коллективных психозов или наркотиков. Одинаковое вещество, что они нашли в крови, скорее всего — результат ментального вмешательства Игната. И красавчиком в сложившейся ситуации я себя совершенно не считал. Слишком поздно догадался, что происходит. Повара аккуратно скрутил, а вот официанту досталось ни за что.

— Что с парнем?

— Два пальца сломаны, вывих кисти, шесть швов на предплечье, гематома на всю грудь, — обыденно перечислил лейтенант. — Жить будет.

— Ясно.

— Ну, в общем, я всё записал, — лейтенант отложил ручку. — Можешь быть свободен, если что — мы тебе позвоним. — полицейский протянул мне руку. — Хороший ты парень, Тимофей. Смелый.

— Мда-а-а…, — я пожал руку и вышел.

В коридоре меня снова догнал лейтенант и перепроверил несколько номеров телефонов. Мимо проходила женщина без формы. Она вдруг остановилась рядом с нами и внимательно посмотрела на меня.

— Вы что-то хотели? — спросил я.

Она посмотрела на лейтенанта. Тот под её взглядом выправился. Она на секунду задумалась, затем помотала головой и пошла дальше.

Из полицейского участка я вышел в глубокую ночь. Телефон был завален уведомлениями о пропущенных вызовах, текстовыми и голосовыми сообщениями. Со мной хотели связаться: Настя, Маша, Борис, Марк, Мама, Папа, родители Насти и даже Теплый. Ему то чего?

Я стоял возле участка и решал: стоит ли повозить Насте или уже не тревожить её сегодня. На телефон пришел вызов с незнакомого номера.

— Да.

— Привет, — в трубке прозвучал довольный голос Игната.

— Слушай сюда, гнида, если ты…

— Чш-ш-ш-ш! Ш-ш-ш-ш! Буль-буль-буль! Связь прерывается! Ш-ш-ш-ш! Помехи-помехи! О, нормально стало. Успокоился?

— Какое ты имеешь вправо впутывать в наши дела?!..

— Тим, завязывай! — крикнул Игнат. — Я был на сто процентов уверен, что ты справишься. Это было отличное шоу. Ты показал себя с лучшей стороны. В конце концов, если бы ты не справился, и твою Настюшу убили, я бы разочаровался. Но ты справился и ещё раз подтвердил, что я в тебе не ошибся! Мои поздравления, Тим! Слушай, уже поздно, я не хочу утомлять тебя долгими разговорами. Если мой намёк был достаточно понятен, то давай не будем дальше усугублять, ладно? Приходи завтра вечером в моё логово. Адрес сейчас скину. Я приготовлю для тебя самое изысканное блюдо, которое только можно приготовить. Ты отведаешь его, и мы будем вместе.

— Пошёл ты на х*й, психопат конченый! После того, что ты сделал, сука плотоядная, я ни за что и никогда в жизни!..

— Ну, значит я не зря действовал на опережение!

— Что?!

— Знаешь, после нашей встречи я даже немного сроднился с тобой. Понял тебя. И был уверен, что так просто ты не сдашься. Ты упрямый, Тимофей. И мне это нравится. Вот я и подумал, что одним намёком не обойтись.

— О чем ты?!

— Жду тебя завтра вечером!

Игнат оборвал вызов. Я опустил телефон. Что за херню он только что сказал? В руке завибрировало, и я испугался. Игнат прислал сообщение с адресом. Я сел на лавку и попытался собрать мысли в кучу. Снова зазвонил телефон — Демидова.

— Да. Привет, Маша. Если ты насчёт Насти, то не беспокойся, с ней всё в порядке. Она испугалась, но ничего страшного не произошло. Её забрали родители и отвезли… Что?! Не понял… — я поднялся с лавки. — Марк в больнице?! Что случилось?!

Показав в окошко документы, я поднялся на второй этаж. Прошел мимо ряда каталок и свернул по коридору. Марк был в порядке. В определенном смысле. Как минимум он бодро разговаривал со мной по телефону. Местами — очень бодро…

Перед дверью в палату номер двести одиннадцать стоял кулер с водой. Я выпил стакан холодной и вошел. Марк лежал в одноместной палате с удобствами. По телеку шли клипы.

— Здарова Тим! — он махнул рукой и улыбнулся.

— Привет, — я подошел и положил пакет с фруктами на тумбочку.

Голова Марка была перемотана толстым слоем бинта, левый глаз распух до такой степени, что был не в состоянии открыться. Подбитая губа, синяк на шее. Правая загипсованная нога висела на растяжке.

— Чёрт…

— Всё так хреново? — спросил Марк и поднял голову, пытаясь себя рассмотреть.

— Ну так.

— Не ссы. Я в порядке. Посмотрим, как будет выглядеть этот у*бок, когда мы его найдём.

— Марк…

— Не знаю, что он за херов каратист, но когда на него будут смотреть стволы, разговор пойдёт по-другому.

— Послушай, Марк!

— Нет, это ты послушай, Тимоха! Со мной в жизни такого не было! Мы обычно вату не катаем, но этот говнюк сам докопался! Когда такое было вообще?! Вот представь: ты со своими пацанами тусуешься возле гаража, пиво пьёшь и тут…

И Марк пересказал мне историю произошедшего. Они были в гараже. Марк вместе с Игорем копались в бумере, а остальные парни тусовались за компанию. Они пили пиво, болтали, на фоне слушали музыку.

— И тут появляется этот чепушила! Я первый раз в жизни такое видел! Просто ни с хера, подходит к гаражу, становится напротив и смотрит! Просто стоит и смотрит, прикинь! Ни здрасте, ни до свидания, ни сигарету попросить или помощь. В гаражах частенько подходят мужики, если что-то надо. Этот, сука, стал и стоит. Стоит, мразь, и еле заметно улыбается…

Пару раз парни спросили: чего ему надо. Игнат промолчал. Тогда они попросили его уйти.

— Да, реально взбесил, урод!

Теплый не выдержал и попробовал отвести его подальше от гаража. Не вышло. Тогда Теплый толкнул его. Три раза толкнул, а Игнат лишь сильнее улыбался. Сдали нервы, Теплый ему вмазал. И тут началось…

— Он его за шею схватил, — Марк согнул руку и сжал в кулак. — Толкнул. Теплый метров на двадцать в сторону отбежал. Пацаны вскочили. Муха и Игорь пошли успокоить дебила. Я ещё помню улыбнулся и поглубже под коллектор заполз. Подумал: ох и прилетит сейчас этому говнюку. На пару секунд голову опустил, услышал хлопки, поднимаю…. Охренеть, Игорян и Муха валяются на земле с разбитыми мордами. Стонут. Ни один, ни второй подняться не могут. Тут и я подорвался, но Макс с палкой быстрее был. У Макса в руках брус оказался, — Марк показал примерную толщину пальцами. — Сантиметров шесть-семь в поперечнике. Игорян на такие резину на зимовку складывает. Короче разлетелась эта палка об его башку, а ему похер! Я тебе отвечаю Тим! — Марк дернулся, чтобы сесть и застонал.

— Тише.

— Бревно об харю разбили, а ему по фигу. Под наркотой, думаю, был. Я ему по челюсти съездил, а потом, — Марк почесал голову. — Почти ничего не помню. Лежу возле гаража, всё темно, нога болит… Жопа, короче. На ровном месте в такое говно вляпаться. Так ведь никто из пацанов его и не знает. Кто такой, какого хера ему нужно было? Ну ничего, мы его найдём, — Марк улыбнулся, а глаза его заблестели. — А когда найдем, тогда спросим с него по полной.

— Может?..

— Сейчас я в себя приду, соберусь с мыслями и Витамину позвоню. Они его пробьют, найдут и вывезут в лес. Оттуда этот пидрила обгашенный будет ползти с простреленными ногами или… или вообще!

— Не надо никому звонить, Марк.

— А?! — он уставился на меня. — Ты чего несёшь?! Тебе-то какое дело? Это наша с пацанами проблема и мы её сами…

— Это моя проблема, — я пострел Марку в глаза.

— Не понял.

— Я знаю, кто это, Марк.

На самую малость я перестал чувствовать себя полным дерьмищем, из-за которого страдают близкие мне люди. Лишь на самую малость, а потом я накрыл себя очередным слоем говна, задвинув Марку историю об анархисте, который преследует меня. Якобы мы разругались в сети. Конфликт разросся из мелочи. Полили друг друга грязью, а тот пообещал, что я об этом пожалею. Постоянно грозился меня убить, а ещё угрожал семье. И Марку в том числе.

Я предложил Марку обратиться в полицию, но сразу обмолвился, что ничего о нём не знаю. Ни имени, ни возраста, ни как он выглядит. Страничка в сети с большой вероятностью — фейк. На что Марк ответил, что копам не надо, а вот Витамину обязательно нужно позвонить, раз всё насколько серьёзно. Я убедил его немного подождать, потому что этот анархист, который представился Игнатом, может быть вооружен. И скорее всего, у него есть команда. В итоге мы решили, что Марк пока тормознёт. Подлечится, выйдет из больницы, и там уже будем решать.

Потом в палату пришла Демидова, зарёванная с самого порога. Впервые за всё время нашего знакомства я испытал странное ощущение: я радовался, что она останется с ним, а я спокойно уйду. Представилась возможность больше не лгать Марку в глаза.

— Оставляю вас. Поправляйся брат!

— Пока, Тим, — Марк приложил руку к уху. — На созвоне!

Домой я вернулся насколько морально опустошённым, что и физически едва держался на ногах. Всю дорогу я думал, думал и… нихера не придумал. Выхода из ситуации не было. Вернее, он был, но… Либо я его убью, либо умру сам. Вот и всё. Я вошел в квартиру, скинул кроссовки, как на телефон мне посыпались сообщения. Игнат присылал фотки девушек из сети. Все, как одна, красотки, с гладкой кожей и упругими телами. Они все были в купальниках, чтобы я мог лучше рассмотреть их…

«Что будешь на ужин?» — написал он, а затем добавил. — «Ладно. Выберу на свой вкус».

Дверь в комнату-лабораторию открылась, и в коридор вышел Кирилл. Про него я отчасти даже забыл. Слишком много событий. Уверенным шагом он подошёл ко мне и скрестил руки на груди:

— Нужен новый материал!

— А?

— Я довольно досконально изучил железу и… Вообще было глупо с моей стороны считать, что я смогу вытащить из неё больше, чем вытащил доктор Грачёв. Я изучил структуру внешней оболочки, питательной жидкости внутри, корневой системы и мышечных тканей. Изучил, насколько это был возможно. Клеточная структура образца кажется мне слишком индивидуальной, чтобы сделать выводы и выдвинуть предположения. Выборка слишком маленькая. Железы, они хоть и являются чем-то вроде альтернативы мозгу, но их недостаточно, чтобы… Ты меня слушаешь?

— Да-да, с большего. Чего ты там сказал? Нужны ещё железы?

— Нет, — Кирилл помотал головой. — Нужно много материала. Нужно… тело.

— Ё-моё! И ты хочешь, чтобы я…

— Раздобудь тело! — Кирилл выпрямил спину и посмотрел мне в глаза.

А передо мной точно стоял тот самый аспирант, который хотел позвонить в полицию из-за разборок на свалке? Прошло совсем немного времени, и теперь он требовал тело. И он хочет, чтобы я?..

— Ну, положим, — я чуть придвинулся и посмотрел Кириллу в глаза, не пьян ли он. — Положим, тело у меня есть. И ты хочешь?..

— Да, — Кирилл уверенно кивнул. — Нужно принести его сюда.

— Ну раз пошел такой разговор, то давай я тебе кое-что поясню. Если в моей квартире окажется тело гуля или человека, не важно, то, скорее всего, мы с тобой автоматически станем преступниками. И за такие игры тебе, Кирилл, может грозить…

— Когда ты сможешь его принести? Сегодня сможешь?

— Д-д-д-да. Но для начала я порекомендовал бы подготовить комнату. После того, как ты проведешь исследования, здесь не должно остаться ни твоих, ни его биологических…

— Я уже всё подготовил, — сказал Кирилл и толкнул дверь в комнату.

Я прошел следом за Кириллом и онемел от удивления. Комната на комнату больше не походила. Она и на лабораторию-то не походила. Теперь она напоминала мне стерильный отсек перед входом в зараженную зону, какие показывают в фантастических фильмах. Стены, пол, потолок, каждый предмет мебели, подоконник и двери были закрыты пленкой. Пленка была повсюду. И она как бы намекала: Кирилл настроен серьезно. Кириллу нужно тело.

Тело мне и самому нужно было. Вернее, мне нужны были железы. В данном случае и первое, и второе находились в одном месте. Их нужно было лишь забрать и перенести. Кирилл распотрошил и уничтожил мою последнюю железу. Я вдруг понял, что часть усталости, которую я принимал за усталость от моральных потрясений, вызвана голодом. Мне нужна была энергия.

У меня было время до вечера. Игнат действовал быстро и непредсказуемо, а потому всё нужно было закончить как можно раньше. Или с ним, или со мной. В то же время я понимал, что несмотря ни на что, Кирилл должен продолжить работу. Возможно, хоть перед ним я сумею загладить свою вину, а он сможет сделать что-то для себя.

Кирилл готовился к новым экспериментам и исследованиям. Ему понадобились новые реактивы, кислоты и прочая химическая дрянь. Весь день мы ездили по магазинам и привезли домой много новых бутылок, емкостей и тому подобное.

Опасаясь, — как бы Игнат не сотворил чего-нибудь ещё, пока меня не будет — я написал ему сообщение. Сказал, что приду в его логово, но чуть позже.

Кирилл сказал, что тело можно доставить ему по частям. Это значительно упрощало проблему. В итоге, перебираясь по крышам, просачиваясь через частные сектора и укрываясь за трансформаторными станциями, я притащил тело домой. На глазах у Кирилла я вскрыл гулю череп, вытащил одну железу и ушёл на кухню. Ему не стоило этого видеть. Съев железу, я почувствовал двойной прилив энергии. Чуть к потолку не подпрыгнул. Железа этого гуля отличалась от других желез. Она была сильнее желез обычных гулей, но ещё не альгульская. Мне повезло прикончить эту тварь до полной трансформации.

