Россия. Темные допетровские времена. Гонения на целое сословие ‘веселых людей’ — скоморохов. После погрома ростовской ярмарки тяжелораненый дружинник князя Прохор попадает в плен к скоморохам. Восстановить его здоровье берется хромая знахарка Василина…Мир произведения, персонажи, события — плод фантазии автора. Любые пересечения с современностью случайны.
Действующие лица.
Прохор — ратник дружины князя — не хлипкий телом мужик.
Василина, Лина — скоморошечка, знахарка, лекарка, немного прихрамывает.
Потап Пантелеевич, Пантелеич — бывалый скоморох, глава балагана.
Ариша — дочь Пантелеича, подруга Василины.
Князь. Княже — почти самовластый глава региона по тем временам.
Атаман дружины князя.
Обычный воин-дружинник.
Стражник.
Массовка — скоморохи в рубахах в горох, в колпаках, ратники в традиционных мундирах эпохи.
Время действия — середина 17-го века, незадолго до церковного раскола. Россия. Ростовская ярмарка.
Пролог.
Читает один актер.
Удивительная реакция — смех. Искренний, как у младенца от щекотки, ироничный после дружеской шутки, сатиричный от карикатуры на видного деятеля, истеричный на грани нервного срыва, когда человек объятый ужасом начинает выкрикивать его из себя смехом. Отчаянный, грустный, даже последний, так как, есть культы, в которых усопших принято провожать в лучшие миры не слезами, а именно смехом, чтобы им там жилось веселее.
Долгое время на Руси роль смехотворцев исполняли скоморохи. В расцвете этой культуры они представляли собой особое сословие — пласт общества, занимающийся одним делом. Жили скоморохи в подвижных балаганах, кочевали по стране в поисках ярмарок, гуляний и пиров, где искусство могло быть востребовано. Несли людям радость.
Но жизнь самих скоморохов была отнюдь не веселой…
Часть первая.
Картина 1.
Под звуки удаляющейся драки — лязг мечей, удары дубин друг о друга, всеобщий гомон и крик, открывается занавес. На сцене полный хаос. Перевернутые лавки, латки. Рассыпаны продукты, товары, рваная бумага и ткань повсюду. В центре поваленная телега, возле нее раненый дружинник Прохор лежит. Лоб в крови, рубаха порвана. Почти в бессознательном состоянии стонет и бредит от боли.
Выбегает Василина с подружкой. Пола платьев порвана, волосы растрепаны. На лицах сажа, царапины. Вид очень встревоженный, озираются. Что-то настойчиво ищут под страхом. В поисках своих быстры и ловки.
Арина [подруга Василины. Далее А] Дался тебе оберег этот. Вернется дружина — получим мы с тобой на ягоды с орехами. [развернув подругу за руку] Бежим отсюда, Линка, ведь сложим головы.
Василина. [далее В.] [резко вырвав руку] Нет.
А. Ну пропадем же.
В. Перестань хныкать. [строго] Ты сама увязалась. Иди не держу. Найду без тебя.
А. Ну уж нет. [сквозь слезы, но твердо] Ушли вместе, а придем врозь. Что мне остальные скажут?
В. Значит, помоги лучше, скорее сыщем. Вон там глянь
А. [чуть с обидой] Там нет, смотрела уж.
В. [сменив тон, приобняв подругу] Мне самой боязно. Но этот оберег мне от бабушки. Единственная память о ней. Давай найдем, Ариша.
А. Хорошо. Ты за телегой посмотри. Может он там.
Василина идет за телегу и находит там Прохора.
В. [с ужасом вздрогнув] О-ай, Ариша, подойди скорей.
А. [с легкой насмешкой] Ты так кричишь, будто мертвеца приметила, [подойдя к телеге, с каждым шагом меняясь в лице, столбенея] И-и-и правда, мертвец… [придя в себя, резко дернув подругу за руку] Бежим, Лина.
Они вместе делают несколько быстрых шагов назад, но Василина останавливается, отпустив руку Арины.
А.[запыхавшись] Оступилась? Помочь?
В. Мне нет. [задумчиво] А ему?
А. Кому?
Василина, повернувшись к Прохору, указывает на него рукой.
А. [с ужасом] Линка, ты малахольная, он же мертвый. Мы мертвому не поможем.
В. А если он жив…[резко] Ты себя простишь потом?
А. Да смотри сколько-крови-то…
В. Ты крови испугалась? Я — нет.
А. Смелая значит. [с вызовом] Вот и щупай тогда его сама, раз смелая такая.
В. [подойдя к Прохору, трогает его за руку, дрожа при том] Рука теплая, значит живой, Богу слава. [начинает осматривать, со знанием дела] Зримых ран мало, поэтому кровь не его, вот синяк в пол лица, сильный удар претерпел, бедный.
А. [отойдя от страха, потрогав Прохора] Бедный? На нем одежда дружинника.
В. Это не мешает нам помогать ему.
А. [возмущенно] Но он наших ребят бил.
В. А ты видела? [закончив осмотр, деловито] Так ноги целы. Может и передвигать он ими по привычке сможет. Ты слева бери, я справа.
А. [совсем спокойно] Лин, а оберег как же?
В. Теперь он пусть меня хранит, бережет. Только бы поправился.
Поднимают Прохора со стонами и уводят со сцены.
Картина 2.
Кибитка Василины. Обычная девичья комната, по сути, в небогатом убранстве. Все предельно аккуратно и чисто. Стол. На нем свеча, перо, бумага, лекарственные травы в пучках, пузырьки с отварами и настойками, маленькие весы. Над столом маленькое окошко, в нем солнце. На подоконнике цветы. Рядом со столом нечто вроде топчана, он прибран лоскутным покрывалом.
На топчане лежит Прохор. Раздет до пояса, весь в поту, ему жарко. Приходит в себя потихоньку. Со стонами открывает глаза. Пытается подняться на руках, но руки проскальзывают по шелку. Набравшись сил, со второй попытки все же присаживается, пошатнувшись, держится за постель твердой хваткой. Голова идет кругом. Взгляд туманный. Озираясь вокруг, осматривает кибитку, явно не узнает обстановку.
Прохор [далее П.] [не членораздельно, с волнением] Господи, где это я… [с тревогой] Люююдиии…
На крик уходит много сил, он падает обратно на спину.
Входит Василина.
В. [с легкой улыбкой] И чего это мы кричим как птах, правда, охрипший. Люди, люди… Люди на блюде, а мы на тарелке. [деловито] Смотрю, вспотел ты, бедный, но это и хорошо, вся хворь из тебя потом выйдет. [подходит к столу, наливает отвар] Тебе попить надо
Подносит к губам Прохора кружку.
В. Пей сокол ясный. Ты хоть и раненный, но не ощипанный.
П. [сделав глоток, морщится] Тьфу, гадость….
В. Ой гляньте-ка, сморщился. Гадость ему, видите ль. [отхлебнув из кружки, вздрогнула] Ну… не квасок сладкий, конечно. Перестоял малость, ядреный настой. Да и ты не хилый малый. Вон красивый какой. [провела рукой по телу] Да и потом [пригубила еще] Пить можно. Зато жажды не будет. Пей, сизокрылый, чай, не яд, а отвар целебный даю тебе, чтоб силой наполнить.
П. [отпив немного] Ты кто, видно, лекарка?
В. [отдав Прохору кружку] Почти так.
Как на зорьке.
Песня Василины.
Ой, как на зорьке, на заре,
Девица гуляла.
Ой, босиком да по росе
Травы собирала.
В тот лесок пошла она,
Чтоб унять тревоги.
Ой, а роса-то холодна,
Застудила ноги.
Припев.
Почечки, травинушки,
Листики рябинушки,
Соберу я в срок,
То-то будет прок.
А ей и холод не по чем,
Всё себе смеется,
Ой, да сердечко горячо,
Согревает, бьется.
Нет на душе обид и круч,
И по ветру косы.
Ой, выйдет солнце из-за туч
И согреет росы.
19 11 2018 г
П. [вновь приподнявшись на трясущихся руках] Но как я здесь очутился?
В. [бережно опустив его плечи обратно на постель] Вставать тебе пока рано, пусть голова отойдет немного. А как сюда попал, так мы с Аришей помогли тебе добраться.
В. Вы на руках несли?
В. Волоком. [будто опомнившись] Но ты нам помогал, перебирал ногами. Ты — крепыш.
П. Это я тебя маленькую на руках носить должен.
В. [с огоньком в глазах] А хотел бы?
Прохор хотел ответить, но закрыла ему рот.
В. Не отвечай. Ты устал. Да и у меня дела. В балагане их ой, много.
П. Подожди, а я? Что со мной?
В. [со знанием дела и сожалением] Досталось тебе по голове сильно. Поэтому и идет она кругом. Но это пройдет, если правильно лечить.
П. Ты уж лечи меня правильно.
В. Добро. Не хмурься. [немного отойдя, оглянувшись, с улыбкой] Меня… На руки….
Убежала с заливистым смехом.
Картина 3.
Та же обстановка. На топчане уже прямо сидит Прохор. В его руках сухие травы, взятые со стола. Плетет из них веночек для. Входит Василина и Прохор прячет венок под покрывало, быстро поправив, сделал вид, будто ничего не происходит.
В. [заподозрив неладное, с озабоченным видом, но с улыбкой на устах] Слава Богу, тебе лучше, уже вот сидишь прямее. [пробежав по кибитке взглядом, остановила его на столе] Я очень рада…
П. [пытаясь отвлечь Василину] Что-то зябко сегодня, не к дождю ли дело.
В. [озабоченно смотрит на стол, немного в себя] Дождь… Нет, дождя не будет. Ряска не цвела. А вот ромашка…. На столе лежал пучок ромашки. В ней солнца много, чтоб кровь твою растворить.
П. [суетливо, быстро соображая, что ему делать] Э-э-это ромашка? Я думал васильки. У них у сушеных вкус одинаковый.
В. [с легким вызовом] Ничего он не одинаковый. Даже запах у ромашек нежнее. [чуть с обидой укоризненно, снисходительно] Много б ты понимал.
