В Мидоубэнкской школе шел день открытия летнего семестра. Лучи предвечернего солнца освещали плавный изгиб гравиевой подъездной дороги перед домом. Парадная дверь была гостеприимно распахнута, а за нею, восхитительно гармонируя с ее георгианскими пропорциями, стояла мисс Ванситтарт – прическа волосок к волоску, жакет и юбка безукоризненного покроя.

Некоторые несведущие родители принимали ее за саму великую мисс Булстроуд; они не знали, что обычно мисс Булстроуд удалялась в некое подобие «святая святых», куда допускались лишь избранные и привилегированные посетители.

С одной стороны от мисс Ванситтарт, действуя в слегка иной плоскости, стояла мисс Чедвик, уютная и компетентная; столь неотъемлемая часть Мидоубэнка, что невозможно и представить себе школу без нее. Да она никогда и не существовала без нее. Мисс Булстроуд и мисс Чедвик вместе основали школу Мидоубэнк. Мисс Чедвик носила пенсне, слегка сутулилась, одевалась немодно, говорила неуверенно и была блестящим математиком.

Слова и фразы приветствий, милостиво произносимых мисс Ванситтарт, разносились по всему дому:

– Здравствуйте, мисс Арнольд!.. Ну, Лидия, тебе понравился круиз в Грецию? Какая чудесная возможность! Ты привезла хорошие фотографии?..

– Да, леди Гарнет, мисс Булстроуд получила ваше письмо насчет уроков рисования, и все улажено...

– Как поживаете, миссис Бёрд?.. Нет, я думаю, сегодня у мисс Булстроуд не будет времени это обсудить. Мисс Роуэн где-то здесь, не хотите поговорить с ней об этом?..

– Мы сменили тебе спальню, Памела. Ты теперь в дальнем крыле у яблони...

– Да, действительно, леди Вайолет, погода этой весной ужасная... Это ваш младший? Как тебя зовут? Гектор? Какой у тебя красивый самолет, Гектор...

– Très heureuse de vous voir, Madame... Ah, je regrette, ce ne serait pas possible, cette après-midi. Mademoiselle Bulstrode est tellement occupée...[1]

– Добрый день, профессор. Вы нашли на раскопках что-то интересное?

В маленькой комнате на втором этаже Энн Шапленд, секретарша мисс Булстроуд, быстро и умело печатала на машинке. Энн была миловидной женщиной тридцати пяти лет, ее волосы прилегали к голове наподобие черной атласной шапочки. Он могла быть привлекательной, когда ей этого хотелось, но жизнь научила ее, что умение и компетентность часто дают лучшие результаты, и избегала неприятных осложнений. В данный момент она сосредоточилась на том, чтобы стать такой, какой положено быть секретарше директрисы знаменитой школы для девочек.

Время от времени, вставляя новый лист в машинку, она бросала взгляд в окно и проявляла интерес к приехавшим посетителям.

«Боже мой! – изумленно сказала себе Энн. – Я и не знала, что в Англии еще осталось так много шоферов!»

Потом невольно улыбнулась, когда величественный «Роллс-Ройс» отъехал от школы, а подъехал очень маленький, потрепанный «Остин». Из него вышел взволнованный мужчина вместе с дочерью, которая выглядела гораздо спокойнее, чем он.

Так как он неуверенно остановился, из дома вышла мисс Ванситтарт и взяла инициативу в свои руки:

– Майор Харгривз? А это Элисон? Прошу вас, пройдите в дом. Я бы хотела, чтобы вы сами увидели комнату Элисон. Я...

Энн усмехнулась и снова принялась печатать.

«Добрая старушка Ванситтарт, славная дублерша, – сказала она себе. – Умеет копировать все приемы Булстроуд. Она просто само совершенство!»

Громадный и почти невероятно роскошный «Кадиллак», окрашенный в два цвета, малиновый и лазоревый, проехал по подъездной дороге (не без труда из-за своей длины) и остановился за древним «Остином» почтенного майора Алистера Харгривза. Водитель выскочил и открыл дверцу, и из автомобиля вышел огромный бородатый смуглый мужчина в развевающемся аба[2], за ним следом – парижская модница, а потом – стройная смуглая девочка.

Вероятно, это сама принцесса Как-ее-там, подумала Энн. Невозможно представить ее в школьной форме, но, полагаю, завтра я увижу это чудо...

По такому случаю из дома появились и мисс Ванситтарт, и мисс Чедвик.

«Сейчас их отведут к Ее Величеству», – решила Энн. Потом она подумала, что, как ни странно, отпускать шуточки в адрес мисс Булстроуд никто не любил. Мисс Булстроуд пользовалась большим авторитетом.

«Поэтому следи-ка ты лучше за своими точками и запятыми, детка, – сказала она себе, – и закончи эти письма, не наделав ошибок».

Нельзя сказать, что Энн обычно делала ошибки. Жизнь предоставила ей возможность поработать секретаршей во многих местах. Она была личным секретарем главного управляющего нефтяной компании, личным секретарем сэра Мервина Тодхантера, славившегося в равной мере своей эрудицией, раздражительностью и неразборчивым почерком. В числе ее работодателей были два члена кабинета министров и высокопоставленный государственный служащий. Но в целом она всегда работала среди мужчин. Интересно, думала Энн, понравится ли ей, как она для себя сформулировала, полностью погрузиться в среду женщин? В любом случае все это тоже опыт... И всегда у нее был Деннис! Верный Деннис, он возвращался то из Малайи, то из Бирмы, из различных частей света; всегда одинаковый, всегда преданный, он снова и снова делал ей предложение выйти за него замуж. Дорогой Деннис... Но было бы очень скучно выйти за него замуж.

В ближайшем будущем ей будет не хватать общества мужчин. Все эти школьные учительницы, и ни одного мужчины вокруг, не считая садовника лет восьмидесяти...

Но тут Энн ждал сюрприз. Выглянув в окно, она увидела мужчину, подстригающего живую изгородь у самой подъездной дороги, – явно садовник, но далеко не восьмидесятилетний. Молодой, загорелый, привлекательный. Энн удивилась: ходили какие-то разговоры о найме еще одного помощника, но этот не походил на деревенщину. О, да ладно, в наше время люди берутся за любую работу. Некоторые молодые люди стараются собрать денег на какой-нибудь проект или просто как-то выжить. Но этот подстригал изгородь очень умело. Можно предположить, что он все-таки настоящий садовник!

«Судя по его виду, – сказала себе Энн, – с ним может быть интересно...»

Она с удовольствием отметила, что осталось напечатать всего одно письмо, а потом можно будет прогуляться по саду...

Наверху хлопотала заведующая хозяйством мисс Джонсон: распределяла комнаты, встречала вновь прибывших и здоровалась со старыми ученицами.

Она была рада, что снова начинается семестр. Во время каникул мисс Джонсон не знала, чем себя занять. У нее было две замужних сестры, у которых она по очереди гостила, но они, естественно, больше интересовались своими собственными семьями, чем Мидоубэнком. А мисс Джонсон, хоть она и любила своих сестер, как положено, интересовал только Мидоубэнк.

Да, приятно, что начался семестр...

– Мисс Джонсон?

– Да, Памела.

– Мисс Джонсон, по-моему, в моем чемодане что-то разбилось. И все вещи залило. Я думаю, это масло для волос.

– Ай-я-яй! – произнесла мисс Джонсон, спеша на помощь.

По траве большого газона за гравиевой подъездной дорогой шла мадемуазель Бланш, новая учительница французского языка. Она окинула оценивающим взглядом могучего молодого человека, стригущего живую изгородь.

«Assez bien»[3], – подумала мадемуазель Бланш.

Она была стройной, похожей на мышку и не слишком заметной, но сама замечала всё.

Ее взгляд переместился на автомобили, один за другим подъезжающие к парадному входу. Она оценивала их с точки зрения стоимости. Этот Мидоубэнк был, несомненно, formidable![4] Она подсчитала в уме прибыль, получаемую, по ее мнению, мисс Булстроуд.

Да, что говорить... Formidable!

Мисс Рич, которая преподавала английский язык и географию, быстрыми шагами шла к дому, то и дело слегка спотыкаясь, потому что, как обычно, забывала смотреть под ноги. Ее волосы, тоже как обычно, выбились из пучка на голове. У нее было некрасивое лицо, выражающее напряженную готовность.

Она говорила себе:

«Снова вернуться! Быть здесь... Кажется, прошло много лет...»

Она упала, наступив на грабли, и молодой садовник протянул ей руку и сказал:

– Осторожно, мисс.

Эйлин Рич поблагодарила, не взглянув на него.

Мисс Роуэн и мисс Блейк, две младшие учительницы, шли по направлению к спортивному павильону. Мисс Роуэн была худой, темноволосой и энергичной, мисс Блейк – пухленькой и светловолосой. Они оживленно обсуждали свои недавние приключения во Флоренции: картины, которые видели, скульптуры, цветущие фруктовые деревья и ухаживания (как они надеялись, с непристойными намерениями) двух молодых итальянских джентльменов.

– Разумеется, всем известно, – сказала мисс Блейк, – как ведут себя итальянцы.

– Раскованно, – сказала мисс Роуэн, которая изучала психологию наряду с экономикой. – Чувствуется, что у них прекрасное здоровье. Они не сдерживают свои чувства.

– Но на Джузеппе произвело большое впечатление, что я преподаю в Мидоубэнке, – возразила мисс Блейк. – Он сразу же стал вести себя гораздо почтительнее. У него есть кузина, которая хочет приехать сюда, но мисс Булстроуд не была уверена, что у нее есть свободное место.

– Мидоубэнк – очень уважаемая школа, – радостно сказала мисс Роуэн. – Новый спортивный павильон выглядит очень внушительно, правда?.. Никогда не думала, что он будет готов вовремя.

– Мисс Булстроуд сказала, что он должен быть готов, – заявила мисс Блейк тоном человека, который сказал последнее слово. – Ох... – испуганно прибавила она.

Дверь спортивного павильона внезапно распахнулась, и оттуда вышла тощая молодая женщина с рыжими волосами. Она бросила на них резкий, недружелюбный взгляд и быстро пошла прочь.

– Должно быть, это новая учительница физкультуры, – сказала мисс Блейк. – Какая невоспитанная!

– Не очень-то приятное добавление к штату школы, – заметила мисс Роуэн. – Мисс Джонс всегда была такой дружелюбной и общительной...

– Она так злобно посмотрела на нас, – с упреком сказала мисс Блейк.

Они обе очень расстроились.

Окна гостиной мисс Булстроуд выходили на две стороны: одно – на подъездную дорогу и газон за ней, другое – на заросли рододендронов позади дома. Эта комната производила большое впечатление, а мисс Булстроуд производила еще большее впечатление. Она была высокой, аристократичной на вид, с красиво уложенными седыми волосами, серыми глазами, полными юмора, и решительным ртом. Успех школы (а Мидоубэнк являлся одной из самых успешных школ в Англии) был полностью заслугой ее директрисы. Школа принадлежала к числу очень дорогих, но дело было совсем не в этом. Правильнее было бы сказать, что хотя вы и платили бешеные деньги, но получали то, за что заплатили. Вашу дочь учили так, как вы желали, а также как желала мисс Булстроуд, и результат этих общих пожеланий удовлетворял всех.

Благодаря высокой плате мисс Булстроуд получила возможность укомплектовать полный штат. В школе не было ничего от массового производства, но при индивидуальном подходе здесь царила дисциплина. Дисциплина без излишней регламентации – таков был девиз мисс Булстроуд. Дисциплина, утверждала она, поддерживает молодых людей, она дает им чувство защищенности; излишняя регламентация же вызывает раздражение. Здесь учились самые разные девочки. В их число входили несколько иностранок из хороших семей, часто семей правителей. Сюда поступали английские девочки из хороших или состоятельных семей, желающих изучать культуру и искусство, а также получить общее знание жизни и социальных сфер. Выпускницы школы отличались обаянием, воспитанностью и способностью вести умные беседы на любые темы. Там были девочки, которые хотели усердно работать и сдать вступительные экзамены, и в конце получить диплом и которые для этого нуждались только в хорошем преподавании и особом внимании. Там были девочки, которые плохо приживались в школах обычного типа. Но у мисс Булстроуд были свои правила: она не принимала тупых, малолетних преступниц, предпочитая принимать девочек, чьи родители ей нравились, и девочек, в которых она сама видела перспективу развития. Возраст ее учениц варьировался в широких пределах. Туда попадали те, которых в прошлом назвали бы «настоящими леди», и были совсем маленькие девчушки, у некоторых родители жили за границей; для них у мисс Булстроуд имелись интересные планы на каникулы. Одобрение самой мисс Булстроуд являлось последним и окончательным приговором.

Сейчас она стояла у каминной доски и слушала слегка завывающий голос миссис Джеральд Хоуп. Она весьма предусмотрительно не предложила миссис Хоуп сесть.

– Генриетта, видите ли, очень нервозная девочка. Очень нервозная. Наш доктор говорит...

Мисс Булстроуд кивала в знак доброжелательного ободрения и воздерживалась от язвительного замечания, которое ей иногда так и хотелось произнести: «Разве ты не знаешь, идиотка, что именно это любая глупая женщина говорит о своем ребенке?»

Она твердо, с сочувствием, сказала:

– Вам незачем беспокоиться, миссис Хоуп. Мисс Роуэн, наша сотрудница, – высококвалифицированный психолог. Уверена, вас удивит перемена, которую вы найдете в Генриетте (она милый, умный ребенок, слишком хорошая дочь для вас) – после одного-двух семестров в нашей школе.

– О, я знаю. Вы просто сотворили чудо с девочкой Ламбетов, настоящее чудо! Поэтому я очень счастлива. И я... ах да, я забыла. Мы едем на юг Франции через шесть недель. Я собиралась взять с собой Генриетту. Это будет для нее небольшими каникулами.

– Боюсь, это совершенно невозможно, – быстро сказала мисс Булстроуд с очаровательной улыбкой, словно соглашалась на ее просьбу, а не отказывала ей.

– О! Но... – Капризное, нерешительное лицо миссис Хоуп дрогнуло, на нем отразилось недовольство. – И все же я настаиваю. В конце концов, она – моя дочь.

– Вот именно. Но это моя школа, – ответила мисс Булстроуд.

– Но ведь я, разумеется, могу забрать ребенка из школы в любое время, когда захочу?

– О да, – заверила ее мисс Булстроуд. – Можете. Конечно, можете. Но тогда я не приму ее обратно.

Теперь миссис Хоуп рассердилась уже по-настоящему:

– Учитывая размер платы, которую я вношу...

– Вот именно, – согласилась мисс Булстроуд. – Вы ведь хотели, чтобы ваша дочь училась в моей школе, не так ли? Вам выбирать – принимать школу такой, какая она есть, или отказаться от нее... Как это очаровательное платье от Баленсиаги, которое вы носите. Это ведь модель Баленсиаги, да? Так чудесно встретить женщину с истинным вкусом в одежде...

Ее рука завладела рукой миссис Хоуп, пожала ее и незаметно направила к двери.

– Ни о чем не беспокойтесь. А, вот и Генриетта, она ждет вас. – Мисс Булстроуд с одобрением посмотрела на Генриетту, самую милую, уравновешенную, умную девочку, каких только можно встретить и которая заслуживала лучшей матери. – Маргарет, отведите Генриетту к мисс Джонсон.

Мисс Булстроуд вернулась к себе в гостиную – и через несколько секунд уже говорила по-французски:

– Ну, конечно, ваше превосходительство, ваша племянница сможет изучать современные бальные танцы. Это очень важно при ее общественном статусе. И иностранные языки тоже совершенно необходимы.

Появлению следующих посетителей предшествовала такая волна аромата дорогих духов, что мисс Булстроуд чуть не сбило с ног.

«Должно быть, она каждый день выливает на себя целую бутылку этих духов», – про себя отметила директриса, здороваясь с изысканно одетой темнокожей женщиной.

– Enchantée, Madame[5].

Мадам очень мило хихикнула.

Крупный бородатый мужчина в восточных одеждах взял руку мисс Булстроуд, склонился над ней и произнес на очень хорошем английском языке:

– Я имею честь доставить к вам принцессу Шаисту.

Мисс Булстроуд все знала о своей новой ученице, которая только что приехала из школы в Швейцарии, но не очень хорошо знала, кто ее сопровождает. Не сам эмир, решила она, возможно, министр или временно исполняющий обязанности дипломатического представителя. Как обычно, в случае сомнений она использовала титул «ваше превосходительство» и заверила его, что принцесса Шаиста будет окружена всей возможной заботой и вниманием.

Шаиста вежливо улыбалась. Она была модно одета и надушена. Мисс Булстроуд знала, что ей пятнадцать лет, но, как и многие восточные и средиземноморские девочки, она выглядела более взрослой, вполне созревшей девушкой. Мисс Булстроуд поговорила с ней о плане занятий и с облегчением обнаружила, что она отвечает ей быстро, на отличном английском языке и не хихикает. Надо сказать, ее поведение производило благоприятное впечатление по сравнению с неловкими манерами многих английских пятнадцатилетних школьниц. Мисс Булстроуд часто думала о том, что было бы очень хорошо посылать английских девочек за границу, в страны Ближнего Востока, чтобы они научились там учтивости и хорошим манерам. Обе стороны обменялись новыми комплиментами, а потом комната снова опустела, но в ней все еще витал такой сильный запах духов, что мисс Булстроуд настежь открыла оба окна, чтобы ее проветрить.

Следующими посетителями были миссис Апджон и ее дочь Джулия.

Миссис Апджон была приятной молодой женщиной около сорока лет, со светло-песочными волосами, веснушками и в шляпке, которая ей не шла и, очевидно, имела целью подчеркнуть важность события, так как миссис Апджон явно принадлежала к тому типу молодых женщин, которые обычно ходят без шляпки.

Джулия была некрасивой веснушчатой девочкой с высоким лбом, излучавшей добродушие и жизнерадостность.

Предварительная беседа быстро закончилась, и Джулию отправили с Маргарет к мисс Джонсон. Уходя, она весело сказала:

– Пока, мам. Очень тебя прошу, осторожно включай этот газовый обогреватель, когда меня не будет рядом, чтобы это делать.

Мисс Булстроуд с улыбкой повернулась к миссис Апджон, но не пригласила ее сесть. Возможно, несмотря на то, что внешне Джулия выглядела жизнерадостной и здравомыслящей девочкой, ее мать тоже хочет объяснить, что ее дочь страдает нервозностью.

– Вы хотите рассказать мне о Джулии что-то особенное? – спросила она.

Миссис Апджон весело ответила:

– О нет. Не думаю. Джулия – совершенно обычный ребенок. Вполне здоровый, и все такое. Думаю, у нее хорошие мозги, в пределах разумного, но мне кажется, матери обычно именно так думают о своих детях, правда?

– Матери, – мрачно ответила мисс Булстроуд, – бывают разные.

– Как чудесно, что она смогла сюда приехать, – сказала миссис Апджон. – За нее платит моя тетя... или помогает платить. Сама я не могла бы этого себе позволить. Но я этим ужасно довольна. И Джулия тоже. – Она подошла к окну и с завистью прибавила: – Какой у вас красивый сад! И такой аккуратный... Должно быть, у вас много настоящих садовников.

– У нас их раньше было трое, – ответила мисс Булстроуд, – но в данный момент людей не хватает, если не считать местных работников.

– Конечно, в наше время проблема в том, что садовником называется вовсе не садовник, а просто молочник, который хочет подработать в свободное время, или старик лет восьмидесяти. Я иногда думаю... О! – воскликнула миссис Апджон, все еще глядя в окно. – Как странно!

Мисс Булстроуд не обратила на это внезапное восклицание должного внимания. Потому что в тот момент она сама случайно взглянула в другое окно, выходящее на группу рододендронов, и ее взору открылась крайне неприятная картина: по дорожке нетвердыми шагами шел не кто иной, как леди Вероника Карлтон-Сандвейз. Ее большая черная бархатная шляпа сдвинулась набок, она что-то бормотала себе под нос и явно находилась в состоянии сильного опьянения.

Леди Вероника была известной угрозой. Очаровательная женщина, горячо привязанная к своим дочерям-близнецам и очень приятная, когда она была, как говорится, «в себе», – но, к несчастью, через непредсказуемые промежутки времени она бывала не в себе. Ее муж, майор Карлтон-Сандвейз, вполне справлялся с ней. С ними жила родственница, которая обычно присматривала за леди Вероникой и при необходимости преграждала ей путь. В День спорта леди Вероника, под бдительным присмотром как майора Карлтон-Сандвейза, так и родственницы, приезжала совершенно трезвая и прекрасно одетая, являя собой образцовую мать.

Но бывали случаи, когда леди Вероника ускользала от своих доброжелательных стражей, накачивалась спиртным и прямиком устремлялась к дочерям, чтобы заверить их в своей материнской любви. Близнецы приехали поездом сегодня утром, но никто не ожидал леди Веронику.

Миссис Апджон продолжала что-то говорить, однако мисс Булстроуд не слушала. Она перебирала различные варианты действий, так как понимала, что леди Вероника быстро приближается к агрессивной стадии. Но внезапно, как ответ на молитвы, появилась мисс Чедвик, она почти бежала и слегка запыхалась. Верная Чедди, подумала мисс Булстроуд. На нее всегда можно положиться, идет ли речь о поврежденной артерии или о пьяной родительнице.

– Позор, – громко сказала ей леди Вероника. – Пытались удержать меня, не хотели, чтобы я сюда приезжала, но я надула Эдит. Пошла отдыхать, вывела машину и удрала от старушки Эдит... настоящая старая дева, ни один мужчина и не посмотрит на нее... По дороге поскандалила с полицейским. Он сказал, что я не в том состоянии, чтобы вести машину... чепуха... Я собираюсь сказать миссис Булстроуд, что забираю девочек домой, они мне нужны дома – материнская любовь. Чудесная вещь, эта материнская любовь...

– Прекрасно, леди Вероника, – ответила мисс Чедвик. – Мы так рады, что вы приехали. Мне особенно хочется, чтобы вы увидели новый спортивный павильон. Он вам очень понравится.

Она ловко развернула шатающуюся леди Веронику в противоположном направлении, уводя ее прочь от дома.

– Я думаю, мы найдем там ваших девочек, – весело сказала она. – Такой красивый спортивный павильон, новые шкафчики и сушилка для купальников... – Их голоса замерли в отдалении.

Мисс Булстроуд наблюдала. Один раз леди Вероника попыталась вырваться и вернуться к дому, но мисс Чедвик была достойным противником. Они исчезли за рододендронами, направляясь к отдаленному, отдельно стоящему новому спортивному павильону.

Мисс Булстроуд вздохнула с облегчением. Превосходная Чедди. Такая надежная! Несовременная, умом не блещет, не считая математики, но всегда приходит на помощь в трудные минуты.

Директриса со вздохом и чувством вины повернулась к мисс Апджон, которая все это время весело что-то рассказывала.

– ...хотя, конечно, – говорила она, – никаких по-настоящему шпионских дел. Ни прыжков с парашютом, ни саботажа, ни работы курьера. Мне бы не хватило смелости. По большей части скучная работа в офисе. И нанесение данных на карту. Никаких заговоров, как в романах. Но, конечно, иногда это было интересно и часто очень забавно, как я только что сказала. Все эти тайные агенты следили друг за другом в Женеве, они все знали друг друга в лицо и часто оказывались в одном и том же баре. Я тогда не была замужем, разумеется. Все это было очень весело.

Она внезапно замолчала, виновато и дружелюбно улыбаясь.

– Простите, что я так много болтаю. Отнимаю у вас время. Когда у вас еще так много посетителей...

Она протянула руку, попрощалась и ушла.

Мисс Булстроуд несколько секунд стояла, хмурясь. Какой-то инстинкт подсказывал ей, что она пропустила нечто такое, что может оказаться важным.

Она отмахнулась от этого чувства. Сегодня первый день летнего семестра, и ей еще предстоит принять много родителей. Никогда еще ее школа не пользовалась такой популярностью, никогда директриса не была так уверена в успехе. Мидоубэнк достиг зенита славы.

Ничто не могло подсказать ей, что через несколько недель школа погрузится в пучину неприятностей; что здесь воцарятся беспорядок, смятение и убийство, что уже начались определенные события...

Примерно за два месяца до первого дня летнего семестра в Мидоубэнке произошли некоторые события, которым суждено было вызвать неожиданные последствия в этой прославленной школе для девочек.

Во дворце Рамата сидели два молодых человека, курили и думали о ближайшем будущем. Один молодой человек был темноволосым, с гладким, оливкового цвета лицом и большими грустными глазами. Это был принц Али Юсуф, наследный шейх Рамата, пусть и маленького, но одного из богатейших государств на Ближнем Востоке. Другой молодой человек был светловолосым и веснушчатым и почти без гроша за душой, если не считать приличного жалованья, которое он получал в качестве личного пилота его высочества принца Али Юсуфа. Несмотря на различие в положении, их отношения были отношениями равных. Они учились в одной частной средней школе и с тех пор остались друзьями.

– Они в нас стреляли, Боб, – произнес Али Юсуф, будто не мог в это поверить.

– Еще как стреляли, – отозвался Боб Ролинсон.

– И они стреляли всерьез. Они хотели нас убить.

– Эти ублюдки стреляли всерьез, – мрачно согласился Боб.

Али на мгновение задумался.

– Едва ли стоит пытаться еще раз?

– На этот раз нам может не так повезти. Дело в том, Али, что мы слишком поздно на это решились. Нам следовало бежать две недели назад. Я тебе говорил.

– Никто не любит убегать, – ответил правитель Рамата.

– Я тебя понимаю. Но вспомни, что сказал Шекспир или еще кто-то из поэтов о тех, кто убегает живыми, чтобы сражаться потом.

– Подумать только, – с чувством сказал молодой принц, – сколько денег ушло на создание этого «государства всеобщего благосостояния». Больницы, школы, здравоохранение...

Боб Ролинсон прервал это перечисление:

– Посольство не могло бы помочь?

Али Юсуф покраснел от гнева.

– Укрыться в вашем посольстве? Никогда. Экстремисты, вероятно, будут штурмовать его, они не признаю́т дипломатический иммунитет. Кроме того, если бы я так поступил, это был бы конец всему! И так уже главное обвинение против меня – прозападная политика. – Он вздохнул. – Это так трудно понять... – Голос его звучал задумчиво, он казался моложе своих двадцати пяти лет. – Мой дед был жестоким человеком, настоящим тираном. Он владел сотнями рабов и обращался с ними безжалостно. Во время межплеменных войн беспощадно убивал врагов и казнил их самыми ужасными способами. Стоило прошептать его имя, все бледнели. И все же он до сих пор остается легендой! Им восхищаются! Его уважают! Великий Ахмед Абдулла! А я? Что я сделал? Построил больницы и школы, дал социальное обеспечение, жилье – все то, в чем, как говорят, нуждается народ. Разве это им не нужно? Они предпочли бы царство террора, как у моего деда?

– Наверное, – ответил Боб Ролинсон. – Выглядит немного несправедливо, но так оно и есть.

– Но почему, Боб, почему?

Боб Ролинсон вздохнул, поерзал и попытался объяснить свою точку зрения. Ему пришлось бороться с неумением четко выражать свои мысли:

– Ну, твой дед устраивал шоу, я думаю, вот в чем дело. Он был немного... театральным, если ты меня понимаешь.

Ролинсон смотрел на своего друга, который определенно не отличался склонностью к театральности. Приятный, спокойный, порядочный парень, откровенный и озадаченный – вот каким был Али, и Боб любил его за это. Он не был ни колоритным, ни жестоким, но если в Англии колоритные и жестокие люди вызывают смущение и не пользуются любовью, то на Ближнем Востоке, в этом Боб был совершенно уверен, все обстоит наоборот.

– Но демократия... – начал Али.

– О, демократия. – Боб взмахнул трубкой. – Это слово всюду понимают по-разному. Одно можно утверждать наверняка. Оно нигде не означает то, что понимали под ним древние греки. Держу пари на что угодно, что, если тебя отсюда вышибут, твое место займет какой-нибудь красноречивый болтун, будет выкрикивать похвалы самому себе, изображать себя всемогущим богом и удавит или обезглавит всех, кто посмеет с ним не согласиться. И, заметь, он будет называть это демократическим правлением – народа и для народа. Полагаю, народу это тоже понравится. Это будет им интересно. Прольется много крови.

– Но мы не дикари! Мы теперь цивилизованные люди.

– Есть разные типы цивилизаций... – уклончиво произнес Боб. – Кроме того, я даже думаю, что во всех нас есть немного от дикаря – если мы можем придумать хороший предлог, чтобы выпустить его на волю.

– Вероятно, ты прав, – мрачно произнес Али.

– Кажется, сегодня людям нигде не нужен человек, у которого есть хоть капля здравого смысла, – продолжал Боб. – Я никогда не отличался большим умом, тебе это хорошо известно, Али, но я часто думаю, что именно это и нужно миру – всего лишь капля здравого смысла. – Он отложил в сторону трубку и сел в кресло. – Но все это сейчас неважно. Вопрос в том, как мы тебя отсюда вывезем. Среди военных есть кто-нибудь, кому ты можешь доверять?

Принц Али Юсуф медленно покачал головой.

– Две недели назад я бы ответил «да». Но теперь не знаю... не могу быть уверен...

Боб кивнул:

– Вот в чем беда. А от этого твоего дворца у меня мурашки бегут по телу.

Али с чувством согласился с ним:

– Да, во дворце повсюду шпионы... Они все слышат... они все знают.

– Даже внизу, в ангарах... – Боб осекся. – Старик Ахмед в порядке. У него есть некое шестое чувство. Поймал одного из механиков, который пытался испортить самолет, одного из тех, кому мы полностью доверяли... Послушай, Али, если мы собираемся попробовать вывезти тебя отсюда, нужно сделать это быстро.

– Я понимаю, понимаю. Думаю, теперь я совершенно уверен, что, если останусь здесь, меня убьют.

Он произнес это без всяких эмоций, без какой-либо паники, с мягким, отстраненным интересом.

– У нас и так много шансов погибнуть, – предостерег его Боб. – Нам придется лететь на север. В том направлении они не смогут нас перехватить. Но сие значит полет над горами, а в это время года... – Он пожал плечами. – Ты должен понять. Это чертовски рискованно.

Казалось, Али Юсуф огорчился:

– Если с тобой что-то случится, Боб...

– Обо мне не беспокойся, Али. Я не это имел в виду. Это неважно. И в любом случае я такой парень, который наверняка погибнет, рано или поздно. Я вечно совершаю безумные поступки. Нет, я о тебе... Я не хочу убеждать тебя поступить так или иначе. Если часть армии осталась верной тебе...

– Мне не нравится мысль о бегстве, – просто ответил Али. – Но я вовсе не хочу стать мучеником и быть растерзанным на куски толпой. – Принц несколько секунд молчал. – Ну, хорошо, – наконец произнес он со вздохом. – Мы попытаемся. Когда?

Боб пожал плечами.

– Чем скорее, тем лучше. Нам надо под каким-то благовидным предлогом отвезти тебя на аэродром... Как насчет того, чтобы сказать, будто ты собираешься проинспектировать строительство новой дороги у Аль-Джазара? Неожиданный каприз. Поедем сегодня после полудня. Потом, когда твоя машина минует аэродром, остановись там – у меня наготове будет автобус. Речь пойдет о том, что мы поднимемся в воздух, чтобы осмотреть строительство дороги с воздуха, понимаешь? Мы взлетим – и вперед! Конечно, мы не сможем взять никакого багажа. Это должно выглядеть совершенно неожиданным решением.

– Нет ничего, что я бы хотел взять с собой... кроме одного...

Али улыбнулся, и улыбка вдруг изменила его лицо и сделала его другим человеком. Он перестал быть современным, сознательным, прозападным молодым человеком – в этой улыбке проявились вся хитрость и коварство, позволявшие выжить длинной череде его предков.

– Ты – мой друг, Боб, ты должен это увидеть.

Принц сунул руку под сорочку и что-то нащупал. Потом протянул ему маленький замшевый мешочек.

– Это? – Ролинсон нахмурился, и его лицо стало озадаченным.

Али взял у него мешочек, развязал его и высыпал содержимое на стол.

Боб на мгновение перестал дышать, а потом тихо присвистнул:

– Господи боже! Они настоящие?

Али это позабавило.

– Конечно, настоящие. Бо́льшая их часть принадлежала моему отцу. Он каждый год приобретал новые камни. Я – тоже. Их привозили из многих мест, где их покупали для нашей семьи люди, которым мы доверяли, – из Лондона, из Калькутты, из Южной Африки. Это наша семейная традиция – иметь такие камни на всякий случай. – Он прибавил равнодушно: – По сегодняшним ценам они стоят примерно три четверти миллиона.

– Три четверти миллиона фунтов. – Боб свистнул, взял пригоршню камней, пропустил их сквозь пальцы. – Фантастика. Похоже на сказку. Они действуют на человека.

– Да. – Смуглый молодой человек кивнул. Его лицо опять приобрело выражение вековой усталости. – Люди становятся другими, когда речь заходит о драгоценных камнях. За такими вещами всегда тянется след насилия. Смерть, кровопролитие, убийство... И хуже всех – женщины. Потому что для женщин дело не только в стоимости. Это нечто, имеющее отношение к самим драгоценным камням. Красивые камни сводят женщин с ума. Они хотят владеть ими. Носить их на шее, на груди... Я бы ни одной женщине их не доверил. Но я доверю их тебе.

– Мне? – Боб уставился на него.

– Да. Я не хочу, чтобы эти камни попали в руки моих врагов. Не знаю, когда произойдет восстание против меня. Возможно, оно запланировано на сегодня. Я могу не дожить сегодня до приезда на аэродром. Возьми эти камни и сделай все, что сможешь.

– Но, послушай, я не понимаю... Что я должен с ними сделать?

– Как-нибудь организуй их вывоз из страны. – Али спокойно смотрел на своего взволнованного друга.

– Ты хочешь, чтобы я вез их вместо тебя?

– Можно сказать и так. Но я думаю, что ты сумеешь придумать какой-нибудь лучший план, как вывезти их в Европу.

– Но, послушай, Али, я представления не имею, как взяться за такое дело.

Али откинулся на спинку кресла. Он улыбался спокойной, насмешливой улыбкой.

– У тебя есть здравый смысл. И ты честный. И я помню, еще с того времени, когда ты был моим «фагом»[6], что ты всегда умел что-нибудь придумать... Я дам тебе имя и адрес человека, который занимается подобными делами для меня... то есть на тот случай, если я не спасусь. Не смотри так тревожно, Боб. Сделай все, что сможешь. Больше я ни о чем не прошу. Я не стану винить тебя, если тебе это не удастся. На все воля Аллаха. Для меня это просто. Я не хочу, чтобы эти камни забрали с моего трупа. А остальное... – Он пожал плечами. – Как я только что сказал, на все воля Аллаха.

– Ты свихнулся!

– Нет. Я фаталист, вот и всё.

– Но послушай, Али... Ты только что сказал, что я честный. Однако три четверти миллиона... ты не думаешь, что это может лишить честности любого человека?

Али Юсуф нежно посмотрел на своего друга.

– Как ни странно, – сказал он, – у меня нет на этот счет никаких сомнений.

Боб Ролинсон, шагая по гулким мраморным коридорам дворца, чувствовал себя так плохо, как никогда в жизни. Мысль о том, что он несет в кармане три четверти миллиона фунтов, заставляла его чувствовать себя глубоко несчастным. Ему казалось, что все официальные лица во дворце, которых он встречал, должны это знать. Он даже подозревал, что мысль о драгоценном грузе отражается на его лице. Он испытал бы облегчение, если бы узнал, что его веснушчатое лицо хранит обычное выражение веселого добродушия.

Часовые у дворца клацнули оружием, отдавая ему честь. Боб зашагал по многолюдной главной улице Рамата, мысли его разбегались. Куда он идет? Что собирается делать? Ролинсон понятия не имел. А времени оставалось мало.

Главная улица была похожа на большинство главных улиц на Ближнем Востоке. Она представляла собой смесь нищеты и роскоши. Возвышались великолепные фасады недавно построенных банков. Бесчисленные маленькие лавочки торговали дешевыми товарами из пластика. Детские пинетки и дешевые зажигалки были выставлены в самых невероятных сочетаниях. Магазины торговали швейными машинами и запасными частями для автомобилей. Аптеки выставляли в витринах просроченные патентованные лекарства и большие плакаты с рекламой пенициллина во всех видах и множества антибиотиков. Очень немногие магазины торговали товарами, которые кому-то захотелось бы приобрести, не считая, возможно, новейших швейцарских часов, сотнями выставленных в крохотных витринах. Ассортимент был такой большой, что даже в этом случае человек воздержался бы от покупки, напуганный огромным выбором.

Боб, шагавший в каком-то ступоре, натыкаясь на фигуры в национальной или европейской одежде, взял себя в руки и снова задал сам себе вопрос: куда он, черт побери, идет?

Пилот зашел в местное кафе и заказал лимонный чай. Прихлебывая его, он постепенно начал приходить в себя. Атмосфера кафе успокаивала. За столиком напротив него пожилой араб мирно щелкал бусинами, перебирая четки. За его спиной двое мужчин играли в триктрак. Подходящее место, чтобы посидеть и подумать.

А ему надо было подумать. Бобу вручили драгоценные камни стоимостью в три четверти миллиона, и ему предстояло придумать какой-нибудь план, чтобы вывезти их из страны. И нельзя было терять времени. В любую минуту воздушный шарик мог лопнуть...

Али сошел с ума, конечно. Так легкомысленно швырнуть три четверти миллиона другу! А сам спокойно сидит и оставляет все на волю Аллаха... Бобу такой помощи ждать не приходилось. Бог Ролинсона ждал от своих слуг, чтобы они сами принимали решения и действовали, используя наилучшим образом те способности, которыми он их наделил.

Что, черт побери, ему делать с этими проклятыми камнями?

Он подумал о посольстве. Нет, ему нельзя втягивать в это посольство. Оно почти наверняка окажется втянутым в заговор.

Ему нужен был какой-нибудь человек, совершенно обычный человек, который уезжает из этой страны каким-нибудь совершенно обычным способом. Бизнесмен или турист, лучше всего. Без каких-то политических связей, чей багаж будет подвергнут, самое большее, поверхностному досмотру, или, возможно, совсем не будет досматриваться. Следует, конечно, учесть и пункт назначения... Сенсация в лондонском аэропорту. Попытка контрабандного ввоза драгоценностей на сумму три четверти миллиона фунтов. И так далее и так далее. Придется рискнуть...

Какой-нибудь обычный человек – настоящий путешественник... Внезапно Боб обозвал себя глупцом. Его сестра, Джоан Сатклифф. Джоан провела здесь два месяца вместе с дочерью Дженнифер, которой после тяжелой пневмонии рекомендовали солнечный свет и сухой климат. Они собирались плыть обратно морем через четыре или пять дней.

Джоан – идеальный кандидат. Что там говорил Али насчет женщин и драгоценностей? Боб улыбнулся про себя. Милая старушка Джоан! Она-то не потеряла бы голову из-за драгоценностей. Ей можно доверять, она твердо стоит на земле. Да, он может довериться Джоан.

Но погодите минутку... может ли он довериться Джоан? Ее честности – да. Но ее умению хранить тайны? Боб с сожалением покачал головой. Джоан разболтает, она не сможет не проболтаться. Даже хуже. Она начнет намекать. «Я везу домой нечто очень важное. Я никому не должна говорить ни слова. Это так волнует...»

Джоан никогда не умела молчать, хотя и очень возмущалась, если ей об этом говорили. Значит, она не должна знать, что везет. Так будет безопаснее для нее самой. Он завернет камни в сверток, на вид совершенно невинный. Расскажет ей какую-нибудь историю. Подарок для кого-нибудь? Поручение? Он что-нибудь придумает...

Боб взглянул на часы и встал. Время уходит.

Он зашагал по улице, не чувствуя полуденной жары. Все выглядело таким обычным. На поверхности ничего не было видно. Только во дворце чувствовался тлеющий огонь – там шпионили, шептались. Армия – все зависело от нее. Кто сохранил верность? Кто предал? Наверняка будет попытка государственного переворота. Удастся он или нет?

Боб нахмурился, входя в лучший отель Рамата. Тот носил скромное название «Ритц Савой» и имел величественный модернистский фасад. Его открыли с помпой три года назад, наняли управляющего из Швейцарии, шеф-повара из Вены и метрдотеля из Италии. Все было чудесно. Венский шеф-повар уехал первым, потом швейцарский управляющий. Теперь уехал старший официант из Италии. Еда по-прежнему оставалась претенциозной, но плохой, обслуживание стало ужасным, а бóльшая часть дорогой сантехники вышла из строя.

Дежурный за стойкой хорошо знал Боба и широко ему улыбнулся.

– Доброе утро, майор. Вам нужна ваша сестра? Она уехала на пикник со своей девочкой...

– На пикник? – Боб был поражен. Что за глупость – отправиться сейчас на пикник, более неподходящего времени и придумать невозможно.

– Вместе с мистером и миссис Хёрст из Нефтяной компании, – сообщил дежурный. Все всегда всё знают. – Они поехала на дамбу Калат Дива.

Боб тихо выругался. Джоан вернется очень не скоро.

– Я поднимусь к ней в номер, – сказал он и протянул руку за ключом, который дежурный ему дал.

Ролинсон отпер дверь и вошел. В большом двойном номере, как всегда, царил беспорядок – Джоан Сатклифф не отличалась аккуратностью. Клюшки для гольфа лежали на стуле, теннисные ракетки бросили на кровать. Одежда валялась повсюду, а стол был завален фотопленками, открытками, книжками в бумажных обложках и различными местными антикварными вещицами с Юга, которые в основном были сделаны в Бирмингеме и Японии.

Боб огляделся кругом, посмотрел на чемоданы и сумки на молниях. Перед ним встала проблема. Он не сможет повидаться с Джоан перед полетом с Али. Ему не хватит времени, чтобы добраться до дамбы и вернуться назад. Он мог бы упаковать камни и оставить их с запиской... Но Боб тут же покачал головой. Он хорошо понимал, что за ним почти всегда следят. Возможно, за ним проследили от дворца до кафе и от кафе сюда. Он никого не заметил, но понимал, что эти люди хорошо знают свое дело. Нет ничего подозрительного в том, что Боб пришел в отель повидаться с сестрой, но если он оставит сверток и записку, то записку прочтут, а сверток вскроют.

Время... время... У него нет времени.

Три четверти миллиона в драгоценных камнях у него в кармане брюк.

Он еще раз оглядел комнату. Потом усмехнулся и достал из кармана маленький набор инструментов, который всегда носил с собой. У его племянницы Дженнифер имелся пластилин, как он заметил, и тот ему пригодится.

Ролинсон работал быстро и умело. Один раз он поднял глаза и подозрительно посмотрел на открытое окно. Нет, в этой комнате не было балкона. Просто напряженные нервы вызвали у него ощущение, будто за ним кто-то наблюдает.

Боб закончил работу и одобрительно кивнул головой. Никто не заметит, что он сделал, в этом он был уверен. Ни Джоан, ни кто-то другой. И уж конечно, не Дженнифер, сосредоточенная на себе девочка, которая никогда не видела и не замечала ничего, кроме самой себя.

Ролинсон смел все следы своей работы и сунул их в карман. Потом заколебался, оглядываясь. Придвинул к себе блокнот миссис Сатклифф и сидел так, хмурясь...

Он должен оставить записку Джоан...

Но что он мог ей сказать? Это должно быть нечто такое, что Джоан поймет, но что не будет иметь никакого смысла для любого постороннего, кто прочтет записку.

Но это просто невозможно! В тех триллерах, которые любил читать Боб в редкие свободные минуты, принято было составлять нечто вроде криптограмм, которые кто-нибудь всегда успешно расшифровывал. Но он не может придумать криптограмму, и в любом случае Джоан принадлежала к тем лишенным воображения людям, для которых все точки над «i» должны быть расставлены, чтобы она вообще хоть что-то заметила...

Потом лицо его просветлело. Был еще один способ сделать это – отвлечь внимание от Джоан: оставить обычную, будничную записку. Потом передать письмо с другим человеком, которое вручат Джоан в Англии. Он быстро написал:

Небрежное послание сестре, которую он, возможно, больше никогда не увидит, но в данном случае чем небрежнее, тем лучше. Джоан не следует втягивать в рискованное дело; она даже не должна знать, что существует некое рискованное дело. Джоан не умеет притворяться. Ее защитой станет то, что она явно ничего не будет знать.

И эта записка выполнит двойную задачу. Она покажет, что он, Боб, и сам не собирается никуда уезжать.

Ролинсон минуту или две подумал, потом подошел к телефону и назвал номер британского посольства. Вскоре его соединили с Эдмундсоном, третьим секретарем, его другом.

– Джон? Говорит Боб Ролинсон. Можешь встретиться со мною где-нибудь, когда сможешь вырваться? Постарайся раньше. Ты должен, старик. Это важно. Ну, собственно говоря, речь идет о девушке... – Он смущенно кашлянул. – Она чудесная, просто чудесная. Совершенно бесподобная. Только это немного рискованно.

Голос Эдмундсона, звучавший несколько чопорно и неодобрительно, произнес:

– В самом деле, Боб, ты со своими девушками... Ладно, в два часа тебя устроит?

И он повесил трубку. Боб услышал слабый второй щелчок, когда тот, кто подслушивал, положил трубку.

Славный старина Эдмундсон... Поскольку все телефоны в Рамате прослушивались, Боб и Джон выработали небольшой собственный шифр. Чудесная девушка, «просто бесподобная», – это означало нечто срочное и важное.

Эдмундсон подберет его на своей машине у нового Торгового банка в два часа, и Боб расскажет ему о тайнике. Скажет ему, что Джоан не знает о нем, но если с ним что-то случится, то это станет важным. Отправившись в долгое путешествие по морю, Джоан и Дженнифер вернутся в Англию только через шесть недель. К этому времени революция почти наверняка произойдет и либо окажется успешной, либо будет подавлена. Али Юсуф переберется в Европу, или они с Бобом оба погибнут. Он расскажет Эдмундсону достаточно, но не слишком много.

Боб в последний раз оглядел комнату. Она выглядела точно такой же – мирной, неопрятной, домашней. Единственное, что добавилось, – это его невинная записка Джоан. Он прислонил ее к какому-то предмету на столе и вышел. В длинном коридоре никого не было.

Женщина в номере, соседнем с тем, который занимала Джоан Сатклифф, вернулась в комнату со своего балкона, держа в руке зеркало. Она вышла на балкон для того, чтобы рассмотреть волосок, который посмел вырасти у нее на подбородке. Женщина расправилась с ним при помощи пинцета, потом стала внимательно изучать свое лицо при ярком солнечном свете.

Именно тогда, расслабившись, она увидела еще кое-что. Она держала зеркало под таким углом, что в нем отразилось зеркало висящего в соседнем номере шкафчика, и в этом зеркале она увидела мужчину, занятого чем-то очень любопытным. Настолько любопытным и неожиданным, что она застыла и смотрела. Он не мог ее видеть с того места, где сидел за столом, а женщина видела его только посредством двойного отражения.

Если бы мужчина повернул голову и посмотрел назад, то мог бы увидеть отражение ее зеркала в зеркале шкафчика, но он был слишком поглощен тем, что делал, и не смотрел назад...