Усталость как рукой сняло. Моральные переживания перестали занимать всё место в моей голове, и я сосредоточился на главном. Что бы не произошло в логове Игната, вряд ли у меня когда-нибудь будут большие шансы, чем сейчас. Я залез на антресоли и достал пистолет — подарок от одного из подручных Ползучего. Достал обойму, убедился, что она заряжена под завязку, защелкнул обратно и сунул пистолет за пояс. На допризывной подготовке нас учили пользоваться такими штуками. Ничего сложного. Снял с предохранителя, передернул затвор, жми на курок.

Перед тем как уйти я заглянул в комнату Кирилла — спросил, как дела. Он не ответил. Не слышал. Склонившись над обернутым в полиэтилен столом, на котором лежало тело, он работал скальпелем и пинцетом.

— Пока, Кирилл…, — прошептал я и вышел из квартиры.

По адресу я нашел здание на окраине города. Его огораживал бетонный забор. На железных воротах висело предупреждение о том, что ведётся видеонаблюдение, а посторонним вход воспрещен. Ещё там висела табличка с аббревиатурой. Здание с забором ничем не отличалось от десятков других производственных цехов, распложенных рядом. Там были мебельные цеха, мастерские, цеха по производству окон, покрасочные и так далее. Игнат выкупил или арендовал одно из таких.

Я обошел здание с торца, перепрыгнул через забор и достал пистолет. Запахов не различил. Прижался к стене и проверил несколько окон — все были закрыты коричневыми ролл-шторами. Тогда я обошел его по периметру, подхватил по пути увесистое колесо с поржавевшим диском, подкрался ко входной двери и швырнул его внутрь. Колесо было от внедорожника и много весило, а потому с легкостью вынесло хлипкую деревянную дверь. Внутрь помещения прорвался уличный воздух, а я ворвался следом за ним.

В три шага я преодолел коридор, ногой выбил ещё одну дверь и оказался в просторном зале. Я успел лишь мельком различить обстановку: деревянные балки, бетонный пол, тусклый желтый свет… С лева от стены отделился силуэт. Он ускорился и приблизился. Я вскинул пистолет и дважды нажал на курок. Раздались хлопки, зазвенело в ушах, тень вздрогнула и замерла. В голове у меня вдруг всплыли обрывки технических характеристик пистолета Макарова. «Убойная сила пули сохраняется до 350 м. Огонь наиболее эффективен на расстоянии до 50 м». Я ведь даже не знал — какой именно пистолет держу в руках — но посчитал, что все они плюс-минус похожи, а потому лучше подойти ближе и выпустить всю обойму.

Шурша бетонной крошкой, я подбежал на два шага и выстрелил ещё раз. Тень дёрнулась. Ещё два шага — и снова выстрел. Тень дернулась и пошатнулась. Нужно было сдержать Игната как можно дольше, чтобы высадить остальную обойму вплотную. Я сорвался на бег, а тень вдруг прыгнула на меня. Без разбега, толчка и даже шага. Просто чуть накренилась вперёд и оторвалась от пола. Я затормозил и выстрелил ещё дважды. Теперь он был ко мне так близко, что я мог рассмотреть, куда входят пули. Одна всколыхнула кофту на груди, а вторая пробила щеку, изувечив его лицо. Это было лицо не Игната.

Гуль пролетел десять метров, врезался в меня и потащил за собой. Затем он сделал длинный кувырок, вскочил на ноги и поднял меня, удерживая на вытянутой руке за шею. Его рука сжалась. Острой болью отозвался кадык. Давление в голове возросло в несколько раз. Выкатывающимися глазами я его осмотрел. Гуль лет тридцати пяти. Широкий в плечах и спортивного телосложения. Черная кофта была пронизана четырьмя дырками на животе и груди. Кровь сочилась из порванной щеки, а ещё черная дырка образовалась над левым глазом. Ему было больно. Он сжимал зубы и скалился. Но это никак не сказывалось на его хватке. Он продолжал медленно сжимать пальцы, будто пробовал мою шею на крепость.

— Эффектно! Как же эффектно, Тимофей!

Я скосил глаза и увидел Игната.

— Браво! Такого появления, должен сказать, даже я не ждал! — он трижды хлопнул в ладоши. — Отпусти!

Гуль поставил меня на землю, разжал руку и потрогал раны на лице. Затем он подтянул меня за плечо и отобрал пистолет.

Игнат сунул большие пальцы за подтяжки, подошел ко мне, обнял через плечо и повел в глубь помещения:

— Пошли, покажу тебе своё логово!

Всего минуту назад я готов был бороться. Я пришел, чтобы убить или умереть, но… Он порушил мои планы, сбил настрой. Разве он не должен был меня прикончить за такую выходку? Должен. Тогда почему улыбался и, приобняв за плечо, вёл показывать логово? И я позволял себя вести. Позволял и ничего не мог сделать. Я должен был повернуться, выдавить пальцами ему глаза и вонзиться зубами в шею. Я должен был грызть и рвать его до тех пор, пока с его лица не исчезнет эта хренова улыбка. Но я не мог. Он обыграл меня. Хотя это и соперничеством не назвать. Мы были в разных лигах. И вот я шел с ним шаг в шаг, вдыхал его запах и гадал — что будет дальше.

Мы прошли складское помещение. Игнат открыл дверь и настоял, чтобы я вошел первым. Всего несколько часов назад я съел железу. Я утолил голод, а когда я не был голодным, людские запахи не казались такими броскими и манящими. Сытый я часто их даже не замечал. Но не здесь. Я вошел в тёмное помещение с черным потолком и бордовыми стенами. Здесь горел тусклый свет, по бокам стояли диванчики, у дальней стены — огромные деревянное кресло с извилистой острой спинкой в форме языка гуля. В этом помещении не просто пахло едой. Оно было пропитано этим запахом. Едой пахли стены, пол, потолок, мебель. Как в бильярдном клубе всё со временем пропитывается дымом, от которого невозможно избавиться, так здесь — запахом еды. Впрочем, не только в запахе было сходство с бильярдным клубом. Тут тоже был стол. Один большой стол посредине. На нём не было бархатного покрытия и лунок. На нём не было ничего. Лишь грубое дерево со множеством засечек и въевшимися пятнами крови. Это был одновременно разделочный и обеденный стол для Игната и его гулей… Там были другие гули. Они стояли у стен, будто часовые, и смотрели, как мы с Игнатом медленно пересекаем логово.

— Здорово правда?!

Я промолчал.

— Ты должен радоваться, что оказался здесь, Тимофей! Каждый из присутствующих многим пожертвовал и очень много работал, чтобы оказаться здесь. А тебе и делать ничего не пришлось. По крайней мере для меня. Это всё может стать таким же твоим, как и моим. Эти пропитанные историей стены, эта атмосфера, эти моменты коллективных побед и радостей, это… будущее! И…, — Игнат обвел пальцем гулей. — И все они. Они будут твоими, Тимофей!

Я плелся за ним, не сопротивляясь и почти не слушая. Я снова почувствовал смертельную усталость. Я должен был это закончить. Должен был…

— Чего ты приеб*лся-то ко мне? — остановился и спросил я.

— Гуль меня подери! — Игнат хлопнул себя по ногам. — Откуда столько трагизма?! Что за драма?! Почему сразу приеб*лся?! Я открываю для тебя дорогу в новый мир, Тимофей! Ты должен довериться мне, ведь тебя ждёт…

— Хорошо. Какого хера эту свою, бл*ть, дорогу в новый мир, ты открываешь именно мне?! Кругом мало других гулей?!

— Вот именно, бл*ть, что мало! — крикнул Игнат, потащил меня за руку и усадил на деревянный трон. — Вот именно, что мало, Тимофей! Ну вот взять хотя бы…, — он посмотрел в потолок и пощелкал пальцами. — Москвину! Ну что она тебе там рассказал?! Любовь-морковь, жить не могу, тьфу, бл*ть! Она-то, может и была, эта любовь, кто ж её знает. Но что с неё толку, если ты бесхребетная мразь?! Всего год прошел, а эта сука питается огрызками из морга! И таких гулей… да почти все, Тимофей! Знал бы ты, как по-настоящему сложно найти сильных, понимающих, верных. Ты только подумай! Восемьдесят пять процентов обращенных погибают из-за своей моральной слабости. Десять из оставшихся пятнадцати — становятся гулями потому, что довели себя до состояния, когда не смогли ни покончить с собой, ни сдержать голод. И только пять процентов одарённых самостоятельно принимают решение — быть венцом эволюции этого мира. Так ведь и из этих пяти процентов четырем совершенно нет дела до происходящего в нашем мире! Они ищут способы — как хорошенько устроиться на перекрестье нашего и людского миров — чтобы потом стать идеальными потребителями. Жрать, жрать и ещё раз жрать. Жрать и ничего больше! Лишь один процент нашего рода выглядывает из окна людской скотобойни и задаёт вопросы.

— Мне глубоко насрать на тебя и весь род гулей.

— Ха-ха-ха! Ты можешь говорить всё, что угодно, Тимофей, но я знаю правду. Знаешь, сколько процентов зародышей решались на убийства гулей и поедания их желез, чтобы сохранить призрачные шансы остаться человеком? Нисколько, бл*ть! Я вообще впервые о таком слышу! Это говорит о твоей уникальность, Тимофей. Ты тот, кто мне нужен!

— Зачем?

— Прости, но пока что я не могу тебе этого сказать, — Игнат сложил руки в замок, прижал к груди и сделал извиняющуюся морду. — Но этот разговор состоится сражу же, как только ты станешь одним из нас. Я тебе обещаю!

— Значит — никогда.

— Не говорит так.

— В таком случае тебе придётся прибегнуть к старой тактике. Кто-то из твоих ручных гулей должен будет меня держать и держать крепко, потому что я буду брыкаться. А другому придётся затолкать в меня то, что ты хочешь затолкать. И второму я не завидую ещё больше. Ублюдок, который попробует что-то в меня засунуть, рискует остаться без руки.

— Ну зачем ты опять так, Тимофей? — Игнат покачал головой. — Это лишнее…

— Бабами ты меня тоже не прикормишь. Я отлично поужинал.

— Да нет здесь никаких баб!

— Отчего же?

— Оттого, что я хорошо тебя знаю, — Игнат сунул большие пальцы под подтяжки и прошелся перед троном. — Это было вполне очевидно. Я знал, что ты ещё не готов. Главное, что наши отношения налаживаются. Вот ты уже пришел ко мне в гости. О тебе я и прежде знал много, а теперь я рассказал о себе. Всё развивается именно так, как я и планировал. Отрицание, гнев, принятие. Ещё несколько ускорений и ты поймешь.

— Больной ублюдок…

— Пока ты находишься на стадии гнева, — Игнат выставил руку. — Не надо, Тимофей! Давай закончим нашу встречу на хорошей ноте. Разворачивайся и уходи, а я сделаю всё возможное, чтобы ты снова пришел, — Игнат улыбнулся. — У тебя есть сутки. Потом я снова напомню о себе.

По дороге домой я поговорил с Настей. Она более или менее пришла в себя. На лоб ей наложили один шов и разрешили не ходить в школу ближайшую неделю.

— Мама наняла психолога, — сказала Настя. — Завтра первый сеанс. Ты придёшь ко мне?

— Конечно. Разгребусь тут с кое-какими делами и сразу к тебе.

Войдя в квартиру, я услышал стук. Прошел в комнату Кирилла и охренел. От стерильной чистоты не осталось и следа. Теперь моя комната напоминала помещение, где Мохнатый разделывал туши. На полу валялись конечности, горкой лежали внутренности, по стенам стекала кровь. На столе лежало раскуроченное тело гуля, над ним стоял Кирилл. Обе его руки прятались внутри по самые локти, он пытался шире раскрыть грудную клетку, и от его рывков стучали кости.

— Чего встал, помогай?! — крикнул Кирилл, заметив меня.

Я медленно подошел, опасаясь вляпаться в кровь. Взял со стола перчатки, надел. Кирилл сунул мне в руки скалку.

— Вот сюда вставляй!

— Бля…

Скалка плотно вошла в цент грудной клетки. Я потянул в сторону. Внутри что-то хрустнуло, оторвалось, и грудная клетка раскрылась.

— Ага, — Кирилл отстранил меня в сторону и ещё сильнее склонился над гулем. — Запачкал немного твою комнату.

— Немного?

Кирилл взял скальпель и штуку, похожую на плоскогубцы. Погрузился в гуля, полоснул и вытащил наружу серый кусок в крапинках. Бросил его в железное блюдце, а затем показал на одну из огромных канистр:

— Вот из этой канистры сюда плесни! Только аккуратно! Разъест!

Я налил в пластмассовую тару. Кирилл закинул туда кусочек. Он зашипел, взбугрился, покрылся пузырьками, а затем опустился на дно, развалился на волокна, а в конце почти полностью исчез, оставив лишь пену на поверхности и запах аммиака. Кирилл записал что-то в блокнот, затем собрал пену в пробирку и положил её в кейс, где подобных пробирок набралось больше десяти.

— Теперь мне надо в лабораторию. С этим говном, — Кирилл мотнул головой на наше оборудование, — ничего не получится. Образцы я взял. Будем надеяться, что Шилов не пристанет с расспросами.

— Ясно. А как вообще идут дела? Удалось что-нибудь?..

— Тимофей, я по-твоему кто? — он посмотрел мне в глаза. — Варщик метамфетамина?! Я работаю с материалом, который не видывало человечество! Мне нужно провести сотни экспериментов, подготовить заключение, а затем провести контрольные проверки и… И на всё про всё у меня есть всего несколько месяцев!

— Месяцев…, — пробормотал я.

Кирилл снял комбинезон, закинул на плечо сумку, пошел к двери, а затем обернулся:

— Ты не приберёшься тут? Я бы сам, но времени на самом деле нету. Нужно поменять плёнку. Старую сжечь, а куски этого…, — он помахал пальцем по комнате. — Сложить в полиэтиленовые пакеты. Основные материалы я взял. Дальше так грязно не будет. Но нужно убрать, иначе запах и…

— Ладно, — я кивнул. — Беги.