П. [чувствуя скорое разоблачение, стыдливо] Я же не знал…
В. [набирая обороты напора] Верно. Ты не знаешь вкус ромашки. Ее я тебе не давала еще. Рано тебе было. [взглянув на Прохора со сталью] Где мой сбор?
П. [опечаленно] Прозорливая. На мякине не проведешь. [откинув покрывало] Прости. Вот хотел порадовать. Недоделал немного.
В. [озарившись в лице, взяв венок дрожащими от трепета руками смени тон до трогательного] М-м-меня… П-п-порадовать…?
П. [смущенно] Ну, да.
Василина отходит в сторону, закрывает лицо руками, начинает тихонько всхлипывать.
П. [встревожено] Прости, прости, милая… Я не мыслил… Не хотел тебя обижать. [пытается встать, но падает на топчан] Я поправлюсь и соберу тебе еще и ромашек, и васильков.
В. [отбросив венок на топчан, подбежала к Прохору] Не вставай, тебе пока нельзя. [приобняв Прохора, со слезами на глазах] Бог с ними с ромашками. Я расплету только их. Так они потеряют свою силу. Но не обиделась я совсем даже. Спасибо тебе. Мне очень радостно, правда.
П. [снова поднявшись на топчане, сел прямо] Чего же тогда плачешь? Я ведь от сердца подарил, ты же со мной как с дитем малым возишься.
П. Я лишь помогаю тебе победить хворь, ты сам бравый парень и быстро справишься. А это… [смахнув слезинку, скромно, смущенно] Ты первый кто сплел венок для меня…
Пророческий венок.
Вы цветочки-лютики, травушки-муравушки,
По лесу дремучему собирала вас.
И плела особенно, по заветам бабушки,
Каждая травиночка чтоб ласкала глаз.
То я горемычная, все боялась мучилась,
Ночку перед праздником вволю не спала,
Лентами атласными украшала лучшими,
С трепетом и чаяньем свой венок плела.
Припев.
И поплыл венок
По воде-реке,
Где же мой дружок?
Не ответил мне.
И в пучине волн,
Злых, простуженных
Не сказал мне он,
Где мой суженый.
И тропой звериною, страшною, раскосою,
Прямиком что к реченьке через гарь вела,
Я в одной рубашечке ситцевой да босая
Свой венок пророческий не страшась несла.
Огоньки и лютики, полевые травушки,
Мне милее цветиков в целом мире нет,
Но не плыл веночек мой, шел ко дну как камушек,
‘Видно, счастья нет тебе’. Был таков ответ.
22 11 2018 г.
В. [взяв венок, расплетая его] Но, ты ведь не знаешь меня совсем, и даже имени моего не знаешь.
П. Ты меня спала, и теперь лечишь. Этого мне с лихвой хватит. Но я буду рад тебя познавать. Я — Прохор.
В. [смущенно, задумчиво] Василина.
П. Ну вот и знакомы теперь.
В. [в сердцах вскочив, выбегая из кибитки в слезах] Но я, хромая и кривая.
Василина убегает.
Часть вторая
Картина 1.
Обстановка та же — кибитка Василины. Прохор пытается встать. С усилием спускает ногу затем вторую. Через силу, задержав выдох, встает. Ноги его дрожат. Он делает тяжелый шаг и падает на стол. Раздается страшный грохот. Все, что было на столе падает и разбивается. Прохор, поднявшись на руках, пытается достать чашку. Она мокрая и выскальзывает. Прохор, пошатываясь, едва удерживается на столе. На шум вбегает Василина.
В. [впопыхах, встревожено] Что случилось? [подойдя к Прохору] Тебе хуже стало? [встряхнув его голову] Голова? [поводив ладонью по лбу] Кругом идет?
П. [с виноватым лицом, будто извиняясь] Да качнуло вот. Хотел за тобой пойти, но шагнул, и вишь, как вышло неловко. [потянувшись вновь за чашкой] Я подыму, может…
В. [строго, тоном начальника] Так. Сиди ужо. [смягчив взгляд и тон, еще раз встряхивает голову] Лечу тебя, лечу, голову правлю, а ты кибитку мне разносишь. [руки в боки, чуть улыбаясь взглядом] Вот и помогай людям.
П. [виновато осматривает плод своих начинаний] Так вышло, прости. Но я попробую собрать все.
В. Горе луковое. [берет его под руку] Давай сначала встать попробуем, на топчан перебраться. Осторожно поднимаемся.
Прохор с помощью Василины потихоньку, но уверенно поднимается на ноги. Делает пару шагов и садится на топчан.
П. [с удивлением] Я не могу понять. С тобой мне встать было легко, и шаг получился легче. Почему, Лина?
В. [со знанием дела, важно] Твои ноги очень крепки и выдержат многое. Но тело твое еще слабое. Оно как будто теряет опору, когда ты встаешь. Сейчас опорой была тебе я и ты устоял. Кроме того, я — девочка и это — главный твой стимул.
П. Почему главный?
В. Все просто. [с улыбкой потрепав его по щеке] Ты, как настоящий воин, сейчас помогал больше мне, чем себе. Я почувствовала это и смогла соединить две наших силы в одну. Твоя сила была крепче.
П. Но я же слабый. [махнув рукой, указывая на стол] Я же упал на стол, а него на пол.
В. [улыбнувшись, погладила его плечи] Наверное, я лучшая опора, чем стол. И потом. Кто сказал, что ты слабый?
П. Ты. И правильно сказала.
В. Я? Не помню такого. Я сказала, что тело твое слабо. Это да. Пока оно правда не сильное. А про тебя я и не говорила ничего.
П. [пытаясь возразить] Но я — человек. Человек и есть тело.
В. Нет, Проша, человек есть душа.
Душа есть божий свет.
Как говорила бабушка,
‘Душа есть божий свет,
И ты неси, не жалуйся,
Его сквозь кручи лет’.
Душа не ранит колышком,
А лечит не спеша,
Ты видишь это солнышко?
Оно и есть душа.
Припев.
Кто ты мне враг, иль друг надежный,
Не разгадать на раз, два, три.
Не видно душу под одежкой,
Она запрятана внутри.
В огонь и в воду ли с размаху,
Иль в полдень схлынешь как роса,
Не видно душу под рубахой,
О ней расскажут лишь глаза.
В одном суть мира твердая,
Коль помыслы верны,
Душа не будет черная.
Черны бываем мы.
А где греху раздолие,
Спасенья вовсе нет,
Но бабушка мне молвила,
‘Душа есть божий свет’.
24 11 2018 г.
В. [собирая с полу посуду] Вот скажи дорогой Проша, какой бес и куда тебя так понес-то?
П. [насупившись] Ты тогда ушла. Ты расплакалась. Я испугался, что обидел тебя. И пошел за тобой. Чтоб прощения попросить. Сказать, что не думал, что тебе так дороги эти цветочки. Я обещаю, как поправлюсь, соберу тебе их целую поляну, только скажешь какие именно надо. Просто не думай, Лина, что я нарочно, хотя нарочно, конечно… мысли путаются…
В. [закончив уборку, со спокойной доброй улыбкой] Этот венок мне очень дорог. [Прохор пытался что-то сказать, но она аккуратно пальчиком закрыла ему рот] подожди, Проша, подожди. Тихо-тихо. Не говори, я прошу ничего, я знаю, что ты мне поможешь их собрать и высушить. Дело не в этом. Послушай, будь добр, сейчас меня. Я прошу. Ладно?
Прохор согласно махнул головой.
В. Мне не просто об этом думать, тем более говорить, но я постараюсь. Это только для тебя, чтобы ты понял меня. Дело не в этих травах, дело во мне. Я не помню своих родителей, меня воспитывала бабушка, может быть даже не родная, сама она об этом никогда не вспоминала, а я не спрашивала, маленькая была, наверное, поэтому. Шли годы — бабушка старела, я росла. Когда заметила, что хожу не так, как остальные дети, спросила об этом бабулю. Она честно сказала, что я не должна была родиться, но во мне было столько жизни, что Господь мне помог. Он дал мне все как у обычной девочки, кроме ног. Нет, не потому, что хотел обидеть. Он дал еще что-то такое, чего я тогда пока не знала, как не знала этого и бабушка. Но это нечто должно очень помочь мне когда-нибудь дальше. Непременно и точно поможет. Она поцеловала меня и сказала, что я необычная. Но быть необычной в то время мне совсем не хотелось. Я мечтала бегать как все дети, играть на лугу в салки или жмурки. Слова же бабушки не сочла тогда за правду. Мне казалось, она просто пыталась меня утешить. Даже наоборот стало немного обидно, что бабуля не говорит всей правды, но она так тепло мне всегда улыбалась, что я не могла бы долго сердиться на нее. Да и как сердиться на единственного в мире родного человека? Время от времени бабушка жаловалась на здоровье. Сейчас я понимаю, чем она болела и уже смогла бы ей помочь, но тогда… Тогда была маленькой и глупой. Слишком глупой для помощи другим людям. Бабушки не стало на Коляду. И оставался у меня от нее лишь оберег. Недавно и его потеряла. Жаль. Он мне напоминал о ней
Василина смахнула слезинку. Прохор, молча, обнял ее.
В. Была зима, Коляда. Мне было страшно и холодно. Страшно от одиночества, от неуверенности в том, что будет. Завтра. Через месяц. Через год. Ведь кем я была? Маленьким комочком бед. Ни к чему не пригодная куколка, только живая, за которой необходим пригляд. Считала я что, раз не должна была родиться, то жить мне не зачем. Наблюдая за работой деревенский девушек летом в поле или зимой в амбаре, понимается их нужность семье, роду деревне. Они плачут вечерами от усталости, их руки часто покрыты мозолями и натруженными синими винами, нет слов. Но проснувшись на завтра, они услышат, 'Пора' и поймут, что нужны. Без них некому сажать, жать и молотить в амбаре. А я? Кто меня может куда-то позвать, глядя на мои кривые да хромые ноги? Людям и в голову это не может прийти. Да жать, думаю, руками смогла бы. Но меня нужно было как-то перенести с места на место. Я тогда почти не двигала ногами, он слабы были, как плети. Это нужен еще один здоровый мужчина. Пусть лучше он снопы вяжет.
