Дз-з-нь!!! — меня будит безумный, настойчивый звонок в дверь! Я даже не сразу понимаю спросонья, будильник это или дверной! И, не могу сообразить, может, пора собираться на работу? На которую, кстати уже давно не надо ходить, она у меня дома. Вроде бы, каникулы новогодние, или… Да, кто же хоть так названивает? Это, всё-таки, в дверь!

Ныряю в тапки, то что на мне миленькая байковая пижамка с зайкой, не важно! Так трезвонят, что кроме, как «Пожар!!!» — других мыслей не приходит!

Отпираю скорее все свои замки, нет бы дуре в глазок посмотреть, не до того, уже уши отваливаются от трезвона! Какой же, всё-таки противный, сигнал у моего дверного! Сменю… Точно, сменю! Отворяю:

Хр-рясь! Ни говоря ни слова, молча, прямо ко мне в квартиру плашмя валится человек! Голый! Мужчина голый! Мама дорогая! Бугай под два метра! Мордой в пол, с голой, извиняюсь, задницей и, какой-то жуткой татуировкой на спине от плеча до плеча, растянулся у меня в коридоре во весь рост!

— Ээй! Товарищ! — приседаю на корточки, тормошу за плечо, — вы кто? Адресом ошиблись? — ответом мне тишина.

Зато напротив защёлка, слышу, сработала! Это баба Нюра! Есть у меня такая зловредная соседка! Не Нюра, а чистая ведьма! Повезло, одним словом, с соседушкой. Этой ничего не объяснишь, через полчаса вся округа будет в курсе, что Маринка — сказочница, а именно так меня и окрестила бабка, привела домой голого кобеля! И доказывай потом, не доказывай, что ты — не верблюд и не шалава подзаборная, общественное мнение не поменяешь.

Ничего не остаётся, как скоренько запинать конечности незваного гостя за порог на свою территорию, и захлопнуть дверь, пока любопытный нос не высунулся в дверную щель из-под, уже звенящей, замковой цепочки.

Так, так! И что теперь делать с телом? Надеюсь, оно упало ко мне не умирать? Может, скорую вызвать?

— Мужчина! Муж-чи-на-а! Вы живы? Вам плохо?!

— Ммм… — очень содержательный ответ, ничего не скажешь! Ну хоть признаки жизни подаёт, и то ладно.

— Вы пьяны? — доходит наконец, — скажите, кому позвонить, номер скажите, я позову, чтобы Вас забрали…

— Ммм… — вот и поговорили.

Полицию, что ли вызывать? Я и номера-то не знаю… 911 как в американских фильмах набрать?

Слышу типа, бесшумную возню на площадке за дверью, подкрадываюсь тихонько, смотрю в глазок. Ну, так и есть: усатая морда с длинным подвижным носом уже пристраивает ухо с той стороны. Всё-таки, баба Нюра в прошлой жизни была крысой или мышью. Нет, точно, крысой, слишком агрессивна и нагла! И ведь, похожа-то как, даже над верхней губой жёсткие волоски пробиваются, хоть бы эпиляцию сделала!

Ну, в общем, так: никуда звонить не буду! Эта старая плешь только и ждёт моего промаха,

— Не дождёшься! — показываю кулак крысиному носу в глазок. Не видит, конечно, но не важно!

— Челове-еек, Вы тут надолго прилегли? — опять склоняюсь над телом. Бесполезно… Трогаю, тёплый, вроде, дышит…

Пока баба Нюра не нагуляется возле моих дверей, пускай полежит, подожду полчасика.

Сходила за пледом в комнату, накрываю сверху, чего ж, голому-то валяться. Хорошо хоть живу одна, отчитываться не перед кем.

Сна, конечно никакого, как рукой сняло, кофе, что ли заварить.

На выходе из коридора запинаюсь за что-то мягкое: моя шапка! Надо же! Ходила туда-сюда, а только заметила. Первая мысль — с вешалки свалилась, когда гражданин падал. Вторая — я эту шапку снеговику подарила вчера вместе с шарфом!

Да, да! Вот такая я загадочная! Вчера на ночь глядя, когда во дворе никого не было, пошла лепить снеговика. Как раз, погода, подходящая наступила, потеплело немного, так что снег стал липким. А у меня традиция: каждый год зимой слепить снеговика по всем правилам.

Ещё с детства закрепилось. Конечно, первым делом ёлка, нарядить зелёную красавицу — святое, и я не исключение, а вот дальше, кто во что горазд. Кто-то с друзьями ходит в баню, кто-то подрывной деятельностью занимается, в смысле петардами и фейерверками, а кто-то лепит снеговиков.

Я с родителями сначала увлекалась, а потом сама. Слепишь, расскажешь ему все пожелания и жди! Обязательно выполнит! Главное, если под Новый год не получается: ну, некогда или снег неподходящий, то с Рождества до Крещения надо успеть непременно, потом, бесполезно.

Вот я вчера и сорвалась, канун Рождества — самое время! До этого морозило так, что снег камнем лежал или рассыпался пылью, комок-то маленький не скатать, а снеговика уж, и говорить нечего!..

Колдую над туркой, не прозевать бы. Со мной это в порядке вещей, поставишь кофе на огонь, сразу мысли в голову, идеи всякие… Пока в облаках витаю, обязательно сбежит! Так, что слежу внимательно, не отходя, а сама вспоминаю, как вчера дело было…

Часов в одиннадцать вечера, когда народ во дворе рассосался: малышню с горки, понятное дело, ещё засветло по домам растащили, но те, что постарше, подрастающее поколение, тусовались долго, всё рэп свой долбёжный крутили, пока колонка не разрядилась, толклись во дворе. Потом и эти разбрелись, случайные прохожие у нас не ходят, двор не проходной, соседи по койкам давно, тишина. Идеальное время, никто не помешает.

Предполагаю, многие догадываются, откуда каждой зимой под праздники во дворе появляется новая скульптура из трёх снежных шаров в моей шапке с шарфом, но в лицо пока никто не смеялся. Думаю, со стороны, действительно смешно, что тётка под тридцать лет, увлечённо занимается художественной лепкой из снега в гордом одиночестве. Если бы это была мамашка с ребёнком или воспитательница в детсаду, то всё логично. А тут великовозрастная девочка нашлась, в детство впала. Меня и так-то, сказочницей величают с лёгкой руки бабы Нюры.

И, что с того, что я — автор детских книжек! Да, сказок! Разве это плохо, когда детишки сказки читают? Тем более, в моих добро всегда побеждает зло! Василисы и Алёнушки всегда умницы — красавицы, а Иванушки — богатыри сильные и добрые! Вот бы в жизни такие водились! И сказки не понадобились бы тогда! Сама жизнь стала бы сказкой! А тут, всё больше Бармалеи какие-то, да Змеи Горынычи, или зайчики пугливые, которым кажется, что они — ух, богатыри, а на поверку, чуть что, сразу в норку…

Так что, пишу сказки и живу так, как могу. Вот пойду слеплю себе снеговика, как дед с бабкой слепили Снегурочку, не сумею, что ли?..

Сразу всё с собой припасла: несколько пар варежек по карманам, пока комки катаю, все задействую, чтобы руки не морозить. Морковку поровнее и шапку с шарфом. У меня этого добра полно. Ясное дело, что бомжи снимут или ребятня применит куда-нибудь, но дар снеговику надо преподнести по всем правилам, а иначе, желания не исполняются!

Так вот, собралась, всё в пакет сложила и во двор на дело. Пока катала комки, рассказывала своему, ещё недоснеговику о желаниях. Главное из них — хочу чуда! Жениха уже больше не прошу, так и сказала,

— С любовью, вопрос с повестки дня снят. Мне хватило прошлогоднего подарочка, который вынес из квартиры всё самое ценное, пока я в издательство ездила, хотя особо и нечего было. А уж, какого принца из себя строил! Познакомились на день Святого Валентина, романтично, жуть! Месяц в дифирамбах купалась, пока оплошность не допустила, оставив одного в квартире, доверилась дура!

Так что, сам думай, холодненький мой, кругленький, красноносенький мой, каким чудом меня удивить в этом…

— Кхм… — слышу сзади, дёргаюсь невольно, — у тебя кофе сбежало.

— Сбежал, вообще-то, — поправляю ошарашенно, потеряв мысль, так как гость, подпирая косяк, наблюдает за мной смеющимися абсолютно трезвыми глазами, — кофе мужского рода… — и опять упустила! Вот, как так? Стояла над ним и прозевала!

— А теперь без разницы, — продолжает, как ни в чём не бывало, — всё равно, пить нечего.

Я с опозданием хватаюсь за горячую ручку, обжигаюсь, всё-таки, снимаю с помощью полотенца. Начинаю вытирать лужу на плите, лишь бы не смотреть на него, а в глазах: голый наглый натурщик.

Натурщик точно, по-другому не назвать — идеален. Мускулы прокачаны так, что можно атлас анатомический с него рисовать, фигура ладная, а лицо опасное, хотя и привлекает чем-то. Но дело не в лице, из всей одежды на натурщике лишь мой шарф, обмотанный на манер набедренной повязки, практичное применение, ничего не скажешь!

Надо, что-то делать! Не прятаться же вот так, типа не смотрю, значит, и нет его. Тут он стоит, рядышком, позирует зараза, и не стыдно нисколько! Поправляю очки, собираюсь с духом,

— А, Вы кто, вообще-то? — гляжу в упор, чего бы мне это ни стоило.

— Снеговик, — отвечает, не моргнув глазом! Нормально?!

— Ктооо?

— Снеговик, говорю! Ты вчера сама меня слепила во дворе, помнишь? — какой-то нелепый розыгрыш!

— Гражданин, Вы — псих?! — терпеть не могу розыгрыши, — или нас снимает скрытая камера?

— Интересно, где же я её спрятал? — хмыкает самозванец, — может, поищем? — и начинает медленно разматывать повязку! Благо, шарф длинный, ниток я на него, помнится, не пожалела.

— Не надо, пожалуйста! — взвизгиваю, хотела быть сдержанной и суровой, но голос предательски дал петуха в самый неподходящий момент, — шарф не снимайте!

— Как скажешь, — вальяжно отвечает, возвращая бахрому на своё место.

— Вы бы шли к себе домой, — прошу, — давайте позвоню кому-нибудь. Друзьям, родным, чтобы вещи принесли. Оденетесь и пойдёте.

— Куда же мне идти? — задумывается, но ненадолго. Или только изображает задумчивость, — мой дом теперь здесь. Ты меня создала, значит, я твой.

— Предупреждаю, будете издеваться, вызову психбригаду! — чем ещё грозить, не представляю, — там всех принимают, у кого с головой проблемы. И дом предоставят, и кормить будут бесплатно.

— Кормить? — переспрашивает, — я бы поел и правда, — вот это наглость!

— Вы же снеговик! — уфф, сориентировалась быстро, — зачем Вам еда?

— А, чуда тогда, зачем просила? Вот, я стал человеком! Не чудо ли?

— Ещё и подслушивали? — сидел, где-нибудь в кустах и ухмылялся на мой бред вчерашний, чего я там только не наговорила! Чувствую, что лицо начинает гореть.

— Очень интересно, — не унимается снеговик, — сама мне битый час втолковывала, что с мужиками засада, вопрос любви с повестки дня снят, потому что вокруг никого из приличных не осталось, хоть караул кричи, никто не отзовётся! Пришлось вот собой пожертвовать!

Получай идеального, с могучим торсом красавца! А сама теперь на попятную? Я тут, понимаешь ли, расстарался, хотя налепила таких корявых комков, попробуй из них красавцем стать? А морковка твоя, знаешь, где сегодня утром у меня торчала?! — после этих слов мой взгляд невольно упирается в шарф. Он перехватывает его и подтверждает, — именно там!

— Это был нос, вообще-то, — оправдываюсь.

— Местной шпане расскажи, что это было, — ворчит снеговик, — еле спасся от гадёнышей.

— И Вас весь двор в таком виде лицезрел?!

— В каникулы в семь утра во дворе нет никого, а засранцы эти возвращались откуда-то, вот и напали на меня бедного. Ну, я тогда ещё из снега был. Пугануть пришлось после членовредительства, а уж потом скрываться, пока не очухались.

— Ах, Вы скрываться ко мне явились? — а я уж, размечталась о кренделях небесных! Думала и, вправду, моё желание исполняет.

— Совмещаю, — поясняет безо всякого смущения, — приятное с полезным. Да и не узнают в новом образе… Может, поедим, всё-таки?

— Может, мне сначала, штаны Вам подыскать, какие-нибудь? — я бы в таком виде не о еде волновалась, но этому всё нипочём! Лишь бы пожрать, ну снеговик же! Ясное дело, привык голышом на морозе разгуливать… Стоп! Я, что поверила в этот бред?! Как он меня запутал?

— Ну, не отказался бы от штанов, конечно, только откуда им здесь взяться? Вчера же сказала, что в одиночестве прозябаешь… — я говорила-то, вроде, вполголоса. Как он услыхал?

— Треники найду пошире, налезут, думаю. А потом идите на все четыре стороны!

— Замёрзну там и умру, не жалко? — издевается гад и не смеётся ни капли!

— С чего бы умирать-то? Снеговику на морозе — самое место!

— Говорю же, человек я теперь!

Приходит мысль, что его хулиганы по голове ударили и раздели. Теперь у товарища амнезия, и он считает, что в прошлом был снеговиком. Надо, как-то память ему возвращать, а то так и пропишется на моей жилплощади,

— А зовут Вас как?

— Имени ты мне вчера не дала, так что Снеговик, наверное… — размышляет на полном серьёзе, — давай, что ли Снегом называй для краткости.

Не купился, зараза. Надо, что-то другое придумать. Продолжаем разговор,

— Снег — это не имя, это состояние атмосферных осадков в виде белых хлопьев, представляющих собою кристаллики льда, а также сплошная масса этих осадков, покрывающая землю зимой, — во, как выдала, прям ходячая Википедия!

— Тогда сама придумывай, мне без разницы! — вижу, обиделся.

— Айсмен годится? — вовремя торкнуло, — ледяной человек, снеговик, считай.

— Айс- мен, — произносит, растягивая по слогам, словно пробуя на вкус, улыбается, — согласен, мне нравится!

А улыбка у него ничего, хорошая, сразу годков пять можно сминусовать. По виду Айс — меня постарше будет примерно на столько же.

Точно,

— Ещё можно Айс! По-моему, даже лучше, не находишь?

— Нахожу… А ты штаны найти обещала и накормить! — про штаны точно было, но чую, и кормить придётся.

Отправляюсь в шкаф на поиски тренировок. Где-то были у меня парашюты растянутые, если не выбросила. Он следом за мной, — и, вообще, хватит уже выкать. После всего, что между нами было, это, по меньшей мере, нелепо.

— А, что-то было? — интересно, у кого из нас амнезия? — я никакого криминала не припомню.

— Ты вчера, считай, как на духу исповедовалась мне, так что, было!

— Вот бери штаны! — перехожу на «ты», кидаясь в него тренировками, само как-то переходится, и ещё кулаком в ухо заехать хочется этому исповеднику паршивому. Начинаю лихорадочно копошиться в памяти: чего я там вчера наплести успела?

Про то, что затеяла писать любовный роман, но опять какая-то детская сказка получается? — говорила.

Про то, что от обжорства по ночам отказаться не могу? — точно болтанула. Позор!

Про то, что выгляжу, как тётя Мотя и в порядок не знаю, как себя привести, хоть в «Модный приговор» записывайся! — мамочки! Сейчас умру от стыда!

Про то, что одиночество и тоска заели! А кругом одни уроды и моральные, и физические! Нет! Осталось только самоубиться после всех этих признаний! Ну, или, как вариант, всё-таки, перейти на «ты».

Пока усмиряю стыд мордой в шкаф, мой падре успевает размотать многострадальный шарф и впрыгнуть в тренировки. Ну, как впрыгнуть? В шарфе было даже как-то целомудренней, а тут мои растянутые штаны сели на его фигуре со всеми причиндалами, как трико на артисте балета! Хоть бы сфокусироваться на чём-нибудь другом! На лице, что ли? Надо попробовать…

Нормальный нос, я, когда мужиков по лицу оцениваю, всегда с носа начинаю. Не люблю слишком носастых, а курносых не воспринимаю всерьёз. Здесь прямой мужской нос с небольшой горбинкой. Глаза серые, нет, если не из шкафа смотреть, а на свету, светло-голубые, ледяные глаза, как у ледяного человека. Вправду, снеговик, что ли? Волосы русые, прямые, подбородок квадратный, тёмная щетина только начала проступать, значит, не брит пару дней примерно.

В целом, хорошее мужское лицо, но в прозрачно-льдистых глазах сквозит неприкрытая усмешка, от которой становится неловко, будто это не он тут полуголый разгуливает, а я! Ещё и прямые, ничуть не пухлые, но и не тонкие губы, кривятся едва сдерживаемой ухмылкой.

Закрываю створку шкафа, упираюсь взглядом в своё отражение в дверце: убожество в розовой пижаме с зайцем, с пучком рыжевато-блёклых волос на скорую руку на макушке, в очках а-ля сова, да ещё и конопушек три горсти, вот уж, чего родители не пожалели! Так это ещё зима! Весной, вообще, расцвету, так что лица не разглядишь!

— Ну, и чего застыла? — недоумённый вопрос из отражения сзади, — только увидела себя, впервые?

— Ага, — особенно на фоне красивого полуголого мужика без единого изъяна, — лучше ослепнуть!

— Не кисни, — утешает, потом подходит ближе, совсем вплотную, так что дыхание его начинает шевелить мелкие подволоски на затылке, замурашкалась вся, — вот это убрать, — слегка похлопывает по животу, отчего пытаюсь его втянуть рефлекторно, но малоэффективно, — вот это подтянуть, — подхватив по-хозяйски снизу, приподнимает мою грудь прямо с зайцем на ней! Косой, кажется, подмигивает, предатель, а я забыла, сделала вдох или нет?! — ты о контактных линзах что-нибудь слышала? — интересуется участливо.

— Слышала и видела! — дать бы ему в лоб сейчас, чем-нибудь тяжёлым!

Только хотела оглядеться, нет ли чего поблизости под рукой, а он отправил меня в туман, сняв очки,

— Так носи! А то и глаз не видать! — тут же садит их снова на нос, пока я совсем не потерялась со своими минус пять, — а посмотреть есть на что!

— Дурак! — хватаюсь за дужки обеими руками, чувствуя, что он ещё, что-то замыслил, но ошибаюсь,

— Вот это, — выдёргивает шпильку из косматого пучка, похожего на розетку листьев африканской пальмы, — вообще, фигня! Стилисту на один зуб! Будешь красоткой!

Я заливаюсь румянцем по самые уши, лучше бы действительно на исповедь к нормальному батюшке сходила! Слушать дружеские подбадривания от мужика, который сорит эндорфинами вперемешку с тестостероном, как дышит, при этом равнодушно поддёргивает мою несчастную грудь — верх оскорбления,

— А не пошёл бы ты! — срываюсь на грубость, так разозлил, что окуляры начали запотевать! Отталкиваю мачо в сторону и двигаю на кухню. Совершенно трезво осознавая, что обижаться не на что, сама же в зеркале всё видела. Он за мной,

— Ну, ладно, подруга, не злись! Как тебя звать-то, скажешь, может? А то меня окрестила, а сама без имени ходишь.

— С именем всё в порядке, — продолжаю кипеть уже по инерции, — меня никто из снега не слепил! Папа с мамой родили, как положено, и Мариной назвали!

— Марина, значит, — задумывается, — Ма-ри-на, — повторяет нараспев, и так это у него нежно и красиво получается, что я будто впервые слышу своё имя! Я ведь не люблю его особо. Кругом Настеньки да Катеньки, Дашеньки всякие, а тут Марина. А он продолжает смаковать,

— Марина, значит, морская! Значит, русалка, сирена! — во, куда завернул! — я море очень люблю! — ловлю на слове,

— Море, значит? Это снеговик-то!

— Я ж не всегда снеговиком был, — оправдывается.

— Ну, да, ну, да! Ты был атмосферными осадками в виде кристаллов! Наверное, морских?

— Не отвлекайся, готовь еду, — командует ещё, — накормишь, расскажу тебе свою историю, — я уже уши навострила, а он, — может быть…

— Последний раз такой деликатес пробовал в школьной столовке, когда бесплатными обедами кормили, — интересно, сарказм или комплимент на мои макароны с сыром?

— В школе снеговиков учился? Вот и наслаждайся!

— Чем? — спрашивает, потом отставляет тарелку и топает к холодильнику, — тебя ещё и готовить надо учить. Та-ак, что тут завалялось у хорошей хозяйки? — и принимается перечислять: пара йогуртов — просрочка уже! Ты хоть на даты-то смотришь?

— Да чё им будет, подумаешь, два-три дня! — отмахиваюсь.

— А это что за зелёная лягушка?

— Желе моё любимое, на место поставь!

— Копчёные сардельки, так — так, сливки вижу, — поворачивается от холодильника, — специи, где?

— Вон там! — на шкафчик настенный киваю.

Дальше он, не спрашивая, начинает чего-то мудрить в маленькой кастрюльке на плите, мурлыча себе под нос весёленький мотивчик, подсыпает, подливает, помешивает, пробует.

А я, пока не застукали, беззастенчиво любуюсь его спиной с неимоверной татухой в виде крыльев, начинающихся чуть ниже лопаток и распахивающихся на плечах! Охренительная картина в целом: длинные ровные ноги, упругая задница в моих, ничего не скрывающих штанах, узкая талия, расширяющаяся прямыми линиями мышц к крылатым широким плечам! Хочу коснуться их! Аж руки чешутся, так хочу, что сжимаю кулаки под столом. А Айс в это время разворачивается от плиты со своей микрокастрюлькой, и командует,

— Давай спасать твою стряпню, подставляй тарелку! И я послушно подставляю. Тем более, что пахнет от его зелья довольно заманчиво.

Он поливает мои макароны, каким-то мудрёным вязким соусом кремового цвета с кусочками чего-то, потом свои и усаживается снова за стол. Это хорошо, потому что так я вижу его хотя бы по пояс! Надо где-то раздобыть нормальные мужские штаны и футболку, а то я сломаю об него глаза!

— Ну, как? Лучше? — о чём это он? Ах, да, про макароны. Я ещё и не пробовала,

— Ага! А грибы откуда?

— Ты хоть иногда ревизию в своих запасах делай! Шампиньоны нашёл в шкафу со специями, прованские травы там же, сливки в холодильнике были!

— А-аа… — возразить нечего. Живу одна, готовить лень, чаю выпила с бутером и за комп, чего время терять. Ну, прикупила под настроение, может, рецепт увидала в интернете, а потом забыла.

— Марина-а, ау! Ты где? Так дело не пойдёт! Сейчас поедим, набросаю тебе список полезных продуктов, и шуруй в магазин!

— Угу, — рот занят, возражать некогда, да и не хочется. Надеюсь, пока я по этому списку отовариваюсь, дежавю прошлого года не повториться? Мистер Снеговик не унесёт остатки моего добра? В принципе, брать-то и нечего, банковская карта со всем бюджетом при мне, старенький компьютер, да телек не первой свежести — не велика добыча. Да и, куда он в таком виде? Заодно к подружке загляну, выпрошу с её мужа штаны да рубашку…

Собираюсь быстро, а чего, тянуть-то: болоньевые стёганые штаны да куртку на пижаму, сверху шапка, на шею шарф, на руки — варежки, вот я и готова!

Айс недовольно мотает головой, чего не понравилось? Киваю, мол, что не так?

— И кто так делает? — спрашивает с укором, — а макияж? А шубка, а каблучки?

— С ума сошёл?! Каблучки! Все мозги на льду оставлю с каблучками-то! Я и без каблучков такие пируэты выделываю, мама не горюй, уже открыла падучий сезон в этом году и неоднократно! А он про каблучки! Насмешил!

— Давай свой список! — нечего опытную женщину учить, как падать, я сама умею! Беру у него бумажку, не читая, и отправляюсь за покупками…

Так, так, что он там понаписал: брокколи — фу-у, терпеть не могу! Йогурт не сладкий, натуральный, творог обезжиренный, яблоки — у меня на них изжога с детства! Мюсли! А вот этот продукт не беру принципиально! Слово противное, чуть-чуть буквы переверни, и получатся слюни, ну почти! В общем, список большой, а еды в нём нет!

Тем не менее, покупаю эту дребедень, там у него ещё куриная грудка значится, овощи разные, что ни возьми — трава травой. Ладно, так и быть, добра ведь желает, наверное, но в шоколадке отказать себе я просто не в силах! И в рафаэлках тоже! А что там на другой стороне листка? Скакалка? Хула-хуп? Гантели килограммовые? Он решил меня уморить?! И надо ещё в спорттовары топать?

Ну, нет! Это уж слишком! Скакалку в супермаркете я таки нашла, но чтобы себя гантелями мучить? Не штангист же!

С пакетом продуктов захожу к подруге, благо по пути. Трезвоню в домофон, знаю, что дома,

— Алло! — это Машка.

— Машунь, пусти на огонёк!

— Мариш, ты, что ли?

— Угу! — про снеговика говорить не буду, скажет, совсем на сказках своих помешалась.

— Заходи! — топаю в подъезд и в лифт. Машка уже встречает,

— С Рождеством, Машута!

— И тебя, заходи, мы с Мишкой, как раз чай пьём с тортиком!

— Да я на минутку, — чего мне рассиживать, на семейство колобков любоваться, у меня там такой Айсмен в одиночестве прозябает! — мне бы с тобой пошушукаться, — зажимаю её в коридоре.

— Ну, говори! — шепчет в ответ, — а в глазах уже любопытство горит огнём. И как ей преподнести мою нелепую просьбу?

— Понимаешь, ко мне брателло двоюродный их Крыжополя приехал, да не дошёл от вокзала, обчистили до трусов! В прямом смысле! Явился гол, как сокол! Дай с твоего Мишки портки какие-нибудь, да рубашку, что не жалко, только подлиннее, пожалуйста.

— Мариш, ты уверена, что он брат?! У тебя отродясь их не было, — в глазах подруги зарождается недоверие, — вдруг, как в том году?

— Уверена! — вру напропалую, ни в чём я не уверена, конечно, — мама предупреждала, что заедет. И паспорт у него при себе остался.

— Где? В трусах?

— Ага, в трусах… — если бы у него были трусы…

— Ладно, погоди, сейчас насобираю, чего-нибудь, — удаляется в глубоких сомнениях.

Зато выкатывается её ненаглядный Михась. Именно выкатывается,

— Марих, привет! Айда за стол! Мы тут тортом второй день давимся! Помогла бы!

— Всё, Миш, я на диету сажусь! — объясняю, — видишь, еле штаны налезли.

— Эка печаль! Новые купи! Не жить теперь, что ли?

— Мишка, отстань от Маринки, ей не до тебя, — это Машка с баулом тащится, — на! Всё равно мало, выкидывать собиралась, а так, глядишь и сгодилось на бедное место!

— Спасибо, Машуль, — радуюсь, — брат будет в восторге!

— Может, ему ещё, чего-то нужно? — это Мишка уже. Добрый мужик, простой и щедрый.

— Да! Нужно, — припоминаю, — гантели килограммовые и хула-хуп! — у Мишки с Машкой глаза на лоб.

— Это всё брату? — надо снимать подозрения,

— Это мне! Начинаю новую жизнь!

— Ну, гантели где-то были у меня, — припоминает хозяин, — но тебе не унести, килограмма по три, каждая…

— Это лишковато, пожалуй, — соглашаюсь.

— А хула-хуп я тебе сейчас найду! — радостно заверяет Машка.

Ещё пауза минут на десять, и подруга торжественно вешает мне на шею обруч. Руки-то заняты! Остаётся только шея,

— На вот, для тебя, дорогая, ничего не жалко! Еле откопала…

— Ну, пока! — прощаюсь поскорей, у меня уже свербит, надо домой!

— Ты молодец, Мариш, — это подруга вслед, — потом торты жрать будешь, сначала надо замуж выйти!

— Ага! — мне уже не до неё, нужно, как-то в лифт с обручем просочиться. Пролезаю боком с третьей попытки, сначала анфас застрял, потом профиль зажало дверями, вернее, кусок обруча. Наконец, уместилась вся, жму носом кнопку, и в путь.

Кто бы видел, как я, запинаясь за хула-хуп, наступая на него периодически, тащилась до дома! Грохнулась, конечно, разок. Какие уж тут каблуки!

Кстати, скульптуры, что я лепила и, правда, след простыл! Специально той дорожкой прошла, чтоб проверить…

— Ты, где, пропала? — это Снеговик, да ещё и недовольно, по-хозяйски, понимаете ли! Принимает мои котомки.

— Нормально! — врезавшись сразу в оба косяка краями обруча, возмущаюсь, — понаписал всякого! А мне исполняй… — в это время за спиной раздаётся характерный щелчок и звяканье дверной цепочки, затем знакомый скрип, так и есть!

— О, Анна Степановна! — восторгается, заглядывая мне за спину Айсмен, — милости просим! Я тихо фигею, оборачиваюсь, а там…

Моя любимая соседка при параде с брошью под самым горлом на столетней крахмальной блузе, и в руках у неё большущее блюдо горяченьких, вкусненьких, ароматненьких пирожков!

— Ой, — радостно воскликает баба Нюра, — вот, как раз, и Мариночка вернулась! — Мариночка?! Да я от неё, кроме как малохольная сказочница, или ещё чего похлеще, иных эпитетов ни разу не слыхала! А тут Мариночка! Ещё на грудь давай упади, старая кошёлка!

— Да, да! У меня и чайник уже вскипел! — подтверждает нахал, втаскивая меня боком за обруч в квартиру, гостеприимно освобождая проход, продолжающей щебетать соловьём, соседке.

Нет слов! Чтобы скрыть острое недовольство и не вытолкать взашей пару, спевшуюся в моё отсутствие, ухожу переодеваться в спальню. Слышу, как они по очереди нахваливают друг дружку, ну, прям друзья, не разлей вода! Тоже мне петушка и кукух! Считаю до пятидесяти пяти, успокаивая нервы, и выхожу из укрытия.

Картина, предстающая моим глазам эпична: брутальный мачо, в порнографических серых трико по щиколотки, с обнажённым сексуально-притягательным торсом, едва прикрытым по центру моим розовеньким фартучком, где и нашёл-то? Я уж сто лет не помню, куда сунула его и когда, разливает чаёк, как вышколенный официант дорогого ресторана. А мадам Анна Степановна сидит на главном месте, лаская его влюблённым взглядом и, подсовывает в рот, думаю, уже не первый пирожок,

— Ммм — слышу стон восторга, — ка кукно! — с набитым ртом, а туда же! Вкусно ему, видите ли! Я может, тоже хочу!

— Мариночка, попробуй-ка мою стряпню, — радостно переключается соседушка, — ты с чем любишь? Вот тут с капусткой, а вот с луком и яйцом, а вот эти круглые с яблочками!

— С капустой, — отвечаю хмуро, но соблазн, помноженный на аромат сдобы, делает своё дело, сердце моё мягчеет. Но буквально на миг!

— Вы её сильно-то не пичкайте, дорогая Анна Степановна, Маришка решила начать новую жизнь, на диете с сегодняшнего дня! — воспитатель нашёлся!

— С заашнео! — парирую в ответ, пирог проглатывается сам, чуть ли не с пальцами, и я тянусь за следующим.

— Можно, конечно, и с завтрашнего, — шлёпает по руке Айсмен, — но и сегодня не наглей!

— Ну, ради знакомства? — умоляет за меня баба Нюра, всё-таки, она ничего, а пироги — песня!

— Хорошо! Только ради Вас, несравненная моя Анна Степановна!

Старушка млеет, облизывая глазами соблазнительного атлета, который, разлив всем чай, сам уминает уже четвёртый или пятый пирожок, так это только из того, что я видела!..

— Всё, считай, это были твои последние плюшки! — строго говорит Снеговик, затворив дверь за бабой Нюрой, которая никак не желала уходить, но снабдив её напоследок пакетом мандаринок, Айсу, всё-таки, удаётся распрощаться с гостьей.

— Как ты успел её подцепить? — игнорирую нравоучения, — это моя главная врагиня!

— Была! — продолжает он безмятежно, — милая такая бабуся. Не цеплял я её, она сама в двери позвонила, что мне прятаться? Я ж не преступник!

— Ну, конечно! Только хозяйка за порог, так она тут, как тут! И чего хотела?

— Соли… — банально, как мир! — сказала, тесто на подходе, а у неё соль закончилась, даже начинку посолить нечем!

М-да, чего-чего, а соли у меня в достатке. И перца полно!

— А дальше?

— А дальше ты видела, — пожимает плечами, — я её обезвредил, больше не врагиня.

— Кем представился?

— Фитнес-тренером, сказал, есть такая услуга «Фитнес-тренер выходного дня», — смеётся, изображая, как он выжимает гири.

— Так ты только на выходные? — почему-то становится тоскливо.

— Ну, выходные нынче длинные, — размышляет, почёсывая взъерошенный затылок, — а там посмотрим…

Вспоминаю, что Айс обещал рассказать мне свою историю,

— Наступило время признаний! — не сомневаюсь, что опять наплетёт какой-нибудь ахинеи, но бред про то, что я его слепила из того, что было, не выдерживает никакой критики.

— Сначала сумки надо разобрать, — нашёл отговорку. Они и, правда, стоят нетронутые в углу на кухне, разве что, мандарины ушли к бабе Нюре.

— Хорошо, но учти, я не забуду!

Мы дружно и не очень разбираем мои покупки. Не очень, потому что шоколадка с «Рафаэлло» летят в помойку!

— Это кощунство! — рвусь к мусорному ведру, но мой тиран не пускает, перехватывает прямо у цели.

Оказываюсь в его крепких лапах, прижатая к мощной голой груди! А она горячая, пахнет приятно! Именно по-мужски приятно. Не могу разобрать: отголоски дорогого стойкого парфюма и запах тела. Вкусно. Будоражит! До головокружения. Сопротивляюсь, только не понимаю, зачем? Неловко и, в то же время, признаюсь себе, жалко будет, если отпустит.

А он отпускает, сбив мой праведный гнев, и я теряюсь, не зная, что делать дальше. Но за сладким больше не лезу, Снеговик победил…

Он, кажется, тоже немного растерян, слишком интимно получилось, якобы увлечённо исследуя содержимое сумки, продолжает разбор покупок,

— Завтра приготовлю тебе образцовый диетический завтрак и обед, — говорит подозрительно хрипло, а я сразу соглашаюсь, и чтобы выйти из неловкости, добавляю,

— А сегодня мы есть уже не будем?

— Пирогами не наелась?

— Я гипотетически… До ночи ещё долго.

— У тебя есть йогурт или творог, и вообще, на ночь жрать вредно, — он уже в порядке, справился легко.

— Это несъедобно в принципе! — я тоже отошла и представила творог, застрявший сухим комком у меня в горле.

— Запомни, если тебе не нравится еда, значит, ты просто не хочешь есть, — нормально? — и вот ещё что, — добавляет, — чуть не забыл! Завтра сюда в двенадцать придет парикмахер-стилист приводить тебя в человеческий вид, — опять опустил, такое не проглотить,

— А сейчас у меня нечеловеческий вид? — думала, оправдываться начнёт, но ошиблась,

— Нечеловеческий! Сейчас в лучшем случае тянешь на неандертальца, — вот это приложил! Почему он так груб со мной?

— А, ты на придурка! — выгоню нафиг! Чего я его терплю? Обижаюсь и ухожу с кухни. По дороге в комнату запинаюсь за ещё один груз. Ах, да! Это же барахло, как выразилась Машка «на бедное место». Поднимаю и возвращаюсь,

— На вот, примерь! — пуляю в него, что есть силы, но получается не очень эффектно, тяжёлый — зараза, — а то, вдруг, неандерталец ещё и людоедом окажется! Побежишь тогда, куда глаза глядят! Хоть не голышом…

— Ага, спасибо! — он на лету подхватывает, как пушинку пакет, ну, как пакет: сумарь из гипермаркета с отстроченными капроновыми ручками, в котором можно пятигодовалого ребёнка унести, я пёрла его с трудом!

И начинает с сомнением вытягивать оттуда наряды один смешнее другого. Я ведь не поглядела, чего мне подруга понапихала.

— Да не волнуйся, всё стиранное, — успокаиваю…

И мы хохочем весь вечер над квадратными Мишкиными футболками и джемперами, над брюками, которые на Айсе смотрятся, как бриджи, оканчиваясь чуть ниже икр, и их точно надо подвязывать, чтобы не свалились! Он всё перемеряет, и так смешно позирует, каждый раз предваряя новый выход из спальни на подиум, рекламной фразой,

— Последний писк моды! — и сопровождает его нажатием на резинового ежика со свистулькой в пузе, завалявшегося у меня ещё со времён приезда старшей сестры с малолетним сыном.

Давно я так не смеялась, просто покатываюсь в кресле, изображая зрителя на неделе Высокой моды в Милане. Айс, оказывается, такой весельчак и клоун, что я и представить не могла! Молодой красивый мужик, явно знающий себе цену, превратился в смешного весёлого мальчишку, безо всякой заносчивости и высокомерия, хотя прекрасно понимаю, что он не так прост, как кажется на первый, да и, тем более, на второй взгляд.

Наконец, нахохотавшись до колик в животе, Айс, устав от трудной роли манекенщика, а я — зрителя, мы всё же выбираем из всего хлама пару штанов и столько же маек, доходящих ему хотя бы до пояса этих штанов, остальное на свалку!

За всеми заботами не замечаем, как нас застаёт ранняя зимняя ночь, когда наступает пора подумать о ночлеге. У меня две комнаты, так что стелю гостю в гостиной на диване, а сама иду пить отвратно кислый йогурт и пробовать, что-нибудь написать.

Вообще-то, что касается работы, я человек ответственный. Зубы могу забыть почистить или мусор вынести, но написать необходимую суточную норму — это святое! Тем более, как у большинства писателей, вдохновение приходит ко мне в ночи, по утверждённому совиному распорядку…

И вот гляжу в книгу и вижу фигу! Вернее, в комп гляжу, и не пишется ни фига! Из ума не идёт красивый мужик в смешных одёжках и без оных, который там скрипит диваном в гостиной и тоже явно не спит… И непонятно, вообще, как ко мне затесался и, что от него ожидать!

Даже думать не хочу, как вся эта история выглядит со стороны. Бред бредовый! Надо было сразу оставить его за порогом, и наплевать на общественное мнение, тем более, если его формирует баба Нюра. А теперь, чем дальше в лес, тем больше про дрова… и ещё про что-то, пока не пойму про что…

Промучившись минут сорок, бросаю бессмысленные попытки и топаю осторожно на кухню через зал, гостиная у меня проходная. Почти добравшись до кухни, слышу,

— Куда собралась? — чуть не теряю сознание от неожиданности, — холодильник на замке!

— Фу-у! Напугал! Я только водички попить…

— Не спится? — спрашивает участливо.

— Не-а, — признаюсь.

— Иди сюда.

— Зачем?! — приглашение как-то напрягает.

— Не бойся, приставать не буду, — хмыкает.

Чёрт! Чёрт, чёрт! Вроде успокоил, а так обидно стало: нафиг ему приставать к такому чучелу!

— С, чего ты взял, что боюсь? — отвечаю более дерзко, чем хотелось бы, — я не к тебе шла, а попить только.

— Ну, не злись, — как он понял? — просто я на первом свидании не пристаю.

— А, разве завалиться к незнакомой девушке домой голышом и устроиться у неё жить, это свидание?

— Необычно, конечно… Я бы сказал, новаторски, смело, креативно, — посмеивается, всё ему нипочём, — но почему бы и нет?

— Так я ж, неандерталец! — ловлю его за те самые обидные слова, которыми он меня уколол совсем недавно. И жду, что ответит, так и не добравшись до кухни.

— Прости, конечно, ты нормальная девушка, современная, красивая, — он там точно в темноте кавычки пальцами изображает! — ну, немного погорячился, сгустил краски, чтобы ты не брыкалась, а согласилась на стилиста.

— Только, вот не надо в другую крайность кидаться, — останавливаю, пока всё ещё больше не испортил, а он продолжает,

— Только на себя наплевала! Вот как теперь тебя из-под этого толстого слоя шоколада отколупать?