Правда, один раз мужчина внезапно все-таки взглянул в окно, но так как там видеть было нечего, он снова опустил голову.

Женщина наблюдала за ним, пока он не завершил свою работу. Помедлив несколько минут, написал записку, которую оставил на столе, потом вышел из поля ее зрения, но женщина слышала достаточно, чтобы понять, что он звонит по телефону. Она не расслышала, что именно он сказал, но голос его звучал беззаботно, небрежно. Потом она услышала, как закрылась дверь.

Женщина подождала несколько минут, потом открыла свою дверь. В дальнем конце коридора какой-то араб лениво махал метелкой из перьев, смахивал пыль. Затем он свернул за угол и пропал из виду.

Женщина быстро скользнула к двери соседнего номера. Та была заперта, но она этого ожидала. Шпилька для волос, которую женщина прихватила с собой, и лезвие маленького ножика быстро и ловко справились с задачей.

Она вошла, прикрыла за собой дверь. Взяла записку. Клапан конверта был приклеен лишь слегка и легко открылся. Она прочитала записку, хмуря брови. Записка ничего не объясняла.

Женщина снова заклеила конверт, положила на место и пересекла комнату.

Уже протянув руку, она услышала голоса под окном, на террасе внизу. Один голос, как она знала, принадлежал хозяйке номера, в котором она стояла. Решительный, поучающий голос человека, полностью уверенного в себе.

Женщина бросилась к окну.

Стоя внизу, на террасе, Джоан Сатклифф, рядом с которой стояла ее дочь Дженнифер, бледная крепкая девочка лет пятнадцати, сообщала всему миру и высокому, несчастному на вид англичанину из британского консульства, что именно она думает о той новости, которую он пришел ей сообщить.

– Но это абсурд! Никогда не слышала о подобной чепухе. Здесь все абсолютно спокойно, и все очень любезны. Я думаю, все это просто напрасная паника.

– Надеюсь, что это так, миссис Сатклифф, мы, конечно, на это надеемся... Но его превосходительство считает, что ответственность так велика...

Миссис Сатклифф оборвала его. Она не собиралась учитывать ответственность послов.

– У нас много вещей, знаете ли. Мы возвращаемся домой морем, отплываем в следующую среду. Морское путешествие будет полезно Дженнифер. Так сказал врач. Я категорически отказываюсь менять свои планы и лететь в Англию с такой глупой поспешностью.

Мужчина с несчастным видом попытался ее успокоить, объяснил, что миссис Сатклифф и ее дочь могут отправить по воздуху не в Англию, а в Аден, и там они сядут на свой корабль.

– Вместе с нашим багажом?

– Да, да, это можно устроить. У меня наготове автомобиль-универсал. Мы сможем все погрузить прямо сейчас.

– Ну, ладно. – Миссис Сатклифф капитулировала. – Наверное, нам надо уложить вещи.

– Немедленно, если не возражаете.

Женщина в спальне поспешно отступила назад. Она быстро взглянула на адрес на багажной бирке одного из чемоданов, потом поспешно выскользнула из комнаты и вернулась в свой номер как раз в тот момент, когда миссис Сатклифф появилась из-за угла коридора.

За нею бежал дежурный из холла.

– К вам заходил ваш брат, майор авиации, миссис Сатклифф. Он поднимался в ваш номер. Но я думаю, что он уже ушел. Вы, наверное, с ним разминулись.

– Как досадно, – ответила миссис Сатклифф. – Спасибо, – сказала она дежурному и продолжала, уже обращаясь к Дженнифер: – Наверное, Боб тоже волнуется из-за пустяков. Лично я не вижу никаких признаков волнений на улицах. Эта дверь не заперта... Какие люди беспечные!

– Наверное, это дядя Боб, – сказала Дженнифер.

– Жаль, что я с ним не повидалась... О, вот записка. – Она вскрыла конверт и торжествующе заявила: – Во всяком случае, Боб не нервничает. Очевидно, ему ничего обо всем этом не известно. Это паника дипломатов, вот и все. Терпеть не могу укладывать вещи в самую жару. Эта комната напоминает печку. Давай, Дженнифер, вынимай свои вещи из комода и шкафа. Мы должны как-нибудь все затолкать в чемоданы. Можно будет потом упаковать заново.

– Я никогда не бывала где-то во время революции, – задумчиво произнесла Дженнифер.

– Надеюсь, не будешь и на этот раз, – резко сказала мать. – Будет так, как я говорю. Ничего не случится.

Дженнифер выглядела разочарованной.

Примерно через шесть недель один молодой человек негромко постучал в дверь комнаты в Блумсбери и получил приглашение войти.

Комната была маленькая. За письменным столом, сгорбившись в кресле, сидел толстый мужчина средних лет. Он был одет в измятый костюм, обсыпанный спереди сигарным пеплом. Закрытые окна делали атмосферу в комнате почти невыносимой.

– Ну? – раздраженно произнес мужчина, полузакрыв глаза. – Что там еще, а?

О полковнике Пайкэвее говорили, что в любой момент, как его ни застанешь, его глаза как раз закрывались перед сном или как раз открывались после сна. Некоторые также говорили, что его звали совсем не Пайкэвей и что он не полковник. Но чего только не говорят люди!

– Пришел Эдмундсон, из Министерства иностранных дел.

– Вот как, – произнес полковник Пайкэвей.

Он моргнул, словно собирался снова уснуть, и пробормотал:

– Третий секретарь нашего посольства в Рамате во время революции, правильно?

– Правильно, сэр.

– Тогда, полагаю, лучше мне его принять, – сказал полковник Пайкэвей без особого удовольствия. Он сел чуть прямее и отряхнул немного пепла со своего брюшка.

Мистер Эдмундсон был высоким светловолосым молодым человеком, весьма прилично одетым, с соответствующими манерами, излучавшим общее спокойное неодобрение.

– Полковник Пайкэвей? Я Джон Эдмундсон. Мне сказали, что вы... э... возможно, захотите меня видеть.

– Неужели? Ну, им виднее, – ответил полковник Пайкэвей. – Садитесь, – прибавил он.

Его глаза снова начали закрываться, но раньше, чем они закрылись, он заговорил:

– Вы находились в Рамате во время революции?

– Да. Опасное было время.

– Еще бы. Вы были другом Боба Ролинсона, не так ли?

– Да, я довольно хорошо его знаю.

– Вы выбрали неправильное время, – заметил полковник Пайкэвей. – Он умер.

– Да, сэр, я знаю. Но я не был уверен... – Эдмундсон умолк.

– Вам ни к чему стараться быть сдержанным, – сказал полковник Пайкэвей. – Мы здесь все знаем. А если и не знаем, то делаем вид, что знаем. Ролинсон на самолете вывез Али Юсуфа из Рамата в тот день, когда началась революция. О самолете с тех пор ничего не известно. Они могли приземлиться в каком-нибудь недоступном месте, а могли и разбиться. В Аролезских горах нашли обломки самолета. Два трупа. Официальное сообщение об этом завтра появится в прессе. Так?

Эдмундсон признался, что это действительно так.

– Мы здесь все обо всем знаем, – повторил полковник Пайкэвей. – Для этого мы и существуем. Самолет влетел в гору. Виною могли быть погодные условия. Есть основания подозревать саботаж. Бомба замедленного действия. Пока у нас нет полного отчета. Самолет разбился в практически недоступном месте. Объявили награду тому, кто его найдет, но сведения о подобных вещах не скоро просачиваются. Затем нам пришлось послать туда самолетом наших экспертов, чтобы все осмотреть. И всякая бюрократия, разумеется. Обращение к иностранному правительству, разрешение от министров, взятки, не говоря уже о местных крестьянах, прибирающих к рукам все, что может пригодиться...

Он помолчал, глядя на Эдмундсона.

– Все это очень грустно, – сказал тот. – Из принца Али Юсуфа получился бы просвещенный правитель с демократическими принципами.

– Вероятно, именно поэтому его и прикончили, – заметил полковник Пайкэвей. – Но мы не можем терять время на печальные истории о гибели коронованных особ. Нас просили навести некоторые... справки. Заинтересованные стороны. То есть те стороны, к которым благоволит правительство Ее Величества. – Он пристально посмотрел на собеседника. – Понимаете, о чем я?

– Ну, я что-то слышал, – нехотя ответил Эдмундсон.

– Вероятно, вы слышали, что на трупах погибших не нашли ничего ценного, как и среди обломков, и насколько нам известно, местные жители ничего не стащили. Хотя с крестьянами никогда нельзя быть в этом уверенным. Они умеют держать язык за зубами не хуже самого Министерства иностранных дел. А что еще вы слышали?

– Больше ничего.

– Вы не слышали, что там должны были найти нечто ценное? Для чего они вас ко мне послали?

– Они сказали, что вы можете захотеть задать мне определенные вопросы, – чопорно ответил Эдмундсон.

– Если я задам вам вопросы, то буду ждать ответов, – напомнил ему полковник Пайкэвей.

– Естественно.

– Вам это не кажется естественным, сынок. Говорил ли вам Боб Ролинсон что-нибудь перед тем, как вылетел из Рамата? Али доверял ему больше других, если вообще кому-то доверял. Выкладывайте, что вам известно. Он что-нибудь говорил?

– Насчет чего, сэр?

Полковник Пайкэвей пристально посмотрел на него и почесал ухо.

– Так-так, – проворчал он. – Де́ржите всё в тайне, помалкиваете... По-моему, вы перегибаете палку. Если вы не понимаете, о чем я говорю, то просто не понимаете, вот и всё.

– Мне кажется, что-то было... – Эдмундсон произнес это осторожно и неохотно. – Возможно, Боб хотел сообщить мне нечто важное.

– Вот как! – сказал полковник Пайкэвей с видом человека, который наконец-то вытащил пробку из бутылки. – Интересно. Послушаем, что вам известно.

– Очень мало, сэр. У нас с Бобом существовало нечто вроде простого кода. Мы были в курсе того, что все телефоны в Рамате прослушивались. Боб обычно что-то мог услышать во дворце, а у меня иногда имелась важная информация, которую ему надо было сообщить. Поэтому, если один из нас звонил и говорил о девушке – или о девушках – определенным образом, называя ее «бесподобной», это означало – что-то происходит!

– Важная информация того или иного рода?

– Да. Боб позвонил мне и произнес это слово в тот день, когда все началось. Я должен был встретиться с ним на нашем обычном месте, возле одного из банков. Но именно в этом квартале начался мятеж, и полиция перекрыла дорогу. Я не смог встретиться с Бобом, а он – со мной. В тот же день он вылетел вместе с Али.

– Понимаю, – сказал Пайкэвей. – Не знаете, откуда он звонил?

– Нет. Он мог звонить откуда угодно.

– Жаль. – Полковник помолчал, потом небрежно спросил: – Вы знаете миссис Сатклифф?

– Вы имеете в виду сестру Боба Ролинсона? Я один раз встречался с нею – там, конечно. Она находилась в стране с дочерью-школьницей. Я ее плохо знаю.

– Они с Бобом Ролинсоном были очень дружны?

Эдмундсон подумал.

– Нет. Я бы так не сказал. Она была намного старше его и вела себя как старшая сестра. А Бобу не очень нравился его зять. Он всегда называл его напыщенным ослом.

– Он такой и есть! Один из наших известных фабрикантов, а они бывают ужасно помпезными... Значит, вы не считаете возможным, чтобы Боб Ролинсон доверил сестре какую-то важную тайну?

– Трудно сказать... но нет, я так не думаю.

– Я тоже не думаю, – согласился полковник Пайкэвей.

Он вздохнул.

– Дело тут вот в чем. Миссис Сатклифф с дочерью отправились домой морским путем. Лайнер «Восточная королева» прибудет в Тилбери завтра.

Он немного помолчал, задумчиво разглядывая сидящего напротив молодого человека. Потом, словно приняв решение, протянул руку и быстро произнес:

– Очень любезно было с вашей стороны прийти ко мне.

– Мне только жаль, что я почти ничем вам не помог. Вы уверены, что я ничего не могу сделать?

– Нет-нет, боюсь, ничего.

Джон Эдмундсон ушел. Скромный молодой человек вернулся.

– Думал отправить его в Тилбери, чтобы он сообщил новость его сестре, – сказал Пайкэвей. – Друг ее брата, и все такое... Но передумал. Негибкий тип. Школа Министерства иностранных дел. Не умеет приспосабливаться. Я отправлю этого... как там его имя.

– Дерека?

– Правильно. – Полковник Пайкэвей одобрительно кивнул. – Вы меня хорошо понимаете, не так ли?

– Я стараюсь изо всех сил, сэр.

– Стараться недостаточно. Нужно добиваться успеха. Сначала пришлите ко мне Ронни. У меня для него есть задание.

Казалось, полковник Пайкэвей уже снова погружается в сон, но тут в комнату вошел молодой человек по имени Ронни. Он был высоким, темноволосым и мускулистым, манеры у него были беззаботные и довольно дерзкие.

Полковник Пайкэвей несколько мгновений смотрел на него, потом усмехнулся.

– Как тебе понравится задание проникнуть в школу для девочек? – спросил он.

– В школу для девочек? – Молодой человек поднял брови. – Это будет нечто новенькое! Что они там затеяли? Делают бомбы на уроках химии?

– Ничего похожего. Превосходная школа для девочек из высшего общества. Мидоубэнк.

– Мидоубэнк! – Молодой человек присвистнул. – Не может быть!

– Придержи свой дерзкий язык и послушай меня. Принцесса Шаиста, двоюродная сестра и близкая родственница покойного принца Рамата Али Юсуфа едет туда учиться на следующий семестр. До сих пор она училась в школе в Швейцарии.

– Что мне делать? Похитить ее?

– Конечно, нет. Думаю, возможно, она окажется в центре внимания в ближайшем будущем. Я хочу, чтобы ты наблюдал за развитием событий. Я вынужден поставить тебе такую неопределенную задачу. Не знаю, что или кто может там возникнуть, но если любой из тех друзей, которые нам не нравятся, проявят интерес, доложи об этом... Тебе поручается наблюдение, больше ничего.

Молодой человек кивнул:

– А как мне туда проникнуть? Я стану учителем рисования?

– Приходящие учителя все женского пола. – Полковник Пайкэвей задумчиво посмотрел на него. – Думаю, мне придется сделать тебя садовником.

– Садовником?

– Да. Я прав, считая, что ты немного разбираешься в этом деле?

– Да, действительно. В юности я год вел колонку «Ваш сад» в «Санди мейл».

– Фу! – сказал полковник Пайкэвей. – Это ерунда! Я сам мог бы вести колонку по садоводству, ничего не зная о нем, – просто списывал бы из иллюстрированных каталогов «Нёрсеримен» и из Энциклопедии садоводства. Знаю я всю эту болтовню. «Почему бы в этом году не отойти от традиции и не внести по-настоящему тропическую нотку в ваш бордюр? Красивые «Амабеллис Госсипория» и несколько чудесных новых китайских гибридов «Синенсис Мака фулия». Испытайте насыщенную, румяную прелесть небольших групп «Синистра Хопалесс», не очень зимостойких растений, зато они хорошо растут у западной ограды». – Он замолчал и усмехнулся: – Полная чепуха! Глупцы покупают такие растения, а потом ранние морозы их губят, и они жалеют, что не оставили желтофиоли и незабудки! Нет, мой мальчик, я имею в виду настоящие навыки. Поплевать на ладони и взяться за лопату, быть хорошо знакомым с компостной кучей, прилежно мульчировать, уметь работать голландской тяпкой, да и любой другой тяпкой, копать глубокие канавки для сладкого горошка – и делать всю остальную тяжелую работу. Ты это умеешь?

– Все это я делал еще в юности!

– Конечно. Я знаю твою мать... Ну, решено.

– А в Мидоубэнке есть свободное место садовника?

– Наверняка есть, – ответил полковник Пайкэвей. – Во всех садах Англии не хватает работников. Я тебе напишу хорошие рекомендации. Посмотришь, они тебя с руками оторвут. Нельзя терять времени, летний семестр начинается двадцать девятого числа.

– Я буду работать в саду и держать глаза открытыми, так?

– Вот именно. И если какая-нибудь сексуально озабоченная девчонка будет с тобой заигрывать, да поможет тебе бог, если ты ответишь! Я не хочу, чтобы тебя слишком быстро вышвырнули оттуда.

Полковник придвинул к себе лист бумаги.

– Какое имя тебе нравится?

– «Адам» кажется мне подходящим.

– А фамилия?

– Как насчет Идена?[7]

– Я не уверен, что мне нравится ход твоих мыслей. Адам Гудман прекрасно подойдет. Иди и придумай себе прошлое вместе с Дженсоном, а потом – в путь. – Он посмотрел на свои часы. – Больше у меня нет для тебя времени. Я не хочу заставлять ждать мистера Робинсона. Он уже должен быть здесь.

Адам (называя его новым именем) остановился по пути к двери.

– Мистер Робинсон? – с любопытством спросил он. – Он сам придет сюда?

– Я так и сказал. – На его столе прозвенел звонок. – А вот и он. Мистер Робинсон всегда пунктуален.

– Скажите мне, – с любопытством спросил Адам, – кто он такой в действительности? Как его настоящее имя?

– Его имя – мистер Робинсон, – ответил полковник Пайкэвей. – Это все, что мне известно, и это все, что известно всем.

Вошедший в комнату не походил на человека, чье имя могло быть «Робинсон». Его могли звать Деметриус, или Айзекштейн, или Перенна, хотя ему нельзя было приписать одно из этих имен с большим основанием, чем другие. Его нельзя было с определенностью принять ни за еврея, ни за грека, ни за португальца, ни за испанца, ни за южноамериканца. Но меньше всего его можно было принять за англичанина по фамилии Робинсон. Толстый, хорошо одет, с желтым лицом, меланхоличными черными глазами, широким лбом и пухлыми губами, за которыми виднелись слишком крупные, очень белые зубы. Руки его имели хорошую форму и были прекрасно ухожены. Говорил он по-английски без малейшего акцента.

Они с полковником Пайкэвеем приветствовали друг друга скорее как правящие монархи. Произошел обмен любезностями. Затем, когда мистер Робинсон принял предложенную сигару, полковник Пайкэвей сказал:

– С вашей стороны очень любезно предложить нам помощь.

Мистер Робинсон закурил сигару, одобрил ее вкус и наконец заговорил:

– Дорогой коллега. Я просто подумал – я кое-что слышу, знаете ли. Я знаю многих людей, и они мне кое-что рассказывают. Не знаю почему.

Полковник Пайкэвей не высказал своего мнения по поводу причины. Он сказал:

– Насколько я понимаю, вы услышали, что найден самолет принца Али Юсуфа.

– В среду на прошлой неделе, – ответил мистер Робинсон. – Пилотировал его молодой Ролинсон. Опасный полет. Но авария случилась не из-за ошибки Ролинсона. Над самолетом кое-кто потрудился – некий Ахмед, старший механик. Абсолютно надежный человек – по крайней мере, так считал Ролинсон. Но он таковым не был. Сейчас, при новом режиме, он получил весьма доходное место.

– Значит, это была диверсия! Мы не были в этом уверены. Печальная история.

– Да. Этот бедный молодой человек – я имею в виду Али Юсуфа – плохо умел справляться с коррупцией и предательством. Его обучение в частной школе было ошибкой – это мое мнение. Но сейчас нас интересует не он, не так ли? Он – это вчерашняя новость. Нет никого более мертвого, чем мертвый король. Нас интересует – вас по-своему, меня по-своему – то, что оставляют после себя мертвые короли.

– И это?

Мистер Робинсон пожал плечами.

– Приличный счет в банке в Женеве, скромный счет в Лондоне, значительные владения в его собственной стране, теперь присвоенные новым победоносным режимом – к слову, как я слышал, там возникли некоторые обиды по поводу дележа добычи, – и, наконец, маленькая личная собственность.

– Маленькая?

– Такие вещи относительны. Во всяком случае, маленькая по объему. Удобно носить с собой.

– У Али Юсуфа при себе ничего не оказалось, насколько мне известно.

– Нет. Потому что он отдал их молодому Ролинсону.

– Вы в этом уверены? – резко спросил Пайкэвей.

– Ну, никогда нельзя быть уверенным, – извиняющимся тоном ответил мистер Робинсон. – Во дворце ходит так много слухов... Все они не могут быть правдой. Но на этот счет слухи ходили очень упорные.

– У молодого Ролинсона тоже ничего не нашли...

– В таком случае, – сказал мистер Робинсон, – похоже, что их вывезли из страны каким-то другим способом.

– Каким другим способом? У вас на этот счет есть идеи?

– Ролинсон пошел в кафе в центре города после того, как получил драгоценности. Не замечено, чтобы он с кем-нибудь разговаривал или приближался к кому-то, пока был там. Затем он отправился в отель «Ритц Савой», где остановилась его сестра. Он поднялся к ней в номер и пробыл там примерно двадцать минут. Ее самой не было в номере. Затем Ролинсон покинул отель и пошел к Торговому банку на площади Победы, где обналичил чек. Когда он вышел из банка, уже начинались беспорядки. Студенты чего-то требовали. Прошло некоторое время, прежде чем площадь очистили. Потом Ролинсон двинулся прямо на аэродром, где вместе с сержантом Ахмедом осмотрел самолет.

Али Юсуф поехал инспектировать строительство новой дороги, остановил свой автомобиль на аэродроме, подошел к Ролинсону и выразил желание совершить короткий полет и осмотреть дамбу и новое шоссе с воздуха. Они взлетели – и не вернулись.

– И какие выводы вы из этого делаете?

– Мой дорогой, те же, что и вы. Почему Ролинсон провел в номере сестры двадцать минут, когда ее там не было, притом ему сказали, что она вряд ли вернется до вечера? Он оставил ей записку, на написание которой у него могло уйти минуты три, не больше. Что он делал в остальное время?

– Вы предполагаете, что он спрятал драгоценности в каком-то подходящем месте среди вещей сестры?

– Это кажется логичным, не так ли? Миссис Сатклифф эвакуировали в тот же день вместе с другими подданными Великобритании. Ее доставили на самолете в Аден вместе с дочерью. Они прибывают в Тилбери, полагаю, завтра.

Пайкэвей кивнул.

– Присмотрите за ней, – сказал мистер Робинсон.

– Мы в любом случае присмотрим за ней, – ответил полковник. – Это уже организовали.

– Если драгоценности у нее, то ей грозит опасность. – Его собеседник закрыл глаза. – Я так не люблю насилия...

– Вы думаете, что возможно применение насилия?

– Есть заинтересованные лица. Различные нежелательные лица, если вы меня понимаете.

– Я вас понимаю, – мрачно произнес Пайкэвей.

– И они, конечно, будут стараться перехитрить друг друга. – Мистер Робинсон покачал головой. – Так все запутано...

Полковник Пайкэвей задал деликатный вопрос:

– А у вас самого есть... э... особый интерес к этому делу?

– Я представляю определенную группу интересов, – ответил мистер Робинсон. В его голосе прозвучал легкий упрек. – Некоторые из упомянутых камней поставлял мой синдикат его покойному высочеству по очень справедливой и разумной цене. Та группа людей, которую я представляю, заинтересованная в возвращении камней, рискну предположить, получила бы одобрение их покойного владельца. Мне бы не хотелось говорить больше. Эти вопросы так деликатны...

– Но вы определенно на стороне ангелов, – улыбнулся полковник Пайкэвей.

– Ах, ангелы! Ангелы – да. – Мистер Робинсон помолчал. – Вы, случайно, не знаете, кто занимал номера в отеле по обе стороны от номера миссис Сатклифф и ее дочери?

Полковник Пайкэвей ответил не очень уверенно:

– Дайте подумать... кажется, знаю. Слева жила сеньора Анжелика де Торедо, испанка... э... танцовщица, выступающая в местном кабаре. Возможно, не совсем испанка и, возможно, не очень хорошая танцовщица, но популярная среди посетителей. С другой стороны жила одна из членов туристической группы школьных учителей, как я понимаю...

Мистер Робинсон широко улыбнулся с одобрением.

– Вы не меняетесь. Я пришел вам кое-что рассказать, но почти всегда вы уже обо всем знаете.

– Нет, нет, – вежливо запротестовал полковник Пайкэвей.

– А вместе, – сказал мистер Робинсон, – мы с вами знаем много.

Их взгляды встретились.

– Надеюсь, – произнес мистер Робинсон и встал, – мы знаем достаточно...

– Подумать только! – раздраженно воскликнула миссис Сатклифф, выглянув из окна гостиницы. – Не понимаю, почему всегда идет дождь, когда возвращаешься в Англию. Из-за него все выглядит таким мрачным.

– Я думаю, приятно вернуться домой, – сказала Дженнифер. – Слышать на улицах, как все говорят по-английски! И мы теперь сможем выпить по-настоящему хорошего чая. С хлебом с маслом, с джемом и правильными кексами.

– Я бы хотела, чтобы ты не была столь ограниченной, дорогая, – сказала миссис Сатклифф. – Какой смысл было возить тебя за границу, на побережье Персидского залива, если ты говоришь, что предпочла бы остаться дома?

– Я была вовсе не против того, чтобы поехать за границу на пару месяцев, – возразила Дженнифер. – Я только сказала, что рада вернуться домой.

– А теперь не мешай мне, пожалуйста, дай убедиться, что нам доставили весь багаж. Мне кажется – и у меня такое впечатление со времен войны, – что сейчас люди стали ужасно нечестными. Уверена, если бы я не следила за нашими вещами, тот человек в Тилбери удрал бы с моей зеленой сумкой на молнии. И еще один человек бродил возле наших вещей... Я потом видела его в поезде. Знаешь, я думаю, эти воришки встречают корабли, и стоит пассажирам растеряться или заболеть морской болезнью, они уносят их чемоданы.

– Ох, всегда ты всех подозреваешь, мама, – сказала Дженнифер. – Ты думаешь, что все, кого ты встречаешь, – жулики.

– Большинство из них, – мрачно подтвердила миссис Сатклифф.

– Только не англичане, – заявила Дженнифер.

– Это еще хуже, – сказала мать. – Ничего другого и не ждешь от арабов и иностранцев, но в Англии теряешь бдительность, и это облегчает задачу нечестным людям. А сейчас дай мне пересчитать места... Вот большой зеленый чемодан, и черный, и два маленьких коричневых чемодана, и сумка на молнии, и клюшки для гольфа, и ракетки, и портплед, и брезентовый саквояж... а где зеленая сумка? А, вот она. И жестяная коробка, которую мы там купили, чтобы уложить все лишние вещи – да, раз, два, три, четыре, пять, шесть... все на месте. Все четырнадцать мест здесь.

– Можно теперь выпить чаю? – спросила Дженнифер.

– Чаю? Но сейчас только три часа.

– Я ужасно проголодалась.

– Хорошо, хорошо. Ты можешь спуститься и заказать чай одна? Я действительно чувствую, что должна отдохнуть, а потом я распакую те вещи, которые нам понадобятся сегодня на ночь. Очень плохо, что твой отец не смог нас встретить. Зачем ему понадобилось устраивать это важное собрание директоров в Ньюкасле, я просто представить себе не могу. Кажется, жена и дочь у него должны быть на первом месте. Особенно после того, как он не видел нас три месяца... Ты уверена, что сама справишься?

– Господи, мамочка, – ответила Дженнифер, – сколько, по-твоему, мне лет? Дай мне, пожалуйста, денег. У меня совсем нет английских денег.

Она взяла купюру в десять шиллингов у матери и вышла с недовольным видом.

Телефон у кровати зазвонил. Миссис Сатклифф подошла к нему и взяла трубку.

– Алло... Да. Да, говорит миссис Сатклифф...

Раздался стук в дверь. Миссис Сатклифф сказала в трубку: «Подождите минутку», положила ее и пошла к двери. Там стоял молодой человек в темном комбинезоне с маленьким ящичком инструментов.

– Электрик, – коротко произнес он. – Освещение в номере плохо работает. Меня послали его починить.

– О... ладно.

Она отступили назад. Электрик вошел.

– Где ванная?

– Вон там, возле второй спальни.

Она снова вернулась к телефону.

– Извините меня... Что вы говорили?

– Меня зовут Дерек О'Коннор. Не могу ли я подняться к вам в номер, миссис Сатклифф? Это насчет вашего брата.

– Боба? Есть новости о нем?

– Боюсь, что так.

– О... О, понимаю... Да, поднимайтесь. Четвертый этаж, номер триста десять.

Женщина села на кровать. Она уже знала, какой будет эта новость.

Вскоре раздался стук в дверь. Она открыла ее и впустила молодого человека, который пожал ей руку с подобающе печальным видом.

– Вы из Министерства иностранных дел?

– Мое имя Дерек О'Коннор. Мой шеф послал меня – по-видимому, больше некому было сообщить вам об этом.

– Прошу вас, скажите мне, – попросила миссис Сатклифф. – Он погиб. Это так?

– Да, это так, миссис Сатклифф. Он летел на самолете из Рамата вместе с принцем Али Юсуфом, и они разбились в горах.

– Почему я не слышала... почему никто не сообщил мне на борт корабля по телеграфу?

– Что-то стало более или менее определенно известно только несколько дней назад. Мы только знали, что самолет пропал, вот и всё. Однако при данных обстоятельствах еще сохранялась надежда. Но теперь нашли обломки разбившегося самолета... Я уверен, вы будете рады узнать, что смерть вашего брата была мгновенной.

– Принц тоже погиб?

– Да.

– Я совсем не удивлена, – сказала миссис Сатклифф. Голос ее немного дрожал, но она полностью владела собой. – Я знала, что Боб умрет молодым. Он всегда был отчаянным, знаете ли... вечно летал на новых самолетах, пробовал новые фигуры пилотажа... Я в последние четыре года почти его не видела. А, ладно... ведь человека невозможно изменить, правда?

– Да, – согласился посетитель. – Боюсь, невозможно.

– Генри всегда говорил, что он разобьется рано или поздно, – продолжала миссис Сатклифф; кажется, она получала некое грустное удовлетворение от точности пророчества своего мужа. Слеза покатилась по ее щеке, и женщина огляделась в поисках носового платка. – Это потрясение для меня, – сказала она.

– Я понимаю вас, и мне очень жаль.

– Конечно, Боб не мог убежать, – сказала миссис Сатклифф. – Ведь он согласился работать пилотом принца. Я бы не хотела, чтобы он просто вышел из игры. А он был хорошим летчиком. Уверена, если он врезался в гору, это была не его вина.

– Нет, – согласился О'Коннор, – это была не его вина, несомненно. Единственной надеждой на спасение для принца было лететь, несмотря ни на что. Это был опасный полет, и он закончился плохо.

Миссис Сатклифф кивнула.

– Я понимаю, – ответила она. – Спасибо, что пришли и сообщили мне.

– Есть еще кое-что, – сказал О'Коннор, – о чем я должен у вас спросить. Ваш брат доверил вам что-нибудь, чтобы вы доставили это в Англию?

– Доверил мне? – переспросила миссис Сатклифф. – Что вы имеете в виду?

– Он вам дал какой-нибудь... пакет, маленький сверток, чтобы вы привезли его сюда и отдали кому-нибудь в Англии?

Она с удивлением покачала головой.

– Нет. Почему вы думаете, что он мне что-то дал?

– Был один очень важный пакет, который, как мы думаем, ваш брат мог передать кому-то, чтобы его доставили домой. Он заходил к вам в отель в тот день, я имею в виду день начала революции.

– Я знаю. Он оставил записку. Но в ней ничего не было, только какая-то глупость насчет игры в теннис или в гольф на следующий день. Наверное, когда Боб писал эту записку, он не мог знать, что ему придется улететь с принцем в тот же день.

– Это все, что там было сказано?

– В записке? Да.

– Вы сохранили ее, миссис Сатклифф?

– Сохранила ли я записку, которую он мне оставил? Нет, конечно. Она была совершенно обычной. Я ее порвала и выбросила. Зачем мне было ее хранить?

– Незачем, – ответил О'Коннор. – Мне просто пришел в голову один вопрос...

– Какой вопрос? – сердито спросила миссис Сатклифф.

– Не было ли в этом письме скрыто какое-то другое сообщение? В конце концов, – он улыбнулся, – существует такая вещь, как невидимые чернила, знаете ли.

– Невидимые чернила! – с отвращением воскликнула миссис Сатклифф. – Вы имеете в виду те, что используют в шпионских историях?

– Да, боюсь, я имел в виду именно это, – извиняющимся тоном признался О'Коннор.

– Какой идиотизм, – возмутилась миссис Сатклифф. – Я уверена, что Боб никогда бы не использовал невидимые чернила. Зачем ему это? Он был милым, разумным, прозаичным человеком... – Слеза опять скатилась по ее щеке. – Ох, господи, где моя сумочка? Мне нужен носовой платок. Наверное, я оставила ее в другой комнате.

– Я вам ее принесу, – предложил О'Коннор.

Он прошел в соседнюю комнату и резко остановился, увидев молодого человека в комбинезоне, склонившегося над чемоданом. Тот выпрямился и посмотрел на него с испуганным видом.

– Электрик, – поспешно произнес молодой человек. – Здесь не в порядке освещение.

О'Коннор щелкнул выключателем.

– Мне кажется, оно в полном порядке, – вежливо заметил он.

– Наверное, меня по ошибке послали не в тот номер, – сказал электрик.

Он схватил свои инструменты и быстро выскочил в коридор через другую дверь.

О'Коннор нахмурился, взял сумочку с туалетного столика и отнес ее миссис Сатклифф.

– Извините, – сказал он и взял телефонную трубку. – Говорят из номера триста десять. Вы посылали сюда электрика проверить освещение в этом номере? Да... Да, я подожду.

Дерек подождал.

– Нет? Я так и думал. Нет, все в порядке.

Он положил трубку, повернулся к миссис Сатклифф и сказал:

– Все лампы здесь в полном порядке. И администрация не посылала сюда электрика.

– Тогда что здесь делал этот человек? Это был вор?

– Возможно.

Миссис Сатклифф поспешно заглянула в сумочку.

– Из сумочки он ничего не взял. Деньги на месте.

– Вы уверены, миссис Сатклифф, совершенно уверены, что ваш брат ничего не давал вам, чтобы вы отвезли это домой, уложив вместе со своими вещами?

– Совершенно уверена, – ответила миссис Сатклифф.

– Или вашей дочери – ведь у вас есть дочь?

– Да. Она внизу, пьет чай.

– Не мог ли ваш брат что-то дать ей?

– Нет, я уверена, что не мог.

– Есть еще одна возможность, – сказал О'Коннор. – Он мог спрятать что-то в вашем багаже, среди ваших вещей в тот день, пока ждал вас в вашем номере.

– Но зачем Бобу делать подобные вещи? Это звучит просто абсурдно.

– Это не так абсурдно, как кажется. Возможно, принц Али Юсуф дал кое-что вашему брату, чтобы тот сохранил это для него, а ваш брат решил, что эта вещь будет в большей безопасности среди ваших вещей, чем у него самого.

– Мне это кажется совершенно невероятным, – ответила миссис Сатклифф.

– Скажите, вы не возражаете, если мы поищем?

– Поищем в моем багаже, вы хотите сказать? Распакуем его? – Произнося это слово, миссис Сатклифф просто взвыла.

– Я понимаю, – сказал О'Коннор. – Ужасно просить вас об этом. Но это может оказаться очень важным. Я мог бы помочь, знаете ли, – убедительным тоном продолжал он. – Я часто укладывал вещи моей матери. Она говорила, что я очень хорошо это делаю.

Дерек пустил в ход все обаяние, которое полковник Пайкэвей считал одним из его достоинств.

– Ну, ладно, – сдалась миссис Сатклифф. – Полагаю... Если вы так говорите... то есть если это действительно важно...

– Это может быть очень важно, – заверил ее О'Коннор. – А теперь, – он улыбнулся ей, – давайте начнем?

Через три четверти часа Дженнифер вернулась после чаепития. Она оглядела комнату и ахнула от удивления:

– Мамочка, что ты сделала?

– Я распаковала вещи, – сердито ответила миссис Сатклифф. – А теперь мы их снова укладываем. Это мистер О'Коннор. Моя дочь Дженнифер.

– Но зачем ты распаковала чемоданы и теперь снова пакуешь их?

– Не спрашивай у меня зачем, – резко бросила мать. – Кто-то высказал мысль, что твой дядя Боб положил что-то в мои вещи, чтобы я увезла это домой. Полагаю, он тебе ничего не давал, Дженнифер?

– Давал ли мне что-нибудь дядя Боб? Нет. Ты мои вещи тоже распаковывала?

– Мы все распаковали, – весело ответил Дерек О'Коннор, – и ничего не нашли, а теперь опять укладываемся. Думаю, вам следует выпить чаю или чего-нибудь другого, миссис Сатклифф. Можно, я вам закажу? Может, бренди с содовой? – Он двинулся к телефону.

– Я бы не отказалась от хорошей чашечки чая, – согласилась миссис Сатклифф.

– Я пила потрясающий чай, – сказала Дженнифер. – И ела хлеб с маслом, и сэндвичи, и кексы, а потом официант принес мне еще сэндвичей, потому что я спросила у него, можно ли мне еще, и он принес. Это было здорово.

О'Коннор заказал чай, потом закончил укладывать вещи миссис Сатклифф необыкновенно ловко и аккуратно, чем невольно вызвал ее восхищение.

– По-видимому, ваша мать очень хорошо научила вас укладывать чемоданы, – сказала она.

– О, у меня много полезных талантов, – с улыбкой сообщил О'Коннор.

Его мать уже давно умерла, а искусство паковать и распаковывать вещи он приобрел исключительно на службе у полковника Пайкэвея.

– Я должен предупредить вас еще об одном, миссис Сатклифф. Я бы хотел, чтобы вы вели себя очень осторожно.

– Осторожно? В каком смысле?

– Ну... – О'Коннор не стал уточнять. – Революции – вещь опасная. Имеют много последствий. Вы долго пробудете в Лондоне?

– Завтра мы уезжаем в деревню. Нас повезет мой муж.

– Тогда все в порядке. Но – не рискуйте. Если произойдет хоть что-то необычное, сразу же звоните по номеру 999.

– О-о-о! – с восторгом воскликнула Дженнифер. – Звонить по номеру 999. Мне такого всегда хотелось...

– Не говори глупости, Дженнифер, – одернула ее мать.

Выдержки из статьи в местной газете:

– А я тебе говорил, что надо установить запор на стеклянной двери в гостиной, – вот что заявил мистер Сатклифф в семейном кругу.

– Мой дорогой Генри, – ответила миссис Сатклифф, – по-видимому, ты не помнишь, что последние три месяца я провела за границей. И в любом случае, я недавно где-то читала, что, если грабители хотят забраться в дом, они всегда могут это сделать.

Она грустно прибавила, снова заглянув в местную газету:

– Как это красиво и величественно звучит – «кухонный персонал». И так далеко от реальности: старая миссис Эллис, совсем глухая и едва стоящая на ногах, и придурковатая дочь Бардвеллов, которая приходит помогать по утрам в воскресенье...

– Только я не понимаю, – заметила Дженнифер, – как полицейские узнали, что в дом проник грабитель, и приехали как раз вовремя, чтобы его поймать?

– Мне кажется удивительным, что он ничего не взял, – сказала ее мать.

– Ты в этом совершенно уверена, Джоан? – спросил муж. – Сначала ты в этом несколько сомневалась.

Миссис Сатклифф вздохнула с отчаянием.

– Невозможно определить это так сразу. В моей спальне беспорядок – вещи разбросаны повсюду, ящики выдвинуты и перевернуты... Мне пришлось все пересмотреть, пока я убедилась... Хотя сейчас мне пришло в голову, что я не видела своего лучшего шелкового шарфа от «Джекмар».

– Прости, мамочка. Это я виновата. Его унесло ветром в Средиземном море. Я его у тебя одолжила. Я собиралась тебе сказать, но забыла.

– Дженнифер, сколько раз я просила тебя не брать мои вещи без разрешения?

– Можно мне еще немного пудинга? – спросила Дженнифер, меняя тему.

– Конечно. В самом деле, у миссис Эллис чудесная, легкая рука. Ее блюда стоят тех усилий, которые приходится тратить, чтобы до нее докричаться. Но я очень надеюсь, что в школе тебя не будут считать слишком жадной. Мидоубэнк – не совсем обычное заведение, имей в виду.

– Я не уверена, что мне так уж хочется поехать в Мидоубэнк, – сказала Дженнифер. – Я знала одну девочку, у которой там училась кузина, и она говорила, что там ужасно. Они все время учат тебя садиться в «Роллс-Ройс» и выходить из него, и как себя вести, если поедешь на прием к королеве...

– Хватит, Дженнифер, – оборвала ее миссис Сатклифф. – Ты не можешь оценить, как тебе несказанно повезло, что тебя приняли в Мидоубэнк. Мисс Булстроуд не всех девочек принимает, могу тебе сказать. Тебя взяли только благодаря высокому положению отца и влиянию тети Розамонд. Тебе исключительно повезло. И если, – прибавила миссис Сатклифф, – тебя когда-нибудь пригласят на прием к королеве, тебе не помешает знать, как себя вести.

– О, ладно, – ответила Дженнифер. – Мне кажется, королеве часто приходится приглашать людей, которые не умеют себя вести: африканских вождей, и жокеев, и шейхов...

– У африканских вождей самые изысканные манеры, – заметил ее отец, который недавно вернулся из короткой деловой поездки в Гану.

– Как и у арабских шейхов, – прибавила миссис Сатклифф. – Они очень аристократичны.

– Ты помнишь тот пир у шейха, куда мы ходили? – спросила Дженнифер. – И как он вырвал глаз у овцы и дал тебе, а дядя Боб толкнул тебя локтем, чтобы ты не поднимала шума и съела его? Я хочу сказать, что, если бы шейх проделал это с жареным барашком в Букингемском дворце, королева была бы в шоке, правда?

– Хватит, Дженнифер, – сказала мать и закрыла эту тему.

Когда не имеющего определенного места жительства Эндрю Болла приговорили к трем месяцам тюрьмы за взлом и проникновение, Дерек О'Коннор, скромно сидевший в заднем ряду зала суда, позвонил по некоему номеру.

– У этого парня ничего не оказалось, когда мы его взяли, – сообщил он. – Мы дали ему достаточно много времени.

– Кто он такой? Мы его знаем?

– Один из людей Геккона, думаю. Мелкий воришка. Они его нанимают для подобных дел. Не слишком умный, но, говорят, работает тщательно.

– И он принял приговор с покорностью ягненка? – На другом конце провода полковник Пайкэвей при этих словах усмехнулся.

– Да. Безупречный образ глупого парня, сбившегося с пути истинного. Вы бы никогда не связали его с крупными фигурами. В этом его достоинство, конечно.

– И он ничего не нашел, – задумчиво произнес полковник Пайкэвей. – И ты ничего не нашел. Очень похоже, что и находить нечего, правда? По-видимому, наша идея о том, что Ролинсон спрятал эти штуки в вещах сестры, была ошибочной.

– Похоже, другим в голову пришла та же идея.

– Это почти очевидно... Может быть, они хотели, чтобы мы проглотили эту наживку?

– Может быть. Другие варианты есть?

– Масса вариантов. Эти штуки все еще могут находиться в Рамате. Лежат, спрятанные, где-нибудь в отеле «Ритц Савой». Или Ролинсон передал их кому-нибудь по дороге на аэродром. Или что-то есть в том намеке мистера Робинсона... Ими могла завладеть женщина. Или они все время были у миссис Сатклифф, но сама она об этом не подозревала и выбросила их за борт в Красное море вместе с какой-то вещью, которая ей уже не нужна... И возможно, – задумчиво прибавил он, – все это к лучшему.

– О, бросьте, сэр, они так дорого стоят...

– Жизнь человека тоже дорого стоит, – ответил полковник Пайкэвей.

Письмо от Джулии Апджон ее матери:

Письмо от Дженнифер Сатклифф ее матери:

Письмо от Маргарет Гор-Вест, старшей ученицы, своей матери:

Письмо от Энн Шапленд Деннису Рэтбоуну:

Письмо от мисс Джонсон сестре:

Письмо от мадемуазель Анжелы Бланш Рене Дюпону, Бордо, до востребования:

Письмо от мисс Ванситтарт подруге:

Письмо полковнику Пайкэвею, отправленное по обычным каналам:

В комнате отдыха учителей шел обмен новостями: путешествия за границу, посещения театра, художественных выставок. Из рук в руки передавали фотографии. Замаячила угроза цветных слайдов. Всем энтузиастам хотелось показать свои собственные снимки, но избежать необходимости рассматривать снимки коллег.

Вскоре беседа стала менее личной. Новый спортивный павильон одновременно критиковали и восхищались им. Признавали, что строение красивое, но, естественно, всем хотелось бы улучшить его дизайн тем или иным образом.

Немного поговорили о новых девочках, и в целом вердикт оказался благоприятным.

Состоялась короткая любезная беседа с двумя новыми коллегами. Бывала ли раньше в Англии мадемуазель Бланш? Из какой части Франции она родом? Мадемуазель Бланш отвечала вежливо, но сдержанно.

Мисс Спрингер была более откровенной. Она высказалась решительно и эмоционально. Можно даже сказать, что она прочла лекцию. Тема: превосходные качества мисс Спрингер. Как ее всегда ценили коллеги. Как директора с благодарностью прислушивались к ее советам и перестраивали расписание в соответствии с ними.

Мисс Спрингер не отличалась чувствительностью. Неловкость слушателей осталась ею не замеченной. Пришлось мисс Джонсон мягким тоном задать ей вопрос:

– Все равно, я полагаю, ваши идеи не всегда воспринимались так, как... э... следовало бы.

– Нужно быть готовой к неблагодарности, – ответила мисс Спрингер; ее голос, и так уже громкий, стал еще громче. – Беда в том, что люди так трусливы, они не хотят посмотреть в лицо фактам. И часто предпочитают не видеть того, что происходит у них под носом. Я не такая. Я сразу же улавливаю суть. Я неоднократно выявляла скандальные факты и предавала их огласке. У меня хорошее чутье: если я напала на след, то уже не потеряю его, пока не настигну свою добычу. – Она громко и весело рассмеялась. – По моему мнению, в школе не должен преподавать тот, чья жизнь не является открытой книгой. Если человеку есть что скрывать, это вскоре становится очевидным. О! Вы бы удивились, если б я вам рассказала о том, что мне доводилось узнать о людях. Такие вещи, о которых никто и подумать не мог.

– Вам это нравилось, да? – спросила мадемуазель Бланш.

– Конечно, нет. Я просто выполняла свой долг. Но меня не поддержали. Позорная слабость. Поэтому я уволилась, в знак протеста.

Мисс Спрингер оглядела присутствующих и снова разразилась своим жизнерадостным, спортивным смехом.

– Надеюсь, здесь никто ничего не скрывает, – весело сказала она.

Это никого не позабавило. Но мисс Спрингер была не из тех, кто замечает подобные вещи.

– Можно поговорить с вами, мисс Булстроуд?

Директриса отложила в сторону ручку и подняла взгляд на раскрасневшееся лицо заведующей хозяйством, мисс Джонсон.

– Да, мисс Джонсон.

– Та девочка, Шаиста, египтянка, или кто она там...

– Да?

– Дело в ее... э... нижнем белье.