— На связи! — крикнул Кирилл и выбежал из квартиры.

Закрыв за Кириллом дверь, я пошел в лабораторию. Осмотрел весь ужас и почесал голову. Затем подошел к столу, надел перчатку и взял первый попавшийся кусок чего-то. Оно было бордовым, мягким сверху и упругим в середине. Я его потрогал, затем поднёс к лицу и понюхал. Повертел в руках, присмотрелся и клацнул рядом с ним зубами. Неужели это единственный выход? Меня перетрясло, и я бросил кусок на стол. Я должен что-то придумать.

Не стоит себе врать: будучи достаточно голодным, я запросто съем человеческую плоть. Я видел гулей за этим процессом. Я испытаю наслаждение, которого не испытывал прежде. Не будет ни рвотных позывов, ни боли в животе, ни сожалений. В момент трапезы не будет ничего, кроме наслаждения. Теперь меня не сильно и пугало, что, отведав плоть, я навсегда останусь гулем. Раньше я думал только о себе, теперь за меня страдали другие люди. Теперь я противился по другой причине. Это было… Я будто должен был предать человечество. Его ценности, историю, основы. Принять игру Игната — значит перечеркнуть всё то, что было важно для меня, всех моих родственников, друзей, предков. Перейти на другую сторону и остаться там навсегда. Но, что может быть ещё хуже — признаться, что в чём-то Игнат прав…

У меня оставались сутки. Сутки, чтобы всё решить.

Утром я навестил Настю. Мы провели вместе несколько часов, а затем пришел психолог. Я поцеловал её и пожелал скорее прийти в себя. Сам же я отправился в магазин бытовой химии и заказал домой доставку. В перечень входили километры полиэтилена, чистящие средства, щетки, ёмкости. Мне предстояла большая уборка. Кирилл сообщил, что задержится в своём научном центре на весь день. Его голос был возбужденным и чуточку довольным. Появились первые сдвиги.

Поднимаясь по лестнице домой, я разговаривал по телефону с Борисом:

— Нет, у меня не получится. Я нанял репетитора и сейчас с головой погрузился…, — я остолбенел, поднявшись на свою лестничную площадку. — Я перезвоню. — сказал я и кинул трубку.

— Тимофей Кононов?

— Да.

— Привет. Не против, если мы войдём и немного побеседуем?

На лестничной площадке меня ждали мужчина и женщина. Они были полицейскими, хоть и носили гражданскую одежду. Я вспомнил её. В ту ночь, когда я выходил из полицейского участка, она проходила мимо, остановилась и странно на меня посмотрела.

— Майор полиции, Сотникова, — сказала она и показала удостоверение. — Это мой коллега — капитан Зимин.

Мужик с квадратным лицом и густыми бровями держал руки в карманах и смотрел на меня.

— Не бойся, Тимофей! — она положила руку мне на плечо. — Мы лишь зададим пару уточняющих вопросов и…

— Может, я лучше приду чуть позже в участок, а то у меня совсем нету времени и…

— Пять минут, — она улыбнулась и показала раскрытую пятерню. — И мы уйдём, обещаю!

— Ну, ладно.

Дав себе команду успокоиться, я расслабил руку, чтобы та перестала трястись, и с третьего раза попал ключом в замочную скважину. Толкнул дверь и первым вскочил в коридор. Дверь в лабораторию была открыта. Прямо с порога можно было увидеть…

— Извините за бардак, — сказал я, прошел по коридору и закрыл дверь в лабораторию.

Полицейские вошли следом и осмотрелись.

— Проходите туда, — я показал в свою комнату.

Я встал возле двери и ждал, пока они войдут. Так я чувствовал себя безопаснее. Как будто я мог запустить их внутрь, а затем перекрыть дверь и контролировать проход. Мой план тут же рассыпался. Майор Сотникова последовала моему приглашению, а Зимин встал рядом и кивком приказал заходить вторым. Спорить было бессмысленно.

— Я могу сесть? — спросила Сотникова.

— Да, конечно.

— Спасибо.

Она отодвинула от стола стул, подтащила его к дивану и поставила напротив. Затем посмотрела на меня, улыбнулась и пригласила садиться на мой же диван. И вроде был я был в своей квартире, где должен чувствовать себя в безопасности, но всё слишком быстро перевернулось с ног на голову. Выход, который хотел контролировать я, контролировал Зимин, а Сотникова возвышалась надо мной на голову, сидя на стуле, в то время как мне приходилось утопать в диванчике. Я проглотил слюну и втянул носом воздух. Они же слышат! Или нет? Я успокоился, напомнив себе, что у них не такие носы как у меня. Квартиру я проветрил, а дверь закрыл. Запах из лаборатории рано или поздно вновь наполнит квартиру, но не сейчас.

Сотникова достала чистый лист бумаги, положила на папку и взяла ручку. Приготовившись, она посмотрела на меня и улыбнулась:

— Несколько вопросов, ладно?

— Хорошо.

— Но прежде…, — она посмотрела на Зимина, а потом опять на меня. — Ты знаешь, Тимофей, все сотрудники нашего участка остались под большим впечатлением после случившегося в торговом центре.

— Я и сам.

— Правда? — она слишком наигранно склонила голову. — Ты и сам не ожидал, что у тебя хватит смелости?!

Зимин наконец вошел в комнату, подошел к шкафу и принялся рассматривать корешки книг. Я криво улыбнулся Сотниковой и пожал плечами.

— Я несколько раз пересмотрела записи с камер наблюдения и должна сказать, что ты действовал очень… очень хладнокровно! Отсюда у меня сразу и появился вопрос: что ты делал на той свалке с бандитами?

Лицо Сотниковой вдруг сделалось серьёзным. Она подалась вперёд. Я проглотил слюну:

— Простите?

— Забавно вышло, — дружелюбный оттенок в её голосе исчез. — Если бандиты, пытающиеся отжать часть мусорного бизнеса у Коваля, вывозят тебя на свалку, то логично предположить, что ты работаешь на Коваля, и таким образом они хотят на него надавить — через тебя.

— Я не понимаю о чем вы.

— Но Коваль же не совсем идиот, чтобы работать с подростками?! — она положила ногу на ногу, поправила на них папку, а сверху положила руки. — Я бы ещё поверила, если бы ситуация была в корне противоположная. А потом случается то ли авария, то ли стычка. Бомжи рассказали об упавшей с серпантина машине. Никто никуда не заявляет, и нам всем от этого только спокойнее. Мы все прекрасно понимаем, что бизнес, которым заправляет Коваль, пошатнуть можно только из высоких кабинетов. Все эти мелкие жулики, пытающиеся кого-то пугать или терроризировать, заканчивают одинаково. Почему я это рассказываю?

— И почему? — я пытался совладать с эмоциями и выжидал момент, чтобы незаметно вытереть капельку пота на лбу.

— Я рассказываю о том, как я рассуждала. На этих придурков со свалки мне срать с высокой колокольни. На записях мы увидели только как машина въехала на свалку, но не выехала. Пассажиры ушли раздельно. Ну и фиг бы с ним! Мелкая разборка, все живы, нет заявлений, нет проблем. Подросток? Да и чёрт с ним с этим подростком! Мало ли, как жизнь его крутанула. Ну оказался в ненужное время в ненужном месте. Бывает. Тут-то я свою цепочку причинно-следственных связей и оборвала. Стало неинтересно. А потом подросток со свалки появляется в моём полицейском участке. И это уже интересно. Интересно ведь?

На затылке у меня зашевелились волосы. Я вдруг вспомнил, что майор Сотникова обещала зайти всего на пять минут. Пять уже прошло. Значит она соврала? Могу ли я теперь их выпроводить? Чёрт, что за бред лезет мне в голову… Соберись!

Зимин закончил рассматривать книжный шкаф и подошел к полке с дисками для приставки. Я втянул носом. Запах стал сильнее.

— Тимофе-е-ее-й! — она помахала рукой у меня перед глазами.

— Да?

— Ты меня слушаешь?

— Да… то есть, — я прочистил горло. — Помните, я говорил вам, что у меня сейчас нету времени и…

— Как это связано? — перебила она.

— Что?

— Слушай, Тимофей, — она положила руку себе на грудь. — Я на самом деле не верю, что такой парень как ты способен сделать что-то очень плохое. Да и вообще, мы занимаемся делами намного более важными, чем мелкие разборки, кражи и даже наркотики, которые я почти уверена мы найдём в соседней комнате, — она показал рукой в коридор.

— Не-е-ет.

— Пускай, будет нет, — она улыбнулась. — Мы ведь и не за этим пришли.

— Пока что, — добавил Зимин, шарясь в моих дисках.

— Пока что, — она кивнула. — Я видела, как ты разговаривал с той девочкой, как ты вёл себя. Это всё очень мило. И я знаю, что у тебя отличная успеваемость в школе. Если ты вляпался в какое-то дерьмо, то я надеюсь, у тебя были на то причины. Повторюсь: мне всё это не интересно, и я не собираюсь копаться в твоём грязном белье. Я всю голову сломала, чтобы разобраться, как связаны эти два события: разборки на свалке и покушение в кафе, но и близко не додумалась. За тринадцать лет службы со мной такое впервые! Вообще ни одного варианта! Будем считать, что мы здесь из чистого любопытства, а ты, как парень, полюбившийся всему нашему участку, по доброте душевной это любопытство удовлетворишь. Идёт?

Хватит трястись! Сядь ровно! Дыши глубоко! Хорошо. Что мы имеем? Я должен дать ей то, что она хочет. И тогда она уйдёт. Хорошо. Нет, не хорошо… Я не знаю, чего она хочет. Как, мать вашу, связаны эти два события? Да никак! Нет, по факту, они связаны как раз-таки через меня. Мир гулей и бандитский мир, в которых в последнее время я прочно обосновался. Только такое я ей сказать не мог, да она и не хочет этого слышать. Она крутой коп, который решает крутые дела. У неё на всё есть объяснение. Нужно лишь глубже копнуть и сильнее надавить. Она хочет слышать, как в мире людей связана стычка на свалке и покушение в торговом центре. И ещё она не отказалась бы услышать в моём рассказе имя Коваль. И такой рассказ я мог бы придумать… если бы, бл*ть, у меня было на размышления чуть больше, чем сраные три секунды.

— Тимофе-е-е-ей? Ты где опять?

Если я начну гнать отсебятину, придумывая на ходу, она мгновенно почует ложь. И тогда станет вообще непонятно… Запах усилился. Совсем скоро и они его учуют. Хренов запах сейчас мешал мне больше, чем два копа. Время от времени я хватался за цепочку правильных мыслей и находил ключи к обороне, но запах меня постоянно сбивал. Вонь расчленённого и выпотрошенного гуля ползла по квартире, а я болтал с копами в соседней комнате. Чудненько.

— Кхе-кхе, — я поправился на диване. — Ну-у-у, ладно.

Сотникова склонила голову.

— Я примерно понял вашу позицию, а потому согласен говорить на вашем языке.

— И?

— Боюсь, я не утолю вашего любопытства. Эти два события не связаны. Во всяком случае они не связаны так, как бы вы этого хотели. Встреча на свалке произошла из-за… из-за бизнеса человека, имя которого вы назвали. А покушение в кафе — это последствия моего личного конфликта. Вот и всё.

— Хм-м-м, — Сотникова откинулась на спину и задумалась.

Зимин пару раз резко вдохнул. Скривился. Затем взял один из дисков и поднёс к носу. Понюхал. Поставил коробку на место, сунул руки в карманы и вышел в коридор.

— Простите, но!..

Я поднялся, но Сотникова остановила меня вытянутой рукой и широко улыбнулась:

— Ничего и не скажешь, — она пожала плечами. — Ловко ты увернулся от ответа. И я тебе верю. Я всегда знаю, когда мне врут. Другое дело, что ты ничего толком не рассказал, и от этого мне стало ещё любопытнее! Может, я всё-таки ошибалась, и ты не просто обычный подросток? Если вокруг тебя происходят такие вещи, то…

Зимин остановился в коридоре. Посмотрел по сторонам. Принюхался. Затем открыл шкаф и подвигал там мою одежду на вешалках.

— Товарищ, капитан! — я поднялся. — Простите, вы не могли бы не рыться в моих вещах?!

Он закрыл шкаф, сунул руки в карманы, встал в дверном проёме и с вызовом посмотрел мне в глаза.

— Ты чего орёшь?

— Не… я… Я… не…, — в груди колотилось так, что с трудом давались слова. — Я не ору. Просто товарищ майор сказала, что вы пришли как гости, а не полицейские. Мне не нравится, когда мои гости ходят и обнюхивают каждый угол.

Зимин промолчал и остался стоять в дверях.

— Смело, — Сотникова посмотрела на хмурого Зимина и пожала плечами, мол: «сама в шоке». — И всё же, я хотел бы получить хоть чуточку больше деталей.

Это было уже лучше. Я дал ей то, что она хотела, и теперь мог поторговаться. Позже я дам вам всё, что только захотите, хоть чистосердечное об убийстве Кеннеди, но сейчас — свалите нахер из моей квартиры!

— Давайте встретимся завтра, — я посмотрел Сотниковой в глаза и даже выдавил сносную улыбку. — В любое время, в любом месте. И я постараюсь дать вам чуть больше деталей.

Соглашайся! Ну же! Я различил заинтересованность на её лице. Впервые оно показалось мне хоть отчасти откровенным. Маска полицейского отошла в сторону и…

— Завтра, это, конечно, здорово, но…, — она вскинула руки, а затем хлопнула себя по коленям. — Давай говорить сегодня, Тимофей!

— Нет, — я помотал головой. — Слушайте, в конце концов, я впустил вас по доброте душевной и ещё потому, что у меня было пять минут свободного времени. Сейчас моё время закончилось, и я прошу вас уйти. Если я понадоблюсь вам для дачи показаний или ещё чего-то вы можете мне позвонить и назначить время, чтобы я мог…

— Придётся найти наркоту, — чуть разочарованно сказал Сотникова и махнула Зимину рукой. — Иди посмотри. Он аж весь трясётся, когда ты к той комнате подходишь.

— Подождите!