Коляда — праздник народный. Можно поколядовать в любом доме. Подарить хозяевам радость и прославить их дом. Отогнать беды и нечисть, и привнести благодать и процветание. Пришли скоморохи и в нашу избенку, правда, бабушки уже на свете не было. Подать в благодарность им я ничего не смогла, да они и не просили. Просто сняли свои козьи и бараньи маски и посмотрели на меня. Кто-то с состраданием, кто-то с доброй ободряющей улыбкой. Двое крепышей взяли меня под руки, долго кружили по избе. Впервые я поняла, что такое птичий полет и свобода. Потом два маленьких карлика защекотали меня почти до слез, я так никогда не смеялась. А в конце староста предложил, пойти с ними. За мной бы и присмотрели, и помогли. Силачей в балагане много, поднимут как пушинку и переместят куда потребуется. Работы там хватает и той, что мне придется по плечу тоже. Чего не знаю, научат, чего не смогу, не дадут. Например, с моими здоровыми руками, я могу шить им костюмы. Свой хлеб у нас все едят честно. Как поправишься, покажу тебе наш труд скомороший. Быть может, и ты останешься, но неволить не станем. У меня же тогда выбора не было. В деревне я никому не была нужна. Тут либо в монастырь, либо в скоморохи. Где ближний монастырь я не знала, а скоморохи сами меня нашли. Но, ты не думай, я не жалею, и очень тут счастлива.
Здесь все общее. Каждый участник важен и играет свою особую роль. Общее горе и радость одна на всех. Мне многие первое время тут помогали. Низкий до земли поклон всем скоморохам и потешникам. Но больше остальных мне помогала баба Варя. Ты знаешь, Проша, из-за длинного носа, она всегда играла бабу Ягу. Наверное, это ей нравилось. Баба Яга очень разумная и мудрая. Такой была и баба Варя. Она знала каждую травинку в лесу, и умело применяла знания для лечения недугов людей. Сначала лечила скоморохов в балагане, со временем стала продавать свои снадобья возле наших шатров и на ярмарках. Мне она делала ванночки из отвара хвои, он расслабляет мышцы, и потом разминала их особым способом. Ноги постепенно стали чувствовать тепло ее рук, потом я встала, потом пошла. Не сразу, конечно, через боль и слезы, через дрожь. Сначала с поддержкой бабы Вари, после сама по стеночке и с посохом. Теперь я кривая и хромая, а сама ходить могу. Если бы ты знал, какое это счастье — самой двигать ногами и перемещаться шаг за шагом. Мне не просто, часто очень тяжко. Ноги как будто наливаются горячей смолой и становятся неподъемными так, что, кажется, тонкая кожа вот-вот лопнет. Но я встаю и иду, потому что так надо. Баба Варя передала мне свои знания и ушла из балагана навсегда. Скоморохи так пустуют, когда чувствуют, что век их подходит к концу. Но она еще жива. Знаю. Чувствую.
Ты знаешь, тут все как братья и сестры для меня. О мужчине и о семье я никогда и не думала даже. Эта часть меня спала крепко и долго, и вряд ли бы проснулась. Я всегда считала себя не очень красивой. На Купалу, когда девушки гадают на парней, запуская венки по воде, мне приходилось отходить и смотреть со стороны. Мною сплетенный всегда тонул, а подарить другой никто не сподобился. Ну, кто захочет плести венок своей судьбы для девушки, хоть и доброй, но хромой и кривой? Ведь одно дело пойти к ней за отваром коры дуба, чтоб при цинге десна не кровоточили. Она всегда даст с улыбкой, перекрестит на дорожку, вечером помолится за твое здоровье, а при встрече обязательно спросит о твоих деснах, о которых ты сам уже и думать забыл. Она приветлива и заботлива к каждому, кто к ней придет. С чем бы ни приходили. Порой, даже просто поговорит с больным и недуг проходит. Она хорошая. Но жить с такой — держать за нее ответ всю жизнь. Трястись от волнения, когда ее случайно шатнет на бугорке. А вдруг не поймаешь вовремя. Потом до конца жизни себе не простишь. И совсем невдомек, что она научилась падать и подниматься, ее жизнь этому научила. И не понимают они, что знает она свою болезнь лучше всех, она сама лечит себя и теперь других. Она ангел, к которому и прикоснуться нельзя… Не надо было тебе плести венок, ведь любовь не для меня.
Любовь не для меня.
Растолкуй, свирель моя презвонкая,
Ты стара, и, верю, знаешь все,
Сколько оставаться мне девчонкою?
Тяжко одиночество мое.
Будет ли однажды чаша полная,
Хватит ли в душе моей огня?
Но свирель моя была безмолвная,
Видимо, любовь не для меня.
Припев.
Будь ты хоть царицей в граде стольном,
Хоть ходи с протянутой рукой,
Нет любви? Ну, значит, не достойна,
И хоть плачь, мой друг, хоть песни пой.
Есть судьба, и ею будь довольна,
Не заключишь с Богом договор.
Нет любви? Ну, значит, не достойна.
Хоть звучит как будто приговор.
Верю в это тайне гадание,
Скоро ли кончина этих мук?
Не прошу тебя, а заклинаю я,
Ты издай, родимая, хоть звук.
Пересвист услышу твой отчаянный,
Разольется по душе покой.
Но свирель ответила молчанием.
Знать, любовь навеки не со мной.
26 11 2018 г.
П. Но венок уже сплетен и подарен.
Картина 2.
Двор балагана. Всюду шатры, палатки, кибитки. Сушатся зимние вещи — шубы, валенки. Горят костры и большие факела для освещения пространства. На кострах варится пища. Бегают люди. Доносятся звуки музыки. Играют рожки, гусли, перкуссии типа трещоток. В общим люди готовятся толи к отъезду, толи к представлению. Некое общее волнение, суета на грани хаоса.
Василина вылезает из своей кибитки. Осторожно выводит Прохора. С непривычки его шатает и ведет в сторону. Василина ловит его за руку. Дает ему посох.
В. [заботливо, ласково] Ступай помаленьку, не спеши и не бойся. [уверенно] Ты не упадешь, пока со мной. Придержу, где надо, не дам даже подумать о падении.
П. [вдыхая воздух] Хорошо, как. [чуть прикрыв глаза] Будто вечность на улице не был.
В. [с согласной улыбкой] Да, я знаю это чувство упоение вольным воздухом, когда жадно дышишь, а надышаться не можешь.
П. [все с тем же блаженным видом] Запах свободы и радости.
В. [заботливо приобняв Прохора] Там лавочка есть, пойдем, сядем. Тебе трудно пока стоять долго. Мышцы еще не окрепли.
П. [храбрясь, бахвалясь] Да все в порядке. Я же быка голыми руками с одного удара сносил. [увидев крепкий взгляд спутницы] Сносил, правда, давно и не быка, а так, теленка. Лучше конечно сесть.
Идут к лавочке, садятся.
П. [осмотрев обстановку] Скажи, Лина, куда все спешат так оголтелое, что-то стряслось?
В. А… [отстраненно махнув рукой] Тут всегда что-нибудь сотрясается. Мы — люди веселые, а потому шебутошные. Что ни день, то представление. Я раньше тоже дивилась, теперь привыкла. Здорово же. Не скучно, во всяком разе. Переполох какой-то в балагане должен быть всегда. Так говорит наш староста.
Мимо проходит подруга Василины.
А. [с улыбкой] Добрый вам вечерок, голубки сизые. [шутя, пытаясь задеть] Вы так сладко тут воркуете, аж завидки берут.
В. [стыдящим тоном] Ариша… Я вывела Прошу погулять. [посмотрев на Прохора поняв, что может его обидеть] Помогла ему выбраться.
А. [шуточно завидуя] Ага, я бы тоже такому пособила. Глянь, косая сажень в плечах. Ух, крепкий какой. [подмигнув подруге] А, Линка?
В. [шутливо замахнувшись на нее] Я тебе сейчас дам и ах, и ух. Вот приди ко мне за отваром еще…
П. [грустно, смотря в землю] Сажень-то она косая, конечно, но толку теперь от нее… Два шага ступить не могу без помощи. Ноги, словно не мои, да и руки тоже.
А. Это не беда. Лина обязательно с недугом справится.
В. [активно возражая] Нет, нет, справится сам Проша, я же только помогу ему.
А. [лукаво] Я уж не знаю, как там у вас будет. Вам виднее.
В. [одернув подругу] Арька…. У меня есть трава и от языка твоего длинного да болтливого.
А. Это как же я без языка-то? [суетливо] Мне пора. Пока, голубки.
Ариша убегает.
В. Ариша — добрая девчонка. Мы с ней ровесницы и потому понимаем друг друга. Болтушка, конечно, но не вредоносная. Секретов не выдаст никогда. Очень преданная подружка, да и делить нам нечего. Конечно, она — дочь старосты, но в балагане я уже давно, и знала Понтелеича, еще, когда тот был обычным скоморохом, а Аришу еще маленькой помню, как и она меня. Ты не бойся, она никому лишнего не расскажет, и голубками нас называет от радости за меня. Живая она — Аришка.
П. [будто дополняя] Смешливая она.
В. [толково] Это ты верно подметил. Смешливая. Да мы все здесь смешливы. Смех — наша работа.
П. [с едва заметной язвинкой] Но разве не стыдно, когда смотрят и смеются над тобой?
В. [скрывая обиду] А за что стыдно? Мы же не себя продаем, не душу свою, а только свой образ.
П. [с интересом] Это как?
В. [встав с лавки] Смотри. [сняв с шеи платок, повязав на голове концами вперед, пригнувшись] Так я — бабушка старая. [повязав платок назад, выпрямив спину] Так — мужняя жена, мудрая и строгая. [скинув платок, распустив волосы, лихо повернувшись вокруг своей оси] Так — девушка незамужняя, лихая, веселая. Это все я, но не я. Я словно бы в маске. Понимаешь?
П. [задумчиво] И люди смеются над этими масками, а не над тобой самой?
В. [взволновано] Да, конечно, Проша, конечно. Смеются они над теми обликами, что мы им показываем. Не то, что раньше на улице…
Василина горько вздохнула.
П. [с сочувствием] Раньше над тобой смеялись?
В. [отведя взгляд в сторону] Смеялись или боялись. Одинаково не очень приятно.
П. [свирепея] Будь моя воля, всем бы головы оторвал.