Мисс Булстроуд терпеливо и удивленно приподняла брови.

– Ее... ну... ее лиф.

– Что не так с ее бюстгальтером?

– Ну... он весьма необычный... я хочу сказать, что он не совсем ее вмещает. Он... э... ну, он приподнимает, без всякой необходимости...

Мисс Булстроуд прикусила губу, сдерживая улыбку, как ей часто приходилось делать во время беседы с мисс Джонсон.

– Наверное, мне лучше пойти и взглянуть на него, – серьезно сказала она.

Далее было устроено нечто вроде дознания, во время которого мисс Джонсон демонстрировала вызвавший ее возмущение предмет, держа его в руках, а Шаиста смотрела на это с живым интересом.

– Здесь нечто вроде проволоки и... э... вшитых косточек, – с осуждением произнесла мисс Джонсон.

Шаиста начала оживленно объяснять:

– Но, понимаете, у меня не очень большая грудь, недостаточно большая. Я не очень похожа на женщину. А это очень важно для девочки – показать, что она женщина, а не мальчик.

– У тебя впереди еще полно времени. Тебе только пятнадцать лет, – возразила мисс Джонсон.

– Пятнадцать – это возраст женщины! И я выгляжу как женщина, разве не так?

Она обратилась к мисс Булстроуд, которая серьезно кивнула.

– Только моя грудь, она маленькая. Поэтому я хочу, чтобы она не выглядела такой убогой. Вы понимаете?

– Я хорошо понимаю, – ответила мисс Булстроуд. – И понимаю твою точку зрения. Но видишь ли, у нас в школе ты находишься среди девочек, в основном англичанок, а английские девочки не часто выглядят женщинами в пятнадцать лет. Мне нравится, когда мои девочки пользуются небольшим количеством косметики и носят одежду, соответствующую их возрасту. Я предлагаю тебе надевать свой бюстгальтер, когда ты идешь на вечеринку или едешь в Лондон, но не носи его каждый день. Мы много занимаемся спортом и играем в спортивные игры, а для этого твое тело должно быть свободным и двигаться легко.

– Спорта слишком много – весь этот бег и прыжки, – капризно возразила Шаиста, – и физические упражнения... Мне не нравится мисс Спрингер: она всегда говорит: «Быстрее, быстрее, не ленись». Меня это утомляет.

– Достаточно, Шаиста, – сказала мисс Булстроуд, и в ее голосе прозвучали властные нотки. – Твои родные прислали тебя сюда, чтобы ты познакомилась с английской жизнью. Все эти упражнения улучшат твой цвет лица и к тому же разовьют твою грудь.

Отпустив Шаисту, директриса улыбнулась взволнованной мисс Джонсон.

– Это действительно так, – сказала она. – Девушка полностью созрела. Ей вполне можно дать больше двадцати лет, если судить по внешности. И именно так она себя и чувствует. Нельзя ожидать, что она будет чувствовать себя ровесницей Джулии Апджон, например. По интеллекту Джулия далеко обогнала Шаисту. Но физически она вполне могла бы еще обойтись без бюстгальтера.

– Жаль, что не все они похожи на Джулию Апджон, – сказала мисс Джонсон.

– А мне – нет, – резко возразила мисс Булстроуд. – Школа, где все девочки одинаковые, была бы очень скучной.

«Скучной», – думала она, возвращаясь к проверке эссе на темы Священного Писания. Это слово уже какое-то время вертелось у нее в голове. «Скучной»...

Какой бы ни была ее школа, но только не скучной. За свою карьеру директора учебного заведения она сама никогда не чувствовала скуки. Были трудности, которые приходилось преодолевать, непредвиденные кризисы, неприятности с родителями, с детьми, внутренние беспорядки. Мисс Булстроуд встречала зарождающиеся неприятности – и справлялась с ними, и превращала их в триумфы. Это стимулировало, возбуждало; игра стоила свеч. И даже сейчас, хотя она уже приняла решение, ей не хотелось уходить.

Здоровье у нее было отличное, а физически она осталась такой же крепкой, как тогда, когда они с Чедди (верной Чедди!) начали это великое предприятие всего лишь с горсткой девочек и при поддержке одного банкира, проявившего необычную прозорливость. Успехи Чедди в дисциплинах были лучше, чем у нее, но именно она обладала способностью предвидеть и планировать и превратила школу в учебное заведение, прославившееся на всю Европу. Она никогда не боялась экспериментировать, а вот Чедди довольствовалась тем, что преподавала лишь то, что знала, – основательно, но без огонька. Непревзойденным достижением Чедди всегда было находиться рядом, быть под рукой, служить верным буфером, быстро приходить на помощь в нужный момент. Как в первый день семестра с леди Вероникой. Именно на ее основательности построено это замечательное здание.

С материальной точки зрения, обе женщины добились очень хороших результатов. Если они уйдут на покой сейчас, им обеспечен хороший доход на всю оставшуюся жизнь. Мисс Булстроуд подумала о том, захочет ли Чедди уйти на покой, когда она сама это сделает. Вероятно, для нее школа – это дом. Она продолжит служить опорой преемнице мисс Булстроуд, преданная и надежная.

Потому что мисс Булстроуд приняла решение: у нее должна появиться преемница. Сначала они будут управлять вместе, а потом преемница будет править одна. Понимать, когда надо уйти, – это одна из важных жизненных необходимостей. Уйти раньше, чем твои способности начнут подводить, крепкая хватка ослабеет; раньше, чем почувствуешь, что слегка выдохлась, что тебе не хочется думать о продолжении усилий.

Мисс Булстроуд закончила проверять эссе и отметила, что у ученицы Апджон оригинальный ум. Дженнифер Сатклифф совершенно лишена воображения, но проявляет необычайно глубокое понимание фактов. Мэри Виз, конечно, обладает способностями ученого, у нее прекрасная, цепкая память. Но до чего скучная девочка! Скучная – опять это слово... Мисс Булстроуд выбросила его из головы, вызвала к себе секретаршу и начала диктовать письма:

Час промелькнул быстро. Мисс Булстроуд редко делала паузы, подбирая слово. Карандаш Энн Шапленд быстро бегал по бумаге.

Очень хорошая секретарша, подумала про себя мисс Булстроуд. Лучше, чем Вера Лорример. Неинтересная девушка, эта Вера. Так неожиданно отказалась от своего места... Сказала, что у нее нервный срыв. Это как-то связано с мужчиной, подумала мисс Булстроуд безнадежно. Обычно это связано с мужчиной.

– Вот и всё, – сказала директриса, продиктовав последнее слово, и у нее вырвался вздох облегчения. – Приходится делать так много скучных дел, – заметила она. – Писать письма родителям – это все равно что кормить собак. Бросать какую-нибудь утешительную банальность в каждую открытую пасть...

Энн рассмеялась. Мисс Булстроуд оценивающе посмотрела на нее.

– Что заставило вас взяться за работу секретаря?

– Я и сама не знаю. У меня не было особых склонностей к чему-то конкретному, и это та работа, к которой течение приносит всех колеблющихся.

– Вам она не кажется монотонной?

– Наверное, мне везло. У меня было много различных мест работы. Я год работала у сэра Мервина Тодхантера, археолога, потом у сэра Эндрю Питерса в Шелле. Некоторое время работала секретаршей актрисы Моники Лорд – вот где была бурная деятельность! – Она улыбнулась при этом воспоминании.

– В наше время такую бурную жизнь ведут многие девушки, – заметила мисс Булстроуд. – Вечно вы прыгаете с одного места на другое. – В ее голосе звучало неодобрение.

– По правде говоря, я не могу долго заниматься чем-то одним. У меня мать-инвалид. С ней бывает довольно... трудно, иногда. И тогда мне приходится возвращаться домой и брать дела в свои руки.

– Понимаю.

– Но все равно, боюсь, я бы в любом случае прыгала с одного места на другое. Я не склонна постоянно заниматься одним и тем же. Менять же работу мне кажется не таким скучным.

– Скучным... – пробормотала мисс Булстроуд, снова потрясенная этим роковым словом.

Энн с удивлением посмотрела на нее.

– Не обращайте на меня внимания, – сказала директриса. – Просто иногда какое-то одно слово все время всплывает... Как бы вам понравилось стать школьной учительницей? – спросила она с некоторым любопытством.

– Боюсь, мне это очень не понравилось бы, – откровенно ответила Энн.

– Почему?

– Мне было бы ужасно скучно... О, прошу прощения.

Она в отчаянии умолкла.

– Преподавание – совсем не скучное занятие, – с воодушевлением заявила мисс Булстроуд. – Оно может быть самым интересным на свете. Мне будет его очень не хватать, когда я уйду на покой.

– Но ведь вы... – Энн уставилась на нее. – Вы собираетесь уйти?

– Да, это уже решено. О, я пробуду здесь еще год или даже два...

– Но... почему?

– Потому что я отдала школе все лучшее в себе – и получила от нее самое лучшее. А все, что второго сорта, мне не нужно.

– Школа продолжит работу?

– О да. У меня есть хорошая преемница.

– Наверное, мисс Ванситтарт?

– Значит, вы автоматически выбрали ее? – Мисс Булстроуд пристально посмотрела на нее. – Это интересно...

– Боюсь, я не слишком задумывалась над этим. Я просто слышала разговоры учительниц. Мне кажется, она будет продолжать ваше дело очень успешно, точно в соответствии с вашими традициями. И она так потрясающе выглядит, она красивая, она производит большое впечатление... Ведь это важно, не так ли?

– Да, это правда. Да, я уверена, Элинор Ванситтарт – именно тот человек, который нужен.

– Она продолжит с того места, где вы остановитесь, – сказала Энн, собирая свои вещи.

«Но хочу ли я этого? – подумала про себя мисс Булстроуд, когда Энн ушла. – Продолжить с того места, где я остановлюсь? Именно это сделает Элинор! Никаких новых экспериментов. Ничего революционного. Не так я превратила Мидоубэнк в то, чем он стал. Я рисковала. Я огорчала многих людей. Я угрожала, и уговаривала, и отказывалась следовать по пути других школ. Разве не такого продолжения я хотела бы для школы теперь? Человека, который влил бы новую жизнь в школу. Человека энергичного, как... да, как Эйлин Рич».

Но Эйлин слишком молода, у нее недостаточно опыта. Однако она вдохновляет, она умеет учить. У нее есть идеи. Она никогда не будет скучной... Ерунда, она должна выбросить это слово из головы. Элинор Ванситтарт не скучная...

Директриса подняла глаза на вошедшую мисс Чедвик.

– Ох, Чедди, – сказала она. – Как я рада тебя видеть!

Мисс Чедвик немного удивилась:

– Почему? Какие-то проблемы?

– Проблема во мне. Я не могу разобраться в своих мыслях.

– Это совсем на тебя не похоже, Онория.

– Да, правда? Как идет семестр, Чедди?

– Вполне успешно, по-моему. – Голос мисс Чедвик звучал слегка неуверенно.

Мисс Булстроуд сразу же насторожилась:

– Ну же, не увиливай. В чем дело?

– Ни в чем. Правда, Онория, все в порядке. Просто... – Мисс Чедвик наморщила лоб и стала похожа на сбитого с толку пса-боксера. – Просто такое ощущение... Но я не могу его точно определить. Новые девочки кажутся приятными. Мне не очень нравится мадемуазель Бланш. Но, с другой стороны, Женевьева Депюи мне тоже не нравилась. Она хитрая.

Мисс Булстроуд не обратила особого внимания на эту критику – Чедди всегда обвиняла преподавательниц французского языка в хитрости.

– Она не слишком хорошая учительница, – ответила мисс Булстроуд. – Что удивляет. У нее такие хорошие рекомендации...

– Француженки никогда не умеют преподавать. Не умеют поддерживать порядок в классе, – сказала мисс Чедвик. – А мисс Спрингер слишком хороша! Чересчур энергичная. На всех наскакивает. Ее характер соответствует фамилии...[11]

– Она хорошо знает свою работу.

– О да, первоклассно.

– Новые сотрудницы всегда вызывают недовольство, – заметила мисс Булстроуд.

– Да, – с готовностью согласилась мисс Чедвик. – Уверена, что дело только в этом. Между прочим, этот новый садовник очень молод. Это так необычно в наше время... Теперь садовники не бывают молодыми. Жаль, что он такой красивый. Нам придется смотреть за ним в оба.

Обе дамы согласно кивнули. Им было очень хорошо известно, какое смятение вызывают красивые юноши в сердцах девочек-подростков.

– Неплохо, парень, – проворчал Бриггз, – неплохо.

Он выражал одобрение успехам своего нового помощника, вскопавшего полоску земли. Нельзя, считал Бриггз, позволять молодому парню решить, будто он превзошел его самого.

– Имей в виду, – продолжал он, – не следует работать слишком быстро. Действуй не спеша, вот что я тебе скажу. Спокойствие – залог успеха.

Молодой человек понял, что темп его работы слишком отличается от работы самого Бриггза.

– А теперь, – продолжал тот, – мы посадим здесь красивые астры. Она не любит астры, но я не обращаю внимания. У женщин свои капризы, но на них не надо обращать внимания, десять против одного, что они не заметят. Хотя, должен отметить, Она из тех, кто все замечает, в целом. Можно было бы подумать, что у нее много других забот, ведь она управляет таким заведением.

Адам понял, что «Она», так часто упоминаемая в разговоре Бриггзом, относится к мисс Булстроуд.

– А с кем это ты сейчас разговаривал? – подозрительно спросил Бриггз. – Я видел вас, когда ты пошел к садовому сараю за бамбуком.

– О, просто с одной из юных леди, – ответил Адам.

– А! С одной из двух итальяшек, да? Будь осторожен, мой мальчик. Не связывайся ни с какими итальяшками, я знаю, что говорю. Знавал итальяшек во время первой войны[12], и если бы я знал тогда то, что знаю сейчас, то поостерегся бы. Понимаешь?

– В этом не было ничего плохого, – возразил Адам, напуская на себя обиженный вид. – Она просто поболтала со мной, чтобы провести время, и спрашивала названия то одного, то другого.

– А, – сказал Бриггз, – ты все равно будь осторожен. Тебе не положено разговаривать с этими юными леди. Ей это не понравилось бы.

– Я ничего плохого не делал и не говорил ничего, чего не следует.

– Я и не сказал, что ты это делал, парень. Но я говорю, что все эти молодые девушки заперты здесь, и у них рядом только учитель рисования, чтобы отвлечься от учебы, – так что будь осторожен. Вот и всё... А, вот идет старая стерва. Держу пари, она хочет поручить нам что-то трудное.

Мисс Булстроуд приближалась быстрым шагом.

– Доброе утро, Бриггз, – сказала она. – Доброе утро... э...

– Адам, мисс.

– Ах да, Адам. Ну, по-видимому, вы вскопали эту клумбу весьма удовлетворительно. На дальнем теннисном корте проволочная сетка вот-вот упадет, Бриггз. Вам надо ею заняться.

– Хорошо, мэм, хорошо. Я этим займусь.

– Что вы здесь посадите?

– Ну, мэм, я подумал...

– Только не астры, – не дала ему договорить мисс Булстроуд. – Махровые георгины. – И она быстро удалилась.

– Приходит... отдает приказы, – сказал Бриггз. – Не могу сказать, что она чего-то не замечает. Она тут же видит, если ты плохо сделал работу. И помни, что я тебе сказал: будь осторожнее, парень. Насчет итальяшек и других.

– Если она будет ко мне придираться, я знаю, что мне делать, – мрачно ответил Адам. – Кругом полно работы.

– Ага. Вот вы все нынче такие, молодые люди. И слова вам не скажи. Я только тебе говорю: смотри, куда ступаешь.

Адам продолжал дуться, но снова принялся за работу.

Мисс Булстроуд шла назад по дорожке к школе и слегка хмурилась.

Навстречу ей шагала мисс Ванситтарт.

– Какой жаркий день, – сказала она.

– Да, очень жарко и душно. – Мисс Булстроуд снова нахмурилась. – Вы не обращали внимания на того молодого человека, на молодого садовника?

– Нет, не особенно.

– Он мне кажется... ну... странным типом, – задумчиво произнесла мисс Булстроуд. – Необычным для здешних мест.

– Возможно, он только что приехал из Оксфорда и хочет заработать немного денег.

– Он привлекателен. Девушки обращают на него внимание.

– Обычная проблема.

Мисс Булстроуд улыбнулась:

– Совмещать свободу для девочек и строгий надзор – вы это имеете в виду, Элинор?

– Да.

– Нам это удается, – сказала мисс Булстроуд.

– Да, конечно. У вас в Мидоубэнке никогда не было скандала, правда?

– Один или два раза опасность была близка, – ответила мисс Булстроуд и рассмеялась. – Когда руководишь школой, не бывает ни одной скучной минуты. Вам здешняя жизнь когда-нибудь казалась скучной, Элинор? – продолжала она.

– Нет, что вы, – ответила мисс Ванситтарт. – Меня работа здесь очень стимулирует и удовлетворяет. Вы, Онория, должно быть, очень счастливы и гордитесь тем огромным успехом, которого вы добились.

– Мне кажется, я хорошо потрудилась, – задумчиво произнесла мисс Булстроуд. – Разумеется, все сложилось не совсем так, как я представляла себе сначала... Скажите мне, Элинор, – вдруг спросила она, – если бы вы вместо меня руководили этой школой, какие бы вы внесли изменения? Не стесняйтесь сказать. Мне интересно послушать.

– Не думаю, что мне бы захотелось что-то менять, – сказала Элинор Ванситтарт. – Мне кажется, дух этой школы и вся ее организация близки к идеалу.

– Вы хотите сказать, что продолжали бы работать в том же направлении?

– Да, конечно. Я считаю, что здесь невозможно что-то улучшить.

Мисс Булстроуд несколько мгновений молчала. Она думала про себя: «Интересно, она сказала так потому, что хотела мне угодить? Никогда нельзя знать наверняка. Какими бы близкими ни были твои отношения с людьми в течение многих лет. Несомненно, она не может говорить это всерьез. Любой человек, обладающий хоть каплей творческих способностей, обязан стремиться к переменам. Правда, ей может казаться нетактичным это сказать... А такт имеет большое значение. Он имеет значение в отношениях с родителями, с девочками и с персоналом. У Элинор явно есть такт».

Вслух она сказала:

– Тем не менее всегда нужно вносить какие-то изменения, не так ли? Я имею в виду, что меняются идеи и вообще условия жизни...

– О, это правда, – согласилась мисс Ванситтарт. – Как говорится, надо идти в ногу со временем. Но это ваша школа, Онория, вы сделали ее такой, какая она есть, и ваши традиции – это ее сущность. Я думаю, традиции очень важны, вы согласны?

Мисс Булстроуд не ответила. Она готова была произнести слова, от которых потом уже не откажешься. Предложение партнерства повисло в воздухе. Мисс Ванситтарт, хоть воспитание и не позволяло ей это показать, должна сознавать, что оно вот-вот будет сделано. Мисс Булстроуд не совсем понимала, что ее сдерживает. Почему ей так не хочется связать себя этим предложением? Может быть, с грустью призналась она, потому, что ей ненавистна мысль о необходимости отдать бразды правления. Втайне, конечно, ей хотелось остаться, хотелось продолжать руководить своей школой. Но ведь наверняка нет более достойной преемницы, чем Элинор? Она такая надежная, так заслуживает доверия... Конечно, в этом отношении дорогая Чедди ничуть не хуже, она надежна, как никто другой. И все-таки невозможно представить себе Чедди директором выдающейся школы.

«Что же мне надо? – спросила себя мисс Булстроуд. – Какая я зануда! В самом деле, до сих пор нерешительность никогда не была мне свойственна».

Вдалеке прозвенел звонок.

– У меня урок немецкого языка, – сказала мисс Ванситтарт. – Я должна идти в класс. – Она двинулась быстрой, но полной достоинства походкой к зданию школы.

Идя следом более медленным шагом, мисс Булстроуд чуть не столкнулась с Эйлин Рич, выскочившей с боковой дорожки.

– Ох, простите, мисс Булстроуд. Я вас не заметила. – Ее волосы, как обычно, выбились из неаккуратного пучка. Мисс Булстроуд снова отметила некрасивые, но интересные черты ее лица; она была странной, энергичной, симпатичной молодой женщиной.

– У вас сейчас урок?

– Да, английский...

– Вам нравится преподавать, не так ли? – спросила мисс Булстроуд.

– Очень нравится. Это самое увлекательное занятие на свете.

– Почему?

Эйлин Рич резко остановилась. Провела рукой по волосам. Нахмурилась, усиленно размышляя:

– Как интересно... Кажется, я над этим не задумывалась. Почему можно любить преподавание? Потому что оно заставляет человека чувствовать себя значительным, важным? Нет-нет... все не так плохо. Нет, это больше напоминает рыбную ловлю, по-моему. Ты не знаешь, что выловишь, что вытащишь сетью из моря. Это качество отдачи. Так интересно и радостно, когда его получаешь... Конечно, это случается не часто.

Мисс Булстроуд кивнула в знак согласия. Она была права, в этой девочке что-то есть!

– Полагаю, когда-нибудь вы будете руководить собственной школой, – сказала она.

– О, я надеюсь на это, – ответила Эйлин Рич. – Очень надеюсь. Этого мне хотелось бы больше всего.

– У вас уже есть идеи насчет того, как следует руководить школой, не так ли?

– Мне кажется, у всех есть идеи, – ответила Эйлин Рич. – Наверное, очень многие из них фантастичны, и они не принесут ничего хорошего. Конечно, это будет рискованно. Но придется их проверить. Мне придется учиться на собственном опыте... Ужасно то, что невозможно учиться на опыте других людей, правда?

– Почти невозможно, – сказала мисс Булстроуд. – В жизни приходится совершать собственные ошибки.

– В жизни это ничего, – заметила Эйлин Рич. – В жизни можно встать и начать заново. – Ладони ее опущенных рук сжались в кулаки. Выражение лица стало мрачным. Потом оно внезапно расслабилось, и в глазах блеснул юмор. – Но если школа развалится на кусочки, ее нельзя собрать и начать заново, правда?

– Если бы вы руководили такой школой, как Мидоубэнк, – спросила мисс Булстроуд, – вы бы что-то изменили, стали бы экспериментировать?

Эйлин Рич казалась смущенной.

– Это... это сказать ужасно трудно, – ответила она.

– То есть вы бы это сделали? Не стесняйтесь, выскажите свое мнение, детка.

– Наверное, человеку всегда хочется использовать свои собственные идеи, – ответила Эйлин Рич. – Не скажу, что они сработают. Возможно.

– Но рискнуть стоит?

– Всегда стоит рискнуть, правда? – сказала Эйлин Рич. – То есть если вы что-то принимаете близко к сердцу.

– Я понимаю. Вы не против опасной жизни, – заметила мисс Булстроуд.

– Я думаю, что всегда вела опасную жизнь. – По лицу девушки пробежала тень. – Я должна идти. Меня ждут. – И она поспешила прочь.

Мисс Булстроуд стояла и смотрела ей вслед. Она все еще стояла там, погруженная в свои мысли, когда ее нашла подбежавшая мисс Чедвик.

– О, вот ты где... Мы тебя повсюду ищем. Только что позвонил профессор Андерсон. Он спрашивает, можно ли ему забрать Меро в ближайшие выходные. Он понимает, что это против правил, забирать ребенка так скоро, но он неожиданно уезжает в... что-то, похожее на «Ажур Базан».

– Азербайджан, – машинально поправила мисс Булстроуд, все еще думая о чем-то своем. – Слишком мало опыта, – пробормотала она себе под нос. – Это риск... Что ты сказала, Чедди?

Мисс Чедвик повторила просьбу.

– Я велела мисс Шапленд сказать, что мы ему перезвоним, и отправила ее найти тебя.

– Передай, что все в порядке, – ответила мисс Булстроуд. – Я понимаю, что это исключительный случай.

Мисс Чедвик проницательным взглядом посмотрела на нее:

– Тебя что-то беспокоит, Онория.

– Да. Я сама себя не понимаю. Это для меня необычно, и это меня огорчает... Я знаю, что мне хотелось бы сделать, но чувствую, что передать школу человеку, не обладающему достаточным опытом, было бы нечестно по отношению к школе.

– Я бы хотела, чтобы ты отказалась от идеи уйти на покой. Твое место здесь. Ты нужна Мидоубэнку.

– Мидоубэнк много для тебя значит, Чедди, правда?

– Такой школы нет больше нигде в Англии, – ответила мисс Чедвик. – Мы можем гордиться собой, ты и я, ведь мы ее основали.

Мисс Булстроуд нежно обняла ее рукой за плечи.

– Правда, можем, Чедди. А ты – ты утешение моей жизни. Нет ничего такого, чего бы ты не знала о Мидоубэнке. Он дорог тебе так же, как и мне. А это о многом говорит, моя дорогая.

Мисс Чедвик покраснела от удовольствия. Онория Булстроуд редко отбрасывала свою сдержанность.

– Я просто не могу играть этой ужасной ракеткой. Она никуда не годится.

Дженнифер в отчаянии швырнула ракетку на пол.

– Ох, Дженнифер, какой шум ты поднимаешь...

– Все дело в балансе. – Девочка снова подняла ракетку и для пробы помахала ею. – Она неправильно сбалансирована.

– Она гораздо лучше, чем моя старая ракетка. – Джулия сравнила ракетки. – Моя похожа на губку. Послушай, какой у нее звук. – Она щипнула струну. – Мы собирались отдать ее перетянуть, но мама забыла.

– Все равно, я бы лучше играла такой, чем своей. – Дженнифер взяла ракетку и попробовала пару раз взмахнуть ею.

– Да, лучше бы я играла твоей... Тогда я могла бы ударить по мячу. Я с тобой поменяюсь, если хочешь.

– Ладно, давай меняться.

Девочки отодрали кусочки липкой ленты, на которых были написаны их имена, и переклеили их на свои новые ракетки.

– Я не стану меняться обратно, – предупредила Джулия. – Поэтому не вздумай говорить мне, что тебе не нравится моя старая губка.

Чиня проволочную ограду вокруг теннисного корта, Адам весело насвистывал. В это время дверь спортивного павильона открылась, и из нее выглянула мадемуазель Бланш, маленькая, похожая на серую мышку учительница французского языка. Казалось, она испугалась при виде Адама. Несколько мгновений женщина колебалась, потом снова вернулась внутрь.

«Интересно, что она затевает?» – подумал Адам. Ему бы не пришло в голову, что мадемуазель Бланш что-то затевает, если б не ее поведение. У нее был виноватый вид, который сразу же вызвал у него подозрение. Вскоре она снова вышла, закрыв за собой дверь, и остановилась, проходя мимо него, чтобы поговорить.

– А, я вижу, вы чините ограждение...

– Да, мисс.

– Здесь очень хорошие корты, и плавательный бассейн, и этот павильон тоже... О, le sport![13] Вы, англичане, очень много думаете о le sport, правда?

– Ну, наверное, мисс.

– А вы сами играете в теннис? – Она окинула его оценивающим взглядом, чисто женским, с намеком на приглашение. Адам снова удивился. Его поразила мысль, что мадемуазель Бланш – не совсем подходящая для Мидоубэнка учительница французского.

– Нет, – солгал он, – я не играю в теннис. У меня нет времени.

– Значит, вы играете в крикет?

– О, ну, в детстве я играл в крикет. Большинство мальчишек играют.

– Я еще не успела оглядеться, – сказала Анжела Бланш. – У меня не было времени до сегодняшнего дня, и погода была такая хорошая, что мне захотелось осмотреть спортивный павильон. Хочу написать домой, друзьям во Франции, у которых там школа.

Снова Адам немного удивился. Ему такое объяснение показалось излишне многословным, как будто мадемуазель Бланш хотела оправдать свое присутствие здесь, у спортивного павильона. Но зачем ей это? Она имеет полное право ходить куда угодно по территории школы. Несомненно, не было никакой необходимости извиняться перед помощником садовника. У него в мыслях снова возникли вопросы. Что эта молодая женщина делала в спортивном павильоне?

Адам задумчиво посмотрел на мадемуазель Бланш. Вероятно, было бы хорошо узнать о ней чуть больше. Постепенно его поведение неуловимо изменилось. Оно все еще оставалось почтительным, но уже не настолько. Он позволил своим глазам сказать ей, что она – привлекательная молодая женщина.

– Должно быть, вам бывает иногда немного скучно работать в школе для девочек, мисс, – сказал Адам.

– Меня это не слишком развлекает, вы правы.

– Но ведь у вас, наверное, бывает свободное время, правда? – спросил он.

Последовала небольшая пауза, словно она спорила сама с собой. Затем Адам с легким сожалением почувствовал, что дистанцию между ними намеренно увеличили.

– О да, – ответила женщина. – У меня есть соответствующее свободное время. Условия работы здесь отличные. – Она слегка кивнула ему. – Желаю вам приятного утра. – И зашагала к дому.

«Тебе что-то надо было там, в спортивном павильоне», – сказал себе Адам.

Он подождал, пока она скрылась из виду, потом бросил свою работу, подошел к спортивному павильону и заглянул внутрь. Но там все было на своих местах, насколько он мог видеть. «Все равно, – снова сказал себе Адам, – ей там что-то было нужно».

Когда он опять вышел оттуда, то неожиданно наткнулся на Энн Шапленд.

– Вы не знаете, где мисс Булстроуд? – спросила она.

– Думаю, она вернулась в дом, мисс. Она только что разговаривала с Бриггзом.

Энн нахмурилась:

– Что вы делали в спортивном павильоне?

Адам слегка растерялся. Какой у нее неприятный, подозрительный характер, подумал он. И ответил с легким вызовом в голосе:

– Захотелось взглянуть на него. В этом ведь нет ничего плохого, да?

– Разве вам не следует продолжать свою работу?

– Я только что закончил прибивать сетку вокруг теннисного корта. – Адам обернулся, посмотрел вверх на строение за своей спиной. – Он новый, да? Наверное, дорого стоил... Леди здесь получают все самое лучшее, не так ли?

– Они за это платят, – сухо ответила Энн.

– Платят бешеные деньги, как я слышал, – согласился Адам.

Он почувствовал желание, которого и сам не понимал, обидеть или разозлить эту девушку. Она всегда была такой спокойной, такой независимой... Ему было бы очень приятно увидеть ее в гневе.

Но Энн не доставила ему этого удовольствия. Она просто посоветовала: «Лучше вам закончить ремонт этой сетки», – и пошла назад к дому. На полпути туда она сбавила скорость и оглянулась. Адам занимался проволочной оградой теннисного корта. Энн перевела озадаченный взгляд с него на спортивный павильон.

Сержант Грин, дежуривший ночью в полицейском участке Хёрст-Сент-Киприан, зевнул. Зазвонил телефон, и он взял трубку. Через мгновение его поведение стало совсем другим. Он начал быстро писать что-то в блокноте.

– Да? Мидоубэнк? Да... а имя? Продиктуйте по буквам, пожалуйста. С-П-Р-И-Н-Г-Е-Р. Спрингер. Да. Да, проследите, прошу вас, чтобы ничего не трогали. К вам скоро кто-нибудь подъедет.

Быстро и методично он произвел все положенные в подобных случаях действия.

– Мидоубэнк? – переспросил детектив-инспектор Келси, когда очередь дошла до него. – Это школа для девочек, не так ли? И кого там убили?

– Учительницу физкультуры.

– Смерть учительницы физкультуры, – задумчиво сказал инспектор. – Похоже на название триллера на прилавке железнодорожного киоска.

– Кто мог ее прикончить, по-вашему? – спросил сержант. – Это кажется неестественным.

– Даже у учительниц физкультуры бывают любовные истории, – ответил Келси. – Что они сказали, где нашли тело?

– В спортивном павильоне. Полагаю, они так вычурно называют спортзал.

– Возможно, – согласился Келси. – Смерть учительницы физкультуры в спортзале. Звучит, как очень спортивное преступление, а? Вы сказали, что ее застрелили?

– Да.

– Пистолет нашли?

– Нет.

– Интересно, – заметил инспектор и, собрав бригаду, отправился выполнять свои обязанности.

Парадный вход в Мидоубэнк был открыт, из него струился свет, и здесь инспектора Келси встретила сама мисс Булстроуд. Он знал ее в лицо, как и большинство окрестных жителей. Даже в такой момент смятения и неуверенности мисс Булстроуд оставалась исключительно самой собой, владела ситуацией и управляла своими подчиненными.

– Детектив-инспектор Келси, мадам, – представился он.

– С чего бы вы хотели начать, инспектор Келси? Хотите пройти в спортивный павильон или желаете сначала выслушать все подробности?

– Со мною врач, – ответил Келси. – Если вы проводите его и двух моих людей туда, где лежит труп, я бы хотел немного побеседовать с вами.

– Конечно. Пройдем ко мне в гостиную. Мисс Роуэн, покажите, пожалуйста, дорогу доктору и остальным. Одна из моих сотрудниц находится там и следит, чтобы ничего не трогали, – прибавила она.

– Благодарю вас, мадам.

Келси прошел вслед за мисс Булстроуд в ее гостиную.

– Кто нашел тело?

– Заведующая хозяйством, мисс Джонсон. У одной из девочек разболелось ухо, и мисс Джонсон не спала, ухаживая за ней. Она заметила, что шторы неплотно задернуты, и начала их поправлять – и тогда увидела, что в спортивном павильоне горит свет, который не должен был там гореть в час ночи, – сухо закончила мисс Булстроуд.

– Совершенно верно, – сказал Келси. – Где мисс Джонсон сейчас?

– Она здесь, вы хотите ее видеть?

– Позже. Продолжайте, прошу вас, мадам.

– Мисс Джонсон пошла и разбудила еще одну нашу сотрудницу, мисс Чедвик. Они решили пойти туда и проверить. Когда они выходили из боковой двери, то услышали звук выстрела, после чего бросились со всех ног бежать к спортивному павильону. Прибежав туда...

Инспектор перебил ее:

– Спасибо, мисс Булстроуд. Если, как вы сказали, мисс Джонсон здесь, я услышу следующую часть от нее. Но сначала, может быть, вы мне что-нибудь расскажете об убитой?

– Ее зовут Грейс Спрингер.

– Она давно у вас работает?

– Нет. Она приехала ко мне в этом семестре. Моя бывшая учительница физкультуры отправилась работать в Австралию.

– А что вы знали о мисс Спрингер?

– У нее были отличные рекомендации, – ответила мисс Булстроуд.

– Вы раньше не знали ее лично?

– Нет.

– У вас есть какие-нибудь мысли, пусть даже самые смутные, насчет того, что могло послужить причиной этой трагедии? Была ли она несчастлива? Какие-нибудь неудачные связи?

Мисс Булстроуд покачала головой.

– Мне ничего об этом не известно. Могу сказать, – продолжала она, – что это мне кажется совершенно невероятным. Она была не такой женщиной.

– Вы бы удивились... – загадочно произнес инспектор Келси.

– Хотите, я позову мисс Джонсон?

– Будьте так любезны. После того как выслушаю ее рассказ, я пойду в спортзал, или в... как вы его называете – спортивный павильон?

– Это недавно построенное дополнительное здание, – сказала мисс Булстроуд. – Его пристроили к плавательному бассейну, и в нем объединены теннисный корт и другие помещения. Там хранятся ракетки, клюшки для лакросса и хоккейные клюшки[14], там же комната для просушки купальников.

– Могла ли мисс Спрингер по какой-то причине находиться ночью в спортивном павильоне?

– Никакой причины не было, – решительно заявила мисс Булстроуд.

– Очень хорошо, мисс Булстроуд. Теперь я поговорю с мисс Джонсон.

Директриса вышла из комнаты и вернулась вместе с заведующей хозяйством. Последней дали выпить большую порцию бренди, чтобы привести ее в себя после находки трупа. В результате она стала несколько более многословной.

– Это детектив-инспектор Келси, – представила его мисс Булстроуд. – Возьмите себя в руки, Элспет, и расскажите ему в точности, что произошло.

– Это ужасно, – сказала мисс Джонсон, – это совершенно ужасно. На моей памяти ничего подобного не происходило. Никогда! Я бы никогда в такое не поверила, никогда. Да еще с мисс Спрингер!..

Инспектор Келси был проницательным человеком. Он всегда был готов отклониться от привычного курса, если высказывание собеседника казалось ему необычным или стоящим продолжения.

– Вам показалось очень странным, – спросил он, – действительно очень странным, что убили именно мисс Спрингер?

– Ну, да, это правда, инспектор. Она была такой... такой сильной, знаете ли. Такой крепкой... Можно себе представить, что такая женщина сумеет справиться с грабителем в одиночку – даже с двумя грабителями.

– Грабителями? Гм, – произнес инспектор Келси. – В спортивном павильоне было что воровать?

– Ну, нет, я представить себе не могу, что бы это могло быть. Купальники, конечно, спортивный инвентарь...

– Такие вещи мог бы украсть случайный воришка, – согласился Келси. – Едва ли стоило из-за этого взламывать замки, как мне кажется... Между прочим, их взломали?

– Ну, мне не пришло в голову проверить, – призналась мисс Джонсон. – Дверь была открыта, когда мы прибежали туда, и...

– Замки не были взломаны, – сказала мисс Булстроуд.

– Понимаю, дверь открыли ключом. – Келси посмотрел на мисс Джонсон. – А мисс Спрингер здесь любили?

– Ну, правда, я не знаю. Я хочу сказать, что она ведь умерла...

– Значит, вам она не нравилась, – проницательно заметил Келси, игнорируя деликатные чувства мисс Джонсон.

– Мне кажется, она никому не нравилась, – ответила та. – Она была очень категоричной, знаете ли. Никогда не стеснялась резко возражать людям. Но работу свою выполняла хорошо и относилась к ней очень серьезно, я бы сказала, правда, мисс Булстроуд?

– Несомненно, – подтвердила директриса.

Келси вернулся к основной теме разговора:

– А теперь, мисс Джонсон, давайте послушаем, как все произошло.

– У Джейн, одной из наших учениц, разболелось ухо. Она проснулась от сильной боли и пришла ко мне. Я взяла лекарства, и когда привела ее обратно в спальню, то увидела, что оконные занавески колышет ветер, и подумала, что лучше не оставлять ее окно открытым на ночь, так как ветер дует как раз с этой стороны. Разумеется, девочки всегда спят с открытыми окнами. Иногда с иностранками у нас возникают трудности, но я всегда настаиваю...

– Сейчас это не имеет значения, – перебила ее мисс Булстроуд. – Наши общие правила гигиены не интересуют инспектора Келси.

– Нет, конечно, нет, – согласилась мисс Джонсон. – Ну, как и сказала, я пошла закрыть окно – и с удивлением увидела свет в спортивном павильоне. Он был довольно ярким, я не могла ошибиться. Казалось, источник света перемещается.

– Вы имеете с виду, что это был не свет от включенной лампы, а скорее свет карманного фонарика?

– Да, да, именно так он и выглядел. Я сразу же подумала: «Господи, что там может кто-то делать в такое позднее время?» Конечно, я не подумала о грабителях. Это была бы очень странная идея, как вы только что сказали.

– А о чем вы подумали? – спросил Келси.

Мисс Джонсон быстро взглянула на мисс Булстроуд и снова отвела взгляд.

– Ну, я не знаю, подумала ли я о чем-то конкретном. То есть... ну... я хочу сказать, что я не могла подумать...

Мисс Булстроуд вмешалась:

– Мне представляется, что у мисс Джонсон возникла мысль, что одна из наших учениц пошла туда на свидание с кем-нибудь, – сказала она. – Это правда, Элспет?

Мисс Джонсон задохнулась:

– Ну, да, такая мысль пришла мне в голову на секунду. Одна из наших итальянских девочек, может быть... Иностранки развиваются гораздо раньше, чем английские девочки.

– Не надо смотреть так ограниченно, – возразила мисс Булстроуд. – У нас полно английских девочек, пытающихся завязать неподходящие знакомства. Вам пришло в голову вполне естественное предположение, и мне, вероятно, оно бы тоже пришло в голову.

– Продолжайте, – попросил инспектор Келси.

– И я решила, – продолжила рассказ мисс Джонсон, – разбудить мисс Чедвик и попросить ее пойти туда со мной – посмотреть, что происходит.

– Почему мисс Чедвик? – спросил Келси. – Вы выбрали именно эту учительницу по какой-то особой причине?

– Ну, мне не хотелось беспокоить мисс Булстроуд, – ответила мисс Джонсон, – и боюсь, мы уже привыкли обращаться к мисс Чедвик, если нам не хочется беспокоить мисс Булстроуд. Видите ли, мисс Чедвик здесь уже очень давно, и у нее такой большой опыт...

– Во всяком случае, – сказал Келси, – вы пошли к мисс Чедвик и разбудили ее. Так?

– Да. Она согласилась, что нам следует отправиться туда немедленно. Мы не стали тратить время на одевание, просто накинули свитера и куртки и вышли через боковую дверь. И именно тогда, стоя на дорожке, мы услышали выстрел в спортивном павильоне. Поэтому мы побежали по дорожке со всех ног. Очень глупо, но мы не взяли с собой фонарик и почти не видели, куда ступаем. Пару раз мы споткнулись, но добежали туда очень быстро. Дверь была открыта. Мы зажгли свет и...

Келси прервал ее:

– Значит, там не горел свет, когда вы туда попали? Ни фонарь, ни какой-либо другой источник света?

– Нет. Там было темно. Мы включили свет и увидели ее. Она...

– Достаточно, – благожелательно произнес инспектор Келси, – не нужно ничего описывать. Я сейчас сам пойду туда и увижу собственными глазами. Вы никого не встретили по пути туда?

– Нет.

– И не слышали, как кто-то убегает?

– Нет. Мы ничего не слышали.

– Кто-нибудь еще слышал выстрел в здании школы? – спросил Келси, взглянув на мисс Булстроуд.

Она покачала головой:

– Нет. Мне об этом ничего не известно. Никто не говорил, что слышал выстрел. Спортивный павильон находится далеко, и я сомневаюсь, что выстрел был настолько громким.

– Возможно, он был слышен в одной из комнат с той стороны дома, которая выходит на спортивный павильон?

– Вряд ли, мне кажется, – если только не прислушиваться именно с такой целью. Уверена, он был не таким громким, чтобы кого-то разбудить.

– Ну, благодарю вас, – сказал инспектор Келси. – Теперь я пойду в спортивный павильон.

– Я пойду с вами, – сказала мисс Булстроуд.

– Вы хотите, чтобы я тоже пошла? – спросила мисс Джонсон. – Я пойду, если хотите. Я хочу сказать, что нельзя уклоняться от своих обязанностей. Не так ли? Я всегда считала, что человек не должен прятаться, что бы ни происходило, и...

– Благодарю вас, – ответил инспектор Келси, – в этом нет необходимости, мисс Джонсон. Мне бы не хотелось больше заставлять вас нервничать.

– Так ужасно, – сказала мисс Джонсон. – И еще хуже от того, что она мне не очень нравилась. Фактически только вчера вечером мы поспорили в учительской. Я настаивала, что слишком большое количество физических упражнений не приносит пользы некоторым девочкам – более хрупким. Мисс Спрингер сказала, что это чепуха и что именно им они нужнее всего. Повышают их тонус и превращают их в новых женщин, сказала она. Я ей ответила, что она не может всего знать, хоть и думает, возможно, что знает. В конце концов, я получила профессиональное образование и знаю гораздо больше о хрупкости и болезнях, чем мисс Спрингер, хоть и не сомневаюсь, что мисс Спрингер все знает о параллельных брусьях, и конях для прыжков, и о теннисных тренировках. Но, боже мой, теперь, когда я думаю о том, что случилось, я жалею, что говорила это... Полагаю, так всегда чувствуешь себя потом, когда уже произошло нечто ужасное. Я действительно виню себя.

– Сядьте сюда, дорогая, – сказала мисс Булстроуд, усаживая ее на диван. – Просто посидите и отдохните и не думайте о мелких разногласиях, которые между вами возникали. Жизнь была бы очень скучной, если бы мы во всем соглашались друг с другом.

Мисс Джонсон села, качая головой, потом зевнула. Мисс Булстроуд вышла вслед за Келси в коридор.

– Я дала ей слишком большую порцию бренди, – извинилась она. – Поэтому мисс Джонсон стала несколько более многословной. Но она не путалась, как вы считаете?

– Нет, – ответил Келси. – Она очень ясно рассказала о том, что случилось.

Мисс Булстроуд повела его к боковой двери.

– Именно этим путем вышли мисс Джонсон и мисс Чедвик?

– Да. Вы видите, дверь выходит прямо на дорожку, идущую через рододендроны к спортивному павильону.

У инспектора был мощный фонарь, и они с мисс Булстроуд вскоре подошли к зданию, где сейчас горели яркие огни.

– Красивое строение, – заметил Келси, глядя на него.

– Оно влетело нам в копеечку, – сказала мисс Булстроуд. – Но мы можем себе это позволить, – спокойно прибавила она.

Открытая дверь вела в обширное помещение. Там стояли шкафчики с именами различных девочек. В конце комнаты находилась стойка для теннисных ракеток и другая, для лакроссовых клюшек. Боковая дверь вела в душевую и к кабинкам для переодевания. Прежде чем войти, Келси помедлил. Двое из его людей были заняты своим делом. Фотограф только что закончил работу, а еще один человек, занимавшийся поиском отпечатков пальцев, поднял глаза и сказал:

– Вы можете пройти прямо по полу, сэр. Уже можно. А в этом конце мы еще не закончили.

Келси прошел вперед, где полицейский судмедэксперт стоял на коленях возле тела. Он поднял взгляд на подошедшего Келси.

– Ее застрелили примерно с расстояния четырех футов, – сказал он. – Пуля попала в сердце. Смерть, должно быть, наступила почти мгновенно.

– Ясно. Как давно?

– Скажем, час назад или около того.

Келси кивнул. Он двинулся в сторону, к высокой фигуре мисс Чедвик, которая стояла с мрачным видом, словно сторожевой пес, у одной из стен. «Около пятидесяти пяти лет, – прикинул он, – красивый лоб, упрямый рот, растрепанные седые волосы, никаких признаков истерики. На такую женщину можно положиться в критическую минуту, хотя ее можно и не заметить в обычной, повседневной жизни».

– Мисс Чедвик? – спросил инспектор.

– Да.

– Вы пришли сюда вместе с мисс Джонсон и обнаружили тело?

– Да. Мисс Спрингер лежала точно так же, как сейчас. Она была мертва.

– А время?

– Я посмотрела на часы, когда мисс Джонсон меня разбудила. Было без десяти минут час.

Келси кивнул. Это совпадало с тем временем, которое назвала ему мисс Джонсон. Он задумчиво посмотрел на мертвую женщину. Ее ярко-рыжие волосы были коротко подстрижены. Лицо в веснушках, сильно выступающий подбородок, фигура худощавая, спортивная. Она носила твидовую юбку и толстый темный пуловер. На ногах грубые ботинки, чулок нет.

– Оружие нашли? – спросил Келси.

Один из его людей покачал головой.

– Никаких следов оружия, сэр.

– А как насчет фонарика?

– Вон там, в углу, лежит фонарик.

– На нем есть отпечатки?

– Да. Отпечатки убитой.