Я вскочил с дивана, но Зимин уже прошел четыре метра по коридору и открыл дверь в лабораторию…

— Да не суетись ты так, — Сотникова взяла меня за руку и посадила обратно на диван.

— Ты сказала, что зайдешь всего на пять минут, — сказал я, глядя ей в глаза. — Постоянно врёшь?

— Не забывайся! Перед тобой не девочка в кафе сидит, а майор полиции, понял?!

Она вдруг замолчала, а я слушал, как Зимин ходит по соседней комнате и шелестит полиэтиленом. Теперь и Кирилл вляпался. Расчлененка в доме у подростка, который вместе с аспирантом и работником научного центра… Какие у меня есть ауты? Вырубить ей? Вырубить их обоих? И что дальше? Со мной-то ладно, но Кирилла это не спасет. Пускай, я успею залить всё хлоркой или даже сжечь к херам всю квартиру, чтобы они не нашли его образцы ДНК. Но у него же целая сумка доказательств своей вины. И Кирилл ни за что не согласится от них избавиться. Кирилл и сам взойдет на эшафот, если надо. Лишь бы спасти Катю.

— Прости, что сорвалась, — Сотникова выставила перед собой руки. — Но ты тоже! Давай вернёмся на шаг назад, ладно? Чтобы он там ни нашел, если это, конечно, не биологическое оружие или…

Это бл*ть хуже…

— … нас это не интересует. Косяк, другой или даже пакетик белого… Тебе ничего за это не будет. Мы лишь хотим узнать чуточку больше. Хорошо? Не переживай, Тимофей, с тобой всё будет в порядке.

— В полном, бл*ть!

Зимин вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и стал в дверном проходе. Сотникова посмотрела на него. Он помотал головой.

— Серьёзно?! Ничего?!

Он пожал плечами.

— Ну это вообще! Я так рассчитывала, что…

Зимин посмотрел мне в глаза. Я посмотрел ему в глаза. Что? Мать вашу? Здесь? Происходит?

Сотникова повернулась к Зимину так, чтобы я не видел её лица. Она проговаривала ему что-то губами, а он ещё раз пожал плечами. Мне понадобилось время. И Сотникова и Зимин находились в шаге от потери сознания. В участок я бы с ними точно не пошел, а рассказать мне было нечего. Вырубить обоих, связать и закинуть на пару часов в ванную — было единственным вариантом, а сейчас… Зимин вёл себя странно. Сотникова поднялась и направилась к нему. Она хотела переговорить с ним с глазу на глаз. Зимин обязан был найти для неё наркотики. Я сидел на диване, мял обивку и ждал. Ждал, пока в моей голове сложится хоть что-то похожее на объяснение. А потом я вдруг понял, что ждать больше нельзя. Нужно действовать.

— Стоять! — крикнул я и вскочил с дивана.

Сотникова повернулась и улыбнулась. Её веселила моя злость, но недолго. Первые несколько секунд. Потом её лицо изменилось. Она повернулась ко мне и чуть попятилась к Зимину. Меня рвало от злости. Я чувствовал, как волосы встают дыбом, по телу бегут мурашки. Появилось онемение в глазах, как в тот раз, когда я едва не попробовал плоть у Москвиной. Зрение стало острым, но очень узким. Лицо налилось кровь, раздулись ноздри, на шее проступили вены.

— Ты какого хрена расхаживаешь по моей квартире?!

— Слышишь, ты! Мы вообще-то при исполнении…

— ВОТ ИМЕННО, МАТЬ ТВОЮ! — что-то животное вырвалось из меня вместе с этим криком. Голос больше не походил на мой. Я рычал и скалился. Крошечная Сотникова представлялась мне тушкой, брошенной в клетку к хищнику. — ТЫ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ! ЕСЛИ ТЫ ПРИШЛА В ГОСТИ, ТО УВАЖАЙ ХОЗЯИНА, А ЕСЛИ ТЫ ПРИШЛА ЧТО-ТО ВЫНЮХИВАТЬ, ТО ВАЛИ В СВОЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК И ВОЗВРАЩАЙСЯ СО СРАНЫМ ОРДЕРОМ НА ОБЫСК!

— Ты как со мной?..

— ВОН!!!

Я сжал кулаки и пошел вперёд. Сотникова и Зимин просочились в коридор. Майор спряталась за плечом капитана. Зимин выглядел спокойным, но не решался ничего сделать. Оттесняя Сотникову рукой, он вывел её на лестничную площадку.

— В следующий раз будем разговаривать через решётку! — крикнула Сотникова.

— Слушай запись нашего разговора в сети! — соврал я.

— Что?! Ну я тебе устрою сладкую жизнь! По закону запись сотрудников при исполнении разрешается только с их согласия! За это ты тоже понесёшь ответственность!

— Вспомнила о законе… Сука, лживая.

— ЧТО?! Зимин! — она подтолкнула его вперед. — Арестуй его!

— Всего доброго, — я закрыл дверь.

В глазок я не смотрел, но через дверь чувствовал их запахи. Два человека постояли на лестничной площадке, а затем пошли вниз. Я закрыл дверь на замок, прошел по коридору и толкнул дверь в лабораторию. Чуда не случилось. Всё было ровно так, как я и оставил. Полиэтилен, много крови, расчленённые куски гуля. Я начал перебирать в голове объяснения. Подходящего не нашлось. Во всяком случае не нашлось быстро, а долго думать над этим я не собирался. Время заканчивалось.

Я сходил на кухню и выпил литровую бутылку воды. Жажду она не утолила, зато я выровнял дыхание. Позвонили в домофон. Приехала доставка. Через десять минут мой коридор завалили рулонами с полиэтиленом, клейкой лентой и чистящими средствами. Я взялся за дело. Вымывать всё начисто не было времени. Прежде чем снять старую пленку я нанёс на неё липкий дезинфицирующий раствор, а сверху засыпал хлоркой. Затем я собрал оставшиеся части тела и сложил их в чёрные мешки. Скорее всего, у патологоанатома возникнут вопросы, но меня это уже не будет касаться. Я содрал всю пленку со стен и сложил кучей посредине комнаты вместе с останками гуля. Решать всё нужно было прямо сейчас. Выделенные сутки подходили к концу.

Достав из шкафа припасённую канистру бензина, я залил всю комнату и особенно тщательно полил на кучу. Оставил канистру, ещё раз залез на антресоли. В комнате до головокружения воняло бензином, но этот запах был в сотни раз приятнее, нежели гниющие останки. Я пододвинул рабочий стол Кирилла вплотную к стене, достал мобильник и уместил его на полочке микроскопа. Включил фронтальную камеру. Поправил. Отлично. Он увидит всё из первого ряда. После я сходил в ванную, смочил несколько полотенец и закрыл ими щели в двери. Это должно было на время сдержать пожар. Взяв канистру, я взобрался на кучу полиэтилена и хорошенько окатил себя с головы до ног. Взял в правую руку пистолет, передёрнул затвор и приставил к виску. В левую руку взял зажигалку. В голове крутилась одна и та же мысль: «после того, как я чиркну барабанчиком зажигалки, нужно успеть выстрелить два, а лучше три раза. Чем сильнее я себя раню, тем меньше у меня будет шансов — выбраться из огня». Я наклонился к столу, пролистал журнал телефонных звонков, нашел Игната и поднёс палец к кнопке «Видеовызов». Он должен увидеть это своими глазами. Смысл вредить моим близким умрёт вместе со мной.

Мой взгляд скользнул чуть левее, и я увидел камеру. Небольшая фиговина размером со спичечный коробок. Раньше её там не было. Кто-то порвал пленку вокруг корпуса анализатора и сунул камеру в нишу. В дверь позвонили. Поразмыслив несколько секунд, я спрыгнул с кучи, вышел в коридор и посмотрел в глазок. Зимин. Один. Я открыл дверь. Зимин осмотрел меня с ног до головы. В одежде, протопанной насквозь бензином, с зажигалкой в одной руке, со стволом — во второй. Зимин сунул руки в карманы:

— Можно войти?

Я хорошенько втянул носом воздух. И хоть запах бензина всё перебивал, запах Зимина я учуял, как и в первый раз. Он был человеком. Пожав плечами, я развернулся и пошел в комнату. Зимин закрыл входную дверь и вошел следом за мной.

— Я бы с удовольствием послушал твою историю, — сказал я, взбираясь на кучу. — Но у меня нету времени. Хотя предположить было бы интересно, — я почесал дулом за ухом. — Учитывая ваши с Сотниковой подходы к работе… Думаю, ты либо работаешь на Коваля, которого я знать не знаю, либо просто решил, что за расчлененку в комнате у подростка можно сорвать куш. Только вот денег у меня нету. Какие-то есть, но сомневаюсь, что ты рассчитывал на такую сумму. Можешь взять в той комнате, в тумбочке под телеком. И закрой, пожалуйста, за собой дверь! — я показал взглядом на зажигалку и пистолет. — У меня тут кое-какие дела.

Зимин слушал меня и молчал. Затем подошел и протянул руку, чтобы отобрать зажигалку. Я сжал кулак. Зимин обхватил мой кулак. Для человека хватка у него была крепкая.

— Зажигалку дай! — сказал он.

— Лучше отойди, или я сделаю тебе больно.

Я потянул руку на себя, но Зимин весь напрягся и удержал захват. На выяснение отношений и любезности у меня не было времени. Я спрыгнул с горки, поставил Зимина в дверной проход и ударил ногой в грудь. По моим ощущениям он должен был оказаться примерно на кухне, завалив при этом холодильник, но… Не понял. Зимин отошел всего на полшага, а его большая мускулистая рука ещё крепче сжалась на моей. Он надавил сильнее, захрустели костяшки.

— Ты сам этого захотел! — я замахнулся и ударил прикладом пистолета.

Зимин отклонился, потащил меня за собой и натянул на свой локоть. В голове зазвенело. Я не понимал, что происходит, но знал, что поддаваться большее нельзя. Я дёрнул его в сторону и направил пистолет в живот. Зимин перехватил его, заломил кисть и ударил меня лбом в нос. Я упал на кучу. Из поломанного носа хлынула кровь. Он пошел на меня. Я брыкнулся, ударил его пятками по коленям и, разбрасывая окровавленный полиэтилен, вскарабкался на горку.

— Значит сдохнешь вместе со мной! — сказал я и чиркнул барабанчиком.

Появилась искра, за ней выросло пламя. Я опустил руку и почти поднёс её к штанине… Зимин быстро рванул вперёд. Очень быстро. Сделал короткий шаг, подпрыгнул и с разножкой ног в воздухе удирал по руке. Кисть пронзила боль. Руку подкинуло вверх, и я выбросил зажигалку. Она подлетела и погасла. Я выпустил ствол и попытался поймать зажигалку правой рукой, а Зимин сложившись в воздухе после первого удара, распрямил ноги и ударил меня в живот.

Затряслись стены. Я телепортировался от кучи в угол комнаты. На плечи и голову осыпалась штукатурка. Я попробовал распрямить спину. Не вышло. Тогда я толкнулся руками, вскрикнул и поднялся сквозь боль. В одной руке у Зимина была зажигалка, в другой — ствол. Он презрительно посмотрел на одно и другое, отбросил в сторону.

— Что тебе нужно?! — спросил я, вытирая стекающую по лицу кровь. — Впрочем, мне насрать!

Я подцепил рукой канистру и запустил. Пока Зимин уворачивался, я подскочил к столу, схватил микроскоп и обрушил ему на голову. Зимин пошатнулся. Из короткостриженой головы полилась кровь. Я ударил ему коленом в живот и вцепился руками в горло. Зимин схватил меня под мышками, встряхнул с нечеловеческой силой, а затем перевернул верх ногами и ударил головой в пол. Я спикировал, коснулся головой ламината, а тот взбугрился и разлетелся в стороны. Зимин протащил меня несколько метров, счесывая моей головой слой ламината и счесывая ламинатом мою голову. Затем он поставил меня на ноги. Перед глазами всё поплыло, потемнело. Часть головы от уха до макушки пылала и кровоточила. Ошметки кожи, лица и волос свисали до самого плеча. Я выставил руки, пытаясь схватить его за плечи. Зимин оттолкнул меня. Впервые за всё время на его лице появилось напряженность. Он сделал шаг, завел правую руку назад, сморщился и, сделав круговое движение, от которого я почувствовал воздушный удар, впечатал тыльной стороной кулака мне в голову. Ноги мои надломились, хрустнул позвоночник. Я сложился на полу гармошкой и отключился.

… … …

Зимин завершил вызов и положил телефон в карман. Угораздило же его сделаться напарником именно этой Сотниковой. Вспыльчивый женский нрав, наплевательское отношение ко всему и ко всем, что её не интересует. Впрочем, Зимина правосудие тоже мало интересовало. Просто тяжело был удержать Сотникову. У него, по долгу службы (не в полиции), часто появлялись свои дела. Будь на месте Сотниковой любой другой полицейский, он нашел бы для них время. С Сотниковой так не работало. У неё дела находились всегда, а Зимин, который использовался прежде всего, как живой щит в её разборках на самых высоких уровнях, постоянно должен был быть рядом. Вот и сейчас, чтобы скинуть Сотникову ему пришлось звонить наверх. Оттуда позвонили в министерство, из министерства спустилось до начальника, а уже начальник приструнил Сотникову. Зимин поёжился… Для того, чтобы отклеить от себя бабу, ему пришлось звонить наверх. О боже… И что о нём после этого подумают?

Зимин посмотрел в окно. Напряг спину, подхватил создавшееся внутреннее напряжение в районе поясницы, поднял его к диафрагме и выпустил. Тело содрогнулось, белки глаз на секунду стали фиолетовыми. Затем он моргнул и вернул им прежний цвет. Никого. Один гуль-подросток валяется в соседней комнате, а в радиусе двух километров других нет. Чёрт! Зимин в очередной раз поругал себя за то, что попусту растратил энергию. Достал из кармана капсулу, закинул в рот, проглотил. Он ведь и так знает, где находится Игнат, к чему просто так рыскать? Привычка. Привычка, которая теперь ему мешала, но которую он так боялся забыть.