В. [погладив Прохора по плечу, тихо, с улыбкой] Всех голов не перервешь. Да и потом, я простила их.
П. [все еще возмущенно, махая руками] Но почему, они же смеялись, как простить?
В. [взяв его руки в свои] Это очень просто. Поверь. Ну кто я для простого человека? Диковина невиданная. Человек встречаясь с такой очень боится. Это правильно. И я бы боялась. Одни начинают дрожать, другие — смеяться, наверное, скрыть свой страх. Но если им оторвать голову, они вряд ли перестанут меня бояться.
П. [почесав затылок] Ты права. Не всегда, оказывается, нужно рвать головы.
В. Именно. И тогда остается только простить их невежество и страхи, и все.
П. [поражённо] Знаешь, Лина, ты не диковина, ты — диво.
Диво.
Диво дивное мое, распрекрасное,
Слов не хватит, чтоб тебя описать,
Ты и зорюшка лучистая, ясная
Что так любит спозаранку вставать,
Ты — долина плодородности полная,
Лишь бы дождик не прошел стороной,
Ты и пчелка терпеливо-упорная,
Ты и ангел, что стоит надо мной.
Припев.
Я любуюсь тобой, диво дивное,
Жадно взгляд твой ловлю и вдох,
Хоть здоровье пока незавидное,
Может, рок мой не так уж плох.
Счастье редкое выпало видно мне,
Век бы в радости крест целовать
Я любуюсь тобой, диво дивное,
Как еще мне о том сказать?
Света полное мое, диво чистое,
Как слеза младенца, что, горяча,
Драгоценное мое, будто истина,
Благодарен за касанье плеча,
За улыбку озорную, невинную,
За тепло, что ты мне даришь любя.
Распрекрасное мое, диво дивное,
Слов не хватит описать мне тебя.
28 11 2018 г.
В. [спокойно с осознанием] Да нет, Проша, никакая я не дива. Обычная девушка с необычными ногами. У меня такие же женские мысли и желания. Так же люблю посудачить с подружками, но не чтобы осудить, упаси Господь, а сделать выводы из уроков хотя бы чужих жизней, чтобы потом посоветовать кому-нибудь нужный выход. Ко мне ведь идут не только за травами и снадобьями. Иногда лечить надо не тело, а больше душу человеческую. Она гораздо чувствительнее к болезненным ранам. Как каждая нормальная девушка, я хочу свою семью. Да хочу. Но давлю в себе это желание. Я понимаю, что наверняка не смогу дать столько любви своему суженому, сколько он заслуживает уже тем, что он выбрал меня. Так думаю. Но, если мне выпадет случай, буду ломать себе ногти и кости, но сделаю все, чтобы сохранить тепло в очаге. Я сама не тороплю этот случай, но, если он придет, буду счастлива ему.
П. [растерянно] Лина, я…
В. [прикрывая рот Прохора ладошкой] Проша, не нужно ничего говорить, еще не время. Сейчас надо, чтоб ты поправился. [отвлеченно] Зябко что-то. К вечеру похолодало. [прижавшись к Прохору] Пойдем в кибитку.
Они уходят.
Часть третья.
Картина 1.
Лесная поляна. Поет сверчок. Слышится соловей, кукушка. Шумят кроны деревьев при ветре. Общая атмосфера покоя. Очень тепло и светло. На поляне поваленное дерево, большой пень, кусты, трава. Кое-где цветы, ягоды. К дереву идет заячья тропа. В центре немного вытоптано людьми. Видно, что место вроде бы глухое, но знакомое грибникам, охотниками эта поляна используются для отдыха — привала.
На поляну входят Василина и Прохор. Он идет уже уверенно. Посох использует скорее, как трость для жангляжа, чем по прямому назначению. Идет, дурачится перед Василиной, всячески пытаясь отвлечь ее внимание. Она, с виду подыгрывает ему, но идет с лукошком уверенно, зная, куда и зачем.
В. [озорно глядя на Прохора] Ох, и баламут же ты редкий. Бравый скоморох из тебя бы вышел.
П. [с хитрым прищуром] Чегой-то бы? Авось, еще и выйдет, а, Линка? [чуть приобняв спутницу] Ты не гляди, это я с виду только такой.
В. [строго глянув, убирая с талии его руки] Это какой?
П. [досадно почесывая затылок] Угрюмый, нелюдимый, бирюк, с глуповатым ликом.
В. [распаляясь] Так. Чтоб больше я этого не слышала.
П. [совершенно спокойно, признательно] Это правда, Лина, рядовой дружинник не должен много знать. Чтоб быть убитыми нам хватает и отваги, чтоб не быть убитыми, вполне достаточно и кулаков или мечей. Нас учат только этому.
Песнь ратника.
Мы только пыль на сапогах князей,
Что пристает упрямо к голенищу,
Они стряхнут нас просто без затей,
Сотрут платком и пусть никто не ищет.
Не дрогнут нервом, не почешут лоб,
Когда мы в землю да навеки ляжем,
Не отпоет нас местный протопоп,
Да что там, свечку не поставит даже.
Припев.
Нам умирать не привыкать, хоть каждый день готовы.
Не быть убитыми нас учат с малолетства,
Мы держим тяжкий щит князей от дней суровых,
И сами слеплены из плоти, не из теста,
Желаем жить, но умираем не заметно,
О судьбах наших нет заботы у светлейших,
И что нас ждет днем завтрашним дальнейшим?
Нет дела тем, кому мы служим беззаветно.
Мы умираем славно и легко,
Под лязг мечей так даже веселее.
Нам до князей тянуться высоко,
А вот со смертью встретиться скорее.
Ложись по вдоль, а поперек не смей.
Для них ведь ратник думой, волей нищий.
Мы только пыль на сапогах князей,
Что пристает упрямо к голенищам.
03 12 2018 г.
П. [также на подъеме эмоций и чувств] Толкуя с тобой, с Аришей, с другими скоморохами в балагане, и, особо с Пантилеичем, я разумею, как же глуп.
В. [пытаясь подбодрить, поддержать] Да ничего ты не глуп, просто молод еще духом и опытом. Твоя жизнь спокойна. Нет, ты, конечно, смело защищаешь князя и готов сложить голову за порядок в его вотчине. Но сделаешь это очень спокойно, потому, что приучен, ты прав, и еще потому, что твоя семья — дружина. И там все готовы умирать. Для вас это как умыть лик после сна. Мы не хотим и не готовы умирать. У нас в балагане люди живут целыми семьями. Передают свое мастерство от отца к сыну, от сына к внуку. И, если, не дай Господь, кто-то умрет, то прервется цепочка. Что будут делать наши дети, когда нас враз не станет? Да, мы каждый день живем под страхом. Мы кочуем по славянским землям не от доброй жизни. Но мы звенья цепи, которую никак нельзя прервать.
П. [серьезно, глядя на Василину] Я готов стать вашим звеном.
В. [раздраженно, как никогда, срывая голос] Нет, Проша, не надо. Господи, ты, Проша, не ведаешь, что молвишь. [отбегает от Прохора, в сердцах, едва не плача] Тебе придется все оставить. Совсем все. Предать свою семью, дружину, князя. Всех предать. Присыпать сырой землей все, что ты прожил. Предать огню то, что ты можешь прожить.
П. [спокойным тоном, чуть боязливо подходя к Василине] Семьи у меня нет. Родители умерли, когда я был младенцем. Толк мне давал дядя, он жил при монастыре, и я там учился грамотам, три года назад и его не стало. В дружину как раз тогда проходил набор, и я пошел. Но призвания к воинству душой не принимал никогда. И теперь не приму больше.
В. [с чувством роняя лукошко, срывая голос, плача уже] Глупости. Сущие глупости. Бред. Почему не примешь-то???
П. [уверенно, подняв лукошко, посмотрев в него] Будь осторожнее. Это лукошко очень похоже на меня. Такое же крепкое снаружи и неказистое внутри. И, если вырвать из него лубочек, хоть один. Оно со временем расхлябается и станет негодным. Его нужно будет перевязать, пока совсем не рассохнется, иначе целым оно больше не будет никогда. Они вырвали из моего сердца не то, что лубок. Они содрали по-медвежьи с него всю кору, причем дважды. Когда посылали бить и убивать не половцев или татарских басурман, а таких же русских людей, как они и я, и как князь наш плешивый, тьфу, вариться б ему в трех кипятках. Только у нас были мечи да стрелы, а у вас оглобли с ухватами. И второй раз, когда бросили меня там помирать одного, честь и хвала нашему атаману, небось, первым драпал, что лапти сверкали. Ошкурили меня они, а штопала меня ты. И кем я тогда буду, если оставлю тебя теперь?
В. [чуть успокоившись, вытирая слезы] Но я не прошу тебя об этом, видит Бог, не прошу?
П. [пытаясь все же приобнять спутницу] Я знаю, Лина, знаю, я сам хочу остаться с вами. Быть вам полезен. Постараюсь научиться вашему ремеслу, пусть и нелегкому, но я упрямый, все выучу, что скажите, приспособлюсь к любой работе. Только бы с тобой быть.
В. [уже почти спокойно, собрав мысли в кучу, медленно, через выдох] Добро. Нам скоро ехать на сорочинскую ярмарку. Будем ли мы тут еще когда — не знаю. Мне тут за озерами трав впрок собрать нужно.
Прохор открывает рот в желании что-то сказать, но Василина закрывает его рот своей рукой. И опять убирает его руку с талии.
В. [строго, требовательно] Я сама справлюсь. [чуть тише, объяснительно, показывая дорогу] Смотри эта тропа ведет на окраину города. Через пол часа я буду тут тебя ждать. Если тебя не будет, значит, ты правильно сделал, и я все пойму. [спокойно обреченно, даже холодно] Теперь все…
Василина берет лукошко и начинает тихо нехотя уходить. Но, будто что-то вспомнив, бежит обратно.
В. [срывающимся голосом] Проша, постой [смотрит несколько секунд на Прохора глазами полными слез, тот в недоумении, но ничего не говорит] Я потеряла свой оберег от бабы Вари. Отдай мне свой посох.
П. [протянув чуть дрожащей от волнения рукой платок] Он же твой, возьми.