– Значит, это у нее был фонарик, – задумчиво произнес Келси. – Она пришла сюда с фонариком – почему? – Он задал этот вопрос отчасти самому себе, отчасти своим помощникам, отчасти мисс Булстроуд и мисс Чедвик. В конце концов инспектор сосредоточил внимание на последней. – Есть идеи?

Мисс Чедвик покачала головой:

– Никаких идей. Предполагаю, она что-то здесь забыла – оставила после обеда или вечером – и пришла забрать это. Но это кажется маловероятным, среди ночи...

– Если она пришла, то это должна была быть очень важная вещь, – сказал Келси.

Он осмотрелся вокруг. Казалось, все на своих местах, кроме стойки с ракетками в конце. Ее кто-то с силой передвинул вперед. Некоторые ракетки лежали на полу рядом.

– Конечно, – сказала мисс Чедвик, – возможно, она увидела здесь свет, как позже мисс Джонсон, и пришла посмотреть, в чем дело. Мне это кажется наиболее вероятным.

– Я думаю, вы правы, – согласился с ней Келси. – Есть только одна мелочь. Она бы решилась прийти сюда одна?

– Да. – Мисс Чедвик ответила без колебаний.

– Мисс Джонсон, – напомнил ей Келси, – пошла и разбудила вас.

– Я знаю, – ответила мисс Чедвик. – И я бы так поступила, если б увидела свет. Я бы разбудила мисс Булстроуд, или мисс Ванситтарт, или еще кого-нибудь. Но мисс Спрингер так не поступила бы. Она была слишком уверена в себе и предпочла бы справиться с незваным пришельцем сама.

– Еще один момент, – сказал инспектор. – Вы вышли из боковой двери вместе с мисс Джонсон. Эта дверь не была заперта?

– Нет, не была.

– Вы полагаете, ее оставила открытой мисс Спрингер?

– Этот вывод напрашивается сам собой, – ответила мисс Чедвик.

– Значит, мы можем предположить, что мисс Спрингер увидела свет в спортзале, или в спортивном павильоне, как вы его называете, и отправилась туда узнать, в чем дело, и тот, кто там находился, ее застрелил. – Инспектор обернулся к мисс Булстроуд, неподвижно стоящей в дверях. – Вам это кажется правильным?

– Это совсем не кажется мне правильным, – ответила директриса. – С первой частью я согласна. Скажем, мисс Спрингер увидела здесь свет и пошла сама посмотреть. Это вполне вероятно. Но то, что человек, которого она здесь застала, ее застрелил, – это кажется мне совершенно неправдоподобным. Если в здании был кто-то, кому здесь нечего было делать, то более вероятно, что он убежал бы или попытался убежать. Зачем кому-то приходить сюда в такой час ночи с пистолетом? Это смехотворно, вот что. Смехотворно! Здесь нет ничего, что стоило бы красть, и, уж конечно, ничего, за что стоило бы убивать.

– Вам кажется более вероятным, что мисс Спрингер помешала какому-то свиданию?

– Это естественное и самое вероятное объяснение, – ответила мисс Булстроуд. – Но это не объясняет факт убийства, не так ли? Девочки в моей школе не носят с собою пистолетов, и вряд ли любой молодой человек, с которыми они могли встречаться, имеет при себе оружие.

Келси с нею согласился.

– Самое большее, он бы пустил в ход нож, – сказал он. – Есть другой вариант, – продолжал он. – Скажем, мисс Спрингер пришла сюда, чтобы встретиться с мужчиной...

Мисс Чедвик внезапно хихикнула.

– О нет, – сказала она, – только не мисс Спрингер.

– Я не имел в виду непременно любовное свидание, – сухо произнес инспектор Келси. – Я предполагаю, что убийство было преднамеренным, что кто-то намеревался убить мисс Спрингер, что он условился встретиться с ней здесь и застрелил ее.

Письмо Дженнифер Сатклифф матери:

Школа Мидоубэнк была учреждением достаточно значительным, чтобы заслужить личное внимание главного констебля. Пока шло обычное расследование, мисс Булстроуд не сидела без дела. Она позвонила газетному магнату и министру внутренних дел, оба они были ее личными друзьями. В результате этих маневров в газетах очень мало писали об этом событии. Учительницу физкультуры нашли мертвой в спортзале школы. Ее застрелили, случайно или нет – еще не установлено. В большинстве сообщений об этом происшествии даже слышались нотки извинения, словно со стороны любой учительницы физкультуры совершенно бестактно позволить застрелить себя при подобных обстоятельствах.

Энн Шапленд целый день под диктовку писала письма родителям. Мисс Булстроуд не теряла напрасно времени, рекомендуя школьницам помалкивать о происшествии. Она понимала, что это будет пустая трата времени. Более или менее сенсационные сообщения наверняка отправят встревоженным родителям и опекунам. Она позаботилась о том, чтобы они одновременно получили спокойный и рассудительный рассказ об этой трагедии от нее самой.

Позднее в тот же день директриса устроила совещание с мистером Стоуном, главным констеблем, и инспектором Келси. Полицейские полностью поддерживали ее стремление поднимать как можно меньше шума в прессе. Это позволило бы им спокойно и без помех проводить расследование.

– Мне очень жаль, мисс Булстроуд, очень жаль, – сказал главный констебль. – Полагаю, это... ну, это повредит вам.

– Убийство вредит любой школе, это правда, – согласилась мисс Булстроуд. – Однако сейчас нечего об этом думать. Мы переживем это, без сомнения, как пережили и другие бури. Я только надеюсь, что это дело раскроют быстро.

– Не вижу причин в этом сомневаться, а? – отозвался Стоун и посмотрел на Келси.

– Может быть, нам будет полезно больше узнать о ее прошлом, – сказал тот.

– Вы действительно так думаете? – сухо спросила мисс Булстроуд.

– Кто-нибудь мог затаить на нее злобу, – высказал предположение инспектор.

Директриса не ответила.

– Вы думаете, убийство связано с этим местом? – спросил главный констебль.

– Инспектор Келси думает именно так, – сказала мисс Булстроуд. – Он только пытается щадить мои чувства, по-моему.

– Я действительно думаю, что это связано с Мидоубэнком, – медленно произнес инспектор. – В конце концов, у мисс Спрингер были выходные дни, как и у всех остальных учительниц. Она могла договориться с кем-нибудь о свидании, если бы захотела, в любом месте по своему выбору. Зачем выбирать здешний спортзал, да еще и посреди ночи?

– Вы не возражаете против обыска школьной территории, мисс Булстроуд? – спросил главный констебль.

– Ничуть не возражаю. Вы ищете пистолет, или револьвер, или что-то в этом роде, полагаю?

– Да. Это был маленький пистолет иностранного производства.

– Иностранного, – задумчиво повторила мисс Булстроуд.

– Насколько вам известно, кто-нибудь из ваших сотрудников или учениц имеет в своем распоряжении такую вещь, как пистолет?

– Конечно, нет, насколько мне известно, – ответила мисс Булстроуд. – Я совершенно уверена, что ни у кого из учениц нет оружия. Их вещи распаковывают для них, когда они приезжают сюда, так что подобную вещь заметили бы и запомнили, и это вызвало бы разговоры. Но прошу вас, инспектор Келси, делайте все, что вам нужно. Я видела, как ваши люди уже обыскивали школьную территорию сегодня.

Инспектор кивнул:

– Да... Я бы хотел побеседовать с другими вашими сотрудницами. Кто-то из них мог слышать какое-нибудь высказывание мисс Спрингер, которое даст нам зацепку. Или мог заметить какую-то странность в ее поведении. – Он помолчал, потом продолжил: – То же касается и учащихся.

Мисс Булстроуд сказала:

– Я планировала обратиться к девочкам с короткой речью сегодня вечером после молитвы. Я сделаю такое объявление: если кто-нибудь из них знает нечто такое, что может иметь отношение к смерти мисс Спрингер, этот человек должен прийти ко мне и рассказать обо всем.

– Вполне здравая идея, – одобрил главный констебль.

– Но вы должны помнить, – продолжала мисс Булстроуд, – что та или другая из девочек может захотеть придать себе большее значение, преувеличив какое-нибудь событие или даже придумав его. Девочки способны на странные поступки; но я думаю, вы привыкли иметь дело с такой формой эксгибиционизма.

– Я с нею сталкивался, – ответил инспектор Келси. – А теперь, – прибавил он, – дайте мне, пожалуйста, список ваших сотрудниц и слуг тоже.

– Я проверил все шкафчики в павильоне, сэр.

– И ничего не нашли?

– Нет, сэр, ничего важного. Они запираются на ключ, но ни один не был заперт.

Келси задумчиво окинул взглядом голый пол. Теннисные ракетки и клюшки для лакросса были аккуратно расставлены в своих стойках.

– Ну, ладно, – сказал он. – Я пойду в дом и поговорю с учительницами.

– Вы не думаете, что это было внутреннее дело, сэр?

– Это возможно, – ответил инспектор. – Ни у кого нет алиби, кроме этих двух учительниц, Чедвик и Джонсон, и девочки Джейн, у которой болело ухо. Теоретически все остальные были у себя и спали, но никто не может этого подтвердить. У девочек отдельные комнаты, и у сотрудниц, естественно, тоже. Любая из них, в том числе сама мисс Булстроуд, могла выйти и встретиться здесь со Спрингер или могла последовать за нею сюда. Потом, после того как этот человек ее застрелил, он мог незаметно вернуться через кусты к боковой двери и спокойно лежать в постели, когда подняли тревогу. Трудность представляет мотив. Да, – повторил Келси, – именно мотив. Если только здесь не происходит нечто такое, о чем мы не знаем, никакого мотива не видно.

Он вышел из павильона и медленно двинулся назад к дому. Хотя рабочий день уже закончился, старый садовник Бриггз возился на клумбе; он выпрямился, когда инспектор проходил мимо.

– Вы работаете допоздна, – с улыбкой заметил Келси.

– А! – отозвался Бриггз. – Молодые не умеют работать в саду. Приходить в восемь утра и уходить в пять – вот что они считают работой. Нужно следить за погодой, в какие-то дни совсем не стоит появляться в саду, а в другие дни надо работать с семи утра до восьми вечера. Это в том случае, если ты любишь свой сад и гордишься тем, как он выглядит.

– Вы должны гордиться этим садом, – сказал Келси. – В наши дни не увидишь столь хорошо ухоженного сада.

– В наши дни так и есть, – ответил Бриггз. – Но мне повезло. У меня есть сильный молодой парень, который со мною работает. И еще пара мальчишек, но от них мало толку. Большинство мальчишек и молодых парней не хотят заниматься такой работой. Все хотят поступить на завод или стать белыми воротничками и работать в офисе. Не любят пачкать руки доброй землей. Но мне повезло, как я уже сказал. На меня работает хороший парень, который пришел сам и предложил свои услуги.

– Недавно? – спросил инспектор Келси.

– В начале семестра, – ответил Бриггз. – Его зовут Адам. Адам Гудман.

– Кажется, я его здесь не видел.

– Он сегодня попросил у меня выходной, – объяснил Бриггз. – Я его отпустил. Сегодня работы не слишком много, когда ваши люди топчутся повсюду...

– Кто-нибудь должен был мне о нем рассказать, – резко сказал Келси.

– Что вы имеете в виду – рассказать вам о нем?

– Его нет в моем списке, – сказал инспектор. – То есть в списке работающих здесь людей.

– Ну, вы сможете его увидеть завтра, мистер, – заверил его Бриггз. – Только вряд ли он сможет вам что-то рассказать, я так не думаю.

– Никогда нельзя знать наверняка, – возразил инспектор.

Сильный молодой парень, который предложил свои услуги в начале семестра? Келси показалось, что это первая несколько необычная вещь, на которую он здесь наткнулся.

В тот вечер девочки заполнили зал для молитвы, как обычно, а когда они собрались выходить, мисс Булстроуд подняла руку.

– Мне нужно кое-что сказать всем вам. Мисс Спрингер, как вам известно, вчера ночью убили в спортивном павильоне. Если кто-то из вас слышал или видел что-нибудь на прошлой неделе, нечто имеющее отношение к мисс Спрингер, что вас озадачило, или если мисс Спрингер что-то сказала, или кто-то другой сказал о ней то, что кажется вам имеющим значение, я бы хотела это знать. Вы можете прийти ко мне в гостиную в любое время сегодня вечером.

– Ох, – вздохнула Джулия Апджон, когда девочки вышли, – как бы мне хотелось, чтобы мы действительно что-то знали! Но мы не знаем, правда, Дженнифер?

– Нет, – ответила та, – конечно, не знаем.

– Мисс Спрингер всегда казалась такой обыкновенной, – грустно сказала Джулия, – слишком обыкновенной, чтобы погибнуть так таинственно.

– Я не думаю, что это было так уж таинственно, – возразила Дженнифер. – Просто грабитель.

– Воровал теннисные ракетки, наверное, – с сарказмом произнесла Джулия.

– Возможно, ее кто-то шантажировал, – с надеждой высказала догадку одна из других девочек.

– Чем шантажировал? – спросила Дженнифер.

Но никто не смог придумать никакой причины для шантажа мисс Спрингер.

Инспектор Келси начал опрашивать сотрудников школы с мисс Ванситтарт. Красивая женщина, подумал он, оценивая ее. Лет сорока или немного старше; высокая, хорошо сложена, седые волосы со вкусом уложены. В ней чувствовалось достоинство и самообладание, и еще, подумал он, она понимает свое значение. Мисс Ванситтарт немного напомнила ему саму мисс Булстроуд: она была типичной школьной учительницей. Все равно, размышлял он, в директрисе было нечто такое, что отсутствовало у мисс Ванситтарт. Мисс Булстроуд обладала качеством неожиданности. А мисс Ванситтарт, чувствовал он, никогда не сделает ничего неожиданного.

Вопросы и ответы следовали по заведенному порядку. Мисс Ванситтарт ничего не видела, ничего не заметила, ничего не слышала. Мисс Спрингер отлично выполняла свою работу. Да, ее манеры, возможно, были чуть резковаты, но не чересчур. Возможно, она не была очень привлекательной личностью, но это и не так уж необходимо для учительницы физкультуры. Фактически даже лучше, чтобы школьные учительницы не были привлекательными. Нельзя позволять девочкам испытывать какие-то чувства к учительницам. И, не сказав ничего ценного, мисс Ванситтарт удалилась.

– Ничего не вижу, ничего не слышу, ни о чем не думаю... как те три обезьяны, – заметил сержант Перси Бонд, который помогал инспектору во время этой беседы.

Келси усмехнулся:

– Почти что так, Перси.

– В школьных учительницах есть нечто такое, что нагоняет на меня тоску, – сказал сержант Бонд. – Я их ужасно боялся, когда был ребенком. Одна была сущим кошмаром. Такая высокомерная и манерная, что невозможно было понять, чему она пытается тебя учить.

Следующей явилась Эйлин Рич. Страшна, как смертный грех, в первое мгновение подумал инспектор Келси. Потом внес поправку: в ней есть определенная доля привлекательности. Он начал задавать обычные вопросы, но ответы получал не такие обычные, как ожидал. После ответа «нет» на вопрос о том, слышала ли и заметила ли она нечто особенное в том, что говорили другие о мисс Спрингер или что сказала сама мисс Спрингер, следующий ответ Эйлин Рич стал для него неожиданностью. Инспектор спросил:

– Кто-нибудь питал к ней личную неприязнь, насколько вам известно?

– О нет, – быстро ответила Эйлин Рич. – Это было бы невозможно. Я считаю, что в этом была ее трагедия. Она была не из тех людей, которых кто-то мог бы ненавидеть.

– Что вы хотите этим сказать, мисс Рич?

– Я хочу сказать, что она была не таким человеком, которого хотелось уничтожить. Все, что она делала и кем была, лежало на поверхности. Она раздражала людей. Они часто резко разговаривали с ней, но это не имело значения. Никаких глубоких чувств. Я уверена, ее убили не из-за нее самой, если вы меня понимаете.

– Я не уверен, что до конца вас понял, мисс Рич.

– Я имею в виду, если бы произошло нечто вроде ограбления банка, она могла бы легко оказаться той кассиршей, которую застрелили – но только как кассиршу, а не как Грейс Спрингер. Никто не любил и не ненавидел ее так сильно, чтобы хотеть с нею покончить. Я думаю, она, наверное, это чувствовала, не задумываясь над этим, и именно это делало ее такой навязчивой. Вечно она ко всем придиралась, знаете ли, и навязывала правила, и выясняла, что окружающие делают такого, чего им не следует делать, а потом разоблачала их.

– Шпионила? – спросил Келси.

– Нет, не то чтобы шпионила... – Эйлин Рич задумалась. – Она не стала бы подкрадываться на цыпочках или делать что-то в этом роде. Но если бы она обнаружила, что происходит что-то такое, чего она не понимает, она бы вознамерилась докопаться до сути. И докопалась бы.

– Понятно. – Инспектор секунду помолчал. – Вам самой она не очень нравилась, не так ли, мисс Рич?

– Я о ней никогда не думала. Она была просто учительницей физкультуры... Ох! Как ужасно говорить это о ком бы то ни было! Просто то – просто это... Но она именно так относилась к своей работе. Она гордилась тем, что хорошо выполняет свою работу. Не получала от нее удовольствия. Не радовалась, когда находила девочку, которая могла бы добиться больших успехов в теннисе или в каком-то виде легкой атлетики. Она не радовалась этому, не торжествовала.

Келси с любопытством смотрел на нее. Странная женщина, подумал он.

– По-видимому, у вас почти на все есть свое мнение, мисс Рич.

– Да... Да, наверное.

– Как долго вы работаете в Мидоубэнке?

– Больше полутора лет.

– Раньше не было никаких неприятностей?

– В Мидоубэнке? – Вопрос ее поразил.

– Да.

– О нет. Все было в полном порядке – до этого семестра.

Келси ухватился за этот шанс:

– Что не так в этом семестре? Вы ведь не имеете в виду убийство? Вы говорите о чем-то другом...

– Я не... – Она осеклась. – Да, наверное, но все это очень туманно.

– Продолжайте.

– В последнее время мисс Булстроуд была в плохом настроении, – медленно произнесла Эйлин. – Это одно. Вы бы этого не поняли. Я думаю, этого никто даже не заметил. Но я заметила. И она не единственная в таком настроении. Но вы ведь не это имеете в виду? Это просто чувства людей. Такое бывает, когда вы оказываетесь запертыми в ограниченном пространстве с другими людьми и слишком много думаете об одном и том же. Вы ведь хотели спросить, не показалось ли мне что-то странным именно в этом семестре. Вы об этом?

– Да, – согласился Келси, с любопытством глядя на нее, – да, об этом. Ну, и что?

– Я думаю, было нечто странное, – медленно ответила Эйлин Рич. – Словно среди нас есть кто-то, кому здесь не место. – Она посмотрела на него, улыбнулась, потом рассмеялась и сказала: – Кошка среди голубей, такое ощущение. Мы – голуби, все мы, и среди нас кошка. Но мы ее не видим.

– Это очень туманно, мисс Рич.

– Да, правда. Это звучит по-дурацки. Я это и сама слышу. Наверное, я имею в виду, что было нечто такое, какая-то мелочь, которую я заметила, но не знаю, что именно заметила.

– Это касается какого-то определенного человека?

– Нет, я вам уже говорила, лишь ощущение. Я не знаю, кто это. Единственный способ выразить свое ощущение – это сказать, что здесь есть кто-то, кто-то неправильный. Кто-то, не знаю кто, меня смущает. Не когда я смотрю на нее, но когда она смотрит на меня, потому что это что-то проявляется тогда, когда она смотрит на меня... О, я говорю еще более бессвязно, чем всегда. И все равно, это всего лишь ощущение. Это не то, что вам нужно. Не доказательство.

– Нет, – согласился Келси, – это не доказательство. Пока не доказательство. Но это интересно, и если ваше ощущение станет более определенным, мисс Рич, я буду рад услышать об этом.

Она кивнула:

– Да, потому что это серьезно, правда? Человека убили, мы не знаем почему, и убийца может быть уже за много миль отсюда, но, с другой стороны, он может находиться здесь, в школе. А если это так, то пистолет, или револьвер, или другое оружие – оно тоже здесь. Не слишком приятная мысль, правда?

Женщина вышла, слегка кивнув ему.

– Чокнутая, вам так не кажется? – сказал сержант Бонд.

– Нет, – ответил Келси. – Я не думаю, что она чокнутая. Я думаю, что она из тех, которых называют телепатами. Знаете, из тех людей, которые знают, что кошка находится в комнате, задолго до того, как видят ее. Если б она родилась в африканском племени, то стала бы колдуньей, знахаркой.

– Они бродят и вынюхивают зло, да? – спросил сержант Бонд.

– Правильно, Перси, – ответил Келси. – Именно это пытаюсь делать и я сам. Никто не пришел ко мне с конкретными фактами, поэтому мне приходится бродить и вынюхивать... А теперь вызовем француженку.

По виду мадемуазель Бланш было лет тридцать пять. Никакой косметики, темно-каштановые волосы, прическа аккуратная, но ей не идет. Строгий жакет и юбка.

Мадемуазель Бланш объяснила, что это ее первый семестр в Мидоубэнке. Она не уверена, что захочет остаться на следующий семестр.

– Неприятно работать в школе, где происходят убийства, – неодобрительным тоном заявила француженка. – И еще, в доме, по-видимому, нигде нет охранной сигнализации, а это опасно.

– Здесь нет ничего очень ценного, мадемуазель Бланш, что привлекло бы грабителей.

Женщина пожала плечами.

– Откуда мне знать? Эти девочки, которые приезжают сюда, у некоторых из них очень богатые отцы. Может быть, у них при себе есть что-то очень ценное. Грабитель, возможно, знал об этом и пришел сюда, потому что думал, что здесь легко украсть.

– Если бы у кого-то из девочек было с собой что-то ценное, то она не хранила бы эту вещь в спортзале.

– Откуда вы знаете? – возразила мадемуазель. – У них там шкафчики с замками, у этих девочек, разве не так?

– Только для того, чтобы хранить там свои спортивные костюмы и тому подобное.

– Ах да, так должно быть. Но девочка может спрятать все, что угодно, в своей спортивной обуви, или завернуть какую-нибудь вещь в пуловер или в шарф.

– Какого рода вещь, мадемуазель Бланш?

Но та понятия не имела, какого рода эта вещь.

– Даже самые щедрые отцы не позволяют своим дочерям привозить в школу бриллиантовые колье, – сказал инспектор.

Мадемуазель Бланш пожала плечами:

– Может быть, это какая-нибудь другая ценность – скажем, скарабей или что-то такое, за что коллекционер заплатил бы большие деньги... У одной девочки отец – археолог.

Келси улыбнулся:

– Знаете, я не думаю, что это вероятно, мадемуазель Бланш.

Она пожала плечами.

– Ну, я только высказала предположение.

– Вы преподавали в какой-либо другой школе в Англии, мадемуазель Бланш?

– Некоторое время назад, в одной школе на севере Англии. В основном я преподавала в Швейцарии и во Франции. А также в Германии. Я решила приехать в Англию, чтобы усовершенствовать свой английский. У меня здесь есть подруга. Она заболела и сказала, что я могла бы занять ее место здесь, так как мисс Булстроуд была бы рада быстро найти ей замену. Поэтому я приехала. Но мне здесь не очень нравится. Как я уже сказала, я думаю, что не останусь здесь.

– Почему вам здесь не нравится? – настаивал Келси.

– Мне не нравятся места, где стреляют, – ответила мадемуазель Бланш. – И дети, они не проявляют уважения.

– Они не совсем дети, не так ли?

– Некоторые из них ведут себя как младенцы, а некоторым можно дать и двадцать пять лет. Здесь всякие попадаются. У них слишком много свободы. Я предпочитаю учебное заведение, где больше порядка.

– Вы хорошо знали мисс Спрингер?

– Я ее практически совсем не знала. У нее были плохие манеры, и я с ней старалась разговаривать как можно меньше. Она была такая костлявая, веснушчатая и говорила громким, грубым голосом. Она походила на карикатуру на англичанок. Она часто мне грубила. И мне это не нравилось.

– По какому поводу она вам грубила?

– Ей не нравилось, что я хожу в спортивный павильон. Наверное, она считает – то есть считала, – что это ее собственный спортивный павильон! Однажды я пошла туда, потому что мне было интересно. Раньше я туда не ходила, а это новое здание. Там все хорошо организовано и спланировано, и я просто его осматривала. Потом пришла мисс Спрингер и говорит: «Что вы здесь делаете? Вам здесь нечего делать». Она сказала это мне – мне, учительнице школы! За кого она меня приняла – за школьницу?

– Да, да, это очень неприятно, конечно, – попытался успокоить ее Келси.

– Она вела себя по-свински, вот что я вам скажу. А потом крикнула: «Не уходите с ключом в руке». Она меня расстроила. Когда я открыла дверь, ключ выпал из замка, и я его подняла. Я забыла вставить его обратно, потому что она меня оскорбила. А потом она кричит мне вслед, словно думает, что я собираюсь его украсть... Ее ключ, полагаю, как и ее спортивный павильон.

– Это выглядит немного странно, правда? – спросил Келси. – Я имею в виду, что она так относилась к спортзалу. Словно он был ее личной собственностью, словно она боялась, что люди найдут то, что она там спрятала...

Он бросил пробный шар, но Анжела Бланш только рассмеялась:

– Спрятала там что-то – что можно спрятать в таком месте? Вы думаете, она прячет там свои любовные письма? Я уверена, что она никогда в жизни не получала любовных писем! Другие учительницы – они, по крайней мере, вежливы. Мисс Чедвик, она старомодная и вечно суетится. Мисс Ванситтарт, она очень милая, великодушная, сочувствует нам. Мисс Рич, по-моему, немного сумасшедшая, но ведет себя дружелюбно. А молодые учительницы довольно приятные.

Задав еще несколько незначительных вопросов, инспектор отпустил Анжелу Бланш.

– Обидчивая, – заметил Бонд. – Все французы обидчивые.

– Все равно, это интересно, – сказал Келси. – Мисс Спрингер не нравилось, когда люди заходят в ее спортзал... спортивный павильон... не знаю, как его назвать. А почему?

– Возможно, она считала, что француженка шпионит за ней, – высказал предположение Бонд.

– Да, но почему она так решила? Я хочу сказать, почему для нее имело значение, что Анжела Бланш шпионит за ней? Разве только она боялась, что Анжела Бланш найдет что-то... Кто у нас еще остался? – прибавил он.

– Две младшие преподавательницы, мисс Блейк и мисс Роуэн, и секретарша мисс Булстроуд.

Мисс Блейк оказалась молодой серьезной женщиной с круглым добродушным лицом. Она преподавала ботанику и физику. Ничего полезного эта учительница сообщить не могла. Она мало общалась с мисс Спрингер и не представляла себе, что могло стать причиной ее смерти.

Мисс Роуэн, как и подобает человеку с дипломом психолога, хотела высказать свои взгляды. Весьма вероятно, сказала она, что мисс Спрингер совершила самоубийство.

Инспектор Келси удивленно приподнял брови:

– Почему она могла это сделать? Она была несчастна?

– Она была агрессивна, – ответила мисс Роуэн, наклоняясь вперед и глядя на него сквозь толстые линзы. – Очень агрессивна. Я считаю, что это имело большое значение. Это был защитный механизм, чтобы скрыть чувство неполноценности.

– До сих пор все говорили, что она была очень уверена в себе, – возразил инспектор Келси.

– Слишком уверена в себе, – туманно заявила мисс Роуэн. – Некоторые из ее высказываний подтверждают мое предположение.

– Например?

– Она намекала, что некоторые люди «не такие, какими кажутся». Говорила, что в школе, где она до этого работала, она кого-то «разоблачила», однако директриса была полна предрассудков и отказалась слушать ее рассказ о том, что она узнала. И несколько других учительниц тоже были, как она выразилась, «против нее»... Вы понимаете, что это значит, инспектор? – Мисс Роуэн чуть не упала со стула, взволнованно подавшись вперед; прядь прямых темных волос упала на ее лицо. – Начало мании преследования.

Инспектор Келси вежливо согласился с тем, что предположения мисс Роуэн могут оказаться правильными, но сказал, что не сможет согласиться с ее теорией самоубийства, если только мисс Роуэн не объяснит, как мисс Спрингер удалось выстрелить в себя с расстояния, по крайней мере, четырех футов, и к тому же заставить пистолет раствориться в воздухе после этого.

Мисс Роуэн язвительно ответила, что все знают, с каким предубеждением полицейские относятся к психологии.

Затем она уступила место Энн Шапленд.

– Ну, мисс Шапленд, – сказал инспектор Келси, окидывая благосклонным взглядом ее аккуратную, подтянутую фигурку, – какой свет вы можете пролить на это дело?

– Боюсь, совершенно никакого. У меня собственная гостиная, и я не часто встречаюсь с остальными сотрудниками. Вся эта история просто невероятна.

– В каком смысле невероятна?

– Ну, во‑первых, невероятно, что мисс Спрингер вообще застрелили. Предположим, кто-то проник в спортзал, и она пошла посмотреть, кто это. Наверное, такое возможно, но кому понадобилось проникать в спортзал?

– Может быть, мальчишки, какие-нибудь местные парни, которые хотели поживиться спортивным инвентарем или просто искали развлечений...

– Если это так, я уверена, мисс Спрингер сказала бы: «А что это вы тут делаете? Убирайтесь отсюда», – и они бы ушли.

– Вам когда-нибудь казалось, что у мисс Спрингер выработалось какое-то особенное отношение к спортивному павильону?

Энн Шапленд выглядела озадаченной.

– Отношение?

– Я хочу сказать, может быть, она считала его своей личной территорией и не любила, когда туда приходили другие люди?

– Мне об этом ничего не известно. Зачем это ей? Это же просто одно из школьных зданий.

– Вы сами ничего не замечали? Вы не замечали, если приходили туда, что ей не нравилось ваше присутствие, ничего в этом роде?

Энн Шапленд покачала головой.

– Я сама появлялась там не больше пары раз. Мне некогда. Один-два раза я ходила туда, чтобы передать одной из девочек сообщение от мисс Булстроуд. Вот и всё.

– Вы не знали, что мисс Спрингер возражала против того, чтобы мадемуазель Бланш приходила туда?

– Нет, я ни о чем подобном не слышала... О да, кажется, слышала. Мадемуазель Бланш однажды очень сердилась, но она чересчур обидчива, знаете ли. Один раз я слышала что-то насчет того, что она пришла на урок рисования и обиделась на то, что сказала ей учительница рисования. Конечно, она была не очень занята работой – я имею в виду мисс Бланш. Она преподает только один предмет, французский язык, и у нее много свободного времени. Я думаю... – она заколебалась, – думаю, она довольно любознательный человек.

– Вы считаете вероятным, что, когда мадемуазель Бланш ходила в спортивный павильон, она копалась в чьем-то шкафчике?

– В шкафчике девочек? Ну, я бы этого не исключила. Она могла таким образом развлекаться.

– А у самой мисс Спрингер есть такой шкафчик?

– Да, конечно.

– Если бы мадемуазель Бланш поймали в тот момент, когда она заглядывала в шкафчик мисс Спрингер, то, могу себе представить, та рассердилась бы?

– Несомненно!

– Вы ничего не знаете о личной жизни мисс Спрингер?

– По-моему, о ней никто не знал, – ответила Энн. – Интересно, у нее кто-нибудь был?

– И нет ничего такого – ничего, связанного со спортивным павильоном, например, – о чем бы вы мне не рассказали?

– Ну... – Энн заколебалась.

– Да, мисс Шапленд, говорите.

– Это пустяк, правда, – медленно произнесла Энн. – Но один из садовников – не Бриггз, молодой садовник... Однажды я увидела, как он вышел из спортивного павильона, а ему там совсем нечего было делать. Конечно, с его стороны это могло быть просто любопытством или, может быть, предлогом увильнуть ненадолго от работы... Он тогда как раз прибивал сетку ограждения теннисного корта. Я не думаю, что в этом было что-то особенное.

– И все-таки вы это запомнили, – указал ей Келси. – Почему?

– Я думаю... – Она нахмурилась. – Да, потому что он вел себя как-то странно. Вызывающе. И еще... он презрительно отозвался обо всех деньгах, которые потратили здесь на девочек.

– Вот какое отношение... понимаю.

– Я не думаю, что в этом что-то есть, правда.

– Возможно, нет, но я все равно возьму это на заметку.

– Топчемся на одном месте, – сказал Бонд, когда Энн Шапленд ушла. – Все твердят об одном и том же! Будем надеяться, что удастся узнать что-нибудь у слуг.

Но у слуг они узнали очень мало.

– Бесполезно меня о чем-то спрашивать, молодой человек, – сказала кухарка миссис Гиббонс. – Во-первых, я не слышу, что вы говорите, а во‑вторых, я ничегошеньки не знаю. Вчера ночью я легла спать и спала необычайно крепко. Не слышала ничего, когда поднялся этот шум. Никто меня не разбудил и ничего не рассказал. – Голос ее звучал обиженно. – Я узнала обо всем только сегодня утром.

Келси прокричал несколько вопросов и получил несколько ответов, которые ничего ему не дали.

Мисс Спрингер появилась здесь только в этом семестре, и ее совсем не так любили, как мисс Джонс, занимавшую эту должность до нее. Мисс Шапленд тоже была новенькой, но она милая молодая леди. Мадемуазель Бланш такая же, как все француженки: ей кажется, что другие учительницы против нее, и она позволяет юным леди ужасно вести себя на ее уроках.

– Но она не из плаксивых, – признала миссис Гиббонс. – В некоторых школах, где я работала, учительницы французского были ужасные плаксы!

Большинство слуг приходили только днем. Только еще одна горничная ночевала в доме, и от нее они получили так же мало сведений, хоть она и слышала, что ей говорят. Она ничего не может сказать. Она ничего не знает. Мисс Спрингер была резковата. Ей ничего не известно о спортивном павильоне и о том, что там хранится, и она нигде не видела никакого пистолета.

Поток отрицательной информации прервала мисс Булстроуд.

– Одна из девочек хотела бы с вами поговорить, инспектор Келси, – объявила она.

Тот резко вскинул голову:

– Неужели? Она что-то знает?

– В этом я сильно сомневаюсь, – сказала мисс Булстроуд, – но вам лучше самому поговорить с ней. Это одна из наших иностранных учениц. Принцесса Шаиста, племянница эмира Ибрагима. Возможно, она склонна считать себя более важной особой, чем является. Вы понимаете?

Келси понимающе кивнул. Потом мисс Булстроуд вышла, и вошла хрупкая смуглая девочка среднего роста. Она серьезно смотрела на них миндалевидными глазами.

– Вы полицейские?

– Да, – с улыбкой подтвердил Келси, – мы полицейские. Садитесь, прошу вас, и расскажите мне, что вам известно о мисс Спрингер.

– Да, я вам расскажу.

Она села, подалась вперед и театрально понизила голос:

– За этим местом следят какие-то люди. О, они не показываются открыто, но они здесь!

Она многозначительно кивнула.

Инспектор Келси подумал, что он понимает, что имела в виду мисс Булстроуд. Эта девочка разыгрывала спектакль с собою в главной роли и получала от этого удовольствие.

– А зачем им следить за школой?

– Из-за меня! Они хотят меня похитить.

Инспектор Келси ожидал всего, только не этого. Он поднял брови.

– Зачем им вас похищать?

– Чтобы потребовать за меня выкуп, разумеется. Тогда они бы заставили моих родных заплатить много денег.

– Э... может быть, – с сомнением произнес Келси. – Но... э... если это так, какое это имеет отношение к смерти мисс Спрингер?

– Должно быть, она узнала о них, – сказала Шаиста. – Может быть, она им сказала, что ей что-то известно. Может, она им угрожала. Тогда они пообещали заплатить ей денег, если она ничего не скажет. И мисс Спрингер им поверила. Поэтому она пошла в спортивный павильон, где они обещали заплатить ей деньги, и тогда они ее застрелили.

– Но ведь мисс Спрингер, несомненно, никогда не согласилась бы взять деньги у шантажистов?

– Вы думаете, так весело быть школьной учительницей, быть учительницей гимнастики? – Шаиста с упреком смотрела на него. – Разве вы не считаете, что было бы приятно вместо этого иметь деньги, путешествовать, делать то, что хочется? Особенно для такой женщины, как мисс Спрингер, некрасивой, на которую мужчины даже не смотрят! Вы не думаете, что деньги могли привлекать ее больше, чем других людей?

– Ну... э... – произнес инспектор Келси, – я не знаю, что и сказать. – Он еще никогда не сталкивался с такими взглядами. – Это... э... ваша собственная идея? Мисс Спрингер вам никогда ничего не говорила?

– Мисс Спрингер никогда ничего не говорила, кроме «вытянуться, наклониться», и «быстрее», и «не расслабляться», – недовольно ответила Шаиста.

– Да, вот именно. А вы не думаете, что вообразили все это, насчет похищения?

Девочка сразу же рассердилась:

– Вы совсем не понимаете! Моим двоюродным братом был принц Рамата Али Юсуф. Он погиб во время революции или, по крайней мере, когда спасался от революции. Я должна была выйти за него замуж, когда вырасту. Поэтому, понимаете, я – важная персона. Может быть, это коммунисты сюда приехали. Возможно, речь идет не о похищении. Возможно, они намереваются меня убить.

У инспектора Келси выражение лица стало еще более недоверчивым:

– Это весьма смелое предположение, не так ли?

– Вы думаете, такое не может случиться? Я вам говорю, они могут. Они очень злобные, эти коммунисты! Это всем известно.

Так как полицейский по-прежнему смотрел с сомнением, она продолжала:

– Может, они думают, что я знаю, где находятся драгоценности!

– Какие драгоценности?

– У моего двоюродного брата были драгоценности. И у его отца тоже. Моя семья всегда владела кучей драгоценных камней. На крайний случай, вы понимаете...

Она произнесла это очень равнодушным голосом.

Келси уставился на нее.

– Но какое все это имеет отношение к вам или к мисс Спрингер?

– Но я вам уже сказала! Возможно, они думают, что я знаю, где спрятаны эти драгоценности. Поэтому они захватят меня и заставят говорить.

– Вы действительно знаете, где находятся драгоценности?

– Нет, конечно, я не знаю. Они исчезли во время революции. Может быть, эти злобные коммунисты их забрали. Но, с другой стороны, может, и нет.

– Кому они принадлежат?

– Теперь, когда мой двоюродный брат умер, они принадлежат мне. Больше в семье нет мужчин. Его тетя, моя мать, умерла. Он бы хотел, чтобы они принадлежали мне. Если б он не умер, я бы вышла за него замуж.

– Таков был договор?

– Я должна была выйти за него. Он ведь мой двоюродный брат, вы понимаете.

– И вы бы получили эти драгоценности после свадьбы?

– Нет, у меня были бы новые драгоценности. От Картье из Парижа. А те, другие, по-прежнему хранились бы на черный день.

Инспектор Келси заморгал, пытаясь осознать этот восточный план страховки на крайний случай.

Шаиста неслась вперед с большим воодушевлением:

– Я думаю, вот что произошло. Кто-то вывез эти драгоценности из Рамата. Может, это был хороший человек, может – плохой. Хороший человек принес бы их мне и сказал бы: «Они ваши», – и я бы его наградила. – Она царственно кивнула, играя свою роль.

Способная маленькая актриса, подумал инспектор.

– Но если это был плохой человек, он бы оставил себе драгоценности и продал их. Или пришел бы ко мне и сказал: «Что вы дадите мне в награду, если я вам их принесу?» И если ему это выгодно, он их принесет, но если нет – тогда нет!

– Но в действительности никто вам ничего не говорил?

– Нет, – призналась Шаиста.

Инспектор Келси принял решение.

– Я думаю, вы понимаете, – любезно произнес он, – что наговорили много чепухи.

Шаиста в ярости сверкнула на него глазами.

– Я вам рассказала то, что знаю, вот и все, – угрюмо сказала она.

– Да... ну, это очень любезно с вашей стороны, и я это запомню.

Инспектор встал и открыл дверь, чтобы выпустить ее.

– Сказки «Тысячи и одной ночи» отдыхают, – сказал он, возвращаясь к столу. – Похищение и сказочные драгоценности!.. Что дальше?

Когда Келси вернулся в участок, дежурный сержант сообщил ему:

– Пришел Адам Гудман; он ждет вас, сэр.

– Адам Гудман?.. Ах да. Садовник.

Молодой человек почтительно встал. Он был высокий, смуглый, приятный на вид. Одет в испачканные вельветовые брюки, подхваченные стареньким ремнем, и очень яркую синюю рубаху с открытым воротом.

– Мне сказали, что вы хотите меня видеть.

Голос его звучал хрипло и, как у многих современных молодых людей, несколько агрессивно.

Келси ответил просто:

– Да. Пройдем ко мне в кабинет.

– Я ничего не знаю об убийстве, – угрюмо заявил Адам Гудман. – Ко мне оно не имеет отношения. Вчера ночью я был дома, в постели.

Келси неопределенно кивнул.

Он сел за свой письменный стол и показал молодому человеку на стул напротив. Молодой полицейский в штатском скромно вошел вслед за ними в комнату и сел в сторонке.

– Итак, – сказал Келси. – Вы – Гудман... – он посмотрел на листок с заметками на столе, – Адам Гудман.

– Правильно, сэр. Но сначала я хотел бы показать вам вот это.

Поведение Адама изменилось. Из угрюмого и агрессивного он превратился в спокойного и почтительного молодого человека. Садовник достал из кармана какую-то бумагу и протянул через стол. Читая ее, Келси слегка приподнял брови. Потом поднял голову.

– Вы мне не понадобитесь, Барбар, – сказал он.

Скромный молодой полицейский встал и вышел. Он сумел не выдать своего удивления, но тем не менее был удивлен.

– Вот как! – произнес Келси и задумчиво, с интересом посмотрел через стол на Адама. – Значит, вот вы кто? А какого черта, хотел бы я знать, вы...

– ...делаете в школе для девочек? – закончил за него фразу молодой человек. Его голос по-прежнему оставался почтительным, но он невольно усмехнулся. – Несомненно, я впервые выполняю задание такого рода. Разве я не похож на садовника?

– В этих краях – нет. Садовники обычно очень старые. Вы разбираетесь в садоводстве?

– И даже очень хорошо. Моя мать из тех, кто разводит сады. Особенность Англии. Она позаботилась о том, чтобы я стал для нее достойным помощником.

– А что именно происходит в Мидоубэнке, что привело вас туда?

– Собственно говоря, мы не знаем, происходит ли что-то в Мидоубэнке. Мне дали задание наблюдать и докладывать. И оно было таким – до прошлой ночи. Убийство учительницы физкультуры не вполне вписывается в школьное расписание.

– Такое случается, – сказал инспектор Келси и вздохнул. – Случиться может все и где угодно. Я это уже понял. Но признаю, что это несколько выбивается из общей картины. Что за всем этим кроется?

Адам ему рассказал. Келси слушал с интересом.

– Я недооценил эту девочку, – заметил он. – Но признайтесь, это звучит слишком фантастично, чтобы быть правдой. Драгоценности на сумму полмиллиона или миллион фунтов... Кому, вы говорите, они принадлежат?

– Очень хороший вопрос. Чтобы на него ответить, вам понадобится толпа юристов по международному праву, и то они, наверное, не придут к общему мнению. Можно приводить множество разных доводов по этому делу. Три месяца назад они принадлежали его высочеству принцу Рамата Али Юсуфу. Но теперь... Если бы они появились в Рамате, то стали бы собственностью нынешнего правительства – они бы об этом позаботились. Возможно, Али Юсуф их кому-то завещал. Тогда многое будет зависеть от того, где составлялось завещание и можно ли его подтвердить. Они могут принадлежать его семье. Но истинная суть дела в том, что, если вы или я случайно найдем их на улице и положим себе в карман, они практически будут принадлежать нам. То есть я сомневаюсь, что существует какой-то правовой механизм, который мог бы отобрать их у нас. Конечно, могут попытаться, но международное законодательство невероятно сложное...

– Вы хотите сказать, что практически кто найдет, тот и хозяин? – спросил инспектор Келси, неодобрительно покачал головой и чопорно произнес: – Это не очень хорошо.

– Да, – твердо ответил Адам. – Это не очень хорошо. И за камнями охотится много народу. Ни один из этих людей не отличается порядочностью. Понимаете, ходят слухи. Они могут оказаться сплетнями или правдой, но говорят, что камни вывезли из Рамата перед самой заварушкой. Как это сделали – на этот счет есть десяток различных версий.

– Но почему Мидоубэнк? Из-за маленькой принцессы, которая притворяется такой тихоней?

– Принцесса Шаиста – кузина Али Юсуфа. Да. Кто-нибудь может попытаться доставить товар ей или связаться с ней. Есть несколько сомнительных, с нашей точки зрения, личностей, которые ошиваются поблизости. Например, некая миссис Колински, остановившаяся в «Гранд-отеле». Весьма видный член организации, которую можно назвать «Международной компанией отбросов общества». Ничего по вашей части, всегда строго в рамках закона, все идеально респектабельны, но выдающиеся собиратели полезной информации. Потом есть еще женщина, которая была в Рамате, танцевала в тамошнем кабаре. Есть сведения, что она работает на некое иностранное правительство. Где она сейчас, мы не знаем и даже не знаем, как она выглядит, но прошел слух, что она может находиться в этой части света. Похоже, что центр всего этого – школа Мидоубэнк, правда? А вчера ночью убили мисс Спрингер...

Келси задумчиво кивнул.

– Настоящая каша, – заметил он, несколько мгновений борясь со своими чувствами. – Такое видишь по телевизору... и думаешь, что все это надуманно, такого не может произойти в действительности. И не происходит – при нормальном развитии событий.

– Тайные агенты, грабеж, насилие, убийство, двойная игра, – согласился Адам. – Все это нелепо, но эта сторона жизни существует.

– Но не в Мидоубэнке!

Эти слова невольно вырвались у инспектора Келси.

– Я понимаю, о чем вы, – сказал Адам. – Государственное преступление.

Воцарилось молчание, потом инспектор Келси спросил:

– Как вы считаете, что произошло вчера ночью?

Адам не спешил с ответом, потом медленно произнес:

– Спрингер пришла в спортивный павильон среди ночи. Почему? Нам надо начать с этого. Бесполезно спрашивать себя, кто ее убил, пока мы не решим, зачем она находилась там, в спортивном павильоне, в такой час ночи. Можно предположить, что, несмотря на свою безгрешную спортивную жизнь, ей не спалось, она встала, выглянула из своего окна и увидела свет в спортивном павильоне – ведь ее окно выходит на эту сторону?

Келси кивнул.

– Будучи сильной и бесстрашной молодой женщиной, она отправилась туда, чтобы посмотреть, в чем дело. Там она спугнула кого-то, кто... делал что? Мы не знаем. Но это был достаточно отчаянный человек, который ее застрелил.

Келси снова кивнул.

– Именно так мы это и рассматривали, – сказал он. – Но мне все время не давало покоя ваше последнее утверждение. Обычно людей не убивают и не приходят готовые это сделать, если только...

