Шумом

белым,

временами угрюмым,

под звон горьких рюмок,

под каким нынче трюмом

мы плывём навесу,

на ветру?

Пахнем кровью,

а не парфюмом.

Подумай.

Я прошу.

Подумай.

Почему?

Почему?

Почему?

Теперь я уши заткну,

как тогда.

По нутру

полосну,

как тогда

никто не хотел слушать,

искали смыслы получше,

полегче,

подальше от тверди.

Не мщу,

я этого не люблю,

но ценю,

когда отступлю,

а жизнь раз и тревожит,

расставить всё сможет-

всю суть, будто одну

и односложно

всю правду разом съёжит…

Наш век давно поношен,

когда мы не к лицу,

подобно беглецу,

но гордецу

в былине

отныне

остаться на чужом, на берегу.

Мы незамеченные есть и были,

нас редко били

и теперь совсем не изобьют.

Нас не узнают,

нас уже не узнают,

мимо пройдут

и это воровство похуже пытки,

когда утащат твоё имя прытко,

да с улыбкой.

И даже любопытно,

когда обратно доберусь,

вернусь,

вы вспомните всех тех,

кого не знали?

Безликих,

но великих!

И в печали

не забывайте, как их звали,

хоть раньше не встречали.

Их путь-

сплошная муть,

кнут, что нельзя согнуть

и за душой нечего взять,

что бы в лицо швырнуть,

помпезно в мир шагнуть!

Нет ничего,

кроме той истины,

что бьётся

высоко

и не достать своей рукой,

своей душой

без шума.

Ты замахни всего лишь пару рюмок,

да насладись нашей строкой.

Угрюмо.

Она не зря шла стороной.

Безумно.

Без триумфа.

По старой скользкой мостовой…

И забросила голову ввысь,

чтобы капли слетали в стороны,

а вокруг на меня псы

выли скалясь,

с цепей были сорваны.

Они к плоти моей рвались-

мной и будут те псы похоронены.

Мой удел зверя псом травить.

Моим именем и узаконенный.

Спасайте свои души.

Не нужно меня слушать.

Я не советчик в Гефсимании, в саду.

К свободе, к воле я не проведу.

Меня змий нежно душит,

но, если честно, неуклюже,

ему никак не поддаюсь.

Неправда это.

Не боюсь,

а брезгую.

Стыжусь?

Смеюсь!

К мольбам я равнодушен.

Мой срок давно отсужен,

когда весь год мне музой

каратель ваш служил.

По ночам не могу спать.

Я дала очень хрупкий завет:

Тихо жить и отныне молчать,

Ровно в девять гасить свет.

В наш век

уж слишком много прозы,

то длинной, то короткой.

Но, будто бы ковчег

нас подбирают строфы,

средь серых картотек

и быстрой перемоткой

минуя их занозы,

без дозы сквозь неврозы,

не ведая угрозы,

не прикрывая век,

ты чтишь любимый текст,

сплетённый рифмой. В плёсе

ковчег смешной уносит.

Зачем? Никто не спросит.

Все жаждут перемен…

Что будет завтра? Скажи.

Мне вот привиделось солнце,

Что потонуло в болотце.

Дай книгу. Тебе почитаю,

пока за окном ветвь качает

сухую и гиблую. Знаю.

Сегодня трепещет в ветру

весь город.

Не стихнет к утру.

Учить я тебя не хочу,

вновь грущу

над старой историей.

Старой.

Которую древней кифарой

мне время протяжно сыграет.

Оно всё течёт и течёт,

когда же уже обожжёт

настолько уродливый род,

который лишь глупость несёт

и она нескончаема.

Знаешь.

Вздыхаешь.

Зачем был ягнёнок ему?

Скажи. Может быть, я пойму.

Спустя двести сотен мерцает,

как голову вверх подниму,

так светлая снова кивает,

пока не поддастся утру,

а я до него доживу.

Нет, не прогоню тишину-

она мне мила.