— Трудно, — соглашаюсь, и больше на него не рычу. Не хочется рычать, потянуло на откровения, — я знаешь, сколько времени наращивала свою броню? — молчит, — Вот то-то! Долго…

— Давно депрессуху заедаешь? — похоже, мой Снеговик ко всем талантам ещё и психолог.

— Давненько…

— А не пробовала другие способы?

— Пробовала… — и чего, спрашивается, откровенничаю с первым встречным? Даже если встретила его в своей квартире…

— Какие?

— Пить, курить и по-французски говорить, — обращаю в шутку, даже хмыкаю немного, но выходит как-то неубедительно, скорее, жалобно.

— Так дело не пойдёт…

— А тебе не всё равно?!

— Надо браться за тебя всерьёз, — размышляет там в темноте, а я забыла куда шла.

— Колёса пить не буду, имей в виду!

— Нет, разумеется, надо что-то другое придумать! Только не упирайся…

— Фиг с тобой! Не в моих правилах давать обещания, но постараюсь.

— Договорились.

— Когда возьмёшься?

— Утром…

— Утром так утром, — вздыхаю, думала сейчас мне откроет третий глаз. Хотя зачем, когда первые два не закрываются, зеваю, но не спится.

— Знаешь, почему не спишь?

— Потому что сова, — тоже мне Америку открыл.

— Потому что в Рождественскую ночь, спать грешно! Она такая одна в году, глупо продрыхнуть просто так.

— Может, гадать ещё примемся? — уточняю.

— А, давай! — соглашается.

Фигею! Я же пошутила! Сейчас проверим,

— Умеешь?

А он и не смеётся,

— Деревня! Интернет-то на что? Почитай там, что да как! — глупая затея, конечно, особенно на здравый посторонний взгляд, гадать в ночи с мужиком, да ещё и можно сказать, незнакомым, но почему-то, заводит,

— На, что, гадать-то будем? — уточняю.

— А на что обычно гадают?

— Ну, на суженых, на судьбу…

— На это всё и будем! У тебя выпить найдётся?

— Ты что, алкаш?

— Вот чудная! — удивляется прям искренне, — кто ж на трезвяк-то гадает?

— А типа не сбудется?

— Нет, конечно, тут надо войти в особое состояние, как у шамана при камлании.

— Экстаз? — приходит на ум.

— Ну, вроде того, — соглашается.

— Бутылка шампани есть, хватит для экстаза? Или ты только с водки камлаешь?

— С водки я обычно сначала песни ору, пока норму не выберу, а потом просто сплю.

— Часто пьёшь? — вот зачем мне это знать, спрашивается? Что я замуж за него собираюсь, что ли?

— Ну, иногда бывает, когда с друзьями встречаемся. И предпочтительно коньячок.

— С друзьями — снеговиками? — уточняю.

— Конечно, с кем же ещё! — кроме шуток, всё на полном серьёзе, — на морозе шампанским не согреешься…

Начитавшись инструкций, одна бредовее другой, мы с Айсом, вооружившись бутылкой и полным гадательным арсеналом, устраиваемся на кухне.

Сначала чокаемся фужерами с шампанским за Рождество, а потом решаем плавить воск.

Всё, как полагается: свечи для антуража, электричество долой! По центру стола ставлю чёрное блюдо с холодной водой, а потом под подбадривания напарника по шаманству, грею на огне в поварёшке ещё одну декоративную свечу, благо у меня их полно. Дарят знакомые по разным поводам вместе с другими ненужными безделушками, им не надо, а мне зачем? Вот и применение нашлось…

— Я, чур, первая буду лить! — столблю место.

— Давай, — соглашается, — на суженого.

— Не гони коней, Снеговик! Откуда бы ему взяться, я из дома не вылезаю.

— Как говаривала моя бабуля, если надо, судьба найдёт и на печке, — парирует не задумываясь.

А я-то задумываюсь,

— Что ещё за бабуля? Снежная баба, что ли?

— Никакая не баба, — возмущается Айс, — бабуля и всё!

— Ладно, — чего я к нему лезу, бабуля, так бабуля, — надо за неё выпить! — предлагаю.

— За бабулю!

Кухня оглашается звоном фужеров, тут мы единогласны, до дна!

И к делу.

Тонкой струйкой вливаю расплавленную густую массу в холодную воду. Она тут же застывает белыми плотными каплями, отлично контрастирующими с чёрным дном блюда. Выжимаю все остатки, и мы, сомкнув головы над столом, пытаемся разобраться в знаках судьбы. И через некоторое время, упираемся взглядами друг в друга!..

Потому что, в чёрном блюде, сбившись тремя ровными кругами от большого к малому, гордо плавает геометрическая фигура под названием «снеговик»!

— Бред! — первая мысль.

— На чего, гадали-то? — уточняет Айс, будто не помнит. Сам же предложил!

— Не на чего, а на кого!

— Думаешь, это я? — тянет с сомнением.

— На тебя, честно говоря, мало похож, — на всякий случай оцениваю взглядом собеседника и сопоставляю с восковой фигурой в воде.

— М-да, надо перепроверить.

— Что-то пошло не так. Сейчас выловлю его и снова нагрею, — начинаю собирать восковые блины из воды.

— Да не трогай ты их! — останавливает, — ещё же собирались как-нибудь?

— Не хочешь, чтобы я его расплавила?

— Не хочу! — подтверждает, — пусть живёт.

— Ладно, давай будем жечь бумагу, — беру охапку бракованных листов А-4, оставшихся после печати очередной сказки и начинаю комкать, — давай, включайся! Теперь твоя судьба решается.

— Надо за это выпить! — наливает снова.

— Поддержу!

Потом, выложив на фаянсовый поднос, кучу малу бумажных комков, похожих на снежки, чиркаю спичкой. Но Айс тут же задувает.

— Ты чего?

— Погоди-ка, если это на меня, давай я сам подпалю.

— Точно, тебе и жечь! — соглашаюсь, — какой вопрос на повестке? — уточняю сразу.

— Да всё тот же, — сообщает, сосредоточившись на создании костра, — мы же перепроверяем, — смеётся.

Бумага занимается дружно, горит ярко, прекрасно освещая помещение кухни и давая столб копоти в потолок. Через пару минут вместо белого сугроба комков, получаем странную скукожившуюся скульптуру искорёженного, но пока ещё удерживающегося пепла.

— И, что бы это значило, — недоумевает Айс, — разглядывая пепелище.

— Сейчас разберёмся, — устанавливаю поднос между свечой и стеной и начинаю его медленно крутить вокруг своей оси, — гляди на тень на стене, — объясняю, — там всё увидишь. Не завершив круга и наполовину, слышу,

— Стоп! — резко останавливает мою руку, — смотри!

Я поднимаю голову, и тоже взглядываю на тень,

— Ой!

— Ага! — подтверждает снеговик, — ты тоже это видишь?

— Вижу! — на стене парой близнецов с совершенно одинаковыми чёрными тенями вырисовываются две пальмы: одна шевелящаяся на моей голове, а вторая, в точности такая же на подносе!

— Надо выпить! — резюмирует Айс…

— Да это — розыгрыш! — я уже захмелела с непривычки.

— У тебя, что ни спроси, всё розыгрыш, — парирует, — Фома неверующая! Вчера обо мне то же самое говорила.

— Так с тобой ещё и не ясно! — хоть я и пьяна, но не совсем дурочка.

— Продолжим гадать? — уточняет.

— Вопросы остались?

— Нет, — вздыхает. Понимаю его сожаление, вместо того, чтобы увидеть на стене мадонну или принцессу неземной красоты, увидел косматую пальму с моей головы. Мне, впрочем, тоже не легче.

— Тогда, допиваем шампань и сворачиваем деятельность, — нечего себя иллюзиями тешить понапрасну. Я скорее поверю, что три лепёшки воска — суженый, чем в то, что этот брутальный красавец на меня позарится.

— Тебе видней, — разливает остатки алкоголя по фужерам в глубокой задумчивости.

Допив шампанское не чокаясь в полном молчании и, ликвидировав следы шаманства на кухне, разбредаемся по койкам, и я вырубаюсь. Газированный алкоголь на меня действует, как настоящее снотворное. Если бы приходилось рано вставать по утрам на какой-нибудь завод, спилась бы нафиг, а иначе так бы и маялась по ночам со своими совиными биоритмами, а потом дрыхла бы у станка…

— Марина! Подъём! Труба зовёт! — я его убью! Если смогу раскрыть глаза.

— Меня никуда не зовёт, никакая труба! Что за мода у тебя, будить людей спозаранок? — отмахиваюсь вслепую, от чего-то щекотного, ползающего по моему лицу, — вчера поспать не дал, ввалился и сегодня опять!

А это что-то продолжает настойчиво мешать досматривать сны!

Мои сны — это сказки, которые потом воплощаю на комп. Раньше бы сказала на бумагу, а теперь в наш современный продвинутый век даже никто не задумывается, какой это диссонанс: сказка — рассказка, то есть, устная форма, уже облачилась не только в строгие рамки знаков и символов, как при изобретении письменности, но и оказалась в жёстком плену цифры!

Ну, так вот, когда я сплю, приходят новые сюжеты, новые герои. Они там у меня во снах творят, чего хотят, а я потом разбираюсь с ними, когда проснусь, тороплюсь скорей записать все их подвиги, пока не забылись. Но, чтобы не забыть, надо на грани сна и яви всё хорошенько зафиксировать, а не вскакивать по зову трубы, так все они разбегутся, и не дадут себя запомнить.

Вот что мне сейчас снилось? Поди теперь, восстанови в памяти! А ведь, приятное, кажется… и совсем не детское… М-да… Лучше не вспоминать… Пожалуй, мне пора в душ!

Решительно открываю глаза, стаскиваю с лица серебристую нитку ёлочного дождя и,

— Марина, вот твой фрэш! — выдаёт Айс, — свежевыжатое яблоко с сельдереем и морковкой. Отличный источник витаминов!

— Фу-у! — отмахиваюсь, — это практически, слабительное! — встаю и пытаюсь обойти могучую фигуру.

— И это тоже, — смеётся, но настойчиво вставляет в мою руку стакан с бурой жижей, — давай пей!

— Я в ванную, — пытаюсь отвязаться.

— Залпом! — командует, зажав в углу, — а потом в ванную!

Делать нечего, выдыхаю и быстро заглатываю безобразие. В принципе, не отрава, конечно, но и радости мало,

— Кофейку бы сейчас, — тяну жалобно.

— Дуй принимать водные процедуры, потом кофейком баловаться будешь!

Топаю послушно, куда послали. Вот так под чутким руководством пришлого снеговика моя жизнь перестаёт быть моей! Превращаюсь в кого-то другого, вернее в другую…

Уединившись, долго разглядываю себя в зеркале. М-да, хорошуля да и только: морда опухла то ли от сна, то ли от шампанского вчерашнего, то ли я всегда и была такой…

Вот что за несправедливость! Кому-то всё: и ум, и красоту, и уверенность, а кому-то ничего? Некоторых можно хотя бы приукрасить, а вот эту конопатую рожу как? Сразу на ум приходит строфа из сказки Филатова «Про Федота-стрельца»

…Уши врозь, в носу кольцо,

Да и рожа вся рябая,

Как кукушкино яйцо!..

И вот что хочешь, делай с этим яйцом, тьфу лицом, которое сплошь покрыто рыжими кляксами, а под ними и черт, никаких не разглядишь, хотя ни кольца в носу нет, ни ушей. Вернее, уши на месте, но, слава Богу, хотя бы не врозь.

Плюнув на тщетные попытки разглядеть в себе хотя бы крупицы красоты, забираюсь под душ, надо смыть из памяти остатки ночной сказки, такие подробности для моей работы точно не пригодятся.

Стою под упругими струями, а упрямая память так и подсовывает картинки, словно кадры кинохроники: красивое мужское тело, не обремененное условностями одежды, слишком близко от меня, чтобы не уловить его тепло и запах. Тонкая, едва уловимая композиция дорогого парфюма с нотками лёгкой табачной горечи и аромата тела… мужского тела.

Господи, что со мной случилось? Я события-то из своих сновидений восстанавливаю с трудом, а тут даже запах до сих пор помню! Да и, как же не помнить, когда он рядом со мной уже вторые сутки! И тело то самое, с татухой во всю спину! И будоражит оно меня наяву, просто, не осознаю этого, а во сне я себе не начальник. Там он у меня сегодня руководил. Да так, что даже под душем, не глядя в зеркало, знаю, что краснею!

Ой! А, если я только думаю, что это был сон? Может, всё явь: горячие смелые объятия, невыносимо сладкие, вынимающие из лёгких весь воздух, затяжные поцелуи, моё неприкрытое никакой вуалью скромности или гордости, желание…

Не может быть! Да не-ет, он же сказал, что не пристаёт на первом свидании… А если оно уже не считается первым? Чем у нас вчера общение закончилось? Так-так, мы гадали… И нагадали всякой дури! Это точно шампанское в голову ударило! Надо же пьяное какое, я уже реальность со снами путать начинаю!

Но сон был офигенный… Жаль, что не взаправду…

Взбодрившись напоследок прохладной водицей, надраенная до скрипа, выползаю из душевой кабины. Ох, и красотка! Розовая, распаренная, брови, ресницы, губы — всё слилось в одну гамму с конопатой кожей лица. Впрочем, плечи, шея, грудь, немногим лучше! Из общей бежево-розовой массы, разве что глаза можно выделить. Они у меня оливково-зеленоватые, не сказать, что огромные, но и не маленькие, правда, белёсые не очень длинные прямые ресницы им не подмога для выразительности, скорее, наоборот.

Ну и волосы ещё отличаются более тёмным, слегка медноватым оттенком, но тоже не подмога. Скорее, мой бич: кудрявые, как у африканки, непослушные, с массой совершенно диких подволосков, которые невозможно усмирить ни ободком, ни лентой, никакими муссами, заколками-невидимками. Разве что, шапочка для плавания спасёт. Поэтому и не стригусь, на длинных можно хоть пучок свернуть или пальму косматую, как обычно и делаю, а короткая стрижка превращает меня в одуванчик.

Что там вчера Айс сказал? Стилист сегодня по мою душу явится? Ну, посмотрим, посмотрим, как он справится с задачей по имени Марина!..

— Подруга! — как мне надоела его фамильярность, так и этого мало, он ещё с критикой лезет опять, — ты не собираешься, вообще, вытряхаться из своей пижамы?

— А, чем она так уж плоха? — не понимаю, — у меня всё в таком стиле…

— Пошли-ка, переберём твоё приданое, — увлекает меня за руку в шкаф, ухватил так за запястье, что не вырвешься.

— С, чего бы мне своё нижнее бельё демонстрировать какому-то незнакомому снеговику?

— Я вчера тебе очень даже демонстрировал, сегодня твоя очередь.

— Я не собираюсь перемерять всякое барахло, — чего я там не знаю такого интересного, — кофе хочу.

— Тогда, облегчим процесс и ускорим, — не унимается, — открывай шкаф!

— Вот ещё! — стою насмерть, закрывая собственной грудью святая святых любой нормальной женщины.

— Ты, что там коноплю растишь, что ли, в промышленных масштабах? Можно подумать, я вчера родился, бабских тряпок не видал! — просто подхватывает меня за бока, невзирая на сопротивление, и отставляет в сторону.

— Если точнее, позавчера! — напоминаю, всё ещё цепляясь за остатки гордости, — из сырого снега!

— Так, упрямая женщина, не суйся под руку! — отодвигает меня одной левой, не глядя.

— Да хрен с тобой, ройся в тряпках! Фетишист! — оседаю бессильно на кровать.

— Так, та-ак, а это, что? — слышу из-за его спины, так как он головой в шкафу, увлечён, прямо скажем, — ага, это в помойку. Это туда же! — и всё в таком вот духе.

— Мне голой, что ли ходить? — понимаю, что давно никаких обновок не покупала. Для кого, рядиться-то? Но, чтобы забраковать всё? — Это уж, слишком!

— Вот! — гордо выныривает из кучи тряпья на полу, — примерь-ка вот это!

— Что-о? — лёгкие шортики, которые я уже похоронила в смысле применения лет пять назад, но в отличие от Айса, не выбросила по причине природной бережливости, и весёленький топчик из тех же примерно времён, — это вообще, летнее и вряд ли налезет к тому же!

— Надевай, говорю, и не кобенься! Скоро стилист явится, а ты тут, как мишка Гамми бродишь!

— Ну, ты хоть выйди, тогда, — опять мирюсь с судьбой. Да и дома у меня тепло, несмотря на зиму на дворе, тут он прав, не озябну. Только, как я перед ним буду шастать в этом фривольном наряде а-ля мисс Бразилия?

— Выхожу уже, — собирает ворох тряпья с пола. И я смотрю в практически осиротевший шкаф, где ещё час назад, почти не было места. Потом на свою одежду, уже упиханную в огромный полосатый пакет, с которым я вчера явилась от Машки с Мишкой. Их ветошь в тот же вечер ушла в мусоропровод, сегодня очередь моей. И мне почему-то наплевать, не жалко! Я в этот момент, как будто вижу свои исчезающие «сокровища» его глазами, с таким равнодушием, даже, неприязнью, словно именно эти жалкие обноски, как раз и были, препятствием к счастью и удаче…

— А ты не такая уж и Винни Пушка, Марин, — одобряет мой новый облик, — это всё твоя порнографическая пижама с зайцем!

И я вдруг впервые за время нашего знакомства, ловлю в его взгляде, что-то новое. Равнодушие, досаду или насмешку — всё это я уже видела. А вот искру то ли интереса, то ли желания, неужели? Замечаю впервые. Может, это лишь мои мечты? Я хочу ему понравиться? Да, да, да! Нечего прятать это хотя бы от себя самой! Я именно хочу ему понравиться! Поэтому на мне сейчас эти горчичные шортики, лишь сантиметров на десять прикрывающие бёдра и этот изумрудный топ, с тонкими бретелями, так нагло демонстрирующий все мои конопушки на груди и плечах! А ещё, так хорошо подчёркивающий зелень глаз, несмотря на бестолково-светлые ресницы! Я откопала в заначке пару контактных линз, оставшихся от набора, купленного для походов в бассейн, чтобы не бороздить лбом борта и ориентироваться во времени, иначе циферблат настенных часов представлялся просто светлым кругом. И теперь ничто не скрывает глаза. Плюс ещё один балл в мою пользу…

Мы пьём кофе на кухне, сидя напротив друг друга, и я, то и дело, перехватываю неосторожно-бесцеремонные взгляды Айсмена, упорно прилипающие к моей груди, когда он отрывается от бокала. И не прячусь! Не знаю, какая спящая до этого, внутри меня наглость, заставляет расправляться плечи так, что грудь выпячивается ещё больше. А там есть чему выпячиваться: третий номер, а иногда и четвёртый, и не важно, что в рыжую крапинку!..

Потом приходит стилист. Думала, девушка или женщина, а это эффектный молодой мужчина. Я подобных специалистов — модников видела только по телевизору и обычно представляла женоподобными кривляками, потерявшими чёткие границы между feminum и masculinum, но этот абсолютно нормален, хотя и очень моден.

Здоровается по-деловому, на Айса не удивляется, напротив, пожимает руку, как давнему знакомому, с которым всё согласовано заранее. И начинает меня оглядывать,

— Мадонна Ботичелли, люблю этот типаж, — никогда не думала, что получу подобный комплимент, и всё же уточняю,

— Вы имеете в виду «Рождение Венеры»? — у Ботичелли полно разных мадонн.

А он, не обращая внимания, на вопрос, продолжает, вытащив заколку-спицу из моего лохматого строения на макушке, отчего непослушные пряди растекаются по спине и плечам,

— Ох, как романтично! Длинные волосы надо оставлять, — тоже мне, открытие! Я и без него знала, — лишь научимся с ними правильно управляться, — а вот это бы точно пригодилось, — ну-с, милая леди, где будем работать?

— В, спальню идите! — командует мой начальник, — там есть хорошее трюмо и освещение, а я пока займусь обедом.

Разве можно возражать, после такого заявления? Пока мне красоту будут наводить, персональная Золушка ещё и обед сготовит! И мы идём…

В спальне меня демонстративно поворачивают к зеркалу спиной, зачем тогда оно и нужно было? И целых два часа сначала занимаются волосами: ровняют кончики, чем-то опрыскивают, делают вязкую горячую маску, потом полощут в раковине, снова смазывают, наносят краску. Пока жду, занимаются лицом, бровями, ресницами, лепят на фэйс тканевые маски с гиалуронкой и какие-то скользкие тряпочки под глаза. Потом всё смывают, сушат волосы, укладывают и ещё, не меньше часа занимаются макияжем!

Всё это время я пытаю Артура, а именно так и представился мастер, откуда он знает моего гостя. Но ничего не проясняется,

— Впервые вижу, — отвечает, — поступила заявка в наш салон, вызов на дом к клиенту — обычное явление. Мы не можем всех знать. Давайте лучше, я Вам объясню, как ухаживать за волосами.

И я получаю полную лекцию о типах волос и способах ухода за ними. А это, оказывается, целая наука! Потом не велено моргать, чихать, закрывать или открывать глаза, чтобы не мешать заниматься ими. Что же меня ждёт в отражении после всех пыток?..

— Ну вот, поворачивает лицом к зеркалу Артур, в лучших традициях телешоу, где замученных тяжёлой судьбиной тёток отмывают от очисток и всякой другой дряни, нараставшей на них годами, и они преображённые и счастливые не могут сдержать слёз радости и восторга, не узнавая себя в отражении. Я-то узнаю?

— Ой! Это я?! — тоже теряюсь, и тоже не разреветься бы! — там, в отражении и, правда, «Венера» Ботичелли, только ещё ярче. Медно-рыжие локоны густыми волнами струятся по плечам, словно пенные барашки на море во время прилива, на их фоне веснушчатая кожа уже не кажется такой неприглядной, наоборот, приобретает почти мраморную белизну. А глаза! Неужели эти зелёные глазищи в обрамлении пушистых кукольно-длинных тёмно-коричневых ресниц, мои? И эти изогнутые стрелы бровей, тоже мои? Трогаю — настоящие! Оказывается, они такие длинные и красивой формы! Только теперь гораздо темней своего природного оттенка, поэтому я их нашла! И у меня красивый нос ещё, кто бы мог разглядеть его под покровом конопушек? И пухлые нежно-розовые губы!

— Вы волшебник? — спрашиваю Артура на полном серьёзе. А, чего, удивляться-то, со мной уже произошло одно чудо, вон оно на кухне обед готовит, так что вполне возможно, что на небе нынче, какой-то необыкновенный парад планет! Это они выстроились в сложную комбинацию, про которую обычно говорят: так сошлись звёзды! Вот и сошлись, наконец, так, что я оказалась в сказке! Причём, в такой волшебной, что самой бы мне сроду не сочинить!

— Не волшебник, — говорит удовлетворенно мастер, — просто учусь! — значит, ещё и эрудит, «Золушка» в которой мальчик-паж произносит эти самые слова, вышла на экраны аж в сорок седьмом году прошлого века!

Моя любимая, кстати, сказка! С чего бы? Наверное, каждая неудачница глубоко в душе мечтает получить в награду за свои страдания по невоплощённым грёзам, хрустальные туфельки и принца!

И я иду в сопровождении мальчика-пажа, так умело расколдовавшего меня, или наоборот, заколдовавшего, навстречу своему ледяному принцу.

А он, услышав, как скрипнула дверь, выходит из кухни. Всё такой же уверенный и идеальный, в том самом фартучке, затерявшемся розовой каплей на его могучей груди, чтобы этим контрастом, ещё больше подчеркнуть её мужественность.

Я боюсь дышать, не спугнуть бы момент! Надо поймать его мгновенную реакцию, самый первый взгляд. Потом спрячется, может наврать, чтобы польстить или, наоборот, примется подшучивать, ожидаю, чего угодно, поэтому смотрю во все глаза, а он…

— На… — что он хотел сказать и застрял на полуслове? Стоит, как истукан, только кухонное полотенце выпадает из его могучей лапы, так и оставшейся в каплях воды. А в обычно смешливо-льдистых глазах я успеваю застать врасплох целый спектр эмоций! Сначала удивление… нет, скорее, изумление. Мне кажется, он даже тряхнул головой, словно избавляясь от наваждения. Потом восторг мальчишки, который глазам своим не верит, получив неожиданный сюрприз, а после этого, в них появляются настойчивые всполохи совсем иного огня, заслоняя калейдоскоп остальных эмоций.

Пересекаемся взглядами, сомнений быть не может, у меня, разрастаясь горячим шаром, где-то в районе солнечного сплетения, начинает полыхать непонятное, практически незнакомое по силе, чувство, потоком спускающееся, вниз, так что слабнут колени. А он всё удерживает глазами, только от этого, наверное, я ещё на ногах!

— Ну, вижу, результат удовлетворил, — кто это? Ах, да, стилист, — тогда я пошёл. Вот визитка, — вставляет мне её в ладонь, — милости просим к нам в салон за уроками макияжа. И, к тому же, у Вас бесплатный абонемент до конца года на все услуги… — точно, парад планет!..

— Завтра к двенадцати жду Инессу, — кидает Айс вслед уходящему без провожатых Артуру, — и пусть мне захватит всё необходимое!

— О кей, шеф! — слышу, прежде чем, захлопнется дверь.

— О кей, шеф?! — взвиваюсь, тут же теряя зрительный контакт, магия момента улетучивается, и я уже готова, если потребуется, применить пытку утюгом, чтобы этот наглый самозванец, если не растает, точно признался!

— Да это ж, присказка такая, — поясняет, как глупенькой девочке, становясь уже привычным айсбергом, — ты сидишь тут в четырёх стенах, ничего не знаешь. Да тех же таксистов шефами называют.

— Но ты же не таксист! — еле сдерживаюсь, — сколько можно меня за нос водить? — но он останавливает, подтверждая,

— Конечно, не таксист, я снеговик… — вот гад!

— А Инесса кто? Со всем необходимым? Твоя снежная баба?!

— Мариш, не ревнуй! — смеётся и всё тут, — хотя ревнуй, пожалуй! Ты теперь такая красивая, а в гневе, ещё и очень страстная! Огненная женщина! Смотри, какая мы пара, Айсмен и женщина — огонь! Давай я буду называть тебя Огниво?

Мне хочется рвать и метать! Он нарочно, злит, зубы заговаривает, но я не отступлюсь, пока не расскажет все тайны!

И в это время раздаётся совершенно неожиданный и очень несвоевременный звонок в дверь. Я даже уверена, что знаю, кто там!

— Анна Степановна, добрый день! А, может, уже и вечер! — заливается соловушкой мой мучитель, беря совсем другие ноты, быстро ориентируется, — а мы тут вспоминали про Вас, что-то давненько не были! Вот Маришка даже заскучала, — сволочь, ещё и меня приплёл, — говорит, не позвать ли любимую соседку к чаю?

— Ой, спасибо, — поёт ответную арию «Варяжского гостя» баба Нюра, — а я и то, думаю, как там мои добрые соседи поживают? С Рождеством вас! — подаёт очередное блюдо с выпечкой, и я понимаю, что целый день не ела! Только сейчас почувствовала! Во, как снеговик заморочил!

— Всё, всё! — Айс благосклонно принимает угощение, — бегу ставить чайник!

Тут баба Яга, вернее Нюра, замечает и меня, реакция соседки впечатляет,

— А Маринка-то где? — она оглядывает меня с ног до головы в полной растерянности и недоумении, потом кидается на кухню, в мгновение ока запрыгивает на загривок, ничего подобного не ожидающему мужику! Вот прыть у бабки! И принимается его царапать за лицо, пытаясь оставить без глаз, и одновременно душить за горло,

— Аферисты проклятые! Нашли дуру-сказочницу, облапошили, убили уже, наверное, и закопали, где-нибудь в сугробе! Думали, я подмены не замечу?!

Ошалевший от неожиданности великан, охреневает и, какое-то время даже не сопротивляется, а старушка пользуется этим моментом, всячески нанося урон его совершенному телу. Наконец, Айсмен приходит в себя и, по возможности, бережно, стряхивает цепкого клеща со спины,

— Маринка! Хоть бы помогла, что ли! — упрекает.

Баба Нюра переводит недоумённый взгляд с него на меня. А я начинаю хохотать. Сцена, комичней некуда: здоровенный верзила с поцарапанной рожей и шеей, будто его драло стадо диких кошек, держит под руки старушку «божий одуванчик», которая, того гляди, рухнет без чувств!

— Анна Степановна, — наконец, ко мне возвращается способность говорить, — это я Маринка-сказочница, никто меня не убивал и в сугробе не закапывал, просто, в порядок привели… Вам валерьянки плеснуть?

— Мари-ина? — тянет старушка в сомнениях, а я, позабыв, про макияж на лице, вовсю вытираю слёзы от смеха, нещадно размазывая боевой раскрас. Вернее, просто тру глаза, а на кого становлюсь похожа, это я узнаю потом.

— Лучше иди, умойся, — отмирает Айс, — валерьянки мы сейчас вместе примем, да, Анна Степановна? Где её искать?

— В шкафчике со специями есть розовая коробочка, там все лекарства, — отвечаю и иду в ванную.

Боже мой! В зеркале панда! Так это ещё тени фирменные! Надо привыкать к новой жизни, бросать привычку, кулаком по глазам возить со всей дури при любом удобном случае, хорошо хоть линзы на месте остались! Смываю всю шедевральную красоту, что, впрочем, меня нисколько не портит, ресницы наклеены надолго, брови покрашены тоже на месяц, по крайней мере, так Артур пообещал, а остальное — ерунда. Ну, пудра с тональником смылись, проявляя веснушки, да помада сошла. Но в целом, я по-прежнему красотка, а для бабы Нюры более узнаваема.

А старушенция-то боевая оказалась, да ещё и заступилась за меня, жизнью, можно сказать, рисковала! Значит, это я — поганка, плохо о ней думала!

Возвращаюсь: на кухне милая компания наслаждается чаепитием и душевной беседой. Остаётся присоединиться. По небольшому помещению разливается запах сдобы и ванили, а ещё в этот божественный букет, перебивая всю божественность, вплетается термоядерный шлейф аромата кошачьей страсти — то бишь, валерианы лекарственной,

— Вы, что? Валерьянкой полы мыли?

— Умывались, — это Айс, конечно же, в голосе сарказм.

— Зачем?

— Раны обрабатывали, — потупившись, отвечает моя заступница.

— Креативно, однако. А, что больше нечем?

— Анна Степановна предлагала зелёнкой, — возмущается раненый герой, — так я ж сто лет не отмоюсь. А больше в твоей розовой сокровищнице ничего не нашлось.

— А, настойка, всё же, на спирту, как-никак, — вставляет свой аргумент баба Нюра.

— Не поспоришь… Жаль кота в доме нет, он бы оценил…

— А ты, Марина, изменилась, — соседке явно не хочется продолжать тему её подвига, — похорошела, — оглядывает меня с ног до головы.

— Я уж, поняла по Вашей реакции, что изменения пошли на пользу. Вот фитнес-тренер так на меня влияет.

— Ай, молодец, Айсушка, — одобрительно похлопывает его своей сухонькой ладошкой по руке.

— Айсушка? — поражаюсь невиданной бабы Нюриной щедрости на чувства.

— Почему бы и нет? — хмыкает, до сих пор молчавший, Айс, — это ты всё топорщишься, а Анна Степановна сразу меня оценила.

— Ага, и кинулась душить в объятиях! — тут же поворачиваюсь к соседке, готовой распахнуть рот в ответной реплике, — спасибо Вам дорогая, Анна Степановна, что в обиду не дали! Я Вас недооценивала, извините! — старушка удовлетворённо кивает, потеряв мысль, и добавляет,

— Я всегда, Маринка, за тебя готова, порвать кого угодно! — во, как прониклась!

На этот раз Баба Нюра загостилась, мы уже зевали с Айсом наперебой, а соседка никуда не спешила, мой квартирант внимательно и с интересом выслушал все дворовые сплетни, пока Анна Степановна не иссякла сама. И уже тогда, с чувством исполненного долга удалилась восвояси…

Отправив соседку на Haus, возвращаюсь,

— Мне не нравится твоё лицо, — рассматриваю покрасневшие царапины.

— Ну, извини, — обижается, — почувствовала себя королевишной, и сразу предъявы?

— Балда! — насмешил, так насмешил, — бабка покруче дикой кошки постаралась, так тебя расписала! Боюсь, от валерьянки мало толку.

— Ну, не зелёнкой же, в самом деле? — дошёл до зеркала в комнате, рассматривает, — как я на людях покажусь?

— Без штанов всё равно, не покажешься, — успокаиваю, — давай-ка антибиотиком, что ли присыплем, а то краснота вокруг царапин, не к добру.

— Спасай, Марин, мою репутацию, — вижу в отражении жалобный взгляд. И мне действительно становится его жалко, хочется утешить и по голове ещё погладить, как маленького.

— Пошли, — говорю. И веду на кухню, — сейчас поможем твоему многострадальному фэйсу.

Стою меж его широко расставленных колен, и отмачиваю перекисью слипшиеся от настойки царапки,

— Давай сначала всё откроем, иначе, толку мало.

— Ммм, — стонет тихонько, и в какой-то момент обхватывает меня обеими руками. Глаза закрыты.

— Ну, потерпи, ты же мужик, в конце концов, или совсем снеговик? — стыжу и уговариваю. И не хочу выбираться из его ловушки.

— Больно! — жалуется. И добавляет, — не совсем ещё…

— Давай, подую, что ли? — предлагаю, — раз не совсем.

— Дуй! — командует.

И я дую. Осторожно, аккуратно промакиваю красные полосы, дую снова, присыпаю порошком, опять дую, потому что по себе знаю, как он неприятно стягивает раненую кожу. Мои колени подобное испытание проходили не раз. А тут лицо.

Заодно, пока не видит, наслаждаюсь зрелищем: хорош, всё-таки, ничего не скажешь. Мужское лицо с правильными чертами, чётким абрисом подбородка, подёрнувшегося уже солидной щетиной, красивой линией губ, прямым носом, тёмными бровями вразлёт, едва не сходящимися на переносице, пушистыми чёрными ресницами, прямыми и длинными, вот бы мне такие!

И так я увлечена этими ресницами, что забываю дуть, а он, потеряв мою заботу, тут же распахивает эти свои чёрные крылья и упирается в меня синевой. Секунда замешательства вполне достаточна, чтобы я поняла, что краска заливает меня по самые уши, а вместо насмешки, которую жду, его ледяные глаза, посылают совсем другой импульс. Одновременно чувствую, как вжимаюсь в его живот коленями, оттого что ручищами своими прижал накрепко.

Пугаюсь… Себя или его, не поняла, не успела! Отшатываюсь, вернее, сначала смаргиваю, будто очнулась, а потом он опускает руки. В следующий миг синева становится смешливо-холодной…

Он играет?! Или нет? Кто я для него? Глупая мышь, которой забавляется пресыщенный котяра, прежде чем съесть? Да он и есть-то не станет, так придушит для забавы, и всё… Потешится, пока брыкаюсь, а как ослабну и уступлю, так и интерес пропадёт…

— Ну, вот! — сдуваю лишнее, — завтра будешь молодцом!

— Спасибо, Мариш, спасла… — смеётся, — фу-у, горько!

— Так не облизывайся, это ж лекарство… И давай, рассказывай, не совсем снеговик, свою историю!

— Ау-ууа! — получаю в ответ щедрый зевок, — я спать…

— Ссспокойной ночи! — скриплю зубами, решив дождаться утра и таинственную Инессу.

— Добрых снов, Мариш… — пожелал, как проклял…

Утром просыпаюсь сама, сны опять такие, что ни записать пером, ни вырубить топором. В общем, из-за сна и проснулась. Ну, что ты будешь делать? Опять этот Чёрный ловелас там хозяйничал! Хотя на ночь пожелал добрых снов. Нарочно, что ли?

Интересно, он в реале так же хорош?..

Поднимаюсь и тихонечко крадусь в ванную, проползаю мимо дивана в гостиной, а там… никого! Неприятно ёкнуло в организме! И потянуло обидой, где-то в районе души.

Заглядываю в кухню, отпускает: стоит мой подарок Рождественский перед окном, позирует и кофеёк попивает. Обзору опять представлена фигура сзади. Только сейчас улавливаю аромат свежесваренного любимого напитка, а уж, Паниковского нагнала.

— Моя ты радость! — это я так сказала, вернее, подумала? Хорошо, что он мысли не читает! Или читает?

— Привет, сонное царство! — разворачивается, не удивляясь, хотя я ведь мышью, даже не дышала почти.

— Почему же сразу сонное? Сама встала!

— На часы глядела? — спрашивает, а сам опять в окно уставился.

И голос что-то у него нерадостный, и сам, как потеряшка…

Не знаю, какая дурная сила толкает к нему, но думаю, та же что и во сне. Подхожу сзади, и моя непослушная рука, будто я ей вовсе не хозяйка, тянется к его татуировке. Указательный палец начинает вычерчивать контур крыла от основания между лопаток к предплечью.

Айс сначала вздрагивает от неожиданного касания, а потом замирает, так и не донеся кружку с кофе до губ. А я не могу оторваться, пока не замкну контур, обведя его полностью по всему крылу.

— Марин, что ты делаешь? — Боже, как он это сказал? Что бы значили эти хриплые нотки, вдруг появившиеся в голосе?

Я ещё размышляю над ответом, а он уже поставил кружку на подоконник и развернулся, руки его сразу нашли себе новое занятие, поймав меня в крепкое кольцо. Ничего не изобретаю лучше, чем ляпнуть,

— Ты снился мне сегодня…

— Знаю, — обдаёт кофейным ароматом прямо в губы. Смутиться не успеваю…

М-м, как вкусно! Немного горько, но так сладко! И так умело и уверенно, будто всё знает о поцелуях, хотя и снеговик. А может и знает. Вот так бы целоваться и целоваться!

Честно говоря, не представляла, почему поцелую отдаётся столько много внимания. Ну, коснулись губами друг друга мужчина и женщина, углубились в этот процесс, кто как умеет, микробов кучу друг дружке подарили, обслюнявились… Бррр…

А вот ни фига и не бррр, когда с тем, с кем надо! Вот, где химия! Или магия? Может, всё-таки, магия? Может, всё ещё сплю?

— Дз-ззз-нь! — не сплю, я сверну голову этому звонку!

— Инесса прикатила, — отрывается нехотя, выпускает на волю из сладко-горького кофейного плена, — собирайся.

— Куда? — не понимаю, в какие такие места он меня ещё собрался отправить.

— Шопинг сегодня по плану.

— А, если не хочу? — нормально? Всё за меня решил.

— Просила? Вспоминай! Кто говорил, запустила себя совсем! Хоть в «Модный приговор» письмо пиши! Было?

— Было, — отвечаю, только оторваться от своего исполнителя желаний не могу. Желания поменялись.

— Вот и поторапливайся.

— За чей счёт банкет? — вряд ли Инесса поведёт меня в массмаркет, а на бутики денег нет.

— Все расходы в счёт Рождественского чуда, — успокаивает и торопит, — она уже здесь.

— С, чего ты взял, что она? — как же некоторые люди не вовремя умеют появляться!

— Вон машина её, — показывает на красную, словно налакированную иномарку, припарковавшуюся под окном.

Судя по наверняка не дешёвому авто, леди из него вышла тоже непростая. Спешу собираться, мои стёганые штаны в этот раз не прокатят.

Хотя выбор невелик, но думаю, что если постараюсь, то смогу соответствовать. А пока умываюсь в ванной, навостряю уши. Журчание воды из крана, конечно, портит акустику, но моё ухо плотно прижато к двери, выходящей, как раз в коридор. Клацнул замок, дверь открылась,

— Здравствуй, Ар…

— Айсмен, — представляется, — меня зовут Айсмен, — и в голосе прямо чувствуется начальственный нажим.

— Айс- мен? — неуверенно повторяет мелодичный женский голос, — а, что у тебя с лицом?

— Кошка поцарапала…

— А-а, — тянет удивлённо, потом находится и суетливо, — вот всё, что необходимо, собрала…

— Благодарю, — одобряет. Слышится шорох картонных пакетов и шаги каблучков в комнату. Значит, увёл Инессу подальше от моих любопытных ушей. Ну, ничего, пока мы за нарядами ездим, я сама у неё всё выпытаю. Если они на «ты», то знакомы близко! И что там за Ар такой?..