Все предыдущие дела Зимина были простыми, понятными и зависели исключительно от него. Найди — предупреди; найди — убей. Найди — предупреди; найди — убей. Найди — накажи — убей. Найди — запугай — накажи. Найди — донеси — накажи. Просто, понятно и зависит только от него. Теперь же ему достался этот долбанный Игнат. Найди-убей тут не работало. Тут нужен был особый подход, а Зимину эти подходы были чуждыми. Но ничего не поделать. Дело есть дело.

В соседней комнате раздались стоны. Зимин сунул руки в карманы и пошел.

… … …

Открыв глаза, я долгое время не мог понять: что со мной случилось. Тело не слушалось, голова клонилась к одному боку, а перед глазами зависла серая картинка с потёртостями. Позже я понял, что лежу на боку. Затем так сильно кольнуло в голове, что я застонал. И только когда меня одёрнули, и я увидел рожу Зимина я всё понял. Я лежал связанным, на боку, мордой в стенку. От ног до плеч моё тело было перевязано ремнями и верёвками. Я вдохнул полной грудью и попробовал их разорвать, но стоило лишь чуть напрячься, как в голове взорвалась осколочная граната. Зазвенело в ушах. Я чуть снова не потерял сознание и бросил попытки освободиться. Отдышался. Заметил, что в комнате стало темнее. Твою мать… Наступил вечер, а значит…

— Послушай, а-а-а, — собственный голос ранил меня в голову. — Послушай, Зимин, мне нужно срочно… Он… А-а-а!.. Люди пострадают, если я… А-а-а-а, бляха!

Зимин схватил меня за ремень на груди и потащил в мою комнату. Завалил на диван, взял рукой за лицо и поправил, будто настраивал объектив камеры, чтобы я смотрел прямо на него.

— Короче, это…

— Зимин… мне срочно… нужно….

— Да помолчи, ты! — крикнул он и вскинул руку. — Дай сказать!

— Если я не… он… убьёт…

— Он так и так убьёт, — Зимин махнул рукой.

И я заткнулся. Зимин хоть ничего толком и не сказал, но я почему-то был уверен, что мы будем говорить об одном и том же человеке.

— Ситуация такая, — Зимин широко расставил ноги. — Умирать тебе нельзя и…

— Кхе-кхе-кхе!

— Твою мать, — Зимин поднялся, достал из кармана коробочку, а из неё — пилюлю. — Глотай!

Я проглотил, боль стала заметно слабее.

— Дохнуть тебе нельзя.

— Кто ты?

— Ты сейчас, Кононов, меньше рот открывай и больше слушай. Понятно? В третий раз повторяю: дохнуть тебе нельзя!

— Кто же мне запретит?

— Я.

— Будешь хвостиком за мной ходить и вырубать каждый раз, когда я осмелюсь?

— Да брось! — Зимин хмыкнул и откинулся на спинку. — Это сейчас форс-мажор случился. Хорошо, я камеру у тебя оставил, а то мог бы и не успеть. Не думал, что ты от Сотниковой так быстро оклемаешься. Ну да ладно. Зачем же мне за тобой ходить. Существуют более современные методы.

— Например?

— Например, разговор, — Зимин проглотил слюну, словно сам не верил своим словам.

— О чём разговор? Кто ты? Я же слышу, что ты не гуль, тогда…

— Разговор о твоих близких. Думаю, тебе это не ново, но рычаг действенный. Ситуация следующая: ты должен остаться в живых, и ты должен подружиться с Игнатом.

— Сука…

— Понимаю, — Зимин кивнул — Неприятно, но…. Выбора у тебя нет. Но есть и хорошая новость, в отличие от других…, — Зимин замолчал и махнул рукой. — Неважно. В общем, тебе и делать-то почти ничего не надо. Он ведь сам за тобой хвостиком вьётся.

— Зачем тебе это? Кто ты?

— Поиграй в его игры. Предназначение, великая война и бла-бла-бла. Он сам тебе всё расскажет.

— Кто ты?!

— Вот заладил.

— Скажи!

— Ну-у-у…, — Зимин почесал шею. — Он называет нас Ведьмаками. Вряд ли тебе это о чём-то говорит. Да и название устаревшее, теперь мы, скорее — объединение по контролю за популяцией. Но, слушай, Кононов! Тебе сейчас лучше об этом не думать! Тебе нужно настроиться на Игната и…

— Хрен тебе! Я отказываюсь! Я лучше сдохну, чем…

— Да не лучше! Я же сказал! Если ты откажешься, то Кирилл присядет лет на двадцать и уже в тюрьме узнает, что его Катя умерла от неоперабельной опухоли. Твой братик с его супергениальными проектами тоже получит срок. Поверь, там есть за что. В квартире твоих родителей может произойти «хлопок газа», а Анастасия Вишневская — участница всевозможных соревнований по легкой атлетике — может заразиться неизлечимой болезнью во время сдачи крови. Так что…

— Ублюдки!

— Конечно, ублюдки, — Зимин пожал плечами. — Но что поделать?! Да и как посмотреть. События, о которых я рассказал, кажутся судьбоносными в твоём собственном мире, а в масштабах всего мира — так… пустяк.

— Свой огромный мир можешь засунуть себе в задницу, чтобы тебя надвое разорвало! Ничего не выйдет. Игнат пугает меня тем же! Он уже взялся за дело! Так, какая мне нахер разница, кто будет ломать жизни моих близких?! Почему я должен…, — я замолчал.

Зимин посмотрел мне в глаза и утвердительно кивнул:

— Именно. Ты прекрасно знаешь, как удовлетворить и его, и мои потребности. Будь иначе, я бы и разговаривать с тобой не стал. Мне мясо есть не приходилось, но если бы так встал вопрос. Не такая уж это и большая цена за спасение стольких жизней, в том числе своей.

— Зачем тебе Игнат? Чем вы занимаетесь? Что это за организация такая?!

— Ты и так узнал больше, чем было положено. Других ответов не будет. Съешь мясо, стань гулем и подружись с Игнатом.

В голове кольнуло, во рту стало горько.

— И что дальше? — спросил я после долгой паузы.

— Ничего особенного. Просто будешь рассказывать мне о нём. Что он говорит, что делает, какие у него планы. И… Не смотри на меня так!

— Ты не гуль, но и не человек. Тогда кто ты?!

— Я человек, — спокойно сказал Зимин. — Просто, не совсем обычный.

— Значит ты меня вербуешь, чтобы?..

Прозвучал рингтон телефона. Зимин сходил к тумбочке и принёс его мне. На телефон пришло сообщение с фотографией от Игната. На фото был Борис. Он лежал на бордовом диване в логове. Бледный, без сознания. На лице, руках и обивке дивана виднелись следы крови, а на шее — глубокая и развороченная дырка, из которой сочилась жидкость. Под фото была подпись: «Я взял твоего дружка к нам в команду, чтобы тебе не было грустно!;)».

Зимин заглянул в телефон, выпрямился и похлопал меня по плечу:

— Насколько я понимаю, у тебя появились ещё одни сутки. Этого должно хватить, чтобы настроиться и чуточку проголодаться.

Всё было кончено. Сначала Игнат пытался убить Настю, а затем избил Марка и его парней. Но Борис… Он обратил его. И тут уже больницей или психологом не отделаешься. Мои проблемы вышли за пределы моего контроля. Пострадали невинные близкие мне люди, а теперь один из них и вовсе стал…

Я лежал на диване. В воздухе парили частицы, отвечающие за запах Зимина. Он ушел. В руке я держал телефон и бесконечно жал на кнопку «вызов». Абонент «Борис» был не в сети. Теперь нас стало двое. Я не смог помочь себе, а ему — подавно. Не уверен, что пристрастия к обычной еде передаются при обращении в гуля, но если это так, то Борис долго не продержится. Борис вообще нисколько не продержится. Твою мать… По моей вине моего самого близкого друга обратили в гуля. Пройдет несколько недель, и он вкусит плоть.

Телефон завибрировал. Звонил Кирилл.

— Да.

— Кажется, я кое-что нашёл! — крикнул он и тут же понизил голос. — Приезжай ко мне в центр. Только на этот раз выбери парадный вход, я заказал тебе пропуск. Жду!

Кирилл бросил трубку, не дождавшись моего ответа. Что бы он там не придумал, оно мне не поможет. Уже нет. Меньше чем через двадцать четыре часа я попробую человеческое мясо. Сожру себе подобного и превращусь в одного из них. Буду заглатывать плоть, давиться, как собака, и закатывать от счастья глаза. Вот и всё.

«Захвати, пожалуйста, в аптеке вот это» — прислал Кирилл сообщение с прикрепленной фотографией лекарства.

«Хорошо», — ответил я и поднялся с дивана.

Уж лучше я проведу оставшиеся часы, помогая Кириллу, чем потрачу их на бессмысленное общение с близкими людьми. Всем от этого становится только хуже. Я написал сообщение Игнату, чтобы тот ждал меня завтра вечером, надел кроссовки и вызвал такси.

… … …

— Нашел, — сказал Кирилл.

— Что? — я вошел и закрыл за собой дверь.

— Зацепку! — он уткнулся глазом в окуляр микроскопа и поманил меня рукой. — Иди сюда!

Под прицелом электронного микроскопа лежало очередное стеклышко. На нём лежала красно-коричневая капля.

— Сам посмотри! — Кирилл отпрял от окуляра.

Поставив на стол банку с лекарством, я посмотрел в микроскоп. В выпуклой луже плавали серые частички.

— Секунду! — сказал Кирилл и подошел впритык.

Перед глазами у меня появился конец огромной медицинской иглы. В приближении она напоминала срезанную по диагонали железную трубу. Она проткнула пузырь. Спустя секунду из неё полилась розовая жидкость со светло-серыми частичками. Началась возня. Розовая жидкость вытягивалась и сжималась. Она напоминала воздушный пузырь, трясущийся на ветру и грозящийся в любой момент лопнуть. Так и произошло. Стенка розового пузыря лопнула, светло-серые частицы смешались с серыми. Одни пристыковывались ко вторым, другие отталкивались, третьи окружали четвёртых.

— Ну что?! — Кирилл отвёл меня от микроскопа и заглянул сам. — Видел?!

— Ага. Пояснительная бригада прилагается?

Кирилл что-то промычал, прилип к окуляру и заулыбался. Затем оторвался, сунул руки в карманы и посмотрел на меня.

Дверь в лабораторию открылась. Вошел парень в очках, с одним наушником в ухе и стаканом кофе. Сощурившись, он посмотрел на меня, а затем обратился к Кириллу:

— У тебя опять гости?

— Да, — Кирилл пошел парню навстречу. — Саша иди ещё немного погуляй, ладно?

— В смысле? — Саша поправил очки.

— В прямом! — Кирилл открыл дверь и почти пинками выпроводил Сашу. — Сходи к… Куда хочешь сходи! У меня тут очень важный разговор!

— Не понял! Вообще-то мы тут вместе работаем, и я…

Кирилл захлопнул перед ним дверь и повернул замок. Саша постучался и потребовал открыть. Кирилл провернул замок на ещё один оборот, сунул руки в карманы и дождался, пока коллега не уйдёт.

— Лихо.

— О чём это я? — спросил Кирилл, возвращаясь ко мне.

— Ты за что-то зацепился, — сказал я и сел.

— Точно! Нашёл нужные гены, а теперь провожу опыты с предварительным взаимодействием. Боялся, что на это уйдет несколько недель, но всё получилось быстрее, — Кирилл сел рядом, протянул руку к бутылке с водой, но случайно взял баночку, которую я принёс, отвинтил пробку и заметил что-то неладное, когда понёс бутылку ко рту. — Ё-моё!

— Тебе бы поспать.

— Сейчас точно нельзя, — Кирилл достал из кармана таблетку и проглотил. — Меня прёт.

— Вижу.

— В научном плане! — Кирилл запил нормальной водой. — Такое бывает редко, но иногда случается. Нужно выжимать из этого максимум. Бывают такие дни, когда всё получается. За что бы ни брался, к какой бы задаче ни подходил, всё решается на раз два. Вот уже тридцать часов я держусь в потоке и надеюсь протянуть ещё десяток. Клеточную структуру я изучил достаточно хорошо и теперь примерно представляю: с чем мы имеем дело. За следующую неделю я хочу подготовить экспериментальную версию препарата и испытать её на животных. Если испытания пройдут хорошо….

— Ты собираешься вколоть это Кате?

— Да, — Кирилл вдруг выпрямился и посмотрел мне в глаза.

— Не боишься?

— Боюсь не опробовать.

— Ясно.

— Я излечу Катю, а потом займусь тобой. С учетом прогресса последних нескольких дней…, — Кирилл почесал голову. — Месяца через два начну работу над твоей проблемой.

— Хорошо.

— Хорошо? — Кирилл нахмурился. — Ты не выглядишь радостным?

— Всё в порядке.

— Разве? — Кирилл поднялся и скрестил руки на груди. — Рассказывай!

— Тебе не нужно этого знать.

— Как это не нужно знать?! Твои проблемы автоматически становятся моими проблемами. Для исследований и экспериментов мне понадобится ещё материал, а без тебя мне его не достать! Что случилось?! Есть из-за чего волноваться?!

И я рассказал. В конечном счете Кирилл должен был знать, что происходит. Он был прав. От моих действий зависела его работа, а от его работы — жизнь Кати. Кто знает, что случится после полного обращения. Кем я стану, о чём буду думать, чего желать. Останусь я собой или… Кирилл должен был знать. Меньше чем через сутки случится то, что окончательно изменит мою жизнь и наверняка повлияет на его жизнь.

— То есть этот полицейский, хотя какой он, к черту, полицейский! — Кирилл схватился за голову. — Он хочет, чтобы ты съел мясо и подружился с этим психом, чтобы сливать ему информацию?!

— Да.

— Твою мать…, — Кирилл вскочил со стула и пошел по лаборатории. — И потом мозг, получив то, чего он так долго хотел, передаст сигнал клеткам о возможности перестроения. Ты станешь гулем и… Всё изменится. Когда это должно произойти?

— Завтра вечером.

— О, чёрт!