– Если только не охотятся за чем-то очень ценным? Согласен. Ну, это дело можно назвать делом ни о чем не подозревающей мисс Спрингер, застреленной при исполнении своих обязанностей. Но есть и другая возможность. Спрингер, получив частную информацию, устраивается на работу в Мидоубэнк, или ее подготовили к этому ее боссы, из-за ее квалификации. Она ждет подходящей ночи, затем пробирается в спортивный павильон (снова мы натыкаемся на вопрос – зачем?). Кто-то следит за ней или ждет ее, и этот кто-то носит с собой пистолет и готов пустить его в ход... Но опять – почему? Для чего? Собственно говоря, что такого в спортивном павильоне? Это не то место, где кому-то придет в голову что-то спрятать.

– Там ничего не было спрятано, я вам могу поручиться. Мы прошлись по нему мелким гребнем: шкафчики девочек, вещи мисс Спрингер. Всевозможный спортивный инвентарь, все обычное и объяснимое. И к тому же совершенно новое здание! Там не было ничего похожего на драгоценности.

– Что бы это ни было, его, конечно, могли уже забрать. Убийца мог, – сказал Адам. – Другая возможность – что спортивный павильон просто использовали как место встречи, мисс Спрингер или кто-то другой. Для этого место удобное. На значительном расстоянии от дома. Но не слишком далеко. И если бы кого-то заметили идущим туда, этот человек мог просто сказать, что увидел свет и так далее и тому подобное. Предположим, мисс Спрингер вышла, чтобы с кем-то встретиться, случилась ссора, и ее застрелили. Или, как вариант, мисс Спрингер заметила, как кто-то выходит из дома, пошла за ним и наткнулась на нечто такое, чего ей не полагалось видеть и слышать.

– Я живой ее никогда не видел, – сказал Келси, – но по тому, как о ней все отзываются, у меня возникло впечатление, что она была из тех, кто сует нос в чужие дела.

– Я считаю это наиболее вероятным объяснением, – согласился с ним Адам. – Любопытство сгубило кошку. Да, я думаю, что именно так в этом оказался замешан спортивный павильон.

– Но если это было свидание, значит... – Келси помолчал.

Адам энергично закивал:

– Да. Похоже, в школе есть человек, который заслуживает нашего пристального внимания. Кошка среди голубей фактически.

– Кошка среди голубей, – повторил Келси, пораженный этой фразой. – Мисс Рич, одна из учительниц, сегодня сказала нечто похожее.

Пару минут инспектор размышлял.

– В этом семестре в штат взяли трех новых сотрудниц, – сказал он наконец. – Шапленд, секретаршу. Бланш, учительницу французского языка. И, конечно, саму мисс Спрингер. Она мертва – и вне подозрений. Если там есть кошка среди голубей, то наиболее вероятной кандидатурой будет одна из двух других. – Инспектор посмотрел на Адама. – Есть идеи насчет кого-то из этих двоих?

Тот подумал.

– Однажды я застал мадемуазель Бланш, когда она выходила из спортивного павильона. У нее был виноватый вид, словно она делала нечто такое, чего ей делать не следовало. Все равно в целом, я думаю, я бы выбрал другую. Шапленд. Она довольно нахальная особа, и у нее есть мозги. На вашем месте я бы изучил ее прошлое... Над чем вы смеетесь, черт побери?

Келси ухмылялся.

– А она заподозрила вас, – ответил он. – Увидела, как вы выходите из спортивного павильона, и решила, что вы ведете себя странно!

– Ну, будь я проклят! – возмутился Адам. – Какая наглость!

Инспектор Келси снова заговорил авторитетным тоном:

– Дело в том, что мы в наших краях высокого мнения о Мидоубэнке. Это прекрасная школа. А мисс Булстроуд – прекрасная женщина. Чем быстрее мы сможем добраться до сути этого дела, тем лучше для школы. Мы хотим все выяснить и дать Мидоубэнку чистое карантинное свидетельство.

Полицейский помолчал, задумчиво глядя на Адама.

– Думаю, – сказал он, – нам придется сказать мисс Булстроуд, кто вы такой. Она будет держать рот на замке, об этом не беспокойтесь.

Адам немного подумал, потом кивнул.

– Да, – согласился он. – При данных обстоятельствах, думаю, это более или менее неизбежно.

Мисс Булстроуд обладала еще одним даром, который демонстрировал ее превосходство над большинством женщин. Она умела слушать.

Директриса молча выслушала и инспектора Келси, и Адама. И даже бровью не повела. Потом произнесла одно слово:

– Поразительно.

«Это вы поразительная женщина», – подумал Адам, но вслух этого не сказал.

– Ну, – сказала мисс Булстроуд, как обычно, переходя прямо к делу. – Что вы хотите, чтобы я сделала?

Инспектор Келси прочистил горло.

– Вот в чем вопрос, – ответил он. – Мы считали, что вас следует полностью ввести в курс дела, ради школы.

Мисс Булстроуд кивнула.

– Естественно, – согласилась она, – прежде всего я забочусь о школе. Так и должно быть. Я несу ответственность за своих учениц и их безопасность, и в меньшей степени – за безопасность моих сотрудниц. И мне хотелось бы теперь прибавить, что если удастся избежать широкой огласки смерти мисс Спрингер, тем будет лучше для меня. Это чисто эгоистичный взгляд, хотя я считаю, что моя школа важна сама по себе, не только для меня. И я хорошо понимаю, что если вам необходимо предать все гласности, то вы должны действовать. Но необходимо ли это?

– Нет, – ответил инспектор Келси. – В данном случае я бы сказал, чем меньше будет огласки, тем лучше. Мы отложим дознание и пустим слух, что считаем это расследование местным. Юные воришки – или малолетние преступники, как мы должны теперь их называть, – поссорились и пустили в ход оружие. Обычно они носят пружинные ножи, но некоторые из этих парней достают и «огнестрел». Мисс Спрингер застала их врасплох. Они ее застрелили. Вот какие слухи мне хотелось бы распустить, и тогда мы сможем приняться за работу по-тихому. В прессе должно появиться только то, что никак не удастся скрыть. Но, конечно, Мидоубэнк знаменит, и убийство здесь станет горячей новостью.

– Думаю, здесь я смогу вам помочь, – твердо произнесла мисс Булстроуд, – я пользуюсь определенным влиянием в высших кругах. – Она улыбнулась и перебрала в памяти несколько имен. В их число входили министр внутренних дел, два газетных магната, епископ и министр образования. – Я сделаю все, что смогу. – Она посмотрела на Адама. – Вы согласны?

Тот быстро ответил:

– Да, конечно. Мы всегда предпочитаем, чтобы все делалось спокойно и тихо.

– Вы собираетесь оставаться моим садовником? – осведомилась мисс Булстроуд.

– Если вы не возражаете. Так я смогу находиться именно там, где мне надо. И смогу наблюдать за происходящими событиями.

На этот раз мисс Булстроуд все же подняла брови.

– Надеюсь, вы не ожидаете больше никаких убийств?

– Нет-нет.

– Рада это слышать. Сомневаюсь, сможет ли какая-то школа пережить два убийства за один семестр...

Она повернулась к Келси:

– Ваши люди закончили со спортивным павильоном? Если мы не сможем им пользоваться, это создаст неудобства.

– Мы с ним закончили. Там чисто, как в аптеке, – с нашей точки зрения. По какой бы причине ни произошло это убийство, сейчас там нет ничего, что могло бы нам помочь. Это просто спортивный павильон с обычным спортивным инвентарем.

– Ничего не нашли в шкафчиках у девочек?

Инспектор Келси улыбнулся.

– Ну... какие-то мелочи... одна книга, французская, называется «Кандид»... э... с иллюстрациями. Дорогая книжка.

– А, – сказала мисс Булстроуд. – Так вот где она ее хранит! Жизель д'Обрей, полагаю?

Уважение Келси к мисс Булстроуд выросло еще больше.

– От вас ничего не ускользнет, мадам, – заметил он.

– «Кандид» не причинит ей вреда, – ответила мисс Булстроуд. – Это классика. Некоторые виды порнографии я конфискую. А теперь вернемся к моему первому вопросу. Вы успокоили меня по поводу публикаций в связи со школой. Может ли школа как-то вам помочь? Могу ли я вам помочь?

– Не думаю, в данный момент. Единственный вопрос, который я хочу вам задать: в этом семестре вас что-нибудь беспокоило? Какое-то происшествие? Или какой-то человек?

Мисс Булстроуд пару секунд молчала. Потом медленно ответила:

– Мой ответ – не знаю.

Адам быстро спросил:

– У вас возникало чувство, будто что-то не так?

– Да, вот именно. Ничего определенного. Я не могу указать пальцем ни на какого-то человека, ни на какой-то инцидент, разве что...

Директриса на мгновение умолкла, потом сказала:

– Я чувствую... в то время чувствовала, что пропустила нечто такое, чего не должна была упустить. Позвольте мне объяснить.

Она вкратце пересказала тот маленький инцидент с миссис Апджон и неприятным и неожиданным появлением леди Вероники.

Адам заинтересовался:

– Позвольте проверить, мисс Булстроуд, правильно ли я понял вас. Миссис Апджон, выглянув в окно – в то окно, которое выходит на подъездную дорогу, – кого-то узнала. В этом нет ничего странного. У вас больше ста учениц, и весьма вероятно, что миссис Апджон увидела кого-то из родителей или родственников, которого знала раньше. Но у вас определенно сложилось впечатление, что она была поражена, узнав этого человека, что это был кто-то такой, кого она не ожидала увидеть в Мидоубэнке?

– Да, именно такое у меня возникло впечатление.

– А потом, в окно, выходящее на противоположную сторону, вы увидели мать одной из учениц в состоянии опьянения, и это полностью отвлекло вас от того, что говорила миссис Апджон?

Мисс Булстроуд кивнула.

– Она говорила несколько минут?

– Да.

– И когда вы снова переключили на нее внимание, она говорила о шпионаже и о своей работе в разведке во время войны, до того как вышла замуж?

– Да.

– Это, может быть, как-то связано, – задумчиво произнес Адам. – Кто-то, кого она знала во время войны. Один из родителей или родственников одной из учениц, или это могла быть одна из ваших преподавательниц...

– Едва ли это одна из преподавательниц, – возразила мисс Булстроуд.

– Это возможно.

– Лучше нам связаться с миссис Апджон, – сказал Келси. – Как можно быстрее. У вас есть ее адрес, мисс Булстроуд?

– Конечно. Но мне кажется, она в данный момент за границей... Погодите, я выясню.

Директриса дважды нажала кнопку звонка на столе, потом нетерпеливо подошла к двери и окликнула проходившую мимо девочку:

– Найди мне, пожалуйста, Джулию Апджон, Пола.

– Хорошо, мисс Булстроуд.

– Лучше я уйду до того, как придет эта девочка, – сказал Адам. – Было бы неестественно, если бы я помогал инспектору в расследовании. Ведь он якобы позвал меня сюда, чтобы выведать у меня все, что мне известно. Убедившись, что в данный момент меня не в чем обвинить, он теперь велит мне убираться.

– Убирайтесь и помните, что я буду за вами следить! – прорычал Келси с усмешкой.

– Между прочим, – сказал Адам, обращаясь от двери к мисс Булстроуд, – вы не возражаете, если я слегка злоупотреблю своим положением? Если я, скажем так, завяжу чуть более дружеские отношения с некоторыми из ваших преподавательниц?

– С кем именно?

– Ну, с мадемуазель Бланш, например.

– С мадемуазель Бланш? Вы думаете, она...

– Думаю, ей здесь очень скучно.

– А! – Мисс Булстроуд помрачнела. – Наверное, вы правы. Еще с кем?

– Мне придется перебрать как можно больше кандидаток, – весело ответил Адам. – Если вы обнаружите, что некоторые из ваших девочек ведут себя глупо и украдкой бегают на свидания в сад, прошу вас, верьте, что у меня чисто «шпионские» намерения – если можно так выразиться.

– Вы думаете, что девочки могут что-то знать?

– Все всегда что-нибудь знают, – сказал Адам, – даже если сами не знают, что они это знают.

– Возможно, вы правы.

Раздался стук в дверь, и мисс Булстроуд крикнула:

– Войдите!

Появилась Джулия Апджон, очень запыхавшаяся.

– Входи, Джулия.

Инспектор Келси проворчал:

– Вы можете идти, Гудман. Убирайтесь и продолжайте свою работу.

– Я же вам говорил, что мне ничего не известно, – мрачно ответил Адам. И он вышел, бормоча себе под нос: – Чертово гестапо.

– Простите, что я запыхалась, мисс Булстроуд, – извинилась Джулия. – Я бежала от самого теннисного корта.

– Всё в порядке. Я просто хотела узнать у тебя адрес твоей мамы, то есть как я могу связаться с ней.

– О! Вам придется написать тете Изабель. Мама за границей.

– У меня есть адрес твоей тети. Но мне необходимо связаться с твоей мамой лично.

– Не понимаю, как это можно сделать, – нахмурилась Джулия. – Мама уехала в Анатолию на автобусе.

– На автобусе? – переспросила шокированная мисс Булстроуд.

Джулия энергично закивала:

– Она любит подобные вещи. И, конечно, это ужасно дешево. Немного неудобно, но мама не возражает. По моим подсчетам, она окажется в Ване примерно недели через три.

– Понимаю, да... Скажи мне, Джулия, твоя мама когда-нибудь говорила тебе о том, что увидела здесь какого-то человека, которого знала во время своей военной службы?

– Нет, мисс Булстроуд, кажется, нет... Я даже уверена, что не говорила.

– Твоя мама работала на разведку, не так ли?

– О да. По-моему, маме это нравилось. Мне лично это не кажется таким уж интересным. Она никогда ничего не взрывала. И ее не поймало гестапо. И ей не вырывали ногти на ногах. Ничего такого. Она работала в Швейцарии, кажется, или это была Португалия... Все эти разговоры о старом военном времени навевают скуку, – извиняющимся тоном прибавила Джулия, – и, боюсь, я не всегда внимательно слушаю.

– Ну, спасибо, Джулия. Можешь идти.

– Подумать только! – воскликнула мисс Булстроуд, когда Джулия ушла. – Уехала в Анатолию на автобусе! Эта девочка сказала об этом так, будто сообщила, что ее мать отправилась на автобусе №73 за покупками в «Маршалл & Снелгроув»[15].

Дженнифер шла от теннисного корта к школе в довольно мрачном настроении, помахивая ракеткой. Количество промахов при подаче в то утро ее расстроило. Конечно, все равно с этой ракеткой не добиться твердой подачи. Но, видимо, она в последнее время разучилась подавать. Тем не менее ее удар слева определенно стал лучше. Тренировки Спрингер помогали. Много оснований пожалеть, что учительница умерла.

Дженнифер очень серьезно относилась к теннису. Он был одной из тех вещей, о которых она думала.

– Простите...

Дженнифер испуганно подняла глаза. Хорошо одетая женщина с золотистыми волосами, держащая в руках длинный плоский сверток, стояла в нескольких шагах от нее на дорожке. Дженнифер удивилась, как это она раньше не заметила приближения этой женщины. Ей не пришло в голову, что она могла прятаться за деревом или среди кустов рододендронов и просто вышла из них. Подобная мысль не пришла бы в голову Дженнифер, ведь зачем какая-то женщина станет прятаться в кустах рододендронов и внезапно выходить из них?

Женщина сказала с легким американским акцентом:

– Не могли бы вы подсказать мне, где я могу найти девочку по имени... – она сверилась с листочком бумаги: – ...Дженнифер Сатклифф?

Дженнифер удивилась.

– Я – Дженнифер Сатклифф.

– Ого! Как забавно! Вот так совпадение. В такой большой школе, как эта, я ищу одну девочку и случайно обращаюсь с вопросом к самой этой девочке... А говорят, что такого не бывает.

– Наверное, иногда все-таки бывает, – равнодушно ответила Дженнифер.

– Я сегодня собиралась приехать на ланч к подругам, которые живут недалеко отсюда, – продолжала женщина, – и вчера на вечеринке с коктейлями случайно упомянула о том, что собираюсь сюда, и ваша тетя – или ваша крестная, – у меня такая ужасная память... она назвала мне свое имя, но я его тоже забыла. Во всяком случае, она попросила меня заехать сюда и оставить для тебя новую теннисную ракетку. Она сказала, что ты просила новую ракетку.

Дженнифер засияла. Это показалось ей чудом, не меньше.

– Это, должно быть, моя крестная, миссис Кэмпбелл. Я ее называю тетя Джина. Тетя Розамонд этого не сделала бы. Она никогда не дарит мне ничего, кроме жалких десяти шиллингов на Рождество.

– Да, теперь я вспомнила. Так ее и звали. Кэмпбелл.

Женщина протянула Дженнифер сверток. Та нетерпеливо схватила его. Он был завернут не слишком тщательно. У девочки вырвался радостный возглас, когда она развернула ракетку.

– Ох, это потрясающе! – воскликнула Дженнифер. – Очень хорошая ракетка. Мне так хотелось новую ракетку... Невозможно прилично играть, если у тебя нет приличной ракетки.

– Догадываюсь, что это так.

– Большое вам спасибо, что привезли ее мне, – поблагодарила Дженнифер.

– Меня это нисколько не затруднило. Только, признаюсь, я немного стеснялась. Я всегда стесняюсь в школах. Так много девочек... О, кстати, меня просили взять у тебя старую ракетку. – Она подняла ту, что бросила Дженнифер.

– Твоя тетя... нет, крестная... сказала, что отдаст ее перетянуть. Эту ракетку давно нужно перетянуть, правда?

– Я думаю, не стоит этого делать, – ответила Дженнифер, но довольно рассеянно – она все еще была занята проверкой взмаха и баланса своего нового сокровища.

– Но запасная ракетка никогда не будет лишней, – возразила ее новая знакомая. – О, боже, – она взглянула на часы. – Уже гораздо позднее, чем мне казалось. Я должна бежать.

– У вас есть... вам нужно такси? Я могла бы позвонить...

– Нет, спасибо, дорогая. Моя машина стоит у ворот. Я оставила ее там, чтобы не пришлось разворачиваться на узкой дороге. До свидания. Так приятно было с тобой познакомиться... Надеюсь, ракетка доставит тебе удовольствие.

Она буквально побежала по дорожке к воротам. Дженнифер еще раз крикнула ей вслед:

– Огромное вам спасибо!

Потом, сияя, пошла искать Джулию.

– Посмотри. – Она театрально взмахнула ракеткой.

– Ого! Где ты ее взяла?

– Мне ее прислала крестная. Тетя Джина. Она мне не тетя, но я ее так называю. Она ужасно богатая. Наверное, мама рассказала ей, что я жалуюсь на свою ракетку. Она потрясающая, правда? Надо будет непременно не забыть написать ей и поблагодарить.

– Разумеется, непременно! – добродетельно ответила Джулия.

– Ну, ты же знаешь, как иногда все забывается. Даже то, что ты действительно хочешь сделать... Смотри, Шаиста, – окликнула она приближающуюся к ним девочку, – у меня новая ракетка. Правда, красивая?

– Наверное, она очень дорогая, – сказала Шаиста, с уважением рассматривая ее. – Жаль, что я плохо играю в теннис.

– Ты всегда натыкаешься на мяч.

– Я никогда не знаю, куда полетит мяч, – туманно ответила Шаиста. – Перед возвращением домой надо будет заказать себе в Лондоне хорошие шорты. Или теннисное платье, какое носит американская чемпионка Рут Аллен. Оно мне кажется таким красивым... Наверное, куплю и то, и другое. – И она улыбнулась в радостном предвкушении.

– Шаиста всегда думает только о том, что можно надеть, – с упреком сказала Джулия, когда подруги двинулись дальше. – Как ты считаешь, мы тоже будем такими?

– Наверное, – уныло ответила Дженнифер. – Это будет ужасно скучно.

Они вошли в спортивный павильон, теперь официально освобожденный полицейскими, и Дженнифер осторожно поставила ракетку в свою ячейку.

– Правда, красивая? – спросила она, нежно поглаживая ее.

– Что ты сделала со старой ракеткой?

– О, она ее забрала.

– Кто?

– Та женщина, которая принесла эту. Она встретила тетю Джину на коктейле, и тетя Джина попросила ее привезти мне новую ракетку, потому что она ехала сегодня сюда, и тетя Джина просила забрать старую ракетку, а она отдаст ее перетянуть.

– А, понятно... – Однако Джулия нахмурилась.

– Что от тебя было нужно Быку? – спросила Дженнифер.

– Быку? О, чепуха. Просто мамин адрес. Но у нее нет адреса, потому что она едет на автобусе. Где-то в Турции... Дженнифер, послушай. Твою ракетку не нужно было перетягивать.

– Нет, нужно. Она была похожа на губку.

– Я знаю. Но это же в действительности моя ракетка. То есть мы ведь поменялись. Это мою ракетку нужно было перетянуть. Твоя – та, которая сейчас у меня, – уже была перетянута. Ты сама сказала, что твоя мама отдала ее перетянуть перед тем, как вы уехали за границу.

– Да, правда. – Дженнифер немного растерялась. – Ну, я думаю, эта женщина, кем бы она ни была... мне следовало спросить ее имя, но я была в таком восторге, – просто увидела, что ее нужно перетянуть.

– Но ты говоришь, это она тебе сказала, будто твоя тетя Джина говорила, что ее нужно перетянуть. А твоя тетя Джина не могла считать, что ее надо перетянуть, если не надо было.

– Ох, ну... – Дженнифер потеряла терпение. – Наверное... наверное...

– Наверное – что?

– Возможно, тетя Джина просто подумала, что если я захотела новую ракетку, то это потому, что старая нуждалась в ремонте. Да какое это имеет значение?

– Наверное, никакого, – медленно ответила Джулия. – Но я все равно думаю, что это странно, Дженнифер. Это все равно что... все равно что менять «новые лампы на старые». Как у Аладдина, помнишь?

Дженнифер захихикала:

– Представь себе: потрешь мою старую ракетку – твою старую ракетку, – и появится джинн! Если бы ты потерла лампу и явился джинн, что бы ты у него попросила, Джулия?

– Много всего, – в восторге выдохнула Джулия. – Магнитофон, немецкую овчарку, или, может, дога, и сто тысяч фунтов, и черное атласное бальное платье, и... о, много других вещей... А ты?

– Я и не знаю, – ответила Дженнифер. – Теперь, когда у меня есть потрясающая новая ракетка, мне больше ничего не надо.

Третьи выходные после начала семестра прошли по обычному плану. Это первые выходные, во время которых родителям разрешается забирать учениц из школы. В результате Мидоубэнк почти опустел.

В это воскресенье в школе должно было остаться и в полдень прийти в столовую только двадцать девочек. Некоторые сотрудницы тоже уехали на выходные и собирались вернуться поздно вечером в воскресенье или рано утром в понедельник. В эти дни сама мисс Булстроуд предполагала уехать из школы. Это было необычно, так как не в ее привычках было покидать школу в течение семестра. Но у нее имелись на то свои причины. Она собиралась поехать к герцогине Уэлшем в Уэлсингтон-Эбби. Герцогиня особенно настаивала на этом, прибавив, что туда приедет Генри Бэнкс. Последний был председателем правления школы, крупным промышленником и одним из первых организаторов школы. Поэтому такое приглашение было почти приказом. Правда, мисс Булстроуд не позволила бы собой командовать, если бы не захотела. Но в данном случае она обрадовалась этому приглашению. Ее отношение к герцогиням нельзя было назвать безразличным, а герцогиня Уэлшем имела большое влияние, да и ее собственные дочери учились в Мидоубэнке. Директриса также особенно обрадовалась возможности поговорить с Генри Бэнксом о будущем школы, а также лично рассказать ему о недавних трагических событиях.

Благодаря влиятельным связям Мидоубэнка убийство мисс Спрингер освещалось в прессе очень тактично. Оно подавалось скорее как печальная смерть от несчастного случая, а не как загадочное убийство. Создавалось впечатление – хоть прямо этого и не говорилось, – что, возможно, в спортивный павильон проникли какие-то молодые хулиганы и что смерть мисс Спрингер была скорее случайной, а не запланированной. Туманно писали, что некоторых молодых людей попросили прийти в полицейский участок и «помочь полиции». Сама мисс Булстроуд стремилась развеять то неблагоприятное впечатление, которое могло возникнуть у этих двух влиятельных покровителей школы. Она знала, что они хотят обсудить ранее сделанный ею завуалированный намек на то, что она собирается уйти в отставку. И герцогиня, и Генри Бэнкс хотели убедить ее остаться на посту. Теперь настал подходящий момент, считала мисс Булстроуд, предъявить им кандидатуру Элинор Ванситтарт, рассказать, какой она великолепный человек и как хорошо подходит для продолжения традиций Мидоубэнка.

В субботу утром мисс Булстроуд как раз заканчивала диктовать письма мисс Шапленд, когда зазвонил телефон. Энн взяла трубку.

– Звонят от эмира Ибрагима, мисс Булстроуд. Он остановился в отеле «Кларидж» и хотел бы завтра взять к себе Шаисту.

Мисс Булстроуд взяла у нее трубку и коротко переговорила с секретарем эмира. Шаиста будет готова в любое время, начиная с половины двенадцатого утром в воскресенье, сказала она. Девочка должна вернуться в школу к восьми часам вечера.

Директриса положила трубку и сказала:

– Я бы хотела, чтобы восточные родители иногда предупреждали нас раньше. Уже имелась договоренность, что Шаиста завтра поедет вместе с Жизель д'Обрей. Теперь поездку придется отменить... Мы ответили на все письма?

– Да, мисс Булстроуд.

– Хорошо, тогда я могу ехать с чистой совестью. Напечатайте их и отошлите, а потом вы тоже свободны на эти дни. Вы не понадобитесь мне до полудня в понедельник.

– Спасибо, мисс Булстроуд.

– Повеселитесь, дорогая.

– Это я и собираюсь сделать, – ответила Энн.

– Молодой человек?

– Ну... да. – Девушка слегка покраснела. – Но ничего серьезного.

– Значит, должно быть что-то серьезное. Если собираетесь выйти замуж, не откладывайте слишком надолго.

– О, это всего лишь старый друг. Ничего захватывающего.

– Захватывающее, – предостерегающе сказала мисс Булстроуд, – не всегда хороший фундамент для супружеской жизни. Пришлите ко мне мисс Чедвик, пожалуйста.

Мисс Чедвик вбежала в комнату.

– Эмир Ибрагим, дядя Шаисты, завтра собирается забрать ее, Чедди. Если он приедет сам, скажи ему, что она делает успехи.

– Она не слишком сообразительна, – заметила мисс Чедвик.

– Интеллектуально она не созрела, – согласилась мисс Булстроуд. – Но у нее удивительно зрелый ум в других отношениях. Иногда, когда с ней разговариваешь, кажется, что это женщина лет двадцати пяти. Полагаю, это из-за светской жизни, которую она вела. Париж, Тегеран, Каир, Стамбул и все остальное... В нашей стране мы склонны продлевать детство нашим детям. Мы считаем достоинством, когда можно о ком-то сказать: «Она совсем еще ребенок». А это не достоинство. Это серьезная помеха в жизни.

– Не могу с тобой полностью согласиться в этом, дорогая, – ответила мисс Чедвик. – А сейчас я пойду и сообщу Шаисте о дяде. Ты поезжай на выходные и ни о чем не беспокойся.

– О, я и не буду, – заверила ее мисс Булстроуд. – Представляется хороший случай оставить Элинор Ванситтарт в роли руководителя и посмотреть, как она себя проявит. С тобой и с ней во главе не может быть никаких сбоев.

– Надеюсь. Пойду и найду Шаисту.

Девочка казалась удивленной и совсем не обрадовалась, услышав, что ее дядя приехал в Лондон.

– Он хочет меня завтра увезти? – проворчала она. – Но, мисс Чедвик, мы ведь уже договорились, чтобы я поехала вместе с Жизель д'Обрей и ее мамой.

– Боюсь, тебе придется поехать с ними в другой раз.

– Но мне гораздо больше хочется поехать с Жизель, – сердито возразила Шаиста. – С моим дядей совсем не весело. Он ест, а потом стонет, и все это очень скучно.

– Ты не должна так говорить. Это невежливо, – сказала мисс Чедвик. – Твой дядя приехал в Англию всего на неделю, как я поняла, и естественно, он хочет тебя повидать.

– Возможно, он устроил для меня новый брак, – сказала Шаиста, и ее лицо прояснилось. – Это было бы здорово.

– В этом случае он, несомненно, тебе об этом расскажет. Но пока ты слишком молода, чтобы выйти замуж. Сначала ты должна закончить образование.

– Образование – это очень скучно, – сказала Шаиста.

Наступило воскресное утро, ясное и безмятежное. Мисс Шапленд уехала вскоре после отъезда мисс Булстроуд в субботу. Мисс Джонсон, мисс Рич и мисс Блейк отбыли утром в воскресенье.

Мисс Ванситтарт, мисс Чедвик, мисс Роуэн и мадемуазель Бланш остались в школе за старших.

– Надеюсь, все девочки не будут слишком много болтать, – с сомнением сказала мисс Чедвик. – Я имею в виду – насчет мисс Спрингер.

– Будем надеяться, – ответила Элинор Ванситтарт, – что обо всем этом скоро забудут. – И прибавила: – Если кто-нибудь из родителей заговорит со мной об этом, я сменю тему. Я считаю, лучше всего твердо придерживаться этой линии.

В 10 часов девочки пошли в церковь в сопровождении мисс Ванситтарт и мисс Чедвик. Четырех девочек, католичек, под присмотром Анжелы Бланш отправили в религиозное учреждение конкурентов. Затем, в половине двенадцатого, на подъездной дорожке начали появляться автомобили. Мисс Ванситтарт, изящная, элегантная, полная достоинства, стояла в холле. Она улыбкой приветствовала матерей, выдавала им дочерей и умело уходила от любых нежелательных разговоров о недавней трагедии.

– Ужасно, – отвечала она, – да, совершенно ужасно, но, вы понимаете, мы здесь об этом не говорим. Все эти юные умы – так жаль, что они об этом размышляют.

Чедди тоже была на месте, здоровалась со старыми подругами из числа родительниц, обсуждала планы на каникулы и с любовью отзывалась об их дочерях.

– В самом деле, тетя Изабель могла бы приехать и забрать меня на выходной, – сказала Джулия, которая стояла вместе с Дженнифер, прижавшись носом к окну одного из классов, и смотрела на приезжающие и отъезжающие машины на подъездной дорожке.

– Мама собирается взять меня на следующей неделе, – сообщила Дженнифер. – В эти выходные у папы в гостях какие-то важные люди, поэтому она не смогла приехать.

– Вот идет Шаиста, – сказала Джулия, – разоделась во все самое лучшее для поездки в Лондон... Ого-го, ты посмотри на ее каблуки! Держу пари, старой Джонсон не нравятся эти туфли.

Шофер в ливрее открывал дверцу большого «Кадиллака». Шаиста забралась в автомобиль, и ее увезли.

– Ты можешь поехать вместе со мной в следующие выходные, если хочешь, – предложила Дженнифер. – Я сказала маме, что у меня есть подруга, которую я хотела бы привезти к нам.

– Я бы очень хотела, – ответила Джулия. – Посмотри, как Ванситтарт выполняет свои обязанности.

– Ужасно элегантная, правда? – сказала Дженнифер.

– Не знаю, почему, – произнесла Джулия, – но у меня это почему-то вызывает смех. Она просто копия мисс Булстроуд, правда? Очень хорошая копия, но больше напоминает пародию в исполнении Джойс Гренфелл или еще кого-нибудь.

– Вон мама Пэм, – показала Дженнифер. – Она привезла мальчишек. Как они все помещаются в этом крохотном «Моррис Майнор», не представляю.

– Они поедут на пикник, – заметила Джулия. – Посмотри на все эти корзинки.

– Что ты собираешься делать после обеда? – спросила Дженнифер. – Наверное, нет необходимости писать маме на этой неделе, если я увижусь с ней на следующей, как ты считаешь?

– Тебе лень писать письма, Дженнифер.

– Никогда не могу придумать, о чем писать, – пожаловалась девочка.

– А я могу, – сказала Джулия. – Я много чего могу придумать и написать. – Она мрачно прибавила: – Только сейчас мне и писать-то некому.

– А как же твоя мама?

– Я тебе говорила, она уехал в Анатолию на автобусе. Невозможно писать письма людям, которые едут в Анатолию на автобусе. По крайней мере, им нельзя писать все время.

– А куда ты пишешь, если все-таки пишешь?

– О, в разные консульства. Она оставила мне список. Стамбул идет первым, потом Анкара, а потом какое-то смешное название. Интересно, зачем Забияке понадобилось так срочно связаться с мамой? – прибавила она. – Она выглядела очень огорченной, когда я сказала, что мама уехала.

– Это не из-за тебя, – сказала Дженнифер. – Ты ведь ничего ужасного не сделала, правда?

– По крайней мере, мне об этом неизвестно, – ответила Джулия. – Возможно, она хотела сообщить ей о Спрингер.

– Зачем это ей? – удивилась Дженнифер. – По-моему, она была бы только рада, если бы хоть одна мать не знала о Спрингер.

– Ты хочешь сказать, матери могут испугаться, что их дочерей тоже убьют?

– Не думаю, что моя мама настолько глупая, – ответила Дженнифер. – Но она действительно разволновалась из-за этого.

– Если хочешь знать мое мнение, – задумчиво произнесла Джулия, – я считаю, что нам многого не рассказали о Спрингер.

– Чего именно?

– Ну, по-видимому, происходят странные вещи. Например, твоя новая теннисная ракетка...

– О, я собиралась тебе сказать, – вспомнила Дженнифер. – Я написала и поблагодарила тетю Джину, и сегодня утром получила от нее письмо, где она пишет: она очень рада, что я получила новую ракетку, но она мне ее не посылала.

– Я тебе говорила, что эта история с ракеткой очень странная, – торжествующе воскликнула Джулия, – и к тому же кто-то залез к вам в дом, правда?

– Да, но ничего не взяли.

– Это еще интереснее. Я думаю, – прибавила Джулия задумчиво, – что у нас скоро может произойти второе убийство.

– Ох, в самом деле, Джулия, почему у нас должно произойти второе убийство?

– Ну, в книгах обычно бывает второе убийство, – сказала девочка. – Я думаю, Дженнифер, что тебе следует быть ужасно осторожной, чтобы тебя тоже не убили.

– Меня? – удивилась Дженнифер. – Зачем кому-то убивать меня?

– Потому что ты каким-то образом во всем этом замешана, – ответила Джулия. И прибавила задумчиво: – Мы должны попробовать выведать у твоей мамы побольше на следующей неделе, Дженнифер. Возможно, кто-то вручил ей какие-то секретные бумаги в Рамате.

– Какого рода секретные бумаги?

– Ох, откуда мне знать, – ответила Джулия. – Планы или формулы новой атомной бомбы... Что-то в этом роде.

Но у Дженнифер был недоверчивый вид.

Мисс Ванситтарт и мисс Чедвик сидели в учительской, когда вошла мисс Роуэн и сказала:

– Где Шаиста? Я ее нигде не могу найти. Автомобиль эмира только что приехал за ней.

– Что? – Чедди удивленно подняла взгляд. – Это, должно быть, какая-то ошибка. Автомобиль эмира приехал за ней примерно сорок пять минут назад. Я сама видела, как Шаиста в него села и уехала. Она уехала одной из первых.

Элинор Ванситтарт пожала плечами.

– Наверное, машину заказали дважды, – сказала она.

Учительница сама вышла и поговорила с шофером.

– Должно быть, тут какая-то ошибка, – сказала она. – Молодая леди уже уехала в Лондон три четверти часа назад.

Шофер удивился:

– Полагаю, произошла ошибка, если вы так говорите, мадам. Мне точно отдали распоряжение ехать в Мидоубэнк за юной леди.

– Наверное, иногда происходит путаница, – сказала мисс Ванситтарт.

Шофер выглядел невозмутимым и не слишком удивленным.

– Сплошь и рядом, – согласился он. – Кто-то принимает сообщение, записывает. Потом забывает. И тому подобные вещи. Но мы в нашей фирме гордимся тем, что не делаем ошибок. Конечно, с позволения будет сказано, никогда не знаешь с этими восточными джентльменами. Иногда у них очень большая свита, и приказы отдают дважды и даже трижды. Думаю, так и произошло в данном случае.

Он ловко развернул автомобиль и уехал.

Мисс Ванситтарт пару секунд постояла в сомнениях, но потом решила, что беспокоиться не о чем, и начала с удовольствием предвкушать спокойный вечер.

После второго завтрака немногие оставшиеся в школе девочки писали письма или бродили по территории. Поиграли в теннис, поплавали в бассейне под бдительным присмотром. Мисс Ванситтарт взяла свою авторучку и блокнот и села в тени кедра. Когда в половине пятого зазвонил телефон, к нему подошла мисс Чедвик.

– Школа Мидоубэнк? – произнес голос воспитанного молодого англичанина. – Можно попросить мисс Булстроуд?

– Мисс Булстроуд сегодня отсутствует. Говорит мисс Чедвик.

– О, я звоню насчет одной из ваших учениц. Я говорю из отеля «Кларидж», из апартаментов эмира Ибрагима.

– Вот как? Вы насчет Шаисты?

– Да. Эмир очень раздражен тем, что не получил никакого сообщения.

– Сообщения? Почему он должен был получить сообщение?

– Ну, чтобы оповестить его о том, что Шаиста не может приехать или не собирается приехать.

– Не собирается? Вы хотите сказать, что она не приехала?

– Нет, нет, она не приехала. Значит, она уехала из Мидоубэнка?

– Да. За ней пришла машина сегодня утром – около половины двенадцатого, по-моему, – и она уехала.

– Это очень странно, потому что здесь ее нет... Лучше мне позвонить на фирму, которая поставляет автомобили эмиру.

– О, господи, – сказала мисс Чедвик. – Очень надеюсь, что не произошла дорожная авария.

– Давайте не будем предполагать самое худшее, – жизнерадостно ответил молодой человек. – Я думаю, вы бы об этом узнали, если бы произошла авария. Или мы. На вашем месте я бы не волновался.

Но мисс Чедвик все же встревожилась.

– Мне это кажется очень странным, – сказала она.

– Полагаю... – Молодой человек заколебался.

– Да? – спросила мисс Чедвик.

– Ну, мне не очень хочется высказывать это предположение эмиру, но строго между нами... не вертится ли там вокруг нее какой-нибудь дружок?

– Конечно, нет, – с достоинством ответила мисс Чедвик.

– Нет-нет, я и не думал, что дело в этом, но... никогда не знаешь с девочками, правда? Я сталкивался с такими случаями, которые вас бы удивили.

– Могу вас заверить, – с достоинством произнесла мисс Чедвик, – но подобное совершенно невозможно.

Однако невозможно ли это? Можно ли быть уверенной с девочками?

Она положила трубку и очень неохотно отправилась искать мисс Ванситтарт. Не было оснований считать, что та лучше справится с этой ситуацией, чем она сама, но мисс Чедвик чувствовала потребность посоветоваться с кем-нибудь. Мисс Ванситтарт сразу же сказала:

– Второй автомобиль?

Они посмотрели друг на друга.

– Вы считаете, – медленно произнесла Чедди, – что нам следует обратиться в полицию?

– Только не в полицию. – Элинор Ванситтарт была шокирована.

– Она же говорила, вы знаете, что ее могут попытаться похитить, помните?

– Похитить ее? Ерунда! – резко ответила мисс Ванситтарт.

– Вы не думаете... – настаивала мисс Чедвик.

– Мисс Булстроуд оставила меня здесь за старшую, – сказала Элинор, – и я, конечно, не позволю ничего подобного. Нам здесь не нужны новые неприятности с полицией.

Мисс Чедвик посмотрела на нее без симпатии. Она подумала, что мисс Ванситтарт ведет себя глупо и недальновидно. Учительница вернулась в дом и позвонила в резиденцию герцогини Уэлшем. К несчастью, все куда-то ушли.

Мисс Чедвик мучила тревога. Она вертелась с боку на бок в своей постели, считала овец и применяла другие, проверенные временем способы уснуть. Все напрасно.

В восемь часов, когда Шаиста не вернулась и от нее не было никаких новостей, мисс Чедвик взяла это дело в свои руки и позвонила инспектору Келси. Она испытала облегчение, узнав, что он не считает эту ситуацию слишком серьезной. Инспектор заверил ее, что она может доверить все ему. Ему будет нетрудно проверить, не случилась ли дорожная авария. После этого он свяжется с Лондоном. Будет сделано все необходимое. Возможно, сама девочка решила погулять. Полицейский посоветовал мисс Чедвик как можно меньше говорить об этом в школе. Пусть думают, что Шаиста осталась ночевать у дяди в «Кларидже».

– Меньше всего вам или мисс Булстроуд нужна огласка, – сказал Келси. – Вероятность того, что девочку похитили, очень мала. Поэтому не волнуйтесь, мисс Чедвик. Предоставьте все нам.

Но мисс Чедвик все же волновалась.

Лежа в постели без сна, она мысленно перебирала все возможности, от похищения до убийства.

Убийство в Мидоубэнке. Это ужасно! Невероятно! Мидоубэнк... Любимый Мидоубэнк мисс Чедвик... Возможно, она любит его даже больше, чем мисс Булстроуд, хоть и несколько иначе. Это было такое рискованное, требующее смелости предприятие... Преданно следуя за мисс Булстроуд в этом полном опасностей начинании, она несколько раз поддавалась панике. А вдруг их постигнет неудача? У них ведь не было большого капитала. Если они не добьются успеха, если им откажут в поддержке... Мисс Чедвик всегда тревожилась, всегда могла придумать многочисленные «если». Мисс Булстроуд получала удовольствие от этого приключения, от его рискованности, а Чедди – нет. Иногда, страдая от дурных предчувствий, она умоляла вести Мидоубэнк по более стандартному курсу. Так будет безопаснее, настаивала она. Но мисс Булстроуд не интересовала безопасность. У нее имелось собственное представление о том, какой должна быть эта школа, и она без страха претворяла его в жизнь. И ее смелость оправдала себя. Но, ох, какое облегчение испытала Чедди, когда успех был достигнут! Когда Мидоубэнк превратился, окончательно превратился в великолепное английское учебное заведение. Именно тогда она прониклась такой огромной любовью к Мидоубэнку. Сомнения, страхи, тревоги – все покинуло ее. Восторжествовали спокойствие и процветание. Она нежилась в лучах процветания Мидоубэнка, как мурлыкающая бездомная кошка. И была очень огорчена, когда мисс Булстроуд впервые заговорила о своем желании уйти на покой. Уйти теперь, когда все так прекрасно? Что за безумие!.. Мисс Булстроуд говорила о путешествиях, о том, как много можно повидать в целом мире. Чедди это не интересовало. Ничто и нигде не могло быть так хорошо, как в Мидоубэнке! Ей казалось, что ничто не может повлиять на благосостояние Мидоубэнка... А теперь – убийство!

Такое ужасное, жестокое слово, прилетевшее из внешнего мира, подобно грубому штормовому ветру... «Убийство», слово, которое у мисс Чедвик ассоциировалось только с малолетними преступниками, вооруженными пружинными ножами, или со злонамеренными врачами, которые травят ядом своих жен. Но убийство здесь, в школе, и не просто в школе – в Мидоубэнке... Невероятно.

Правда, мисс Спрингер... бедная мисс Спрингер, естественно, это не ее вина, – но вопреки логике Чедди чувствовала, что она, наверное, в чем-то виновата. Она не знала традиций Мидоубэнка. Бестактная женщина. Наверное, она каким-то образом спровоцировала убийство... Мисс Чедвик перевернулась на другой бок, перевернула подушку, сказала себе: «Я не должна продолжать думать обо всем этом. Может, мне лучше встать и принять аспирин. Попробую посчитать до пятидесяти...»

Прежде чем она добралась до пятидесяти, ее мысли снова вернулись в ту же колею. Тревога. Попадет ли все это – и, возможно, похищение тоже – в газеты? А родители прочтут и поспешат забрать своих дочерей...

Господи, она просто должна успокоиться и уснуть. Который час? Мисс Чедвик зажгла свет и посмотрела на свои часики. Еще только без четверти час. Примерно в это время бедная мисс Спрингер... Нет, она больше не станет думать об этом. И как глупо со стороны мисс Спрингер было пойти туда одной, никого не разбудив...

– Господи, – сказала мисс Чедвик. – Мне нужно принять аспирин.

Она встала с постели, подошла к умывальнику и запила две таблетки аспирина водой. Возвращаясь обратно, отодвинула занавеску на окне и выглянула наружу. Она сделала это, скорее чтобы удостовериться, чем по какой-то другой причине. Ей хотелось убедиться, что, конечно, в спортивном павильоне больше никогда не будет ночью гореть свет.

Но он горел.

Через минуту Чедди начала действовать. Она сунула ноги в удобные туфли, натянула теплую куртку, взяла свой электрический фонарик и бросилась из комнаты вниз по лестнице. Только что она винила мисс Спрингер в том, что та не позвала никого на подмогу, когда отправилась посмотреть, в чем дело, но ей самой не пришло в голову это сделать. Ей только не терпелось добраться до павильона и выяснить, кто туда проник. Она все-таки задержалась, чтобы схватить оружие – возможно, не очень хорошее, но своего рода оружие, – а потом вышла из боковой двери и быстро пошла по дорожке через кусты. Мисс Чедвик запыхалась, но была полна решимости. Только оказавшись наконец у двери, она замедлила шаг и стала двигаться осторожнее. Дверь была слегка приоткрыта. Женщина приоткрыла ее чуть больше и заглянула внутрь...

Примерно в то время, когда мисс Чедвик встала с постели за аспирином, Энн Шапленд, очень привлекательная в своем черном платье для танцев, сидела за столом в «Ле Нид Соваж», ела жареного цыпленка и улыбалась сидящему напротив молодому человеку. Милый Деннис, думала Энн, всегда совершенно одинаковый. Именно этого я просто не смогла бы вынести, если бы вышла за него замуж. Все равно, он очень милый... Вслух же она сказала:

– Как это весело, Деннис. Такая замечательная перемена.

– Как тебе новая работа? – спросил Деннис.

– Ну, собственно говоря, мне она скорее нравится.

– Мне кажется, она не совсем тебе подходит.

Энн рассмеялась:

– Я бы не смогла точно сказать, что мне подходит. Я люблю разнообразие, Деннис.

– Никогда не мог понять, почему ты бросила работу у старого сэра Мервина Тодхантера.

– Ну, главным образом из-за сэра Мервина Тодхантера. Внимание, которое он мне оказывал, начало раздражать его жену. А часть моей политики в том, чтобы никогда не раздражать жен. Они могут очень сильно навредить, знаешь ли.

– Ревнивые кошки, – заметил Деннис.

– Ну, не совсем так, – возразила Энн. – Я скорее на стороне жен. Во всяком случае, мне леди Тодхантер нравилась гораздо больше старого Мервина... Почему тебя удивляет моя теперешняя работа?

– О, эта школа... Ты совсем не склонна к преподаванию, по-моему.

– Мне бы очень не понравилось преподавать в школе. Терпеть не могу сидеть взаперти. Жить в замкнутом пространстве среди многочисленных женщин... Но работать секретаршей в такой школе, как Мидоубэнк, очень весело. Это действительно уникальное место. И мисс Булстроуд уникальна. Она действительно личность, могу тебе сказать. Взгляд ее серо-стальных глаз пронизывает тебя насквозь и видит твои самые сокровенные тайны. При ней все время словно стоишь на цыпочках. Терпеть не могу делать ошибки в письмах, которые ей отношу. О да, она, несомненно, личность.