Не пугает,

а бережно лишь сохраняет

к святому в ночи рождеству…

Полотно в раз рукой прикрыв,

Ты считаешь-на этом всё.

Счёт закрыт. И на нём гриф.

Переписывай лист, Руссо!

Слышу вопли,

якобы с воли.

Сыпят проклятья,

но скрывают пароли.

Что ж не расскажут,

как побороли

злобного дядьку

на чёрном престоле?

Там, где бороли-

трон его в поле,

ваши угодья- его,

новосёлы.

Горе народу.

Самодоволен.

Горе уму,

что сомненьем не полон.

Болен, ты. Болен.

Тем недоволен.

Путь твой тяжёл

и не нужно символик.

Только не мой

тот король полуголый,

тот король наш-

нами не был уволен,

миром дозволен

под звон колоколен.

И не серчай,

ведь твой брат сердоболен.

Так же его перемололи,

так же скорбна

его вечная доля.

Стынет от страха,

иль бьётся от боли,

но не сбежит

от прописанной роли.

Руки в мозолях-

мир новый строить.

Ты подсоби,

чтоб уроки усвоить…

Под чарку сладкого вина

Читай мои стихи до дна

И помни, солнце, я мертва,

Меня ничто не беспокоит:

Ни оголтелая толпа,

Ни их пустые черепа,

Ни завершённая борьба,

В которой бесполезно спорить.

Я бы все дороги прошёл,

Всех врагов бы в пути поборол,

Я о дружбе все книги прочёл.

Дай мне руку свою — моя крепкая.

Вот так, старушка.

Мне не статься поэтом России.

Я для местного дна некрасива,

да и слова моего не просили,

оно бьёт по режимным так сильно…

И не вступится батюшка.

Честно,

не жди.

Позади

та эпоха. Всё смыли дожди.

Пропади

хоть сквозь землю,

но укромно цеди

сему.

Прошу. Не следи,

вытри ноги,

когда к поэту входишь.

Своди

все концы воедино.

Мне не кажется.

Знаю, что мимо

тот звериный оскал,

лишь морщина

от него.

Я-святыня.

Не бог и не люд.

И в боях

нервы лишь не сдают.

Остальные предатели.

Мерзко.

Как проклятье

повисла повестка,

как смешно,

то всего лишь отместка,

а я славным поэтом зовусь…

Поступью тяжелы

Горе-ноги мои,

Руки свои разомкни, конвоир.

Не тушуйся. Отстоим.

Самый мёртвый город на Земле.

Он пронизан сотнями разрядов,

Он висит сейчас на фитиле,

Весь избитый тысячей прикладов.

Пропащий.

И адовое пламя

шептало на ухо тебе,

что кубок дребезжащий,

словно знамя

получишь ты в этой борьбе.

К хвальбе

корячится остывшая та совесть

и повесть

таки напишут,

ведь условность

важней,

чем истинный порыв.

Услышь,

пока ещё ты уязвив,

смог говорить

с тем, кто ревнив,

но вскоре

воедино всё сложив,

забыв,

что можешь быть брезглив,

каплей покажется

вдруг море

и в человечность дверь закрыв,

ты с упоеньем

насладишься ролью.

Уже сейчас я слышу сей мотив,

но истину не вытащить –

всегда труслив

нрав человеческий

и лжив.

Почти сошёл с ума.

От дна

уже не жаждет оттолкнуться,

дотянуться,

чтоб в эту каплю окунуться.

Ещё мгновение…

И с той же стороны

тебе пороки помогли споткнуться,

а мне останется лишь только ухмыльнуться,

да калачом дома свернуться,

когда заступят и твои часы,

если заступят…

И вовсе ли твои…

Свяжу тебе я, сыночка,

носочки.

Такие тёплые и мягкие,

чтоб вьюга

не пробралась к твоим ногам.

Недуга,

чтоб не случилось

у чужой реки.