В. [приняв посох, почти сакрально] В нем уже часть твоего духа.
Василина уходит.
Картина 2.
Обстановка почти та же. Поднимается ветер. Солнце постепенно скрывается в тучах. Становится мрачно и зябко. Немного зловеще от непрерывного шума листвы и порывов ветра. Ощущение неотвратимости большой бури. Победа стихии вот-вот случится и накроет все живое ледяным ливнем из всех орудий, но пока природа откладывает свой блицкриг, меняя направление ветра.
На поляну выходит Василина с полным лукошком трав, опираясь на посох, оставленный Прохором. Абсолютно не замечая погодных изменений, идет тихо, но уверенно. В ее лицо начинает дуть ветер, развивая ее прекрасные локоны. Во всем ее виде, и, особенно во взгляде, присутствует некая фатальность — обреченность исходу, на который она, при всем желании, повлиять никак не может. Всеженское смирения в нем, подчинение печали. Без борьбы, без огня. Без какой бы то ни было ярости или обиды.
Подойдя к пню, она смотрит в сторону, куда ушел Прохор, будто пытаясь что-то сказать или крикнуть, но выходит только глубокий выдох со стоном, грудным, глухим, в то же время протяжным, как вой волчицы дикой и одинокой.
Почти без сил Василина садится на пень. Устремляет взгляд полный слез в небо. Начинает молиться.
В. Господи, видно не судьба мне быть счастливой. Не выпадет даже крохи мужской любви, заботы. Не стать матерью, не нянчить свое чадо. В этом есть моя правда, моя боль, моя кара. Боже, я не спрашиваю, за что. Тебе сверху виднее. Не прошу я и другой судьбы себе. Обойдусь. Я привыкла. Это мое. Не ропщу. Принимаю. Как крест, с которым ты когда-то шел за нас на проклятую и святую гору. Не боюсь, нет страха. Есть силы, есть вера. Я готова. Выдержу. И потому отпустила его сама. Если хочешь, гневайся на меня. Сделай мою участь еще жестче. Приму. Как приняла уже то, что ты послал мне. Страдания и радости. Болезнь и излечение, пусть не полное, но я хожу сама. Принимаю с благодарностью, без обиды. Как приняла и его. Ты помог мне его поставить на ноги. Он жив и вполне теперь здоров. Спасибо тебе, Господи. Я не должна была его любить. Прости меня. За каждое касание, прости, за невольную мою улыбку. Ты сотворил меня женщиной. Она сильна во мне. И она победила. Да разве могла она проиграть рядом с таким красавцем?
Но прошу тебя, Боже, не карай его. Он ни в чем не виноват. Просто он был очень слаб телом. Да я сама обнимала его в лихорадке, чтоб успокоить судороги. Своим теплом грела, когда был озноб. Касалась губами его лба и щек, чтобы понять каков у него жар. Хотя, кого я обманываю, конечно, не только для этого. С ним я чувствовала и негу, и радость, и с силу, прекрасную силу любви. Ариша говорила, что я даже хромать почти перестала. Как можно хромать рядом с таким? Прости, Господи, мой грех. Но это мой грех и моя боль. Сейчас она резка и остра. Но с годами она не пройдет. Притупится, да может быть, но не до конца. Я готова пронести ее сквозь всю жизнь. Пусть опоясывает и пронизывает всю меня, пусть тело мое горит как от крапивы. Я заслужила, Господи, Боже мой. Виновата я. Он нет. Он просто благодарный и честный человек. Но будет подло жить с любимым только из-за его чести. Пользоваться его же благодарностью всю жизнь я не смогу. А ничего больше, чем благодарность, он ко мне испытывать не может. Иначе бы не ушел сейчас. Но он ушел и поступил правильно. Не карай его за меня. Я сама его отпустила.
Василина начинает плакать. Сверкает молния, звучит раскат грома, шум усилившегося ливня, началась буря. На сцену выбегает Прохор. Весь мокрый до нитки, взъерошенный, возбужденный, встревоженный. В руках венок.
П. [подбежав к Василине, обняв ее, впопыхах] Ты плачешь, девочка? [будто жалея, с доброй улыбкой] Ну вот, рассупонилась… Ну что ты, любушка моя, что ты? [пытаясь погладить ее рукой, вспоминает о венке, водружает его на голову подруги] Гляди, я тебе и веночек припас. Вроде угадал, а?
В. [сквозь рыдания, уже теперь от радости, обнимая Прохора] Ты так долго, я уже хотела идти… Думала, что больше тебя не… [роняет голову на грудь Прохора, рыдая]
П. [прижав ее к груди, дружащим голосом от волнения] Так это… Заплутал я чуток. Ишь как темно да хмуро стало мне без тебя-то. Чуть не пропал совсем вусмерть.
В. [понемногу успокаиваясь, но все еще плача] Говорила я тебе. Стой тут. Горе ты мое, луковое.
П. [хитро улыбаясь] Уже твое?
В. [в порыве чувств, крепко обнимая Прохора] Мое, мое, мое, конечно не отдам тебя боле никому. Никуда не отпущу.
Раздается страшный раскат. Ливень как из ведра.
П. Бежим.
Берут вещи и убегают.
Часть четвертая.
Картина 1.
В балагане полнейший хаос. Шатры изорваны, кибитки разломаны, кое-где даже в крови. Порушены костры, еда, что была в котлах, растекается по земле, сами котлы перевернуты. Помост для репетиций разрублен ударами секиры, щепа от него местами горит от брошенных факелов. Люди взбудоражено бегают в попытках помочь друг другу. Силачи в полуобморочном состоянии сидят, едва приходя в чувства. Им досталось больше всех — рваные раны на лицах и телах, разбитые головы.
На сцене появляются избитые скоморохи, берутся за руки, стеной идут к на передний план, почти рыдая поют песню. Их поддерживают скоморохи-статисты в проходах зала. Возникает некое общее действо-мистерия. Своеобразный перфоманс, трагический, почти траурный.
За что?
Господи, за что так нас?
Мы же тоже люди и
Пламень яркий не погас,
В наших душа. Любим мы.
Эх, лихая борозда,
Времена, как ведьмы нам,
Только с нами Ты всегда,
И поможешь. Веруем.
Припев.
Сердце светом полнится,
В миг последний веруем,
Пой святыня-звонница,
Чистая и белая,
И с тобою хором мы
Отпоем прощальную.
После злые вороны
Справят поминальную.
И не спросит никто,
Почему и за что?…
Осеним святым крестом
Тело это тленное,
Есть надежда, что на том
Свете ждет нас белое,
Хватит черного сейчас,
Нам с лихвой на каждого.
Господи, за что так нас?
Грех, наверно, спрашивать.
06 12 2018 г.
Скоморохи потихоньку расходятся. На первом плане остается только Пантелеевич. Выбегают Василина и Прохор. У него на руках Ариша. Она без чувств, почти без дыхания. На лице кровоподтеки, синяки, ссадины. Платье все в земляной грязи, листве, местами очень порвано. Часть плеча и груди оголена. Ноги и руки висят безжизненными плетьми. На оголенном бедре синяки от мужской крепкой пятерни. Видно, что девушка подверглась насилию.
Пантелеевич. [далее Па.] [с содроганием сердца и голоса, подбежав к дочке] Аря, Аренька, прости, не уберег я тебя, кровиночка моя, не уберег, старый хрыч.
В. [требовательно, приводя в чувства] Полно тебе, Пантелеич, полно. [чуть мягче, понимая боль] Жива она. Жива. Правда, порвали ее сильно.
П. [с сочувствием] Мы в лесу ее нашли недалече. Ветками заваленную. Нога одна торчала. Если бы Лина не приметила, прошли бы мимо.
Па. [чуть успокоившись, бережно вытирая кровь с щеки] Маленькая моя, как же больно тебе… [приходя в себя] Лина, а почему она молчит, не говорит не слова.
П. Она стонала, когда мы ее нашли.
В. [со знанием дела, спокойно] Речь не ушла от нее. Я дала ей отвар сон-травы. Сейчас в полудреме она. Тело ее лучше не тревожить. Целая кибитка осталась?
Па. Твоя только. Она же за балаганом, как ты просила. Они ее и не нашли.
В. Добро. Отнесите в мою. Я прилягу в травах. [оглядев поляну, где много раненных, добавила] если придется…
А. [едва придя себя очень больным хриплым голосом] Па… Папа. Папенька… Прости… Я теперь грязная… не трогай меня… не… [опять отключается]
В. [подойдя к Арише, пощупав пульс, потрогав лоб] Это бывает в слабости. Человек приходит и уходит в себя. Так надо и ей сейчас.
Па. [сквозь слезы] Что ты… что ты, доченька моя, ты из нас всех теперь самая чистая. Очистилась муками… [принимая дочь из рук Прохора] Я сам донесу, Проша, спасибо, что вернул ее мне.
П. [бережно передав Аришу на руки] Да это Богу спасибо и Лине. Если бы ни они, я бы не нашел.
Пантелеевич с дочерью на руках уходит.
В. [Прохору, настороженно, с опаской] Проша, пойди-ка ты с ними.
П. [в легком недоумении] А ты как же тут одна? Кто тебе поможет?
В. [задумчиво] Мне тут работы немного. Тяжко досталось только силачам, но ребята они не хилые, вон, поднимаются уже. У остальных легкие раны — ожоги от факелов, но тоже легкие, синяки от плетей да дубин, но жить будут. А там ты мне поможешь больше. Видишь, Пантелеич в горе в каком. Как бы чего с собой не сотворил. Кому потом Ариша нужна станет.
Прохор уходит за Пантелеевичем. Василина принимается за помощь раненным.
Занавес.
Картина 2.
Полянка перед кибиткой Василины. Все тихо, спокойно. Ветер щекочет травы, те отвечаю легким шелестом. Поют птицы, стрекот кузнечиков. Свежесть после грозы, о которой напоминает только роса, что поигрывает в лучах теплого солнца. Всюду чувство лесной вековой степенности и покоя. Кажется, погром, что был в нескольких сотнях метрах буквально только что, прошел века три назад, и не здесь, а где-то в буйных странах, о которых знают ль вездесущие и жутко болтливые грачи с сороками. Вот кого время никогда не изменит, как бы ни старалось. Испокон веков как сплетничали о всех и вся, так и планируют трепаться до второго пришествия. Но без них в лесу было бы скучно. Опять же, кто, как ни сорока, принесет на хвосте последние новости. Ну, приврет чуток, не без греха, но ведь складно выходит.