– Мне бы хотелось, чтобы тебе надоело менять места работы, – сказал Деннис. – Уже пора тебе, Энн, прекратить скакать с места на место, работая то там, то здесь, и осесть где-то.

– Ты очень милый, Деннис, – сказала Энн уклончиво.

– Мы могли бы жить очень хорошо, знаешь ли.

– Наверное, – ответила Энн, – но я пока не готова. И в любом случае, понимаешь, есть моя мама.

– Да, я... собирался поговорить с тобой об этом.

– О моей маме? Что ты собирался сказать?

– Ну, Энн, знаешь, я считаю, что ты чудесная. То, как ты находишь интересную работу, а потом все бросаешь и едешь домой, к ней...

– Ну, мне приходится время от времени, когда у нее начинается серьезное обострение.

– Я знаю. Как я сказал, я считаю, что ты ведешь себя чудесно. Но все равно, в наше время есть места, очень хорошие места, где... где за такими людьми, как твоя мать, хорошо ухаживают, и тому подобное. Не просто сумасшедшие дома.

– И стоят они целое состояние, – ответила Энн.

– Нет-нет, не обязательно. Даже в системе здравоохранения...

В голосе Энн появились горькие нотки:

– Да, когда-нибудь дойдет и до этого. Но пока у меня есть милая старушка, которая живет с мамой и обычно хорошо справляется. Мама вполне здраво мыслит по большей части. А когда она... становится другой, я возвращаюсь и прихожу на помощь.

– Она не... она никогда?..

– Ты хочешь спросить – не агрессивна, Деннис? У тебя такое зловещее воображение... Нет. Моя дорогая мамочка не бывает агрессивной. Она просто теряет ощущение реальности. Забывает, где находится, кто она, и хочет отправиться на долгую прогулку, а потом может вскочить в поезд или в автобус и уехать куда-то... Все это трудно, ты понимаешь. Иногда один человек не может с этим справиться. Но она вполне счастлива, даже когда теряет ощущение реальности. И иногда бывает очень смешной. Помню, как она сказала: «Энн, дорогая, все это так сбивает с толку. Я знала, что еду в Тибет, а потом оказалось, что я сижу в отеле, в Дувре, и представления не имею, как попасть туда. Тогда я подумала: зачем я еду в Тибет? Лучше я поеду домой. Но я не могла вспомнить, как давно я уехала из дома. Очень неловко, дорогая, когда плохо что-то помнишь». Мама относится ко всему этому с юмором. Я хочу сказать, что она сама понимает юмор ситуации.

– Я с нею так и не познакомился, – начал Деннис.

– Я не поощряю ее знакомства с другими людьми, – сказала Энн. – Это одна из тех вещей, которые можно сделать для близкого человека. Защитить их от... ну, от любопытства и жалости.

– Это не любопытство, Энн.

– Нет, я не думаю, что с твоей стороны это любопытство. Но это была бы жалость. Я этого не хочу.

– Я тебя понимаю.

– Но если ты думаешь, что мне неприятно время от времени уходить с работы и уезжать на неопределенное время домой, то это не так. Я никогда не хотела слишком прочно привязаться к чему-то. Даже когда поступила на первую работу после учебы на секретаря. Я считала, что главное – это очень хорошо зарекомендовать себя на работе. Тогда, если очень хорошо себя проявишь, ты можешь выбирать место работы. Ты видишь разные места и разный образ жизни. В данный момент я вижу жизнь школы. Взгляд на лучшую школу Англии изнутри! Думаю, я останусь здесь примерно года на полтора.

– Тебя никогда и ничто не захватывает глубоко, правда, Энн?

– Да, – задумчиво ответила Энн. – Наверное. Думаю, я – из тех людей, которые рождены наблюдателями. Или скорее я – как комментатор на радио.

– Ты такая отстраненная, – мрачно произнес Деннис. – Ничего и никого очень сильно не любишь.

– Надеюсь, когда-нибудь полюблю, – обнадежила его Энн.

– Я более или менее понимаю, как ты мыслишь и чувствуешь.

– Сомневаюсь, – ответила Энн.

– Во всяком случае, я не думаю, что ты продержишься год. Тебе наскучат все эти женщины, – сказал Деннис.

– Там есть очень симпатичный садовник, – сказала Энн и рассмеялась, увидев выражение лица Денниса. – Взбодрись, я только пытаюсь вызвать у тебя ревность.

– А как насчет того, что там убили одну из учительниц?

– О, это... – Лицо Энн стало серьезным и задумчивым. – Это странно, Деннис. Очень странно. Учительница физкультуры... Тебе знаком этот тип. «Я – простая учительница физкультуры». Думаю, за этим скрывается гораздо больше, чем нам пока известно.

– Ты не лезь ни в какие неприятности.

– Легко сказать. У меня никогда не было случая проявить свои шпионские способности... Думаю, у меня они очень большие.

– Брось, Энн.

– Дорогой, я не собираюсь следить за опасными преступниками. Я просто собираюсь... сделать несколько логических выводов. Почему и кто. И для чего. Что-то в этом роде. Я наткнулась на одну очень интересную информацию...

– Энн!

– Не надо смотреть так страдальчески. Только она, кажется, не относится к делу, – задумчиво сказала Энн. – До какого-то момента все хорошо совпадает. А потом вдруг раз – и нет. – Она весело прибавила: – Возможно, произойдет второе убийство, и все немного прояснится.

Именно в этот момент мисс Чедвик распахнула дверь спортивного павильона.

– Поехали, – сказал инспектор Келси, входя в комнату с мрачным видом. – Еще одно.

– Что еще одно? – вскинул голову Адам.

– Еще одно убийство, – ответил инспектор Келси. Он первым вышел из комнаты, молодой человек последовал за ним. Они сидели в комнате у Адама, пили пиво и обсуждали разные возможные варианты, когда Келси позвали к телефону.

– Кто это? – спросил Адам, спускаясь по лестнице следом за инспектором Келси.

– Еще одна учительница – мисс Ванситтарт.

– Где?

– В спортивном павильоне.

– Опять там... Что такого в этом спортивном павильоне?

– На этот раз лучше вы проведите предварительный осмотр, – сказал инспектор Келси. – Может быть, ваш метод поиска будет более успешным, чем наш. Должно же что-то быть в этом спортивном павильоне, иначе почему там всех убивают?

Они с Адамом сели в машину.

– Полагаю, доктор будет там раньше нас. Ему добираться не так далеко.

Как будто повторяется дурной сон, подумал Келси, входя в ярко освещенный спортивный павильон. Там снова лежал труп, а возле него на коленях стоял врач. Снова врач поднялся с колен.

– Убита около получаса назад, – сказал он. – Самое большее – сорок минут назад.

– Кто ее обнаружил? – спросил Келси.

Заговорил один из полицейских:

– Мисс Чедвик.

– Это та, пожилая, да?

– Да. Она увидела свет, пришла сюда и нашла ее мертвой. Добралась обратно до дома, и у нее началось что-то вроде истерики. Нам позвонила заведующая хозяйством, мисс Джонсон.

– Понятно, – отозвался Келси. – Как ее убили? Опять застрелили?

Врач покачал головой.

– Нет. На этот раз ударили сзади по голове. Возможно, дубинкой или мешком с песком. Чем-то вроде этого.

На полу у двери лежала клюшка для гольфа со стальной головкой. Это был единственный предмет, который казался лежащим не на своем месте.

– А вот это? – указал на него Келси. – Ее могли ударить этим?

Доктор покачал головой:

– Невозможно. На ней нет никаких следов... Нет, это определенно была тяжелая резиновая дубинка или мешок с песком, что-то в этом роде.

– Что-то... профессиональное?

– Да, вероятно. Кто бы это ни сделал, на этот раз он не хотел поднимать шума. Подошел к ней сзади и ударил по затылку. Она упала вперед и, похоже, так и не узнала, что ее ударило.

– Что она делала?

– Вероятно, стояла на коленях, – ответил доктор. – Стояла на коленях перед этим шкафчиком...

Инспектор подошел к шкафчику и посмотрел на него.

– На нем стоит имя девочки, полагаю, – сказал он. – Шаиста... дайте вспомнить – это та египетская девочка, да? Ее высочество принцесса Шаиста. – Он повернулся к Адаму: – Все сходится, а? Погодите минутку, это та самая девочка, об исчезновении которой сообщили сегодня утром?

– Правильно, сэр, – ответил сержант. – За нею заехала машина, и все подумали, что ее прислал ее дядя, который остановился в Лондоне, в отеле «Кларидж». Она села в нее и уехала.

– Больше не было никаких сообщений?

– Пока нет, сэр. Мы начали поиски. И Скотленд-Ярд подключился.

– Простой и хороший способ похищения, – заметил Адам. – Никакой борьбы, никаких криков. Нужно только знать, что девочка ждет посланную за ней машину, и необходимо только выглядеть шофером из высшего общества и приехать сюда раньше настоящей машины. Девочка без всяких опасений сядет в машину, и ее увезут, не вызвав у нее никаких подозрений.

– Нигде не нашли брошенный автомобиль? – спросил Келси.

– У нас нет таких сведений, – ответил сержант. – Как я сказал, этим сейчас занимается Скотленд-Ярд, – прибавил он, – и Особый отдел.

– Это может вызвать небольшой политический скандал, – сказал инспектор. – Я ни минуты не сомневаюсь, что им не удастся вывезти ее из страны.

– Зачем ее понадобилось похищать? – спросил доктор.

– Бог его знает, – мрачно ответил Келси. – Она говорила мне, что боится быть похищенной. И я, должен со стыдом признаться, подумал, что она просто набивает себе цену...

– Я тоже так подумал, когда вы мне об этом рассказали, – сказал Адам.

– Беда в том, что мы мало знаем, – продолжал Келси. – Слишком уж много непонятных деталей. – Он огляделся. – Ну, по-видимому, здесь мне больше нечего делать. Продолжайте обычную работу – фотографии, отпечатки пальцев и прочее. Лучше я пойду в дом.

В доме его приняла мисс Джонсон. Она была потрясена, но сохранила самообладание.

– Это кошмар, инспектор, – сказала женщина. – Убиты две наши учительницы. Бедная мисс Чедвик в ужасном состоянии.

– Я бы хотел повидаться с нею как можно скорее.

– Доктор дал ей какое-то лекарство, и она теперь гораздо спокойнее. Вас отвести к ней?

– Да, через пару минут. Прежде всего расскажите мне все, что сможете, о том, где вы видели мисс Ванситтарт в последний раз.

– Я весь день ее не видела, – ответила мисс Джонсон. – Меня не было. Я вернулась обратно почти в одиннадцать часов и прошла сразу же к себе в комнату. И легла спать.

– Вы, случайно, не посмотрели в окно в сторону спортивного павильона?

– Нет. Нет, я об этом даже не подумала. Я провела этот день у моей сестры, с которой уже давно не виделась, и мои мысли были заняты домашними новостями. Я приняла ванну и легла, почитала книгу, выключила свет и уснула. И проснулась только тогда, когда ко мне вбежала мисс Чедвик, белая, как бумага, и вся трясущаяся...

– Мисс Ванситтарт сегодня тоже отсутствовала?

– Нет, она была здесь. Она отвечала за школу. Мисс Булстроуд уехала.

– Кто еще был здесь из учительниц?

Мисс Джонсон на секунду задумалась.

– Мисс Ванситтарт, мисс Чедвик, учительница французского языка, мадемуазель Бланш, мисс Роуэн.

– Понятно. Ну, думаю, теперь вам лучше проводить меня к мисс Чедвик.

Последняя сидела в кресле у себя в комнате. Хотя ночь была теплой, включили один электрический камин, а колени ее закутали пледом. Она повернула к инспектору Келси мертвенно-бледное лицо.

– Она умерла, действительно умерла? Она не может еще... прийти в себя?

Келси медленно покачал головой.

– Это так ужасно, – сказала мисс Чедвик, – а мисс Булстроуд уехала... – Она расплакалась. – Это погубит школу, – сказала она. – Это погубит Мидоубэнк. Я не могу этого вынести, просто не могу вынести...

Келси сел рядом с ней.

– Я понимаю, – с сочувствием произнес он. – Я понимаю. Это было для вас ужасным потрясением, но я хочу, чтобы вы проявили мужество, мисс Чедвик. И рассказали мне все, что вам известно. Чем скорее мы узнаем, кто это сделал, тем меньше будет неприятностей и огласки.

– Да-да, это я понимаю. Видите ли, я... я рано легла спать, потому что подумала, что хорошо бы хоть раз хорошо выспаться ночью. Но я не могла уснуть. Я тревожилась.

– Тревожились за школу?

– Да. И из-за исчезновения Шаисты. А потом я начала думать о мисс Спрингер и о том, повлияет ли ее убийство на родителей и не заберут ли те своих девочек из школы в следующем семестре. Я так ужасно расстроилась из-за мисс Булстроуд... Я хочу сказать, что она создала эту школу. Это было такое большое достижение...

– Понимаю. Продолжайте рассказывать: вы тревожились и не могли уснуть?

– Да, я считала овец и тому подобное. А потом встала и приняла таблетку аспирина, и когда я ее приняла, то случайно отодвинула занавеску на окне. Не знаю почему. Наверное, потому, что думала о мисс Спрингер. Потом я увидела... я увидела там свет.

– Какого рода свет?

– Ну, такой пляшущий огонек. Я подумала, что это, должно быть, горит фонарик. Он был точно такой же, как тот огонек, который мы с мисс Джонсон видели раньше.

– Он был точно такой же, да?

– Да. Да, мне так кажется... Возможно, немного слабее, но я не уверена.

– Да. А потом?

– А потом, – сказала мисс Чедвик, и ее голос вдруг стал более звучным, – я твердо решила на этот раз увидеть, кто там находится и что делает. Поэтому я встала, надела куртку и туфли и выбежала из дома.

– Вы не подумали о том, чтобы позвать кого-нибудь?

– Нет. Нет, не подумала. Понимаете, я так спешила попасть туда, я так боялась, что этот человек – кем бы он ни был – уйдет...

– Да. Продолжайте, мисс Чедвик.

– Я шла так быстро, как только могла. Подошла к двери и перед тем, как войти, шагала на цыпочках, чтобы... чтобы я могла заглянуть туда и никто не услышал моего приближения. Я вошла туда. Дверь оказалась незакрытой, просто приотворенной, и я легонько толкнула ее. Огляделась и... и она была там. Лежала ничком, мертвая...

Женщина задрожала всем телом.

– Да, да, мисс Чедвик, все в порядке. Между прочим, там лежала клюшка для гольфа. Это вы ее принесли? Или мисс Ванситтарт?

– Клюшка для гольфа? – непонимающе спросила мисс Чедвик. – Я не помню... О да, кажется, я подобрала ее в холле. Я взяла ее с собой на тот случай... ну, на тот случай, если придется пустить ее в ход. Когда я увидела Элинор, наверное, я ее выронила. Потом я как-то вернулась в дом и нашла мисс Джонсон... Ох, я этого не могу вынести. Я не могу вынести... это будет конец Мидоубэнка...

В голосе мисс Чедвик зазвучали истеричные нотки. Мисс Джонсон подошла к ним.

– Для любого человека было бы слишком большим напряжением обнаружить два убийства, – сказала она. – И уж конечно, для любого человека в ее возрасте. Вам ведь больше не нужно ее расспрашивать, правда?

Инспектор Келси покачал головой.

Спускаясь вниз, он заметил кучу старых мешков с песком в корзинах в нише. Вероятно, они лежали там с войны, но ему пришла в голову тревожная мысль, что мисс Ванситтарт стукнул по затылку необязательно профессионал с дубинкой. Кто-то из обитателей здания, который не хотел второй раз рисковать и привлечь внимание звуком выстрела, и кто, весьма вероятно, избавился от уличающего его пистолета после прошлого убийства, мог воспользоваться невинным на вид, но смертельным оружием и, может быть, даже аккуратно вернул его потом на место!

«Я ранен был, но не упал»[16], – произнес про себя Адам.

Молодой человек смотрел на мисс Булстроуд. Никогда еще он так не восхищался женщиной. Она сидела спокойная и невозмутимая, а вокруг нее рушилось дело всей ее жизни.

Время от времени раздавались телефонные звонки, сообщавшие, что еще одну ученицу забирают из школы.

В конце концов мисс Булстроуд приняла решение. Извинившись перед полицейскими, она вызвала Энн Шапленд и продиктовала короткое заявление. Школа закрывается до конца семестра. Те же родители, которым забрать детей домой неудобно, могут оставить их на ее попечении, их образование будет продолжено.

– У вас есть список имен и адресов родителей? И номера их телефонов?

– Да, мисс Булстроуд.

– Тогда начинайте их обзванивать. После этого проследите, чтобы всем отправили напечатанное заявление.

– Да, мисс Булстроуд.

Выходя из комнаты, Энн Шапленд остановилась у двери. Она покраснела и быстро заговорила:

– Простите, мисс Булстроуд. Это не мое дело, но разве необходимо принимать такое... такое поспешное решение? Я хочу сказать, что после первой паники, когда у людей будет время подумать, они наверняка решат не забирать девочек. Они проявят благоразумие и передумают.

Мисс Булстроуд пристально посмотрела на нее:

– Вы считаете, что я слишком легко смирилась с поражением?

Энн вспыхнула.

– Вы – боец, девочка, рада это видеть. Но вы ошибаетесь. Я не смирилась с поражением. Я исхожу из своего знания природы человека. Заставьте людей забрать детей, навяжите им это, и они уже не будут так к этому стремиться. Они придумают причины, чтобы позволить им остаться в школе. Или в худшем случае они решат позволить им вернуться в следующем семестре... если будет следующий семестр, – мрачно прибавила директриса и посмотрела на инспектора Келси. – Все зависит от вас, – сказала она. – Раскройте эти преступления, поймайте того, кто их совершил, и с нами все будет в порядке.

Инспектор Келси выглядел несчастным. Он ответил:

– Мы делаем все, что в наших силах.

Энн Шапленд вышла.

– Компетентная девочка, – сказала мисс Булстроуд. – И преданная.

Это было отступлением от темы. Затем она перешла в наступление:

– Разве у вас нет совершенно никаких предположений о том, кто убил двух моих преподавательниц в спортивном павильоне? К этому времени они уже должны появиться. И еще это похищение вдобавок... Здесь я виню себя. Девочка говорила о том, что кто-то хочет ее похитить. Я думала – прости меня, господи, – что она пытается придать себе больший вес. Теперь я понимаю, что за этим что-то стояло. Наверное, ей кто-то намекнул или предостерег ее, неизвестно... – Она замолчала. – У вас нет совсем никаких новостей?

– Пока нет. Но я не думаю, что вам следует слишком волноваться на этот счет. Дело передано в Управление уголовных расследований. Особый отдел тоже занимается им. Они должны найти ее в течение суток, самое большее – полутора. В том, что мы – остров, есть свои преимущества. Оповещены все порты, аэропорты и тому подобное. Собственно говоря, похитить человека достаточно легко, а вот спрятать его – это проблема... О, мы ее найдем.

– Надеюсь, вы найдете ее живой, – мрачно заметила мисс Булстроуд. – По-видимому, нам противостоят люди, не слишком щепетильно относящиеся к человеческой жизни.

– Они бы не стали похищать ее, если бы хотели с ней покончить, – сказал Адам. – Это легко было сделать и здесь.

Он почувствовал, что выразился неудачно. Мисс Булстроуд бросила на него выразительный взгляд.

– По-видимому, да, – сухо произнесла она.

Зазвонил телефон. Мисс Булстроуд взяла трубку.

– Да?

Потом протянула ее инспектору Келси.

– Это вас.

Адам и мисс Булстроуд смотрели на него, пока он говорил по телефону. Он что-то проворчал, что-то записал в своем блокноте и наконец сказал:

– Понятно. Олдертон-Прайерс. Это в Уоллшире[17]. Да, мы подключимся. Да, шеф. Я продолжу здесь.

Он положил трубку и несколько мгновений молчал в задумчивости. Потом поднял глаза:

– Его превосходительство сегодня утром получил письмо с требованием выкупа. Напечатано на новой «Короне». Почтовый штемпель Портсмута. Держу пари, это маскировка.

– Где и как? – спросил Адам.

– На перекрестке в двух милях к северу от Олдертон-Прайерс. Это открытый заболоченный участок. Конверт с деньгами завтра следует положить под камень за телефонной будкой в два часа ночи.

– Сколько?

– Двадцать тысяч. – Он покачал головой. – По-моему, действуют любители.

– Что вы намерены делать? – спросила мисс Булстроуд.

Инспектор Келси посмотрел на нее. Он вдруг стал другим человеком. Официальная скрытность окутала его, как плащ.

– Это не мне решать, мадам, – ответил он. – У нас свои методы.

– Надеюсь, они будут успешными, – заметила мисс Булстроуд.

– Это должно быть просто, – сказал Адам.

– Любители? – переспросила мисс Булстроуд, уловив слово, которое они произнесли. – Интересно...

Потом она резко спросила:

– А как насчет моих сотрудников? Тех, что остались? Мне им можно доверять или нет?

Так как инспектор Келси колебался с ответом, она сказала:

– Вы боитесь, что если скажете мне, кто остается под подозрением, я могу своим поведением выдать себя... Вы ошибаетесь. Я не выдам.

– Я и не думал, что вы можете это сделать, – возразил Келси. – Но я не могу позволить себе рисковать. На первый взгляд кажется, что любая из ваших сотрудниц может быть тем человеком, которого мы ищем. То есть насколько мы смогли их проверить. Мы обратили особое внимание на тех, кто появился здесь в этом семестре: это мадемуазель Бланш, мисс Спрингер и ваша секретарша, Энн Шапленд. Прошлое мисс Шапленд полностью подтвердилось. Она – дочь отставного генерала, работала там, где указывала, и ее бывшие наниматели ручаются за нее. Кроме того, на прошлую ночь у нее есть алиби. Когда убили мисс Ванситтарт, мисс Шапленд была в ночном клубе с мистером Деннисом Рэтбоуном. Их обоих там хорошо знают, и у мистера Рэтбоуна отличные характеристики. Прошлое мадемуазель Бланш также проверили: она преподавала в школе на севере Англии и в двух школах в Германии, и ей дали прекрасные рекомендации. Ее считают первоклассной учительницей.

– Не по нашим стандартам, – фыркнула мисс Булстроуд.

– Ее прошлое во Франции также проверили. Что касается мисс Спрингер, то с нею не все понятно. Она училась там, где указала, но между периодами работы были промежутки, не получившие объяснения.

– Однако так как ее убили, – прибавил инспектор, – это позволяет ее исключить.

– Я согласна, – сухо сказала мисс Булстроуд, – что и мисс Спрингер, и мисс Ванситтарт можно исключить из числа подозреваемых. Давайте рассуждать здраво. Остается ли мадемуазель Бланш под подозрением, несмотря на ее безупречное прошлое, только потому, что она все еще жива?

– Она могла совершить оба убийства. Она находилась здесь, в этом здании, вчера ночью, – сказал инспектор Келси. – Она говорит, что рано легла спать, спала и ничего не слышала, пока не подняли тревогу. Нет доказательств обратного. У нас на нее ничего нет. Но мисс Чедвик с уверенностью заявляет, что она хитрая.

Мисс Булстроуд нетерпеливо отмахнулась от этого довода:

– Мисс Чедвик всегда считает учительниц французского языка хитрыми. У нее против них предубеждение. – Она посмотрела на Адама. – А вы что думаете?

– Я думаю, она что-то высматривает, – медленно ответил тот. – Возможно, это просто природная любознательность. Возможно, нечто большее. Я пока не могу решить. Мне она не кажется похожей на убийцу, но как знать...

– Вот именно, – сказал Келси. – Здесь есть убийца, безжалостный убийца, который убил дважды, но очень трудно поверить, что это одна из учительниц. Мисс Джонсон прошлым вечером была у сестры в Лаймстон-он-Си, и в любом случае она работает у вас уже семь лет. Мисс Чедвик с вами с самого начала. Они обе в любом случае не виновны в смерти мисс Спрингер. Мисс Рич работает у вас уже больше года, а вчерашнюю ночь она провела в гостинице «Элтон Грейндж», в двадцати милях отсюда. Мисс Блейк была с друзьями в Литтлпорте, мисс Роуэн проработала у вас год и имеет хорошие рекомендации. Что касается обслуживающего персонала, то, откровенно говоря, я не представляю себе их в роли убийц. И к тому же они местные жители...

Мисс Булстроуд любезно кивала:

– Я вполне согласна с вашими доводами. Остается очень мало возможностей, правда? Поэтому... – Она сделала паузу и остановила обвиняющий взгляд на Адаме. – Похоже, что это должны быть вы.

Тот в изумлении открыл рот.

– Вы живете здесь, – размышляла она. – Свободно приходите и уходите... Есть правдоподобное объяснение вашего присутствия здесь. Рекомендации в полном порядке, но вы ведь можете быть двойным агентом, знаете ли.

Адам пришел в себя.

– В самом деле, мисс Булстроуд, – с восхищением произнес он, – я снимаю перед вами шляпу. Вы всё учли!

– Боже правый! – воскликнула миссис Сатклифф за завтраком. – Генри!

Она только что развернула газету.

Ее с мужем разделял широкий стол, так как приглашенные на выходные гости не успели приехать к завтраку.

Мистер Сатклифф, который открыл свою газету на странице финансов и был поглощен непредвиденным изменением стоимости некоторых акций, не ответил.

– Генри!

Этот трубный глас достиг его ушей. Он испуганно поднял голову.

– В чем дело, Джоан?

– В чем дело? Еще одно убийство! В Мидоубэнке! В школе Дженнифер.

– Что? Дай посмотреть!

Не обращая внимания на замечание миссис Сатклифф, что в его газете это тоже должно быть, мистер Сатклифф перегнулся через стол и выхватил газету из рук жены.

– Мисс Элинор Ванситтарт... спортивный павильон... то же место, где и мисс Спрингер, учительница физкультуры... гм... гм...

– Я не могу в это поверить! – Мисс Сатклифф зарыдала. – Мидоубэнк... Такая эксклюзивная школа... Члены королевской семьи и все такое...

Мистер Сатклифф скомкал газету и швырнул ее на стол.

– Выход только один, – сказал он. – Ты сейчас же поедешь туда и заберешь оттуда Дженнифер.

– Ты хочешь забрать ее – совсем?

– Именно это я имею в виду.

– Ты не считаешь, что это будет немного слишком резко? После того, как Розамонд была так добра и устроила ее туда?

– Ты не будешь единственной, кто заберет оттуда дочь! Скоро в твоем драгоценном Мидоубэнке будет много свободных мест.

– Ох, Генри, ты так думаешь?

– Да. Там творится что-то неладное. Сегодня же забери Дженнифер домой.

– Да, конечно... наверное, ты прав. Что мы будем с ней делать?

– Отправим ее в обычную среднюю школу, где-нибудь неподалеку. Там не бывает убийств.

– Ох, Генри, но там они тоже бывают... Ты не помнишь? В одной школе мальчик застрелил учителя естествознания. Об этом писали на прошлой неделе в «Ньюс оф зе уорлд».

– Не знаю, куда катится Англия, – сказал мистер Сатклифф.

Полный отвращения, он бросил на стол салфетку и вышел из комнаты.

Адам был один в спортивном павильоне. Его ловкие пальцы перебирали содержимое шкафчиков. Вряд ли он что-то найдет там, где ничего не обнаружили полицейские, но, в конце концов, никогда нельзя быть уверенным. Как сказал недавно Келси, методы у всех департаментов немного разные...

Что же связывает это дорогостоящее современное здание с внезапной насильственной смертью? От идеи о свидании отказались. Никто не стал бы назначать свидание в том месте, где произошло убийство. Значит, снова вернулись к мысли, что здесь есть нечто такое, что кто-то ищет. Вряд ли тайник с драгоценностями. Это, по-видимому, исключено. Здесь не могло быть тайников, фальшивых выдвижных ящиков, пружинных защелок и тому подобного. А содержимое девичьих шкафчиков было просто жалким. У них есть свои секреты, но это секреты школьной жизни. Фотографии плакатных героев, пачки сигарет, иногда попадались дешевые книжки в бумажных обложках неподходящего содержания. Особенно внимательно Адам осмотрел шкафчик Шаисты. Мисс Ванситтарт убили именно тогда, когда она наклонилась над ним. Что учительница надеялась там найти? Нашла ли она это? Взял ли убийца ее находку из мертвой руки, а затем выскользнул из здания как раз вовремя, чтобы не попасться на глаза мисс Чедвик?

В таком случае искать бесполезно. Что бы это ни было, оно исчезло...

Звук шагов снаружи прервал его мысли. Он уже стоял на середине зала и закуривал сигарету, когда в дверях появилась Джулия Апджон, которая при виде него заколебалась.

– Вам что-нибудь нужно, мисс? – спросил Адам.

– Я хотела забрать свою теннисную ракетку. Если можно.

– Не вижу препятствий, – ответил молодой человек. – Констебль оставил меня здесь, – лживо объяснил он. – Ему пришлось вернуться за чем-то в участок. Сказал, чтобы я побыл здесь, пока он не вернется.

– Чтобы увидеть, если он вернется, – сказала Джулия.

– Констебль?

– Не. Я имею в виду убийцу. Они ведь так делают? Возвращаются на место преступления... Они вынуждены! Их туда тянет.

– Возможно, вы правы, – согласился Адам. Он посмотрел на ряды ракеток, тесно прижатых друг к другу. – Где ваша ракетка?

– Под буквой «А», – ответила Джулия. – В самом дальнем конце. На них стоят наши имена, – объяснила она и показала ему липкую ленту, когда он подал ей ракетку.

– Да уж, виды она видала, – заметил Адам. – Но когда-то была хорошей ракеткой.

– Можно я возьму и ракетку Дженнифер Сатклифф тоже? – спросила Джулия.

– Новая, – оценил Адам, подавая ей ракетку.

– С иголочки, – ответила Джулия. – Тетя прислала ей совсем недавно.

– Повезло девочке.

– Она должна была получить хорошую ракетку. У нее большие успехи в теннисе. В этом семестре удар слева у нее получается лучше всего. – Девочка огляделась вокруг. – Вы ведь не думаете, что он действительно вернется?

У Адама ушло несколько секунд, пока он догадался.

– А! Убийца? Нет, я не думаю, что это возможно. Несколько рискованно, правда?

– Вы не считаете, будто убийц тянет на место преступления?

– Разве только они что-то там забыли.

– Вы имеете в виду улику? Мне бы хотелось найти улику... А полицейские нашли хоть одну улику?

– Они бы мне вряд ли сказали.

– Да. Наверное, не сказали бы... Вас интересуют преступления?

Она вопросительно смотрела на него. Он тоже посмотрел на нее. Пока что в ней не видно ничего женского. Должно быть, она одних лет с Шаистой, но ее глаза не выражают ничего, кроме любопытства.

– Ну, наверное... в какой-то степени они нас всех интересуют.

Джулия кивнула в знак согласия.

– Да, я тоже так думаю... Я могу придумать множество всяких версий, но большинство из них очень неестественные. Хотя это очень весело.

– Вы не любили мисс Ванситтарт?

– Я о ней никогда не думала. Она была ничего. Немного похожа на Быка... на мисс Булстроуд, но не очень похожа. Больше как дублерша в театре. Я не хотела сказать – весело, что она умерла. Мне жаль, что так получилось.

Девочка ушла, держа в руках две ракетки. Адам остался и снова оглядел павильон.

– Что, черт возьми, здесь могло быть? – пробормотал он себе под нос.

– Господи, – сказала Дженнифер и пропустила удар Джулии справа. – Это мама.

Девочки обернулись и уставились на взволнованную миссис Сатклифф, которая приближалась в сопровождении мисс Рич быстрым шагом, жестикулируя на ходу.

– Наверное, опять паника, – удрученно сказала Дженнифер. – Это из-за убийства. Тебе повезло, Джулия, что твоя мама путешествует на автобусе по Кавказу.

– Есть еще тетя Изабель.

– Тети не принимают все так близко к сердцу... Привет, мамочка, – прибавила она, так как подошла миссис Сатклифф.

– Ты должна пойти и собрать свои вещи, Дженнифер. Я забираю тебя с собой.

– Домой?

– Да.

– Но ты же не хочешь сказать – совсем? Навсегда?

– Да, навсегда.

– Но ты не можешь, правда! Мой теннис стал гораздо лучше. У меня хорошая возможность выиграть турнир одиночек, и мы с Джулией, может быть, победим в паре, хотя это маловероятно.

– Ты сегодня поедешь со мной домой.

– Почему?

– Не задавай вопросов.

– Наверное, это из-за того, что убили мисс Спрингер и мисс Ванситтарт? Но никто же не убил ни одну из девочек... Я уверена, их никто не тронет. А День спорта уже через три недели. Я уверена, что выиграю в прыжках в длину, и у меня хорошие шансы в барьерном беге.

– Не спорь со мной, Дженнифер. Ты уедешь сегодня со мной. Твой отец настаивает.

– Но, мамочка...

Не переставая спорить, Дженнифер шагала рядом с матерью к дому.

Внезапно она повернулась и бросилась бежать назад к теннисному корту.

– До свидания, Джулия. Кажется, мама завелась не на шутку. И папа тоже, очевидно... Тошнотворно, правда? До свиданья, я тебе напишу.

– Я тебе тоже напишу и расскажу все, что произойдет.

– Надеюсь, Чедди не убьют следующей. Мне бы хотелось, чтобы это была мадемуазель Бланш, а тебе?

– Да. Без нее мы могли бы обойтись лучше всего. Скажи, ты заметила, какой мрачный вид был у мисс Рич?

– Она не сказала ни слова. Должно быть, в ярости, что мама приехала и забирает меня.

– Может быть, она ее остановит. Она очень сильная, да? Не такая, как все остальные.

– Она мне кого-то напоминает, – сказала Дженнифер.

– Мне кажется, она ни капельки ни на кого не похожа. Она всегда казалась совершенно другой.

– О да. Она другая. Я имела в виду – внешне. Но та женщина, которую я знала, была очень толстой.

– Не могу себе представить мисс Рич толстой.

– Дженнифер! – позвала миссис Сатклифф.

– Я считаю, что родители просто невыносимы, – сердито сказала Дженнифер. – Вечно поднимают шум из-за пустяков. Паника, паника... Тебе очень повезло.

– Знаю. Ты и раньше это говорила. Но теперь... Знаешь, сейчас я хотела бы, чтобы мама была рядом и не уезжала на автобусе в Анатолию...

– Дженнифер!!

– Иду!

Джулия медленно пошла к спортивному павильону. Ее шаги становились все медленнее, и, в конце концов, она совсем остановилась. Девочка стояла нахмурясь и глубоко задумавшись.

Зазвонил колокол на ланч, но Джулия его почти не слышала. Она посмотрела на ракетку, которую держала в руках, сделала еще шаг-другой по дорожке, потом резко повернулась и решительно зашагала к дому. Вошла через парадный вход, что было запрещено, и таким образом избежала встречи с остальными девочками. В холле было пусто. Джулия взбежала по лестнице наверх, в свою маленькую спальню, торопливо огляделась, потом приподняла матрас на своей кровати и сунула под него ракетку. Затем, быстро пригладив волосы, она чинно спустилась по лестнице в столовую.

В тот вечер девочки поднялись к себе в спальни тише, чем обычно. Во-первых, их число сильно уменьшилось. По крайней мере тридцать из них уехали домой. Другие реагировали на ситуацию в соответствии со своими разными характерами: волнение, тревога, смешки чисто нервного происхождения... Были и такие, которые просто стали тихими и задумчивыми.

Джулия Апджон тихо поднялась наверх одной из первых. Она прошла к себе в спальню и закрыла дверь. Постояла, прислушиваясь к шепоту, смеху, шагам и пожеланиям спокойной ночи. Потом наступила тишина – или почти тишина. Вдалеке слабо слышались голоса, шаги по направлению к ванной комнате и от нее.

На двери не было замка. Джулия придвинула к ней стул, подсунув верхнюю перекладину спинки под ручку. Это предупредит ее, если кто-то захочет войти. Но вряд ли кто-то войдет. Девочкам строго запрещалось ходить друг к другу в спальни, а из взрослых к ним могла зайти только мисс Джонсон, если кто-нибудь из девочек заболевал или плохо себя чувствовал.

Джулия подошла к кровати, приподняла матрас и пошарила под ним. Вытащила теннисную ракетку и несколько секунд стояла, держа ее в руках. Она еще раньше решила осмотреть ее именно в это время, а не позже. Свет в ее комнате, просачивающийся из-под двери, мог привлечь внимание, когда всем полагалось выключить лампы. Сейчас свет горел оправданно, чтобы раздеться и почитать в постели до половины одиннадцатого, если захочется.

Девочка стояла и смотрела на ракетку. Как можно что-то спрятать в теннисной ракетке?

– Но там что-то должно быть, – сказала себе Джулия. – Должно. Ограбление в доме Дженнифер, та женщина, которая приходила с глупой историей насчет новой ракетки...

Только Дженнифер могла в нее поверить, с укоризной подумала Джулия.

Нет, то был обмен «новых ламп на старые», и это означало, как в сказке про Аладдина, что дело было именно в этой теннисной ракетке. Дженнифер и Джулия никогда никому не рассказывали, что поменялись ракетками – по крайней мере, она сама никому не говорила. Значит, в действительности именно эту ракетку все искали в спортивном павильоне. И ей предстоит выяснить, почему!

Джулия внимательно осмотрела ее. На вид в ней не было ничего необычного. Это была хорошая, качественная ракетка, немного изношенная, но перетянутая и вполне пригодная для игры. Дженнифер жаловалась на баланс...

Единственным местом, где можно что-то спрятать в теннисной ракетке, – это ручка. Наверное, можно выдолбить в ней углубление и сделать тайник. Это казалось немного надуманным, но это возможно. А если с ручкой что-то сделали, это, вероятно, и могло нарушить баланс.

Ручка обтянута кожей с буквами на ней, буквы уже почти стерлись. Кожа, конечно, просто наклеена. А если ее снять? Джулия присела за туалетный столик и атаковала ручку перочинным ножиком. Вскоре ей удалось стянуть кожу. Внутри оказался округлый брусок из тонкого дерева. Он выглядел как-то не так. По всей его окружности шел стык. Джулия воткнула в него перочинный ножик. Лезвие сломалось. Маникюрные ножницы оказались более эффективными. В конце концов ей удалось отделить кусочек. Теперь там виднелось пятнистое, красное с синим вещество. Джулия поковыряла его, и ее осенило. Пластилин! Но ведь обычно ручку теннисной ракетки не делают из пластилина? Она крепко сжала в руке маникюрные ножницы и начала выковыривать кусочки пластилина. В нем было что-то твердое. Что-то, похожее на ощупь на пуговицы или камушки...

Она энергично взялась за пластилин.

Какие-то кусочки выкатились на стол, потом еще и еще... Вскоре на столе образовалась целая кучка.

Джулия откинулась на спинку стула и ахнула. Она смотрела на них, смотрела и смотрела...

Жидкий огонь, красный, и зеленый, и темно-синий, и ослепительно-белый...

В тот момент Джулия повзрослела. Она уже не была девочкой. Она стала женщиной. Женщиной, которая смотрит на драгоценные камни...

Обрывки всевозможных мыслей проносились в ее мозгу. Пещера Аладдина... Маргарита и ее шкатулка с драгоценностями (на прошлой неделе их возили в Ковент-Гарден слушать «Фауста»)... Роковые камни... Алмаз Хоупа...[18] Любовный роман... она в черном бархатном платье со сверкающим колье на шее...

Джулия сидела, пожирала камни глазами и мечтала... Она брала горсть камней и пропускала их сквозь пальцы струйкой огня, сверкающим потоком восторга и наслаждения.

А потом что-то, какой-то слабый звук привел ее в чувство.

Она сидела и думала, стараясь вернуть себе здравый смысл, – решала, что ей следует делать. Этот слабый звук встревожил ее. Джулия собрала камни, отнесла их к умывальнику, засунула в свой несессер, а сверху прикрыла их губкой и щеточкой для ногтей. Потом вернулась к теннисной ракетке, затолкала обратно в ручку пластилин, вернула на место деревянную часть и попыталась приклеить сверху кожу. Та заворачивалась наружу, но ей удалось с ней справиться при помощи липкого пластыря. Девочка обложила ручку тонкими полосками клейкой стороной вверх, а потом прижала к этим полоскам кожу.

Она добилась своего. Ракетка стала на вид и на ощупь точно такой же, как прежде, а перемена в весе практически не ощущалась. Джулия посмотрела на нее, потом небрежно бросила на стул.

Затем она посмотрела на свою постель, аккуратно расстеленную и ожидающую ее, но не стала раздеваться. Вместо этого девочка сидела и прислушивалась. Не шаги ли это за дверью?

Внезапно Джулия почувствовала страх. Два человека убиты. Если кто-нибудь узнает о том, что она нашла, ее тоже убьют.

В комнате стоял довольно тяжелый дубовый комод. Ей удалось подтащить его к двери, сожалея, что не в обычаях Мидоубэнка запирать двери на ключ. Джулия подошла к окну, подняла вверх раму и задвинула засов. У окна не росли деревья и не было вьющихся растений. Она сомневалась, что кто-то сможет забраться отсюда, но не собиралась рисковать.

Джулия взглянула на свои маленькие часики. Половина одиннадцатого. Она глубоко вздохнула и погасила свет. Никто не должен заметить ничего необычного. Девочка немного отодвинула занавеску на окне. Светила полная луна, и ей ясно была видна дверь. Затем Джулия присела на край кровати. В руке она держала самую крепкую туфлю из всех, какие у нее были.

«Если кто-нибудь попробует войти, – сказала себе девочка, – я изо всех сил постучу по этой стенке. Спальня Мэри Кинг рядом, и это ее разбудит. И еще я закричу – изо всех сил. А потом, если прибежит много людей, я скажу, что мне приснился кошмар. Любому может присниться кошмар после всего, что здесь произошло».

Джулия сидела так, и время шло. Потом она услышала их – тихие шаги по коридору. Девочка услышала, как они остановились у двери. Долгая пауза, а потом она увидела, что ручка двери медленно поворачивается.

Следует ли ей закричать? Еще нет.

Дверь слегка толкнули, но комод удержал ее. Должно быть, это озадачило того, кто стоял за дверью.

Снова пауза, а потом раздался стук, очень слабый, негромкий стук в дверь.

Джулия затаила дыхание. Пауза, потом стук повторился, но по-прежнему тихий, приглушенный.

– Я сплю, – сказала себе Джулия. – Я ничего не слышу.

Кто мог прийти и постучать в ее дверь глухой ночью? Если это был кто-то, кто имел право стучать, он позвал бы ее, подергал ручку, поднял бы шум. Но этот человек не мог позволить себе поднять шум...

Джулия долго сидела так. Стук не повторялся, ручка не шевелилась. Но девочка сидела, напряженная и готовая ко всему.

Джулия сидела так долго. Она и сама не знала, сколько прошло времени, прежде чем сон одолел ее. В конце концов, школьный звонок разбудил Джулию, лежащую комочком, в неудобной позе, на краю кровати.

После завтрака девочки поднялись наверх и убрали свои постели, потом спустились вниз на молитву в большом зале и, наконец, разошлись по разным классам.

Именно во время этих последних перемещений, когда девочки спешили в разных направлениях, Джулия вошла в один из классов, потом вышла из дальней двери. Она присоединилась к группе, быстро шагавшей вокруг дома, нырнула за куст рододендрона, потом совершила еще несколько стратегических маневров и, в конце концов, оказалась у ограды, там, где росла густая липа с ветками почти от самой земли. Джулия легко взобралась на дерево – она всю жизнь лазила по деревьям. Полностью скрытая густой листвой, девочка сидела там, время от времени поглядывая на часы. Она была совершенно уверена, что ее хватятся не скоро. Обычный порядок нарушился, двух учительниц не хватало, и больше половины девочек уехали домой. Это означало, что все классы перетасуют, поэтому никто не заметит отсутствия Джулии Апджон до ланча, а к тому времени...

Джулия снова посмотрела на часы, легко спустилась с дерева на уровень стены, села на нее верхом и аккуратно спрыгнула на другую сторону. В сотне ярдов от этого места находилась автобусная остановка, и автобус должен был подойти через несколько минут. Он подошел точно по расписанию, Джулия махнула водителю рукой и села, предварительно вынув из-под хлопчатобумажного платья фетровую шляпку и нахлобучив ее на свои слегка растрепавшиеся волосы. Она вышла у вокзала и села в поезд до Лондона.

В своей комнате девочка оставила прислоненное к умывальнику письмо, адресованное мисс Булстроуд.

В доме «Уайтхаус-Меншенс»,228, Джордж, безупречный камердинер и слуга Эркюля Пуаро, открыл дверь и с некоторым удивлением смотрел на школьницу с довольно грязным лицом.

– Могу я видеть мосье Эркюля Пуаро?

Джордж помедлил с ответом чуть-чуть дольше обычного. Эта посетительница явилась для него полной неожиданностью.

– Мосье Пуаро никого не принимает без предварительной договоренности, – сказал он.

– Боюсь, у меня нет времени ждать этого. Мне очень нужно повидать его сейчас. Это очень срочно. Это касается нескольких убийств, ограбления и тому подобного.

– Я узнаю, сможет ли мосье Пуаро вас принять, – сказал Джордж.

Он оставил ее в холле и пошел проконсультироваться с хозяином.

– Юная леди, сэр, хочет срочно вас видеть.

– Возможно, – ответил Эркюль Пуаро. – Но это не так просто.

– Я ей так и сказал, сэр.

– Что за юная леди?

– Ну, сэр, это скорее маленькая девочка.

– Девочка? Юная леди? Кто именно, Жорж? Это ведь не одно и то же.

– Боюсь, вы не совсем меня поняли, сэр. Она действительно, я бы сказал, девочка – школьного возраста. Но, хотя ее платье грязное и даже рваное, она, в сущности, юная леди.

– Это социальный термин, понимаю.

– И она желает видеть вас по поводу нескольких убийств и ограбления.

Пуаро поднял брови.

– Нескольких убийств и ограбления... Оригинально. Проводите ко мне эту девочку – юную леди.

Джулия вошла в комнату лишь с легким намеком на робость. Она заговорила вежливым и вполне естественным тоном:

– Здравствуйте, мосье Пуаро. Меня зовут Джулия Апджон. Думаю, вы знакомы с маминой подругой. Миссис Саммерхейз. Мы гостили у нее прошлым летом, и она много рассказывала о вас.

– Миссис Саммерхейз... – Пуаро вспомнил деревню, поднимающуюся по склону холма, и дом на вершине этого холма. Затем припомнил очаровательное личико в веснушках, диван со сломанными пружинами, большое количество собак и другие вещи, как приятные, так и неприятные.

– Морин Саммерхейз, – произнес он. – Ах да.

– Я зову ее тетя Морин, но она мне совсем не тетя. Она рассказывала нам, какой вы замечательный, как вы спасли человека, которого посадили в тюрьму за убийство, и когда я не могла придумать, что делать и к кому обратиться, я подумала о вас.