Выхожу из ванной, само собой, в полном прикиде: махровый халат в цветочек и чалма из полотенца на голове.

Первое желание: сделаться невидимкой, второе — умереть! Второе — сильней!

У меня в квартире модель в лучших традициях «Виктория Сикрет»! Высокая, худая платиновая блондинка, спустилась прямо с подиума в мою берлогу и явно чувствует себя не в своей тарелке.

Ещё бы: короткая белая шубка, прикрывает плечи скульптурной фигуры, облачённой в лаконичное платье — футляр, плотно её облегающее. Тут уж не до фантазий, всё подчёркнуто! Да ещё и наряд под стать автомобилю, думаю, алый того же оттенка. Образ завершают замшевые высокие сапоги практически на шпильке. Ах, вот, значит, откуда мы образы настоящих леди черпаем! Ну, ну! Я могу больше не стараться…

Богиня оборачивается на мою унылую фигуру, в первый миг считываю такое пренебрежение, которое свойственно, наверное, бабочке при знакомстве с червяком. Потом она переводит взгляд на Айса, я тоже,

— Это Марина, — он спокоен и строг с красавицей, словно, она во всём от него зависит, — Мариш, знакомься, это Инесса! — и тембр уже совсем иной. Мне льстит. А Инесса, обернувшись опять ко мне уже в полной растерянности, произносит,

— Инна, вообще-то…

Остаётся только подытожить,

— Очень приятно!

Далее идут одни инструкции,

— Берёшь её с собой, шопитесь, потом салон, возвращаешь сюда в полной упаковке, ясно! — это Инессе.

— Тебе полчаса на сборы, сильно не усердствуй, всё равно, переделывать, — это мне.

Очень хочется брыкануть, но когда ко мне обращается, голос его теплеет, да и взгляд как-то помягче. Вижу уже знакомого мне снеговика, с которым пили вместе шампанское, играли в подиум Миланской моды, гадали на любовь и с бабой Нюрой чаёвничали, да и лицезрела его в таком виде… так что не спорю и иду в спальню. Напоследок бросаю,

— Мне пятнадцати минут достаточно…

А чего, тянуть-то? Всё равно, Инеску не переплюнуть. Джинсы, короткий серый пуховик и тёплые кроссовки. Понятно, что я ей до пояса, но ничего, если что, достану в прыжке. Шапку, как понимаю, надевать смысла нет, так что огненная грива, окутывает меня пылающим облаком. Приходится забрать её в хвост, и линзы, всё-таки, вставляю, надо хотя бы немного соответствовать себе самой…

До машины шествуем в полном молчании. Инесса впереди вышагивает, как по подиуму, но только это не элитный центр, а обыкновенный среднестатистический двор среди типовых многоэтажек. Без консьержей, с зассаными, извиняюсь, кошками и не только ими, подъездами. И безо всяких особенных уборок двора. Если дорожку дворник песочком посыплет, то честь ему, и хвала!

Но у дворника тоже праздники, так что прекрасная принцесса поскальзывается, оступается и, бессмысленно взмахивая руками, летит всем прикладом оземь!

Почти… я успеваю её ухватить за шиворот в последний момент! Инессу разворачивает на тонких каблуках, и она повисает на мне. Как я устояла, непонятно. Она хоть с виду и тростинка, но тяжёлая зараза оказалась!

Пыхтит бедолага, выравнивает равновесие, сдувая со лба откуда-то выбившуюся чёлку,

— Спасибо! — а я вот, думаю, надо было отойти в сторонку и поглядеть, как она ласточку на льду умеет делать. Но я добрая, не смогла…

Поднимаю голову вверх, из окна Айсик машет мне приветно. Думаю, мой подвиг пришёлся ему по душе.

Инесса, наплевав на горделивую осанку, осторожно бочком доковыляла до своего прекрасного авто и уже поджидает меня, интересно, заметила, что патрон видел её почти состоявшийся полёт шмеля?..

Сожалеть об участии в судьбе Инессы не пришлось, после попытки испытать на себе земную твердь, гордячка явно подобрела.

А мне только этого и надо, пока выруливаем из двора, я благоразумно помалкиваю, но недолго,

— Инна? Как я поняла, к Вам можно так обращаться?

— Да, лучше Инна, Инессой меня А…Айсмен прозвал, но мне не нравится, — чуть не проговорилась, но вовремя прикусила язык.

— Айсмен, — повторяю, — не находите странным имечко?

— Да какая мне разница, — пожимает плечиками, глядя на дорогу, будто и не при делах, — Айсмен или ещё как! Может, папа с мамой по дурости нарекли…

— А, Вы, не в курсе? — я так просто не отступлюсь.

— Откуда мне знать? Я его, как Вас впервые вижу…

— Ну, да? И куда мы тогда с Вами едем? По поручению неизвестного человека… И собрала ему всё, что необходимо? И на «ты»?

— Слушай, отстань, а! — поворачивается на мгновение от руля, тут же кто-то начинает клаксонить, идя на обгон, — не говори под руку, а то сейчас ещё врежемся, куда-нибудь!

— Хорошо, подожду, — отступаю, но не сдаюсь, — у нас времени масса…

Но время пролетает моментально! Как эта дылда не устала на своих цирлах. Я уже в полном загоне. Инесса привезла меня в торговый центр, который я всегда обходила стороной. Он же, можно сказать, элитный, и цены соответственно, такие же!

— Кто платит, подруга? — уточняю на всякий случай, хотя ясно, что получу новую отговорку. Так и есть,

— Подарки деда Мороза! — усмехается. Ну, примерно этого и ожидала.

В результате изнурительного похода и многочисленных примерок, я становлюсь счастливой обладательницей модной крутой дублёнки светло кремового оттенка с пушистым воротником, ни за что бы сама не купила — слишком марко. Три поездки в общественном транспорте в час пик, и вида не будет. Но Инесса неумолима,

— Ходи пешком, значит! Или учись на права! Настоящая леди не должна дёргаться по поводу маркости наряда! Ты же не хочешь выглядеть кочегаром?

Круто она меня осадила! Я всегда старалась выбрать немаркую одежду, чтоб хватило на дольше и грязи не видать. Оказывается, по цвету одежды уже можно понять, кто ты есть!

Пара платьев, тоже не моя тема. Я больше джинсами обхожусь или спортивками. На моё предложение, пойти по спортивкам, Инесса сделала такое лицо, словно я предложила прогуляться голышом! Думаю, голышом, она бы оценила выше. Но, по правде говоря, позволила шерстяной брючный костюм тёмно-зелёного цвета и несколько шёлковых топов под него. Потом, ботильоны из чёрной замши и высокие бежевые сапоги под дублёнку.

Насчёт высоты каблука пришлось повоевать, и мой диктатор сдался, школьный каблук, выше по зиме я бы не потянула — это на сапогах, как буду ломать ноги в ботах — загадка. И ещё офигенные туфли, тут уж от каблуков отвертеться не удалось, придётся потерпеть. Но они того стоят!..

Я было, выдохнула, но, рановато. После обувного мы оказались в царстве нижнего белья. Вот, где пришлось воочию признать все свои несовершенства. И пободаться с Инеской за собственное целомудрие. Так я обзавелась несколькими умопомрачительными комплектами и двумя парами чулок — я это надену? Да она с ума сошла! Зато сорочка и пеньюар — точно для богини! Ничего подобного раньше близко видеть не приходилось, я уж молчу, обладать…

Вконец измождённая таким изнурительным делом, я уже мечтаю оказаться дома, но оказываюсь в том самом салоне, куда только вчера меня зазывал Артур. Там внимательные девочки-щебетуньи глумятся надо мной ещё полтора часа, и наконец, я — принцесса! Нет — королева! Да такая, что не можно глаз отвесть!

Я ли это? Надо привыкать и не замирать с открытым ртом возле отражения, в котором зеленоглазая красавица с волнистой копной ярко-рыжих волос, пухлыми розовыми губами и практически идеальной фигурой, откуда бы ей взяться, пристально и удивлённо разглядывает меня. Ведь это — я!..

Инеска заставила меня тут же и принарядиться, чтобы, значит, заказчик сразу смог лицезреть товар лицом! Довезла до дому, фирменными пакетами всю обвешала, как новогоднюю ёлку, но из машины не вышла,

— Да, ну нафиг, ещё ноги тут у вас переломаю или голову разобью!

— И то верно, — соглашаюсь, — я теперь и сама стою на ногах с большим сомнением, — спасибо, подруга! Всего хорошего!

— И тебе не хворать!

Хотя, какая она мне подруга? Про моего гостя так ничего и не рассказала, прямо партизанка! Даже когда в кафешке сидели, а то я уже сознание начала терять от голода! Позабыла, что маковой росинки с утра во рту не было, даже про кофе позабыла. Пока перекусывали, я кремовой пироженкой с кофейком, а моя визави каким-то подозрительным фрэшем цвета детской неожиданности, но вроде как весьма полезным, так и не раскололась. Как присосалась к соломинке, не оторвать, наверное, вкусом наслаждалась. Зато, всю дорогу домой допрашивала, как он у меня оказался, почему одет, будто бомж, и морда поцарапана?

Видела бы она его вчера, сегодня, можно сказать, ничего не осталось. А насчёт его места жительства, я ей так и ответила,

— Фиг знает, может и правда, бомж? — вот и всё.

Про снеговика, ясное дело, молчок…

Звоню в двери, сама от себя счастливая, то-то сейчас удивлю своего волшебника и, конечно, буду благодарить за подарки. Открывает, и я

— Айс?! — он такой классный! Такой шикарный, как с обложки глянцевого журнала.

Захожу в квартиру. Боже, как чуждо в этом убожестве выглядит мужчина в чёрном с иголочки фраке с бабочкой, идеально сидящем на его фигуре, словно влитой! Он так вкусно пахнет! Опять этот будоражащий меня аромат лёгкой табачной горчинки в шлейфе совсем чуть-чуть парфюмно-сладковатой, чисто мужской туалетной воды.

Вроде бы я его уже разглядела во всех ракурсах за эти дни, а сейчас вижу будто впервые и понимаю, как же мы далеки друг от друга в наших жизнях.

Эта птица слишком высокого полёта, чтобы вот так вдруг взять и залететь в моё убогое гнездо, а ещё точнее, дупло, по-другому не скажешь! Вроде, оба люди, но как не суждено пересечься в природе двум ласточкам, городской и деревенской, так и нам: разные экологические ниши.

Его полёт с моего низа и не виден, слишком высок, а ему не разглядеть меня со своей высоты, как песчинку или мелкую букашку на земле. Что за странное стечение обстоятельств заставило нас встретиться? Не пойму и сколько кого ни пытаю, к ответу не приближаюсь…

— Марина! — он сначала замешкался немного, хочется верить, что я порадовала его своим преображением, от того и заминка.

— Что?

Забирает мои пакеты и отправляет в спальню,

— Собирайся, принцесса, через час мы должны быть на балу.

И где мои комплименты? Разве мне не причитается награда за все мучения сегодняшнего дня? Но что он такое сказал,

— Бал?! — я никогда не была на балу. Никогда не представляла, что могу там оказаться. Всё что знаю, так это то, что напридумывала в своих детских сказках или в кино видела. Не представляю, как туда собираться и себя вести, — ты шутишь? Какие в наше время могут быть балы?

— Самые настоящие, — смеётся, — что, Золушка боится отправиться на бал?

— Она боится, что в полночь карета превратиться в тыкву, лошади в крыс, а бальное платье в лохмотья! — опять эта моя любимая сказка напоминает о себе! Я действительно третий день живу в сказке и, чем дальше, тем страшней, что часы пробьют заданное время, и иллюзия развеется.

— Не бойся, твоё платье в лохмотья не превратится, оно тебя заждалось уже, — подталкивает в комнату с хитрой улыбкой.

Я захожу в спальню и вижу настоящее бальное платье тёмно-изумрудного цвета с глубоким декольте, длиной в пол, расходящееся от талии множеством складок по подолу. Ткань немного переливается, играя световыми бликами. Немею от красоты и восторга! Уже не в первый раз в голову постучала честная мысль, что это игры разума, а точнее, безумства! И происходят они со мной уже третий день! Поворачиваюсь к Айсу,

— Это невозможно!

— Опять?! — всплёскивает с досадой руками, — скажи, что всё розыгрыш! У тебя это любимая отговорка!

— Это не отговорка, это — правда! — гляжу на него во все глаза, пытаясь выхватить ту самую главную эмоцию, которая всё время от меня ускользает, словно вёрткая рыбёшка, попавшаяся на крючок, но такая нахальная и уверенная в себе, что ловко срывается и уплывает восвояси. Опять вырвалась! И снова уплыла!

— Довольно рефлексии! — что-то, мелькнувшее искрой в глазах, опять сменяется спокойной насмешливой уверенностью, — через полчаса, максимум час, ты в этом платье будешь блистать на настоящем балу, а потом мы поговорим про розыгрыши, правду и неправду… если захочешь.

Красивая дорогая машина с личным шофёром, разодетым в камзол и брюки с лампасами, в белые перчатки, будто он кучер королевской кареты, привозит нас в загородную резиденцию, о существовании которой и ей подобных я не имею ни малейшего понятия. Да и откуда бы иметь, если это закрытая охраняемая территория и для простых смертных — тайна за семью печатями. Берёт мандраж…

Наша почти карета подкатывает прямо к парадному подъезду с белыми колоннами, множеством ступеней и бордовой ковровой дорожкой, ведущей наверх. На город уже давно спустилась ночь, а здесь за городом так светло от праздничной богатой иллюминации, словно днём… По ступеням поднимаются парами нарядные радостные гости. Приветливые швейцары открывают массивные двери. Изнутри слышится музыка и льётся яркий свет. Специальные встречающие открывают двери авто, и молодой парень в наряде не то пажа, не то какого-то слуги, помогает мне выйти. Стою, и ноги подкашиваются.

— Не бойся, — Айс чувствует мои сомнения, или просто догадывается, не важно, главное, за руку берёт, а от его горячей ладони, уверенность плавно перетекает в мои заледеневшие от волнения пальцы, согревая их своим теплом. И мы идём по ступеням в сказку…

Ничего подобного в жизни видеть не приходилось. Безо всяких «будто бы», мы оказываемся не то что на реальном балу девятнадцатого века, а прямиком в оперетте Иоганна Штрауса «Летучая мышь»! Ещё при входе услужливые швейцары снабдили нас карнавальными масками. У Айса лаконичная чёрная из атласа, скрывающая остатки бабы Нюриного вандализма на его лице, а у меня бархатная, по краю расшитая цветными камушками и тонюсеньким кружевом, и удивительным образом в тон платья!

В ложе профессиональный оркестр играет живую музыку, седой дирижёр в чёрном фраке и белоснежной манишке, как одержимый, размахивает своей палочкой, так, словно она волшебная, и музыканты извлекают мелодию лишь по её велению!

Ловкие официанты, с высоко поднятыми подносами полными фужеров шампанского, мастерски маневрируют между танцующими парами, умудряясь ни с кем не столкнуться.

Айсмен останавливает одного из них и берёт два с искрящимся напитком, предлагая мне выпить. Как кстати! Колючие пузырьки, ударяясь в нёбо, приятно будоражат, добавляя восторга и красок происходящему вокруг и, буквально погружая меня в эйфорию…

Друзья мои, я очень рад,

Что вы пришли на маскарад.

И прошу вас всех,

Чтоб царил здесь смех

В эту ночь забав и утех!

Этими словами арии нас встречает хозяин бала князь Орловский, вернее, опереточный певец, его изображающий,

Скучать и думать здесь грешно —

Одно веселье быть должно.

Все заботы — прочь!

Нам должна помочь

Позабыть дела эта ночь.

Боже, как же я хочу последовать его велению!

Сладость забвений

Горьких волнений,

Тайна продленья

Светлых мгновений —

В этом чистом,

В этом лучистом

В этом искристом

Золотом вине.

Пью за свершенье

Светлых желаний,

За исполненье

Наших мечтаний…

Вот, как проводят Новогодние каникулы избранные! Я и представить не могла!..

Гости ещё подтягиваются, а красочное действо уже разворачивается согласно либретто. И никакой сцены, всё в зале. Не могу понять, где статисты, где зрители, и главных героев отличаю только по тем партиям, которые они исполняют прямо среди нас…

Мы, то и дело, оказываемся в гуще сюжетных событий, представляющих собой набор розыгрышей, остроумного вранья, и красочно переплетенных недоразумений, в которые попадают главные герои.

То становимся свидетелями, как коммерсант Генрих Айзенштейн влюбляется в незнакомку в маске летучей мыши, а под ней скрывается его собственная жена Розалинда.

То директор театра Фальк плетёт интриги, а сам при этом влюбляется в служанку Айзенштайна Адель, представляющуюся баронессой из Парижа, при том, что посмеивается и подшучивает над ее желанием стать актрисой его театра…

Или вот, заботливая мамаша учит свою недалёкую дочурку клеить мужчин, при помощи интересного приёма «стрельба глазами». Мы хохочем до колик, глядя на глупышку, которая вот-вот получит косоглазие, следя за собственным мизинцем перед носом и представляя в нём мужчину…

В какой-то момент, то ли от выпитого шампанского, то ли от того, что вокруг разливается такая празднично-сказочная эйфория, начинает казаться, что всё происходящее напрямую касается меня и Айса! Особенно, когда хозяин бала, начинает сольную партию со словами:

Смешала полночь краски,

И в этот волшебный час

Мы все наденем маски.

Никто не узнает нас.

И, не боясь огласки,

Мы можем без опаски

Красоткам стоить глазки

Сквозь узкий вырез маски.

Итак: Ура! Вот это маскировка!

Теперь держись плутовка!

Под маской жизнь — игра!

Где-то на задворках сознания до меня доходит мысль, что всё происходящее со мной последние дни, и есть та самая игра! Мне пока не удаётся её разгадать, значит, надо расслабиться и подстроиться и, отбросив все сомнения, просто начать получать удовольствие!

Буквально после завершения соло князя, оркестр начинает вальс. Мой шикарный партнёр лёгким, но галантным кивком приглашает на тур.

— Я не умею, — теряюсь и тут же сникаю, а ведь только что настроилась на праздник и лёгкость.

— Ерунда! — опаляет Айс жаркой синевой в прорези маски, — любая женщина сумеет, если доверится опытному партнёру. Ещё и удовольствие получит! — и, не спрашивая, подхватывает за талию и заносит в круг, а я, не сразу, но понимаю всю двусмысленность брошенной им фразы, это он не о вальсе… или не только о нём. Тем более, что догадка подтверждается горячим взглядом. Маска-то маской, но мне кажется, что скрыв пол лица, главное она только подчеркнула: я ему нравлюсь!

Интересно, что он видит в ответ, глядя на меня? Могу сказать, что ощущаю я:

Лечу, не чуя ног по ослепительному залу, под сумасшедше-прекрасную музыку Штрауса, полностью отдавшись во власть мужчины, это будоражит, волнует, увлекает, так что хочется в голос запеть самой!..

Чувствую, насколько бережно и, в то же время, уверенно, он удерживает меня и ведёт в танце. Ничего вокруг не замечаю, меня, словно вихрем, закружил вальс. Мелькают огни, льётся чудесная, хорошо знакомая мелодия, самый красивый партнёр, увлечён только мной!

Откуда знаю, что самый? Потому что других просто не вижу! Глаза в глаза, молча, только взгляд, только улыбка, только горячие сильные руки на талии! Кто ты, Айсмен?

Опять лезет в голову куплет из арии князя Орловского:

…Маска кстати гордецу,

Наглецу и глупцу,

А нам стыдиться наших лиц

Просто не к лицу.

Так снимем маски, господа,

Сбросим их навсегда.

Все пускай узнают всех: это не беда!

Когда же ты сбросишь маску, мой незнакомец? Когда?

В очередной раз, утолив жажду шампанским, мы попадаем в новый эпизод спектакля. Это объяснение в любви Генриха своей, так и не узнанной жене Розалинде. Как раз то самое, после которого пошла в народ фраза, что жена — это прочитанная книга.

Я, само собой, и тут делаю выводы: растекаться мороженым на солнцепёке не стоит! Держи ухо востро, Марина! Хочешь интересовать его подольше? Так не ведись, не показывай, что готова на всё, не давай прочесть себя бегло, пускай приложит хоть немного усилий! Как там пропела Розалинда?

Рановато для развязки,

Я пока побуду в маске…

Вот и я побуду. Не стоит так демонстрировать восторг…

А как не демонстрировать, если я в сказку попала?..

Только бы не проснуться, только бы продолжался этот бесконечный сон! Только бы карета не превратилась в тыкву! Как же я этого не хочу! Остановись мгновение, ты прекрасно! Лучше уже невозможно!..

Однако, всему когда-нибудь приходит конец.

Рассвело, угасает маскарад.

Утро — время утрат…

Мы, уставшие, но довольные покидаем праздник уже на рассвете. Наша карета возвращает нас в спальный район с серыми, однотипными многоэтажками, погружая в суровую реальность обычной жизни среднестатистического горожанина.

После столь искромётного нереально действа, на меня нападает тоска и уныние, от того, что реально понимаю, скоро проснусь, и всё окажется сном…

Опять пристаю с вопросом к своему таинственному спутнику. Мы сидим на заднем сидении машины, я в его объятиях, которые после бала становятся абсолютно естественными,

— Что это было, Айс?

— Чудо, — отвечает, целуя в висок, — ты просила, вот это оно.

— Я столько не просила, — глупо выходит, будто мне не понравилось, а он так и понимает,

— Не угодил?

— Ну, что ты! — теперь оправдываюсь, — я не знала, что такое бывает! Это же сказка!

— Скажи ещё опять — розыгрыш!

— А, ты скажи, что нет! — поворачиваюсь и гляжу в полумраке салона на него в упор. Хоть и темновато, но зато так близко, что ощущаю тепло его дыхания на щеке, и маски сняты, не спрячешься!

Он призадумывается на минуту, и я уже подозреваю, что не ответит, но ошибаюсь,

— Нет… теперь, нет…

Я ещё многое хочу спросить, пока он посерьёзнел и готов к откровениям, но мы приехали, и таинство минутного порыва рассеивается, как утренняя мгла…

Оказавшись в убогих после дворца стенах моего жилища, магия сказочной ночи и страсти улетучивается сама собой, а тут ещё Айс подливает масла в огонь,

— Слушай, Мариш, я там у тебя подправил немного, пока вы с Инессой по магазинам катались. Думаю, так получше будет, — сообщает, разоблачаясь из своего дорогого фрака.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, роман твой любовный… пришлось немного подрихтовать.

— Что-о? Ты залез в мой роман? Ты читал без разрешения?!

— Так я — первый читатель, или ты в стол пишешь и никому не показываешь? — удивляется. И я понимаю, что Айс прав, все же будут читать, чего злюсь? Но,

— Писать-то в моём романе я тебе не разрешала!

— Там не роман, там сказочка про белого бычка была, вот теперь стало хоть немного на дело похоже! — комментирует совершенно не щадя мои авторские чувства, а сам уже рубашку снимает, сверкая своими крыльями.

Бросаю всё и, как была в наряде принцессы, подсаживаюсь смотреть, чего он там натворил. Так-так,

— Настойчивая рука Артура смело скользнула в глубокий вырез декольте, сразу найдя чувствительную точку, — мать моя! Продолжаю, — Марианна вздрогнула, как от удара током. Её пронзило неведомое доселе чувство волнения в груди и зажгло огонь чуть пониже живота! — ты охренел?! Я же не порнуху пишу!

— Так это разве порнуха? — усмехается, — это даже не восемнадцать плюс! Детский лепет!

— Что за пошлость: неведомое чувство пониже живота зажгло огонь?!

— А, где? Пониже колена, что ли? — это простое бульварное чтиво, оно должно быть доступным для восприятия любой торговки, которая сидя на базаре за своим прилавком и лузгая семечки от скуки, что покупателей нет, не только всё поймёт, но и увлечётся!

— Ну, спасибо за высокую оценку! — вот гад! Я хотела написать возвышенную оду любви, а он взял и всё опошлил! Просто поиздевался над моими светлыми грёзами!

— Ну, прости, Марин, прости! — начинает извиняться, — просто решил подразнить немного, слишком уж всё чопорно у тебя, скучновато. Слегка накидал, чем можно оживить, а красивые слова напишешь сама. Я поглядел, ты умеешь изъясняться возвышенно, вот и облачишь в нужные завитушки, но, по сути, я прав! В анатомии, конечно, не знаток, но женскую физиологию слегка представляю.

— Думаю, и в познаниях физиологии себя переоцениваешь! Откуда ты знаешь, где и, что её пронзило и зажгло? Может, её отвращение пронзило?!

— Ага, — насмешливо, — что я женщин не трогал? Это ты ничего не знаешь! Даже про саму себя! Засела тут, как сыч, жизни настоящей не пробовала! Снеговиков ходишь лепить!

Как же он всё умудрился испортить после такой сказочной ночи!

— Всё я пробовала, — уже просто бесит, — от такой дури только отвращение может пронзить!

— Проверим?

— Да я и так, знаю!

— Спорим? — не замечаю, как покупаюсь на дешёвую уловку,

— Легко! — он тут же ловит меня на слове и быстро в два шага оказывается рядом…

Я вначале не понимаю, чего ему от меня нужно, а потом, когда, наконец, доходит, оказывается слегка поздновато. Потому, что в объятьях его уверенных крылатых рук, брыкаться как-то глупо, да и желания нет… И от поцелуя уворачиваться не хочется совсем…

Чёрт! И волнение внизу живота откуда-то берётся, так это он ко мне в декольте ещё не заглядывал!

— Дальше будем проверять? — отрывается от затяжного поцелуя. Лично у меня в глазах салют и ноги подкосились, не падаю, исключительно потому, что держит крепко, прижав к себе.

— Не будем… — отвечаю по инерции из упрямства, а хотелось бы, чего греха таить!

— Значит, сдаёшься? — о чём это он? Я, типа, проиграла спор?

— Нет! — я никогда не сдаюсь!

— Тогда, продолжим, — шепчет, опаляя моё чувствительное ухо, и принимается целовать кожу прямо за ним, потом под ним, потом спускается на шею и к ключице, оттуда по контуру выреза чуть выше края, буквально миллиметраж, плетёт цепочку поцелуев, пока не доходит до середины…

А там, пуговка на лифе платья, которую он просто отгрызает зубами, не выпуская меня из рук! Ещё одна чуть ниже! Все три так почикал! И это дорогущее бальное платье!

Но думать о таких мелочах совсем некогда, фиг с ними, с пуговицами, найду потом и пришью. Сейчас не до того, потому что, наряд, державшийся исключительно на тех трёх китах, что валяются теперь на полу, открылся легко и просто, давая доступ не то что в декольте, а значительно глубже!

И мой оппонент принимается доказывать, что почувствовала Марианна в моём, вернее, теперь уже в нашем общем романе! Конечно, есть ещё бюстик на подступах, но преграда слабовата. После похода в отдел нижнего белья, на мне вместо привычного целомудренного спортивного топа, фривольная «Анжелика». А, что бы ещё подошло к бальному платью?!

Но тонкое кружевце — так себе броня…

Угу, пара миллиметров вниз, и меня «…пронзило неведомое доселе чувство волнения в груди и, главное чуть пониже живота…» Вот сукин сын! Надо с этим срочно что-то делать!.. Или не делать?..

Решаю не делать, пусть доказывает, чего хочет, буду стоять до последнего, как Зоя на допросе… Или лежать? Кажется, мы идём лежать…

Последняя умная мысль проскакивает словами из арии Розалинды:

Рвётся в бой он!

Значит, сам не свой он!

Видно, кругом голова!

Поощрим его сперва…

Только вот вопрос, у кого из нас двоих кругом голова?

И я не сопротивляюсь, пока он стягивает с моих плеч платье, помогает от него избавиться. Остаюсь в довольно интересном виде: нижнее бельё и чулки, те самые, что мне Инеска посоветовала прикупить. Боевой запал сразу тухнет, а комплексы по поводу несовершенств совершенно не способствуют распалению того самого чувства волнения в груди и чуть пониже…

Хотя Айсу, похоже, не до моих несовершенств, он откровенно любуется, не в силах скрыть возбуждение и бормочет себе под нос странные вещи,

— Боже, это ты?! Я знал, верил, что ты меня не оставила, что вернёшься! — и забирает меня в объятия, увлекая в спальню на постель.

Но мне-то уже не до того! Упираюсь! Если и было какое-то желание чуть пониже живота, то теперь осталось только волнение,

— Ты, псих?! — он моментально трезвеет от вопроса, взгляд его из горящего становится будто бы подёрнутым серым пеплом, и Айс больше не пытается меня уложить по горизонтали, но оставляет сидеть на своих коленях,

— Тебе нужен ответ?

— Хотелось бы, — подтверждаю, — давненько жду. А ты всё сказками кормишь.

— Я расскажу ещё одну, последнюю… можно?

— Ну, валяй, — вздыхаю, — сказка так сказка. Одной меньше, одной больше… — слишком хорошо на его коленях, чтобы отказываться, уходить не хочется.

— Это сказка о Кае и Герде.

— Да, ну… эту я знаю, — думала, что-нибудь новенькое услышу, — на большее не хватило фантазии?

— Я расскажу тебе её по-своему.

— Попробуй, удиви…

И Айсмен начинает рассказывать, а рассказчик из него оказывается хороший. И где тот грубый неотёсанный мужлан, который наваял мне в роман всякой дряни? Точно, хотел подразнить…

— В одном южном городке жили дети. Мальчика звали Кай, девочку Герда. С детства они находились вместе, и дружба их была — не разлей вода. Они строили замки из песка на берегу тёплого моря, собирали красивые камушки, которые выносило приливом на берег, и делали из них секреты.

А ещё, подолгу сидели на каменных плитах старого полуразвалившегося пирса, уходящего руинами прямо в море. Мальчик на удочку ловил мелкую рыбёшку, девочка внимательно наблюдала, когда яркий поплавок затанцует на воде, и тогда шептала ему на ушко, чтобы не спугнуть клёв,

— Пора!

Кай ловко вытаскивал леску и снимал улов с крючка, а Герда кормила рыбой бездомных котов, которые, зная привычные правила, в урочный час неуклонно подтягивались к пирсу и ждали своей очереди. Она внимательно следила, чтобы коты не подрались, и каждому досталось хоть немного добычи.

Так проходили их дни, дети росли, превращаясь сначала в угловатых подростков, а потом в парня и девушку.

Они по-прежнему проводили время у моря, Кай стал сильным, крепким парнем, заплывал далеко и нырял на глубину, доставая со дна красивые раковины, и приносил своей подруге. Она радовалась и благосклонно принимала морские дары. Он был счастлив, они оба были счастливы в то время…

Герда расцвела и нравилась многим, да и как же иначе: рыжеволосая красавица с зелёными глазами, смешливая и весёлая не могла не привлекать парней.

— А, что же Кай? — не удерживаюсь от реплики, — так просто её отдал?

— Кай тоже сильно возмужал, и его замечали многие девушки, но он был верен единственной, а она ему…

— Я жду кульминацию!

— В это тихое захолустье, каким-то ветром, а именно северным, занесло Снежную Королеву. Она была красива особенной холодной красотой, ошеломившей многих и Кая в том числе.

Хотя её необычная для тех мест, картинно-идеальная внешность не задела его сердца, отрицать магию привлекательности этой женщины было бессмысленно.

А вот парень ей точно понравился. Она была много старше его и по-женски мудра. Поэтому нашла дорожку к его сердцу.

Кай любил писать, но свои работы почти никому не показывал, а ей решился. Почему-то подумалось, что вот эта холодная высокомерная дама, знающая себе цену, да ещё и ставящая её выше других, и окажется тем беспристрастным судьёй, что решит судьбу начинающего писателя, стоит ему заниматься бумагомаранием или нет…

Айс надолго замолкает, словно обдумывая дальнейшие события сказки, или даже припоминает их. В это время его самостоятельная рука неосознанно ложится на моё колено и начинает его нежно поглаживать, мне приятно, но не до нежностей, не терпится узнать дальше. Всё-таки, он смог меня зацепить,

— Ну и что же она сказала? — забираю его ладонь в свои. Ответ важен для меня.

— Сказала, что талантлив, что надо развиваться, из Кая выйдет прекрасный писатель, но для этого придётся уехать из глуши в столицу, учиться и расти там, и что она поможет…

— И Герда отпустила?

— Сначала уговаривала, потом плакала, но Кай был непреклонен. Снежная Королева уже заронила отраву в душу парня и воткнула в его сердце свой ледяной осколок, поэтому Кай преисполнился такой гордыни, что слёзы девушки его не тронули.

— Но он мог позвать её с собой! — не унимаюсь.

— Мог… но не позвал…

— Дурак! — не удерживаюсь, бросаю его руку, — а дальше? Что было дальше?

— В новом мире места Герде не было. А Снежная Королева сдержала своё королевское обещание, помогла, парень поступил учиться и продолжил писать.

Всё шло хорошо, учёба давалась легко, росло мастерство, его слог из подростково-корявого и скудного становился всё более богатым и красивым. Кай обретал славу…

Но вместе с тем, источники, что питали реку его таланта, постепенно иссякали. Чем успешнее он становился, чем больше старался на потребу толпы, возведшей его на пьедестал, тем больше они слабели, пока совсем не высохли…

— И?

— И тогда он иссяк вместе с ними.

— А, что с Каем произошло после этого?

— Он стал обычным функционером, профессионалом своего дела, с чутьём на таланты, но без своего, — теперь он обнимает меня за плечи. Как так у него получается: и рассказывает, и ещё что-то успевает?

— А Снежная Королева?

— По мере охлаждения его сердца, она тоже охладевала к нему, да он и не горевал по этому поводу, ведь не любил. А ледяной осколок не позволял любить никого, кроме себя, — опускает руки.

Когда Кай совсем утратил источник живого таланта, его патронесса, окончательно потеряв интерес, отправилась на поиски свежей крови… Но он в это время уже крепко стоял на ногах. Так что своё обещание она сдержала.

— А Герда? Она не кинулась его спасать?

— Нет. Она погоревала, поплакала и вышла замуж за местного рыбака. Нарожала ему ораву детишек и вполне счастлива…

— Да ну, — я разочарована, — хреновая сказка у тебя получилась. Ты не знаешь, что все сказки должны заканчиваться хорошо?

— Знаю… Только не моя, — разводит руками.

Вглядываюсь в печальные глаза сказочника и понимаю, что вот сейчас он ничего не наврал, я, наконец, получила самое честное признание из всего того, что здесь было за эти дни. И мне становится, искренне жаль его. И ещё, хочется отогреть, и вытащить тот ледяной осколок из раненого сердца, вновь освобождая его для живого чувства.

Я сама обнимаю его и целую, он отвечает. И мне уже не важно, что за этим последует, слишком хочу его расколдовать.

Для человека с льдинкой в сердце, он достаточно горяч. А может быть, и нет, я мало что смыслю в вопросах плотской любви. У меня же одни сказки на уме, а там всё больше платоническая. Поэтому отдаю инициативу в руки опытного ловеласа…

А он с готовностью, будто только этого и ждал, принимает. Не отрываясь от поцелуя, ласково бродит руками по открытым плечам и спине, порождая вихри мурашек на коже, толкающие вжаться в эти прикосновения сильнее, чтобы их усмирить. Потом, не спеша, чтобы не спугнуть, начинает аккуратно снимать с меня остатки одёжек, которые давно ничего не прячут.

Сначала исчезает кружевная «Анжелика», для Айса не составляет особого труда справиться с застёжкой, даже не заглядывая мне за спину. Его губы, по-прежнему удерживают мои в затяжном дурманящем разум поцелуе, а руки живут самостоятельной жизнью.

Опять мурашки, я не прикрыта ничем, а он, давая сделать пару судорожных вдохов, продолжает вторгаться в мои пределы. Внимателен и азартен, как голодный, но опытный зверь, и только странная, будто бы несвойственная ему человеческая личина, заставляет быть очень аккуратным, сдерживая резкий порыв.

— Не бойся, — шепчет, прижавшись губами к мочке уха и щекоча дыханием. Потом нежно прихватывает её и дальше медленно опускается к шее, — расслабься, — пройдя полукруг, украшает меня невидимым ожерельем горячих поцелуев до ложбинки между грудей, — не обижу… никогда…

А я не смею дышать, мне волнительно, тревожно и приятно, я не боюсь… Вернее боюсь, что остановится.

Но он не останавливается, осторожно вбирая сосок мягкими губами, и больше не могу,

— Мммм… — и вдох, и выдох, и стон, всё сразу.

Айс смелеет, уложив меня на постель, отправляется путешествовать с груди на живот и ниже, к поясу чулок. Внутренняя дрожь не поддаётся моему контролю, пограничное состояние между оттолкнуть и скрыться в безопасном месте, или, отринув смуту, пройти с ним путь до конца, буквально разрывает на части.

А он отстёгивает одну застёжку, потом другую и медленно-медленно, нежно касаясь руками кожи, скатывает трубочкой тонкий капрон сначала с одной ноги, согнув её в колене, потом точно так же с другой. Да он — мастер! Именно скручивает рулончиком, как сделала бы женщина, понимая, насколько капризная, материя эти чулки! И не забывает при том рисовать новые дорожки поцелуев, на открывающемся теле.

Ухожу в ощущения, заставляя себя остаться, и тогда, волнение заменяется предвкушением чего-то невыносимо нежного и прекрасного и, в то же время, запретного, и оттого, ещё более возбуждающего…

Когда Айс добирается до последней моей защиты в виде эфемерно тонких кружевных трусиков, я останавливаю его руки, всё-таки, останавливаю.

Душа требует справедливости! Ведь он, хоть и обнажён по пояс, но всё ещё в брюках! А я не могу вот так оказаться абсолютно безоружной, мне нужны гарантии, равные условия. Хотя, о каком равенстве может идти речь? Что ему брюки? Он завалился ко мне вообще нагишом, и это ни капли его не смущало. При том, что я в это время была в пижаме, однако, мне до его самоуверенности не дотянуться.

Но Айс уважает такой выбор и понимает. Берёт мои ледяные пальцы в свои ладони и приглашает сам, усадив напротив,

— Не бойся! Я не опасный и не холодный, вот! — прижимает к своему животу и груди, — проверь.

Проверяю, сначала осторожно и опасливо, но он действительно согревает, такой горячий. А я впервые могу прикасаться к его телу, не прячась, как хочу и где хочу, как во снах. Интересно, он такой же наяву?

А наяву его кожа оказывается мягче и нежней, и всё можно разглядеть в подробностях. Видела, конечно, но вот так откровенно, стеснялась.

Чёрная дорожка курчавых волосков сбегает по его плоскому животу под пояс брюк, зазывая следом. Я мнусь возле пуговки, но Айс поощряет,

— Давай! — повозившись, расстёгиваю и опять замираю, — смелее, Мариш.

Мне что, штаны с него снимать? Он, поняв, что не посмею, больше не ждёт, поднимается, стягивает сам, причём сразу всё! Я охаю и жмурюсь от неожиданности при виде его богатства.

— Да, ну что ты, девочка моя! Он не опасен! — кладёт мою руку, туда, куда бы мне самой не посметь, — он умеет быть нежным и осторожным! — прижимает к себе всем телом, не давая родиться сомнениям, — он будет очень осторожным!..

Теперь я понимаю, что такое нежность великана, когда ты, маленькая кукла в его могучих руках, но он так аккуратен, столько трепетной заботы вкладывает в каждое движение и действие, что уже сама хочешь приласкать живое существо, слепо и доверчиво тычущееся в ладонь…

Вот и всё, не боюсь и не скрываю желания, прощай последняя защита, он помогает с ней расстаться, и я горю, произнося то и дело бессмысленное,

— Айс, Айс, Айс…

Он, то ли по меняющемуся тембру голоса, то ли по опыту, то ли потому что поймал со мной одну волну, угадывает тот самый миг, когда уже нет сил, выносить эту эйфорию, и мы вместе делаем последние рваные выдохи…

Я улетела и теперь медленно и расслабленно возвращаюсь на землю, готовая осыпать его кучей ласковых и нежных слов и поцелуев, и признаний, что он — первый настоящий мужчина в моей жизни, остальной жалкий опыт не в счёт!