Из кибитки выбираются Пантелеевич с Прохором. Садятся на приступку молча. На суровых мужских лицах собранность и солидарность в большой беде. У Пантелеевича во взгляде чувствуется растерянность от вины за произошедшее.
П. [немного растерянно] Пантелеич, а почему они с вами так? Ведь оно же неправильно — быть своих.
Па. [задумчиво, даже горько] Неправильно… Нас никто не спрашивал, правильно это или нет. [будто что-то вспомнив] А тебе зачем?
П. Да обидно мне за вас.
Па. [чуть в укор, но спокойно, по-стариковски] Ты не поймешь, ты один из них.
П. [с обидой] Я был в отряде. Но там дают приказ. Что к чему не говорят. Мы для них — стадо быков с дубинами. Да умелых, да быстрых, но, один дрын, быков.
Па. [обреченно] Не ровен час, поправит тебя еще малость Лина, да ищи тебя, как дым в небе.
П. [досадно махнув рукой, повернув голову в сторону] Эх, Пантелеич, Пантелеич… [повернув голову обратно, с отчаянием] Куда мне бежать-то ноне? Раньше хоть не в княжеских палатах жил, но казарма была. Теперь ничего нет. Поди, на мое-то место ухарей тьма. Оно подле оконца у меня в аккурат.
Па. [удивленно] А родня?
П. Да безродный я. Дядя, правда, был, но умер. Сам-то я из монастырских. Но постриг не принял. Не мое. Учил науки там.
Па. [сочувственно] Бывает.
Пантелеевич задумчиво встает с лавочки. На его лице играет сомнение. Он делает несколько шагов по поляне перед Прохором. В раздумьях поправляет ногой травы, будто ищет ответ на безмолвный вопрос, заданный себе самому.
Па. [недоверчиво взглянув на Прохора] Но, коли ты из монастырских, тебе будет тяжко понять вольных скоморохов. Мы люди веселые и сводные.
П. [настоятельно] А ты попробуй, Пантелеич, растолкуй. Я смышленый, глядишь, и пойму.
Па. [почесав затылок] Ладно, ты мне Аришку спас. Вроде парень справный. Слушай тогда.
Он садится обратно на лавку. С прищуром взглянув на солнце, после горького глубокого выдоха, начинает рассказ. По ходу него будет отражаться вся гамма эмоций на лице Пантелеевича, при этом тон остается спокойным повествовательным.
Па. Монахи-то нас били всегда. Они нас нехристью кличут, да анафеме придают. Пошло это давно. Первородно скоморохи от многих богов. На Руси раньше так и было. Но всех окрестили и правильно. Один Бог, один царь. Не скажу за все балаганы, не знаю, но у нас все крещеные. Я сам просил принять обряд, и никто не отказал. Но ведь они измеряют нас общим аршином, стригут под общий гребень. Стригут под корень, сам видел. Коль в колпаке, ты нехристь, а значит бить тебя батогами. А мы просто веселые. Смешим людей, чем и живем. Смеемся над невежеством попов. Ведь лупит нас не вера, а неверье нам. И глупость людей в рясах. Крестивший нас батюшка сказал, ‘Мне глубоко чхать, колпак шутовской или шапка царя на твоей голове. Главное, что в ней самой, что в твоем сердце и душе, то с чем и зачем ты пришел в храм. Перед Богом-то мы ведь все равны. И Там на душах наших не будет ряс, колпаков или царских шапок. Нагими они Там будут’. Очень праведный батюшка.
Но церковники еще полбеды. Да били и бьют, но сильно не калечат, вроде как не положено им в рясе-то. Так по лбу крестом своим дать могут. Оно больно, конечно, сразу. Искры из глаз. Но что лоб, почесал, и прошло все. Не вредоносно в общим. Да и в науку нам, чтоб одной дорогой с ними не ходили. Такова уж доля наша — озираться да не ходить поодиночке. Ну нехристями нарекут. Ну проклянут, плюнут в след. Не помрем поди. Анафема… А что нам их анафема? Бог он в душах наших. Защищает их души-то. А тело стережет крестик. Анафема не людская, а божеская страшна карой своей.
Но в крайние лета стали они — жалобщики доносы на нас царю стали чинить. А писать они — мастера знатные. Что-что, а так слезно да складно соврут, что не то что царь сам Бог бы поверил, кабы правды не знал. И воры-то мы, у людей на ярмарках деньги воруем, и хульники, материм отцов духовных — их родных, то бишь. Слезится царь за них, да указы князьям шлет. Чтоб те били нас безбожно, чтоб чисто на Руси-матушке сделалось от роду нашего скоморошьего. И посылают на нас отряды ваши. А те уже бьют так, что будь здоров, не чахни. Там не то, что и искры, а дух вылетает. Мало ли нас полегло при набегах таких?… Не то, что балаган, там княжество шутовской, небось, собрать можно.
Но ваш княжа хитрый. В городе у вас знатная ярмарка проводится. Купцы приезжают со всего юга, даже заморских много бывает. А кто зазывать гостей на торг станет, да веселить их сытых и пьяных? Ведь душа-то русская праздника требует. Кулаки тоже чешутся, тебе ль не знать. Поди под хмельком дерешься пуще всех. Я и сам по молодости съездить в глаз завсегда и за здрасти. Вот, чтоб молодцы, вроде тебя, не передрались вусмерть, проводим мы бои кулачные. Там все по правилам — до первой крови, потом растаскиваем. Пар выпустили и разошлись. Особо ретивых да рьяных к мишке-пестуну. Он маленький и в варежках особых, чтоб когтищами не порвал, в наморднике, но таки зверь. Желающих с ним тягаться не много, знаешь. Как увидят, сразу вся пьяная дурь и выходит. А кто, как ни скоморохи лучше люд на торг призовут? Купцу ведь надо призвать к товару. Мы шутками-прибаутками делаем и это тоже. На нас люди посмотреть идут, дальше уже купцово дело, как продать, но торговля бойко идет под шумок наш озорной и яркий.
Платят нам купцы справно, не обижают. И князю вашему подати несут. А мы на пирах веселим за просто так. Без шутов-игрецов какой же пир? Это не пир будет, а поминки. Чудит там княжа пуще нас еще. В бубны наши бьет, в дуду со свирелью играет. Пляшет так, что пол под ним трещит. Знатный скоморох из него бы вышел.
А бьют нас для порядка. По указу положено по царском. Ничего не попишешь. Но раньше били, изгоняя до следующего лета. Да и то, как били? Соберут после ярмарки и пира нас на площади, колпаки сорвут. И гонят бегом по городу за ворота. Кто упал, того бьют до смерти. Один раз такой завал в скоморошьей толпе случился. Правда, не с нами, с другим балаганом. Добивать не пришлось никого, люди сами передавились. Но это редкость. Обычно гонят не сильно. Успеваем, даже немощных наших выносим на загривках.
Но этим летом все не так как обычно. Пригласили нас купцы, а не посадники местные. Барыши обещали хорошие — раза в три больше чем обычно. Мы балаганом посидели, подумали, сказали, готовы ехать. Я чувствовал неладное, против был, но так люди порешили. Нам кибиток надобно купить, прохудились в дорогах, да коней хотелось бы, на быках далече-то не уедешь, упрямые они. Посередь дороги встанут, и хоть сахаром мани, хоть колесом ходи перед ним, не идут, заразы. Вот и клюнули на барыши. Но нас тут бьют уже во второй раз. И не просто так, лупят как следует. Сам видел. Наверно, царь дал указ совсем изжить род скомороший со свету. Чую, придавили государя нашего церковники, подсунули грамоту на подпись. Все к этому шло, и, боюсь пришло. Не дадут нам уйти из этого уезда. Уйти сейчас, конечно, можно, но не честно это будет. Где посадские возьмут скоморохов ярмарку провести? И залог мы с них большой взяли. Кузнецам отдали за повозки. Коней я на базаре приглядел. Тяжеловозов таких с большой жилистой грудью, знаешь, красавцы какие. Да и потом, куда нам бежать-то, покуда, по всей Руси великой бить нас будут?
П. [задумчиво, с глубоким выдохом] Ну мало ли мест на свете, где порядки другие? Может там вас примут и поймут…
Па. А может и не примут. Как там в песне?… Чужбина-чужбина — да сторона чужая.
Чужбина.
Сладостно там без нас,
Тут, где мы есть все беды.
Как ты сказал сейчас?
‘К дьяволу все. уеду’.
Мол, надоело здесь,
Гнило, тоскливо, скудно…
Там хорошо, не весть,
Только душе паскудно.
Припев.
Чужбина ты чужбина, да сторона чужая,
Возьми мою судьбину, и об пол расхлещи,
Не закричу дурниной, я воли здесь не знаю,
Чтоб быть с тобой единым, ты душу не ищи,
Она-то — сиротина, эх, далеко отсюда,
Милее мне картины, разливов наших рек,
Чужбина ты чужбина, душа твоей не будет,
Нельзя наполовину, весь русский я навек.
Пусть и не сахар здесь,
Пусть все вокруг уныло,
Хоть и не легок крест,
Тянет к родным могилам.
Краток былин завет,
Емок призыв наследий,
‘Где ты увидел свет,
Сделай и вдох последний’.
04 12 2018 г.
Па. [с какой-то отчаянной улыбкой и пронзительным взглядом] Нет, Проша, лучше там, где нас нет завсегда. Поляжем мы все, чую. Но помирать, так весело, чтоб там Господь нам улыбнулся.
П. [с надеждой] Но может обойдется все?
Па. Авось, и выведет нелегкая судьбина наша. Кто ж ее знает-то? [покряхтывая по-стариковски, поднимается с лавочки] Ладно, свечерело уж. Пора спать.
Герои уходят.
Часть пятая.
Картина 1.