— Давай договоримся так, — я подошел к нему и положил руку на плечо. — Продолжай заниматься изучением и проводи опытные испытания несмотря ни на что. Я не могу ничего гарантировать, но… Что бы ни случилось, я постараюсь тебе помочь. Я встречал других гулей. Так уж сложилось, что я выбирал не самых приятных в общении особей, но должен сказать: даже в них оставалось человеческое. Гули способны рационально мыслить, а их желания…

— Гули меняются, — сказал Кирилл и посмотрел мне в глаза. — Все помнили Грачева милым, добрым и рассудительным ученым. К нему набивались в ученики, потому что с ним было приятно работать. Став гулем, он изменился. Желание избавиться от проклятья с каждым днём становилось всё острее. Сначала он лишь приближался к границе человеческих норм и поведения, а потом шагал через неё туда и обратно, не задумываясь. Грачев убивал, Грачев требовал, Грачев брал то, что могло ему помочь. Он стал одержим идеей вновь стать человеком. И за этой одержимостью он сам не заметил, как перестал им быть.

Кирилл замолчал. Я убрал руку с его плеча. Повисла долгая пауза. Затем Кирилл поднял глаза к потолку, задумался и сунул руки в карманы. Несколько раз моргнул, почесал мочку уха и пошёл к микроскопу.

В дверь постучали:

— Ефимов, открывай!

Кирилл спохватился, открыл дверь. На пороге вновь появился Саша:

— Если вам надо поговорить, то идите и говорите в коридоре!

— Послушай, Саша!..

— Не собираюсь ничего слушать! — Саша попытался проскочить мимо Кирилла. — Если Востриков увидит, что я шатаюсь в центре без дела, то премии мне снова не видать! Дай пройти!

— Стоять! — Кирилл схватил Сашу за ворот халата и толкнул в проём двери.

— Совсем озверел?!

— Поживёшь месяц без премии!

— Чего?!

— Того! — Кирилл толкнул его обеими руками, и тот выскочил в коридор. — Лучше пусть Востриков узнает о том, что ты бездельник, чем вор! Ты же не хочешь, чтобы я рассказал, что ты продаёшь препараты из центра в даркнете?!

Глаза Саша округлились. Лицо налилось красным. Он открыл рот, но не нашёл, что сказать.

— Погуляй! — вздёрнув губу, приказал Кирилл и закрыл дверь.

На этот раз Саша ушёл без повторных стуков. Кирилл поправил халат и подошёл к ящику с инструментами:

— Сядь на кресло и обвяжи левую руку жгутом!

— Это ты мне? — я осмотрелся. В лаборатории больше никого не было.

— Быстрее!

— Давай не будем, ладно? — я пошел к двери. — У тебя куча дел. Тебе не нужно бессмысленно тратить время, которого у тебя и так нет.

— Садись!

Кирилл крикнул слишком убедительно. Я сел.

— Уж что-то, а пятнадцать часов перед тем, как ты совершишь самый ужасный человеческий поступок, я для тебя найду. Поработай кулаком!

— Что ты задумал? — я закатал рукав.

— Пока не знаю, — ответил Кирилл, вскрывая одноразовый шприц.

… … …

— Аккуратнее, Марк!

— Да, нормально!

— Ты сейчас себе ещё что-нибудь сломаешь!

Марк балансировал на коляске на двух колесах. Маленькие покачивались то вверх, то вниз, а большие скрипели на линолеуме.

— Заняться тут особо нечем…, — он едва не потерял равновесие, но удержался. — Вот и приходится…

На тумбочке стоял смартфон. С экрана на него смотрела Маша. Она была слегка напугана и время от времени содрогалась вместе с коляской.

— Когда ты ходил на костылях, мне было спокойнее, — сказал она.

— Не бойся!

Закончив с трюком, Марк опустился на четыре колеса и подъехал к тумбочке. Припарковался поближе к телефону и откинулся на спинку инвалидного кресла.

— Завтра придёшь?

— Обязательно, — Маша с облегчением выдохнула и улыбнулась. — Что тебе принести?

— У меня всё есть. Не хватает только тебя.

На экране высветилось сообщение о входящем вызове.

— Ого, Тимоха звонит! — сказал Марк. — Я перезвоню, ладно?

— Хорошо.

— Целую.

— И я тебя.

Марк принял вызов и приложил телефон к уху:

— Да.

— Привет, Марк.

— Привет, Тим. Что с голосом?

— Всё нормально. Как у тебя дела?

— Ну так… Осваиваю новый вид четырехколесного транспорта.

— Я хочу попросить тебя о помощи.

— Слушаю.

— Тогда на оупен-эйре Теплый говорил, что у него есть знакомый, который разбирается во всяких этих штуках с биллингом звонков и тому подобное.

— Тебе это зачем?

— Это касается нашего общего знакомого — Игната. Хочу немножко усложнить ему жизнь.

— Хм-м-м, а что именно?..

— Ты не мог бы отправить ко мне Теплого? Мы бы с ним переговорили, а потом он передал тебе не по телефону?

— Заинтриговал, — Марк хрустнул шеей. — Ладно. Где тебя найти?

— Сейчас скину адрес.

… … …

Кирилл работал, как заведенный. Если бы я не знал, что он на ногах уже сорок часов, ничего подобного и не подумал бы. И даже наоборот — с каждой минутой он становился всё активнее и активнее. Метался от стола с пробниками к микроскопу, от него — к анализатору. Параллельно с этим у него что-то смешивалось, отстаивалось и булькало в колбах. Я поглядывал на часы. Время близилось к обеду. До встречи с Игнатом осталось не больше пяти часов.

Уже в десятый раз Кирилл разложил на столе кусочки тканей гуля. Вооружился колбой и пипеткой. Одно время Кирилл проговаривал, то, что он делал. Держал меня в курсе дела, а параллельно подбадривал себя. Но после пятой или шестой попытки (на каждую уходило не меньше часа) он замолчал и работал в тишине. Я лишь косвенно понимал, что он делает, но зато хорошо запомнил практическую часть: сейчас Кирилл будет наливать капельки из колбы на ткани гуля и по очереди смотреть на них в микроскоп. Одни из них сжимались, другие шипели, третьи растягивались, а четвёртые становились рыхлыми и рассыпались прямо на стеклышке. Каждый из кусочков показывал разную реакцию на разную жидкость. Мне казалось, что это хороший знак. Если Кирилл пытался решить задачу методом перебора, вариативность ответов должна была в этом помочь. Тем не менее, я слышал лишь его вздохи. Раздраженные и самую малость обреченные. Вздохи, после которых, Кирилл сметал образцы в контейнер и начинал всё заново.

После десятой попытки он выпрямился, снял перчатки и швырнул их на стол.

— Во всяком случае, ты попытался. — сказал я.

— И не зря, — ответил Кирилл.

— Правда?

— Иди сюда!

Я подошел к столу. Кирилл достал из сумки ещё два кусочка ткани. Раньше эти кусочки были частью какого-то внутреннего органа полугуля-полуальгуля. На один из кусочков он налил голубоватую жидкость, а на второй не стал. Затем он взял другую пробирку и капнул из неё на пустой кусочек. Капля впиталась. Усохшая ткань давно умершего гуля чуть порозовела и стала сильнее пахнуть. Кирилл капнул на второй кусочек. Капля опустилась на ткань и собралась на ней пузырьком, точно сгусток подсолнечного масла на горячей сковородке. Она скользила по ткани при любом дуновении ветра, иногда разделялась, а потом собиралась обратно.

— Видишь, не впитывается? — сказал Кирилл.

— Вижу, — ответил я. — И что это значит?

— Это значит, что я могу подарить тебе немного времени, — Кирилл посмотрел на меня. — Если оно тебе, конечно, нужно.

Полдня Кирилл разливал капельки по кусочкам гуля и нашёл подходящую. Подобранный компонент он назвал нервнопаралитическим блокатором. Это была комбинация химических элементов, которая без последствий приостанавливала любую активность соприкасаемых клеток. Он облил меня пояснениями с ног для головы, насыпал полные карманы определений и завалил химическими формулами. Я слушал, кивал и понял из его рассказа следующее: нервнопаралитический блокатор — это заморозка. Новокаин или любая другая подобная ему хрень. Но расширенного действия. Соприкасаясь с тканями, вещество Кирилла не только «препятствует генерации импульсов в окончаниях чувствительных нервов и проведению импульсов по нервным волокнам», но и «препятствует обмену веществ внутри клетки, что временно блокирует её природную функциональность». Короче: клетки замораживаются и перестают делать то, что обычно делали.

Казалось бы, как это может мне помочь? Обколовшись блокатором, я приду к Игнату бесчувственным тюфяком и… что?

— При правильной дозировке и тягучести вещества мы сможем создать оборонительную колбу внутри твоего пищевого канала, желудка и даже рта, — сказал Кирилл.

— Ого. Это как перед пьянкой съесть масло, чтобы не так сильно вставляло?

— Очень похоже. Только масло работает, как непосредственная защитная оболочка, мешающая проникновению алкоголя в кровь, а блокатор деактивирует активность клеток. Содержимое твоего желудка будет соприкасаться со стенками, по питательное вещество в организм поступать не будет.

— И это сработает?

— Откуда мне знать?! — Кирилл хлопнул себя по ногам. — Блокатор должен дать тебе время.

— Значит, я смогу съесть мясо, но полного обращения не произойдёт, потому что мой желудок не переварит его.

— Теоретически, да.

— Теоретически? — я склонил голову и посмотрел Кириллу в глаза.

— Ты дал мне на всё про всё десять часов и хочешь, чтобы я дал тебе гарантии?! — Кирилл взъерошил волосы. — Результат эксперимента вообще случайно получился. Я рассчитывал с помощью препарата полностью нейтрализовать способность клеток к изменению. Но не вышло. Если тебя не интересует временный блокатор, то прости. Больше ничего я тебе предложить не могу.

— Почему же не интересует? — я прошелся по лаборатории, взял бутылку и несколько раз подбросил её в воздух.

Кирилл, заметив, что я с головой погрузился в мыслительный процесс, занялся делом. Годный экспериментальный образец из колбы нужно было размножить до нескольких литров.

Батарейка у Кирилла садилась. Рано или поздно это должно было случится. Он подолгу смотрел на компоненты, сделался медлительным и сонным. И всё же работу он завершил. На столе появилась полуторалитровая бутылка с голубоватой жидкостью.

— Полощешь рот и горло, пока не почувствуешь покалывание и онемение, потом пьёшь маленькими глотками. Выпить нужно всю бутылку, — Кирилл почесал за ухом. — Должно хватить.

— И потом я смогу… есть?

— Да. Блокатор действует около сорока минут, но я бы не рисковал держать еду в желудке больше получаса. Потом нужно хорошенько проблеваться. Выпить много жидкости и опять проблеваться. Много жидкости и… ну ты понял. Чем больше повторений, тем больше шанс, что внутри ничего не останется. Когда действие блокатора будет подходить к концу ты почувствуешь жжение — он начнёт выделять опасную кислоту.

— Ясно.

— Впрочем, — Кирилл обречённо пожал плечами. — Всего полчаса. Сомневаюсь, что они тебе помогут.

— Попробовать стоить.

— Что ты собираешься делать?

— Съем мясо и за следующие тридцать минут постараюсь вытащить из него как можно больше информации.

Сомнений и неизвестных было слишком много. Но самое плохое — я не знал, как ведут себя зародыши после обращения в гуля. После обращения в зародыша я потерял сознание и провалялся в отключке всю ночь. Если с гулем также, то ничего не выйдет. Я спросил об этом Кирилла.

— Не думаю, что ты испытаешь похожую перезагрузку. Разница клетчатой структуры человека и зародыша огромна. Твоему организму потребовались все силы и энергия, чтобы измениться. Разница между зародышем и гулем существенна, но не столь велика. Ты ощутишь слабость и другие побочные эффекты, но останешься в сознании. Мало того, что разница в изменениях не столь велика, так и твой организм теперь намного сильнее, а значит легче выдержит.

— Будем на это надеяться.

— Но полчаса — это всё равно мало, — Кирилл помотал головой. — Разговор может затянуться на несколько часов. Особенно, если он хочет посвятить тебя в какую-то тайну. А может он вообще решит поговорить с тобой об этом завтра, когда ты окончательно… ну ты понял.

— Ты его недооцениваешь. Игнат слишком нетерпелив и слишком болтлив. Мне нужно будет лишь закинуть удочку.

— И через тридцать минут ты просто встанешь и уйдёшь?

— Нет. Кто-то должен будет нас прервать, — я помассировал лицо руками.

— Допустим получится. А дальше?

— Дальше я расскажу всё Зимину и буду молиться, чтобы он от меня отстал. А с Игнатом… Не знаю… пропаду на время под предлогом поиска себя. Он верит в это. Там уже буду думать.

— Звучит слабенько, — Кирилл помотал головой.

— Как и твоё пойло, — сказал я и взял со стола бутылку. — Спасибо.

— Пожалуйста. Надеюсь ты не захочешь меня сожрать, после всего того…, — Кирилл замолчал и посмотрел в пол. — Мне нужно поспать.

— Отдыхай.

Покинув научный центр, я позвонил Марку и попросил, чтобы тот прислал ко мне Теплого. Через час мы встретились в кафешке неподалёку от научного центра. Ещё через час я ехал в такси к логову Игната.

Таксист остановился возле покрасочной, дождался, когда я выйду, и уехал. С рюкзаком на плечах я пошел к логову, но перед этим спрятался возле забора и достал бутылку. Выставив на браслете таймер на тридцать минут, я открыл бутылку и последовал инструкциям Кирилла. Набрал жидкость в рот, прополоскал и выпил мелкими глотками. Онемение во рту наступило быстро. А вот внутри ничего похожего я не заметил, хотя чувствовал, как жидкость медленно скатывается по пищевому каналу в желудок. Когда в бутылке оставалось на пару глотков, я понял, что блокатор работает. Я пил и ощущал прохладу напитка, а ведь он был теплым. Значит прохлада — эффект, которого добился Кирилл. Допив блокатор, я нажал кнопку «старт» на таймере, и быстрым шагом пошел к логову. Время пошло.