– Большая честь для меня, – серьезно произнес Пуаро и придвинул ей стул. – А теперь рассказывайте. Мой слуга Жорж сказал, что вы хотите проконсультироваться со мной насчет ограбления и нескольких убийств... больше одного убийства?

– Да, – ответила Джулия. – Мисс Спрингер и мисс Ванситтарт. И, конечно, еще произошло похищение, но я думаю, что оно тут ни при чем.

– Вы меня озадачили, – сказал Пуаро. – Где произошли все эти волнующие события?

– В моей школе, в Мидоубэнке.

– Мидоубэнк! – воскликнул Пуаро. – А! – Он протянул руку к газетам, аккуратно сложенным рядом с ним, развернул одну из них и просмотрел первую страницу, кивая.

– Я начинаю понимать, – сказал он. – Теперь расскажите мне, Джулия, расскажите все с самого начала.

Джулия рассказала. Это был весьма длинный и исчерпывающий рассказ, но она рассказывала четко, иногда прерываясь, чтобы вернуться к какой-то пропущенной подробности.

Девочка довела свой рассказ до того момента, когда осматривала теннисную ракетку у себя в спальне вчера ночью.

– Понимаете, я подумала, что это точно так же, как в сказке про Аладдина – «новые лампы за старые», и что-то такое должно быть в этой теннисной ракетке.

– И оно там было?

– Да.

Без ложной скромности Джулия приподняла подол юбки, закатала панталоны на одной ноге почти до бедра, и Пуаро увидел нечто похожее на серую припарку, прикрепленную к верхней части ее ноги липкой лентой.

Она оторвала полоски пластыря, вскрикнув от боли, и высвободила «припарку», которая, как теперь видел Пуаро, представляла собой сверток, завернутый в обрывок серого несессера из пластика. Джулия развернула его и без всякого предупреждения высыпала на стол кучу сверкающих камней.

– Nom d'un nom d'un nom![19] – еле выговорил Пуаро благоговейным шепотом, взял пригоршню камней и пропустил их сквозь пальцы. – Nom d'un nom d'un nom! Они настоящие! Подлинные.

Джулия кивнула:

– Думаю, так и должно быть. Иначе люди не стали бы убивать из-за них других людей, правда? Но я могу понять, когда люди убивают из-за таких камешков...

И внезапно, как прошлой ночью, женщина выглянула из глаз ребенка.

Пуаро пристально посмотрел на нее и кивнул:

– Да, вы понимаете, вы чувствуете волшебство. Они не могут быть для вас просто красивыми, разноцветными игрушками – и это очень жаль.

– Это же драгоценные камни! – произнесла Джулия восторженно.

– И вы нашли их в теннисной ракетке, говорите?

Джулия закончила свой рассказ.

– Теперь вы рассказали мне все?

– Думаю, да. Возможно, я немножко преувеличила кое-что... Я иногда склонна преувеличивать. А вот Дженнифер, моя лучшая подруга, – та наоборот. В ее рассказах самые волнующие вещи выглядят скучными. – Девочка снова взглянула на сверкающую кучку. – Мосье Пуаро, кому они в действительности принадлежат?

– Наверное, это очень трудно сказать. Но они не принадлежат ни вам, ни мне. Теперь нам нужно решить, что делать дальше.

Джулия посмотрела на него с надеждой.

– Вы мне доверяетесь? Прекрасно.

Эркюль Пуаро закрыл глаза. Внезапно он открыл их и отрывисто заговорил:

– Кажется, это тот случай, когда я не могу оставаться в своем кресле, как всегда предпочитаю. Во всем должен быть порядок и метод, но в том, что вы мне рассказали, нет ни порядка, ни метода. Это потому, что у нас много нитей. Но все они сходятся и встречаются в одном месте, в Мидоубэнке. Поэтому я тоже еду в Мидоубэнк. А что касается вас – где ваша мама?

– Мама уехала на автобусе в Анатолию.

– Вот как, ваша мама уехала на автобусе в Анатолию... Il ne manquait que ça![20] Я хорошо понимаю, почему она дружит с миссис Саммерхейз! Скажите, вам понравилось в гостях у миссис Саммерхейз?

– О да, это было очень здорово. У нее такие милые собаки...

– Да, собаки, я хорошо помню.

– Они входят в дом и выходят из дома через окна, как в пантомиме.

– Вы совершенно правы! А еда? Вам понравилась еда?

– Ну, она иногда немного своеобразная, – призналась Джулия.

– Своеобразная, да, действительно...

– Но тетя Морин готовит сногсшибательные омлеты.

– Она готовит сногсшибательные омлеты. – В голосе Пуаро послышалась радость. Он вздохнул. – Значит, Эркюль Пуаро прожил жизнь не зря. Это я научил вашу тетю Морин готовить омлет. – Он взял телефонную трубку. – Мы сейчас сообщим вашей доброй директрисе, что вы в полной безопасности, и объявим о моем приезде вместе с вами в Мидоубэнк.

– Она знает, что со мной все в порядке. Я оставила записку, в которой объяснила, что меня не похитили.

– Тем не менее она будет рада новому подтверждению.

Вскоре его соединили и сказали, что мисс Булстроуд на линии.

– Мисс Булстроуд? Меня зовут Эркюль Пуаро. У меня здесь ваша ученица, Джулия Апджон. Я собираюсь сейчас же приехать вместе с ней на машине, и, к сведению полицейского, руководящего расследованием этого дела, определенный пакет довольно большой ценности надежно помещен на хранение в банк.

Он повесил трубку и посмотрел на Джулию.

– Вы бы хотели выпить sirop? – предложил он.

– Это патока? – Похоже, Джулия засомневалась.

– Нет, это такой бальзам из фруктового сока. Из черной смородины, малины, groseille... это по-французски красная смородина?

Джулия выбрала красную смородину.

– Но драгоценности не в банке, – заметила она.

– Они будут там очень скоро, – ответил Пуаро. – Но пусть лучше все те, кто нас слушает в Мидоубэнке – или кто подслушивает, или кому об этом скажут, – думают, что они уже там, а не у вас. Чтобы получить драгоценности из банка, требуется время и организация процесса. А мне бы очень не хотелось, чтобы с вами что-нибудь случилось, дитя мое. Признаюсь, у меня сложилось высокое мнение о вашей смелости и находчивости.

Джулия выглядела довольной, но смущенной.

Эркюль Пуаро приготовился сражаться с вероятным, характерным для островитян предубеждением директрисы против пожилых иностранцев в остроносых лаковых туфлях и с большими усами. Но его ждал приятный сюрприз. Мисс Булстроуд поздоровалась с ним с апломбом космополита. К его удовольствию, ей также было все о нем известно.

– Очень любезно с вашей стороны, мосье Пуаро, – сказала она, – так быстро позвонить и избавить нас от беспокойства. Тем более потому, что это беспокойство мы едва успели ощутить. Понимаешь, Джулия, тебя не хватились за ланчем, – прибавила она, поворачиваясь к девочке. – Сегодня утром увезли столько девочек, и за столом было так много свободных мест, что могла бы исчезнуть хоть половина учениц, и никто бы ничего не заподозрил. Это необычные обстоятельства, – продолжала она, поворачиваясь опять к Пуаро. – Я вас уверяю, что обычно мы не проявили бы такой небрежности. Когда вы мне позвонили, я пошла в комнату Джулии и нашла оставленную ею записку.

– Я не хотела, чтобы вы подумали, будто меня похитили, мисс Булстроуд, – сказала девочка.

– Я это ценю, но думаю, Джулия, что ты могла бы рассказать мне о том, что собираешься предпринять.

– Я считала, что лучше мне этого не делать, – ответила Джулия и неожиданно прибавила: – Les oreilles ennemies nous écoutent[21].

– Мадемуазель Бланш, по-видимому, пока не удалось поставить тебе хорошее французское произношение, – резко произнесла мисс Булстроуд. – Но я не ругаю тебя, Джулия. – Она перевела взгляд с девочки на Пуаро. – А теперь, если не возражаете, я бы хотела услышать, что именно произошло.

– Вы позволите? – спросил сыщик. Он пересек комнату, открыл дверь и выглянул в коридор. Затем демонстративно закрыл ее и вернулся, широко улыбаясь.

– Мы одни, – таинственно произнес Пуаро. – Можем продолжать.

Мисс Булстроуд посмотрела на него, потом посмотрела на дверь, потом снова на Пуаро. Ее брови взлетели вверх. Он ответил ей взглядом в упор. Очень медленно мисс Булстроуд наклонила голову. Затем, снова в своей энергичной манере, сказала:

– Ну, Джулия, послушаем твой рассказ.

Девочка принялась рассказывать. Обмен теннисными ракетками, таинственная женщина и, наконец, находка того, что было спрятано в ракетке. Мисс Булстроуд повернулась к Пуаро. Тот мягко кивнул.

– Мадемуазель Джулия правильно все изложила, – сказал он. – Я взял на себя заботу о том, что она принесла мне. Оно надежно помещено в банк. Поэтому я думаю, что вам не следует больше опасаться дальнейших неприятностей здесь.

– Понимаю, – ответила мисс Булстроуд. – Да, я понимаю... – Она пару секунд помолчала, потом сказала: – Вы считаете, Джулии разумно оставаться здесь? Или ей было бы лучше уехать к тете в Лондон?

– Ох, прошу вас, – взмолилась Джулия, – позвольте мне остаться здесь!

– Значит, тебе здесь нравится? – спросила мисс Булстроуд.

– Очень, – ответила Джулия. – И, кроме того, здесь происходят такие интересные события...

– Это ненормально для Мидоубэнка, – сухо заметила мисс Булстроуд.

– Я думаю, что Джулии теперь не грозит здесь опасность, – произнес Эркюль Пуаро и снова бросил взгляд в сторону двери.

– Кажется, я понимаю... – сказала мисс Булстроуд.

– Но, несмотря на это, – продолжал Пуаро, – нужно проявлять сдержанность. Интересно, вы понимаете, что я понимаю под сдержанностью? – прибавил он, глядя на Джулию.

– Мосье Пуаро хочет сказать, – вмешалась мисс Булстроуд, – что ему бы хотелось, чтобы ты держала язык за зубами по поводу твоей находки. Не обсуждала это с другими девочками. Сумеешь держать язык за зубами?

– Да, – ответила Джулия.

– Было бы очень интересно рассказать такую историю подружкам, – сказал Пуаро. – О том, что вы нашли в теннисной ракетке глубокой ночью. Но есть важные причины, почему эту историю не следует никому рассказывать.

– Я понимаю, – сказала девочка.

– Я могу тебе доверять, Джулия? – спросила мисс Булстроуд.

– Вы можете мне доверять, – ответила Джулия. – Вот вам крест.

Директриса улыбнулась.

– Надеюсь, твоя мать скоро вернется домой, – сказала она.

– Мамочка? О, я тоже надеюсь.

– Как я поняла со слов инспектора Келси, – заметила мисс Булстроуд, – они делают все возможное, чтобы с нею связаться. К сожалению, – прибавила она, – автобусы в Анатолии ходят с неожиданными задержками и не всегда придерживаются расписания.

– Я могу рассказать маме, правда? – спросила Джулия.

– Конечно... Ну, Джулия, мы обо всем договорились. А теперь лучше беги к себе.

Девочка ушла, закрыв за собой дверь. Мисс Булстроуд пристально посмотрела на Пуаро.

– По-моему, я вас правильно поняла, – сказала она. – Только что вы очень демонстративно закрыли дверь. А в действительности вы нарочно оставили ее слегка приоткрытой.

Пуаро кивнул.

– Для того, чтобы все сказанное здесь можно было подслушать?

– Да – если кто-то захотел бы нас подслушать. Это была предосторожность ради безопасности ребенка: должен распространиться слух, что найденное ею благополучно лежит в банке, а не у нее.

Мисс Булстроуд несколько мгновений смотрела на него, потом мрачно поджала губы.

– Всему этому надо положить конец, – сказала она.

– Идея заключается в том, – сказал главный констебль, – чтобы попытаться поделиться друг с другом нашими мыслями и сведениями. Мы очень рады, что вы с нами, мосье Пуаро, – прибавил он. – Инспектор Келси хорошо вас помнит.

– Это было много лет назад, – вставил Келси. – Старший инспектор Варрендер вел это дело. Я был еще совсем неопытным сержантом и знал свое место.

– Джентльмен, которого мы для удобства называем мистер Адам Гудман, вам незнаком, мосье Пуаро, но мне кажется, вы знаете его... его... э... шефа. Особый отдел, – прибавил он.

– Полковник Пайкэвей? – задумчиво спросил Эркюль Пуаро. – А, да, я его уже давно не видел. Он по-прежнему такой же сонный? – спросил он у Адама.

Тот рассмеялся.

– Вижу, вы хорошо его знаете, мосье Пуаро. Никогда не видел его полностью проснувшимся. А когда увижу, буду знать, что это тот редкий случай, когда он не обращает внимания на происходящее.

– В чем-то вы правы, мой друг. Точно подмечено.

– Ну, – сказал главный констебль, – перейдем к делу. Я не стану лезть вперед и навязывать свое мнение. Я здесь для того, чтобы послушать, что знают и думают люди, работающие над этим расследованием. Во всем этом столько разных сторон, но для начала я должен сказать вот кое-что. Это результат заявлений, сделанных мне по поручению различных высоких кругов. – Он посмотрел на Пуаро. – Предположим, что девочка, школьница, приехала к вам с красивой историей о том, что она нашла в полой ручке теннисной ракетки. Это ее очень взволновало. Коллекция, скажем, разноцветных камней, стразов, хороших подделок, что-то в этом роде, или даже полудрагоценных камней, которые часто выглядят не менее привлекательными, чем и драгоценные. В любом случае скажем, это было нечто такое, что любая девочка была бы в восторге обнаружить. Она, возможно, преувеличила их реальную ценность. Это вполне возможно, вам не кажется? – Он очень пристально посмотрел на Пуаро.

– Мне это кажется вполне возможным, – ответил сыщик.

– Хорошо, – сказал главный констебль. – Поскольку человек, который привез эти... э... цветные камешки в нашу страну, сделал это, ничего ни о чем не подозревая, и ни в чем не виноват, и мы не хотим, чтобы встал вопрос о незаконной контрабанде.

Затем, есть еще вопрос нашей внешней политики, – продолжал он. – Мне дали понять, что в настоящее время положение очень щекотливое. Когда речь идет о крупных интересах в области нефти, минеральных ресурсов и тому подобных вещей, нам приходится иметь дело с тем правительством, которое правит страной. Мы не хотим, чтобы возникали неловкие вопросы. Нельзя скрыть убийство от прессы – и убийство от нее не скрывали. Но не было упоминаний ни о чем, похожем на драгоценные камни, в связи с ним. И пока что, во всяком случае, их не должно быть.

– Я согласен, – ответил Пуаро. – Всегда следует учитывать международные осложнения.

– Вот именно, – сказал главный констебль. – Думаю, я буду прав, если скажу, что покойный правитель Рамата считался другом нашей страны и что стоящие у власти люди хотели бы выполнить его пожелания в отношении любой его собственности, которая может находиться в нашей стране. Я подозреваю, что в данный момент никто не знает, из чего она состоит. Если новое правительство Рамата заявит свои права на некое его имущество, которое, по их мнению, принадлежит им, будет гораздо лучше, если мы ничего не будем знать о том, что такое имущество находится в нашей стране. Просто отказать было бы бестактно.

– В дипломатии невозможно просто отказать, – сказал Пуаро. – Вместо этого говорится, что этому делу будет уделено пристальное внимание, но что в данный момент ничего определенного не известно о небольшом, скажем, запасе драгоценных камней «на черный день», который, возможно, принадлежал покойному правителю Рамата. Возможно, он до сих пор в Рамате или хранится у верного друга покойного принца Али Юсуфа, его могли вывезти из страны полдесятка человек, он может быть спрятан где-то в самом городе Рамат. – Он пожал плечами. – Об этом просто ничего не известно.

Главный констебль тяжело вздохнул.

– Спасибо, – сказал он. – Именно это я имею в виду. Мосье Пуаро, у вас есть друзья в очень высоких кругах нашей страны. Они вам очень доверяют. Неофициально они хотели бы оставить определенные предметы в ваших руках, если вы не возражаете.

– Я не возражаю, – ответил Пуаро. – Давайте на этом остановимся. У нас есть более серьезные вещи, которые надо обсудить, не так ли? – Он оглядел всех присутствующих. – Или вы так не считаете? Но, в конце концов, что значат три четверти миллиона или другая подобная сумма по сравнению с жизнью человека?

– Вы правы, мосье Пуаро, – согласился главный констебль.

– Вы правы во всем, – сказал инспектор Келси. – Нам нужен убийца. Мы будем рады выслушать ваше мнение, мосье Пуаро, – прибавил он, – потому что все это пока только догадки, а ваша ничем не хуже догадки других людей, а иногда и лучше. Все это дело напоминает клубок спутанных шерстяных нитей.

– Отлично сказано, – согласился Пуаро. – Придется взять этот клубок шерсти и вытащить из него нить единственного цвета, который нам нужен, – цвета убийцы. Правильно?

– Правильно.

– Тогда расскажите мне, если вас не слишком утомит повторение, все, что нам стало известно.

Пуаро уселся поудобнее и стал слушать.

Он выслушал инспектора Келси, затем выслушал Адама Гудмана. Он выслушал короткое резюме главного констебля. Потом откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и медленно кивнул.

– Два убийства, – произнес он, – совершенных в одном и том же месте и примерно при одних и тех же обстоятельствах. Одно похищение – девочки, которая, возможно, является центральной фигурой заговора. Давайте сначала поймем, почему ее похитили.

– Я могу вам сказать, что она сама об этом говорила, – предложил Келси.

Так он и сделал, и Пуаро выслушал его.

– Это бессмысленно, – пожаловался он наконец.

– И я так подумал в то время. Я даже подумал, что она просто хочет придать себе большее значение...

– Но факт остается – ее действительно похитили. Почему?

– Поступило требование выкупа, – медленно произнес Келси, – но... – Он умолк.

– Но вы считаете, что оно фальшивое? Его послали просто для того, чтобы подкрепить версию похищения?

– Правильно. На все назначенные встречи никто не явился.

– Значит, Шаиста была похищена по какой-то другой причине. По какой?

– Для того чтобы заставить ее рассказать, где спрятаны... э... ценности? – с сомнением в голосе высказал предположение Адам.

Пуаро покачал головой.

– Она не знала, где они спрятаны, – напомнил он. – Это, по крайней мере, ясно. Нет, должно быть что-то...

Голос его замер. Он помолчал, хмурясь, несколько секунд. Потом выпрямился и спросил:

– Ее колени. Вы обратили внимание на ее колени?

Адам изумленно уставился на него.

– Нет, – ответил он. – Зачем мне это?

– Есть много причин, по которым мужчина обращает внимание на колени девушки, – сурово ответил Пуаро. – К сожалению, вы этого не сделали.

– Было что-то странное в ее коленях? Шрам? Что-то в этом роде? Я бы не заметил. Все они чаще всего носят чулки, а их колени закрыты юбками.

– Возможно, в бассейне? – с надеждой высказал предположение Пуаро.

– Никогда не видел, как она входит в бассейн, – ответил Адам. – Наверное, для нее вода была слишком холодная. Она привыкла к теплому климату... К чему вы клоните? Шрам? Что-то в этом роде?

– Нет-нет, совсем не это. А, ладно, жаль.

Сыщик повернулся к главному констеблю:

– С вашего позволения, я свяжусь со своим старым другом, префектом Женевы. Думаю, что он сможет нам помочь.

– Это касается какого-нибудь происшествия в то время, когда она училась там в школе?

– Да, это возможно. Вы позволите? Хорошо. Это просто одна моя маленькая идея. – Пуаро помолчал и продолжил: – Кстати, в газетах ничего не писали о похищении?

– Эмир Ибрагим очень на этом настаивал.

– Но я все же заметил небольшую заметку в колонке слухов. Насчет одной молодой леди-иностранки, которая внезапно покинула школу. Зарождающийся роман, высказал предположение автор, который следовало подавить в зародыше, если возможно.

– Это была моя идея, – признался Адам. – Мне показалось, что это будет хорошим вариантом.

– Восхитительно. Итак, теперь мы перейдем от похищения к более серьезному вопросу. Убийство. Два убийства в Мидоубэнке.

– Два убийства в Мидоубэнке, – задумчиво повторил Пуаро.

– Мы изложили вам факты, – сказал Келси. – Если у вас есть какие-то идеи...

– Почему в спортивном павильоне? – спросил сыщик. – Вы задавали себе этот вопрос, да? – обратился он к Адаму. – Ну, теперь у нас есть ответ. Потому что в спортивном павильоне находилась теннисная ракетка, в которой было спрятано целое состояние в виде драгоценных камней. Кто-то знал об этой ракетке. Кто это был? Это могла быть сама мисс Спрингер. Вы все говорите, что она очень ревностно относилась к спортивному павильону. Не любила, когда туда приходили другие люди – то есть те, кому там быть не положено. Казалось, она подозревала наличие у них каких-то мотивов. Особенно это относилось к мадемуазель Бланш.

– Мадемуазель Бланш, – задумчиво произнес Келси.

Эркюль Пуаро снова обратился к Адаму:

– Вы сами считали поведение мадемуазель Бланш странным, когда дело касалось спортивного павильона?

– Она объяснила, – ответил Адам. – Она слишком подробно это объяснила. Я бы никогда не усомнился в ее праве находиться там, если бы она не старалась так подробно объяснить мне, зачем пришла туда.

Пуаро кивнул:

– Вот именно. Это, несомненно, наводит на размышления. Но нам известно лишь, что мисс Спрингер убили в спортивном павильоне в час ночи, когда ей нечего было там делать... – Он повернулся к Келси: – Где была мисс Спрингер перед тем, как приехала в Мидоубэнк?

– Мы не знаем, – ответил инспектор. – Она покинула предыдущее место работы, – он назвал известную школу, – прошлым летом. Где мисс Спрингер находилась после этого, нам неизвестно – Он сухо прибавил: – Не было случая задать ей этот вопрос до ее смерти. У нее нет близких родственников, как, по-видимому, и близких друзей.

– Значит, она могла находиться в Рамате, – задумчиво произнес Пуаро.

– Мне кажется, там была делегация школьных учителей как раз во время беспорядков, – сказал Адам.

– Тогда предположим, что она находилась там и что она каким-то образом узнала о теннисной ракетке. Допустим, что, выждав короткое время, чтобы освоиться с распорядком жизни в Мидоубэнке, она однажды ночью пошла в спортивный павильон. Там взяла ракетку и уже собиралась достать из тайника камни, когда... – он сделал паузу, – когда ей кто-то помешал. Может быть, этот человек следил за ней? И пошел вслед за нею в тот вечер? У этого человека был пистолет, и он ее застрелил, но не успел достать драгоценные камни и унести ракетку, потому что к спортивному павильону уже приближались люди, услышавшие выстрел.

Он умолк.

– Вы думаете, именно так все и произошло? – спросил главный констебль.

– Не знаю, – ответил Пуаро. – Это одна возможность. Другая возможность – что человек с пистолетом пришел туда первым, а мисс Спрингер застала его врасплох. Человек, которого мисс Спрингер уже подозревала. Она, как вы мне сказали, была из таких женщин – любила вынюхивать чужие секреты.

– А другая женщина? – спросил Адам.

Пуаро посмотрел на него. Затем медленно перевел взгляд на двух других мужчин.

– Вы не знаете, – сказал он. – И я не знаю. Это мог быть кто-то посторонний... – В его голосе прозвучал вопрос.

Келси покачал головой:

– Я думаю, нет. Мы очень тщательно перебрали всех в окрестностях. Особенно, конечно, это касается посторонних. Неподалеку жила некая мадам Колински, Адам ее знает. Но она не могла участвовать ни в одном из убийств.

– Значит, все возвращается в Мидоубэнк. И есть только один способ узнать правду: методом исключения.

Келси вздохнул.

– Да, – сказал он. – Все сводится к этому. В случае первого убийства у нас большой выбор подозреваемых. Почти каждый мог убить мисс Спрингер. Исключение составляют мисс Джонсон и мисс Чедвик и та девочка, у которой болели уши. Но второе убийство сужает пространство поиска. Мисс Рич, мисс Блейк и мисс Шапленд исключаются: мисс Рич остановилась в гостинице «Элтон Грейндж» в двадцати милях от школы, мисс Блейк уехала в Литтлпорт-он-Си, а мисс Шапленд была в Лондоне, в ночном клубе «Ле Нид Соваж» вместе с Деннисом Рэтбоуном.

– И мисс Булстроуд также уехала, как я понимаю?

Адам ухмыльнулся. Инспектор и главный констебль были шокированы.

– Мисс Булстроуд, – сурово произнес инспектор, – гостила у герцогини Уэлшем.

– Значит, это исключает мисс Булстроуд, – серьезно сказал Пуаро. – И нам остается – что?

– Двое из домашней прислуги, которые ночевали в доме, миссис Гиббонс и девушка по имени Дорис Хогг. Не могу всерьез рассматривать ни одну из них. Остаются мисс Роуэн и мадемуазель Бланш.

– И школьницы, конечно.

Келси был потрясен:

– Вы ведь не подозреваете их?

– Откровенно говоря, нет. Но следует соблюдать точность.

Инспектор отмахнулся от точности. Он упорно двигался дальше:

– Мисс Роуэн пробыла здесь больше года. У нее хороший послужной список. У нас против нее ничего нет.

– Тогда мы пришли к мадемуазель Бланш. Именно на ней заканчивается наше путешествие.

Воцарилось молчание.

– Нет никаких доказательств, – сказал Келси. – Ее рекомендации выглядят совершенно подлинными.

– Так и должно быть, – заметил Пуаро.

– Она что-то вынюхивала, – сказал Адам. – Но это не доказывает, что она убийца.

– Погодите минутку, – сказал Келси, – было что-то сказано насчет ключа. Во время нашего первого разговора с нею – я потом посмотрю – что-то насчет того, что ключ от павильона выпал из замка двери, она его подняла и забыла вставить обратно, а потом ушла с ним, и Спрингер на нее накричала.

– Человек, который хотел пойти туда ночью и поискать ракетку, должен был иметь ключ, чтобы открыть дверь, – сказал Пуаро. – Для этого необходимо было сделать отпечаток ключа.

– Но в этом случае, – возразил Адам, – она никогда не упомянула бы в разговоре с вами об инциденте с ключом.

– Не обязательно, – возразил Келси. – Спрингер могла рассказать о случае с ключом. Если рассказала, она могла решить, что лучше мимоходом упомянуть об этом.

– Этот момент следует запомнить, – сказал Пуаро.

– Это нам почти ничего не дает, – заметил Келси и мрачно посмотрел на сыщика.

– Кажется, осталась одна возможность, – сказал маленький бельгиец, – то есть если меня правильно информировали. Мать Джулии Апджон, как я понимаю, узнала здесь кого-то в первый день семестра. Какого-то человека, увидев которого она удивилась. Исходя из контекста, вполне вероятно, что этот человек был связан с международным шпионажем. Если миссис Апджон определенно укажет на мадемуазель как на человека, которого она узнала, тогда, думаю, мы сможем действовать более уверенно.

– Это легче сказать, чем сделать, – ответил Келси. – Мы пытаемся связаться с миссис Апджон, но это такая головная боль! Когда девочка сказала про автобус, я подумал, что она имеет в виду настоящий автобусный тур, проходящий по расписанию, все пассажиры которого едут вместе. Но все совсем не так. По-видимому, она просто садится в местные автобусы и едет туда, куда ей в данный момент заблагорассудится! Миссис Апджон не приобрела тур у Кука или в официальном бюро путешествий. Она путешествует совсем одна, по всей стране. Что можно сделать с такой женщиной? Она может оказаться где угодно. Анатолия большая!

– Это создает трудности, вы правы, – согласился Пуаро.

– А ведь есть куча чудесных автобусных туров, – обиженным тоном заметил инспектор. – За вас все продумано: где остановиться, что посмотреть, и в оплату все включено, и вы точно знаете, где находитесь...

– Но такой способ путешествия явно не нравится миссис Апджон.

– А пока мы сидим здесь, – продолжал Келси. – Застряли! Эта француженка может уйти в любой момент, когда захочет. У нас нет ничего, никаких оснований задержать ее.

Пуаро покачал головой:

– Она этого не сделает.

– Вы не можете быть в этом уверены.

– Я уверен, если бы вы совершили убийство, вы бы не стали делать ничего необычного, что может привлечь к вам внимание. Мадемуазель Бланш останется здесь и будет сидеть тихо до конца семестра.

– Надеюсь, вы правы.

– Я уверен, что прав. И помните: особа, кого видела миссис Апджон, не знает, что та ее видела. Когда наступит решающий момент, это будет для нее полной неожиданностью.

Келси вздохнул:

– Если это все, на чем мы можем основывать свои действия...

– Есть и другие вещи. Например, беседы.

– Беседы?

– Они имеют большую ценность, беседы. Рано или поздно, если человеку есть что скрывать, он скажет слишком много.

– Выдаст себя? – Голос главного констебля звучал скептически.

– Не так все просто. Человек проявляет осторожность, говоря о том, что он пытается скрыть. Но часто слишком много говорит о других вещах. И разговоры можно использовать по-другому. Есть невинные люди, которые что-то знают, но не сознают важности того, что знают. И это мне напомнило...

Он встал.

– Прошу меня извинить. Я должен пойти и спросить у мисс Булстроуд, есть ли здесь кто-нибудь, кто умеет рисовать.

– Рисовать?

– Рисовать.

– Ну... – произнес Адам, когда Пуаро вышел. – Сначала девичьи коленки, а теперь рисование! Что будет дальше, хотел бы я знать?

Мисс Булстроуд ответила на вопрос Пуаро, не выказав никакого удивления.

– Мисс Лори – наша приглашенная учительница рисования, – коротко ответила она. – Но ее сегодня здесь нет. Что вы хотите, чтобы она вам нарисовала? – спросила директриса добрым голосом, будто разговаривала с ребенком.

– Лица, – ответил Пуаро.

– Мисс Рич мастерски рисует лица людей. Она хорошо улавливает сходство.

– Именно это мне и нужно.

Мисс Булстроуд, с одобрением отметил он, не задала ему никаких вопросов о причинах такого желания. Она просто вышла из комнаты и вернулась с мисс Рич.

После знакомства Пуаро сказал:

– Вы умеете рисовать людей? Быстро? Карандашом?

Эйлин Рич кивнула:

– Я часто их рисую. Ради развлечения.

– Хорошо. Тогда, прошу вас, нарисуйте мне покойную мисс Спрингер.

– Это трудно. Я знала ее так недолго... Но я попробую. – Она прищурилась и начала быстро рисовать.

– Bien[22], – сказал Пуаро, беря у нее набросок. – А теперь, если не возражаете, мисс Булстроуд, мисс Роуэн, мадемуазель Бланш и... да... садовника Адама.

Эйлин Рич с сомнением взглянула на него, потом принялась за работу. Бельгиец посмотрел на результат и одобрительно кивнул.

– Вы хорошо рисуете – очень хорошо. Всего несколько штрихов – и все же сходство очевидно. Теперь я вас попрошу сделать нечто более трудное. Например, нарисуйте мисс Булстроуд с другой прической. Измените форму ее бровей.

Эйлин уставилась на него, словно подумала, что он сошел с ума.

– Нет, – сказал Пуаро. – Я не безумец. Я ставлю эксперимент, вот и всё. Пожалуйста, сделайте то, о чем я прошу.

Через пару секунд она сказала:

– Вот, пожалуйста.

– Отлично. Теперь сделайте то же самое с портретом мадемуазель Бланш и мисс Роуэн.

Когда мисс Рич закончила, Пуаро выложил в ряд три наброска.

– Теперь я вам кое-что покажу, – сказал он. – Мисс Булстроуд, несмотря на сделанные вами изменения, по-прежнему безошибочно остается мисс Булстроуд. Но посмотрите на двух других. Так как черты их лиц не слишком выразительны и так как они не такие сильные личности, как мисс Булстроуд, они выглядят почти другими людьми, не так ли?

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – сказала Эйлин Рич.

Она смотрела, как сыщик осторожно складывает наброски.

– Что вы собираетесь с ними делать? – спросила учительница.

– Использовать их, – ответил Пуаро.

– Ну... я не знаю, что сказать, – произнесла миссис Сатклифф. – Я правда не знаю, что сказать...

Женщина смотрела на Эркюля Пуаро с явной неприязнью.

– Генри, разумеется, нет дома, – сказала она.

Значение этого заявления было несколько туманным, но Пуаро показалось, что он понимает, о чем она думает. Она считала, что Генри сумел бы справиться с этой ситуацией. Ведь Генри вел так много дел в других странах. Он вечно летал на Ближний Восток, и в Китай, и в Южную Америку, и в Женеву, и даже иногда – но не так часто – в Париж.

– Все это было так неприятно, – сказала миссис Сатклифф. – Я так рада, что Дженнифер теперь дома, со мной, в безопасности... Хотя, должна сказать, – прибавила она с легким раздражением, – Дженнифер меня очень утомляет. Она устроила такой скандал перед отъездом в Мидоубэнк, была совершенно уверена, что ей там не понравится, говорила, что это школа для снобов и совсем не в такой школе она хотела бы учиться, – а теперь она целый день дуется из-за того, что я ее оттуда забрала. Это так ужасно...

– Нельзя отрицать, что это очень хорошая школа, – ответил Пуаро. – Многие утверждают, что это лучшая школа в Англии.

– Она была такой, вернее сказать.

– И снова будет такой, – возразил сыщик.

– Вы так считаете?

Миссис Сатклифф с сомнением смотрела на него. Его полный сочувствия тон постепенно проникал сквозь ее оборонительную позицию. Ничто так не облегчает тяготы материнской жизни, как возможность поведать кому-нибудь о трудностях, разочарованиях и неудачах матери в отношениях со своим чадом. Материнская преданность так часто вынуждает терпеть молча... Но в разговоре с таким иностранцем, как Эркюль Пуаро, считала миссис Сатклифф, можно быть не столь преданной. Это совсем не то, что разговаривать с матерью другой дочери.

– Мидоубэнк, – сказал Эркюль Пуаро, – просто переживает полосу неудач.

Это был самый лучший ответ, который бельгиец смог придумать в данный момент. Он чувствовал его неубедительность, и миссис Сатклифф немедленно ухватилась за это.

– Это еще мягко сказано – неудач! – возразила она. – Два убийства! И похищение девочки. Нельзя посылать дочь в школу, где все время убивают учительниц.

Такая точка зрения выглядела весьма разумной.

– Если окажется, что эти убийства – дело рук одного и того же человека и этого человека поймают, тогда все изменится, не так ли?

– Ну, наверное, да, – с сомнением в голосе произнесла миссис Сатклифф. – Я хочу сказать... вы хотите сказать... О, понимаю, вы имеете в виду – как Джек Потрошитель или тот, другой, как его звали? Что-то имеющее отношение к Девонширу... Крим? Нил Крим, который убивал несчастных женщин определенного типа. Наверное, этот убийца убивает именно школьных учительниц! Если его когда-нибудь посадят в тюрьму – и к тому же повесят, надеюсь, потому что допускается только одно убийство, не так ли, как укус собаки... о чем я говорила? О да, если его поймают, ну, тогда, наверное, всё изменится. Конечно, таких людей не может быть много, правда?

– Нам остается надеяться на это, – сказал Эркюль Пуаро.

– Но ведь было еще это похищение, – напомнила миссис Сатклифф. – Нельзя посылать дочь в школу, где ее могут похитить, правда?

– Несомненно, нельзя, мадам. Я вижу, как четко вы обдумали все происходящее. Вы правы абсолютно во всем.

Миссис Сатклифф выглядела слегка польщенной. Никто уже давно не говорил ей ничего подобного. Генри просто говорил нечто вроде «и почему тебе понадобилось отправлять ее в Мидоубэнк?», а Дженнифер дулась и отказывалась отвечать.

– Я действительно думала об этом, – сказала она. – Много думала.

– Тогда я не должен позволить, чтобы это похищение вас продолжало волновать, мадам. Entre nous[23], если я могу вам довериться, насчет принцессы Шаисты... Это не совсем похищение, подозревают любовную историю...

– Вы хотите сказать, что взбалмошная девчонка просто убежала, чтобы выйти замуж?

– На моих устах печать, – ответил Эркюль Пуаро. – Вы же понимаете, скандал весьма нежелателен. Это конфиденциально, entre nous. Я знаю, вы никому не расскажете.

– Конечно, нет, – добродетельно ответила миссис Сатклифф. Она опустила глаза на письмо, которое привез ей Пуаро от главного констебля. – Я не совсем понимаю, кто вы, мосье... э... Пуаро. Вы, как пишут в книгах, «тайное око»?

– Я – консультант, – веско произнес бельгиец.

Это слово напоминало о Харли-стрит[24] и очень ободрило миссис Сатклифф.

– О чем вы хотите побеседовать с Дженнифер? – спросила она.

– Просто узнать ее впечатление о некоторых вещах, – ответил сыщик. – Она наблюдательна?

– Боюсь, я бы так не сказала, – усомнилась миссис Сатклифф. – Она совсем не из тех детей, которые все замечают. Я хочу сказать, она всегда такая равнодушная...

– Это лучше, чем придумывать то, чего вовсе не было, – возразил Пуаро.

– О, Дженнифер на такое не способна, – уверенно заявила мисс Сатклифф. Она встала, подошла к окну и позвала: «Дженнифер!» – Я бы хотела, – сказала она Пуаро, возвращаясь к нему, – чтобы вы попытались убедить девочку, что мы с ее отцом все делаем исключительно для ее пользы.

Дженнифер вошла в комнату с мрачным лицом и с крайним подозрением посмотрела на Эркюля Пуаро.

– Здравствуйте, – сказал бельгиец. – Я старый друг Джулии Апджон. Она приехала в Лондон, чтобы меня найти.

– Джулия ездила в Лондон? – слегка удивилась Дженнифер. – Зачем?

– Чтобы посоветоваться со мной, – ответил Пуаро.

Девочка смотрела на него с недоверием.

– Я смог дать ей совет, – продолжал Пуаро. – Сейчас она вернулась в Мидоубэнк, – прибавил он.

– Значит, ее тетя Изабель не забрала ее оттуда, – сказала Дженнифер и бросила на мать раздраженный взгляд.

Пуаро взглянул на миссис Сатклифф, которая почему-то – возможно, потому, что как раз пересчитывала белье из прачечной, когда приехал Пуаро, а возможно, вспомнив о каких-то срочных делах, – встала и вышла из комнаты.

– Мне не нравится, – сказала Дженнифер, – быть в стороне от всего того, что там происходит. Вся эта паника!.. Я говорила маме, что это глупо. В конце концов, никого из учениц не убили.

– У вас есть собственное мнение насчет этих убийств? – спросил Пуаро.

Дженнифер покачала головой.

– У кого-то крыша поехала? – высказала она догадку. И задумчиво прибавила: – Наверное, теперь мисс Булстроуд придется искать новых учительниц.

– Да, это возможно, – сказал Пуаро. – Мадемуазель Дженнифер, – продолжал он, – меня интересует та женщина, которая пришла и предложила вам поменять старую ракетку на новую. Вы помните?

– Еще бы не помнить, – ответила Дженнифер. – Я и по сей день не выяснила, кто ее прислал. Тетя Джина этого не делала.

– Как выглядела та женщина? – спросил Пуаро.

– Та, которая принесла ракетку? – Дженнифер прикрыла глаза, словно вспоминая. – Ну, не знаю... На ней было такое вычурное платье с маленькой шляпкой, кажется. Синее платье и мягкая шляпка.

– Да? – спросил Пуаро. – Я имел в виду не столько ее одежду, сколько лицо.

– Большое количество косметики, по-моему, – неуверенно ответила Дженнифер. – Многовато для сельской местности, я хочу сказать, и светлые волосы. Думаю, она американка.

– Вы ее раньше когда-нибудь видели? – спросил Пуаро.

– О нет, – ответила Дженнифер. – Не думаю, что она живет здесь. Она сказала, что приехала к кому-то на ланч, или на коктейль, или что-то в этом роде.

Пуаро задумчиво смотрел на нее. Его заинтересовала полная готовность Дженнифер верить всему, что ей говорят. Он мягко спросил:

– Но она могла сказать неправду?

– О! – удивилась Дженнифер. – Нет, я так не думаю.

– Вы совершенно уверены, что раньше не видели ее? Она не могла, например, быть одной из девочек, но переодетой? Или одной из учительниц?

– Переодетой? – Дженнифер выглядела озадаченной.

Пуаро положил перед ней карандашный портрет мадемуазель Бланш, нарисованный Эйлин Рич.

– Это не та женщина?

Дженнифер с сомнением посмотрела на рисунок.

– Немного похоже на нее, но я не думаю, что это она.

Пуаро задумчиво кивнул. Девочка никак не дала понять, что узнала изображение мадемуазель Бланш.

– Понимаете, – объяснила она, – я на нее не очень-то смотрела. Она была американкой, и я ее не знала, а потом она мне сказала о ракетке...

Ясно, что после этого Дженнифер смотрела только на свое новое приобретение.

– Понимаю, – сказал Пуаро и продолжал: – Вы когда-нибудь замечали в Мидоубэнке кого-нибудь из тех, кого раньше видели в Рамате?

– В Рамате? – Дженнифер подумала. – Нет... по крайней мере... я так не думаю.

Сыщик ухватился за слабую нотку сомнения.

– Но вы не уверены, мадемуазель Дженнифер?

– Ну, – та обеспокоенно почесала лоб, – я хочу сказать, что всегда видишь людей, похожих на кого-то. Невозможно вспомнить, на кого именно они похожи. Иногда видишь людей, которых ты действительно встречала, но не помнишь, кто они такие. А они говорят: «Вы меня не помните?» – и тогда тебе ужасно неловко, потому что ты действительно не помнишь. Я имею в виду, что тебе знакомо лицо, но ты не можешь вспомнить имя или где ты видела этого человека.

– Все это совершенно верно, – согласился с ней Пуаро. – Да, все это верно. Это часто случается. – Он на несколько мгновений умолк, потом продолжил, мягко, но настойчиво: – Например, принцесса Шаиста; может быть, вы ее узнали, когда увидели, потому что, наверное, видели ее в Рамате.

– А она была в Рамате?

– Весьма вероятно, – ответил Пуаро. – В конце концов, она в родстве с правящим домом. Вы могли ее там видеть?

– По-моему, я ее не видела, – нахмурилась Дженнифер. – В любом случае она там не могла ходить с открытым лицом, правда же? Я хочу сказать, что они все носят покрывала и тому подобное... Хоть и снимают их в Париже... и в Каире, по-моему. И в Лондоне, конечно, – прибавила она.

– Во всяком случае, у вас нет такого впечатления, что вы видели в Мидоубэнке человека, которого уже видели раньше?

– Нет, я уверена, что не видела. Конечно, большинство людей выглядят одинаково, и ты могла видеть их где угодно. Только когда у них такое странное лицо, как у мисс Рич, ты его замечаешь.

– Вам показалось, что вы видели мисс Рич где-то раньше?

– Я не видела. Это, наверное, была женщина, похожая на нее. Но та была гораздо толще, чем она.

– Гораздо толще, – задумчиво повторил Пуаро.

– Невозможно представить себе мисс Рич толстой, – хихикнула Дженнифер. – Она такая ужасно худая и изящная... И в любом случае мисс Рич не могла находиться в Рамате, потому что она в прошлом семестре болела.

– А другие девочки? – спросил Пуаро. – Вы кого-то из девочек видели раньше?

– Только тех, кого я уже знала, – ответила Дженнифер. – Я действительно знала одну или двоих из них. В конце концов, понимаете, я провела там всего три недели и не знаю в лицо и половины людей. Я бы не узнала большинство этих людей, даже если бы завтра их встретила.

– Вам следует замечать больше, – сурово сказал Пуаро.

– Невозможно все замечать, – возразила Дженнифер. – Если Мидоубэнк продолжает работать, я бы хотела вернуться туда. Попробуйте уговорить маму. Хотя в действительности, – прибавила она, – я думаю, что все упирается в папу. Здесь, за городом, ужасно. У меня нет никакой возможности совершенствоваться в теннисе.

– Уверяю вас, я сделаю все, что могу, – заверил ее Пуаро.

– Я хочу поговорить с вами, Эйлин, – сказала мисс Булстроуд.

Эйлин Рич последовала за директрисой в ее гостиную. В Мидоубэнке стояла странная тишина. Здесь еще оставалось двадцать пять учениц – тех, кого родителям было сложно или нежелательно забирать. Паническую лихорадку, как надеялась мисс Булстроуд, удалось прекратить при помощи ее собственной тактики. Все чувствовали, что к следующему семестру все наладилось бы, и считали, что со стороны мисс Булстроуд было бы гораздо более мудрым решением закрыть школу.

Никто из сотрудниц не уволился. Мисс Джонсон слишком суетилась – у нее образовалось слишком много свободного времени. Она не любила те дни, когда у нее было слишком мало дел. Мисс Чедвик, которая выглядела постаревшей и несчастной, бродила по школе в каком-то ступоре отчаяния. Казалось, она пострадала от этого удара гораздо сильнее, чем мисс Булстроуд. Действительно, мисс Булстроуд удавалось без труда оставаться самой собой, по-прежнему невозмутимой, без признаков напряжения или срыва. Две младшие учительницы не возражали против дополнительного свободного времени. Они купались в бассейне, писали длинные письма подругам и родственникам и выписали себе брошюры о круизах для изучения и сравнения вариантов. У Энн Шапленд тоже образовалось много досуга, и кажется, она ничего не имела против этого. Девушка проводила много времени в саду и занялась садоводством, неожиданно очень эффективно. Вполне естественно, она предпочитала, чтобы ее работой руководил Адам, а не старик Бриггз.

– Да, мисс Булстроуд? – спросила Эйлин Рич.

– Я уже давно хочу поговорить с вами, – сказала директриса. – Не знаю, сможет ли наша школа продолжать работу или нет. Невозможно предвидеть, что будут чувствовать люди, потому что чувства у всех будут разные. Но в результате тот, чьи чувства сильнее, переубедит остальных. Поэтому либо с Мидоубэнком будет покончено...

– Нет, – перебила ее Эйлин Рич, – не будет. – Она чуть не топнула ногой, и ее волосы сразу же растрепались. – Вы не должны позволить, чтобы школа прекратила работу. Это был бы грех, преступление.

– Вы выбираете сильные выражения, – сказала мисс Булстроуд.

– У меня сильные чувства. Есть так много вещей, которые совсем ничего не стоят, но Мидоубэнк кажется мне достойной школой. Она показалась мне такой с первой минуты, как я сюда приехала.

– Вы боец, – сказала мисс Булстроуд. – Мне нравятся такие люди, и уверяю вас, что я не собираюсь покорно сдаваться. Я даже собираюсь получить удовольствие от борьбы. Знаете, когда все слишком легко и идет слишком хорошо, человек становится... не могу подобрать точного слова... самодовольным? Ему скучно? Нечто вроде того и другого вместе. Но сейчас мне не скучно, и я недовольна собой и намереваюсь сражаться до последней капли сил и до последнего пенни. Вот что я хочу вам сказать: если Мидоубэнк продолжит работу, останетесь ли вы работать здесь на правах партнера?