Городская площадь — место проведения ярмарки. Суета лавочных купцов. Шум покупателей и просто зевак. Каждую совершенную сделку ее участники ознаменуют одобрительными возгласами, крепкими объятиями с троекратным поцелуем. Чувство благодушного веселья придают браговары и бражники. Первые продают хмельные припасы и напитки, вторые их активно употребляют, но в меру, не допьяна напиться, а для веселья. Перебравших окатывают колодезной водой и выдворяют с ярмарки. Но таковых немного, браговары пьяницам не продают, да и сами бражники знают норму. Среди торговых рядов скоморохи в ярких нарядах с не менее ярким гримом призывают людей к товарам. С ними ярмарка продвигается бойко и слажено. Нет давки. Потоки людей распределены справедливо и равномерно среди рядов. С уважением к чаяньям как купцов, так и прохожих. Все идет чинно и своим чередом.
Зазывательная скоморошья.
Подь сюды, частной народ,
Не тушуйся, налетай,
Хошь, те сельдь студеных вод,
Хошь, те круглый каравай,
Да всего здесь завались,
Осетровая икра?
Есть такая. Не скупись.
Мы торгуем до утра.
Припев.
Эх, жизнь полна подарками,
Сменив на пряник кнут.
Проходит шибко ярмарка,
Ведь всяк товар есть тут.
И радугой, ай, яркою
Явился божий люд,
Торгует бойко ярмарка,
И грошики текут.
Подь сюды, народ частной,
Подивись как мы могём.
Вот те, крендель завитой,
Пендель мы не продаем,
Он у нас за просто так,
Только, милый, попроси.
Кто не купит, тот дурак,
Их не любят на Руси.
23 12 2018 г.
На передний план выходят Пантелеевич, Прохор, Василина. Что-то живо обсуждают в веселой непринужденной манере. На лицах улыбки, нет намека на тревогу или панику. Все идет чередом, определенным вековыми устоями бродячей скоморошьей жизни, в которой, при всей своей хаотичности, есть некое постоянство. Кажется, эти яркие люди привыкли ко всем лишениям, и принимают их за благо.
П. [весело соглашаясь с Пантелеевичем] Да, дело говоришь, Пантелеич, жизнь — штука бодрая и веселая, и лучше уж мы будем смеяться над ней, чем она над нами.
В. [поправляя Прохора] Не над ней, а в ней.
П. [недоумевая] А какая разница?
Па. [по-стариковски мудро и объяснительно] Вот гляди в чем корень. Чтоб смеяться над чем-то, надобно знать, что точно выше того, над чем ты хохочешь. Ты выше жизни?
П. Н-н-нет. [почесав затылок, чуть протяжно, в раздумьях] Разве можно быть выше того, чем живешь?
В. Вот то-то и оно. Человек не выше жизни, и смеяться над ней никак не может.
П. Понял. [найдясь, с улыбкой] Но вы гораздо выше церковных и посадских.
В. [немного повысив тон] Да чего же ты нас все повысить-то хочешь? [успокоившись, после выдоха, философски] Все мы люди одинаковы. Души наши одного роста. Есть в них доброе и худое.
Па. [продолжив мысль Василины] Смеемся мы не над людом, упаси Боже, а над пороками его. Смех делает нас чище. Живем мы по правде, потому, что у нас, кроме воли да дороги нет ни рожна.
На площади появляется полчище ратников в полной боевой экипировке с оружием.
П. Вот они пришли от того, кто точно мнит себя выше всех.
Па. Что ж, пойдем поговорим. [чуть обреченно] В последний раз может.
П. [решительно, быстро, в желании помочь] Пантелеич, я знаю их породу, сам из них. Дай я пройму. Пора и мне сказать слово.
Пантелеевич одобрительно кивнул головой и похлопал Прохора по плечу.
Перед скоморохами вырастает шеренга бравых бойцов-молодцов, которые вооружены палицами, мечами, у многих в руках факела. На встречу им выходят скоморохи, они по большей части безоружны, лишь у немногих самодельные дубины, ножи, что продавались у кузнецов, цепы для обмола зерна. Скоморохов значительно меньше — соотношение сил — один к четырем, примерно, но они выходят очень решительные, готовые дать последний бой, пусть и ценой собственной смерти, но заступиться, наконец, за своих близких людей, права, ценности своей гордой бродячей жизни. Бок о бок встал весь балаган — женщины, дети, старики. В глазах даже не злоба, нет, скорее это — ярость. Вся большая и единая ярость за все притеснения и гонения, что претерпело целое огромное сословие людей совершенно русских, не врагов, невинно гонимых духовными и светскими властями, но горячо любимыми и почитаемыми простым народом. И сейчас, восставшие в последний и решительный момент, все как один смотрят на ратников, от их яростных взглядов заметно поробели бравые вояки с противоположенной стороны.
П. [неожиданно выйдя из толпы на полосу, разделяющую стороны. По ратникам прошла легкая оторопь] Ну чего, верные други мои — ратники, оторопели-то так? Вы, небось, землицей меня уж присыпали? Одежку с обувкой растащили по своим углам? Место казарменное отдали орлу молодому? а только вот незадача — жив я остался. [подойдя к Василине, приобнимая] Этой маленькой больной скоморошечке я жизнью должен. Полмесяца она не отходила от моей постели, вытаскивала за шкирку с того света. За уши тянула. Поила с ложечки. Ворочила меня — быка полумертвого с боку на бок, чтоб не залежался. Я как полено с глазами лежал, пальцем дернуть не мог. Она вылечила, всеми правдами, не правдами, но смогла. [обратно развернувшись к ратникам] А знаете, что ей помогло в том? [после паузы, взглянув каждому из ратников прямо в глаза] Вера.
Кто-то из толпы дружинников. Да какая там вера, они же нехристи.
П. [быстро подбежав к этому дружиннику, с взглядом, готовым убить на месте.] Нехристи, говоришь? [сунув обидчику под дых, не сильно, но ощутимо, бедолагу аж согнуло] А ну пойдем, посмотрим. [взяв его за шкирку, подведя к Василине] Это она нехристь? [тот только кивнул, боясь сказать вслух, ему же почти рыком] Она нехристь??? [с извинительным, нежным взглядом, очень бережно введя ладонь ей за пазуху, достав ее крестик] Ты видишь??? [так же бережно сняв крест, жестко трясет им перед носом у вояки] Ты крест видишь??? [отвесив ему знатного леща, отпускает того, ко всем ратникам, подняв крест над головой] Вот крест ее, как вера в единого Бога на земле и в небесах. И в сына Его — Иисуса, что страдал на этом кресте. За каждого из нас терпел муки, и за вас, и за этих достойнейших православных христиан. Крест есть у всех скоморохов. [скоморохи потихоньку достают кресты] Он не легче ваших крестов. Попы их бьют, князья их бьют, посадники, бойцы дружин, их бьют все. Как Христа на Голгофе били все, презренно мнив, что их вера сильнее христовой. Как же они все ошибались….
Кто-то из толпы ратников. По спокойному тону и виду заметно, что человек не глупый, при чине и должности. Правда твоя, Проша, вера-то одна, но только что она нам ваша вера-то? С ней ведь к князю-то не пойдешь, а за ослух слова его нам головы в кустах ракитовых искать. Сам же знаешь. У нас приказ, разогнать балаган ваш шутовской к едрени-фени, чтоб и дух ваш больше на земле нашей в помине не явился. То бишь, убить вас всех. И что прикажешь нам делать, коли такая завитулина выходит?
П. [разумно и спокойно] Отчего же не пойдем? Мы с Пантелеичем запросто пойдем, растолкуем князю что к чему и по чем. Права, Пантелеич?
Па. [мудро] Побалакать с умным человеком я завсегда рад. А прибить дело в общим не хитрое, хлоп, и нет никого, будто так оно и было. Но, посуди, атаман. Нас-то вы, спору нет, перебьете, у вас и жилы крепче, и животы набиты, и мечи кованы из булата крепкого да ладного. Но нам — шутам что терять, у нас окромя жизни да воли и нет ни шиша. Тебе ли, атаман, не знать, как опасен зверь загнанный. Так что, не ровен час, а заберем мы с собой к праотцам твоих бойцов-молодцев. Оно пусть и не всех, но не одного. Мы хоть и с вилами да ухватами, но драться умеем, жизнь научила, и будем. А как же? Тут, брат, уже война, не мы так нас, сам внемлешь. Но гоже ли нам — русским православным людям что есть мочи лупить друг дружку-то? Али враги Руси святой и великой перевелись все напрочь?
Атаман. К праотцам поди никому не охота. Шут с вами, идем во дворец. Там пусть княже сам решает, что делать. Хоть и нагорит мне за такое, но прав ты скоморох, мы бойцы, а не убийцы. Идем.
В. [истошно навзрыд, подбегая к Прохору] Нет, Проша, нет. Не пущу, [обнимает того крепко, как только может]
Они вместе выходят на передний план.
П. [чувственно, обнимая Василину, пытаясь успокоить] Ну, ты чего, полно тебе плакать-то, тише, маленькая, тише, Линочка.
В. [сквозь рыдания] Да, они же убьют вас там, это же как силок на зверя. Травят они вас, Прошечка. [начинает быстро целовать лицо Прохора] Мой, мой, не отдам, не пущу…
П. [тоже через поцелуи] Линочка, милая, если мы не пойдем, они убьют нас всех, а так, может, вы уйти успеете, тихо, родная, тихо.
В. [совсем навзрыд] Но как мне без тебя? Я умру без тебя
П. [пытаясь отвлечь, надевает ее крестик, бережно поправив волосы, ласково убрав крестик обратно за пазуху] Князь, хоть и князь, но сердобольный. Авось, отпустит нас с миром. Война на земле его к добру не приведет, буза же будет большая. Ему этого не надо. Вот мы и растолкуем ему.
В. [чуть успокоившись, отчаянно, всхлипывая] Но я люблю тебе.
Василина бросается на Прохора в страстном поцелуе.
Занавес.
Картина 2.
Прекрасные княжеские палаты. Большая квадратная комната с купольным сводом. На окнах дорогой венецианский витраж в красно-сине-зеленых тонах. На полу персидские ковры с заказным орнаментом. Стены в дорогой росписи в тон коверному узору. На своде в росписи присутствуют прекрасные картины искусных мастеров — библейские сюжеты и портреты предшественников князя. Много света от огромной свечной люстры, весящей над центром залы, и от канделябров по углам. По периметру стоят резные скамьи с красными подушками для удобства сидения. В центре большой стол из редкой породы дерева. Чуть поодаль то стола в самом светлом и красивом углу на трехступенчатом постаменте возвышается золотой трон с бархатными подушками, расшитыми также золотом.