Листки уже опали от тоски,

не по-людски

с рукой пустой прощаться,

откуда ж полной

на селе ей взяться,

но то неважно,

некогда тужить,

не нам сыночек,

а тебе служить,

врагов всё колотить

в окопе,

да жить в крови,

словно в сиропе

застывшем на ветру.

К утру

я успокоюсь и умоюсь,

не усну,

меня теперь прибьют

к тому окну,

которое выходит на тропу,

на ту,

где мы тебя сейчас проводим.

Мы часто ведь ответов

не находим,

вот и сейчас я их

не нахожу,

смирившись, просто жду,

но боль то не проходит,

за нос водит,

рассказывает, что я зря грущу,

что зря ропщу,

ведь родину солдатом окрещу…

Но, вдруг тобой чужбину угощу?

И не дождусь тебя

на сломанном пороге,

мне давеча приснилися

Пологи…

Письма давно нет,

видимо в дороге.

Я с богом больше месяца молчу,

не говорю и не хочу,

он лжёт мне,

остальное лишь предлоги.

Не уж то поразили так пороки?!

Не уж то бы могилы так глубоки?!

И сына ты вовек не заберёшь.

Врёшь!

Ты сына мне спасёшь!

Вернёшь.

Не уж то украдёшь?

Не верю.

Я настежь распахну все двери

и буду ждать свою потерю.

Может быть, всё-таки придёшь…

Когда свой пыл слегка умерю,

достану старые замеры,

ещё свяжу тебе носков.

Ещё теплее,

ещё мягче.

Сегодня солнце палит

жарче,

в дверях наш почтальон

всё плачет,

пришёл он не с пустой рукой…

Я глубоко несчастный человек,

Ибо все мысли мир к стене всё ставят.

Они остры, опасны, тем печалят,

Ведь очевиден смертника сей бред.

Так холоден

и повседневен

взгляд твой.

Мне не рад.

Бессмысленный наш променад

разбавит долгожданный снегопад,

но все снежинки вдруг утонут в луже,

в неё как будто бы и ты погружен…

Повисла, между нами, тишина,

её для нас разбила лишь волна

холодного, безжизненного моря.

Самое время

в него взглянуть и нам с тобою.

Прости, что беспокою,

но цепною

реакцией звонок мой предрекла

та мгла,

что обуяла,

позже рядом прилегла

и ты чужим отдался воронам.

Воры ведь!

Украли.

А потом делили поровну,

да знали,

чьё счастье без стыда забрали.

Мои проклятья не пугали.

Неверно толковали.

Тебя, я, верно, не спасу,

ведь не по силам и ферзю

стереть, иль уничтожить память,

она сама сможет оттаять,

когда исчезнет страх,

тогда в родных чертах

ты сможешь разглядеть отчаянье.

Тогда поймёшь, как неприкаянна

была тем днём моя душа.

Порою

чернотою

меня терзает взгляд твой,

внутри наперебой

мне ритмы напевают

о том, что знают

мой порок.

Короткий срок

у этих строк,

если они страсть не познают,

и приступы лишь нарастают,

когда мне в кровь всё проникают

твои сомненья, как клубок

и сгусток

нервных окончаний,

отрывистых признаний…

Разряд.

Электрошок.

Расширенный зрачок.

Бросок.

Счастлив от порицаний

фрегиднейших пираний,

фальшивейших рыданий

и разговоров впрок,

что покарает бог

за сей разврат.

Я знаю

и оттого сгораю

сильней, чем раньше мог…

Если бы порядочность в цене

Так об землю с треском не упала,

Я вела б беседу при луне,

Тет-а-тет без шепота скандала,

Только с этим чувством наравне

Подлость нашу лодочку качала,

Лучше прогуляюсь по тропе,

Чтобы клевета Вас не терзала…

Иногда страшно мечтать,

о земном забывать,

иль о неземном думать,

а вдруг кто по лицу захочет дать,

а я неосторожен?

Теперь отсутствием мечты

мой путь перегорожен,

я стал ничтожен.

Ведь разве что-то значу без мечты?

Пусты холсты,

когда ты в жизни переношен

и после брошен,

среди бессмысленной, убогой мерзлоты.