Ворота открылись заранее. Я прошел по уже знакомой территории и остановился перед новой дверью. Между коробкой и стеной виднелись свежие следы монтажной пены. Я вошел внутрь, прошел по коридору, открыл вторую дверь и оказался в пустом складском помещении. Там меня встретил широкий в плечах гуль в олимпийке и спортивных штанах. В щеке и над глазом у него виднелись белые отметины — заросшие шрамы от пулевых ранений. Они были едва заметными. И я разглядел их только потому, что знал где искать.

— Пойдём, — с совершенно невозмутимым видом, будто это не я стрелял ему в лицо, сказал он и повёл меня в логово.

На этот раз сдерживаться было труднее. Запахи еды усилились. Они доносились со всех сторон, отчего временами у меня кружилась голова. Но это было приятное головокружение, будто я выпил самую малость и уже почувствовал облегчение после тяжелого дня.

Как и в прошлый раз, гули стояли вдоль стен. Их было пятеро, шестой — мой конвоир-спортсмен. По запаху я не смог различить, кто из них кем являлся: зародышем, гулем или альгулем. Хотя догадаться было несложно. Зародышем в логове был только я, чем и удостоился приглашения. А других альгулей тут быть не могло. Альгули были слишком сильными, независимыми и властными, чтобы делить территорию и еду между собой. Мохнатый рассказывал, что иногда альгули объединяются, но эти союзы служат только для выполнения совместных задач. Двум альгулям никогда не ужиться на одной земле. Отсюда я сделал вывод, что шестеро других — гули. Впрочем, это были особые гули. Гули, которых подобрал Игнат.

Заметив меня, альгуль поднялся со своего деревянного трона и вскинул руки:

— Приветствую, Тимофей!

— Где Борис?! — крикнул я, но через секунду увидел его лежащим на диване в дальнем углу логова.

— Тише-тише!

Я побежал к Борису. Девка в красной куртке хотела преградить мне путь, но Игнат приказал ей отойти. Борис лежал на диване и был… мертв?!

— Он живой, не переживай! — сказал Игнат, приближаясь к нам.

Лицо Бориса было бледным, с синевой. Он лежал в неестественной позе. Ноги упирались в дальний подлокотник, руки прижаты по швам, а тело согнуто почти на девяносто градусов. Казалось, будто Борис умер и застыл, вытянувшись по стойке смирно, а потом его положили на диван и ударили в живот, чтобы он туда вместился. Я потрогал руку — пульса не было. Поднёс палец к ноздре — не дышит. Я сжал кулаки и медленно развернулся к Игнату.

— Успокойся! Ах-ха-ха! — он посмеялся и отошёл на наш назад. — Он в стадии обращения! Просто… Просто слабеньким оказался.

— Зачем ты это сделал? Думаешь, теперь я стану твоим верным помощником?! Думаешь, после всего, что ты натворил, ты сможешь мне доверять?!

Игнат широко улыбнулся, склонил голову и посмотрел на меня любящим взглядом:

— Всё нормально, Тимофей. Всё изменится, как только ты станешь одним из нас. В это непросто поверить, но… В детстве ты верил в деда-мороза, эльфов, летающих оленей? Наверняка! Но потом ты повзрослел, и их не стало. Ты же не мучаешься из-за этого до сих пор, правда? Так и с этим всем…, — он обвёл руками логово. — Сейчас тебе кажется это страшным, неизведанным, ужасным, но всё изменится. Поверь мне. Всё. Будет. По-другому.

Едва удержавшись, чтобы не броситься на ублюдка, я вновь повернулся к Борису. Приоткрыл его глаз и ужаснулся. Он был затянут фиолетово-красной жидкостью, а его зрачок был размазан по всему глазу, будто растекшийся по яичнице желток. И в глазу что-то шевелилось. С ним, действительно, что-то происходило.

— Твой дружок сможет побыть с нами какое-то время, но потом…, — Игнат виновато пожал плечами. — Я его выгоню. Длительность обращения — один из самых очевидных признаков силы и характера будущего гуля. Чем дольше они пребывают в этом состоянии…, — он брезгливо помахал над Борисом рукой. — Тем слабее оказываются. Можем поспорить, если тебе не жалко денег, но я повидал их слишком много, чтобы ошибиться. Твой друг быстро сорвётся и попробует мясо. Он почувствует кайф от самого процесса и не сможет больше остановиться. Он превратится в классического потребителя. Быстрого, сильного, кровожадного, но не желающего ничего, кроме пищи, — Игнат причмокнул губами. — Один из самых мерзких типов гулей. Прости, но даже если ты меня попросишь, я не стану его оставлять. Это невозможно…

Я опустил Бориса чуть ниже. Так его голова хотя бы лежала на подлокотнике, и он не выглядел застывшей статуей, брошенной на диван. Напомнив себе — для чего я здесь — я поднялся.

— Зато твой брат — Марк мог бы стать отличным гулем! — довольно сказал Игнат. — Если говорить откровенно, ха-ха! Ты не поверишь, но я передумал его обращать в самый последний момент. И знаешь, что меня остановило? Твоя кровь! Да, да! К сожалению, в истории почти никогда не встречалось, чтобы в одной семье существовало два выдающихся гуля. Поэтому я решил, что будет не очень умно — обращать Марка. С его-то склонностью к мщению… Нет, спасибо! Такой мог бы доставить много проблем, а зачем оно мне? Все своим проблемы я предпочитаю решать мирным путём. Ха-ха! Шутка.

Толкнув Игната плечом, я вышел в центр логова:

— Давай к делу! Но сразу предупреждаю: убивать я никого не буду! Всё, что здесь произойдёт, останется на твоей совести! И ответственность за это нести только тебе!

— И опять я на шаг впереди, — Игнат улыбнулся и подал знак рукой.

Два лысых гуля, отчасти похожих друг на друга, скрылись в двери, а затем появились снова. Они вынесли небольшой столик и поставили его напротив трона Игната. Вскоре рядом со столиком появился стул, а на столешнице — тарелка и свёрток.

— Я же не изверг какой-то, — чуть обиженно сказал Игнат. — Я пригласил тебя в гости, а когда приглашают в гости, разве просят разделать и выпотрошить курицу? Всё уже готово. Садись и наслаждайся! И я не буду тебя сдерживать или оттягивать момент! — Игнат показал на стол. — Я и сам спешу скорее поговорить с новым Тимофеем Кононовым!

Я сел за стол. Рядом с тарелкой лежали приборы: вилка и два ножа, один тонкий и острый, другой — с широким лезвием. Игнат, не в силах сдерживать улыбку, сел в трон передо мной. Внутреннее ощущение времени подсказывало — прошло десять минут. Оставалось ещё двадцать. Я развернул свёрток. Бордовый кусок мяса ничем не отличался от любого другого… В ушах зазвенело. В глазах появился холод. Это был вызов. Организм требовал вкусить мяса и с нетерпением ждал обращения. Я поспешил. Поднял кусок и швырнул тарелку на пол. Положил его на средину стола и отрубил кусок размером со спичечный коробок. Взял мясо в руку. Кулак непроизвольно сжался. Между пальцев проступила кровь. Если блокатор Кирилла не сработает, то я стану одним из них. Сомнений быть не могло. Я уже чувствовал, как становлюсь им. Нужно придерживаться плана. Я отшвырнул стол в сторону вместе с оставшимися куском. Аппетит приходит во время еды. Во время трапезы голодного гуля не остановить. Он впадёт в беспамятство и будет есть и есть, пока не утолит голод. Основной кусок отлетел к стенке. Собравшиеся в логове гули проводили его краснеющими глазами. Я поднял голову на Игната, смахнул рукавом слюни и сунул мясо в рот.

Время замедлились. Всё вокруг стало мягким и обтекаемым. Причудливым узором показалась оставшаяся на руках кровь. В запахе логова я различил ностальгические нотки. Я своими глазами видел, как выглядели пожирающие плоть гули. Озверевшие, с красными глазами, грязные и дикие. Теперь я понял. Сами себя они видели по-другому. Я словно парил в воздухе. Только чавкающие звуки и трясущаяся челюсть напоминали о том, как я выгляжу.

Блокатор Кирилла работал. Я надеялся, что он работал. Но это не помешало мне прочувствовать приём пищи. Организм воссоздал всё в мельчайших подробностях. Он выбросил в кровь столько серотонина, сколько его вообще во мне имелось. Мой организм ещё не понял, что я его обманываю, и действовал на опережение.

Наслаждение прервалось. Я вернулся в себя. Щеки и подбородок стали липкими, пятна крови остались на руках и одежде. Я повернул голову. Мокрый след тянулся от столика к стене. Там лежал оставшийся кусок.

— Вот и всё! — крикнул Игнат.

Не всё. Пока нет. Время трапезы осталось в памяти неопределенным отрезком. Сколько прошло? По ощущениям — много. Минуть пять — десять. Память и логика подсказывали — это не так. Гули ели быстро. Гули заглатывали и проталкивали пищу внутрь, боясь её потерять. Прошло не больше нескольких секунд. Время ещё есть.

На висках пульсировали вены. Раз за разом я опускал внимание к животу — всё ли в порядке? Надёжно ли блокатор покрыл стенки желудка? Не осталась ли где-то бреши?

— Всё, не могу больше терпеть! — Игнат соскочил с трона и подошёл ко мне. — Полное обращение закончится через несколько часов, но ты уже один из нас, и мне не терпится поделиться с тобой планами.

— И?

— Мы должны начать войну! — глаза Игната засверкали.

— С людьми?

— Брось! — он обнял меня за шею и повел к главному столу. — Разве охотники объявляют войну своей дичи? Зачем? Чем её больше, тем лучше! Наши настоящие враги — ведьмаки. Сейчас они называют себя объединением по контролю за популяцией. Слышишь, как звучит? Идиоты, возомнившие себя частью людского рода! Тысячи лет называли себя ведьмаками, а потом…, — Игнат погрузился в историю.

В настоящее время гули стали умнее. Они считали себя охотниками, но прекрасно понимали — если люди взбунтуются, их не станет. Во всяком случае их численность сократится. Гули хоть и чувствовали своё превосходство, но помнили — однажды их чуть не истребили.

В давние времена популяция гулей на востоке быстро росла. В отдалённых местах без тесной связи с большим миром гули обживали целые деревни. Одни исчезали, а другие становились пристанищем для жаждущих плоти. В неизвестной деревне, страдающей от нашествия проклятия, люди изобрели зелье, с помощь которого познали силы. Это помогло им защититься.

Тех немногих, кто решился испытать зелье на себе, стали называть ведьмаками. Тогда они лишь хотели защитить свои семьи, а когда поняли, что жизнь уже никогда не будет прежней, собрались в орден, предназначение которого — уничтожать нечисть.

— Мы были созданы природой, — сказал Игнат. — А они — мутанты. Модифицированные уроды, посчитавшие, что могут остановить эволюцию! Остановить будущее!

Ведьмаки не только дали гулям бой, но и способны были их полностью истребить. В отличие от кровожадных и жрущих себе подобных тварей ведьмаки заручились поддержкой простых людей. У ведьмаков были ресурсы, информация, слава и деньги. Охота ведьмаков на гулей напоминала уничтожение военными силами сверхдержавы кучки пакостливых террористов. За столетие ведьмаки очистили от гулей почти всю планету. Немногие выжившие вынуждены были прятаться и голодать, а потом…

— Эти ублюдки предали сами себя, аха-ха-ха-ха! — Игнат сильнее сжал меня за шею и хлопнул ладонью по животу. — Как тебе такое?!

Внутренности всколыхнулись. По телу прокатилась волна, а к горлу подступили газы. Меня начало мутить. Сколько осталось времени?!

Ведьмаки стали не нужны. Их слава, богатство и величие угасали. Долгие годы о них продолжали ходить легенды, но только о прошлых заслугах. Исчезновение врага вело к забвению. Люди рассказывали истории и пересказывали легенды великих сражений ведьмаков. Истории становились всё старше и древнее, а новые не появлялись. Всё чаще поднимались вопросы: зачем содержать ведьмаков? Многие ведьмаки искали славу в войнах между людьми. Одни нашли, другим повезло меньше. Численность ведьмаков сокращалась, орден почти распался и чуть было не потерял знания о зелье.

— И тогда они предложили нам мир, — Игнат улыбнулся, показывая острые зубы.

Мотивом послужила необходимость сохранить род ведьмаков. Многие считают эту причину притянутой за уши. Ни что не мешало ведьмакам изничтожить популяцию гулей полностью. Тем более, что на пике своего величия орден открыл способность к обнаружению гулей. От них нельзя было скрыться или спрятаться. Мысленно прочесывая пространство вокруг себя, ведьмак мог обнаружить гуля в любой форме: зародыша, гуля, альгуля, голодного или сытого. На самом же деле, чтобы сохранить орден им нужно было сохранить и врага.

Более двухсот лет назад величайшие представители ведьмаков и гулей собрались под одной крышей. Эта была первая встреча в истории, когда они разговаривали, а не сражались. Ведьмаки предложили мир. Они согласились сохранить популяцию гулей в обмен на показательный террор.

— И их план сработал, — сказал Игнат. — Ни ты, ни Москвина, ни твой Борис знать бы не знали о том, что они лишь кормёжка для ведьмаков. Все мы существуем только до тех пор, пока они позволяют нам существовать. Они доказывают свою надобность и пожинают лавры в бесконечной победе над гулями.

Я слушал и впитывал, но в большей степени пытался совладать с собой. Холодный пот стекал по спине. Тряслись руки. Действие блокатора заканчивалось. Совсем скоро клетки желудка впитают в себя пищу.

— Пришло время положить этому конец.

— И… кхе-кхе! — я закашлялся. Внутри начало жечь — блокатор становился неустойчивым и выделял кислоту. — Как ты собираешь это сделать?

— Что с тобой? — Игнату не понравилось, как я выгляжу, но он был слишком увлечен рассказом. — В этом мне поможешь ты!

— Как?

— Зародыш, способный убивать гулей, став гулем будет близок к кому, чтобы убивать альгулей. Ты убьёшь их столько, сколько потребуется, и принесёшь мне их железы. С железами альгулей я разовью свой талант подчинения. Я смогу не только управлять их телами, но и разумом. Только представь, что мы сможем сделать, если на нашей стороне окажется, например, президент?!