Теперь я понимаю, как надо писать ту сцену, из-за которой мы спорили! Остаётся запомнить ощущения и передать книге, я уж точно их не забуду! Главное, подобрать правильные, нужные слова. Без пошлости и цинизма. Потому, что это было ни капли не пошло и не цинично. Это было похоже, на высочайшую степень доверия, уводящую ощущениями в отрыв от реальности… Меня опять понесло в сказку…

А в это время, тяжело выдыхая, Айс сам осыпает меня шквалом поцелуев и шепчет в полубеспамятстве,

— Наташка, я тебя люблю! — не успеваю сообразить, поправляется, — прости, прости, прости, — снова целует. Быстро, торопливо, пытаясь загладить, — Марина, морская моя стихия, прости!

Но сказанного не воротишь. И плёнку жизни назад не отмотаешь даже на несколько секунд. Сказка закончилась. Я не в силах сдержать обиды, отталкиваю его и, не глядя, иду в ванну.

Он просто меня использовал! Разжалобил наивную дурочку и получил своё! Вот, Марина, ты и стала прочитанной книгой. Да ты и сразу была ему не интересна! Он просто нашёл себе развлечение на праздники! Появился этаким Карлсоном, пошалил, как в голову пришло, не шибко заморачиваясь, что из этого выйдет и, не задумываясь о последствиях. Сморгнёт и забудет…

Под душем даю волю слезам и не показываюсь до тех пор, пока не успокаиваюсь, хотя бы внешне. Собрав волю в кулак, выхожу.

Он по-прежнему в моей спальне, сидит на краю постели с поникшими плечами и низко опущенной головой. Я не иду к нему. Сразу отправляюсь на кухню, мне совершенно необходимо чего-нибудь проглотить, какую-нибудь вредную конфету, да я бы сейчас целую плитку шоколада заточила в одно лицо. Надо же как-то восстанавливать эмоциональный баланс.

Но на моей кухне теперь только одни полезности: ни рафаэлок, ни шоколадок, ни даже зелёного желе в холодильнике! И всё благодаря некому поборнику ЗОЖа, мать его, влюблённого в какую-то Наташу, навязавшегося на мою несчастную голову!

Поэтому просто варю кофе. Стою у плиты и смотрю в одну точку, вернее, в турку, боясь упустить момент закипания,

— Марина, прости, — слышу за спиной виноватый шёпот.

Что ему ответить? Как мне больно и обидно? Что чувствую себя половой тряпкой, о которую вытерли ноги? Купили красивыми дорогими шмотками, отмыли, разукрасили и вывезли на бал, и я потекла как сосулька на мартовском солнышке, и растаяла! И потеряла себя до такой степени, что прощу всё, и пропущу мимо ушей?! И могу даже отзываться на Наташу без обид?! Ну, уж, нет,

— Проехали, — говорю, как можно безразличней и хладнокровней, — спасибо за качественный секс. Ты — мужчина, я — женщина, не важно, что ты там болтанул, мне нет никакого дела до этого. Мне, вообще, нет дела до малознакомого человека, фиолетово… А секс понравился, давненько не было, так что очень кстати пришёлся…

— Ты опять упустила кофе, Марина, — в его голосе боль, но я не слышу! Моя больнее!..

Молча собираюсь и ухожу из дома. Айс не спрашивает, куда, зачем и надолго ли. Лишь провожает болезненно-тоскливым взглядом. И я иду неизвестно куда, просто бреду по улице. Погода, как назло, совсем не прогулочная, сильный ветер и метёт. То и дело порывами в лицо забрасывает горсти холодного колючего снега, они оседают на щеках и тают, стекая струйками вниз, или это слёзы? Снег тает, а обида нет…

Ноги сами приводят к Машке и Мишке. Они, как всегда, рады меня видеть, замечают перемены сразу,

— Мариха, ты похорошела! — это Мишка.

— Визит кузена пошёл на пользу, — подмигивает Машка. Потом считывает с лица моё смятение и утаскивает на кухню пить чай, предварительно отправив супруга смотреть телевизор, — у девочек свои секреты.

Он ворчит обиженно, но слушается, оставляя нас одних.

Я, как на духу, всё выкладываю подруге: и про снеговика, и про наряды. У неё только рот шире открывается, да глаза на лоб лезут. Работу косметолога она сама заметила. А я ещё и про бал, и про то, что назвал меня Наташей в самый неподходящий момент! И реву,

— Опять не повезло!

— Офигеть! — выдаёт Машка. О чём это она? О Наташе или обо всех других подарках?

— В смысле?

— Вот это снеговичок попался!

— Да уж, снеговик Казанова! Использовал в тёмную, как лохушку!

— Мариш, ну ты, как маленькая, в самом деле! — изумляется подруга, — должна же была когда-то обнаружиться ложка дёгтя в этой бочке мёда! Ты думала, в сказку попала?

— Да! Я так и думала, Маш! Сначала сомневалась, но потом поверила.

— Неисправима, как дитя, — пожимает плечами, — на вот, подлечись, — подсовывает мне под нос вазу с конфетами, сейчас чайку попьём, кинцо про любофф поглядим, и успокоишься. А хочешь, оставайся у нас с ночёвкой, места хватит.

— Нет, Мань, я посижу ещё немного и пойду к себе.

— Ну, как знаешь, подруга…

Досидевшись до сумерек, топаю назад. Что ему сказать? Спасибо за чудеса, но пора и честь знать! Что-то загостился ты, дорогой друг, давай, до свиданья!

А потом представляю, что осталась опять одна, и свою унылую жизнь до этого явления снеговика народу, и начинаю давать слабину: может, подарить ему второй шанс, может, вправду, случайно оговорился? Ведь поправился же сразу, и прощения попросил! Он осознал, наверное, и больше подобного не повторится? Попробовать простить?..

Но выбора он мне не оставляет. Никаких вторых шансов подарить с барского плеча не получится. Отпираю дверь, захожу домой и сразу ощущаю пустоту. Его нет! Будто и не было, привиделся.

— Айс! — окликаю на всякий случай, отказываясь слушать интуицию. В ответ — тишина. Может, это всё-таки, сон был? А теперь я проснулась?

Но вот мои модные сапоги в прихожей и светлая дублёнка, бальное платье в шкафу и новые наряды! Вот кружка, которую он облюбовал себе под кофе, чисто вымытая, стоит у раковины.

А, может, он вышел по каким-нибудь делам и с минуты на минуту вернётся? Вот и Мишкины треники с футболкой аккуратно сложены на кресле! Хотя это как раз не аргумент, зачем ему старое чужое тряпьё? Незачем… Ведь ни дорогих чёрных туфель, ни фрака, ни парфюма в ванной не осталось! Никаких следов.

На всякий случай решаю заглянуть к бабе Нюре, вдруг, он у неё засиделся в гостях или, по крайней мере, напоследок сказал что-нибудь, уходя.

— Нет, Марина, не заходил, — пожимает плечами, — сбежал, что ли?

— Сама не знаю, думала у Вас…

— Жаль, жаль, — вздыхает, — хорошим мужиком показался, радовалась, что повезло тебе наконец-то. Видно, рано радовалась…

Возвращаюсь назад, убираю Мишкину одежду с кресла. Надо бы выкинуть с глаз, кому она теперь нужна? Но от футболки доносится едва уловимый запах его тела и парфюма с лёгкой табачной горчинкой. Утыкаюсь в неё носом, и слёзы, сами собой прорывают плотину…

Наревевшись вволю, изжалевши себя вдоль и поперёк, убеждаю, что так бы и вышло при любом раскладе. Не обидься я на него, не уйди на весь день, исчез бы всё равно! У каждого праздника есть свои пределы, не назвал бы он меня чужим именем, произошло бы что-нибудь другое…

Поползав по углам, нахожу пуговицы от бального наряда, пришиваю на место, и вспоминаю, как он их отгрыз, будто дикий зверь. Мой ласковый и нежный зверь, прямо как в старом фильме! Сказочная ночь! Если бы не платье, то и не поверила бы, что со мной это было. Знаю, что оно так и останется нарядом одного вечера, вернее, ночи, но сохраню его, как светлое воспоминание о Рождественском чуде…

Каникулы закончились, завтра первый рабочий день нового года, значит, пора выбираться из сказочной мишуры и окунаться в трудовые будни.

Надо звонить в издательство, надо запускать новую рекламу. В двух школьных библиотеках встречи с читателями запланированы. В почту уже, наверное, пришли иллюстрации к книжке для самых маленьких, надо посмотреть и списаться с художником. Понятно, что это благотворительная акция, а дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят, но всё-таки, необходимо понять, совпадает ли видение иллюстратора с моим авторским.

Так что суета, хлопоты, а там, глядишь, забуду снеговика, пройдёт немного времени, и начну сомневаться, было ли? Не было? Привиделось?..

Одно знаю точно, его советы и уроки приму во внимание. Теперь вижу, что не хуже других, и буду стараться стать ещё лучше, вдруг мы ещё встретимся? А, если и не встретимся, не хочу быть прежней унылой овцой! Так что хула-хуп и скакалка мне в помощь и гантели куплю, и конфеты жрать не стану!..

Только появись ещё хоть разок. Хоть когда-нибудь!..

Спустя неделю загоняю себя пинками за роман. Что он там понаписал, даже перечитывать не хочется! Я и так помню не то что дословно, а физически! И опять душа переворачивается, однако, очнувшийся разум ставит всё на свои места! Ну, наконец-то! Где ж ты раньше-то был, в спячку ушёл что ли? Картина событий сразу видится в новом свете, в нормальном, без розовой призмы, накрепко прилипшей к моим подслеповатым глазкам!

А то, что в тексте, так в этом весь Айс, вся его вероломная сущность: забраться в декольте, да зажечь огонь чуть пониже живота!

И нечего сожалеть, не был он со мной откровенен, когда рассказывал свою сказку про несчастного юношу с ледяным осколком в сердце. Разжалобить хотел наивную дурочку и получить своё. Ну что ж, признаю, он знаток женской души и прекрасный психолог! Сколько же прошло вот таких пушистых и не очень овечек через его руки, пока он научился профессионально владеть ситуацией? Думаю, не мало!

К чёрту! Всё к чёрту! Долой тоску по несбыточному, и себя винить надо не за то, что не простила, а за то, что впустила! Во как, уже стихами мыслить начала! За то, что пустила в квартиру, в жизнь и в душу себе тоже!

Что было, то было, может я и овечка Долли, но уроки тоже извлекать умею!

А с текстом надо, конечно, поработать. Убрать нафиг все «записки охотника», которые там навставлял этот знаток женской натуры! Чтобы и духу его там не было…

Но ничего из того, что так бесило и раздражало, не нахожу. Нахожу совсем другое:

…Артур склонился перед девушкой на колени и обняв её ноги, уткнулся в подол,

— Прости меня, Марианна, я ошибся! Ты — это ты, и никто другой! Моя игра затянулась, но в итоге оказалась далеко не игрой! Я пошутил сам над собой! Не знаю, как исправить. Всё испортил… Снова всё испортил.

Но Марианна молчит, она отдалилась, холодна и не чувствует, как её молчание убивает, как горит его душа, словно уже в аду, а не здесь на земле в живом теле.

Она просто оттолкнула и ушла, лелея свою обиду. Права, во всём права! Не достоин!

Артур потерянный и разбитый простоял на коленях ещё долго, уйдя в свои тяжёлые думы. Если бы только был хоть шанс исправить, искупить! Но надежды нет….

И несчастному ничего не остаётся, как удалиться, исчезнуть из её жизни, чтобы больше не тревожить.

Зачем мешать? Вдруг, его любимой повстречается на жизненном пути настоящий принц, который сразу разглядит в этих зелёных глазах своё будущее, единственную любовь и будет беречь, и никогда не обидит ни делом, ни случайно вырвавшимся словом, за которое потом придётся заплатить слишком дорогую цену…

И всё! А мне теперь что делать? Дописывать! И стереть не могу, и дописать тоже! Возвращаюсь назад. Получается, что Айс не врал, не использовал меня? И я виновата, что сбежала, что не дала ему сказать мне то, что он вынужден был словами Артура сказать Марианне?!

Сижу и кляну себя! Нет бы остаться, нет бы поговорить с этим треклятым Артуром, или Айсом, или, как там в реальности, его звать?..

Мучаюсь несколько дней, ни туда, ни сюда! Потом прихожу к выводу, что книга моя, что хочу, то и пишу! Сохраняю его вставки, а дальше сама. По закону жанра Артур должен быть прощён. Но не просто так: облажался? Пройди через трудности! Чего бы такого ему придумать?

Перебираю варианты. Может, на войну отправить? Так нет там в романе у меня никакой войны… С колдуном сразиться во имя прекрасной дамы? Марианны, естественно. Но нет колдунов, полный реализм… Может, наслать на него болезнь неизлечимую? Чтобы, пребывая на смертном одре, бедняга вымолил прощение у обиженной любимой, она бы, осознав, что теряет его, простила и спасла, а он поправился чудом? Господи, какой всё бред! Задал же задачку этот Артур!

Интересно, Инеска тогда чуть не проговорилась, как его зовут, сказала Ар… и он на этом её заткнул. Неужто, Артур и есть? Но ведь я своего героя нарекла ещё до появления Айса, сразу в первой главе! Да и сколько же может быть Артуров на один квадратный метр? Стилист из салона, мой книжный герой, а теперь, возможно и снеговик? Это же не Саши с Серёжами…

Слишком мудрёно, я тоже не Марианна, а всего лишь Марина.

Как он сказал: морская стихия… Боже, как красиво! Какая на хрен стихия? Стихийная дура! Сказочница малахольная, права баба Нюра и обижаться нечего, ещё как права!..

В итоге, вконец измаявшись, действую по законам жанра: придумываю для Артура особый форс-мажор. Пожар. Да не просто пожар, а такой, в котором Марианна оказалась, и он должен её спасти!

Все трусят, плачут, бегают, заламывая руки вокруг особняка, который вот-вот рухнет под огнём, а там в окне Марианна стенает вся в дыму! Тут-то и появляется наш герой, принц на белом коне! Соскакивает с коня и, не раздумывая, под общие вскрики ужаса, устремляется прямо в пекло!

Долго и безрезультатно носится по этажам, кругом огонь, балки разные падают, он призывает любимую, но Марианна молчит, дыма наглоталась и уже валяется бедняжка, где-нибудь в углу без чувств!

Потеряв всякую надежду, несчастный Артур из последних сил, всё ещё пытается её отыскать, решив сгореть здесь же, если не найдёт. Ну, а какой смысл жить без любимой? Никакого…

По идее, так бы и закончить: они были не совсем счастливы, но умерли, всё же, в один день! Вот и сказочке конец…

Но не тут-то было, любовные романы так не завершаются, хэппи-энд — наше всё! Поэтому:

Удача, всё-таки, сжалилась над героем: за миг до того, как рухнет здание, он находит Марианну и выносит из огня. Её тут же перехватывают из его слабеющих рук и укладывают на травку.

И в это самое время, героя, не успевшего сойти с крыльца, накрывает обломками упавшей крыши! Во как! Жалко конечно, парня, но против основной линии партии не попрёшь, всё по канону!

Тут, как раз, угоревшая Марианна приходит в себя. Вокруг новое горе: теперь вся публика неистовствует по поводу несвоевременной героической гибели Артура! Марианна кидается разбирать завалы, толку от неё, конечно, маловато, но главное, личный пример! К ней подключаются все участники действа!

В конце концов, откапывают героя, и он даже жив! Но опять не слава Богу! Он, естественно, сильно пострадал, и совершенно неясно, выживет ли в схватке со смертью?

Теперь уже Марианна клянёт себя за упрямство и гордыню, почему сразу не простила хорошего мужика, когда он так умолял!

В общем, коза эта Марианна, довела почти святого Артура до могилы!

Стоп! По-моему, она мне кого-то сильно напоминает! Айс тоже извинялся! Определённо искренне сожалел, что обознался слегка, но я, как упрямая холодная Марианна, не простила! Боже! А вдруг, он тоже, где-нибудь сейчас умирает? Из-за меня…

В огне, конечно, не горит, но страдает морально, так сказать, душой сгорает непрощённый!

Я должна его найти! Просто обязана! И спасти!

Но сначала роман! А, как только допишу, сразу возьмусь за поиски! Я быстренько!

Так, что там у нас? Артур значит… приболел, вернее, пострадал. Так-так…

Ну теперь пусть гордячка Марианна просиживает у его, почти смертного одра, круглые сутки. Погрустит там, что ли, повиниться, главное, искренне со слезой и громко, чтобы он услышал и очнулся…

Сработало, урра!

Вот и финальная сцена:

Марианна по пояс утопает в слезах радости, её возлюбленный герой пришёл в себя,

— Милый, прости!

— За что? — это Артур, чуть слышно, едва шевеля языком.

— Я была к тебе слишком строга! Не поверила, не простила, оттолкнула! Глупая, жестокая эгоистка… — берёт его слабую руку и удерживает в своих ладонях, прижимая к сердцу, глядит с надеждой, вымаливая прощение, — мне так жаль!

Он весь в бинтах, но счастлив,

— Зачем слёзы, любимая? В чём винишься? Это же я…

— Твоё предложение ещё в силе? — перебивает Марианна.

— А твоё согласие? — спрашивает он с надеждой.

— Оно и не отменялось… Я всего лишь хотела немного пообижаться, а ты ушёл!

— Не понял, думал, навсегда…

— Ошибся… Слово «навсегда» отлично сочетается со словом «вместе».

— Я так счастлив! — Артур притягивает Марианну к себе.

Она осторожно, прижимается к раненому мужчине,

— Милый, ты ещё не поправился.

— Вместе навсегда! — повторяет он, — ты — моё лучшее лекарство!

Боже! Тяжёлый бред! Прости мне его!..

Нет, уверена, не простит! Даже перечитывать тошно!

А, вот если бы мне с Айсом объясняться пришлось? Неужели бы мы опустились до такого бреда?

И я задвигаю себя и Айсмена на главные роли в романе. Теперь там не Артур и Марианна, там мы!

— Спасибо, Айс, Артур, за то, что спас меня, — говорю сдержанно, но в душе разливается не просто тёплое чувство благодарности, а щемящая боль от ужаса возможной потери. Он мне небезразличен, и я это прекрасно понимаю. Безумно хочу коснуться его губ, но они потрескались от жара, к тому же он ещё слишком слаб.

— Не благодари, других вариантов не было, — говорит так просто, будто от ерунды отмахивается, и мне понятно, что не цену набивает.

— Почему? — удивляюсь, — варианты были! Например, побегать вокруг горящего дома, поквохтать, похлопать крыльями, мол бедняжечка Марианна! Но в огонь не лезть. А потом поплакать на пепелище, со всеми хором, и дело с концом.

Или ещё лучше, проехал бы мимо, всем не до тебя, не заметили бы. У меня и третья версия есть, героическая: скакнуть в огонь, побродить немного в дыму, а как жареным запахло, сразу назад. Ну, не нашёл, не судьба, значит, но честно пытался! Герой!

— Ты — дура, Марина? — глядит недоумённо.

— Марианна, вообще-то! Не выбивайся из сценария! — напоминаю.

— Какого ещё сценария? Я тебя люблю, ослицу упрямую! А до тебя не доходит! На хрена мне бродить в дыму? Для ордена что ли? Мне ты нужна! — вскидывается на подушках, кипит уже весь на нервах.

— Не волнуйся, Айс, то есть Артур, тебе нельзя нервничать, ты ещё очень слаб! И повязка на лбу сбивается от злой мимики и гримас!

— Я убью тебя, дождёшься! — ложится обратно, потом добавляет миролюбиво, — может, простишь в конце концов?

— Какая разница, прощу или нет? — не прощу, пусть и не мечтает, — что от этого изменится? У каждого из нас своя отдельная жизнь, в которой не имеет значения это прощение.

— Я не хочу отдельную, у нас общая жизнь, общее будущее! — опять пытается вскочить, а я мотаю в сомнениях головой, — что сделать, чтобы ты передумала? Сдохнуть надо было под этими руинами?

У меня аж сердце похолодело, как представила, и так хватило кошмара, пока его среди обломков отыскали,

— Ты что? Я бы себе никогда не простила!

— Мариш, тьфу ты, Марианна! По ходу твоей дурацкой пьесы, мы в тупике: если я не умираю, то ты меня не прощаешь, если умираю — не прощаешь себя! Надо с этим, что-то делать!

— Что делать с мужчиной, если он во время близости с одной женщиной, называет её именем другой? Вот ответь мне на этот вопрос? Давай, я тебя в любовном угаре Викентием буду называть или Леопольдом, годится?

— Не годится никуда, — мрачнеет, молчит, но потом в льдистых глазах начинает искриться инеем лукавство, — говоришь о нас в будущем времени, заметь! Значит, простишь…

— И не мечтай! — пресекаю все надежды. А он — неутомимый, делает новую попытку,

— Ну, дай хоть объясниться! Даже у осуждённого на казнь есть последнее слово!

— Это ничего не изменит, говори, что хочешь, — какие доводы он сможет привести, если в самый момент единения, мысленно объединялся не со мной!..

— Я любил её, всю сознательную жизнь, с тех пор, как в детстве в песочнице встретил. Пятнадцать лет любил одну и ту же. А потом потерял по собственной глупости, и больше в моей жизни ничего подобного не было…

Пока не встретил тебя. Вы похожи, но только на первый взгляд, внешне, не более. Мои чувства всегда были связаны с одним женским именем, поэтому само вырвалось. Я вроде как, однолюбом был, ровно до того момента, как тебя не встретил. Или даже не так, пока не разглядел тебя… Прости, что не сразу… Знаешь, любовь бывает не только с первого взгляда, но и со второго…

— Не знаю… — я, правда, не знаю, что делать с этим признанием. Радоваться или не верить?

— Слушай, ты что? Не любишь хэппи-энды? — последний аргумент. Самый весомый! Я ужасно люблю хэппи-энды! Если знаю, что книжка закончится плохо, даже читать не возьмусь. Иногда специально в последнюю главу заглядываю, чтобы удостовериться. Но одно дело книжка, другое — жизнь. Моя жизнь!

— В нашем случае, пожалуй, оставлю открытый финал, — предполагаю, это самый лучший выход. Так сказать, ни нашим, ни вашим.

— Не можешь определиться? — уточняет.

— Не могу…

— Сейчас всё устрою, — успокаивает, — подлечусь тут пару деньков и уеду, так что не найдёшь никогда! — сразу становится тоскливо и плохо, — представила?

— Куда уедешь?

— Главное ни куда, а от кого!

— От меня, значит?

— Конечно, и сиди со своим открытым финалом, как старуха с разбитым корытом!

— Ну, ты и гад, Айс, тьфу, Артур! — опять меня обыграл!

— А вот это уже теплее! — смеётся. И я смеюсь. Никуда мне от него не деться, а ему от меня…

Финальная сцена дубль два мне нравится больше. И Артура оправдала, и Айса заодно. И что теперь? Вдруг, так оно и было, а я наговорила: спасибо за качественный секс и бла, бла, бла…

А он, как и обещал Артур, ушёл, неизвестно куда, зато понятно от кого!

Спустя ещё неделю переписываю набело от начала до конца. Если с Марианной всё, более-менее, было ясно сразу, чего там таинственного, когда это практически я, то образ главного героя подвергся полной коррекции. Теперь понимаю, что Артур был слишком расплывчат, какой-то невнятный. Даже, что касается внешности, пара фраз о том, что он высок, красив и брюнет, конкретики не добавляли, он так и оставался плоским, безжизненным, картонным.

Зато теперь, живее всех живых, прям, вылитый Айс — его художественное воплощение! Идеальная фигура, излучающая уверенность и благополучие в любом виде, ледяные, всё понимающие глаза, меняющиеся под стать настроению, то искрящиеся лукавством и смехом, то становящиеся глубокими синими озёрами воспоминаний, то горящие отнюдь не ледяным огнём страсти в прорези карнавальной маски. В характере героя прибавились понимание женской натуры, чувственность и жизненный опыт.

В общем, идеальный мужчина получился, правду говорят: в книгах мужики всегда интереснее, чем в жизни. Особенно, если эти книги пишут женщины!..

Даю несколько дней отлежаться материалу, последние правки и дополнения, и рассылаю рукопись во все редакции, что нахожу. Эта моя первая книжка для взрослых, так что волнуюсь. Не детские сказочки писать, всё по-взрослому.

В издательстве детской литературы меня уже неплохо знают, давно сотрудничаем, а в области любовных романов я новичок, поэтому прохожу своего рода вступительный экзамен: примут — не примут!

А пока жду ответа, начинаю детективное расследование, мне совершенно необходимо найти Айсмена, не мог же он взяться ниоткуда и исчезнуть в никуда? У каждого человека есть свой след, и я его непременно отыщу.

Вот только вся беда в том, что ни имени, ни фамилии я так и не узнала. Лишь мелкие факты, за которые вряд ли можно уцепиться.

Тем не менее, кое-какой план составить удалось. Сначала наведаюсь в салон, откуда приходил стилист-визажист Артур, потом попробую выудить информацию об Инессе. Эх, жаль, не записала номер её машины, да и на марку не обратила внимания! Вот если бы встретить где-нибудь на улице — сразу бы признала, слишком заметное авто. Пройдусь по бутикам, может, вытяну информацию о владельце кредитки, которой Инесса расплачивалась…

Поход в косметический салон ничего не дал, а я-то рассматривала эту зацепку, как самую надёжную, но по факту оказалось, что,

— Мужчин в нашем салоне никогда не работало, — отвечает, красивая девушка-администратор на рецепшене.

— Ну, как же! — недоумеваю, — а Артур? Импозантный молодой мужчина, приятной наружности! Может, Вы здесь недавно, вот и не в курсе?

— Третий год, вообще-то, — куколка недовольно хмурит нарисованные бровки.

— Он либо визажист, либо парикмахер, а скорее, два в одном, и волосы мне в порядок привёл, и лицо.

— Ещё раз повторяю, девушка, — занудно стоит на своём администратор, — ни визажистов, ни парикмахеров мужского пола не держим, чисто женский коллектив! — потом спохватывается, — хотя, постойте! Дядь Вась! — кричит куда-то в сторону.

На её зов из кандейки за рецепшеном бодрясь выходит сонный чел: плотно сбитый дядька лет пятидесяти с гаком, в чёрной форме охранника,

— Катюшка? — спрашивает, глотая зевок, — звала?

— Не этого визажиста-парикмахера ищете? — подначивает насмешливо.

— Уж, точно, не этого, — злюсь на паразитку, тоже мне, нашла импозантного!

— Свободен, дядь Вась, — отпускает, — извини, что потревожила, можешь дальше спать.

— Слушаюсь, — почти браво рапортует секьюрити и, щёлкнув каблуками, чуть ли не марширует восвояси. Видно, военный пенсионер.

— Вот, — разводит руками, — наш единственный подсолнух среди роз. Других не водится.

— А, может, в вашем салоне подрабатывают внештатники на выезде? — цепляюсь за последнюю надежду, — он ко мне на дом выезжал, недели три тому назад.

— Нет у нас внештатников и выездных тоже, все здесь.

— А визитка вашего салона, откуда у него и вот, — показываю свой годовой абонемент на все услуги.

Девица, видя полезную клиентку, немного теплеет, но толку это не даёт,

— Визитку мог взять, кто угодно, пожалуйста, — демонстрирует визитницу набитую подобными моей, — бери, не хочу, сами всем предлагаем. Абонемент с пустой графой тоже может приобрести любой желающий в подарок и вписать, кого захочет…

— А нет ли у вас постоянной клиентки по имени Инна или Инесса? — цепляюсь за новую идею, — высокая стройная блондинка, — показываю рукой выше себя на голову, — она ездит на красной иномарке, такую точно невозможно забыть!

— Девушка, — недовольство администраторши нарастает, — Вы частный детектив или из полиции? Если, да, то покажите удостоверение!

— Нет удостоверения.

— Ну, в таком случае, ничем не могу помочь, — отрезает строгая кукла, — информация о клиентах салона разглашению не подлежит.

— Мне просто, надо её найти… очень, — напускаю побольше драматизма в голос.

— Нет таких, — полушёпотом сообщает администраторша, а потом, оглядываясь на кабинет директора, за дверями которого послышалась возня, уже громко и хорошо поставленным голосом, — на какие процедуры Вас записать?

— Пилинг бровей, — бросаю, что первое прилетает на язык, потому что из кабинета выплывает директриса.

— Что-о?! — спрашивают обе в один голос.

— Ладно, не можете пилинг, кошусь на прейскурант, вверх ногами, лежащий на стойке администратора, — давайте эпиляцию.

— Бровей?! — у девицы свои нарисованные поползли на лоб. А главная встала столбом и только рот открывает.

— Каких бровей? — не понимаю, — ног. И педикюр заодно…

— Уф-ф! — выдыхают обе, чего они испугались?

— На какое время? День? — долбит кукла. А мне всё равно, пускай пишет,

— На любое, — всё равно, не приду. Не до этого!

В общем, в салоне вышел облом…

Не могу придумать выход на Инессу, никаких здравых мыслей, кроме как пройтись по бутикам торгового центра в новых нарядах, там же и купленных. Не люблю я это дело, да ещё и соответствовать приходится.

Напрасные жертвы. Опять тупик. Шмотки свои там, конечно, признали, но в остальном — полная несознанка. Покупательницы с модельной внешностью у них не редкость, не зря же уровень цен категории лакшери держат, простушкам не место в элитном заведении. И красные машинки у таких звёздочек через одну. Хотела по банковской карте пробить, так у меня ни одного чека нет, то ли Инеска сознательно постаралась, то ли так уж, вышло само…

Я даже не поленилась резиденцию отыскать, куда на карнавал ездили. С учётом того, что по сторонам тогда не глядела, пришлось провести серьёзное расследование. Я теперь все окрестности на предмет закрытых элитных посёлков знаю. Но эти знания меня не приближают к ответу ни на миллиметр. К тому же попасть на территорию того закрытого общества, мне не удалось…

С Рождества минуло полтора месяца. Подводя первый промежуточный итог наступившего года, делаю вывод, что снеговик перебаламутил моё тихое болотце так, что оно бурлит и сейчас.

А тут ещё полезли неприятности, откуда не ждали. Любимое детское издательство, не выдержав очередного кризисного удара, как маленький кораблик в бурном штормовом море высокой волны, камнем пошло ко дну.

Оно выпустит последний совсем небольшой тираж моих сказок, который уже отдан в печать, и больше договор о сотрудничестве не продлит.

На мой новый взрослый роман, который мы сочинили, можно сказать, в соавторстве с Айсом, пока нет ни одного ответа. Не люблю быть назойливой, но видимо придётся. Пойду стучаться по издательствам…

Походы по приёмным и офисам — нелёгкое дело, особенно, если тебе никто, ничего не должен, и главное, абсолютно бесполезное. Вид недовольных секретарш и референтов, это в лучшем случае, а чуть посолиднее место, так не дальше рецепшена, вообще, оптимизма не внушают,

— Зайдите в следующем месяце…

— Завал рукописей, до Вашей месяца через два доберёмся…

— Не ходите, девушка, звоните, вот контактный номер… — по которому кроме коротких гудков или автоответчика, ничего не услышишь…

— Не ходите и не звоните, вы приложили к рукописи свои контактные данные? Ждите, позвоним или напишем…

— Если заинтересуемся, найдём, если тишина, значит, издательство в сотрудничестве не заинтересовано… и т. д.

И так настроения нет, а тут ещё баба Нюра напросилась в гости, да не одна, а опять со своими пирогами.

— Ну, как ты тут холостякуешь? — спрашивает, заруливая в мою дверь, как к себе, стоило только её приоткрыть.

— Живу, как-то, — что ей сказать? Веселюсь? Так у меня всё веселье на лице написано плакатной гуашью.

— На вот, побалуйся пирожками, — уже в кухне устраивается, — может, настроение приподнимется…

А мне нездоровится ко всему ещё в последние дни, то ли вирус подхватила, пока пороги обивала в надежде продвинуть свою писанину, то ли траванулась чем, или просто нервяк… Поэтому на пироги глаза не глядят,

— Спасибо, но неохота, что-то, — беру один самый маленький, просто чтобы не обидеть старушку.

— Вот Айсик сейчас бы не гнушался, — заводит мечтательно соседка, — сразу бы несколько смолотил, — чем повергает меня в ещё большее уныние.

Чтобы завуалировать тоску по снеговику, вероломно нарушившему устойчивое равновесие моей унылой жизни, я всё же прикусываю немного и начинаю меланхолично жевать. Бррр! Там мясная начинка! Меня с некоторых пор от мяса отвернуло. Я где-то слышала, что бывает такое, ни с того, ни с сего люди уходят в вегетарианство. Наверное, и мне пора.

Скрыть рвотный позыв не удаётся, и под испуганным взглядом бабы Нюры убегаю в ванную. Всё, что проглотила, в том числе и до её прихода, покидает желудок без сожаления. Умываюсь, чищу зубы и думаю, как оправдаться перед соседкой. Мой манёвр до ванной явно не оставит её равнодушной, кулинарное самолюбие уж точно заденет.

Однако, это ещё неизвестно, кто кого задел,

— Маришка, ты никак беременна? — вот это вопрос! И никаких обид за пироги. Скорее, любопытство, — давно праздники-то женские праздновала?..

Баба Нюра меня буквально убила, что называется, подсекла на взлёте!

Я зачем-то вскидываю глаза на настенный календарь, с которого мне лукаво жмурится очередной котейка, я всегда с ними календари выбираю для уюта, а там ни одного красного кружочка! Чего глядеть, склероза пока нет, ничего на нём не рисовала, он девственно чист, хотя уже вторая половина февраля!

Молчу, потеряв дар речи! Зато баба Нюра не молчит,

— Маринка, бросай-ка свою гордость, да топай до своего Айса! Одно дело, что между вами размолвка вышла, и совсем другое, вот этот подарочек Рождественский! — указывает перстом в район моего, пока ещё ничего не подозревающего, живота, — Ведь, это ж, как я понимаю, его рук дело? Откуда другим-то взяться, ежели ты одна, как в ночи Луна? — потом, подумав, поправляется, — вернее, не только рук. Вообще, не рук, конечно, это дело! Я уж и не помню…

— И не надо, Анна Степановна, не вспоминайте! — достаточно того, что я помню всё.

— Ну так, в чём проблема? — хлопает себя по коленям, будто супер идею предложила, — вызови-ка этого прыткого фитнес-тренера сюда снова, уж я с ним поговорю! — глаза, смотрю, загорелись праведным огнём, — Я мозги-то ему, коту блудливому, вправлю! Обрюхатил девку и в кусты! — старушку прёт всё дальше, круто занося на поворотах, — дурное дело нехитрое, нашёл дурочку малахольную, лапши на уши понавешал, получил, что хотел и в кусты!

От её словесной защиты в мой адрес, становится совсем тошно, какая же я, в самом деле, дура! Сначала ком к горлу подступает, а потом, вообще, начинаю реветь.

— Не реви, Маринка! — командует баба Нюра, — давай телефон того фитнес-салона, я сама позвоню, пусть его начальство на ковёр вызовет, да мозги-то прочистит. А нет, так я живо их лавочку прикрою, знавали и мы в свои годы такой фитнес! Видано ли дело, ходить по вызовам, жить, есть, пить, да ещё и клиенток брюхатить! Ничего себе потренировал, в форму привёл! Да его под суд надо! — как же мне хочется заткнуть этот рупор эпохи!

— Он не из салона и не фитнес тренер! — баба Нюра, набрав в лёгкие побольше воздуха, для новой словесной очереди, замолкает на минуту, забыв прикрыть рот, и только кукольно хлопает глазами, но, впрочем, отмирает довольно быстро,

— А, кто ж, тогда? Где ты взяла этого афериста?

— На улице, — потом поправляюсь, — он сам ко мне в двери упал…

— Очень интересно, почему он к тебе именно упал, а не ко мне, например? — недоумевает соседка. Жалеет, что ли, что счастье было так близко и обошло?

— Это Вам у него надо спрашивать, — шмыгаю, не докладывать же всем подряд, что он снеговиком представился, а я и поверила. Соседка и так не высокого мнения о моих умственных способностях, а тут уж падать ниже некуда.

— И что теперь будешь делать?

— Кто бы знал… — развожу руками…

Перечитываю Пушкина, когда на душе хреново, классики помогают лучше любого успокоительного,

…Долго у моря ждал он ответа,

Не дождался, к старухе воротился —

Глядь: опять перед ним землянка;

На пороге сидит его старуха,

А пред нею разбитое корыто.

Снова начинаю реветь, видно не ту книжку выбрала, сижу, как старуха у корыта, и так всю неделю, а на еду глаза бы не глядели! Что со мной творится? Сама не пойму, по всякой ерунде слёзы. Это беременность так влияет?

Да ещё сердобольная соседка ежедневно теперь проведывает,

— Как дела?

— Может, огурчиков помалосолить? Не навернуло?

— Придумала, как осеменителя найти?

— На аборт пойдёшь, что ли? — вот на этот вопрос могу ответить сразу,

— Не пойду! Всё, что он мне подарил, в радость! Ребёнок тоже! Это главное чудо, лучший подарок на Рождество!

— А, ревёшь-то чего тогда? — недоумевает, — пляши!

— Сама не знаю, был бы рядом, не ревела бы, наверное… Почему нельзя всё иметь: мужа любимого, ребёнка и счастливую жизнь?

— Как есть, сказочница! — с глубоким опасением подтверждает личные выводы соседка, но соглашается, — оставляй, коли чудо, может, оно и не последнее…

Я действительно ни минуты не раздумывала, ребёнок — это дар Божий, тем более, очень сомневаюсь, что мне ещё представится такая возможность. На фоне Айса любой кандидат меркнет, да и очереди у дверей не наблюдаю. Только один раз завалился в неё некий снеговик, заразивший неизлечимой болезнью под названием любовь, так и то без очереди, по причине её отсутствия…

Но настала полоса непрухи, ни работы, ни денег. Если придёт последний гонорар от детского издательства, после продажи книг, уже буду считать приятной неожиданностью. В их положении, не до гонораров…

Остаётся только вернуться в школу. Когда-то я начинала в школьной библиотеке, оттуда и пришло желание писать для детей. Надеюсь, не забыла, как с ними общаться. Вдохновляю себя тем, что это даже очень полезно, погрузиться в общение с потенциальными читателями. Так сказать, познать проблемы и чаяния своей аудитории изнутри, тем более, что другая аудитория пока недоступна. На мою «Марианну» никто не откликнулся…

И вот, когда я уже вышла на работу, в первую же трудовую неделю получаю интересный звонок,

— Алло! Марина Лебедева?

— Да, — отвечаю. Всегда с неохотой откликаюсь, когда номер незнакомый.

— Здравствуйте! Это издательство «Крылья», секретариат по работе с авторами, — сердце ёкнуло и остановилось, — у нас рукопись Вашего романа «Марианна».

— Да, да! — чуть ли не ору в трубку, сердце, пообмирав немного, теперь готово выскочить из груди, — я слушаю!

— Наше издательство заинтересовано в Вашей работе, приглашаем в секретариат для подписания договора о сотрудничестве. Как Вы на это смотрите?

— Во все глаза! — леплю не дело, — то есть, положительно, конечно! Когда, куда?

— Адрес и приёмные часы скину СМСкой. На рецепшене спросите Ирину Смирнову, я выйду.

Пою и пляшу одновременно, прямо в библиотеке! Моя книжка понравилась! Они готовы заключить договор! Что за издательство такое? Крылья, Крылья… так-так, кажется знакомое название… Книжку под этим заголовком читала где-то, уж не помню и автора… Но не припомню, чтобы отправляла рукопись в это издательство, вообще, впервые слышу…

Ну, не важно! Как-то дошла до них моя работа! Может, какое-нибудь новое, мало раскрученное, для меня сейчас и этот вариант подходит, не до жиру, а там, глядишь, дело и пойдёт!

Похоже, чёрная полоса закончилась!..

Бегу из секретариата, вернее, лечу! Да и как не лететь, если издательство «Крылья»!