О, как же страшно без мечты.

Иль всё же…

Куда подевались все гении?

Сгинули?

Растворились

в сомнении,

во времени?

Кинули

все надежды в топку

и схлынули

за закрытый,

далёкий рубеж.

Хочешь режь

этим словом меня,

только брешь

не пробьёшь,

всё равно ведь переживёшь

и прочтёшь,

что оттуда так же бьёт по темени,

на родине темень ведь,

не хотеть впредь,

не посметь смотреть,

осталось только постареть,

а хочется немного спеть,

да не жалеть,

да знать, что за родной,

за стороной той,

за самой большой

не вымерли всё же

гении…

Цветик,

цветик-

семицветик.

Ты прекрасней всех на свете!

О, таинственный цветок,

как бы нам помочь ты мог.

На одном, на лепестке

напишу я «нет войне»,

на втором мать воскрешу,

да соседу-пацану,

третий по ветру пущу,

что б очистил Землю всю,

на четвёртом начертаю…

Что ещё? Кажись, не знаю.

Про седьмой тебе скажу…

Я его себе возьму,

а когда придёт мой срок,

то тихонько, между строк

на листочке напишу,

о покое попрошу.

А оставшийся росток

на могилке пусть цветёт…

Тридцать пятая весна постылая,

Но до неё ещё я не дошла…

Раньше времени к чему тогда унылая?

От чего ж тогда не весела?

Ты можешь усомниться.

Твоё право.

Но я в своих слезах не сомневаюсь.

Я ими уже год как умываюсь.

Каюсь.

На мелкие осколки рассыпаюсь

и от бессилия в глаза ведь не смотрю,

всё лезвием по воздуху веду…

Нет, не могу,

ни не хочу,

и не молчу,

физически его не получу,

ни в радости,

ни в горе,

его кровью,

вместо слёз я не омою

те руки, что изрытые в бою.

Я их боготворю!

Завою

за глубоким морем

и снова свой вопрос заговорю…

Доколе?

Ну, скажи ты мне, доколе

так каждый вечер хоронить семью?

Казалось бы…

Я уже всё сказала.

Мне неизвестно:

много,

мало,

устало,

быть может запоздало

слово твой разум достигало,

давало

шанс,

хотя бы раз,

среди пространств

впасть в декаданс,

испытывая диссонанс,

баланс без христианств.

Какой поэт без хулиганств,

Фемида?

Всё общество сердито,

без флюида,

фригидно,

ядовито,

довольно геноцида,

ведь в каждом символизм!

Не применяй к поэту

феминизм,

он чуждый для отчизн,

я в норме,

мне смешон

его снобизм,

в нём есть трагизм

и драматизм,

к чему сейчас мне

мучить строки,

не преподать им вам уроки,

они ведь не пророки,

мы им должны немногим

в таком скупом итоге,

в таком конце пути…

Сотри,

заколоти,

не жди

их на пороге,

отпусти,

а лучше сам уж вскользь пройди,

пускай останутся в истоке.

Изба.

Два флага.

Гроб и кнут.

На кладбище пока везут,

между печальных строк прочтут,

да, не поймут.

Внутри застрянут

боль и память,

которую перечеркнут

столетним долгом

тянет.

Трясиной вниз утянет,

ты станешь безымянен,

но на душе покой

омытый той слезой,

что вечною нуждой

народ сей покаянен.

В своей трагедии

он постоянен

и счастлив жить такой судьбой

сельчанин,

он завсегдатай прихожанин

с сединой,

с покорной головой

безгранен.

Земля пусть пухом,

мы привстанем

и молча замахнём,

помянем,

все мы пройдём его тропой

и в лету так же канем…

Братишка,

тише будь,

стоит ли быть,

нужно ли хранить

в воспоминаньях

тепло отчаянно,

тех сук,

что сами ищут путь,

где предадут.

Торг есть?

Есть ли торг?

Ну, ты ж не покупаешь торт.