Входит князь. Он в парадном одеянии — в красной шелковой рубахе, черном длинном кафтане расшитом золотом с широким ремнем из коричневой кожи на его бляхе россыпь самоцветов. На ногах сапоги из кожи того же цвета, что и ремень. Под воротом рубахи видна внушительная в два оборота цепь с крестом. На пальцах перстни с большими драгоценными камнями. Сам он крепок телом. Без жирка на бочках. С огромной черной бородой, которая придает его совсем еще не старому лицу решительной уверенности.
Князь поет свою песню. В процессе исполнения восходит на престол.
Доля князя.
Как князю на Руси? Да как на каторге,
В аду-то попрохладнее, небось,
Что помогает справиться преградами?
Молитва, да надёжа на авось.
Москва? Она чиста и белокаменна,
До челяди ей как до той звезды.
Посажен? Подать шли и не обманывай,
Тяни хомут, как часть большой нузды.
Припев.
Князя доля, ох, полна забот,
Все успеть, и всех, опередить.
Одному положен эшафот,
А других медалькой наградить,
Всяческих указов на столе,
Чертова могучая гора.
Как подчас не перепутать мне,
Чин кому, кому в тюрьму пора?
Помощники? Да ну их, прихлебателей,
Советников туда же всех мастей,
Вот давеча опять казну потратили,
Спросил, ‘Куда?’ Все хором, ‘На людей’.
Народ же русский пишет челобитные,
Где костерит на чем стоит наш свет,
Меня, конечно. Самое обидное,
Что лучше князя не было и нет.
26 12 2018 г.
В палаты входит стражник.
Стражник. Ваша светлость, к вам посольство от веселых. Атаман привел, примете ли?
Князь. [далее К.] [отстраненно, отрешенно, в себя] Господи, они не могут ничего без слова князя. Как этот народ будет дальше жить? [стражнику, властно] Веди уже
Стражник вводит Пантелеевича с Прохором, сам уходит. Они подходят к престолу, кланяются князю. Дальше повисла пауза, скоморохи не знают, как начать, князь, в свою очередь, изучающе смотрит на скоморохов, и тоже не торопится молвить.
К. [прервав все-таки тишину, громогласно] Ну? Долго друг на друга глядеть будем? Глагольте, коли пришили, чего надо?
Па. [от волнения переминаясь с ноги на ногу, но твердо] Прости, княже, мы не из посадских или бояр твоих. Шмитикетов не знаем, челобитных сроду не писали. А пришли потолковать по душам. О судьбах наших скоморошьих.
К. [коротко и отрывисто, в то же время мудро и дальновидно, давая собеседнику высказаться] Толкуйте.
П. Мы православные люди. Просим тебя, княже, дать нам закончить ярмарку и отпустить нас с миром.
Па. Ведь ежели, княже, нас вырезать враз, тогда некому будет народ веселить да зазывать. Купцы получат большой уронище. Заморские на будущий год не приедут.
П. А народ нас очень любит. В обиду не даст. Заступится. Поговорить с ним точно придется. А то, могут и за вилы взяться. Буза придет большая в твой удел.
Князь встает с трона и подзывает скоморохов к себе жестом. При этом настроение его веселеет он теплеет лицом и нравом.
К. [радушно] Подь сюды, веселые. Оно попусту балакать и я — мастак. Дело-то не хитрое. А ты посиди попробуй на моем месте. Ну а я спляшу вам, как смогу. Опа-опа. Так да растак. И вот эдак, да вот так.
Князь браво совершает несколько присядов с прихлопом. В конце прыжок из гопака с выбросом ног. Смотрится все гармонично и четко. Скоморохи смотрят безотрывно, неподвижно и безмолвно, обескураженно. Они не ожидали такого поворота.
К. Чего застыли, веселые? Испугались сесть на престол княжеский? Я с превеликой радостью уступлю. Давайте. А чего бояться, правда же? Ну метрополит, если что отвернется да анафеме придаст. У них это проходит скоро. Тогда род той, считай, колена до десятого проклят. Ну царь-государь в раз-два голову оттяпает. Так вот хрясь пудовым топориком, и покатится она буйная по помосту народу честному на потеху. Ну народ, опять же, как копну на вилы подымет. А там тоже лежать не сладко. Колются по бокам. И того гляди, светлость твоя в миг темностью обернется. Да ладно твоя, весь род сошлют, вырежут под ядреный корень, и тот выкорчуют. Так, что немногие сюда сесть просятся, не то что из скоморохов, а из посадских да боярских родов нет удальцов. И, коль уж скоро, княжить этим уделом поставлен я, то и слушать все будут меня, потому что, и спрос со всех сторон с меня.
Об чем вы тут давеча толковали? Об уроне купецким? Ах, ах, разнесчастные купцы наши, крендель с маслом им положим за урон. Один купчина себе дворец отгрохал, там не то, что мои палаты, а и царские рядом не стояли. А в казну ни копья не бросил, собачье сало. Так что с такого урона от них точно не убудет. Народ встанет горой за вас? Бузу пророчите? Ну вот и проверим, какой народ у нас. А ежели и встанет, то предаст свою землю князя и царя. И к чему нам народ такой нужен-то? Бузу лучше душить в зародках. Так, что и заступники ваши с вами полягут. И бойцы мои не пожалеют в другой раз ни вас, ни заступников. Православные вы? Крест один еще не православие. Надобно и посты соблюдать. А у вас в святки как раз шабаш и гульба пьяная да сытая. А храмы наши пустуют. Что ж зря мы покрывали купола чистым золотом? Расписывали своды и стены иконами, мрамором покрывали снаружи, все зря выходит? Правильно вас лупят отцы святые. И указ царский правильный, бить ваше племя надо чтоб духу вашего тут не было.
Скоморохи молча начинают уходить.
К. [раздраженно обидчиво, с вызовом] Куда собрались? Я толковать еще не закончил.
Па. [обреченно] Умирать, княже, умирать…
К. [отходчиво] Стойте. Возьму грех на душу, дам вам три дня. Спустя этот срок, если увижу на своей земле хоть один красный колпак, хоть одно хульное слово услышу про царя, про отцов святейших, про меня, сам убью, того, кто в колпаке том прибудет. Теперь всё. Идите.
П. [благодарно] Спасибо, княже.
К. [с наигранным раздражением, но добрым взглядом] Идите уже, пока я думку не сменил.
Скоморохи уходят
К. [вполне довольный собой, лукаво почесывая бороду] Все же хороший я князь. Эх, так, да растак, да вот эдак, да вот так.
Князь совершает свой нехитрый танец.
Занавес.
Картина 3.
Дорога. Осенние пейзажи среднеевропейской полосы. Еще неубранные луга. Кое-где золотые дубравы и рощи. Сама дорога пока сухая, не раскисшая грядущими дождями, потому путнику проехать приятно. Передняя сторона кибитки. Ее немного трясет от колдобин, но в меру. Звуки размеренных шагов лошади, скрипа колес, лесного шума, пения птиц. На приступке сидят Пантелеевич и Прохор. У первого в руках вожжи.
П. [расслабленно, чуть позевывая] Эх-ма… Пантелеич, может в Сибирь махнем? Оно хоть и холодно, конечно, там, но посадских поменьше будет. Да и князья там, говорят, добрее, сами же из ссыльных.
Па. [разумно] Да, Сибирь — это дело. Земля без края. Но везти туда балаган не мне.
П. [чуть возмущенно] Пантелеич, ты чего это? Кто, как не ты тут главный? Скоморохи тебя чтут за отца родного
Па. [самокритично нахмурившись] Да, отец-то я, видно, хреновый, раз дочку не сберег… Да и балаган чуть ни угробил. На, подержи, пока.
Пантелеевич передает Прохору вожжи. Тот с опаской принимает.
Па. [ободряюще улыбаясь] Тут оно, конечно, не верхом на лихом скакуне, лошадь эта не спеша идет, но тоже ничего. Не пешком шлепать. Справишься?
П. Да должен, поди.
Па. [с мудростью] Да старый я стал, Проша, теряю хватку, а без нее никак. Сильно не дергай, плавненько веди. Вот так. Решил я передать свою кибитку вам с Линой. Она всегда первая идет. Остальные за ней. Ты спас балаган, кому как ни тебе теперь управлять.
П. [чуть растерянно] Погодь, Пантелеич, я в балагане без году неделя, будут ли слушать меня?
Па. Слушать, Проша, будешь ты, и принимать здравые решения. А я помогу, покамест.
Эпилог.
Читают по очереди все актеры по одному предложению под колокольный звон.
В 1657-ом году по приказу царя Алексея Михайловича было окончательно уничтожено скоморошество на Руси, как неотъемлемая до этого часть общества и культурного пространства. Инициатором этого во истину варварского приказа стал патриарх Никон. Этот клирик — фанатичный религиозный ревнитель, за свое недолгое патриаршество успел принять реформу русского православия, которая в итоге стала причиной жесточайшего противоречия в доселе единой вере. Раскол спустя четыре века до сих пор имеет силу и, дай Бог, будет преодолен следующими поколениями. В конце концов Никон дослужился до того, что сумел поссориться с другими иерархами, с собственной же паствой и даже с царем, горячо его любившим, был лишен сана, и закончил свои дни в ссылке в Белозерском монастыре.
Сколько, в ходе уничтожения, пострадало скоморохов, не знает никто, даже приблизительных данных нет. Каков объем потерь культурного наследия? Скольких песен и сказок, былин и прибауток, потешек и пословиц не услышали целые десятки поколений детей и не передали своим детям? Знает только Бог. Часть традиций скоморохов удалось сохранить цирковым и театральным артистам, композиторы частично используют фольклорные мотивы, что пели скоморохи, литераторам по крупицам удается собирать образы, переданные нам временем и приданиями от этих веселых, истинно русских, и, к тому времени, уже православных людей.
Правда дается свыше.
25 02 2017-09 01 2019 гг.