Условия договора просто райские, тираж большой, рассчитывают на длительное плодотворное сотрудничество! Конечно, сразу предупредили, что роман пройдёт предварительную редактуру, и возможны правки, но это ерунда, главное — приняли!

И сразу заказали ещё одну книгу в этом же жанре! Любовный роман — одно из ведущих направлений.

Не раздумывая согласилась, и идея сразу пришла в голову, только в отличие от «Марианны», дело происходит в наши дни, и название сразу сказала: «Снеговик»!

— Это не детское часом? — уточнила Ирина, та самая, что звонила, кстати, очень приятная дама. Мы с ней мило поболтали о том, о сём, кофейку попили. Я ей даже рассказала, что без работы осталась, из-за того, что мой работодатель разорился, вот она и подумала, что по привычке для детей буду писать.

— Нет, конечно, взрослое и про любовь!

— Вот и чудесно, когда увидим черновик? — спрашивает.

— Давайте так, я напишу примерно половину и привезу Вам или отправлю электронкой, — вдруг, думаю, у меня уже живот проклюнется, не понравится такой сотрудник, возьмут и контракт расторгнут, хотя в нём, конечно, не было оговорок насчёт беременности, но лучше не провоцировать. Напишу до конца, примут, если понравится, а там уж им без разницы будет…

Вот насчёт того, как они меня нашли, если я им рукопись не отправляла, не спросила, позабыла на радостях, ну и ладно, в следующий раз узнаю…

Дело с новой книгой пошло ходко, да и, как иначе? Ничего не надо придумывать, пишу, что было:

Дз-з-нь!!! — меня будит безумный, настойчивый звонок в дверь! Я даже не сразу понимаю спросонья, будильник это или дверной!..

…Хр-рясь! Ни говоря ни слова, молча, прямо ко мне в квартиру плашмя валится человек!..

И так далее… вплоть до того места, когда он ушёл.

Что дальше писать, не представляю, но думаю, для завязки достаточно. Написалось за неделю, для солидности выдерживаю ещё столько же и созваниваюсь с Ириной,

— У меня готов ознакомительный отрывок, могу показать.

— Отлично! — отзывается на том конце, — не ожидала такой работоспособности.

— А, чего тянуть? — я сама заинтересована, чтобы побыстрей. Очень скоро мне станет не до писательства.

— Присылайте, а лучше, приезжайте, у меня для Вас сюрприз, — таинственным голосом произносит редактор.

— С удовольствием! — заинтриговала, мне уже не терпится…

Через день я в секретариате. Ирина встретила, как родную, и мы почти сразу перешли на «ты».

— Пойдём, пойдём, дорогая, есть чем порадовать!

Заходим в кабинет, а у неё на столе макетный экземпляр моей «Марианны»!

— Вот, образец сделали… оперативненько.

— Ох! — восторгаюсь, не находя слов. Обложка — чудо!

— Нравится? — спрашивает с улыбкой.

— Ещё бы! — там главная героиня — вылитая я! Такая же рыжеволосая с буйной гривой ниже плеч, да ещё и в тёмно-зелёном платье, причём, практически таком же, в котором я на балу с Айсом танцевала!

Сами собой слёзы наворачиваются. От восторга, от радости, что книжка уже почти готова, а ещё от того, что иллюстратор, не зная меня, понял, какой должна быть обложка!

— Вижу, угодили! — радуется Ирина.

— Не то слово! А, как художник умудрился так попасть в описанный образ? — недоумеваю, — читал, что ли?

— Наверное, у них свои секреты…

Тут заодно вспоминаю свой незаданный вопрос,

— Ирина, я в прошлую встречу забыла спросить, как в издательстве узнали о моём существовании? Я рукопись в «Крылья» не оправляла.

— Да уж и не помню, честно говоря, принёс кто-то, видимо, — отмахивается, — но ты же довольна, что так получилось?

— Очень, очень довольна! — подтверждаю, — расцеловала бы того человека, того ангела, который благословил мою судьбу!

— Если вспомню, — обещает, — найду его! Попробуй только не расцеловать, — смеётся, — лично прослежу!

Потом мы ещё обсуждаем некоторые вопросы. Ирина сказала, что первый тираж «Марианны» будет готов к лету. Я незаметно трогаю живот, к этому времени уже всё будет видно.

По второй книге редактор обещает быть такой же оперативной, как и я, и в ближайшее время прочесть начало «Снеговика», чтобы дать отзыв.

Я получаю образцовый экземпляр книжки и отправляюсь гулять пешком.

Путь до дома не близкий, но мартовское солнышко сегодня такое ласковое, пригревает, а небо такое синее, и настроение праздничное, что не хочется толкаться в душном автобусе.

Моё положение не обременительное пока, к утренним тошнотам привыкла, да и они на спад последнее время пошли, физически чувствую себя нормально. Ничего пока не видно, скорее, даже похудела, выгляжу офигенно.

Так что, решаю идти, пока не устану, а там, доеду остаток пути. Вот прогуливаюсь не спеша, сама себя в витринах магазинов разглядываю, и отражение мне однозначно нравится!

С тех пор, как Айс показал, какой я могу быть, не забываю об этом ни на минуту, его уроки стали привычками: за собой слежу, в салоне бываю регулярно, иногда балую себя обновками. Даже в школу хожу модёной.

Мало ли где встретимся… Очень хочется верить, что это случится. А теперь, когда пишу новую книжку, стала вспоминать его ещё чаще.

В, общем, спасибо снеговику за всё! Вот думаю теперь, о чём дальше писать, про ребёнка точно не буду, боюсь сглазить…

Похоже, это не все сюрпризы на сегодня! В отражении витрины знакомое красное авто. Машину Инессы я узнала издалека, подбегаю сразу, вдруг, думаю, уедет и поминай, как звали!..

Но, так называемой подруги нет, броская иномарка припаркована у обочины, и одному Богу известно, где её носит и, долго ли ещё будет носить!

Оглядываю окрестности, что тут у нас поблизости? А поблизости модное кафе, дорогое, наверное, но если моя визави там, то оно того стоит. Молочный коктейль не разорит, тем более, я нынче красотка! Ещё бы, в издательство хожу, как на праздник!

Залетаю, осматриваюсь. В точку! Моё сыщицкое чутьё не обмануло: вот она — звезда!

Сидит, ковыряет вилкой какое-то сенцо в тарелке, не иначе руккола со шпинатом? На лице уныние — не мудрено, с такой пищи богов, не то, что уныть, блеять можно начать.

Конечно, безумно эффектная, ухоженная, дорогая! Но одна. А мне и на руку, надо как-то выжать из неё информацию об Айсе, а при посторонних Инесса откровенничать не станет, точно.

Подхожу,

— Привет! — вскидывает глаза от своих яств, вижу сначала недовольство, потом усиленную работу мозга, потом узнала,

— Привет!

— Можно? — отодвигаю стул, напротив.

— Да, пожалуйста! — но восторга от вторжения явно не испытывает.

— Как жизнь? — пытаюсь завязать непринуждённую беседу. В это время подлетает шустрый официант, одаривая радостно-дежурной улыбкой, — молочный коктейль, — бросаю сразу, чтобы не мешался тут. Он понятливо удаляется.

— Цвету, как видишь! — это Инесса.

— И пахнешь! Ой, а что за аромат? Как вкусно! — льщу, но на самом деле, ни сколько, действительно, запах божественный, а с учётом моего избирательно-обострённого обоняния последних месяцев, для меня всё чудесно, если не тошнит.

Инесса бросает какое-то мудрёное название с французским прононсом, которое не повторить, и уж, тем более, не запомнить, а мне и не надо, я за другим здесь,

— Расскажи мне про Айсмена, — иду в наступление, чего кругами ходить, а так она врасплох, может, болтанёт лишнего.

Но Инесса молчит, жуёт свою силосную жвачку и, тишина такая, что слышен звук её работающих челюстей, или мозгов, переваривающих то, что она может мне сказать.

В это время услужливый официант, приносит коктейль, нарушая наше уединение. Мне страшно, кажется, она сейчас бросит ему деньги, вскочит и убежит, и сожалеть не будет, что «вкуснятину» не доела. Но парень уходит, а Инесса нет,

— Он уехал, уже месяц, как его не видела, — и жевать перестаёт, вилку откладывает…

— Куда?

— Никто не знает, за границу. Думаю, Германия, а, может, Израиль…

— Странный разброс географических предпочтений.

— Не странный, если о лечении, — только теперь взглядывает на меня, и я вижу в её глазах собачью тоску, и понимаю, что вот она — красивая, ухоженная женщина, подарок для любого мужчины, обречённо влюблённая в одного конкретного, и видимо, безответно. Но сейчас главное не это,

— Он болен? — вот, что кольнуло иголкой в сердце, — чем?

— Не знаю, не сказал, но все так думают, даже уверены, — вздыхает.

— Почему? — не отстану, пока не расскажет.

— Да вёл себя странно, наплевал на работу, похудел, подурнел и… пил, как не в себя. А потом взял бессрочный отпуск, не объясняя причин. Хозяин-барин, перед кем ему отчитываться, и уехал в неизвестном направлении…

Мне самое главное от неё надо,

— Имя его, скажи уже, наконец! — она, было, открывает рот и даже успевает сказать,

— А… — но в это время с улицы раздаётся истеричный визг сигнализации, — моя! — взвивается собеседница, подхватывается и бежит спасать свою красавицу.

Я жду, сигналка стихает, но Инесса не возвращается, выглядываю в окно, машины след простыл! Не может быть, а вещи?

Вот я — ворона, на столе купюра, а на стуле ни сумочки, ни перчаток, ничего…

И, где было в это время моё хвалёное чутьё? Да и кто его хвалил? Хоть бы машину сфоткать! Какая же я балда!..

Неуловимая Инесса растревожила моё художественное воображение не на шутку. С Айсом беда, а я не представляю, как его найти! Почему-то реальность начинает совпадать с бульварным чтивом. Помню, что там, одним из вариантов «казней Египетских» была болезнь, похоже, накаркала!

Сажусь за работу, надо книжку дописывать, но у меня как в песне:

Крокодил не ловится,

Не растёт кокос!

Ничего не пишется,

Хоть умри, до слёз…

В голове только Айс. Воспоминания ломятся толпой, подтверждая до щемящей боли в сердце, как он мне небезразличен. В глазах, то смешливый натурщик, нарочито медленно разматывающий набедренную повязку из моего красного шарфа. То манекенщик, вышагивающий по маленькой квартирке, словно по подиуму в Мишкиных обносках, то официант в розовом фартучке на голом торсе, то крылатый бог с кружкой дымящегося кофе, разглядывающий уныло-серый пейзаж за кухонным окном. То вальсирующий со мной галантный кавалер в атласной чёрной маске, в прорези которой меня обдают синим отнюдь не холодным огнём страсти удивительные, всё понимающие глаза… А ещё вдруг всплыло, как он бабу Нюру бережно под руки держал, после её коварного нападения. Эх, вот времена были…

Тут, как раз, звонок в дверь, соседка легка на помине,

— На вот! Яблоки мочёные — хорошая штука от тошнот твоих, — подаёт банку, сама уже зашла.

— Спасибо, — принимаю благодарно, но настроение хуже некуда, она уловила сразу, топает за мной на кухню,

— А, чего кисляк на лице? В издательстве обидели? — она в курсе моих дел, — так, наплюй, не они, так другие на твою писанину найдутся! Эка печаль! Тебе не о том думать надо! — бабу Нюру, как всегда, заткнуть непросто, но успеваю вставить,

— С издательством всё прекрасно, вот образец первой книжки, — подаю «Марианну».

— С тебя, что ли рисовали? — тоже сходство заметила.

— Говорят, совпало, иллюстратор прочёл описание главной героини, — объясняю.

— Ну вот, всё хорошо! — припечатывает ладонью обложку, — в чём печаль?

— Я Инессу видела, — сообщаю, — она Айса знает.

— Ну, наконец-то! — баба Нюра устраивается за кухонным столом, уперев в него локти и устроив подбородок в чаше сухоньких ладоней, приготовившись услышать увлекательный рассказ с хорошим концом, — давай, не томи, где он?

— Не знаю, — чувствую, разочаровала, спешу оправдаться, — Инесса тоже не в курсе! — но поздно, чаша под подбородком распалась, и звучно шлёпнулась об стол, разбившись на две отдельные половинки,

— Ты из неё ничего не вытрясла? — обиженно, — жаль, меня не было!

— Сказала, уехал, куда не ясно… кажется лечиться, — добавляю совсем тихо.

— Приболел, касатик? А ты сказала, что пополнения ждёшь от него? — машет конкретно указующе в район моего живота.

— Нет, конечно! — ещё не хватало, какой-то Инессе секреты выдавать. Она-то мне не торопится.

— Адрес, прописка, место работы, семейное положение? — строчит пулемётчик, ей бы следователем в уголовный розыск.

— Ничего… она сбежала, — развожу руками, а губы дрожат предательски, — не ожидала, что так получится.

— Не реви! — командует, — ежели однова встретилась, снова попадётся, будь спокойна! Только уж не оплошай в другой раз!

— Постараюсь… — мне бы её уверенность…

Господи, как же тебя отыскать, снеговик? На улице уже почти всё растаяло, но я ночью иду и леплю. Он, конечно, не такой большой, как на Рождество, и не такой белый, но у меня и желаний на этот раз немного, точнее, всего одно,

— Найдись!..

Аркадий

Новый год не сулил никакой новизны. Начался по стандарту: та же компания, тот же Куршавель, те же тосты, тот же алкоголь, те же тела. Насчёт тел, может, и не те, но я не запоминал прошлогодних и этих не запомнил.

Не хватает дома. У меня есть строение с полной комплектацией для комфортной красивой жизни, но это не дом. Там никто не ждёт, не пахнет уютом, там нет беспорядка, устроить некому, всё идеально, как по струнке. В стиле Изольды. У неё тоже всегда было идеально чисто, стерильно и холодно. Я тогда поначалу был впечатлён, теперь у меня так же, и от этого тошно.

Захотелось тепла, домашних пирогов, словом, жизни. По приезде с курорта напросился к Витьке Шадрину — однокласснику моему.

Бывает такое, что земляки, почти не общавшиеся на родине, оказываются в одном чужом городе и становятся ближе. Нас и теперь разделяет многое: он простой работяга, семьянин с тремя детьми мал-мала-меньше, а я взлетел. Ещё бы! Изольда гордится тем, что все её подопечные взлетели, у неё нюх и хватка!

Но Витька не завистлив, скорее, я завидую. Это нормально, всегда хочется того, чего у самого нет. У меня нет дома, двухэтажное строение за городом в элитном посёлке не в счёт — это витрина счастливой жизни, как машина, одежда, дорогая обувь, часы и прочий неотъемлемый антураж респектабельности… А загляни за неё, там холод, идеальный стерильный, нечеловеческий…

Витька обрадовался, как всегда,

— Приезжай, конечно, и оставайся, сколько хочешь, — но принялся оправдываться, — только спать будешь на раскладном кресле в зале. Прости друг, ложе с балдахином пришло в негодность! — это он раскладушку так называет, — мои спиногрызы устроили на нём скачки, как на батуте, не выдержало нагрузки…

— Жаль, оно мне нравилось, — смеюсь, — такая приятная ломота в пояснице после него! Ну, раз такое дело, могу и на полу, — я, правда, могу на полу, на кресле, мне по фигу! Хочется нормальной человеческой жизни…

Когда Изольда отпустила с Богом в свободное плавание, сначала немного испугался, а потом почувствовал облегчение, а ещё через некоторое время свободу. Женское внимание, азарт больших денег, и никакого отчёта, ни перед кем!..

Ох, и покуролесили! Жизнь понеслась, как виды за окном скоростного поезда, события мелькали калейдоскопом!

Чего-то недоставать начало не сразу, и очень долго не понимал, чего. Суета и одноразовая любовь стали приедаться. Потом сам собой пришёл неясный ответ: в душе, в сердце должен кто-то жить. Постоянно. Те, что рядом, не западали. Наверное, не тех выбирал. Зато всё чаще вспоминал Наташку — первую и единственную любовь.

Когда уехал, она оборвала общение, но я же знал, где искать. Не откажет, она любит меня, просто в обиде. А теперь я ещё и крут! Если нищего любила, то такого орла, каким стал, простит!

Нашёл, оказалось, опоздал: уже год, как замужем, и вот-вот появится малыш. Вроде, недавно расстались, когда успела? Неприятно кольнуло: не дождалась…

Мы встретились на нашем месте, пирс ещё больше развалился, съедаемый ненасытным морем, но для меня остался тем же сакральным местом неколебимого тихого счастья незамутнённого никакими проблемами.

Наташка со своим огромным животом, похожая на гусыню, в платье-балахоне, остановилась на берегу,

— Не пойду дальше, я и ног-то не вижу, не то, что камней.

— Ты счастлива? — я вглядывался и узнавал знакомые черты, те же зелёные глазищи, сверкающие на рыжем поле веснушек, что не пожалело на неё солнышко, те же буйные рыжие кудри, по-простому перехваченные ободком, и не узнавал в то же время. Лицо изменилось, она сказала, смутившись,

— Не смотри, я сама себя не узнаю, расплылась вся, говорят, потому что будет мальчик.

— Ты счастлива, Наташ? — повторил вопрос, и на этот раз она ответила,

— Да… с ним надёжно! — я не глуп, когда много пишешь о людях, начинаешь читать между строк, вернее, между слов. Камень в мой огород. Она до сих пор обижена. Не мудрено, я ж её бросил сам,

— Прости, я был идиотом! — она приняла,

— Забудь, прошло уже! — о чём ещё говорить?

— Понимаю, что прошло, но я люблю тебя и любил одну, просто случилось умопомрачение… Опоздал! — она улыбнулась, как-то светло и спокойно, как монахиня после пострига, хотя я не знаю, как они улыбаются, но почему-то в тот момент подумалось, что так.

— Спасибо, — только одно слово, развернулась и пошла назад, переваливаясь своей неуклюжей утиной походкой.

Я не окликнул и не рванул вдогонку, просто стоял и смотрел, как уходит моё счастливое прошлое, которое могло стать настоящим и будущим, и которое пора отпустить…

Дома с тех пор не был. Родители в обиде, братья тоже, зазнался, говорят, а я не могу, прошлое так и не отпустил, или оно меня не отпустило. И не поеду, пока не отпустит. Может, никогда…

К Витьке завалился с подарками для всей его шантрапы, для жены, и для него. Светка не удивилась, с пустыми руками не приезжаю, пусть редко, но метко. Ребятня, как клещи повисла на шее, друг смеётся,

— Аркашка, ты не дедом Морозом на полставки подрабатываешь?

— Пытаюсь! — отвечаю сквозь объятия детских ручонок.

— Эй, клопы! — командует Витька строго, — живо отвяли от человека!

— Не надо, мне в радость! — мне правда, в радость, своих же нет, и вряд ли будут, откуда бы им взяться.

Светка словно читает мысли,

— Аркань, тебе бы жениться, да своих настрогать!

— Пока не получается, — развожу руками, малышня гроздьями свисает, но обходится без моей поддержки.

— Он всё по принцессам, — смеётся Витька, — а из них жёны никудышные.

— Ты бы загадал, что ли на Новый год, жену найти, мне это помогло в своё время! — и она треплет Витькины вихры по-хозяйски, но так уютно и ласково, а Витька жмурится и льнёт навстречу руке, — видишь, кого нашла!

— Вижу! — смеюсь, а у самого глаза щиплет, меня так никто не коснётся, не потреплет, меня не нашёл никто, потому что я сильно потерялся…

Мы с Витькой засиделись допоздна, как всегда на кухне. Там у него теснотища, но вдвоём в самый раз для душевной беседы. Светка отправилась укладывать малышню, да в детской с ними и задремала.

За окном темно, холодно, а на Витькиной кухне тепло и вкусно. Выпили, конечно, не без этого, но не сказать, что напились, просто, за встречу и хороший разговор.

Потом захотелось покурить. Я, вообще-то, не увлекаюсь, но за компанию можно. Друг порывался бросить три раза, по количеству детей, перед рождением каждого бросал, но всякий раз возвращался, говорит, в его трудовом коллективе иначе не проживёшь. Но дома ни-ни, табу. Поэтому, когда он созрел до «не могу»,

— Пошли, курнём, а то уже уши опухли! — я согласился. И мы отправились во двор.

На улице тишина, ни души, но присесть негде. Скамеек нет ни у подъездов, ни дальше.

— Что за дичь? — возмущаюсь, — сколько бывал тут у вас, ничего не меняется, трудно, что ли лавочек наставить.

— Так сломает шпана, да ещё песни будут горланить, да потасовки под окнами по ночам начнут устраивать. Это не твоя загородная резиденция, элитарий! — потом подумав, — хотя я одну знаю.

И ведёт меня на детскую площадку. Там домик посередине из цветных реечек, а внутри две узкие перекладины одна напротив другой, для малышей как раз попу посадить.

— Не пролезем, — сомневаюсь, — слишком вход маленький.

— Пролезем, я пробовал, когда бросал в последний раз, прятался, чтобы Светка в окно не увидела.

И мы, сложившись в три погибели, пролезаем, и устраиваемся, упершись коленями друг в друга.

— Будешь! — Витька предлагает сигарету, я не отказываюсь.

Так и сидим, дымим потихоньку. Потом друг прокашлявшись, спрашивает,

— Аркаш, ты не болен?

— Не-ет! Здоров, как бык, с чего ты взял? Хреново выгляжу? — вроде не замечал.

— Выглядишь хорошо, как всегда, только блеска нет в глазах, что-то ты потух совсем… Да и удивил, на зимних каникулах тебя не поймать, обычно. Что с тобой, мужик, поделись с другом, полегчает…

— Не знаю, Вить, правда, не знаю, — не собирался исповедоваться ни перед кем, да и не о чем, — Осточертело всё, новизны хочется.

— Ну ясно с тобой! — посмеивается.

— Что тебе ясно?

— Давай-ка расскажу тебе притчу или байку, понимай, как хочешь, но, как говорится, сказка ложь, да в ней намёк.

— Расскажи, — я люблю разные истории, тем более, Витька — фантазёр, такого наплетёт, только уши успевай развешивать…

— В, общем, так. Позвали как-то в богатый дом к новым русским маститого ветеринара, вроде как, кот у них редкой породы захворал. Ветеринар явился, видит и правда, котейка приуныл: нос сухой, глаз не горит, от пищи отказывается. А его, заметь, не сухачом потчуют, а всякими там гадами заморскими: креветки, моллюски и красная рыбка, ну и вырезка телячья на десерт…

— Что б я так жил! — не удерживаюсь от реплики.

— Ты так и живёшь, балда! — смеётся Витька, — не перебивай!

— Молчу, молчу!

— У котяры этого избалованного ещё и апартаменты собственные целый этаж занимают, а там куча игрушек. И заводные мышки, и радиоуправляемые птички, и ещё всякой-разной хрени куча-мала. Но скотина зажравшаяся, равнодушен ко всему, хозяйка в растерянности…

— Это я, значит, скотина зажравшаяся? — уточняю.

— Не мешай, говорю, а то рассказывать не буду! — злится друган. Больше не встреваю.

— Ну, так вот, не нашёл специалист у кота никакой болезни, а поскольку дядька попался старой закалки, то пургу про чудо-витамины за двести баксов или психолога кошачьего, ещё более ценного, гнать не стал.

Попросил встречи с хозяином дома, то бишь, с мужем дамочки тет-а-тет, чтобы, значит, слабое женское сердце не разбить.

А хозяин оказался из бывших братков, что накокали свой капитал в суровые девяностые, одним словом, мужик порох нюхал, ни, какой-нибудь рафинадный метросексуал.

— Рафинированный, — поправляю.

— Заткнись уже, а! Рафинадный мой! — бесится Витюха, а мне смешно и любопытно, чего ветеринар насоветует, — короче, даму было велено из дома сослать на неделю-две, и браток отправил её на курорт.

А когда она вернулась, кота не узнала! Василиск или Теодор, или как их там ещё кличут, благородных-то, носился по дому с горящими глазами, как обычный колхозный Васька или Барсик и жрал, всё что ни приколочено! И нос мокрый и настроение прекрасное!

— В, чём фишка, брат? — что за панацея нашлась для кота.

— А, в том, что когда уехала супруга, хозяин, помахав ей вслед платочком и уронив непрошенную скупую мужскую слезу, по совету ветеринара, загнал этого засранца в свои апартаменты, и морил там неделю голодом, на хлебе и воде, так сказать. А по истечение семи дней, запустил ему туда настоящую живую мышь!

— Супер! — я в восторге от рецепта.

— Короче, кот впервые понюхал настоящей жизни и понял в чём смысл!

Вот тебе и вся притча, чувак! Так что думай! — и я думаю,

— Ты считаешь, что я не нюхал настоящей жизни?

— Я считаю, Аркаш, что ты позабыл её запах, — посмеивается Витька.

— Да ладно! — взвиваюсь, я же не элитный кот, моё детство и юность прошли в захолустье, хоть и тёплом, и семья у меня абсолютно простая, — что я… — в это время Витюха затыкает мне рот своей прокуренной лапой и шипит,

— Тссс! Молчи, — шепчет, — сейчас увидишь нашу местную достопримечательность!

Я затыкаюсь на полуслове и верчу головой туда, куда Витька указал, а там…

Неопределённого возраста и формы пингвин, вернее, тётка, что ли, в стёганных болоньевых штанах и необъятной куртке. На голове смешная шапка с помпоном и очки. Что она делает?

Боги! Она пыхтит над комком, похоже, лепит снежную бабу и, что-то приговаривает. Я прилипаю ухом к щели в стене домушки и показываю Шадрину кулак, чтобы заткнулся и прекратил хихикать, пока не спалил всю контору!

— Хочу чуда! Жениха уже больше не прошу, — доносится до моих ушей. А Витюха выразительно крутит пальцем у виска, — вопрос с любовью с повестки дня снят… Так что, сам думай, холодненький мой, кругленький мой, красноносенький мой, каким чудом меня удивить в этом году…

Потом, что-то про роман, это уже горячей. Как всегда, бабские страдания на тему «где моя анорексия?»

Смешная она, прикольная! Что-то про внешность, вроде как в «Модный приговор» собралась…

А дальше про одиночество и тоску. Как и мне, бесплатного, но бесценного не хватает!

Витька ухмыляется, а не фига не смешно…

Не меньше двух часов просидели, как куры на шестке, на узких детских лавочках, согнувшись в три погибели в игрушечном домике, отморозили всё, что могли до хрустального звона, пока эта чокнутая занималась скульптурой. Под конец воткнула снеговику гигантскую морковку в голову и нарядила в красную шапку и шарф. Ещё отошла подальше, оценила, что-то подправила и, с чувством выполненного долга, отправилась домой…

А мы наконец-то, хрустя затёкшими суставами, выползаем из укрытия.

— Видал! Каждый год лепит! — поясняет друг, пытаясь разогнуть поясницу, — я близко не видел раньше, только из окна. А она, оказывается, не просто так! Чуда, видишь ли, захотелось! Не гляди, что криво повязана, а туда же!

— Куда, туда же? — недоумеваю.

— Куда и ты, Аркаш, одиночество надоело, да ещё и чуда ей подавай… — он всё про меня понял, хоть я и не сказал!

— У неё смешные желания, — это мы уже на кухне отогреваемся коньяком, а пингвиниха из головы не идёт, — выполнимые.

— Что значит, выполнимые? — не понимает Шадрин, — хочешь сказать, что ей диета поможет и «Модный приговор»?

— Хочу сказать, что я ей помог бы без всякого приговора.

— И, что? Красавицей мог бы сделать? — азартно цепляет Витька, а он ещё тот спорщик. И я ведусь, наверное, коньяк в голову ударил, да ещё с мороза,

— Легко!

— Спорим, продуешь?!

— На что? — я уже загорелся.

— Не знаю, — задумывается провокатор, — тебе, какую ставку ни сделай, всё просто будет, а мне с тобой не равняться.

— Хорошо, уравновесим ставки! — я не отступлюсь, — бутылку настоящего французского коньяка потянешь, семилетнего?

— Конечно, хорошо, что не ящик, — выдыхает Витька, а мне всё равно, проставится он или нет, я уже в процессе.

— А, ты, если проиграешь, женишься на этой чучундре!

— Согласен! — не боюсь проиграть, с моими деньгами, любую чучундру можно в красотку превратить, может, не быстро, но реально, а по срокам уговора не было!

И мы разрабатываем план. Она хотела чуда? Вот оно случилось, слепила снеговика, он пришёл! А дальше, мой дар убеждения должен сработать! Фиг знает, с чего я решил, что обладаю им, наверное, опять коньяк!

И пока мы окончательно не протрезвели, на рассвете грабим её скульптуру и, прихватив, с собой красный комплект, крадёмся в соседний дом, благо Витька знает код подъезда и номер её квартиры. Там, на верхнем этаже мне пришлось раздеться,

— А, как ты хотел? — спрашивает мой помощник, — если только в шапке с шарфом был, откуда штанам взяться? Не поверит!

— Мобильник не забудь занести, — напоминаю, — и вообще, если она меня запустит, подожди полчаса хотя бы, а то, выкинет без штанов, куда я денусь?

— Не дрейфь, вот что я придумал, — собирает моё барахло: ботинки, джинсы, пуловер и упихивает в пакет, потом подвешивает его вверху чердачной лестницы, — будем надеяться, сегодня на чердак никто не полезет и голову задирать не будет.

— Тогда и мобилу туда же, — выключаю звук, — хоть бы никто вверх не поглядел!

А в подъезде-то не жарко, особенно босиком по бетону, пока спускаемся на два пролёта, начинаю трезветь в ускоренном темпе, но одуматься не успеваю, Витька-скотина трезвонит в звонок и, заслышав возню с замком, сбегает, задержавшись этажом ниже…

Я не готов, настроиться не успел, даже в образ не вошёл, поэтому импровизирую на ходу. Бамс в открытую дверь, как только голову не разбил!..

— Эй, товарищ, Вы кто? — лежу и думаю, сука же этот Шадрин! Как он меня подбил на такую авантюру?! Сейчас ещё соседи выйдут, то-то позора будет! Протрезвел окончательно.

Так и есть, слышу, напротив замки щёлкать начали, ну всё, прощай репутация! Наживал десять лет, просру за пять минут! Сейчас тут симпозиум устроят на площадке, будут решать, что делать с телом!..

Уфф, кажется, повезло, запинала мои ноги в квартиру.

— Мужчина! Муж-чи-на-а! Вы живы? Вам плохо?! — ещё как! В ответ решил помычать, а то скорую, чего доброго, вызовет.

— Вы пьяны?

— Был пьян! Вообще, не в себе был, — отвечаю мысленно, — если решился на подвиг!

Хозяйка теряет на некоторое время интерес и куда-то тихо крадётся, чуть не отдавив мне ноги, пристраивается к входной двери, и, видимо, к глазку. Слышу,

— Не дождёшься! — а я ничего и не жду! Хорошего в особенности.

Но, похоже, это не мне предназначается, там за дверью возня. Повезло, что она с соседями не в ладах, а то сейчас устроили бы суд Линча! Витьку убью! Если уцелею…

Но, вроде она сердобольна, укрыла пледом и шапку нашла на полу, я в полглаза заметил. То-то гадает теперь, наверное, откуда взялась, а потом уходит…

Смело! Ничего не скажешь! Оставить незнакомого голого мужика в квартире и уйти! Может, я маньяк и прикидываюсь? Повернётся спиной, а я нож достану откуда-нибудь! Интересно, откуда бы мне его достать?

Кофе пахнет… До умопомрачения хочу кофе, и на полу валяться надоело. Пора легализовывать положение. Как? Выйти к ней в пледе, замотавшись, как римский патриций?

Ну, нет! Надо ошеломить сразу, пока в себя не пришла. Шапку изъяла, да и толку от неё? А вот шарф — самое оно! Бесшумно встаю и пытаюсь приспособить его на манер маваси — пояса борца сумо. Прикольно, конечно, да и шарф щекотный, но под руками больше ничего нет. Ладно, сумоистом я ещё не был, но уже имею красный пояс! Хотя у них там рейтинг не по поясам, не важно, кофе хочу, сил нет, крадусь на запах…

Вижу чудо конопатое в пижаме с зайцем, на голове чертополох, на носу очки, уставилась в джезву, ничего вокруг не замечает и не слышит… Шкоднявая, но моложе, чем я думал, там, в темноте в необъятных одёжках, показалось, что ей за сорок, а теперь думаю, до тридцати. Работать над ней и работать, но за Шадриным бутылка французского, сто пудов!

А кофе упустила! Так и знал! Вот в каких облаках витает это чудо? Не удержался, хорошо хоть ещё не подскочил! Зато применил свой контрольный тест,

— У тебя кофе сбежало! — работает безотказно. Если с интеллектом порядок, сразу поправит, потому что самому ухо режет. Среди моих знакомых пятьдесят на пятьдесят, вернее, всем режет, потому что оставшиеся пятьдесят дальше из поля зрения выпадают, не интересны.

— Вообще-то, сбежал, — уже хорошо, хотя смешная такая, из-под очков выглядывает и краснеет, как мой пояс. И мне хоть провались под её взглядом. «Держись, Аркадий! Не сметь смущаться! Ты снеговик, а ему пофиг, в чём он!» — усилием воли заставляю себя собраться,

— А теперь без разницы, всё равно, пить нечего.

Она спохватывается, обжигается и прячется от меня. Стоит-то на месте, но не глядит. Явно смущена. Надо как-то выходить из неловкости, ничего в голову не идёт!

Но она сама мне помогает, вижу, набрала воздуха в грудь и,

— А, Вы кто, вообще-то? — в голосе строгость и волнение, а мне вдруг смешно становится, она напоминает домовёнка Кузю из мультика, только в очках.

— Снеговик, — отвечаю.

— Ктооо?

— Снеговик, говорю! Ты вчера сама меня слепила во дворе, помнишь? — сейчас пошлёт!

— Гражданин, Вы — псих?! Или нас снимает скрытая камера? — не послала, играем дальше,

— Интересно, где же я её спрятал? Может, поищем? — делаю вид, что разматываю пояс,

— Не надо, пожалуйста! — пугается, — шарф не снимайте! — глупая, не снял бы ни за что!

— Как скажешь, — я выдохнул, клюнула! Пускай теперь говорит, что угодно! Ну, всё, Витёк, этот раунд мой!..

Она всё ещё сомневается, что несомненно радует, не совсем дурочка, значит. И даже находит мне штаны. Вот, чего не хватало, так это штанов, сразу становится легче жить.

Теперь могу думать, главное, ей думать не давать, надо всё время держать в напряжённом недоумении и не теряться самому. Что она обо мне знает? Ничего. Ну и прекрасно, а я практически всё, сама рассказала вчера! Вот с этим и будем работать.

Она даже имя придумала Айсмен, мне нравится, с креативом девица. А имя кому дают обычно? Явно не тому, кого на часок погреться пустили.

Вижу, смотрит на отражение в дверце шкафа, отлично, самое время действовать,

— Ну, и чего застыла? Только увидела себя, впервые?

— Ага, — вздыхает, недовольно. Ещё лучше, сама за меня всю трудную работу делает, молодец, девочка,

— Не кисни, — говорю и перехожу к прямому контакту, живот пощупал, там под бесформенной пижамой не так уж много лишнего. А она приятная, прямо руки чешутся потискать, как котёнка. Рискую получить по наглой морде, но перехожу к груди, — вот это подтянуть, — кажется, смутил совсем, но морда пока цела, и хочется уже не просто потискать! Пора завязывать с риском для жизни… собираюсь, о чём я? — ты о контактных линзах что-нибудь слышала? — снимаю уродские очки.

— Слышала и видела! — в глазах беспомощность, а через миг ненависть и обида! А ещё они зелёные! Такие знакомые глаза на незнакомом лице!

— Так, носи! А то и глаз не видать! — оправдываюсь и скорее возвращаю окуляры на место, чтобы стряхнуть наваждение!

— Дурак! — я расшевелил эту тютю-матютю всерьёз, на полпути не останавливаюсь,

— Вот это, — разрушаю икебану на голове лёгким движением руки, — вообще, фигня! Стилисту на один раз! Будешь красоткой!

Она уже вся красная, пыхтит, как паровоз,

— А не пошёл бы ты! — даже очки запотели. И пошла сама куда-то. Надо же, на кухню! Надо мириться срочно, по-моему, я перестарался, иду следом,

— Ну, ладно, подруга, не злись! Как тебя звать-то, скажешь, может?

Бурчит что-то, но выясняю: Марина. Марин у меня ещё не было,

— Марина, значит, — хочу понять, подходит ли ей, — Ма-ри-на, — бывает, имена совсем не идут людям, оттого и жизнь не идёт. Или наоборот, формируют характер человека. Понимаю, спорное мнение, но на памяти примеры есть, одна Изольда чего стоит: женщина изо льда. Так что, для меня тайна имени, не пустой звук,

— Марина, значит, морская! Значит, русалка, сирена! — дом мне напомнила, солнечный край и море цвета аквамарин. Ей подойдёт, если постараться. Недоумевает, — я море очень люблю! — поясняю,

— Море, значит? Это снеговик-то! — вот приставучка! Чего цепляется, если в глубине души уже приняла мою версию, всё равно ведь не признаюсь,

— Не отвлекайся, готовь, давай, накормишь, расскажу тебе свою историю, — наплету чего-нибудь, — может быть…

Готовить не умеет, питается, вообще, всякой дрянью, как ещё сохранилась при такой диете?

Испортила то, что по определению невозможно испортить, макароны с сыром. Впрочем, у поваров в школьной столовке тоже получалось.

Беру дело в свои руки, в холодильнике покопался, в специях кое-что нашёл, кое-как исправил,

— Давай спасать твою стряпню, подставляй тарелку! — вроде ничего вышло, интересуюсь,

— Ну, как? Лучше?

— Ага! А грибы откуда? — девка точно не от мира сего. Из леса, наверное…

Гляжу, опять где-то в облаках витает,

— Марина-а, ау! Ты где? Так дело не пойдёт! Сейчас поедим, набросаю тебе список полезных продуктов, и шуруй в магазин! — мне её надо из дому сплавить, да за пакетом сгонять.

— Угу, — не спорит, уже неплохо.

Нарядилась, как вчера ночью. И смех, и грех! Вот как из этой матрёшки красавицу лепить?

— И кто так делает? А макияж? А шубка, а каблучки? — господи, о чём я? Это что с папуасом о лыжах беседовать,

— С ума сошёл?! Каблучки! — вот и весь разговор…

Наконец, ушла. Выждал минут пять, прислушался, вроде тихо в подъезде, скорей наверх. Пакет на месте, слава Богу! Бегу назад, а тут как будто ждали! Резко открывается дверь напротив нашей квартиры, оттуда бабуся — божий одуванчик нос высовывает,

— Здрасти!

— Здравствуйте! С наступающим и с наступившим! — импровизирую на ходу.

— А Вы, гражданин, чьих будете? — ну всё, сейчас следствие проведёт, что бы такое сочинить поправдоподобней,

— Да вот к Марине пришёл, фитнес-тренер, заказала индивидуальные тренировки, — порю такую чушь, но бабке откуда знать, главное, лицо поуверенней. Она смелеет, выходит из-за двери, осматривает придирчиво,

— Вижу-вижу, что спортсмен, — одобряет. Ещё поближе подошла, даже пальчиком сухоньким в бицепс для чего-то потыкала, но не поверила ни одному слову, — к Маринке, значит?

Вот следачка нашлась, пришли проблемы, откуда не ждал!

— А, документик покажите! — так и думал, усыпить бдительность не получилось,

— Вы, мне не верите?! — делаю искреннее лицо.

— Доверяй да проверяй, — грозит бабуля всё тем же пальцем, — покажите документик, всё-таки.

— Я Вам лучше идею предложу, — сбиваю, — как Вас, кстати зовут? А то неудобно даже, соседи, а не познакомились.

— Анна Степановна, — отвечает, — а тебя как, касатик?

— Айсом!

— Иностранец, что ли?

— Да, вроде того, — смеюсь, — ну так вот, Марина в магазин ушла, а когда вернётся, приходите в гости, Рождество отметим, заодно и убедитесь, что я не незваный гость.