Ты ж с такой жизнью катишь в морг!

Какой тут к чёрту некролог

я напишу,

что бы в восторг

тебя привёл

сей монолог.

Притормози.

И душу разгрузи,

не исказив

нутро своё.

Послушай.

Ну ещё нащупай

пульс своей руки,

иди,

иди уверенней,

не хлюпай,

как говорится,

мудрость к нам

приходит утром,

но к ней ты тоже

не беги,

она не меньше сука!

Сам себе разреши,

сам для своей свободы

сделай крылья,

края остынут ведь,

увидишь,

вот увидишь,

не спеши,

закончатся однажды муляжи

и в настоящей жизни

не умрёшь со скуки…

И звон в ушах моих стоит,

Всё от того, что ты забыла,

Как малышом его любила.

О, звон монет звучит…звучит…

Как ненавижу вас,

колокола,

но вот в деревне

брошенной и дикой,

людьми и богом

начисто забытой,

припорошённой

снегом до гола,

мне снятся всё же

два крыла,

что серебрятся купол, где,

под крышей,

меж шаткой дремоты

я голос слышу…

О, прекрати,

он точно не всевышний!

То шёпот мой,

сквозь сон он тихо вышел,

зовёт он тех,

кого ты вознесла,

да ждёт тепла…

Иди. Я не обижу.

О, проходящий,

когда же я лгала?

И поклянусь,

мне ненавистны

здесь колокола

и в каждом пролетящем

мимо звуке,

не опустивши язвенные руки,

иные смыслы

заплела,

и в каждом проходящем

мимо лике-

Иисус распятый,

уж навеки,

все на своём

божественном кресте.

Кто и кого взял

всё же на поруки?

Кто захлебнулся

всё же в немоте,

признался в глухоте

и омыл руки?

Ты язв не залечил,

вот, погляди,

хотя бы и от скуки.

Вы все в Христе,

вы все рабы и слуги,

а я не выношу

колокола…

Свобода.

Слаще сладкой ваты

и приторней она на слух.

Однако.

Это всё богатство,

а дальше исчезает дух.

Простое слово.

Столько смысла

и разум, кажется, разбух,

когда вложил

ты в эти ножны…

нет, не кинжал-

мудрость старух.

Свобода.

Чем ещё ты спятил?

Чем вновь ты объяснил её?

В какой момент ты крикнул «хватит»,

когда проснулось вдруг чутьё?

Свобода.

Это только слово,

к которому ты сердце рвёшь.

И знаешь,

ты прекрасно знаешь

в каких оковах жизнь пройдёшь…

Куда?

Куда ты под меня

копаешь, лезешь?

Изнываешь.

Не по зубам

моя броня,

но ты, мой враг,

не отступаешь.

Как возбуждает ареол

поверх загадочного нимба,

то Аполлона произвол…

Я знаю, что тебе обидно.

Ты не серчай

в поганый час,

хоть ненависти и не видно…

Стихи мои-

с умом читай

и помни: мне за них не стыдно.

О, бездыханное письмо.

Кому оно?

Зачем оно?

Скулит безжизненно перо.

Но для кого?

И для чего?

А я в стихах рыдать хочу,

мечтать хочу

и жить хочу,

а вы, подобно палачу,

предать желаете мечу

мою мечту.

Но дань отдам лишь одному

творцу сему,

венцу сему.