Игнат был полным психом. Глупым и ослепленным идеей. У него и плана-то толком не было. Все его домыслы заканчивались на вере в свою исключительность. Он и подумать не мог, что его план трещал по швам, ещё не начавшись. Ведьмаки уже положили на него глаз. Стоит взбалмошному альгулю сделать один неверный шаг и его не станет.

Заслезились глаза, во рту собралась слюна. Хватит ли услышанного Зимину? Хватит или… Я сунул руку в карман и приложил палец к сенсору отпечатка пальца на телефоне. Он вздрогнул от вибрации — принял отпечаток и разблокировался. Я повел палец вправо и вверх. Палец был натренирован. Я провел эту процедуру в слепую по меньшей мере сто раз. Я ткнул в нужное место на экране и почувствовал ещё один толчок вибрации — сообщение отправлено. Спустя несколько секунд в другой части города это сообщение получит Теплый и, я надеюсь, — зашевелится. Не без помощи своего друга-хакера он должен отправить сюда по анонимному звонку пару нарядов полиции, ОМОН, СОБР, военный десант, спецназ и всех, кого только можно. Во всяком случае менты точно должны приехать. Рёв их сирены на улице мне очень пригодится.

— Чёт я не понял? — Игнат взял меня за плечи и посмотрел в слезящиеся глаза. — Так быть не должно!

— Почему ты уверен, что ведьмаки не найдут тебя раньше?

— А? — Игнат отвлекся и пожал плечами. — Может и найдут. Может, уже нашли, но… Они же ведьмаки. Они всё делают по правилам. Им дан зеленый свет на то, чтобы беспрепятственно убивать гулей или зародышей, но не альгулей. Если они захотят меня остановить, то им придётся пройти определённую процедуру. Не просто же так эти придурки обозвали себя объединением по контролю за популяцией. Они, видите ли, уподобляются современным веяниям, — Игнат скривился и выбросил веер растопыренных пальцев. — У них сейчас всё по протоколам, комиссиям, через согласование и даже суды. Пускай занимаются. У меня предостаточно палок, чтобы воткнуть им в колеса. Посмотрим, кто успеет первым. Но для этого мне нужен ты, Тимофей… Но сейчас ты мне не нравишься…

Содержимое желудка подобралось к горлу. Лицо покрылось капельками пота. Где-то я это уже видел. Представление о времени давно потерялось. Хотя по нарастающему жжению в животе я понимал — осталось несколько минут. Нужно срочно уходить. Срочно!

— Кхе-кхе…, — мне понадобилось время, чтобы придумать более или менее разумный вопрос. — Думаешь, они не нарушат свои правила, если заподозрят тебя?

— Конечно, нет! Ты их просто не знаешь, Тимофей! Они — хуже самых занудных государственных клерков. Ведьмаки настолько чтут свои правила, что готовы простить убийство собственных жен и детей, если это будет обосновано правильной бумажкой. Именно оттуда у них и эта больная тема с невозможностью соприкосновения миров.

— Прости?

— Ведьмак может прикончить зародыша, убить гуля, убить сотни гулей, разорвать их на куски, выпотрошить и развесить кишки у себя в квартире. Но он никогда не тронет человека. У них есть исключительные права на то, что творится в нашем мире, но в мире людей — они беспомощны! Какой-нибудь наркоша в подворотне прострелит ведьмаку ногу, а тот ничего не сделает. Будет звонить в полицию, а потом писать рапорт для своих — с объяснением случившегося. Они слишком свято верят в свои правила, — Игнат поднял вверх палец и посмотрел мне в глаза. — В этом и кроется их слабость…

«В этом и кроется и слабость» — мысленно повторил я. Вот же оно… Я оценил своё состояние. С минуты на минуту меня разорвёт пополам. Как давно я отправил сообщение Теплому? Сколько ещё ждать? Нисколько. Больше не нужно ждать…

— Бл*ть, я не понимаю, что с тобой творится?! — Игнат взял меня за плечи и потряс.

— Съел что-то не то, — сказал я и посмотрел ему в глаза.

— В смысле?

Желудок содрогнулся от спазма. Я подхватил его и поднял на верх. Содержимое выплеснулось фонтаном. Кислотная смесь вместе с не переварившейся массой ударила Игната в лицо. Желудок и внутренности жгло, но куда сильнее кислота пузырилась и шипела на его лице. Я выхватил пистолет, снял с предохранителя и открыл огонь. Пули входили ему в лицо и голову с расстояния не больше полуметра. В стороны летели ошметки, брызги, кровь. Я высадил всю обойму, превратив голову и лицо Игната в пузырящийся кровавый фарш.

Он попятился назад, взревел и выгнулся дугой. Плечи разъехались в стороны, вытянулась шея… Он трансформировался. Я толкнулся и прыгнул на него. Взобрался с ногами на плечи, воткнул пальцы в глаза и утопил вовнутрь. Он вырастал в теле и поднимал меня выше, но продолжал пятиться. Он ревел, а кожа его лица становилась серой, мёртвой и бесчувственной. Я вдавил пальцы ещё глубже. Раздались два поочередных хлопка. Он зарычал и царапнул меня по спине, оставляя глубокие кровавые борозды. Я качнулся корпусом вперёд и завалил его на землю. Не вытаскивая пальцев из глазных впадин, я принялся долбить его затылком об пол, пока в гуще крови и жидкости не показались железы.

Гули Игната слишком долго не верили в происходящее и кинулись, когда с ним было закончено. Гуль ударил меня ногой. Я сделал четыре переворота в воздухе и приземлился возле стенки. Ранение альгуля оказалось слишком сильным. Он процарапал меня до самого позвоночника. Я поднялся на ноги. На пол с меня лилось, точно из крана.

Обезумевшие от потери своего лидера гули выстроились передо мной полукругом. Я поднёс к лицу ладонь и взглянул. Вот она. Железа альгуля. Большая, размером с яблоко, внутри которой просвечивалась фиолетовая жидкость. Я закинул её в рот и раскусил.

Первым в атаку бросился мой старый знакомый. Он вбил меня в стенку и сломал рёбра. Я выплюнул не меньше полулитра крови и ударил его по позвоночнику. Гуля выгнуло и впечатло в бетонный пол. Он быстро вскочил. Посыпались удары. Мощные кулаки натренированного гуля ломали кости, отбивали внутренности и превращали лицо в отбивную. Перед глазами у меня стояла размазанная картина разлетающихся кровавых сгустков. Я словил его левый кулак, а затем правый. Сжал челюсти до писка в зубах, а вместе с челюстями сжал кулаки. Они захрустели и превратились в два перемолотых комочка мяса и костей. Он уставился на меня, рыча от боли и злости. Я сорвался и ударил его головой в лицо. Между нашими головами взорвался кровавый конфетти. В руках у меня остались ошмётки конечностей, а сам гуль, переламываясь об пол, улетел в другой конец логова и притих.

Вторым сорвался лысый. Я хотел уйти от его прыжка, но ноги не послушались. Подо мной натекла лужа, в которой хлюпали кеды. Он навалился. Мы сцепились руками. Свежий и жаждущий мести он разорвал мой хват, добрался до головы и дважды ударил меня о стену. Я упал на колени. Попробовал оттолкнуть. Гуль ударил коленом в грудь. Хрустнула грудная клетка, выгнулся позвоночник, и я почувствовал, как рана на спине раскрылась шире. Он сломал мне нос, схватил за плечи и принялся бить коленом, прогибая меня во внутрь. От каждого удара вздрагивало сердце, рвались внутренние органы, после каждого удара я на долю секунды терял связь с реальностью. Он кричал и ускорялся. Я слышал его рёв, хруст своего позвоночника и звук рвущихся тканей. Ещё немного и он переломает меня вдоль, как плитку шоколада.

«А у меня шоколадка», — вдруг вспомнились слова Бори с урока по программированию. Что с ним будет? Я попытался отыскать его глазами, но мир превратился в серо-красную мазню, в середине которой мелькало убивающее меня колено. Ну уж нет… Я высвободил руки и остановил его. Обхватил и услышал удивленный возглас гуля. Он смотрел на меня пьяными от происходящего глазами. Его пьянила месть. Месть за господина. Я позволил ему освободить колено, но тут же схватил за руку. Затем перехватил вторую руку и потянул вниз. Гуль сопротивлялся не больше секунды, а затем рухнул на колени. Он вырывался и брыкался, а я тащил его к себе. Рука, плечо, второе плечо, бедро, спина. Он извивался, кричал и скалился. Я сжал его в таком крепком объятье, после которого он несколько раз дёрнулся и обмяк. Глаза его сделались черными, взбухла шея, а корпус перекосило на правую сторону.

Придерживая дрожащие колени, я поднялся. Прыгнул второй лысый гуль. Я выставил ногу, и он улетел в обратную сторону, прихватив с собой девку. Но эти быстро поднялись и вернулись в строй. Четыре гуля выстроились передо мной полукругом и переглянулись — это был сигнал к одновременному нападению. Я поправился на подкашивающийся ногах и сжал зубы. Сдохну, но хоть одного с собой утащу…

В молчаливую тишину ворвался сигнал сирены. Сначала он был далеко, но быстро приближался. Сомнений не было — они ехали к нам. Теплый успел.

Гули переглянулись. Девка оскалилась, а лысый пошёл вперёд, расставив руки. Я попробовал сфокусировать на нём взгляд. Размазанное пятно приняло чуть более резкое очертание.

Мужской командный голос заговорил в громкоговоритель. Там было что-то про готовящийся штурм, если не бла-бла-бла… Лысый остановился. Они снова переглянулись. Сначала медленно попятились, а затем разбежались через разные двери.

Я посмотрел на часы. Прошло тридцать семь минут. Я оставался зародышем. Почти надвое разорванным, но всё ещё зародышем…

Ветер раскачивал верхушки сосен, сквозь которые пробивалось солнце. Я стоял в глухом лесу, вдыхал его запах, наслаждался тишиной и спокойствием. Пока ещё мог, но голод уже давал о себе знать.

Позади послышался шелест травы, хотя я учуял Кирилла намного раньше. Он подошел ко мне, бросил на землю рюкзак к и протянул руку.

— Как Катя? — спросил я.

— Врачи думают, что её спасло чудо, — Кирилл заулыбался.

— В каком-то роде так и есть.

— Не-а, — Кирилл помотал головой. — Всё увиденное, изученное и проанализированное поддаётся объяснению.

Кирилл посмотрел вдаль и поправил бейсболку:

— Значит, ты думаешь ведьмаки не станут тебя искать?

— Пока ещё могут, но потом — нет.

— А ты не думаешь, что этот чокнутый Игнат мог просто нести чушь?

— Почти всегда он только её и нёс, — я улыбнулся. — Но… с недавних пор я научился довольно точно определять лживые эмоции людей.

— Но он же не человек?

— Зато Зимин — человек. При разговоре со мной он очень много врал. Вот только тогда я не понял, в чём именно он врёт, а потом всё стало на свои места. Он мог навредить мне, но в этом не было смысла, потому что я и сам хотел навредить себе, а вот моим близким он навредить не мог — вот и врал. Ведьмаки хозяйничают в мире гулей, но не людей. И как только я перестану быть гулем, я сразу же перестану их интересовать. Ты сделал, что я просил?

— Конечно. Передал письмо Насте лично в руки. Судя по её выражению лица, бумажных писем она вообще ни разу в жизни не видела, да и я сам…, — Кирилл почесал голову. — Сказала, что будет тебя ждать. Думаю, ей даже понравилась вся эта загадочность с внезапным исчезновением. Она улыбалась. По легенде ты отправился на три месяца работать волонтёром в Африку от нашего научного центра. Для твоих родителей я сделал бумажку с печатью. Если Востриков узнает, он меня грохнет. Марка выписали. Маша встречала его с цветами и мягкой игрушкой, а пацаны — с вискарём и сигаретами.

— Полиция не вышла на Теплого? Звонок не пробили?

— Такое ощущение, будто и не собирались. Ни в новостях, ни в интернете нет ничего о случившемся. В МВД отписались, что поступил анонимный звонок о минировании, и всё. Никаких трупов, оружия и прочего. Пусть мы об этом ничего и не знаем, но мир гулей и ведьмаков точно пересекается с миром людей.

— Борис?

— Он у меня дома, — Кирилл опустил голову. — Пока держится.

Мы немного помолчали.

— Ну, хорошо, — я хлопнул его по плечу. — Давай к делу!

Кирилл закинул рюкзак на плечо и пошел. Я двинул следом. Он прошел двести метров, вспоминая местность по деревьям и рельефу, затем бросил рюкзак, разгрёб мох и открыл крышку люка прямо посреди леса.

Затем Кирилл достал из рюкзака коробку с пилюлями. Открыл и высыпал несколько штук на ладонь. Через светло-желтую оболочку просвечивалась фиолетовая субстанция.

— Здесь одна? — спросил я.

— Да, — Кирилл ввернул пилюли обратно в коробку. — Одна железа для тебя, вторая — для Бориса. Пока я сдержу его голод железами от предыдущего гуля.

— Хорошо, — я склонился и заглянул в чёрную пропасть бункера. — Думаешь, получится?

— Почти уверен, — ответил Кирилл и посмотрел мне в глаза. — Я сравнил субстанцию, которую использовал Грачев, с той, что получилась из альгуля. Альгульская не просто мощнее, она… Эта штука даст тебе предостаточно энергии, чтобы выжить, когда тело и мозг соберутся умирать. Всё получится, но…

— Что?

— Это не будет лёгкой прогулкой.

— Да, — я посмотрел в сторону и немного помолчал. — Знаю.

Я выкинул всё из карманов, снял часы, цепочку, достал шнурки и спустился на несколько ступенек по лестнице.

— Думаю, тебе будет одиноко, но помни — ты не один, — сказал Кирилл. — Я буду тебя навещать. Хоть ты и не будешь меня видеть и слышать.

— Спасибо, — я улыбнулся, опустился ниже и почувствовал, как холод и сырость хватают меня за ноги. — Ты — человек, Кирилл.

— Ты — тоже, — сказал он и закрыл крышку. — Удачи…