— А, вот за это спасибо, милок, я как раз тесто затворила, с пирогами наведаюсь! — хорошая соседка, сразу свою бабулю вспомнил и её пироги…

Пометался со шмотками по квартире, вроде нашёл укромное место — антресоль в коридоре, закинул подальше, надеюсь в ближайшее время, ничего ей там не понадобится, а я дотянусь, если что. Телефон поближе припрятал: между спинкой кресла и сиденьем. Он совсем плоский, так что не видно, но предварительно несколько звонков сделал. Во-первых, Витьку набрал,

— Привет, снеговик, — шепчет, — погоди.

Потом слышу шум воды.

— От Светки прячешься, сукин сын? — смеюсь, — отматерить бы его за проделку!

— Ага! Я ей сказал, что ты уехал по срочному делу.

— Здорово! И машину почему-то под вашими окнами забыл, — тоже мне горе-конспиратор!

— Нет её там, — успокаивает, — тоже мне успокоитель,

— Угнали? Пока я тут с голой жопой развлекаюсь?

— Я угнал в соседний двор, у меня там мужик знакомый живёт, присмотрит.

— Ну, спасибо, друг! — вкладываю в эту «благодарность» все смыслы.

— Туговато пришлось?

— Ну, если я всё ещё не возле твоего порога, значит, выкрутился, но что-то кажется, дурь мы затеяли. Может, смотаться, пока хозяйки нет? — размышляю, — говорят же: утро вечера мудренее!

— Протрезвел или помудрел? На попятную идёшь? — интересуется искуситель, знает, что я азартен, — уговор помнишь? Женишься тогда на этой чуде-юде!

— Во я попал! — совсем из головы вылетело! А выполнить уговор для меня дело чести!

— Ты попал, друг! — подтверждает сукин сын, — сам решай!

— Всё в силе, — этого ещё не хватало, — мне не звони, мобильник отключу, когда смогу, сам на связь выйду.

Ещё пара звонков, и убираю телефон…

Марину носит где-то довольно долго, с опозданием понимаю, что надавал слишком много заданий. Привык, что знакомые девушки на авто ездят, в крайнем случае на такси, но эта ведь точно всё на себе потащит пешком. А я ещё и гантели включил в список! На самом деле хотел услать на подольше, боялся, что вещам ноги приделали, и придётся Витьку просить, принести чего-нибудь. Но обошлось, и мы без гантелей обошлись бы…

Даже совесть кольнула, но я быстро нашёл, чем ответить: ей полезно…

Наконец, на исходе третьего часа слышу, ключ в замке завозился. Интересно, у кого-нибудь ещё есть ключ от её квартиры? Ну, как явится разъярённый любовник! Хотя, какие любовники, вчера всю исповедь выслушал. Или хозяйка наряд полиции ведёт? Собрав волю в кулак, иду встречать, чего ждать, не представляю,

— Где пропадала? — передо мной матрёшка румяная, сдувает мокрую чёлку со лба, очки запотели, коленки в снегу, видно случился падёж, руки заняты сумками, а на шее для завершения композиции хула-хуп. Какие на хрен каблучки!

Ещё и в проходе застряла.

Тревога отпускает, и становится безумно весело! Давно так не было! Сомнения прочь! Я хочу хулиганства, веселья, похоже, чудо нужно не только Маринке!

— Нормально! — злится, — понаписал всякого! А мне исполняй… — хочу растормошить хмурого пингвина, но в это время показывается соседка, надо выправлять ситуацию, иначе моя безобидная ложь выйдет боком,

— О, Анна Степановна! — говорю, как можно радушней, — милости просим! — у Марины глаза на лоб!

А бабуська-то при параде и при пирогах! Аромат сногсшибательный! Слюна набегает сама собой. Скорее втаскиваю боком пингвина за обруч, пока он косяки не снес, и даю Анне Степановне зелёную улицу.

Суровая хозяйка, бросив в прихожей пакеты, удаляется в комнату, а я со своей новой подругой на кухню.

Мне так нравится то, что происходит: горячий чай, пирожки, напомнившие мою бабулю, смешной розовый фартук, уютная маленькая кухня, любопытная соседка, млеющая от комплиментов её стряпне и пытающаяся скормить мне, как можно больше! Пожалуй, я здесь задержусь!

Марина переоделась, всё ещё злится. Предполагаю, огребу за то, что в гости Анну Степановну позвал! Объяснюсь…

Соседка сама идёт с ней на контакт, предлагая отведать стряпню. Опережаю, в том числе, чтобы не получить неожиданную реакцию от хозяйки, она ещё не совсем понятна,

— Вы её сильно-то не пичкайте, дорогая Анна Степановна, Маришка решила начать новую жизнь, на диете с сегодняшнего дня!

— С заашнео! — теперь спокоен, не удержалась, продала душу за пирожок.

— Можно, конечно, и с завтрашнего, — шлёпаю по руке, тянущейся за добавкой, всё же, я типа фитнес-тренер, — но и сегодня не наглей!

— Ну, ради знакомства? — это соседка.

— Хорошо! Только ради Вас, несравненная Анна Степановна!

Вижу, польстил бабке, вот и славно, вопрос о моей легализации с повестки дня снят…

Как и предполагал, самоуправством в её отсутствие, хозяйка недовольна, но пироги свою положительную роль сыграли, в оправдание оказывается достаточно банальной отговорки про соль, чтобы она успокоилась.

Зато, снова пытается вывести на откровенность. Нет, подруга, не на того напала, нам с тобой ещё работать и работать. Та-ак, пойдём-ка разбирать сумки.

Хитрюга помимо списка умудрилась опять себе вредностей прикупить, а вот тут не уступлю, выбрасываю в помойку. Ох, я изверг!

— Это кощунство! — кидается спасать конфеты, но не тут-то было, я половчее буду, да и посильней. Фиг ты у меня вырвешься! Она трепыхается сначала, а потом затихает… и почти не дышит, уткнувшись в мою грудь… Чёрт! Не того я хотел, не того! Убираю руки…

Вижу, растерялась, опять покраснела, у неё кожа такая белая, что любой конфуз сразу разливается румянцем, и за конопушками не спрячешь… особенно здорово розовеют ушки, маленькие, нежные, в обрамлении пушистых подволосков.

Надо быть поосторожней с ней, тактильные контакты строго дозировать. Хотя, результат есть, про сладости забыла-таки.

Ухожу в нейтральные воды,

— Завтра приготовлю образцовый диетический завтрак и обед, — но голос слегка подводит, охрип ни с того, ни с сего, надеюсь, не заметила.

Потом мы ещё немного обсуждаем питание, а дальше сюрприз,

— А, ещё, завтра сюда в двенадцать придет парикмахер-стилист приводить тебя в человеческий вид, — работаю на грани фола,

— Значит, сейчас у меня нечеловеческий? — так и есть, зацепилась,

— Нечеловеческий! Сейчас в лучшем случае тянешь на неандертальца, — здесь уговорами не поможешь, встряска нужна.

— А, ты на придурка! — боевая девчонка! Но отходчивая, притащила мне какого-то сэконд-хэнда, заботится, чтобы голышом не разгуливал, соседку не пугал.

Судя по пакету, я здесь надолго…

Надо её развеселить, что мне жалко, что ли? Разбор смешного тряпья очень кстати, почему бы не устроить шоу?

Я в ударе! Давно так не дурачился. Одёжки все просятся на свалку, конечно, но пускай сослужат последнюю службу!

Никогда не ходил по подиуму, дай думаю, примерю на себя образ манерного манекенщика. А, что? Я смог бы! Главное, сделать каменное лицо, будто и впрямь уверен в том, что ты тут самый модный и стильный, а не ржать в голос. А то, что нынче высокая мода предлагает, так куда смешней тех нарядов, что Маринка притащила…

Обыграл все выходы, как мог, даже писк моды изобразил при помощи резиновой игрушки. Мне понравилось, вообще, будто лет пятнадцать сбросил! Маринка тоже ухохоталась в кресле, а уж, как аплодировала, как «Браво!» кричала! Прям, фанатка моя!

И преобразилась от смеха, стала совсем девчонка, а когда очки сняла, чтобы протереть, опять напомнила запретное лицо, мельком, мгновением, но напомнила. Не было раньше у меня таких глюков, а теперь, прямо наваждение какое-то…

Кое-что из барахла всё же пришлось оставить, не голому же ходить. На антресоли пакет с нормальной одеждой, но не стоит и вспоминать пока. Не время…

Спать она уложила меня в зале на диван. Сама в спальне, что-то там печатать собралась, глянуть бы, над чем трудится, но не суюсь…

Думал, засну, практически всю ночь не спавши, и день шебутной выдался, однако, сна ни в одном глазу…

Заставляю себя ни о чём не думать, не выходит, лезут полузабытые обрывки воспоминаний, образы, загнанные в дальние уголки памяти. Глаза, цвета молодой листвы, особенно яркие в слезах, такие, как у Марины сегодня, когда я изображал из себя модель, а она хохотала до слёз, Наташкины глаза…

Это хорошо, что она в очках, зачем про линзы сказал? Пока прячется за стёклами, спокойней, а без них она другая, и мне непросто…

Если бы знать, какого джина из лампы я своими руками выпущу завтра! Но это будет завтра, а сейчас лохматое чудо в пижаме тенью крадётся мимо моего дивана в кухню и думает, что на нём шапка-невидимка!

— Куда собралась? — знаю, зачем ползёт, — холодильник на замке!

— Фу-у! Напугал! Я только водички попить…

— Не спится? — похоже, спугнул.

— Не-а, — а я, думаешь, сплю?

— Иди сюда, — надо выспросить, чего она там пишет?

— Зачем?! — с таким нехорошим подозрением. Во дурёха, о чём подумала?

— Не бойся, приставать не буду, — сказал и понял, что снова задел за живое. Ну и, как с ней работать? Сама не знает, чего хочет!

Обижается, ворчит, припоминает обидки, извиняюсь за неандертальца, льщу… Прощает, потянуло на откровения. Пользуюсь,

— Давно депрессуху заедаешь? — плавали, знаем.

— Давненько…

Чего-то жалко её, отвлечь бы чем? Только, как?

Сегодня же Рождество, стоит воспользоваться! Не было у меня ещё такого Рождества. Честно сказать, никакого не было, не обращаю внимания на эту дату. В Новогодние так напразднуешься, что к седьмому либо всё ещё по инерции продолжаешь, либо хочется покоя и тишины.

Впервые странность обуяла, что к Витьке сам напросился на эти дни, а тут ещё одно приключение вышло. Болтаю про то, что тупо проспать такую ночь — грех, а дальше Марина сама помогает,

— Может, гадать ещё примемся? — отличная идея! Я ещё не наигрался,

— А, давай!

— Умеешь? — ну, само собой, потомственный гадатель! Предлагаю воспользоваться всемирной паутиной. Смешно: учиться гадать по интернету!

Она подхватывает, и даже что-то бежит изучать в своём компе. Кричит из спальни,

— На, что, гадать-то будем?

— А, на что обычно гадают? — будто я хоть раз гадал.

— Ну, на суженных, на судьбу…

— На это всё и будем! — чего мудрить, но на сухую, реально, нелепая затея, — у тебя выпить найдётся?

Марина насобирала разного полезного барахла, и мы устроились на кухне с шампанским, выпили для почина. Она начала что-то химичить со свечой, я подыгрываю, в таком деле без должного антуража не обойтись.

Потом выпили за судьбу и за бабулю. И дело пошло. Суть такова: вылить расплавленный парафин в холодную воду и посмотреть, как его свернёт, а потом думать, что этот слепок напоминает.

Уж не знаю, то ли она специально так налила, то ли само получилось, но вышел снеговик.

Мы оба поняли сразу. Но меня не впечатлило, не суеверен по жизни. Железная мужская логика доминирует. Если по молодости был романтиком, то Изольда выдавила всю мою романтичность по капле, а когда остался пустым, потеряла интерес сама.

Думал, верну хотя бы немного, как раньше смогу опять творить, ни фига! Но мне так даже легче. Подыграть могу, изобразить случается тоже, а почувствовать, через душу пропустить — нет! Зато, нервы крепче, и душе спокойней, как в броне.

Как молодость не вернуть, так и розовый оттенок очкам не возвращается. А эта смешная девица немногим меньше живёт на свете, но наивна, доверчива, будто Лунтик. Подыграю, разве жалко…

Предлагаю перепроверить. Марина, было берётся, начать заново плавильню, останавливаю, пускай думает, что пожалел парафинового снеговика.

А я думаю, надо что-то такое сделать, на что она повлиять не сможет.

Поэтому мы решаем устроить пожар! Ну, в локальном смысле. Намяли макулатуры, глянул мельком, там какая-то детская писанина. Надо, всё-таки, поближе познакомиться с её творчеством.

А сейчас, отбираю спички, сам всё сделаю, чтобы никакой возможности подлога не было. К тому же, спички детям не игрушка!

Костёр вышел знатный, хорошо, что у неё в квартире нет пожарной сигнализации, у меня так не разгуляешься, живо бы дождь сверху всё затушил, разве что на улицу идти.

Теперь она предлагает по кучке пепла определить судьбу, надо глядеть на тень. В общем, полная дурь.

Ну, вот и посмотрим, чего у нас получилось. Снеговиком в этот раз и не пахнет. Так что облом тебе, гадальщица, хотя,

— Стоп! — два одинаковых гребня на стене удивили даже меня, да так, что я сам остановил Марину и показал, — ты тоже это видишь?

— Вижу!

— Надо выпить! — это что же значит? Спор Витьке продую, и придётся выполнить его дурацкое условие?

— Да это — розыгрыш! — балда ты Марина! Если бы просто розыгрыш! Это настоящий мужской спор! Это тебе не сказочки! Всё по-взрослому!

Чтобы отвлечься, предлагаю,

— Продолжим гадать?

— Вопросы остались? — до хрена вопросов, если честно, но ей, похоже, надоело, поэтому,

— Нет.

— Тогда, допиваем шампань и сворачиваем деятельность, — а эта идея мне подходит.

Ей немного надо, три фужера лимонада, и девица мерно посапывает в койке, зато мне не до сна.

Завтра Артура ещё раз проинструктировать. Хотя он парень толковый, я его уже давненько знаю, ещё, когда консультантом приглашали в один известный модный театр, где ставили спектакль по моей пьесе из раннего. Так до сей поры там гримёром работает.

Чего в нём застрял? Хобби: приводить замухрышек в порядок, давно приносит денег гораздо больше. Говорит, за идею работает, мол, в театре особая атмосфера вдохновляет на новые образы. Ему видней, пусть изгаляется, как угодно, но чтоб красавицу из этого недоразумения мне состряпал.

А потом Инессу ещё настропалю. Не очень она мне нравится, но пришлось позвонить, в вопросах стиля и моды, равных этой мраморной статуе нет…

Ну, может и не совсем статуе, но девушка не в моём вкусе. Я бы даже выразился: не в нынешнем моём вкусе. Сожалею, что подпустил слишком близко, всё-таки, секс с подчинёнными — запрещённый приём. Теперь чувствую себя стреноженной лошадью.

Каюсь, не устоял после корпоратива, считал, разовая акция, а она надумала себе чего-то, и поди теперь доказывай, что секс — не повод для знакомства. Она перешла на «ты» и обратно не хочет, наоборот, хочет вперёд и с песней, желательно с маршем Мендельсона, хотя повода не давали. Она для меня по-прежнему секретарша всего лишь.

Не, я не спорю, образованная, воспитанная, умница по-своему. Одета — не придерёшься, маникюр, духи — всё стильно, всё со вкусом — подходящее украшение для респектабельного мужчины.

Но не достаёт в ней одной детали, я всё силился понять, какой. А потом глянул как-то вскользь, не думая ни о чём, и увидел в ней Изольду — то есть, не внешнюю копию, конечно, но с тех пор только её и вижу. Та же Снежная Королева — холодная, а со временем станет ледяной. Потому и Инессой стал звать, знаю, что бесит её это, но хоть какие-то эмоции. К тому же созвучие Инесса — Изольда…

До чего же все бабы разные! Вот та же Инесса или Изольда — самоорганизованные личности. Ранний подъём, строгий режим, день расписан по минутам, потерянного времени ноль, каждое свободное окно посвящено либо тренировкам, чтобы держать себя в форме, либо уходу, опять же за собой.

Теперь заходим в спальню. Заходим, потому что ждать надоело! Уже десятый час, а этот Винни-Пух, всё дрыхнет без задних ног, в двенадцать Артур явится, а у нас конь не валялся.

Она такая смешная во сне: рот приоткрыт, буйная шевелюра заполонила подушку так, что сразу вспомнилось выражение «взрыв на макаронной фабрике», я бы уточнил: в цехе по производству фузилли — тонких спиралей. Руки в стороны, как у морской звезды.

Немного подразню, снял с ёлки дождик и начал водить концом нити по лицу. Она морщится, фыркает, нос чешет, но глаз не открывает, а я уже с трудом сдерживаю смех. Она что-то бубнит на моё: пора вставать. Что мол, навязался на её голову будильник, уже второе утро спать не даю. И не дам, так всю жизнь проспать можно.

Разбудил-таки, и сразу фреш в руки. Я такой и себе по утрам делаю — полезная штука, ничего особенного: морковка, яблоко, сельдерей, но кладезь витаминов и организм хорошо очищает. Брыкалась сперва, но я уже нашёл её слабое место, если прижать, то она предпочтёт стрихнин принять, чем оказаться в моих объятьях.

Сдалась, выпила до дна. Вот и молодец,

— Кофейку бы сейчас, — стонет. Но я строг,

— Дуй принимать водные процедуры, — она слушается, а я иду на кухню, будет тебе и завтрак, и кофе.

Надо ещё повыкидывать все её бесформенные шмотки, а то приучай не приучай к красоте, снова в них влезет.

Вот и доказательство — она опять в пижаме, берусь за дело радикально, главное, слабину не дать. По характеру, думаю, она ведома, как ребёнок, так что, главное, излучать полную уверенность и никаких сомнений, Боже упаси!

— Подруга, ты не собираешься, вообще, вытряхаться из своей пижамы? — тащу её в спальню, преодолеваю лёгкое сопротивление на подступах к шкафу и выбрасываю по итогу практически всё. По Марининому виду не сказал бы, что для неё — это большое горе.

Оставил кое-что, конечно. Выудил из её утиля миленькие шортики и топик, думаю, ей пойдёт. Немного пободавшись, чисто для вида, она выпроваживает меня, чтобы переодеться, а я собираю с пола её тряпьё в пакет и уношу в мусор.

Проклятье! Сняла очки! Сидим за узким кухонным столом лицом к лицу. Марина против окна, так что её глаза теперь не только хорошо видны, но и отражают свет! Куда деваться? Куда спрятаться?

Да, она больше не в пижаме. Зелёный топ пришёлся в пору, подчеркнув все аппетитные изгибы, шортики добавили пикантности. Всё очень мило, давно бы так.

Но меня магнитит к глазам, сбегаю взглядом в кружку с кофе или брожу по её открывшимся прелестям.

А она — кокетка! Сидит такая: грудь колесом, осанка горделивая, давно бы пора! И вся солнцем зацелована! Как Наташка…

Скорей бы допить этот чёртов кофе! Не могу не смотреть, надеюсь, Артур придёт уже вот-вот и сотворит что-нибудь этакое, чтобы Марина больше никого мне не напоминала!..

Артур, как только освобождает её мочалку от спицы в голове, заводит песню про Мадонну Ботичелли, представляю, у него их много, надеюсь, всё-таки, у нас разные мадонны на уме. Отсылаю с глаз долой, а то так и прилипну,

— В, спальню идите, а я пока займусь обедом…

Часа три провозились там, пока кулинарил. Несколько раз порывался подглядеть, еле сдержался. Наконец, слышу, дверь отворилась, иду принимать работу.

Так и обмер, первое слово,

— На… — …ташка, добавил уже мысленно. Вовремя прикусил язык. Даже головой тряхнул, чтобы наваждение снять. Не фига!

Артурчик, всё-таки, сука! С мадоннами своими. Глаза её! Теперь ещё и брови её, и волосы огненные тоже! Кто просил?!

Я прилип, ищу отличия! Они есть, конечно, но так даже лучше, чем та Наташа, которую я последний раз видел! И что мне теперь делать, как выключить это? Или как развидеть — модное словечко, как избавиться от дежавю?..

— Ну, вижу, результат удовлетворил, — Артур напоследок для маскировки, как и договаривались, оставляет годовой абонемент в косметический салон, всё оплачено, пускай за собой следит. Вон, какой красоткой стала! То ли ещё будет, когда над ней поработает секретарша. А, да! Пока визажист ещё здесь,

— Завтра к двенадцати жду Инессу, — он в курсе. О ней все в курсе, — и пусть мне захватит всё необходимое!

— О кей, шеф! — а вот это уже лишнее, потому что,

— О кей, шеф?! — красавица превращается в чудовище. Ну, не совсем, в чудовище, в фурию, точно!

Опять отшучиваюсь, изворачиваюсь. Не стоит в моих планах докладывать о своём происхождении, по крайней мере, не сейчас.

— Мариш, не ревнуй! — дразню, это работает эффективно, — хотя ревнуй, пожалуй! Ты теперь такая красивая, а в гневе, ещё и очень страстная! Огненная женщина! Смотри, какая мы пара, Айсмен и женщина — огонь! Давай я буду называть тебя Огнивом?

Наверное, убила бы, но как обычно, спасает соседка!..

— Анна Степановна, добрый день! А, может, уже и вечер! — а мы вспоминали о Вас, что-то давненько не были! Вот Маришка даже заскучала, — заговариваю бабке зубы, — говорит, не позвать ли любимую соседку к чаю?

Да она ещё и опять с гостинцами! Пользуясь моментом, сматываюсь на кухню.

— А Маринка-то где? — и вот тут происходит непредвиденное!

Я у плиты хлопочу, чайник собрался согреть, как вдруг меня оседлала ведьма. И начинается такое!

— Аферисты проклятые! Нашли дуру-сказочницу, облапошили, убили уже, наверное, и закопали, где-нибудь в сугробе! Думали, подмены не замечу?!

Больно и смешно одновременно. Стоит прижаться спиной к стене, и из бабули дух вон, так что надо поаккуратней с ней, не покалечить бы,

— Маринка! Хоть бы помогла, что ли!

Комедия: Марина хохочет, размазывая Артуровы старания по лицу, бабка столбенеет, а потом, обмякнув, начинает оседать в моих руках!.. Морда подранная, горит!

Пока наша подложная хозяйка смывает красоту, мы с Анной Степановной капаем валерьянку, ей вовнутрь, мне наружно…

Как бабку проводили, боевая она, всё же, есть на кого недотёпу оставить, принялись спасать остатки моей невозможной красоты…

Зря, лучше бы так и ходил расцарапанный!

Марина усадила меня на табурет и стала колдовать над лицом. Пришлось зажмуриться, щиплет немного, но дело не в этом. Слишком близко, а она ещё дует, чтобы не щипало. Не знаю, как-то само получается обхватить её колени, и отпускать нет желания. Уговаривает, будто я маленький мальчик и продолжает задувать болячки. Она пахнет вкусно! Интересно, губы у неё какие? Думаю, сладкие.

Сил нет, хочу их видеть, открываю глаза и тут же сталкиваюсь с Наташкиными зелёными в упор! И ничего не могу с собой поделать, сжимаю её ноги до такой степени, что боюсь, делаю больно! Наверное, очень, потому что она смаргивает, даже отталкивает, и наваждение проходит.

Уфф, слава Богу! Отпускаю…

Не знаю, что она там себе гоняет, но от греха подальше уходит спать. Оно и к лучшему,

— Добрых снов, Мариш… — чуть не сказал, Наташ! Вовремя спохватился…

И что мне со всем этим делать? Лежу и думаю.

Скорей бы выполнить условия спора, да сбежать. Чёрт дёрнул ввязаться! Мог же Витьку послать куда подальше, мог не согласиться на его условие, поставил бы деньги на кон! От того, что я бы остался проигравшим — другу польза, а мне безразлично. Он знал, на что ставить, нарочно назначил такое, вот гад!

Завтра с Инессой отправлю её на целый день, всё ему выскажу!..

Проснулся с тяжёлой головой, спал мало и плохо. Сварил кофе, цежу потихоньку, серый двор рассматриваю под окном, силюсь вспомнить сон.

Чего-то снилось, но чего не помню, по-моему, дом. Если дом снится, значит, накосячу в чём-то, это у меня примета такая, как предупреждение…

Спинным мозгом чувствую взгляд, Марина сзади,

— Привет, сонное царство! — до чего же предсказуема.

— Почему же сразу сонное? Сама встала! — мне бы похвалить, а я глядеть на неё не могу, крыша едет.

— На часы смотрела? — понимаю, что резче, чем надо говорю, но так лучше, и ещё лучше глядеть в окно.

Хотел, чтобы обиделась и ушла, но получилось наоборот, она обожгла меня своим касанием. Знаю, что там рисует: крыло. Я эти крылья набил, когда от Изольды избавился и волю ощутил, думал, вот оно! Осталось только поймать ветер перемен и взлететь. Но не воспарил над реальностью, то ли ветер слабоват, то ли крылья…

— Марин, что ты делаешь? — невыносимо стоять просто так и делать вид, что не чувствую, ещё немного и не удержусь, я же не железный! И наплевать, что Инесса уже паркуется у дома.

Хрен с ним со всем, больше не могу!

Разворачиваюсь и хватаю её, вжимая в себя. Она мягкая, тёплая и податливая, ещё и соблазняет,

— Ты снился мне сегодня…

— Знаю, — вспомнил! Она мне тоже снилась, там дома, на Родине, на пирсе у моря в чём-то белом! Или Наташка? Не понял, не важно! У неё вкусные губы, нежные, трепетные.

Может, наплевать на спор, проиграть ко всем чертям, взять, да жениться! Чего теряю? Я бы искать никого не стал, не Наташка, конечно, ну и пусть! Более похожую не найти…

— Дз-ззз-нь! — Инесса спасла от дурных идей, спасибо и на этом.

Отправляю искусительную деву в ванную, приводить себя в порядок, а сам встречаю секретаршу. Нельзя, чтобы они пересеклись раньше времени, сначала инструктаж…

— Здравствуй, Ар… — так и знал, еле успел заткнуть!

— Айсмен, меня зовут Айсмен, — делаю страшные глаза.

— Айс- мен? — идеальные геометрически выверенные брови ползут на лоб — а, что у тебя с лицом?

— Кошка поцарапала… — не про Анну же Степановну рассказывать!

— А-а, — спохватывается, подаёт пакет, — вот всё, что необходимо, собрала…

— Благодарю, — наконец-то мои бритвенные и прочие принадлежности прибыли, не привык долго в полевых условиях существовать, да и нормальной одежды не хватает.

Скорей тащу, заторможенную от удивления Инессу в комнату, подальше от ванной. Больше, чем уверен, Марина прислушивается, а вода в раковину колотится для вида, слишком ровный звук, без всплесков.

— Про меня ничего не говоришь, молчишь, как партизанка на допросе, поняла? — спрашиваю строго.

— Кому молчишь? Что ты делаешь в этой норе, Аркаш? — Инесса, как оглохла, меня не слушает.

— Оденешь её, как себя на выход, покупай всё от верхнего до нижнего, вот карта, лимит не ограничен. Потом салон, у неё абонемент есть, всё по полной программе… Часам к семи вечера вернёшь!

— Её? Кого её?! — у секретарши глаза всё круглей.

— Хозяйку квартиры. Сейчас познакомлю.

— Зачем тебе эта тётка? — перебивает, — родня?

— Не важно, ты должна сделать из неё красавицу, чтоб глаз не оторвать! Ясно?

— Нет! Не ясно! — в голосе истеричные нотки, — нашёл страшную бабу и спал с ней? Собрался жениться? Она тебя опоила, что ли?!

— Наоборот, — пытаюсь второпях объяснить, — если она станет красавицей, я свободен, если не станет, тогда придётся под венец!

— Пил? Сколько? Что за бред ты несёшь, Аркаша?

— Не бред, — шепчу, чувствую, Марина сейчас выйдет уже, — мужское слово.

— Опять спор? — догадалась и сразу расслабляется, — ну, если таковы условия, будет тебе красавица, не сомневайся!

— Про меня молчок! — напоминаю, — она ничего не должна узнать!

— Будь спок, шеф, — улыбается, а сама уже опять натягивает холодную маску на идеальное лицо…

Выпроводил, наконец-то. Полюбовался из окна, чтобы точно уехали. Инесса непривычная к не чищенным улицам, чуть не сделала шпагат или ещё, какую фигуру. Но Марина умудрилась её поймать, молодец! Секретарша, хоть и с претензиями, но мне ещё пригодится…

Как уехали, скорей достаю зарядку из пакета, а то мобильник уже на последней полоске висит. Набираю Артурчика,

— Здравствуй, дорогой! Помнишь параметры дивчины, которую намедни прихорашивал?

— Помню, — отзывается, — у меня профессиональное.

— Знаю, друг, не ошибся в тебе. Добудь на неё бальное платье, сам понимаешь, какое ей пойдет, учить не собираюсь. Новое, естественно. И мне полный прикид: фрак, прочие причиндалы и туфли не забудь, у меня сорок четвёртый. Деньги перекину по номеру, в накладе не останешься.

— Будет сделано, шеф, — рапортует почти по-военному.

— Ок, у тебя часа четыре времени, поторопись.

Потом звоню Завадскому. Есть у нас такой меценат — любитель, каждый год устраивает костюмированные балы, в этот раз тема «Летучая мышь» — очень кстати. Звал меня, я обещал подумать, чтобы не обидеть, но конечно, не собирался. Но теперь соглашусь.

Если не ошибаюсь, там весь сюжет построен на вранье, да ещё и в масках все разгуливают. Думаю — это в жилу, если Марина поймёт подтекст мероприятия, будет интересно увидеть её реакцию и даже немного страшновато, но мне нравится будоражить себя подобными эмоциями, сразу появляется азарт и волнение. Так всё обрыдло, ничего не трогает, а в такие моменты чувствую, что живу. Да и думаю, за маленькую шалость со снеговиком она меня простит… Я знаю, как сделать, чтобы простила!

Завадский рад, ещё и машину, с соответствующим мероприятию водителем, обещал, только сильно удивился, когда я адрес назвал, откуда нас забирать. Но человек воспитанный, тактичный, лишних вопросов задавать не стал.

С Витькой поболтали. Ему уже наскучило меня дожидаться, говорит,

— Сворачивай деятельность, Аркаш, слишком затянулась игра.

А я ему в ответ,

— Игра только начинается, брат, потерпи… А лучше, выйди-ка часикам к семи вечера во двор, прогуляйся туда-сюда, думаю, сможешь лицезреть, что получилось из нашей чудачки.

— И выйду, и посмотрю! — хорохорится друг…

Артур всё выполнил, как велено и в срок уложился. Уверил, что платье будет впору, ему видней, ни разу ещё не ошибался. У него глаз — алмаз.

Не удержался, залез к ней в писанину, там никаких паролей, читай, не хочу.

Нормальный любовный роман, писан от женского лица, сюжет тривиален, да и попробуй напиши, что-то новое, когда все сюжеты уже придуманы. Хочешь не хочешь, а как не исхитряйся, получается, то «Золушка», то «Красавица и Чудовище», даже, если называется «Аленький цветочек», то «Ромео и Джульетта». И так по любому современному роману пройдись, если заглянуть в суть, всегда найдётся более древний аналог, естественно с колоритом времени, о котором писано.

Однако, даже на такой стократно возделанной ниве, Марина умудрилась отыскать новые свежие всходы: много интересных поворотов, динамичный сюжет и красивая описательная часть, да и слог, что уж греха таить, хорош.

Но дело не в этом! Полёт! Вот он свежий ветер, ясный чистый взгляд, тот самый порыв, которого мне больше не дано поймать! В книге есть жизнь, она бьётся и согревает, я почувствовал! И, каюсь, позавидовал!

Нашёл за что зацепиться, но по-честному! Где чувственность, где красивые интимные сцены? Это ж неотъемлемая часть жанра! А главный герой! Он робот или манекен? Его послали, он пошёл — что за ерунда?!

Не верю! Я не Станиславский, конечно, но не верю! Только полная инфантильная дурища могла так написать! Бабе скоро тридцатник, а может, уже и перевалило, и такая нецелованность! Даже смешно!

Взял и нахулиганил: понаписал ей в лучших традициях вульгарного чтива, вроде того: он вероломно полез в декольте, а у неё «в зобу дыханье спёрло…», как у Крыловской вороны! Поиздевался, конечно. А нечего тогда браться за жанр, в котором полная профанесса! Пиши сказки детям!..

Ох, чую, разозлиться не на шутку! Но мне нравится её злить, она такая смешная становится в гневе, прикольная! Сразу хочется схватить и зажать, где-нибудь в тёмном углу, пусть попыхтит, побрыкается, а я накрою её губы своими, так что и пикнуть не успеет, посмотрим, долго ли будет трепыхаться. Так представил, что уже захотелось, чтоб скорей прочла, и уже случилось!..

Всё успел. Себя в порядок привёл. Какой же кайф сбрить эту зудящую поросль с лица, наконец, снова человеком себя почувствовать. Инесса звонила из салона, пока Марину прихорашивали, скоро должны прибыть. Значит пора одеваться.

Не скажу, что привык носить фрак, но приходилось, особенно, когда Изольду сопровождал в свет. Она любила такие выходы. Сама наряжалась по несколько часов и меня наряжала. Так что, умею и понимаю, что и к чему.

К приходу Марины уже собран с иголочки.

Звонок в дверь, открываю,

— Айс?! — вижу, впечатлил. Но и она впечатлила.

— Марина! — опять, чуть «Наташа» не сорвалось, что за пытка!

— Что? — сказал бы я тебе — что, да ведь обидишься, так что не буду, и любоваться не буду… Да и времени мало,

— Собирайся, принцесса, через час мы должны быть на балу.

— Бал?! — зелёные глазищи в обрамлении пушистых тёмных ресниц, хлопают удивлённо, совсем так же, как у Наташки, когда мне удавалось достать ей со дна какое-нибудь особенное сокровище, удивлённо и восторженно, — ты шутишь? Какие в наше время могут быть балы?

— Могут, — успокаиваю и смеюсь. Мне нравится её удивлять. Она так непосредственно восторгается, и верит, и не верит в то же время. То ли ещё будет, принцесса! Я тебя ещё и не так удивлю!

Завадский, как всегда, на высоте! Я бывал на его вечерах раньше. Правда, в качестве бесплатного приложения к Изольде, но зато регулярно. Королева такие мероприятия не пропускает, более того, она близко знакома с хозяином торжеств. Всё в том же качестве, когда-то и наш мэтр начинал школу жизни с неё.

Интересно? Кем бы он стал, минуй на жизненном пути Снежную Королеву? Они примерно ровесники, так что дела давно минувших дней, и может быть отпечаток её участия не был таким ледяным в то время?

Но меценат из него вышел, что надо. Умеет подметить красоту там, где не каждый вообще разглядит хоть что-нибудь. Его галерея современного искусства в модных богемных кругах на слуху! А, что касается устроительства торжеств, равных ему не знаю.

Не бывал здесь с тех пор, как Изольда отпустила, не хотелось. Но нынче особый случай. Марину надо удивлять, впечатлять, расколотить к чертям депрессивный кокон, в котором она уютно устроилась для просирания жизни. Смена одной только внешней оболочки нужного результата не даст, а я ей обещал.

Поэтому бал-маскарад у Завадского — самое подходящее дело…

Мэтр не подвёл. Всё продумано начиная с машины и водителя. Сразу попадаешь в нужную атмосферу. Марина, смотрю, уже попала.

Ну, я-то воробей стреляный. Мне, конечно, тоже интересно в спектакле поучаствовать, но куда интересней поглядеть, кого нелёгкая занесла в сказку на этот раз.

Конечно, Изольда! Даже не сомневался! Я эту ледяную глыбу под любой маской узнаю. Впрочем, она тоже узнала. Сдержанный кивок в мою сторону, подтвердил. Я ответил тем же. Хотя зла не держу, а она, тем более. Но на маскараде не принято узнавать друг друга. Я вот, например, не узнал её нынешнего компаньона, лицо почти всё скрыто, но по фигуре и осанке — молодой, а по некоторой неловкости в поведении, которую старается скрыть, не искушён ещё мотылёк…

Впрочем, Изольда тоже не знает мою партнёршу. Её никто не знает, и это прекрасно! Некому потом будет приседать мне на уши с байками, с кем она спала до меня, и до того, с кем до него, и так далее…

Марина волнуется, чувствую, хоть и лицо скрыто. Мне от маски только польза, никто царапин не заметит. Если знакомые увидят, вопросами замучают или напридумывают разного…

Очень кстати официант с шампанским, партнёрше от нервов, мне — горло промочить. Ещё пара знакомых фигур кивнула в нашу сторону.

А, ну их всех! Заиграл вальс, приглашаю партнёршу! Если честно, она хороша сегодня, а я в ударе! Или шампанское в меня ударило? Не важно! Она вроде там простонала, что не умеет? Ерунда! Я умею, а ты держись!..

Фиг знает, что за мистика! Видимо, всё разом: шампанское, красивый зал, зажигательная музыка и соблазнительная женщина в моих руках, заставляют забыться! Кто отметился у Завадского, в чём был одет, с кем пришёл, с кем ушёл, напился ли в зюзю? Всё то, что интересовало Изольду, на что она учила обращать внимание, чтобы использовать затем в бизнесе, сейчас не важно!

Я ощутил полёт! Пускай в танце, возможно, короткий, но внутри зазвенело! Я уже забыл этот звон, думал, никогда не услышу…

На обратном пути в машине она спросила,

— Что это было, Айс?

— Чудо, — думаю, пора приоткрыть завесу, но как? Она боится насмешек. Всё время говорит про розыгрыш. Что сказать?

Что всё переменилось? Да, я видел, как друг курил на детской площадке, когда она вернулась с Инессой, знаю, что впечатлён. Показал мне большой палец и обрисовал контур бутылки, ткнув себя кулаком в грудь. И да, я рад, что выиграл спор! Не из-за коньяка семилетней выдержки, конечно. А из-за того, что Марина расцвела, ей это идёт!

А, может, и гори оно всё, жениться на ней? Сам от себя не ожидал такой прыти! А почему бы и нет? Что-то щёлкнуло внутри в один миг, и понял, что готов! Вот оно! Но не из-за спора! Меня тянет к ней, к теплу её тянет. Но страшит, вдруг, это та же тяга, что у Изольды к свежим мальчикам! И разве это любовь? Это замена Наташке — первая подходящая замена.

Но точно, уже не розыгрыш!

Она тянется ко мне, знаю, что достаточно небольшого усилия, и сдастся. Но стоит ли затевать дело, в успехе которого не уверен? Лишние хлопоты…

Поэтому, как только оказываемся в квартире, романтику момента душу своими руками,

— Слушай, Мариш, я там у тебя подправил немного…

И понеслось…

— От такой дури только отвращение может пронзить! — это хорошо, девочка моя! Значит, не ошибся! От того, что написал, и должно быть отвращение! Но я ведь, так просто не отпущу! Я тебе не Артур картонный!

— Проверим?

— Да я и так, знаю! — что ты знаешь? Ни хрена не знаешь!

— Спорим?

— Легко! — ой ли? Я сейчас, как по нотам, разыграю сцену соблазнения для твоей писанины, даже голову ломать не придётся, дарю!..

…Ну, вот ты уже и без одёжек почти! Не важно, что меня самого накрыло, я же не Артур! И не снеговик уж, само собой! Я здоровый полноценный мужик, которому ничто мужское не чуждо!..

А она горячая и манкая, и так вкусно пахнет за ушком. Чувствую её мурашки под ладонями, бархатные микроскопические волоски, что восстают мне навстречу. И то, как она интуитивно сама ищет большего контакта, и… слетаю с катушек. Мне как будто в одно мгновение ударяют в голову её запахи, тяжёлое возбуждённое дыхание, горячая податливость тела, нежная грудь с отвердевшим соском, так ладно уместившая в ладони, что выпустить не могу! Дурею, как голодный, вечно недокормленный пёс, сорвавшийся с цепи и добравшийся до пищи, как иссушенный жаждой бродяга, нашедший колодец, после долгих скитаний по пустыне, себя не контролирую. Какой контроль, если десять лет, вместо той, что могла мне быть и водой, и пищей, и воздухом довольствовался тем, что под рукой, и вдруг, получил!