Как Александр завещал,

а он всё знал,

он точно знал

и без ошибок не писал,

язык таким не принимал,

и по ночам ведь спал…

Ой, да девица гуляет,

всё гуляет,

ой, да молодая

слёзы утирая,

куда голову, да приклонить

не знает,

ой, да девица всё причитает,

причитает,

каждую минуту вспоминает,

вспоминает,

как все жениха благословляют,

поздравляют,

как сражения героя закаляют,

закаляют,

только девица-красавица, то знает,

она знает,

что сражения любимых, дорогих

разъединяют,

ой, да девица вдоль реченьки гуляет,

всё гуляет,

в реченьку посмотрит и хворает,

всё хворает,

в реченьке всё суженный страдает,

да страдает,

каждый божий день

он снова умирает,

умирает,

ой, да девица калину собирает,

собирает,

ой, да девица тоску гоняет,

так гоняет,

ой, да молодая камешки кидает

и кидает,

а сегодня глядь,

а ей со дна жених моргает,

ох, моргает,

ой, да молодая к милому шагает

и шагает,

так теперь над девицей

водица нависает,

нависает,

только по земле жених её один хромает,

ох, хромает,

да без девицы своей уж не гуляет,

не гуляет…

Я больше не мечтаю,

не пою,

мне солнце ясным днём

уже не светит,

привыкла…

Равнодушна к бытию

и неба разного мой взгляд

уж не заметит,

ну как же приколочена

к кресту

и как сойти с него-

Христос ведь

не ответит,

воскреснуть в этой жизни

не смогу,

а в следующей некому и встретить.

Мой рабский дом занозой,

что в мозгу

гниёт, так надоедливо

и больно,

пульсирует

и опухоль мою

он горячит

практически мгновенно.

Проститься с ним?

Не только старику

грозит быть непременно

убиенным,

но и младой душе

в покое не уплыть…

Как выжить

вместе с именем нетленным?

О, Мари

расскажи мне,

мне расскажи

про каштаны,

шарфы,

про сомненья внутри,

про то, как мир

жил без любви…

Я сегодня,

как ты

примеряю шкафы,

но закрыты все дверцы.

Мои возгласы не слышны,

нас хотят протащить в тиши,

но мы ломимся прочь от смерти.

Не меняется.

Только взгляни!

О, Мари!

Только ссоры.

От них огонь горит.

Глупость по-прежнему в пору.

И жестокость хватает за во́рот.

О, Мари,

прости.

Почти век в пути.

Мой ответ тебе вновь вто́рит.

Они в вечном пути,

я их вижу, Мари,

как и ты…

Пусть весь мир спорит.

Не построит.

Клянусь.

Не построит.

Шорох только с ума сводит.

С шелестом на покой проводит,

с чьей-то лёгкой руки

уходи.

Уходите.

Прошу уходите.

И не смейте судить.

Не судите.

Храните.

Лишь строки храните.

На надгробие пишите мне

«Китти…»

Слегка прозрачный луч коснётся

Вершины гор, что вопреки

Томящейся моей любви,

В лицо мне снова усмехнётся.

Не слыла я в миру тупицею,

Но понять одного не могу…

В час, когда я прощусь со столицею,

В час, когда мы теряем страну,

В час, когда с ума сходит юстиция,

В час, когда весь народ на краю

Перед нами плывёт экспозиция

Из героев известных в быту.

Из героев, из тех, чья позиция

Год из года мне лезла в глаза,

Словно добрая чья-то традиция,

Убеждала, что я не права.

И теперь эта вся коалиция,

Что твердила про будущий век,

Демократию, равенство, принципы

И гуманности щедрой прицеп,

Она самая, как инквизиция

С треском жжёт нашу жизнь на кресте!

Я же над миром сияю зарницею

И мотаюсь себе на винте…

Всё слилось. Это не репетиция.

Все взаправду предали свой дом…

Да, отчаливших бьёт эрудиция-

Прогадали ведь с новым вождём.

Не народная правит амбиция-

Личным именем хлюпает он!

Все в бою добрели до кондиции,

Всё горит жёлто-синим огнём!

А что я? Я останусь сестрицею,

Что жалеет тебя день за днём.

Разразилась опять дефиницею,

Но зато спать спокойно пойдём…

Сквозь пальцы

белый свет едва

ей пробирается в глаза,

ломается, дрожит,

сирень приветливо склонит

и тёплый ветер зашипит

чудесною порой…

Порой…Ею одной,

ею благой

сплетаются мечты…

И в этот миг

захочешь плыть

в ручьях талой воды,

в рожденье смысл погуби,

закрой глаза

и посмотри,

сквозь жизни звук,

сквозь робкий стук

на то, что жжёт внутри.