— Ты, псих?! — словно ушат ледяной воды выплеснула в лицо.

И я очнулся.

— Тебе нужен ответ? — меня трясёт, какие разговоры, когда она на коленях.

— Хотелось бы! — не чувствует, значит надо сделать так, чтобы и не почувствовала. Вдох-выдох, собрался, где твоя хвалёная выдержка, Аркаша? Это баб, когда ты рядом, трясёт от нетерпения, а ты всегда можешь всё держать под контролем. Вдох-выдох. Молодец!

И я рассказываю. Не вру, но и без подробностей, так как она любит, по сказочному. Я ж знаю, что все сюжеты уже написаны, тот кусок жизни сложился по «Снежной Королеве», а как сложится следующий? Только теперь понимаю, как надо его сложить… Посмотрим…

Пожалела. Глупое бабское сердце для меня не открытие, но я в тот момент не понял!

Дежавю! Меня опять накрыло де-жа-вю! Не сразу, сначала захотелось почувствовать ещё раз, проверить, понять, не ошибся ли? Она открылась, и я открылся, и отпустил себя, а потом… совсем потерял контроль!

— Наташка, я тебя люблю! — спохватился, но, куда там!

Сомневалась же, зачем поверила? Обиделась… ещё бы! Не в мужских привычках примерять ситуацию на себя, но я научился в силу первоначальной профессии, когда пишешь, надо побывать на месте каждого персонажа. Примерил, не понравилось. Как в душу наплевал!..

Она в ванной, думаю, плачет. Неужели, проглотит?

Не хочу! Не знаю, чего хочу! Хочу, чтобы простила прямо здесь и сейчас, но если простит, где гарантия, что я опять не сорвусь? Что мне язык себе отрезать? Или сразу голову целиком? Кто будет терпеть такое в здравом уме? Ничего у нас не выйдет, если проглотит сейчас, мы всё равно в тупике…

Вышла, ко мне не заглянула. Значит на кухне. Пойду испытывать судьбу,

— Марина, прости, — сейчас всё от неё зависит, если даже смирится, надолго её не хватит. А если нет?

— Проехали, спасибо за качественный секс. Ты — мужчина, я — женщина, не важно, что ты там болтанул, мне нет никакого дела до этого. Мне, вообще, нет дела до малознакомого человека, фиолетово… А секс понравился, давненько не было, так что очень кстати пришёлся… — достойный ответ. Не ожидал, особенно от неё! Оказывается, крепкий орешек моя…

— Ты опять упустила кофе, Марина, — а я проклятый неудачник…

Ушла…

И к лучшему. Спокойно собрался. Всё сделано. Ничего моего не осталось в её квартире, ни следа. Пусть считает, что наваждение было… Так, иллюзия Рождественская…

Посидел, подумал. Что-то держит. Наверное, надежда, что сейчас вернётся, и мы поговорим. И этого окажется достаточно. Она соблюдёт должную паузу, удовлетворив обиду, а я не потеряю к ней уважение, посчитав бесхребетной… А потом? Мы оба будем ждать следующего раза, когда я опять потеряю контроль над собой…

Время вышло. Не вернулась. Решил написать записку. Почеркал немного — не годится! Выкинет и читать не станет, да и пишется дурь.

Уйти бы уже! Останавливает что-то. Вспомнил! Пошёл к компу. Надо за собой подчистить, не все следы замёл.

Перечитал. Мерзко. Что подумает? Опять становлюсь на её место, пытаюсь представить. Получается такой моральный урод, мало что одна похоть на уме, так ещё использовал в качестве эрзаца.

Решил объясниться, нет, скорее, оправдаться. Написал от лица главного героя. Не знаю, что там за конфликт она задумала по закону жанра, я отвечу за свой косяк…

Оставил. Сотрёт, конечно, но главное, чтобы прочла…

Теперь всё. Я пошёл. Тошно-то, как…

— Какие люди и без охраны! — это Витька перед Светкой спектакль разыгрывает, — да ещё и с вещами!

— Куда их девать-то, — бурчу, — ключи от машины у тебя, — друг делает страшную рожу, а мне безразлично, не напугал.

— А, я думал, переезжаешь к нам! — Светка с нескрываемым любопытством наблюдает жалкие Витюхины потуги выправить ситуацию, и то, как я вероломно рушу его попытки.

— Неа, напереезжался, хочу домой и спать! — даже пошутить нечем, — Давай ключи.

— Я провожу, — объясняет Светке, и кидается за мной.

— Спасибо, Светлаш, извини за беспокойство, — оправдываюсь перед хозяйкой, которая ни сном, ни духом, — пока…

— Счастливо, Аркань, — кивает, а Витьку ждёт допрос с пристрастием. Пусть говорит, что угодно, меня накрыло безразличием так, будто припечатало.

— Охренел?! — уже в лифте, — чего я теперь ей наплету?

— Не мучься, скажи, как есть: Аркашка-придурок ходил к бабе, но был послан! Никому такой кусок дерьма не сдался!

— Ещё чего! — возмущается за весь мужской род, потом спохватывается, — странненькая послала?

— Сам облажался, — голова наливается чугунной тяжестью, лоб печёт, прижимаюсь к металлической панели кабины.

— Влюбился в юродивую, что ли? — выдвигает гипотезу.

— Да пошёл ты!

Витька провожает до машины в соседний двор, мы молча курим и прощаемся, не знаю до каких времён. Говорить не о чем. Какие разговоры, когда дела сделаны? Больше сюда ни ногой!

Скорее хочу домой, вернее, в свой ледяной дворец или скорее, склеп…

Наконец-то, дома. Еле доехал, башка не своя, состояние не стояния. Как во двор попал, где машина: в гараже или рядом? Не знаю…

Очнулся в гостиной на полу… Кругом темень, пол холодный, я весь сырой, одежду хоть выжимай, и трясёт, как будто отбойным молотком управляю. Надо встать… не смог с первой попытки.

Хочу пить, но не ползти же в кухню на четвереньках? Подняться не получается. Кое-как дополз-таки, до стены, а дальше по ней поднялся. Ноги дрожат, но до кухни, цепляясь за всё подряд, добрёл. Нашёл бокал в шкафу, добрался, цепляясь за столешницу, до крана. Какой долгий путь, шикарная жилплощадь: пока до воды доберёшься, сдохнешь.

Налил, всё же. Руки дрожат, бокал выскользнул, вдребезги об кафель, да ещё и лужа теперь. Припал прямо к крану и пил, пока не утолил жажду.

Вроде, стало полегче. Кое-как обойдя разруху, доцарапался до кухонного дивана и рухнул…

Светло, значит, утро, а может, день… Я на диване, на полу осколки, лужа подсохла. Надо бы подняться и убрать. Нет сил…

Поход до туалета оказался сродни подвигу, еле собрался, но как представил, что кто-нибудь, всполошившись, что пропал, в конце концов, привлечёт полицию и обнаружит меня мёртвым с полными штанами, ужаснулся и совершил его…

Потом снова упал на диван. Что со мной? Прислушиваюсь к телу: боли нет, насморка тоже, горло в порядке. Встать не могу. Закрыл глаза, провалился…

Очнулся, за окнами темно: ночь или вечер. Пить. Сползаю с дивана, перехватываюсь за край длинного стола и к раковине. С чашками больше не экспериментирую. Нажал рычаг, подождал, когда пойдёт холодная, напился и голову подставил. Потекло за шиворот, по плечам под рубашкой, в рукава, противно, но голове легче стало. Мокрую рубашку снял.

Наверное, температура. Где-то был термометр, здесь же в одном из шкафчиков в аптечке.

На то, чтобы найти его, ушли остатки сил. Теперь, стряхнуть.

Надо же, не разбил. Подержал пять минут или час, не помню. Тридцать девять. Может, скорую? Пока до телефона доползу… Стационарный так и не поставил, а мобилу, вроде не включил ещё с тех пор…

Вроде аспирин есть в аптечке, так быстрей будет. Дополз до таблеток, потом опять до крана, выпил. Сил больше не осталось, съехал вниз по шкафчику…

Утро или день, светло. Холодно голой спиной на полу. Надо встать. Получилось… на четвереньки. На ноги не рискнул, слишком высоко падать.

Дополз до гостиной. Сел у стены, отдохнул, знобит, надо что-то надеть, до гардеробной, как до Китая. Стащил плед с дивана, закутался кое-как…

Какое число? Теперь бы найти телефон, кажется, он так и остался выключенным.

Попробовал встать на ноги, повезло! Даже доплёлся до прихожей, включил свет, испугался своего отражения в зеркале: косматый обросший чёрт в одеяле, вокруг глаз чёрные круги.

Вот пальто на полу, мобильник в кармане. Подобрал, хотел включить, не стал…

Представил, сколько там упущенных… достанут, и понял, что не смогу отвечать и… не хочу.

До гостиной доковылял, хотел лечь, не успел, сработал видеозвонок. Со стоном поднялся, поплёлся в прихожую. Так и есть: у ворот Инесса! Включаю связь,

— Алло…

— Аркадий, ты жив? — в голосе тревога, на лице озабоченность.

— Как слышишь, не умер пока…

— Впустишь? — уже ручку калитки дёргает, разочарую,

— Нет, — не хочу видеть никого.

— Что с тобой? Ты не один? — в голосе ревность. Кто про что, а у Инессы одна забота на уме.

— Не один, — подтверждаю. Вижу, растерялась, но ненадолго,

— Тебя все потеряли! Почему телефон вне зоны?

— Потому что я вне зоны, и в ближайшее время не войду в неё!

— Ты с ней?! — дура, кукла деревянная! Нет, ледяная!

— С ней!.. Выпил из неё только половину, как дойду до дна, буду в доступе… если смогу! — сначала теряется, вижу на кукольном личике усиленную работу мозга, осеняет,

— Пьян?

— Трезв… к сожалению.

— Продуктов привезти? Могу сготовить! — цепляется.

— Нафига? — не хочу есть, Инессу видеть на своей кухне тоже не горю желаньем, — закажу готовое в ресторане.

— Что коллективу передать? — последняя надежда.

— Привет…

— Когда появишься?

— С первыми лучами солнца, — как она мне надоела, устал за стену держаться, пора завязывать беседу.

— На ближайшую неделю снегопады и пасмурно, — понимает буквально.

— Значит, не появлюсь! Всё, пока! — отключаюсь, не дослушав, и ползу на диван…

К ночи чувствую, легчает. Созреваю до того, чтобы сходить в душ. Надо приводить себя в порядок…

Погорячился с душем, хорошо, что ванну принять не надумал, утонул бы. А так ничего, очухался. Только бровь рассёк об полочку, когда падал…

Завтра позвоню Гриневичу. Не часто загружаю работой своего доктора, вообще, не гружу, так что пусть немного потрудится…

— На первый взгляд, Аркаш, с тобой всё в порядке: склеры чистые, язык без налётов, горло розовое. Дыхание без хрипов, тоны сердца в норме. Давление низковато, но относительно, будешь двигаться — возрастёт. Приезжай в клинику, анализы сдай, обследование по полной программе, тогда предметно будем говорить, а пока ничего не нахожу, — разводит руками.

— И то, радует.

— Выглядишь хреново кстати.

— Ничего комплимент, — сам видел.

— Аркаш, может, ты перепил в праздники? Так это не смертельно, таких болезных во второй половине января пруд пруди! — смеётся, — чай, не на дядю работаешь, не уволят, отлежись, отоспись и выйдешь через неделю огурчиком. Хочешь, витаминчики прокапаем, у меня весь арсенал при себе.

— Я не пил, — отвергаю удобную версию.

— А ел когда в последний раз?

— Не помню… не хочу.

— Так дело не пойдёт! Иди, ложись, будем оживляться! — послушно бреду на диван.

Грин колдует над прозрачным флаконом, поочерёдно вгоняя туда шприцем цветное содержимое нескольких ампул, потом собирает стойку и, повесив в неё весь этот компот вверх ногами, вставляет толстую иглу, от которой тянется извилистой прозрачной змеёй система.

— Хорошие вены, старик, удобные, все наружу, — хвалит Гриневич, воткнув в меня иглу, — видно, что со спортом дружишь.

— Зал, тренажёры, — бросаю скупо, а сам гляжу на мерный бег капель в прозрачной камере фильтра: кап, кап, кап… и отъезжаю…

— Сергеич!.. Эээй, Аркаш, просыпайся, — тормошит доктор, — закончили. Ну, ты и спать! Я бровь обрабатывал, ты и не чухнул!

Хватаюсь за бровь, там лента пластыря, а на сгибе руки тугой бинт вместо иглы,

— Сколько времени прошло? — ничего не почувствовал.

— Полтора часа, — глядит на часы док, — что-то не нравишься ты мне, дружище. Давай-ка не тяни с этим делом, приезжай в клинику.

— Постараюсь.

— За руль не садись, не геройствуй, бери такси и в любое время, только предупреди!

— Ага, — провожаю его и опять падаю в сон…

— Молодец, Аркадий, что приехал! — встречает Гриневич, — с этим делом затягивать не стоит, мало ли что…

— Давай эскулап, ищи! — смеюсь вроде бы как легко, словно не волнуюсь ни капли.

Волнуюсь… Ещё как! Что это? Вирус? Рак? Ещё, какая зараза пострашней привязалась? Док был у меня неделю назад, я тогда еле на ногах стоял, сейчас уже гораздо лучше. Стал есть. Аппетита нет по-прежнему, но ем, просто заставляю себя, пихаю насильно. По нормальному не получается, но что-то проталкивать удаётся.

— Я тут набросал планчик. Сейчас кровушки у тебя попьём, — шутит док, — надеюсь, ты натощак?

— Ага, — мог и не спрашивать.

— Вот и славно, пойдём-ка в лабораторию, а потом в буфет, а то уж оголодал, наверное, с утра?

— Можешь не торопиться, не оголодал.

— Сказал, пойдём в буфет, значит, пойдём, — настаивает Грин, — а потом прокрутят тут у нас тебя во всех ракурсах. Пара-тройка дней, соберу всю картину, и решим, куда тебя отправить дальше…

— Что значит, отправить? — он меня пугает, — есть предположения?

— В том-то и дело, что нет, Аркаш…

Пройдя за день все круги ада современной исследовательской медицины, под вечер отправляюсь в офис. Там уже почти никого не осталось, очень хорошо. Не хочу пугать видом. Сам себя не очень узнаю: одежда повисла, цвет лица зеленоватый, подглазины. Был бы бабой, замалевал и нарумянился, а тут и не спрячешься…

Ошибся, все на местах — трудоголики! У них, видите ли, аврал! Даже совестно стало, люди пашут, света белого не видят, а я гуляю. Но по сочувственным и испуганным лицам, понимаю, что никто на меня не в обиде, наоборот, волнуются.

— Аркадий Сергеевич, может кофейку?

— Здравствуйте, Аркадий Сергеевич!

— Добрый вечер!

— Как здоровье, Аркадий Сергеевич? — вот это уже в лоб!

— Не дождётесь! — отшучиваюсь, скорей бы до кабинета добраться!

А там Инесса на подступах,

— Что с тобой, Аркаш?

— Ничего, работать пришёл! — рявкаю, — Видишь, рвёт на работу?

— Прости! — чуть ли не в слезах. Остываю,

— Ты прости, Ин, сорвался… Простишь? — чего злюсь? Все беспокоятся, а я, как сволочь!

— Чаю согреть? — простила.

— Давай, — хоть в чём-то надо дать положительный ответ, пусть успокоится, и я успокоюсь…

Следующие два дня исправно езжу на работу, все бразды опять в моих руках, подчинённые пообвыклись, больше не шарахаются, словно я привидение. За спиной чувствую, шушукаются, но в глаза — всё пучком, вида не подают, ни-ни…

Гриневич не порадовал, но и не опечалил,

— Ты у нас мужичок с секретом, Аркадий, — разводит руками над пасьянсом выписок исследований и бланков с анализами, — можно в космос посылать! Идеально!

— Иии? — что мне дальше делать со своей подозрительной хворобой, — в космос я не планировал, просто хотелось бы пожить!

— Слушай, Сергеич, а не послать ли тебя к нашему мозгоправу? — осеняет моего эскулапа.

— Хочешь сказать, чердачок протекает? — стало обидно.

— Ну, протекает — не протекает, а подлатать иногда надо для профилактики, чтобы серьёзная течь не появилась.

— К психиатру?!

— Ну, зачем так грубо? До психиатра, думаю, ты ещё не дозрел, — утешает.

— Откуда тебе знать? — теперь уже я сам хочу до истины докопаться.

— А проверить легко, — отвечает, — спишь по ночам нормально? Голоса слышишь? Мысли суицидальные появляются? — не фига себе, вопросец!

— Сплю, бывает хреново, особенно, когда не в своей постели. Голоса слышу: соседи — гады, умудряются такие тусовки устраивать, что их концерты на гектар слышно! Вроде, живём в разных домах, а как в коммуналке! Иногда думаю, было бы ружьё, поубивал бы идиотов, а себя мне пока жалко!

— Вот, до психиатра пока не дослужился, значит! — удовлетворённо заверяет.

— А, до кого дослужился?

— Думаю, психолога тебе бы хватило, но у нас тут психотерапевт — это немного покруче.

— Так меня ничего не беспокоит, зачем?

— Я думаю, Аркаш, у тебя с психосоматикой проблемы, вот и вся твоя хворь, но в этом я не спец, извини.

— Расшифруй?

— Игры разума, друг мой, игры разума! Они самые загадочные и самые увлекательные!

— То есть ты считаешь, что я дошёл до жизни такой и не понял, что это мой же мозг надо мной шутит?

— Самый ловкий обманщик сидит внутри нас. Те, что врут в глаза, намного проще, а вот тот, кто пользуется твоими глазами, показывает тебе только то, что хочет показать…

Мучения у психотерапевта, которого, вернее, которую я обязался посещать раз в неделю, напомнили обряд экзорцизма. Я его никогда не видел воочию, только по телевизору, но как там ломает бесноватого, запомнил.

Начало было спокойным. Мы познакомились, она выслушала Гриневича, полистала карту, а потом выставила дока за дверь,

— Теперь, Александр Борисович, мы без Вас, — похолодело в районе солнечного сплетения. Словно, он меня на расправу ведьме оставил. Улыбнулась добрейшей улыбкой, ничего хорошего не предвещавшей, — поговорим?

— Поговорим, — согласился, но не хотелось.

— Ну что ж, Аркадий Сергеевич, пришло время пересчитать скелеты в шкафу. Все ли на месте, может, пару-тройку потеряли? Или новенькие неучтённые завелись?

Марину я вспомнил в этот же визит. Как ни упирался, психологиня вытянула из меня все жилы, пришлось рассказать и про розыгрыш. По её беспристрастному лицу даже не понял, сильно меня запрезирала или терпимо ещё. Я так, точно себя запрезирал, когда подробности выкладывал, со стороны противней. Лучше бы и не вспоминалось!

Зато сразу решил действовать, как только вырвался на свободу,

— Инессочка, радость моя, — это я по селектору, — пригласи мне Ирину Смирнову из отдела по работе с авторами, пожалуйста!

Ирина очень умная женщина — лучший специалист в своём деле, моя правая рука. Но самый главный её талант — умеет держать язык за зубами! Редкое качество для женщины, да и для мужчины, честно говоря, тоже…

— Слушаю Вас, Аркадий Сергеевич! — Ирина, как всегда, собрана, конкретна, оперативна и без лишних реверансов.

— Ир, ты можешь всё… я знаю! — правда, знаю, ни разу ещё ни одно задание не оказалось для неё невыполнимым.

— Льстите, шеф! — скромна, что и говорить, но цену себе знает, и я знаю, поэтому она работает у меня и никуда не собирается.

— Отнюдь! Но к делу! Найди мне вот этого автора, пожалуйста, — подаю листок с именем и фамилией, — в смысле, не физически. Рукопись надо найти.

— Не знаю такую, — глянула мельком. Ирина помнит всех, кто прошёл через её руки, не зависимо от срока давности.

— Могла в другие издательства разослать. Я в курсе, у тебя связи везде, напряги!

— Кабы схемку аль чертеж —

Мы б затеяли вертеж.

Ну, а так — ищи, сколь хочешь,

Черта лысого найдешь!.. — она эрудит ещё тот, на каждое слово цитату кинуть может, вот как сейчас Филатова ввернула.

— Прости, сведений кот наплакал. Могу сказать, что жанр любовный роман, главные герои Марианна и Артур, — сам понимаю, что, это как иголку искать в стоге сена, — очень надо! Да, рабочее название книги «Марианна», но не факт.

— М-да, — вижу озадачилась не на шутку, — ну так я пошла исполнять? — как обычно, ни одного лишнего вопроса. За что и ценю.

— Спасибо, Ирина! Буду благодарен! — очень.

— Сначала надо отыскать, — охлаждает мой пыл…

Во второй визит в памяти всплыла Изольда, снова всё в подробностях. Мерзкое чувство, словно наизнанку себя выворачиваешь на публике. Ломает и корёжит так, что больно почти физически. Главное, оправданий себе больше не ищешь, вернее, не находишь.

Вышел с сеанса весь мокрый, хоть выжимай. Сел в машину и просидел больше часа. Вернее, пролежал, откинувшись на сидение. Потом сразу поехал домой, сил на работу не осталось…

Думал, больше не пойду на пытку, продержался два дня и напросился сам, мозг бьётся, как в клетке, но дальше — блок! Неделю ждать — мука!

Приняла… Что сделала, не понял! Сколько пробыл в прошлом, не знаю! Очнулся в слезах, как дурак! Зато про Наташку ей рассказал всё, как на духу, а, главное, себе! И камень с души упал сам! Стало легко!..

— Эко Вас, батенька, стрессануло! — восхитилась докторша, — видно, далеко скелеты запрятали или хранили слишком долго. Думаю, теперь сами справитесь?

— Теперь, да! Пошёл доставать! — я уже знаю, что надо делать, у меня как шоры свалились с глаз. Что за наваждение было? Сам не понял!..

— Вот, шеф! — Ирина кладёт на стол флэшку.

— Что это, Ир? — не врублюсь.

— Иголка в стоге сена, — смеётся.

— Это она?! Так быстро?! Но как? — за три недели всё перелопатила.

— Даже не спрашивайте! При Вашей тонкой душевной организации, лучше не знать! — она шутит так, или в курсе, что я голову лечил? Вроде, ни с кем не делился…

— Спасибо, Ириш, в накладе не останусь, — беру маленький гаджет, а у самого аж, руки трясутся.

— Знаю, шеф, — улыбается удовлетворённо, — ну так я свободна?

— Пока, да! — она уходит, а я скорей вставляю в комп. Мне жизненно важно знать ответ!..

— Аркаш, куда ты собрался? — Инесса в шаге от истерики.

— Не скажу, Инес, и не упрашивай, — не собирался о своих планах никому докладывать, — лучше вызови Ирину Смирнову.

— Когда вернёшься? — не унимается, а сама в глаза заглядывает, и взгляд её мне не нравится! Не надо в меня влюбляться, не надо, Ин! Как я проглядел? Похоже, опоздал с догадкой…

— А, вот на этот вопрос у меня нет ответа и себе, — не вру, сам не знаю, когда…

Все дела завершены, с текучкой прекрасно без меня справятся.

А я могу быть свободен! Мне нужно время. Сколько? Не представляю. Никогда не занимался уборкой в тайниках собственной души. Сколько накопилось добра или… зла? Как только справлюсь, вернусь!..

— Ириш, вот, — возвращаю знакомую флэшку, — ты знаешь, что делать… на редактуру можете время не тратить, всё выполнено.

— Черновая работа? Вы ли это, Аркадий Сергеевич? — изумлена.

— Я, Ирина, собственной персоной.

— Пожелания? — интересуется.

— Обложку отсюда возьмите, женский образ, — подаю конверт. Завадский, всё-таки, умница, сохраняет для истории. Позволил выбрать фото, на которых барышня в зелёном наряде вышла особенно хорошо.

— В маске? — уточняет редактор, рассматривая фото.

— Нет, маску снять, — хватит с нас масок, — глаза зелёные. Волосы — огонь, здесь видно и так… красивая…

— Ясно, — забирает снимки, — сроки? — и ни слова о том, кто рядом с барышней. Хотя и слепому видно. Ни тени догадки на лице, вот это выдержка!

— К лету управимся?

— Думаю, да, — кивает.

— Ну и отлично, — я тоже управлюсь… наверное.

Стою на пирсе, вернее, на развалинах. Ветер в лицо, солёные холодные брызги. Как давно не был здесь! Как давно хотел! Так давно, что даже не помнил.

Солнце в этих краях уже победило, травка пробивается, проклюнулись первоцветы. Скоро порадует солнечным счастьем форзиция, за ней абрикосы, а потом одно за другим пойдёт, к маю даже пень будет цвести и любая лопата, воткнутая древком в землю…

Душа моя уже в цвету, как тот пень, что думал, будто давно высох, поливай не поливай, пустое. Не пустое, оказывается!

Волны шумно разбиваются о скалистый берег, море поёт мне встречальную, и я вместе с ним в унисон то ли пою, то ли ору во весь голос, как вырвавшийся на волю узник, забывший, какая она сладкая!..

Виделись с Наташей. Сразу в первый же день, как приехал, выспросил всё у родителей. Городишко по-прежнему такой маленький, что все друг друга знают.

Зашёл на почту, она там. Изменилась, раздобрела, но узнать можно. Дослужилась до начальника отделения, я рад. А вот она меня в первый миг не признала, потом обрадовалась до слёз, но кругом народ, виду не подала. Не стал смущать, позвал на наше место, лишь кивнула, а после работы, пришла.

Тут уж, не постеснялась, обнялись. Долго стояли так, не расцепляя рук. Она уткнувшись в моё плечо, а я в её волосы. Они всё те же, цвета огня, но только короткие, всего лишь маленький пучок, стянутый какой-то сеткой на затылке.

Наконец, оторвалась нехотя, но не отпустила, только заглянула в глаза,

— Я рада, Аркаш! — в зелёных омутах слёзы.

— Как ты, Наташка? — вглядываюсь в любовь всей моей жизни, она улыбается знакомой улыбкой, весеннее солнышко уже расписалось на её лице своими брызгами сто раз, глаза, от которых сходил с ума, лучатся искренней радостью! И понимаю, не цепляет! Люблю её, но лишь, как прошедшую молодость, как лучшее время, в котором была моей спутницей и подругой… И всё?!

Не верю!!!

— Я? — переспрашивает, тут же и отвечает, — нормально: старший в пятом, малая в первый пойдёт нынче, живу, работаю. Муж в навигацию скоро, в общем, как все. А ты, как?

— Тоже, как все: живу, работаю, — что ей сказать? Сходил по тебе с ума десять лет и приехать боялся. А приехал и, оказалось, терял время? Не скажу…

— Женат?

— Нет, Наташ, холост.

— Почему?

— Такую, как ты искал, — не польстил, подсознательно тянуло. Но за столько лет, образ поменялся многократно, оброс несуществующими деталями, приукрасился, оторвавшись от оригинала.

— Не нашёл, значит?

— Похоже, нашёл! — вот и ответил на её вопрос, и на свой тоже. Она, кажется, искренне рада,

— Так женись, дурачок! — дёргает меня за воротник пальто, заглядывая в глаза, — а то, не дождётся, сбежит! Ещё столько же искать будешь!

— Женюсь! — гора с плеч! Даже прошлое меня благословляет!

Наташа ушла, а я остался. Смотрел вслед с лёгкой, какой-то светлой грустью, но догнать не хотелось, прошлое надо не догонять, а отпускать. Наконец-то и оно меня отпустило. Да и грусть, скорее, по потерянному на иллюзии времени. Не моя это Герда, не моя! А моя где?

Вспомнилось старое стихотворение, написанное ещё во времена Изольды, когда прозревать начал:

Февраль. Позёмка намела

Сугробы — ни конца, ни края!

Да Герда всё не ищет Кая…

Ну, и дела!

— Подруга, чем ты занята?

— Собой! Не Кая же искать!

И Герда, надо понимать —

Уже не та…

А он всё тот, всё тот же Кай,

Залип на сказку и на лесть

И с лести всё не может слезть…

Вот раздолбай!..

Теперь зиме не видно дна,

Снег нескончаемо идёт!

А Королева, словно лёд…

Так холодна…

Осколок лжи всадила в грудь,

Не вытащить, ни растопить,

Как жаль, ему не полюбить!

А ей, ничуть…

Ну, позабавилась, верни!

Спадут пусть чары, словно сны!

Любви и счастья, и весны

Наступят дни…

И Герда главное поймёт,

Расплачется и потеплеет,

И Кая тоже отогреет…

Весна придёт!.. [1]

И понимаю, вот она — моя весна! Лёгкость возвращается, кажется, могу ветер поймать и вознестись, и крылья на этот раз не подведут!..

В родительском доме всё по-прежнему, как и не уезжал. Ремонт и обстановка не в счёт, но атмосфера тепла и любви никуда не выветрилась из родных стен.

Лезу на чердак, там большая коробка с моим барахлом, надо же, родители сохранили, ничего не выбросили!

— Чувствовала, что вернёшься, — мама не знает, куда посадить, чем накормить, словно дорого гостя.

— Да я всё тот же, мам! Такой же Аркашка-хулиган, ваш сын!

— А, коли так, — вставляет батя, — то засучай рукава, да бери лопату, скоро посевная. Не забыл, как серьёзный инструмент в руках держать, али только ручку теперь можешь? Такой франт, понимаешь ли!

— Не забыл, бать, ничего не забыл! — смеюсь в ответ, мне теперь море по колено!

— Да ты, что, отец? — взвивается мать, — посмотри-ка на него, худющий какой! — ты здоров ли, сынок?

— Здоров, мам, здоров и лопаты не боюсь!

— Видно, хреновые харчи в столице-то! — язвит старик, а я чувствую затаённую справедливую обиду за то, что бросил их на десять лет.

— Хреновые бать, не сомневайся, домашние всегда вкусней!

— Так чего же носа не казал столько? Всё деньгами отписывался! Разве мы с матерью чужие? — вот оно и прорвалось! И к лучшему, такие узлы надо быстро развязывать, пока туже не затянулись, — понимаю, Мишка с Санькой всё по вахтам да шабашкам! Им семьи кормить надо, а у нас с работой для мужиков — беда! Так и то, когда дома, сто раз заедут! А ты — сукин сын, как укатил за своей мраморной госпожой, так и поминай, как звали! Хоть бы мать пожалел! Сколько слёз выплакала!

— Я не плакала! Не мог он, значит! Не мог! — мама, как обычно готова оправдать, что угодно.

— Да, слыхал я, мне-то уж не ври, как ночь, так слёзы!

— Простите меня, — в ноги готов упасть, — не мог… потому что осёл, дурак, полный идиот!

— Так и есть, — соглашается отец, но тут же примирительно добавляет, — но, видно, поумнел, всё же.

Надеюсь, что да…

Разбираю старые рукописи, что хранились в чердачной коробке. Что ищу? Наверное, энергию, которая питала в те времена, хочу поймать волну. Теперь с высоты опыта и знаний экспертного уровня, глаз замечает кучу косяков и несовершенств в юношеских записках, но и безошибочно ловит то, что поняла Изольда — чистую звенящую ноту, свою, не повторенную ни за кем!

Тетрадки пожелтели, буквы выгорели, многое, что перечёркано, вообще, не разобрать! А, ведь, мог на компе набрать уже тогда. Но, мнил себя классиком, хотел, как они. Уверен был, настоящие рукописи должны быть материальны!

Может и верно! Пока пишешь, исправляешь, переписываешь набело по несколько раз, начинаешь понимать цену писательского труда.

Не то, что при нынешних технологиях, печатай, да удаляй, корректируй и не волнуйся, что переписывать. Вот и писателей, зато развелось море. Не эти бы технологии, так процентов девяносто отпало. Остались бы только те, кто не может не писать. Остальные нашли бы работёнку полегче. Да и слово бы имело другую цену.

Среди прочих, нахожу старую толстую тетрадь с брошенным началом, читаю. Пытаюсь вникнуть. Это рассказ о парне, которому тесно в заданных рамках. О поиске смысла жизни и желании заглянуть за горизонт. Брошено на самом интересном: он уезжает из родного дома…

Теперь могу дописать, что было дальше. Именно теперь и могу, когда побывал за горизонтом и вернулся. Надо попробовать…

— Здравствуйте, Аркадий Сергеевич, — долгожданный звонок от Смирновой.

— Привет, Ириш! Как дела?

— Хорошо! Работаем, процветаем! Не волнуйтесь! — я и не волнуюсь. Она знает, хитрая лиса, какие дела меня интересуют, но по-женски, испытывает терпение.

— Отрадно слышать! — интересно, кто из нас терпеливей?

— С погодой у Вас как? — Ирина тоже не в курсе, куда я подался, просто сказал на отдых, а другие насочиняли, наверное, Бог знает, чего. Мне без разницы.

— Чудесно, весна вовсю.

— Ну и у нас подтаяло, — наконец, не выдерживает, — готов сигнальный экземпляр «Марианны», я Вам выслала в почту фото обложки.

— Спасибо, Ириш, не сомневаюсь, что всё по контролем. А автору?

— Готовый экземпляр у автора.

— Ну и, как? Автор одобрил?

— Автор остался доволен! — смеётся, — радовался до слёз! А ещё очень интересовался, как иллюстратор обложку делал.

— И?

— Объяснила, что работал с текстом.

— В тексте нет описания платья, — это я помню точно.

— Автора больше другое интересует, — успокаивает редактор.

— Что же ещё?

— Как рукопись к нам попала!

— Ты нашла, что сказать?

— Безусловно. Сказала, не помню, кто-то принёс, кажется.

— Поверила?!

— Ага! Такая счастливая была от книги, что поверила! Сказала: расцеловала бы ангела.

— А, ты? — мне интересна любая мелочь!

— Обещала вспомнить, — в голосе лукавство, — но если вспомню, то проконтролирую, как расцелует!

— Ох, ты и лиса!

— А, то! — гордится, — но ведь, Ваша лиса! Для Вас и стараюсь, потом добавляет, подумав, — и для автора, разумеется!.. — всё-то она поняла! Вот, бестия!

— Как она? — сил нет, хочу увидеть! Но пока и носа не покажу, рано! Появляться эффектно — вот моё кредо в отношении Марины! Один раз сработало, и во второй должно!

— Хороша! На солнышко похожа…

— Я знаю, — прямо вижу, как как, расцвела под весенними лучами, и улыбаюсь неосознанно сам своим мыслям.

— Думаю, скучает, — добавляет.

— Почему? — чуть не спросил, по кому? Хочется верить, что по мне.

— Принесла часть нового романа. Я прочла. Странное начало, вообще, показалось, что сказка. Но потом дальше про любовь пошло, да так закрутилось!

— А, чем дело закончилось? — мне важно, а то в «Марианне» так и оставила открытый финал, думай, что хочешь!

— Говорю же, часть! Пока всё встало на том, что главный герой свалил в закат, а героиня в тоске! Может, вам переслать, шеф?

— Конечно! — она ещё сомневается!

— Ловите в электронке! — смеётся. Потом спрашивает, — не пора ли мне вспомнить, кто же тот самый ангел удачи, что принёс первую рукопись автора в нашу редакцию?

— Погоди, Ириш, не пора ещё, — хочется ужасно! Но я же мастер по чудесам, а для каждого чуда — своё время.

— Когда возвращаться планируете?

— К презентации, — я уже всё продумал.

— Что Вы имеете в виду?

— Первый тираж из печати выйдет, готовь презентацию книги молодого автора. Ну, ты знаешь, не мне учить: журналисты, дружественные издательства, накануне пакет рекламы, чтобы читатели подтянулись. В общем, всё как ты умеешь, Ириш, на высшем уровне!

— И банкет? — уточняет.

— И банкет тоже! — банкет особенно, это ещё один сюрприз для моей сказочницы!

— Понято, шеф! Бегу исполнять!

— Рукопись сначала пришли! — летаю…

Теперь самому бы утерпеть, раньше времени не сорваться! Хочу увидеть детское изумление в круглых глазах цвета аквамарин. И без разницы, какими ресницами они будут при этом хлопать, накрашенными или своими белёсыми, я её теперь при любой маскировке разгляжу и узнаю! И со смешной пальмой на макушке, с которой она меня встретила, и с конопухами рыжими по всему лицу, и под краской смущения, просвечивающей сквозь них, захватывающей даже маленькие розовые ушки. А ещё, здорово было бы поймать её сейчас в какую-нибудь ловушку, из которой одна дорога на волю — только через мои объятья. Представляю бурный протест в ответ и даже сопротивление, но знаю, что пободалась, попыхтела и сдалась бы, куда ей от меня деться? Ищет, ждёт, сам читал…

Ох, что-то размечтался совсем, хоть чемодан собирай…

Спасибо бате, занял тут меня по хозяйству, как в старые добрые времена.

— Бери лопату и шуруй в огород, грядки не ждут!

Ему чихать, что Аркадий Крылов — одна из самых успешных фигур в издательском бизнесе. Для него я, по-прежнему Аркашка — непутёвый шалопай! И слава Богу! И вовсе не неприступный и недоступный завидный холостяк столичного бомонда, а невезучий младшенький, который всё никак не может найти себе хорошую жену. Даже идею подкинул,

— Давай, Аркашка, мы тебя здесь сосватаем? А, чего? У нас девки на выданье в посёлке найдутся! Крепкие, работящие! Правда, мать?

— А, вот это, батя, не стоит, — торможу скорей старика, а то с него станется! Ещё и на дом приведут! Я порядки в нашем посёлке знаю, поди потом объясни, что не при делах! Женят и не спросят!

— Всё по Наташке сохнешь? — всё-то они про меня знают, всё понимают. Мама тоже отложила дела, глядит сочувственно. Как бы ни ругали, что дорогу домой забыл, для них не секрет, в чём причина.

— Уже не сохну, отпустило…

— Так женись тогда, чего, ждёшь-то!

— Успею, всему своё время.

— Так ведь, бобылём останешься! — сетует старик, — для тебя же стараюсь! Уж понял, что столичные фифы — пустое, хорошей там не сыскать!

— Сыскал я, бать, сыскал, — успокаиваю.

— Так где ж она? — это уже мама.

— В, столице, — сейчас всё выпытают. Им только «А» скажи, а дальше размотают весь клубок, как бы ни сопротивлялся…

Слово за слово, всё и выложил, только умолчал о том, как голышом свалился в её дверь под Рождество, это бы точно, не одобрили, и так думают, что столичная жизнь меня порядком испортила.

Но теперь только и разговоров, что про Марину. Когда свадьба? Кто она, да сколько лет, чем занимается, да какая хозяйка?

— Люблю я её, остальное не важно!

— И то верно, сынок!..

Марина

Лето на носу, уже майские позади, всё цветёт и благоухает, красота! Солнышко так облизнуло моё лицо и плечи, что цвету конопушками вовсю. Живот уже не спрячешь под плащиком или жакетом, так и норовит продемонстрироваться, как бы ни старалась его маскировать.

Последняя удачная попытка была пару недель тому назад, когда в издательство ездила. Тогда удалось спрятаться в легкую куртку фасона оверсайз, а там, у Ирины оказалось довольно прохладно, так что выглядела я вполне логично, не раздеваясь.

Продлили договор, заодно обсудили перспективы. Я только «Снеговика» дописываю, а она уже предложила подумать над новой идеей. Удивляюсь, с чего они так верят в меня, когда ещё первая книга не вышла?

Впрочем, теперь уже вышла, в ближайшее время поступит в продажу. Но сначала презентация! Волнуюсь! Уже в эту субботу состоится! Для этой цели даже выбран довольно модный торговый центр, где книжному магазину принадлежит целый этаж, вот в него и привезли самую большую партию моей «Марианны»!

Не представляю, сколько может стоить его аренда под подобное мероприятие. Но Ирина успокоила,

— Это не мы платим магазину, а он нам! Ты не в курсе, что «Крылья» — нынче самое модное издательство и самое успешное? Каждая уважающая себя книжная сеть рада заполучить такого гостя на свою площадку! Это ж реклама! Сотрудничать с «Крыльями» — великая честь и солидная выгода! Урвал такую сделку — считай в тренде! — вот это да!

Выходит, мне счастье привалило?! А я и не поняла толком! Радостно и страшно одновременно, это ж ответственность какая!

Я должна выглядеть соответственно! Вот бы сейчас Инессу, не отказалась бы от её помощи.

На работе, ещё неделя, и начнётся аврал, школьники уйдут на каникулы, а перед этим завалят учебниками, но сейчас меня отпустили, чтобы могла подготовиться с мероприятию. Все рады, обещали прийти!

И даже баба Нюра!

— Ох, девка, ну и кашу ты заварила! На весь город прославишься! — соседка, как всегда, многословна и деятельна, — приду поглядеть, можно?

— Конечно! — подтверждаю, — мероприятие открытое, но вначале пресс-конференция для журналистов и других приглашённых персон, если что, попрошу, Вас пропустят.

— Ты уж, попроси, хочу в первом ряду сидеть, на тебя любоваться!

Как представлю, сколько народу будет на меня любоваться помимо бабы Нюры, сердце в пятках!..

— Не волнуйся! Выглядишь прекрасно! — это Ирина Смирнова, — вот этого сюрприза, вообще, никто не ожидает, — показывает на мой предательски выпирающий живот.

— Куда ж его спрятать?

— Не прячь, гордись! На подиуме кресло и столик с книгами под автографы, за ним ничего не видно будет.

— Подиуме?! — мамочки!

— Да возвышение там в одну ступеньку, чтобы обозначить центр внимания, не паникуй!

— Я умру, — чем ближе мы к залу, тем сильнее ноги подкашиваются.

— Не умрёшь! Я рядом буду. Всё скажу сама. Тебе только на вопросы отвечать придётся!

— А, вдруг, не сумею?

— Эх, коньячку бы тебе стопарик намахнуть, да нельзя! — сокрушается, — а то бы, не то что отвечать, сама бы задавать стала! Не дрейфь, если, кто не дело спросит, я отвечу!..

Выходим. Зал полон. Кругом камеры щёлкают. Коленки дрожат. Ищу глазами хотя бы одно знакомое лицо. Нахожу бабу Нюру, не в первом ряду, конечно, но во втором, зато по центру. Она тоже меня видит, радостно машет. Как-то с ней спокойней.

Ирина представила меня публике, теперь можно и в кресло падать. Именно, падать, ноги не держат! А редакторша, как рыба в воде, смеётся, какие-то экспромты кидает. Как хорошо, что мы с ней сошлись! Я не одна.

Но вот вступительная речь завершена, наступило время вопросов…

Пока ничего страшного. Попросили рассказать о себе, потом о предыдущих работах, даже детскими сказками заинтересовались. Тут же через Ирину передали несколько визиток представители детских издательств. Я почти расслабилась. Никто меня каверзными вопросами не забрасывает, все добры и расположены. Ирина ободряюще кивает, баба Нюра улыбается. Вот ещё кто-то тянет руку, прося микрофон,

— Расскажите, Марина, а как Вы сумели так органично из детских сказок перейти в жанр любовного романа, да ещё и так успешно? Ведь это не просто, наверное, радикально сменить творческое направление?

На минуту задумываюсь, как бы объяснить? Потом, решаю не кривя душой сознаться,

— Действительно, непросто. Сюжет «Марианны» у меня в голове был, но вот подача материала явно хромала. Всё время сносило в детство. В общем, буксовала работа. Но тут у меня появился советчик, который научил, как надо писать. Я бы даже сказала соавтор. И дело пошло на лад.

— А, почему он не указан на обложке, как соавтор? — каждый ответ влечёт за собой новый вопрос.

— И рада бы указать, да не могу найти его никак, — оправдываюсь, — исчез. И имени настоящего не знаю, — что люди подумают?

— А, теперь без соавтора пишете? Или снова вернётесь к детской литературе?

— Сейчас пишу ещё один роман в жанре СЛР, без соавтора, но сюжет навеян общением с ним. К детской, безусловно, вернусь, если почувствую востребованность.

Тут со своего модераторского кресла поднимается Ирина и радостно сообщает,

— Минуточку! — вид у неё такой взволнованный и торжественный, что начинаю волноваться снова, да и взгляд всё время сбегает за приоткрытую дверь. Что она такое там узрела? Мне со своего места ничего не видно!

— Своим вниманием нас решил почтить учредитель и генеральный директор издательства «Крылья» Аркадий Сергеевич Крылов! — публика неистовствует, все встали, овации не смолкают! Все, оказывается, в курсе, что за звезда свалилась на нашу сцену, одна я не в теме!

Из-за импровизированной кулисы появляется высокий мужчина в стильном тёмно-синем костюме, судя по подтянутой фигуре и ровной осанке, молодой. Лица пока не вижу, скрыто огромным розовым букетом. Стремительной походкой, не останавливаясь в центре у микрофона, направляется в мою сторону и вручает мне,

— Ну, привет, Марианна!

Я уж, было поднялась навстречу, но тут же плюхаюсь обратно,

— Айс?! — голова кругом, ничего не соображаю! Он знал? Это его издательство? Вот почему «Крылья»! И на спине крылья! Ещё думала, что напоминает? А Ирина молчала!

В это время, коварная заговорщица берет микрофон и радостно сообщает во всеуслышание,

— А ещё, наш талантливый автор обещал мне лично расцеловать того ангела, что принёс рукопись «Марианны» в издательство! Вот, дорогая Марина — он перед Вами! Можете исполнить обещание!

Я на грани! Сейчас или сбегу, или разревусь прямо здесь, губа задрожала, не могу взять себя в руки! Айс приходит на помощь.

Кладёт свой букетище на стол, нагибается к креслу, выдёргивает меня оттуда своими могучими ручищами и ставит на ноги. Почему Инесса говорила, что совсем плох? Да он живее всех живых, здоров и даже вполне упитан. Повисаю в его объятьях, как тряпичная кукла. Он целует сам, хоть и не обещал, это я обещала, и шепчет в губы,

— Эй, подруга, давай отменяй обморок, я же не привидение! — опять этот уверенный руководящий тон, совсем, как тогда дома, перед зеркалом, хорошо хоть грудь не взялся подправить, — чего испугалась?

От этого его замечания, прихожу в себя и даже начинаю потихоньку собирать мысли в кучу. Зато, Айс дуреет, похоже это заразно! Вижу, как бледнеть начал, и губа дрожит,

— Ты что? Беременна?

— Ага, — подтверждаю, — снеговичком!

— Марина! Как так-то?

— Чудом! — что ещё ему ответить? — Думал только ты мастер на чудеса?

— Ну теперь я полагаю, пресс-конференцию можно завершить, и после небольшого кофе-брейка, автор сможет подписать личным автографом первые несколько экземпляров книги! — спасибо тебе, Ирина! Выручила опять!

— Пошли скорее, — Айс тащит меня со сцены в ту самую дверь, из которой пять минут назад материализовался сам, — сейчас они сообразят и рванут следом! О ком это он? Не успеваю спросить, но послушно бегу туда, куда ведёт.

Пока мы петляем по внутренним коридорам, начинаю связно мыслить и злиться,

— Ты всё-таки, гадёныш, Айс!

— Мне конечно, приятно что ты не забыла, как меня назвала, но всё-таки, лучше Аркаша! — смеётся он на ходу, наконец-то затаскивая в какую-то дверь.

Оказываемся в кабинете, вернее, в комнате отдыха или, что-то наподобие. Айс устраивается на кожаном диване, и не давая права выбора, затаскивает себе на колени. Умираю от сумасшедшего восторга, голова кругом! Это всё со мной что ли? Но я строга!

— Почему тебя не устраивает Айс, а гадёныш устраивает?

— Сам знаю, чего ж оспаривать! Не о том ты сейчас, Мариш, не о том! Кто у нас там? — указывает на живот. Мина довольнецкая, само любопытство, а руки, как у блудливого кота, так и лезут куда не надо.

— Говорю же снеговичок! — смеюсь и дразню.

— Да, ну тебя! — обижается, — у нас всего минут пятнадцать, потом засядешь с автографами, а меня вообще, разорвут!

— Мальчик, Аркаш, успокойся, потому и говорю снеговичок, а не Снегурочка! — а дальше у меня вопросы,

— Куда ты пропал, злодей? Почему сбежал?

— Так надо было, Мариш. По закону жанра!

— Ты помешался уже на своих законах! Объясни по-человечески!

— Время надо было. Тебе, чтобы заскучать и простить, — шепчет и целует меня при этом за ушком, так что мурашки разбегаются.

— А тебе?

— А мне, чтобы разобраться с призраками прошлого.

— Разобрался?

— Ага! Ты одна, никаких призраков, — больше ничего выспросить не получается, заткнул поцелуем, закружил, заворожил, всё забыла! Вернее, вспомнила! Как он умеет это делать! Только он так и умеет!..

Драгоценное время вышло. Я в помятом платье с зацелованными до кошмара губами, как будто осами ужаленная, собираюсь на выход. Айс всячески меня оправляет, а у самого галстук на боку и пуговки на рубашке невпопад застёгнуты. Вот мы парочка!

Перед тем, как выйти, останавливает,

— Мариш! — глаза серьёзные.

— Ммм?

— Замуж за меня выйдешь?

— А с чего ты взял, что уже прощён? А? Коварный искуситель!

— Так «Марианну» твою читал, — объясняет, ничтоже сумняся, — там всё написано.

— Читал? Ты же издатель, не корректор какой-нибудь!

— Ты дальше обложки заглядывала?

— Неа, мне обложка понравилась!

— А зря, там на развороте маленькими буковками снизу написано: редактор Аркадий Крылов.

— Ну, допустим. И что бы это дало? Я же только час назад узнала, кто такой Аркадий Крылов!

— Вот за то и люблю! — мне, конечно, в любви ни разу не объяснялись, но вот это признание, как-то не впечатляет.

— За что?

— За то, что я для тебя всего лишь Аркадий Крылов или вообще, снеговик!

— А я думала, любят за другое.

— Да я тебя за всё люблю, давай говори уже скорей, замуж пойдёшь? А то нас с собаками искать начнут! Имей в виду, отказы не принимаются!

— По закону жанра? — не понимаю, мы сейчас живём или роман опять сочиняем?

— По нему самому!

— Тогда, чего спрашиваешь? — странно всё, как-то. Но я так рада его видеть!

— Формальность!

— Ну, раз так… — выдерживаю двухсекундную паузу, испытывая его нервы на прочность, — согласна, — смеюсь и схожу с ума от счастья! Фиг с ним, что всё сумбурно, но сейчас по-другому не успеть. Он целует в последний раз и открывает дверь…

А дальше полтора часа тяжёлой работы, в глазах мелькают развороты «Марианны», вспышки камер, правя рука уже онемела.

Мельком видела, как баба Нюра, прорывая кордоны назойливых журналистов, пробилась к Айсу и повисла на его шее, как родная. Он с большим удовольствием её обнял, и даже успел что-то сказать, отчего старушка зарделась и пришла в полный восторг…

Когда весь этот гудящий балаган рассосался, потому что службы магазина начали работать только на выход, перекрыв вход, мы отправились на банкет.

Мне бы уже не на банкет надо, а до дому, до хаты, всё-таки, шестой месяц беременности даёт о себе знать. Но если домой никак, то хотя бы в туалет.

Айс выпускает меня из своих рук очень неохотно, но не со мной же пойдёт?

— Я быстро, — успокаиваю, — пять минут, и вернусь.

— Хорошо, пока все подтянутся, успеешь, не спеши. Придёшь, как раз к столу.

Ну, я и иду… Знала бы, не пошла!

В туалете сталкиваюсь с Инессой!

— Боже, какие люди! — не удерживаюсь от сарказма, — опять сбежишь?

— А, чего мне бежать, я на работе, — пожимает узким плечиком, затянутым в тонкую ткань дорогой шёлковой блузы, образ безупречен: белое с чёрным, как шахматная королева, макияж тоже, как с обложки. В тонких пальцах длинная сигарета. Запах, должно быть приятный, насколько может быть приятен табачный дым дорогих сигарет. Мне в моём положении никакой не нравится. Вид гордый и независимый.

— Ну, да, — соглашаюсь, — то что ты его подчинённая было понятно с самого начала.

— Зато не понятно, кто ты? — она вроде бы не злится, напротив, произносит это с высокомерной усмешкой, но я улавливаю едва сдерживаемый гнев.

— Разве? — вопрос абсолютно невинен, — по-моему презентация, как нельзя лучше, представляет мою книгу, и то, что я её автор.

— Ну, да, — мне не нравится тон, который она избрала, и следующие слова оказываются ещё неприятней, — талантливый автор! — на слове талантливый Инесса делает особенный акцент.

— На что ты намекаешь, Инна? — пусть только попробует сказать, что я спала с Айсом, вернее с Аркадием за то, чтобы он заключил со мной контракт. Как же я наивна и не искушена,

— На то, что для того, чтобы поймать богатого успешного мужика вот на это, — указывает сигаретой на мой живот, — талант нужен совсем иного порядка, а какие ты там побасенки строчишь, значения не имеет!

Я хватаю ртом воздух, силясь найти достойный ответ, но ничего путного так быстро на ум не приходит, в экспромтах не сильна, а заранее такого не репетировала. Зато Инесса не собирается останавливаться. Поняв, что произвела должное впечатление, продолжает,

— Вот только ты ошиблась, подруга, не на пузо Аркашу поймала, а на спор!

— Спор? — повторяю эхом.

— Да, да! — она торопится добить меня окончательно, — Крылов заядлый спорщик, а ставки у богатых мальчиков, сама понимаешь, высокие. Если он в проигрыше, то должен на тебе жениться! — потом, замолкает ненадолго, вглядываясь сосредоточенно, — вот только не пойму, что я не так сделала? Он же должен был победить?

— Победить? — я, словно в тумане, способна только повторять последнее слово за Инессой, как попугай.

— Ну да! По условию спора, если ты становишься красивой, тут она делает пальцами обеих рук кавычки, и сигарета не мешает, — и успешной, то Крылов освобождается от обязанности вести тебя под венец!

— А, если нет? — я туплю, точно.

— Ты совсем? — Инесса выразительно стучит себя фильтром по виску, — если остаёшься страшной тёткой, то женится, — потом её осеняет догадка, — наверное, вот с этим, — она выставляет впереди себя кольцом руки, изображая беременный живот, — красивой тебя может посчитать только извращенец!

Я цепляюсь за край столешницы, обрамляющей ряд раковин, а моя собеседница, посчитав миссию выполненной, налив воды в стакан, стоящий тут же, предлагает,

— На водички попей, и скажи спасибо, что глаза тебе открыла!

— Спасибо, — лепечу, и еле стою на ногах.

— А, ты думала в сказку попала? — смеётся, — ну бывай, талантливый, автор, удачи! — и уходит гордая и красивая. А я остаюсь одинокая и раздавленная. И не представляю, что делать, но твёрдо решаю, выйти отсюда такой же…

Двадцать минут. Ровно двадцать и ни минутой больше, я отвела себе на то, чтобы появиться из уборной с высоко поднятой головой и развёрнутыми плечами. Плыву по залу, как венценосная особа, гордо демонстрирующая ожидаемого в скором будущем первенца короля! Походка уверенная, от бедра, улыбка открытая, такая, чтобы никто не смог прочесть в ней боль и обиду…

Что произошло за те злосчастные минуты, знаю только я! Хорошо, что никому из женщин не приспичило в это время составить мне компанию. Внутренний переворот, заставивший мгновенно произвести переоценку ценностей, дело сугубо личное, и свидетелей не терпит. А внешняя оболочка пускай ещё немного послужит, дома я дам ей волю ослабнуть, но не сейчас и, уж точно не здесь.

Никто не замечает, никто не сомневается, праздник в разгаре. Лишь Инесса отслеживает каждый мой шаг заинтересованным взглядом. Перехватив его, киваю, как можно дружелюбней, посылая лучи любви, на какие только могу быть способна.

И отправляюсь на законное место — возле трона короля. Айс уже ждёт, заботливо отодвигает стул, не дожидаясь официанта, чтобы я могла без проблем водрузить свой живот.

— Всё нормально, Марин? — спрашивает участливо.

— Всё чудесно, мой милый, — отвечаю с такой теплотой, сделав акцент на местоимении, что, по-моему, он испуган. Во всяком случае, во взгляде мелькнула тревога.

Но потом, видимо, принимает это за хороший знак, и просит минуточку тишины. Гости умолкают, даже лёгкая музыка, звучавшая до этого слабым фоном, выключена. В полной тишине, звенящей набатом в моих ушах от предчувствия непоправимой беды, Аркадий достаёт маленькую бархатную коробочку, и обратившись ко всё понимающей публике, заявляет,

— Друзья! Сегодня здесь за столом только самые дорогие и близкие люди, которых прошу поддержать меня в трудный, но торжественный момент. Трудный, потому что волнуюсь! Рядом со мной не только талантливый автор, прекрасный человек, но и любимая женщина! Единственная за всю мою жизнь, кому я решился сделать предложение руки и сердца! — публика рукоплещет. Скоро мой выход.

Кровь отхлынула в ноги, так что потемнело в глазах. Но я нахожу в себе силы подняться, потому что такое предложение сидя принимать не гоже, даже если в положении, а ещё потому что надо уходить, после ответа сидеть в этом кругу мне не придётся. Но пока Айс ещё говорит, а я ещё молчу и слушаю,

— Марина, любимая моя, надеюсь, твой ответ «Да»? — заглядывает своей синевой прямо в душу, так проникновенно, что поверила бы, если не Инесса, открывает коробочку с кольцом.

Я думаю, оно должно быть очень красивым, красивый мужчина, красивые жесты, почему бы нет? Но я не гляжу. Зачем? Ведь мой ответ,

— Нет! — что повергает в ступор всех, в том числе и соискателя руки и сердца, а я, пока мне дали слово и не перебивают, продолжаю, и даже голос не дрогнул, вот бы так с Инеской спорила! — слишком велика жертва! Ты же победитель, Аркадий, не отступай от принципов! — он ничего не понимает, остальные тоже. Только один человек за этим столом в курсе.

Больше ничего не объясняя, выбегаю из зала, вернее, выхожу такая же гордая и высокая, насколько могу, просто внутри меня всё рвётся поскорее исчезнуть, поэтому, в душе я бегу.

— Что это значит?! — Айс ловит меня уже на выходе. Хватка жёсткая, лицо перекошено гневом! Там у парадного, кажется стоянка такси, надо туда. Но он не отпустит, что мне драться?

— Я в курсе спора, — отвечаю, пусть знает, но унижаться не собираюсь. Его рука слабнет, — обязался жениться на уродке? А если бы выиграл, какова цена победы?

— Бутылка коньяка, — отвечает сквозь зубы, бледнея, как полотно, но даже не стал отпираться, — я и выиграл… — вот это цинизм!

— Хорошая ставка, — мне, каким-то немыслимым образом хватает сил рассмеяться и освободиться от захвата, — не продешевил! — поставил меня и бутыль алкоголя, уверена, дорогого, на один уровень! Ниже падать некуда! Ну, конечно, барские замашки! — в старину за борзого щенка, деревню с крепостными отдать могли!

— Это Инесса? — пытается поймать мою ладонь, но я уже сажусь в такси.

— Какая разница? Это ты! — хлопаю дверцей с такой силой, что если бы не успел убрать руку, наверное, оторвала бы ему пальцы.

Машина отъезжает, и я успеваю увидеть в зеркало заднего вида, как красивый холёный мужчина в безумно дорогом стильном костюме, съезжает по стене здания на пыльный асфальт и так остаётся сидеть, закрыв руками лицо…

А меня накрывает! Теперь могу сама себя критиковать, ругать под аккомпанемент слёз, чем и увлечена: Вот дура! Поверила, снова поверила! Он крутит мной, как куклой с самого начала с самого первого дня, а я ведусь и ведусь!

Я со своей художественной лепкой попалась ему на глаза, и он понял, что со мной можно весело развлекаться, прикольно! Можно делать ставки, можно завалить в постель и чужим именем назвать при этом, подумаешь, всё схаваю! А я и хавала! Ещё и оправдывала! А он почитывал себе и смеялся! Книжечкой купил! Лапши навешал: «талантливый автор» и бла, бла, бла. Ирину подослал, сам даже не стал утруждаться, кукловод чёртов! Спор затеял! Бабы сохнут по этой скотине, вон одна Инеска чего стоит!.. Ну хватит, шутник, поигрались и будет!

Теперь мои правила!..

— Ну, как? — баба Нюра бдит. Только шаги на площадке заслышала, уже здесь! Да ещё и с пирогом в руках, — а где Айс? — жаль хлеб-соль не вынесла на рушнике, как молодожёнам!

— Не Айс, а Аркадий Сергеевич Крылов, — говорю, как можно разборчивей, чтобы уяснила, что не друг он ей никакой, да и мне никто.

— Да, знаю, видела, как он появился красиво! Так где же? Ты про это сказала? — глазами на живот показывает.

— Чего, говорить-то? И так все видят! — наконец, бабка догоняет, что дела не хороши, и поднимает взор от своего творения, что ещё пышет жаром в её руках.

— Ревела? Не поверил, гад, что его? Ах, он скотина неблагодарная, вот я ему покажу! Будет у меня ещё популярней Аркадий Сергеевич Крылов! Я ему крылья-то пообломаю! — опять пошёл речитатив, которому ни конца, ни края не будет, если не заткнуть,

— Поверил!

— Но отказался жениться? — находит бабка новый аргумент.

— Наоборот, замуж позвал. Предложение при всех сделал… — тут Анна Степановна, не вынеся напряга, садится прямо на ступеньку, не забывая, однако, бережно придерживать пирог,

— В, чём беда? — спрашивает, после длительного, по её меркам, молчания.

— Он просто проиграл спор, — бабка заинтригована вконец,

— Что ещё за спор?

— На лестнице будем обсуждать?

— Пошли к тебе, — вскакивает с готовностью. И мы идём ко мне.

Там я сначала снимаю всю красоту, переодеваюсь в домашний халат-размахайку, смываю ко всем чертям остатки профессионального макияжа, поплывшего ещё в такси, собираю в простой хвост гордость парикмахера и только потом иду на кухню, где соседка уже согрела чай и нарезала пирог,

— На вот, не голодать же теперь, — подставляет мне под нос тарелку с куском и чашку. Я беру, ем, пью на автомате и рассказываю всё, как на духу с самого начала и вплоть до такси…

— Инесса — стерва! — вот и всё резюме на мою исповедь.

— Думаю, просто ещё одна дурочка, попавшая в сладкие сети. Главный источник зла — Айс.

— Он не источник! — заступается баба Нюра, — а простой идиот! Впрочем, как и все мужики.

— Не так уж он и прост!

Бабка продолжает симпатизировать гаду, не воспринимая никакой критики в его адрес,

— Ну, добился кое-чего, цену себе знает, но дурачок! Они ж не взрослеют! Кто во что горазд! То на слабо друг дружку берут, то морды лупасят! Всё игрушки на уме! Кто в машинки, кто в войнушку, кто в куклы…

— Я ему не кукла! — цепляюсь за последнее.

Тут звонок в дверь. Мы с бабой Нюрой смотрим друг на друга и понимаем обе, кто к нам пожаловал.

— Иди, открывай! — командует соседка, — да не валяй дурака-то, повоспитывай, да прости!

— Ага! Уже разбежалась, и чёлка назад! — у меня свой план…

Открываю. У порога двое: Аркадий и ещё какой-то мужик в рабочей унифоме не то сантехник, не то газовщик с грязными руками,

— Здравствуйте! — он первый приветствует, — извините, руки не подаю, этот псих, — кивает на Айса, — выдернул прямо из-под машины, даже помыть не дал! — не угадала, автослесарь.

— Ничего страшного, — фыркает Аркадий.

— Все свои, не стесняйся, милок, — ободряет соседка.

В это время отвлекаемся на лифт, там явно кто-то поднимается.

— Что, устроим кино прямо на лестничной площадке? — Айс интересуется. Успокаиваю сразу,

— Кина не будет! — и без передыха, — ребёнок не твой, я пошутила! — сзади заходится неуместным кашлем баба Нюра. Очень вовремя о себе напомнила, — мы поспорили с Анной Степановной, поведёшься или нет! На пирог! Она проиграла! — Да, чуть не забыла, баб Нюр, пирог очень вкусный! — Айс ошарашен, его компаньон не знает, что и сказать, бабка хватается за сердце, а я захлопываю дверь прямо перед носом гостей… и сажусь на пол.

Бабка рядом, тоже сидит, скорбно подперев рукой морщинистую щёку,

— Вот ведь, что натворила, чертовка…

— Не только ему играться, — а внутри тоска и щемит, и давит, но понимаю, по-другому никак.

— Могла хотя бы выслушать.

— Чего выслушать, баб Нюр? Новую сказку, новую враку? Для правдоподобия ещё и свидетеля нашёл какого-то!

— Да это Витька — слесарь из соседнего дома, — объясняет старушка, — не признала, что ли?

— Впервые вижу, — что я всех знать обязана? Знаю, кто подо мной проживает, и ладно, да и то, потому что потоп им устроила пару лет назад.

— Ну, конечно, дальше собственного носа и не заглядывала, — вижу Анна Степановна рассержена. Из-за Айса, точно! И чего так прикипела к мерзавцу? — как, жить-то будем?

— Как жили, тихо, мирно, спокойно… — и тоскливо, продолжаю мысль, но не вслух…

Спустя неделю, звонок. Вижу, высветилась Ирина Смирнова, трубку брать не хочется, но она настойчива, отвечаю,

— Алло!

— Добрый день, Марина, куда пропала? — интересно, что она подумала, когда я с банкета так красиво ушла?

— Не пропала, работаю. У меня аврал, учебный год закончился, в учебниках по уши зарылась.

— Понимаю, — сочувственно, а дальше по делу, — тут у нас на волне сенсаций весь тираж твоей «Марианны» разошёлся за неделю, хотим запустить ещё одну партию вдвое больше, — и никаких вопросов: что? Почему? Умная тётка, тактичная, — ты, как? Не против?

— Зачем спрашивать? В договоре же сказано, что издательство принимает решение об увеличении тиража единолично, и все права на книгу у вас.

— Директор внёс со своей стороны новый пункт.

— Какой?

— Права у тебя. И финансовая часть изменилась. За исключением технических расходов, вся прибыль от реализации твоя. Так что готовь кошелёк, туда очень скоро капнет приличная сумма.

— Широкий жест, ничего не скажешь! — новую игру затеял.

— Ну так что? Запускаем удвоенный тираж?

— Запускайте! Я ж, талантливый автор! — весь сарказм, на какой способна, включила.

— Не надо, Мариш! Что бы между вами ни случилось, знай, автор ты талантливый. Крылов в бездарь бы не влюбился… — слово-то какое ввернула: влюбился!

Если бы, Ира! Если бы этот Айсмен, этот ледяной человек мог влюбиться, в кого-нибудь кроме себя… Ну, или какой-то Натальи…

А тут ещё Баба Нюра с новостями,

— Намедни видела Витьку!

— Какого Витьку?

— Да автослесаря Витьку — Айсова друга, — втолковывает, а я уж и забыла, как того мужика звать, — говорит, это он его подбил на дурное дело, раскаивается. А Аркашка тогда не хотел, а потом вообще, разболелся на этой почве, чуть с ума не сошёл. Голову пришлось лечить!

— Опять розыгрыш…

Дождёшься, — пугает, — свихнётся мужик! Что ребятёнку потом скажешь? — прости дитятко, что батьку твоего родного дурачком сделала!..

Через неделю Ирина туда же,

— Марин, я прочла «Снеговика», не хочешь финал дописать?

— А, что там не дописано? По-моему, всё предельно ясно.

— Ничего не ясно, слепила второго в марте, он растаял, лужа высохла, и всё?

— И всё…

— А, поискать-то не надо что ли? Пропал мужик, и фиг с ним?

— Пропал? Куда?

— Кто бы знал?! В прошлый раз хотя бы я была в курсе, что жив, а теперь, вообще, никому не сказал! — и я уже не пойму, мы про книгу или про реальность.

— Что, всё бросил и исчез?

— Сначала секретаршу уволил, — значит, про реальность.

Господи, как же он меня вымотал! Полгода живу, как на пороховой бочке! И, главное, по-другому уже не могу! Вот, куда он провалился?! Все в поисках! Баба Нюра всю плешь проела, коря меня за жестокосердие, Инесса бедняга пострадала от любви, да ещё и выгнал, теперь Ирина места себе не находит! Весь женский род помешался на Аркадии Крылове!

— Что ещё скажешь? — хоть бы мысль какая в голову забрела, куда он подевался.

— Жёлтая пресса жужжит вовсю, ты в курсе?

— Моды не имею, читать подобное.

— А зря! Там только и пишут, что какая-то замухрышка, пардон, не мои слова, свела с ума одного из самых завидных женихов литературного бомонда, и он ушёл в монахи!

— Даже так?!

— Ну, или что-то, вроде этого, я тоже не любитель подобного чтива, но по работе приходится.

— В, монахи, говоришь?.. Ну это вряд ли. С его-то харизмой? В монастыре не дураки, он там любую молитву превратит в фарс. Разве что в послушники, да и то сомневаюсь… не возьмут…

— Марин, ты издеваешься?! — похоже, на нервах, — не в моих правилах совать нос в чужие дела! Впервые нарушаю. Аркаша двинулся на тебе, неужели не понятно? Чего вы там не поделили, не знаю, уверена, что это он облажался! Но все уже прекрасно поняли, что за твоей детской непосредственностью скрывался крепкий орешек! Считай, ты его сделала, может, пора простить?

— Он уже не раз облажался…

— У тебя есть на примете идеальный? Может, познакомишь? А то, живу на земле почти полвека, и ни разу не видела! — потом, вдруг спрашивает, уже совсем без пафоса, — ты его не любишь?

И я молчу, борюсь с этим, и проигрываю, потому что ответ прост и его не обойти и не проигнорировать,

— Люблю…

— А, чего ждёшь? Когда потеряешь?

— Потеряла уже… Разве нет?

— Вот если бы он тут сейчас порхал в своей манере, да сотрудницам глазки строил, креативными идеями сорил направо и налево, я бы не позвонила. А раз исчез, не потеряла.

— Оригинальная логика…

— Спрятался ото всех, значит ему плохо. После новогодних каникул почти месяц ждали, вернулся страшнее атомной войны, тоже твоя работа?

— Наверное…

— Куда мог подеваться? — пока разговаривали, я уже голову сломала, но не настолько его знаю, чтобы был большой выбор вариантов,

— Откуда он родом? Ты в курсе? — всего лишь догадка, но мне вспомнился старый пирс, уходящий обломками в море, и мальчик Кай с удочкой на этих развалинах.

— Не здешний, точно, — соображает Ирина, — откуда-то с юга. Какой-то маленький захолустный не то городишко, не то посёлок на море, не курорт, точно.

— А конкретней! Название?

— Найду!..

Спустя неделю

Вот и нужная станция. Стоянка поезда пять минут. Багажа у меня с собой немного, только дорожная сумка на колёсиках. Самый ценный груз при мне. И забывать о себе не позволяет, всё время общаемся, то он мне постучит, то я его поглажу,

— Ну, что, Крылов — младший, тесно? Маловато места для полёта? Недолго осталось, скоро вылетишь…

А пока мне помогают спуститься на перрон. Ух и жара! Июль и юг для меня вещи взаимоисключающие, сгорю моментом. Сейчас на мне белый в мелкий горошек сарафан, да широкополая панама, надеюсь плечи прикрывает. Хорошо, что скоро вечер, хотя бы не обеденное пекло.

Выхожу на привокзальную площадь, ну образно, площадь. Так, небольшая пыльная площадка перед одноэтажным зданием станции, с пожелтевшими от иссушающей жары газонами.

М-да, как-то даже не вяжется это тихое неяркое местечко с импозантным Аркадием Крыловым, все думают, что родился звездой с серебряной ложкой во рту, в родовитой фамилии, где-нибудь в центре Вселенной.

— Девушка, Вам в посёлок? — водитель единственного такси, припаркованного с краю площадки, завидев одинокую пассажирку, озирающуюся по сторонам, которую никто не встречает, явно, не местную, устремился на помощь.

— Не знаю.

— Вот, как? — удивлён, но тут же, предлагает, — скажите к кому, мне все знакомы, довезу с ветерком!

— Нет, не надо в посёлок, — я уверена, что найду его в другом месте, — Вы знаете, где находится старый пирс? Он почти разрушен, но может, Вы ещё помните?

— Помню, — смеётся, — и знаю! А вот, откуда Вы знаете?

— Один человек рассказывал, отвезите туда.

— Поехали…

— Ну вот, теперь отсюда вниз по тропинке и вправо, видите небольшую посадку, — объясняет таксист, — тропинка её обогнёт, и приведёт к старому пирсу… Но, что Вы будете там делать одна? Скоро вечер, темнеет у нас быстро, а до посёлка, сами видели, путь неблизкий, Вы с сумкой и в положении. Может, мне обождать?

— Не надо, спасибо, меня ждут там, — киваю в сторону пирса.

— Уверены?

— Да! — не знаю почему, но действительно уверена, что ждут.

— Ну, тогда, я погнал!

— Счастливо, — бросаю на прощанье, а сама уже качу свою сумку по тропике. Она отлого спускается к морю, и идти совсем нетрудно.

Издалека вода выглядела тёмной, но чем ближе, тем отчётливей убеждаюсь, Айс был прав, цвета аквамарин. По обе стороны от утоптанной тропы сухая степная трава, в которой, тем не менее, кипит жизнь. Цикады звенят оркестром, взмывают вертолётами стрекозы, потревоженные моим вторжением. Красота! Иду и радуюсь, чему не знаю, сердце замирает, вдруг, ошиблась? Притопаю на пирс, а там никого?

Ирина так и сказала,

— Поцелуешь новую родню, если найдёшь, осчастливишь новостью, что блудный сын куда-то запропастился, вот и вся авантюра. Ну, ладно, хотя бы скорым внуком порадуешь.

Баба Нюра рвалась ехать вместе,

— Куда ты одна в чужое место на сносях?!

— Ну, допустим, ещё не на сносях, до сентября если что, вернуться успею.

— Ох и отчаянная ты баба, Маринка! — покачала головой, а потом благословила, — с Богом!..

Вот и посадку миновала, море совсем рядом, уже слышу, как оно дышит. На воде полный штиль, никаких волн, гладь, но лёгкий приливный шелест воды о камни приятно будоражит, я уже близко.

Впереди несколько каменных уступов, оставляю свою поклажу около одного из них и дальше иду налегке. Огибаю последний и останавливаюсь в немом восторге: красота-то какая, петь хочется и взлететь!..

И ещё… бежать со всех ног к знакомой крылатой широкой спине, что застыла над каким-то важным делом. Что-то рисует или пишет в блокнот, рядом спиннинг, а вокруг чинным полукругом устроилось несколько разномастных котов в ожидании ужина.

На мне лёгкие сандалии с мягкой подошвой, и я крадусь бесшумно, даже не дышу в надежде сделать ему сюрприз. Коты не выдают, наблюдают молча. Вот я совсем близко, татуировка ничуть не теряется под загорелой кожей, отчётливо вижу каждое пёрышко колоссальных по размаху крыльев. Уже хочу коснуться, как тогда и обвести их целиком, но тут поплавок с бульканьем уходит под воду, и я шепчу на ухо забывшемуся в своём деле рыбаку,

— Пора! — карандаш в его руке замирает,

— Я ждал, — чуть громче моего, но тоже шёпотом. Он даже не удивился, будто знал, но уверена, не мог почувствовать, что я рядом, иначе бы не бросил писать на полуслове,

— Откуда?

— Все сюжеты написаны до нас, забыла? — соображать некогда, удочка ходит ходуном,

— Аркаш, тяни! — он откладывает блокнот и хватается за удилище. Немного водит им под водой, чтобы обмануть добычу, а потом, описав зигзаг, вытаскивает здоровенную рыбину. Конец спиннинга сгибается чуть ли не пополам, кажется, сейчас либо лопнет леска, либо сломается вся конструкция.

Но нет, ещё мгновение, и гигант бьётся на плоских, поросших травой плитах пирса.

— Вот это улов! — смеётся Айс, — не помню, чтобы здесь такие ловились!

Осторожно снимает её с крючка и, едва удерживая, несёт к воде.

— Ты что, хочешь отпустить?

— Конечно, смотри какой красавец!

— А, как же коты? — мелкие хищники и, правда, застыли в напряжённых позах.

— Так она ж, волшебная! А этим проглотам мелочи наловим, они тут с обеда дежурят, сытые уже, — смеётся Айс, — давай, старуха, не теряй время, загадывай скорей желания, пока не отпустил!

Рыба, действительно, до этого извивавшаяся в его сильных руках, замирает, будто готова меня выслушать. Я соображаю быстро,

— Хочу, чтобы мой старик никогда меня больше не обманывал, не взглянул ни на одну старуху, какой бы красавицей ни была, чтобы оставался всегда только моим… — тороплюсь, чего ещё стребовать с рыбки, но Айс опережает,

— И чтобы мы жили долго и счастливо, и умерли в один день! — и выбрасывает её в море. Лишь успеваю добавить вдогонку,

— Но не скоро! — рыба, как будто всё поняв, и приняв во внимание наши пожелания, показывается из воды и, кивнув, или мне показалось, уходит на глубину, махнув на прощанье хвостом…

— Аркаш, а чего ты в блокнот записываешь всё время? — мы лежим на одеяле в саду под тенью абрикоса и лениво пережидаем жару. Его родители так рады, что готовы меня усадить в красный угол и молиться, или на руках носить, но я хочу лежать именно под абрикосом на одеяле, и чтобы кроме любимого мужчины, рядом никого не было.

— Так, мысли о жизни, — отмахивается, — не знаю, что выйдет.

— Ты снова пишешь? Это здорово!

— Посмотрим, кажется, поймал ветер. По крайней мере, появилось желание…

— У тебя получится, я знаю! — в это время в подтверждение моих слов, оживает живот, вернее, его обитатель, — ой, — смеюсь, — видишь, он тоже в тебя верит!

— Можно? — спрашивает опасливо.

— Конечно, пора уже познакомиться отцу с сыном.

— Приве-ет, парень, — шепчет, прижавшись тёплой щекой к животу и положив широкую ладонь на ожившее место. В ответ, затихают,

— Кажется, прислушивается, — смеюсь.

— Зачем ты сказала, что он не мой? — поднимает обиженный взгляд, опаляя бездонной синей прохладой.

— Пошутила…

— Убила!

— Не умер же?

— Не поверил…

— Аркаш, ты откуда знал, что я тебя найду? — сразу хотела спросить, но пока рыбе желания загадывала, позабыла.

Он поглаживает мой внезапно затихший живот, и удивлённо спрашивает,

— Ты «Марианну» свою читала?

— Интересно, глупее вопросы бывают или нет? Она ж моя! Чего я не знаю?

— Наверное, эпилога, — смеётся главный редактор моего романа.

— И что там? — кажется, догадываюсь: он, как обычно, в нём поработал!

— Возьми да прочти, — пожимает плечами.

Мне не лень подняться и побежать в дом, чтобы найти там книжку, хоть один-то экземпляр с собой всегда таскаю, мало ли, подарить хорошему человеку захочется.

Так-так, листаю страницы!

Вот балда, говорила же Ирина про редактуру, а я пропустила мимо ушей. Вернее, думала, ошибки подправят, изменят разбивку глав, если нужно, но чтобы дописать концовку? Даже в голову не пришло!

Сразу открываю на последней страничке, чего листать понапрасну:

«…Марианна, как мотылёк в белом воздушном платье спустилась к самой воде. Тихонько подошла сзади и обняла, ничего не подозревающего мужчину, склонившегося над письмом. Письмом, адресованным ей, уже неизвестно, каким по счёту, из написанных, но так и не увидевших адресата… не отправленных…

— Сам скажи! — шепнула, — бумага ни к чему, хочу от тебя услышать!

— Люблю! — получилось в унисон: я прочла последнее слово, а Аркадий, стоя в дверях, сказал одновременно со мной.

— Это чудо!

— Всё, как просила, помнишь?..

Стихотворение автора.