Без грусти новый день впусти,

его ж без грусти отпусти,

когда закат зальёт,

когда он ласково прильнёт

к груди,

и на руках твоих уснёт

в тиши…

Мне надоели стерильные тексты,

взбухшие, будто тесто,

скисшие, как и вы сами

с через-чур напыщенными усами.

Ломаными пальцами листаю

книги, что я не читаю,

их не советую вместо

искреннего протеста.

Сдохло всё. Да, знаю.

Прозорливых уже не считаю,

неправильных вспоминаю,

помаюсь, чуток поскучаю,

на скользких годами меняем,

приторно-сладких не запиваем.

Теперь вне коробки

на узенькой тропке

жать некому руку.

И опять всё по кругу…

За ширмой стерильных текстов

в душе не осталось протестов!

Ко мне во сне приходит господин…

Такой смурной и тёмный, будто чахнет,

Он с юности завидной нелюдим,

Камзол его неряшливо распахнут.

Человек смотрит в окно

Тяжело

Человек сидит за столом

Дурдом

Человек едет в трамвае

Скучает

Человек идёт по дороге

В тревоге

Человек по клавиатуре

Заскулит

Человек стоит в очереди

Проповеди

Человек закурит

Потупит

Человек телевизор включит

Тормозит

Человек ест еду

В стыду

Человек глядит на дверь

Чернь

Человек вздыхает раз

В час

Человек моется в ванной

Плавно

Человек смотрит в зеркало

Исковеркано

Человек лежит на кровати

С него хватит

Только если любишь — отпусти,

Отпусти багровые закаты,

Отпусти зелёные холмы,

Не держи подол, слегка измятый,

Не держи великие дубы,

Небеса, что так голубоваты,

Разведи шершавые мосты,

Те, что на изгибе чуть горбаты.

Знаешь, что уже пора уйти.

Её голос не был грубоватым,

Ношу больше вместе не нести,

Можно и не быть же виноватым.

Целый мир мог в дружбу обрести-

Мысли только снова мрачноваты…

Не живётся, милый, без любви,

Оттого и сон в руку проклятый.

Долг перед честны́ми оплати,

Хоть они в сей час уже распяты,

Даже этот лист перелистни

Или вырви с чёртовой тетради.

Неужель не любишь? Отпусти.

Ведь её земля и совесть святы,

Дай ей ещё сотню лет цвести

В бело-алом праздничном наряде.

Можно без обиды и тоски

Красотой любимой любоваться,

Только если любишь… Ну, а ты

Так не любишь без войны сдаваться…

Дух мой по́ свету бродил,

Много дел он натворил-

Столько люди не творят,

Жертвенно построясь в ряд.

Он же меж рядов гуляет,

Да о вечном размышляет.

Не меняется натура,

Хоть живи глаза зажмуря.

Жизнь текла и обижалась,

Совесть в ле́тах расплескалась,

Стыла истина в веках,

Порождая смрадный страх.

Дух мой принял мысль с рассветом,

Не раздавшись первоцветом:

Не неси миру добра-

Не воздастся тебе зла.

Мне известно, что к черновикам моим прильнёшь

И с этого мгновенья не уснёшь,

Под тусклой лампой ищешь скорого ответа,

Надеюсь, что наступит скоро лето-

Корявый почерк мой не разберёшь,

Оставишь эту глупую затею

И по тропинке узенькой уйдёшь.

Не нужно. Смыслов острых не ищи,

Хотя листы на совесть ведь избиты

И стонут в пальцах ношенных хрящи,

Глаза усталостью, как бисером обшиты.

Но если хочешь, то бери-читай,

Рыдай и бойся нового памфлета,

Пускай отнимется, потом замрёт душа,

Когда дойдёт и до трагичного куплета.

Таким я был, таким и в мир иной сойду,

Ты не дождёшься от меня автопортрета,

Ведь даже королевскому шуту

Не посвящал никто посмертного сонета…