– Я? – Эйлин Рич уставилась на нее в изумлении. – Я?

– Да, моя дорогая, – ответила мисс Булстроуд. – Вы.

– Но я не смогу, – сказала мисс Рич. – Я слишком мало знаю. Я слишком молода. Ну, у меня нет того опыта, нет тех знаний, которые вам нужны...

– Вы должны предоставить мне решать, что мне нужно, – возразила мисс Булстроуд. – Имейте в виду, в настоящий момент это предложение нельзя назвать выгодным. Вероятно, вы добьетесь большего для себя в другом месте. Но вот что я хочу вам сказать – и вы должны мне поверить. Я уже решила, еще до несчастья, до гибели мисс Ванситтарт, что именно вы – тот человек, которого я хотела бы видеть продолжателем дел моей школы.

– Значит, вы так думали? – Эйлин Рич уставилась на нее. – Но я думала... мы все думали, что мисс Ванситтарт...

– У нас не было никакой договоренности с нею, – ответила мисс Булстроуд. – Признаюсь, я держала ее на примете последние два года. Но что-то всегда удерживало меня от того, чтобы сказать ей нечто определенное. Понимаю, все решили, что она будет моей преемницей. Возможно, она и сама так считала. И я так считала – до недавнего времени. А потом решила, что она – не тот человек, который мне нужен.

– Но она так подходила во всех отношениях, – сказала Эйлин Рич. – Она бы все делала в точном соответствии с вашими традициями, с вашими идеями...

– Да, – согласилась мисс Булстроуд, – и именно это было бы неправильно. Нельзя цепляться за прошлое. Некоторое количество традиций – это хорошо, но не слишком много. Школа предназначена для сегодняшних детей. Она не для тех, кто учился здесь пятьдесят или даже тридцать лет назад. Есть некоторые школы, где традиции более важны, чем в других школах, но Мидоубэнк не из них. В этой школе нет давних традиций. Это творение, если я могу так выразиться, одной женщины. Мое творение. Я пробовала некоторые идеи и воплощала их в жизнь, насколько позволяли мои способности, хотя иногда мне приходилось их модифицировать, когда они не давали тех результатов, которых я ожидала. Это была не обычная школа, но я и не гордилась тем, что она необычная. Это школа, которая старается использовать самое лучшее из обоих миров, прошлого и будущего, но настоящий упор делает на настоящем. Именно так она и будет продолжать, так она должна продолжать. Под управлением человека с идеями, с идеями сегодняшнего дня. Сохранить то, что есть умного в прошлом, – и смотреть вперед, в будущее. Вам примерно столько же лет, сколько было мне, когда я начинала здесь, но у вас есть то, чего у меня уже быть не может. В Библии сказано: «Старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения». Нам здесь сны не нужны, нам нужны видения. Я верю, что у вас есть талант предвидения, и именно поэтому я решила, что именно вы – тот человек, который мне нужен, а не Элинор Ванситтарт.

– Это было бы чудесно, – сказала Эйлин Рич. – Чудесно. Мне бы этого хотелось больше всего на свете.

Мисс Булстроуд слегка удивило сослагательное наклонение, хоть она не подала виду. Вместо этого директриса быстро согласилась:

– Да, это было бы чудесно. Но сейчас это не чудесно?.. Ну, наверное, я это понимаю.

– Нет-нет, я вовсе не это имела в виду, – возразила Эйлин Рич. – Совсем не это. Я... я не могу объяснить вам подробно, но если бы вы... если бы вы спросили меня, если бы вы поговорили со мной вот так неделю или две недели назад, я бы сразу же ответила, что не могу, что это совершенно невозможно. Единственная причина, почему это могло бы стать возможным теперь, – это... ну, это потому, что теперь нужна борьба, нужно принять вызов. Я могу... я могу это обдумать, мисс Булстроуд? Сейчас я не знаю, что сказать.

– Конечно, – ответила мисс Булстроуд. Она все еще чувствовала удивление. Никогда точно не знаешь, подумала она, чего ожидать от человека.

– Вот идет Рич, и волосы у нее снова распущены, – заметила работающая на клумбе Энн Шапленд, выпрямляя спину. – Если она не может справиться с ними, почему бы ей их не подстричь? У нее голова хорошей формы, и она бы лучше выглядела.

– Вам следует сказать ей об этом, – ответил Адам.

– Мы с нею не в таких отношениях, – возразила Энн Шапленд. И спросила: – Вы думаете, школа сможет продолжить работу?

– На этот вопрос нельзя ответить с уверенностью, – сказал Адам, – и кто я такой, чтобы судить?

– Вы можете судить не хуже любого другого, – сказала Энн Шапленд. – Может быть, и сможет. У старой Забияки, как ее называют девочки, есть все, что для этого требуется. Во-первых, она действует на родителей гипнотически. Сколько времени прошло с начала семестра – всего месяц? Кажется, что год. Я буду рада, когда все это закончится.

– Вы вернетесь, если школа продолжит работу?

– Нет, – твердо ответила Энн, – ни за что. Мне хватит школ на всю оставшуюся жизнь. Я не создана для того, чтобы сидеть взаперти с большим количеством женщин. И, откровенно говоря, мне не нравятся убийства. О таких вещах забавно читать в газетах или в хорошей книге перед сном. Но действительность не так приятна. Я думаю, – задумчиво прибавила Энн, – что, когда я уеду отсюда в конце семестра, я выйду замуж за Денниса и где-нибудь осяду.

– Деннис? – переспросил Адам. – Это тот, о ком вы мне говорили? Насколько я помню, он бывает по работе в Бирме, Малайе, Сингапуре, Японии и прочих подобных странах. Вам не удастся где-то осесть, если вы выйдете за него замуж, не так ли?

Энн неожиданно рассмеялась:

– Да, наверное, не удастся. Только в физическом, географическом смысле.

– Мне кажется, вы можете выбрать мужа получше Денниса, – заметил Адам.

– Вы делаете мне предложение? – спросила Энн.

– Конечно, нет, – ответил Адам. – Вы – честолюбивая девушка, вы не захотите выйти замуж за скромного садовника, работающего по найму.

– Я подумывала о том, не выйти ли замуж за сотрудника Скотленд-Ярда.

– Я не служу в Скотленд-Ярде, – сказал Адам.

– Нет-нет, конечно, нет, – согласилась Энн. – Давайте сохраним точность выражений. Вы не из Скотленд-Ярда, Шаисту не похищали, в садике все прекрасно... Так оно и есть, – прибавила девушка, оглядываясь вокруг. – Все равно, – прибавила она через несколько мгновений, – я совсем не понимаю, как Шаиста появилась в Женеве, или что там рассказывают. Как она туда попала? Все ваши люди, наверное, очень невнимательны, если позволили вывезти ее из страны.

– На моих устах печать молчания, – ответил Адам.

– Думаю, вы ничего об этом не знаете, – сказала Энн.

– Признаюсь, что нам надо благодарить мосье Пуаро за такую светлую мысль.

– Как, этого смешного человечка, который привез назад Джулию и явился с визитом к мисс Булстроуд?

– Да. Он называет себя детективом-консультантом, – сказал Адам.

– Думаю, он в основном был им раньше, – заметила Энн.

– Я совсем не понимаю, что он задумал, – сказал Адам. – Он даже ездил повидать мою мать, или кто-то из его друзей ездил.

– Вашу мать? – удивилась Энн. – Зачем?

– Понятия не имею. Кажется, этот тип питает какой-то нездоровый интерес к матерям. Он и к матери Дженнифер съездил.

– А он ездил повидаться с матерями мисс Рич и Чедди?

– По-моему, у мисс Рич нет матери, – ответил Адам. – Иначе он поехал бы к ней тоже, без сомнения.

– Мать мисс Чедвик живет в Челтенхэме, она мне говорила, – сказала Энн, – но ей уже больше восьмидесяти лет, по-моему. Бедная мисс Чедвик – она сама выглядит на восемьдесят лет... А вот и она – идет, чтобы поговорить с нами.

Адам поднял взгляд.

– Да, – сказал он, – она очень постарела за последнюю неделю.

– Потому что она очень любит эту школу, – сказала Энн. – Это вся ее жизнь. Ей невыносимо видеть ее падение.

Мисс Чедвик действительно выглядела на десять лет старше, чем в первый день семестра. Ее походка потеряла быстроту и энергичность. Она уже не носилась по школе, радостная и полная жизни. Сейчас женщина подошла к ним, слегка подволакивая ноги.

– Зайдите, пожалуйста, к мисс Булстроуд, – обратилась она к Адаму. – Она хочет отдать какие-то распоряжения насчет сада.

– Мне сначала надо слегка умыться, – ответил Адам, положил свои инструменты и двинулся к сараю.

Энн и мисс Чедвик вместе пошли к дому.

– Кажется, что здесь так тихо, – сказала Энн, оглядываясь по сторонам. – Как в полупустом театральном зале, – задумчиво прибавила она, – когда в кассе тактично продали редким посетителям такие места, чтобы создать впечатление полного зрительного зала.

– Это ужасно, – сказала мисс Чедвик, – ужасно! Ужасно думать, что Мидоубэнк до такого дошел. Я не могу это пережить. Не могу спать по ночам. Все разрушено. Все годы работы, строительства чего-то поистине хорошего...

– Все еще может наладиться, – весело сказала Энн. – У людей очень короткая память, знаете ли.

– Не настолько короткая, – мрачно отозвалась мисс Чедвик.

Энн не ответила. В глубине души она скорее была согласна с мисс Чедвик.

Мадемуазель Бланш вышла из класса, где она проводила урок французской литературы.

Женщина посмотрела на свои часы. Да, у нее еще много времени для того, что она намеревается сделать. В последние дни всегда много свободного времени, когда так мало учащихся...

Мадемуазель Бланш поднялась наверх, в свою комнату, и надела шляпку. Она не из тех, кто выходит из дома без шляпки. Женщина с удовлетворением посмотрела на себя в зеркало. Да, она не из тех, на кого обращают внимание. Ну, в этом есть свои преимущества! Мадемуазель Бланш улыбнулась сама себе. Ей было легко воспользоваться рекомендациями сестры. Даже фотография в паспорте не вызвала подозрений. Было бы очень жаль, если бы все эти отличные рекомендации пропали зря после смерти Анжелы. Анжела действительно любила преподавание. На нее саму оно навевает невыносимую скуку. Зато платят отлично, гораздо больше, чем она сама когда-либо могла заработать. И, кроме того, все прошло невероятно удачно. Будущее будет совсем другим. О да, совсем другим... Скучная мадемуазель Бланш преобразится. Она уже мысленно видела это. Ривьера. Она сама, шикарно одетая, соответственно накрашенная. Все, что нужно в этом мире, – деньги. О да, жизнь станет очень приятной. Стоило приехать в эту отвратительную английскую школу...

Мадемуазель Бланш взяла сумочку, вышла из комнаты и пошла по коридору. Ее взгляд упал на стоящую на коленях женщину, занятую уборкой. Новая приходящая служанка. Полицейская шпионка, конечно. Какие они наивные – думают, что никто не поймет!

С презрительной улыбкой на губах она вышла из дома и пошла по подъездной дороге к воротам. Автобусная остановка находилась почти напротив них. Женщина стояла и ждала. Автобус должен подойти с минуты на минуту.

На этой тихой деревенской дороге людей было очень мало. Стоял автомобиль, над открытым капотом которого склонился мужчина. К живой ограде был прислонен велосипед. Какой-то мужчина ждал автобуса. Тот или другой из них, несомненно, последует за ней. Это будет сделано умело, не слишком открыто. Она это понимала, и ее это не беспокоило. Пусть ее «тень» увидит, куда она едет и что делает.

Пришел автобус. Мадемуазель Бланш села в него и через четверть часа вышла на главной площади городка. Она не стала оглядываться. Перешла дорогу и подошла к витринам большого универмага, где были выставлены новые модели платьев. Плохие модели, провинциальный вкус, подумала она, скривив губы. Но стояла и смотрела на них, словно они ей очень нравились.

Потом она вошла внутрь, сделала пару мелких покупок, потом поднялась на второй этаж и вошла в комнату отдыха для дам. Там стоял письменный стол, несколько стульев и телефонная будка. Она вошла в будку, опустила монеты, набрала нужный номер и подождала, пока ей ответил нужный голос. Затем одобрительно кивнула, нажала кнопку и сказала:

– Говорят из «Мезон Бланш». Вы меня понимаете, «Мезон Бланш». Я должна поговорить по поводу того, что вы мне должны. У вас есть время до завтрашнего вечера. До завтрашнего вечера. Вам следует перевести на счет «Мезон Бланш» в банк «Кредит насьональ» в Лондоне, отделение на Ледбери-стрит, указанную мною сумму. – Она назвала сумму. – Если деньги не поступят, тогда я вынуждена буду сообщить в соответствующие органы о том, что видела ночью двенадцатого числа. Я имею в виду, обратите внимание на мисс Спрингер. У вас немного больше двадцати четырех часов.

Она повесила трубку и вышла из будки в комнату отдыха. В нее только что вошла какая-то женщина. Еще одна покупательница из магазина, вероятно, а может, и нет. Но если и так, то уже слишком поздно что-нибудь подслушать.

Мадемуазель Бланш привела себя в порядок в соседнем туалете, потом пошла и примерила пару блузок, но не купила их; затем снова вышла на улицу, улыбаясь про себя. Заглянула в книжный магазин, потом села в автобус и вернулась в Мидоубэнк.

Она все еще улыбалась про себя, шагая по подъездной дороге. Она очень хорошо все устроила. Сумма, которую она потребовала, была не слишком велика, не настолько, чтобы ее было невозможно собрать за короткое время. И для начала эта сумма вполне ее устроит. Потому что, конечно, в будущем она потребует еще...

Да, это будет очень хороший небольшой источник дохода. Совесть ее не мучила. Она не считала своим долгом сообщить о том, что знала и что видела, в полицию. Спрингер была неприятной женщиной, грубой, mal élevée[25]. Лезла в чужие дела. Ну, она получила по заслугам...

Мадемуазель Бланш немного постояла возле плавательного бассейна. Она смотрела, как ныряет Эйлин Рич. Потом Энн Шапленд тоже поднялась на вышку и нырнула – тоже очень хорошо. Девочки смеялись и визжали.

Прозвенел звонок, и мадемуазель Бланш отправилась проводить урок в одном из младших классов. Девочки были невнимательны и надоедливы, но мадемуазель Бланш сегодня этого почти не замечала. Скоро она навсегда покончит с преподаванием.

Она поднялась в свою комнату, чтобы привести себя в порядок перед ужином. Краем глаза заметила, не обратив на это особого внимания, что вопреки своей обычной привычке бросила халат для садовых работ на стул в углу, а не повесила его на обычное место.

Она наклонилась вперед, рассматривая свое лицо в зеркале. Припудрилась, нанесла губную помаду...

Движение было таким быстрым, что застало ее врасплох. Бесшумным! Профессиональным. Казалось, халат на стуле приподнялся, упал на пол, в одно мгновение за спиной мадемуазель Бланш поднялась рука, держащая мешок с песком, и не успела она открыть рот, чтобы закричать, как этот мешок обрушился с глухим стуком на ее затылок.

Мисс Апджон сидела на обочине дороги на краю глубокого оврага. Она беседовала – частично на французском языке, а частично жестами – с крупной, солидной на вид турчанкой, которая рассказывала ей со всеми подробностями, насколько позволяли трудности общения, о своем последнем выкидыше. Она объяснила, что у нее девять детей. Восемь из них мальчики, и еще было пять выкидышей. Кажется, она радовалась выкидышам не меньше, чем рождению детей.

– А ты? – Турчанка ласково ткнула миссис Апджон в бок. – Combien?[26].. Garçons?[27].. Filles?[28].. Combien?.. – Она подняла руки, готовая загибать пальцы.

– Une fille[29], – ответила миссис Апджон.

– Et garçons?[30]

Понимая, что сейчас сильно упадет в глазах турчанки, миссис Апджон в порыве национальной гордости решилась на лжесвидетельство.

– Cinq[31], – сказала она.

– Cinq garçons? Très bien![32]

Турчанка кивнула с одобрением и уважением. Она прибавила, что, если бы здесь была ее кузина, свободно говорящая по-французски, они могли бы гораздо лучше понять друг друга. Потом она продолжила рассказ о своем последнем выкидыше.

Другие пассажиры расположились вокруг них, закусывая едой из корзин, которые везли с собой. Автобус, на вид довольно потрепанный, стоял под нависшей скалой, а водитель и еще один мужчина копались у него под капотом. Миссис Апджон совершенно потеряла счет времени. Две из дорог перекрыло наводнение, и пришлось ехать в объезд, а один раз они застряли на семь часов, пережидая, когда спадет уровень воды в реке, через которую они переправлялись. До Анкары было не так уж далеко – вот и все, что ей было известно. Она слушала горячее и бессвязное повествование своей новой подруги, пытаясь уловить момент, когда надо с восхищением кивнуть, а когда сочувственно покачать головой.

Ее мысли прервал чей-то голос, совершенно немыслимый в окружающей ее в то время обстановке:

– Миссис Апджон, полагаю?

Миссис Апджон подняла взгляд. Недалеко от них остановился автомобиль. Стоящий напротив нее человек, несомненно, вышел именно из него. Его лицо явно принадлежало англичанину, как и голос. Он был одет в безупречный костюм из серой фланели.

– Боже правый, – сказала миссис Апджон. – Доктор Ливингстон?

– Должно быть, я похож на него, – любезно ответил незнакомец. – Моя фамилия Аткинсон. Я сотрудник консульства в Анкаре. Мы уже два или три дня пытаемся связаться с вами, но дороги перекрыты.

– Вы хотели связаться со мной? Почему? – Миссис Апджон вдруг вскочила на ноги. Все приметы веселой туристки исчезли; теперь она стала олицетворением встревоженной матери. – Джулия? – резко спросила женщина. – Что-то случилось с Джулией?

– Нет-нет, – заверил ее Аткинсон. – С Джулией все в порядке. Дело совсем не в этом. В Мидоубэнке случилась неприятность, и мы хотим отправить вас туда как можно быстрее. Я отвезу вас в Анкару, и вы сможете сесть в самолет примерно через час.

Миссис Апджон открыла рот, потом снова закрыла его. Затем встала и сказала:

– Вам придется достать мою сумку с крыши этого автобуса. – Она повернулась, пожала руку своей спутнице и произнесла: – Мне очень жаль, но я должна вернуться домой.

После этого миссис Апджон помахала рукой остальным пассажирам автобуса как можно более дружелюбно, выкрикнула слова прощания на турецком языке, почти исчерпав свой небольшой запас турецких слов, и приготовилась немедленно последовать за мистером Аткинсоном, не задавая дальнейших вопросов. Последнему пришла в голову мысль, как и многим другим людям до него, что миссис Апджон – очень здравомыслящая женщина.

Мисс Булстроуд смотрела на людей, собравшихся в одной из небольших классных комнат. Там были все ее сотрудницы: мисс Чедвик, мисс Джонсон, мисс Рич и две более молодые учительницы. Энн Шапленд сидела с блокнотом и карандашом на тот случай, если мисс Булстроуд прикажет ей что-то записать. Рядом с директрисой сидел инспектор Келси, а за ним – Эркюль Пуаро. Адам Гудман занял место на своей собственной «ничейной» полосе, между сотрудницами и теми, кого он про себя назвал исполнительной властью.

Мисс Булстроуд встала и заговорила своим хорошо поставленным, решительным голосом.

– Я считаю, что вы все должны, – сказала она, – как мои сотрудники, заинтересованные в благополучии школы, точно знать, как далеко продвинулось расследование. Инспектор Келси сообщил мне о некоторых фактах. Мосье Эркюль Пуаро, у которого есть связи за границей, получил ценную помощь из Швейцарии и сам расскажет вам об этом. Мы пока не дошли до конца расследования, должна сказать с сожалением, но некоторые мелкие вопросы уже прояснились, и я подумала, что вы почувствуете облегчение, узнав, как обстоят дела в данный момент. – Мисс Булстроуд посмотрела на инспектора Келси, и тот встал.

– Официально, – начал он, – я не уполномочен рассказывать вам все, что мне известно. Могу только ободрить вас, сообщив, что мы продвигаемся вперед и начали хорошо себе представлять, кто несет ответственность за три преступления, совершенные в вашей школе. Больше я ничего не скажу. Мой друг Эркюль Пуаро, который не связан официальным обязательством хранить тайну и может свободно излагать вам свои собственные идеи, сообщит вам некоторые сведения, добытые им самим. Я уверен, что вы все лояльны по отношению к Мидоубэнку и мисс Булстроуд и не станете разглашать различные сведения, о которых будет говорить мосье Пуаро и которые не представляют интереса для широкой публики. Чем меньше будет слухов и предположений насчет них, тем лучше, поэтому я попрошу вас никому не рассказывать о тех фактах, которые узнаете сегодня. Это понятно?

– Конечно, – с нажимом произнесла мисс Чедвик. – Конечно, мы все лояльны к Мидоубэнку, нужно полагать.

– Естественно, – сказала мисс Джонсон.

– О да, – подтвердили обе молодые учительницы.

– Я согласна, – сказала Эйлин Рич.

– Тогда, наверное, вам слово, мосье Пуаро?

Эркюль Пуаро встал, широко улыбнулся присутствующим и старательно подкрутил усы. Молодым учительницам внезапно очень захотелось хихикнуть, и они отвели глаза в сторону, плотно сжав губы.

– Это было трудное и тревожное время для всех вас, – начал сыщик. – Прежде всего я хочу, чтобы вы знали, что я это понимаю. Естественно, хуже всех пришлось самой мисс Булстроуд, но вы все страдали. Сначала вы потеряли трех своих коллег, одна из которых проработала здесь долгое время. Я говорю о мисс Ванситтарт. Мисс Спрингер и мадемуазель Бланш, конечно, были новенькими, но я не сомневаюсь, что их смерть стала для вас большим потрясением и печальным событием. Должно быть, вы также страдали от плохих предчувствий, так как казалось, что кто-то объявил вендетту учительницам школы Мидоубэнк. Могу вас заверить – и инспектор Келси тоже это подтвердит, – что это не так. Мидоубэнк по случайному стечению обстоятельств стал центром внимания различных преступных интересов. Здесь появилась, так сказать, кошка среди голубей. Там произошли три убийства и также похищение человека. Сначала я расскажу о похищении, так как в процессе всего расследования этого дела трудность состояла в том, чтобы отсеять все внешние факты, которые, хотя и являлись по сути своей криминальными, не позволяли разглядеть самый важный след – след безжалостного и решительного убийцы среди вас. – Он достал из кармана фотоснимок. – Сначала я покажу вам фотографию.

Келси взял ее, передал мисс Булстроуд, а она, в свою очередь, передала ее сотрудницам. Потом фотография вернулась к Пуаро. Он посмотрел на их лица, совершенно непонимающие.

– Я хочу вас спросить, всех вас: вы узнали девочку на фотографии?

Они все, каждая из них, покачали головой.

– Вы должны были ее узнать, – сказал Пуаро. – Так как это фото принцессы Шаисты, который я получил из Женевы.

– Но это вовсе не Шаиста! – воскликнула мисс Чедвик.

– Вот именно, – сказал Пуаро. – Нити всего этого дела тянутся из Рамата, где, как вам известно, около трех месяцев назад произошел coup d'état[33]. Правителю страны, принцу Али Юсуфу, удалось бежать – его вывез на самолете его личный пилот. Однако их самолет разбился в горах к северу от Рамата, и место крушения обнаружили только в конце года. Пропал определенный предмет большой ценности, который принц Али всегда носил с собой. Его не обнаружили среди обломков самолета, и пошли слухи, что его привезли в нашу страну. Несколько группировок стремились завладеть этим ценным предметом. Один след вел к единственной оставшейся в живых родственнице Али Юсуфа – к его двоюродной сестре, девочке, которая тогда училась в школе в Швейцарии. Казалось вероятным, что, если этот ценный предмет благополучно вывезен из Рамата, его отдадут принцессе Шаисте или ее родственникам и опекунам. Нескольким агентам поручили следить за ее дядей, эмиром Ибрагимом, а другим – присматривать за самой Шаистой. Было известно, что она приедет в Мидоубэнк в этом семестре. Следовательно, было бы естественно, если бы кому-то поручили получить здесь работу – и тщательную слежку за любым человеком, который приблизится к принцессе, за ее письмами и за любыми сообщениями, переданными по телефону. Но потом возникла еще более простая и эффективная идея: похитить Шаисту и прислать одну из их сообщниц в школу под видом принцессы Шаисты. Это можно было сделать, поскольку эмир Ибрагим находился в Египте и не собирался приезжать в Англию до конца лета. Сама мисс Булстроуд раньше не видела девочку, и все переговоры о приеме ее в школу велись через посольство в Лондоне.

План был предельно простым. Настоящая Шаиста покинула Швейцарию в сопровождении представителя посольства в Лондоне. По крайней мере, так предполагалось. В действительности посольству в Лондоне сообщили, что девочка приедет в Лондон в сопровождении представителя швейцарской школы. Настоящую же Шаисту отвезли в очень приятный замок в Швейцарии, где она с тех пор и находится, а совершенно другая девочка приехала в Лондон; там ее встретил представитель посольства в Лондоне и потом привез в школу. Конечно, заменившая Шаисту девушка должна была быть гораздо старше настоящей Шаисты. Но это вряд ли привлекло бы внимание, так как восточные девочки выглядят гораздо старше своего возраста. На эту роль выбрали юную французскую актрису, играющую в театре школьниц.

Я ведь спрашивал, – задумчивым голосом продолжал Эркюль Пуаро, – заметил ли кто-нибудь колени Шаисты. Они являются хорошим указателем на возраст. Колени женщины двадцати трех или двадцати четырех лет невозможно спутать с коленками четырнадцатилетней или пятнадцатилетней девочки. Но, увы, никто не обратил внимания на ее колени.

План оказался не таким удачным, как они надеялись. Никто не пытался связаться с Шаистой, она не получала никаких писем или телефонных звонков, и с течением времени тревога росла. Эмир Ибрагим мог приехать в Англию раньше времени. Он не из тех, кто объявляет о своих планах заранее. Как я понимаю, у него была привычка однажды вечером сказать: «Завтра я лечу в Лондон», – и так и поступить. Следовательно, поддельная Шаиста понимала, что в любой момент может явиться тот, кто знает настоящую Шаисту, особенно после убийства. И поэтому она начала готовить почву для похищения, рассказав о нем инспектору Келси. Конечно, в действительности похищение произошло совсем не так. Как только она узнала, что ее дядя приедет за нею на следующее утро, она передала по телефону короткое сообщение – и за полчаса до настоящей машины приехал роскошный автомобиль с фальшивыми номерами, и Шаисту официально похитили. В действительности, разумеется, ее высадили в первом же большом городе, где она сразу же вернула себе свою собственную личность. Чтобы подтвердить историю похищения, отправили записку с требованием выкупа.

Эркюль Пуаро сделал паузу, затем сказал:

– Это был, как видите, просто ловкий фокус. Вас направили по ложному следу. Вы сосредоточились на похищении здесь, и никому не пришло в голову, что похищение действительно произошло за три недели до этого, в Швейцарии.

В действительности же Пуаро имел в виду, что это не пришло в голову никому, кроме него, но вежливость не позволила ему это сказать.

– Теперь перейдем, – продолжал он, – к гораздо более серьезному вопросу, чем похищение, – к убийству.

Поддельная Шаиста могла, конечно, убить мисс Спрингер, но она не могла убить мисс Ванситтарт и мадемуазель Бланш – у нее не могло быть мотива для этого; да этого от нее и не требовали. Ее роль состояла только в том, чтобы принять ценный сверток, если ей его принесли бы, что казалось вероятным, или получить какие-то сведения о нем.

Теперь вернемся обратно в Рамат, где все началось. В Рамате ходили упорные слухи, что принц Али Юсуф отдал этот ценный сверток Бобу Ролинсону, своему личному пилоту, и что Боб Ролинсон организовал его доставку в Англию. В тот самый день Ролинсон зашел в самый главный отель в Рамате, где остановилась его сестра, миссис Сатклифф, с дочерью Дженнифер. Миссис Сатклифф и Дженнифер куда-то ушли, но Ролинсон поднялся к ним в номер и пробыл там самое меньшее двадцать минут. Это довольно долго при данных обстоятельствах. Он мог, конечно, писать длинное письмо сестре. Но он этого не сделал – оставил только короткую записку, которую можно набросать за пару минут.

Отсюда вытекает полностью оправданный вывод – и к нему пришли несколько различных сторон, – что за то время, пока находился в номере, он спрятал этот объект среди вещей сестры и что она привезла его в Англию. Теперь мы подошли к тому, что я могу назвать раздвоением следа. Одни заинтересованные лица – или, может быть, несколько групп таких лиц – пришли к выводу, что миссис Сатклифф привезла этот предмет в Англию, и в результате ее загородный дом взломали и тщательно обыскали. Это доказывало, что искавший не знал, где именно спрятан этот предмет. Только то, что он хранится где-то у миссис Сатклифф.

Но кто-то другой определенно знал точно, где находится этот предмет, – и я думаю, что в данный момент не причиню вреда следствию, рассказав вам, где в действительности Боб Ролинсон его спрятал. Он спрятал сверток в ручке теннисной ракетки, выдолбив в ней углубление, а потом снова соединил все части вместе настолько ловко, что невозможно было заметить, что он сделал.

Теннисная ракетка принадлежала не его сестре, а ее дочери Дженнифер. Один человек, который точно знал, где тайник, однажды ночью отправился в спортивный павильон, предварительно сделав слепок с ключа и изготовив по нему ключ. В такой поздний час все должны были лежать в кроватях и спать. Но это было не так. Мисс Спрингер увидела свет фонарика в спортивном павильоне из дома и пошла туда, чтобы узнать, в чем дело. Она была сильной, крупной женщиной и не сомневалась в своей способности справиться с тем, что она там увидит. Тот, о ком идет речь, вероятно, перебирал теннисные ракетки в поисках нужной ему. Мисс Спрингер увидела и узнала того, кто обыскивал спортивный павильон, но этот человек был убийцей и не стал колебаться... Он застрелил мисс Спрингер. Однако потом ему пришлось действовать быстро. Выстрел услышали, приближались люди. Во что бы то ни стало убийца должен был выбраться из спортивного павильона незамеченным. Ракетку пришлось пока оставить на своем месте...

Через несколько дней этот человек попробовал завладеть ракеткой другим способом. Незнакомая женщина с притворным американским акцентом подстерегла Дженнифер Сатклифф, когда та возвращалась с теннисного корта, и рассказала ей правдоподобную историю, будто ее родственница прислала ей новую ракетку. Дженнифер без всяких подозрений поверила в эту историю и с радостью обменяла ракетку, которую несла, на новую, дорогую, привезенную незнакомкой. Но было одно обстоятельство, о котором ничего не знала женщина с американским акцентом. За несколько дней до этого Дженнифер Сатклифф поменялась ракетками с Джулией Апджон, и поэтому та, которую унесла незнакомка, была в действительности старой ракеткой Джулии Апджон, хотя на наклейке из липкой ленты на ней стояло имя Дженнифер.

Теперь мы подошли к следующей трагедии. Мисс Ванситтарт, по неизвестной нам причине, но, возможно, связанной с похищением Шаисты, случившимся в тот день, взяла фонарик и пошла в спортивный павильон после того, как все легли спать. Кто-то последовал за ней туда и нанес ей удар дубинкой или мешком с песком, когда она наклонилась у шкафчика Шаисты. Снова преступление было обнаружено почти немедленно – мисс Чедвик увидела свет в спортивном павильоне и поспешила туда.

Полицейские опять наводнили спортивный павильон, и снова убийца лишился возможности обыскать и осмотреть теннисные ракетки. Но к этому времени Джулия Апджон, умная девочка, все обдумала и пришла к логичному выводу, что та ракетка, которая находится у нее и которая раньше принадлежала Дженнифер, почему-то имеет большую ценность. Она по собственной инициативе осмотрела ее, обнаружила, что ее предположение было верным, и привезла мне содержимое ракетки. Эти предметы, – сказал Эркюль Пуаро, – сейчас находятся на хранении в сейфе, и их судьба теперь уже не наша забота.

Он помолчал, потом продолжил:

– Остается рассмотреть третью трагедию. Что знала или о чем подозревала мадемуазель Бланш, мы никогда не узнаем. Возможно, она увидела, как какой-то человек выходил из дома в ночь убийства мисс Спрингер. В любом случае ей была известна личность убийцы. Но она никому об этом не говорила. Она планировала получить деньги в обмен на свое молчание... Нет ничего опаснее, – с чувством произнес Пуаро, – чем шантажировать человека, который уже дважды убил. Может быть, мадемуазель Бланш приняла свои собственные меры предосторожности, но, какими бы они ни были, их оказалось недостаточно. Она назначила встречу с убийцей и была убита.

Сыщик снова сделал паузу.

– Итак, – сказал он, оглядывая всех присутствующих, – вы выслушали отчет об этом деле.

Они все смотрели на него. Их лица, которые сначала выражали интерес, удивление, волнение, теперь, казалось, замерли в одинаковом спокойствии, словно люди были слишком испуганы и поэтому не выражали никаких эмоций. Пуаро кивнул им.

– Да, – сказал он. – Я знаю, что вы чувствуете. Вы уже почти все поняли, не так ли? Поэтому мы с инспектором Келси и мистером Адамом Гудманом наводили справки. Мы должны были выяснить, понимаете ли, находится ли до сих пор кошка среди голубей! Вы понимаете, что я имею в виду? Находится ли здесь человек, проникший в школу под чужим именем?

Тихий ропот пробежал среди слушателей; они бросали быстрые косые взгляды по сторонам, словно хотели посмотреть друг на друга, но не смели.

– Рад вас успокоить, – сказал Пуаро. – В данный момент, все присутствующие здесь являются именно теми, за кого себя выдают. Мисс Чедвик, например, – это мисс Чедвик, в этом нет никаких сомнений; она здесь столько, сколько лет самому Мидоубэнку. Мисс Джонсон тоже явно мисс Джонсон. Мисс Рич – это мисс Рич. Мисс Шапленд – это мисс Шапленд. Мисс Роуэн и мисс Блейк – это мисс Роуэн и мисс Блейк. Пойдем дальше, – продолжал Пуаро, поворачивая голову. – Адам Гудман, который работает в саду, если и не носит имя Адам Гудман, – по крайней мере, именно тот человек, чье имя стоит на его документах. Но куда это нас приведет? Мы должны искать не того, кто маскируется под другого человека, но того, подлинная личность которого – это личность убийцы.

В комнате стало очень тихо. В воздухе повисла угроза.

Пуаро продолжал:

– Прежде всего нам нужен тот, кто находился в Рамате три месяца назад. Только при одном условии можно было узнать о предмете, спрятанном в теннисной ракетке. Должно быть, этот человек видел, как его там прятал Боб Ролинсон. Вот и всё. Так кто же из всех присутствующих здесь был в Рамате три месяца назад? Мисс Чедвик была здесь, мисс Джонсон была здесь. – Его взгляд остановился на двух молодых преподавательницах. – Мисс Роуэн и мисс Блейк были здесь.

Он поднял указательный палец.

– Но мисс Рич – мисс Рич в прошлом семестре здесь не было, не так ли?

– Я... нет, я болела, – поспешно заговорила мисс Рич. – Я отсутствовала весь семестр.

– Об этом мы узнали только несколько дней назад, – сказал Пуаро. – Кто-то случайно упомянул об этом. Когда вас сначала расспрашивали полицейские, вы просто сказали, что работаете в Мидоубэнке полтора года. Это, само по себе, правда. Но вы отсутствовали в прошлом семестре. Вы могли побывать в Рамате, и я думаю, вы действительно ездили в Рамат. Будьте осторожны – это можно проверить по вашему паспорту, вы же понимаете...

Несколько секунд все молчали, потом Эйлин Рич подняла глаза.

– Да, – тихо произнесла она. – Я была в Рамате. Почему бы и нет?

– Зачем вы ездили в Рамат, мисс Рич?

– Вы уже знаете. Я была больна. Мне посоветовали отдохнуть, поехать за границу. Я написала мисс Булстроуд и объяснила, что мне придется взять отпуск на семестр. Она меня поняла.

– Это правда, – подтвердила мисс Булстроуд. – К письму прилагалась справка от врача, в которой говорилось, что мисс Рич не рекомендуется возвращаться к выполнению своих обязанностей раньше следующего семестра.

– Поэтому вы поехали в Рамат? – спросил Эркюль Пуаро.

– Почему я не могла поехать в Рамат? – задала вопрос Эйлин Рич, голос ее слегка дрожал. – Школьным учителям предлагали дешевые билеты. Мне нужен был отдых. Мне хотелось погреться на солнышке. Я поехала в Рамат. Провела там два месяца. Почему бы не поехать? Почему, позвольте спросить?

– Вы никогда не упоминали, что находились в Рамате во время революции.

– А зачем мне было об этом упоминать? Какое это имеет отношение к любой из здешних обитательниц? Я никого не убивала, говорю я вам. Я никого не убивала.

– Вас узнали, – сказал Эркюль Пуаро. – Опознали не точно, но опознали. Та девочка, Дженнифер, не была уверена. Она сказала, что, по ее мнению, она видела вас в Рамате, но решила, что это не могли быть вы, потому что, сказала она, та женщина, которую она видела, была толстой, а не худой. – Он подался вперед, его глаза впились в лицо Эйлин. – Что вы можете на это сказать, мисс Рич?

Женщина резко обернулась.

– Я понимаю, что вы пытаетесь доказать! – закричала она. – Вы пытаетесь доказать, что не тайный агент или кто-то вроде него совершил эти убийства. Что это была женщина, которая просто случайно оказалась там и случайно увидела, как эти ценности спрятали в теннисной ракетке. Которая поняла, что эта девочка едет в Мидоубэнк и у нее будет возможность самой забрать спрятанные ценности. Но я вам говорю, это неправда!

– Да, я думаю, именно так и произошло, – сказал Пуаро. – Кто-то увидел, как прятали драгоценности, и забыл все свои обязанности и интересы, решив завладеть ими!

– Это неправда, говорю я вам. Я ничего не видела...

– Инспектор Келси. – Пуаро повернул голову.

Полицейский кивнул, подошел к двери, открыл ее, и в комнату вошла миссис Апджон.

– Здравствуйте, мисс Булстроуд, – поздоровалась миссис Апджон, вид у нее был довольно смущенный. – Простите мой неопрятный вид, но еще вчера я находилась где-то возле Анкары и только что прилетела домой. Я ужасно выгляжу, и у меня совсем не было времени помыться или хоть что-то сделать.

– Это не имеет значения, – сказал Пуаро. – Мы хотим вас кое о чем спросить.

– Миссис Апджон, – заговорил Келси, – когда вы приехали сюда и привезли свою дочь в школу, вы тогда находились в гостиной мисс Булстроуд и выглянули в окно, в то окно, которое выходит на подъездную дорогу. У вас вырвалось восклицание, как будто вы узнали человека, которого там увидели. Это правда?

Миссис Апджон изумленно посмотрела на него.

– Когда я находилась в гостиной мисс Булстроуд? Я выглянула... о да, конечно! Да, я действительно кое-кого увидела.

– И вас удивило то, что вы его увидели?

– Ну да, очень... Видите ли, все это было так много лет назад...

– Вы говорите о том времени, когда вы работали в разведке, перед концом войны?

– Да. Это было примерно пятнадцать лет назад. Конечно, она выглядела гораздо старше, но я сразу же ее узнала. И удивилась, что ей здесь делать.

– Миссис Апджон, посмотрите, прошу вас, на присутствующих в этой комнате и скажите мне, видите ли вы эту женщину здесь и сейчас?

– Да, конечно, – ответила миссис Апджон. – Я увидела ее, как только вошла. Вот она.

Она вытянула руку и показала пальцем. Инспектор Келси действовал быстро, и Адам тоже, но они оказались недостаточно быстрыми. Энн Шапленд вскочила. Она держала в руке маленький, опасный на вид автоматический пистолет, из которого целилась прямо в миссис Апджон. Мисс Булстроуд резко рванулась вперед, быстрее обоих мужчин, но еще проворнее оказалась мисс Чедвик. Она пыталась заслонить собой не миссис Апджон, а женщину, стоящую между Энн Шапленд и миссис Апджон.

– Нет, не надо! – закричала Чедди и бросилась на мисс Булстроуд как раз в тот момент, когда раздался выстрел.

Мисс Чедвик пошатнулась, потом медленно осела на пол. Мисс Джонсон подбежала к ней. Адам и Келси уже схватили Энн Шапленд. Та боролась, как дикая кошка, но они вырвали у нее оружие.

Миссис Апджон произнесла, задыхаясь:

– Говорили, что она убийца. Хотя она была такой юной... Она была одним из их самых опасных агентов. Ее кодовое имя – Анжелика.

– Ты, лживая тварь! – Энн Шапленд буквально выплюнула эти слова.

– Она не лжет, – сказал Эркюль Пуаро. – Вы опасны. Вы всегда вели опасную жизнь. До этого момента ваша настоящая личность не вызывала подозрений. Все должности, которые вы занимали под своим настоящим именем, были настоящей работой, и вы ее выполняли очень умело, но поступали на такую работу с определенной целью, и этой целью был сбор информации. Вы работали в нефтяной компании, у археолога, работа которого требовала поездок в определенные части света, у актрисы, покровителем которой был видный политик. Уже с семнадцати лет вы стали агентом, но работали на самых разных хозяев. Ваши услуги можно было купить, и за них очень дорого платили. Вы играли двойную роль. Большинство заданий вы выполняли под своим собственным именем, но были некоторые другие, для выполнения которых вы принимали другие облики. Это происходило в те отрезки времени, когда вам якобы приходилось уезжать домой и ухаживать за матерью.

Но я сильно подозреваю, мисс Шапленд, что та пожилая женщина, которую я навестил, живущая в маленькой деревне с сиделкой-компаньонкой, которая за ней ухаживает, пожилая женщина, действительно психически нездоровая, со спутанным сознанием, – вовсе не ваша мать. Она служила для вас предлогом, чтобы отлучаться с работы и уезжать от друзей. Те три месяца этой зимой, которые вы провели у своей «матери», когда ей якобы «стало хуже», охватывают время, когда вы ездили в Рамат. Не под именем Энн Шапленд, а под именем Анжелики де Торедо, испанки или почти испанки, танцовщицы кабаре. Вы занимали в отеле номер рядом с номером миссис Сатклифф, и каким-то образом вам удалось подсмотреть, как Боб Ролинсон прятал драгоценные камни в ракетке. У вас не было возможности заполучить эту ракетку тогда, так как началась внезапная эвакуация всех британцев, но вы прочли ярлыки на багаже, и легко было отыскать его владельцев. Получить должность секретарши в школе оказалось нетрудно. Я навел справки: вы заплатили внушительную сумму денег бывшей секретарше мисс Булстроуд за то, что она освободила эту должность под предлогом «нервного срыва». А у вас была готова вполне правдоподобная история. Вам поручили написать серию статей о знаменитой школе для девочек на основе наблюдений «изнутри».

Все это казалось вам очень легким, не так ли? Если пропадет ракетка одной из девочек, что с того? Или еще проще: вы пойдете ночью в спортивный павильон и достанете камни. Но вы не учитывали мисс Спрингер. Возможно, она уже видела, как вы рассматриваете ракетки. Возможно, она просто случайно проснулась той ночью. Мисс Спрингер пошла за вами туда, и вы ее застрелили. Позже мадемуазель Бланш попыталась вас шантажировать, и вы ее убили. Для вас это естественно – убивать, не так ли?

Он умолк. Монотонным, официальным голосом инспектор Келси зачитал арестованной ее права.

Женщина не слушала. Повернувшись к Эркюлю Пуаро, она тихим голосом выплеснула поток выражений, шокировавших всех присутствовавших.

– Фу! – произнес Адам, когда Келси увел ее из комнаты. – А я-то считал ее милой девушкой...

Мисс Джонсон стояла на коленях возле мисс Чедвик.

– Боюсь, она серьезно ранена, – сказала она. – Лучше не трогать ее, пока не придет врач.

Миссис Апджон, бродя по коридорам школы Мидоубэнк, забыла волнующую сцену, участницей которой только что стала. В этот момент она была лишь матерью, которая ищет своего ребенка. Женщина обнаружила дочь в пустом классе. Джулия склонилась над столом, слегка высунув язык, и увлеченно трудилась над сочинением.

Она подняла глаза и вздрогнула. Потом бросилась к матери и обняла ее.

– Мамочка!

Затем, со свойственной ее возрасту застенчивостью, стыдясь своей несдержанности, она разжала руки и заговорила нарочито небрежным тоном, даже почти с упреком:

– Что-то ты слишком рано вернулась, мамочка!

– Я прилетела обратно, – ответила миссис Апджон, почти оправдываясь, – из Анкары.

– Вот как! – сказала Джулия. – Ну, я рада, что ты вернулась.

– Да, – согласилась миссис Апджон. – Я тоже очень рада.

Они смотрели друг на друга смущенно.

– Что ты тут делаешь? – спросила миссис Апджон, подходя ближе.

– Пишу сочинение для мисс Рич, – ответила Джулия. – Она задает такие интересные темы.

– Какая тема на этот раз? – спросила миссис Апджон. Она наклонилась над столом.

Тема была написана наверху страницы. Ниже стояли девять или десять строчек, написанных неровным, размашистым почерком Джулии. «Сравнение отношения Макбета и леди Макбет к убийству», – прочла миссис Апджон.

– Ну, – с сомнением в голосе сказала она, – эту тему нельзя не признать злободневной.

Она прочла начало эссе дочери. «Макбету, – написала Джулия, – нравилась мысль об убийстве, и он много о нем думал, но ему нужен был толчок, чтобы он начал действовать. Когда он начал, то ему понравилось убивать людей, и у него исчезли сомнения и страхи. Леди Макбет же была просто жадной и честолюбивой. Ей было безразлично, что надо делать, чтобы получить то, чего ей хочется. Но когда она это сделала, то обнаружила, что ей все-таки это не нравится».

– Язык у тебя не слишком элегантный, – сказала миссис Апджон. – Мне кажется, тебе надо его немного отшлифовать, но в чем-то ты, несомненно, права.

Инспектор Келси заговорил почти жалобным тоном.

– Вам-то хорошо, Пуаро. Вы можете говорить и делать много такого, чего не можем мы, и я признаю, что вы поставили хороший спектакль. Застали ее врасплох, заставили поверить, что мы нацелились на Рич, а затем внезапно появилась миссис Апджон, и это заставило ее потерять голову... Слава богу, что она сохранила этот пистолет после того, как застрелила Спрингер. Если окажется, что пуля соответствует...

– Она будет соответствовать, mon ami[34], непременно, – сказал Пуаро.

– Тогда мы арестуем ее за убийство мисс Спрингер. И, насколько я понимаю, мисс Чедвик в очень тяжелом состоянии... Но, послушайте, Пуаро, я все же не понимаю, как она могла убить мисс Ванситтарт. Это физически невозможно. У нее железное алиби, если только молодой Рэтбоун и все служащие «Ле Нид Соваж» не в сговоре с нею.

Пуаро покачал головой.

– О нет, – сказал он. – Ее алиби абсолютно надежно. Да, она убила мисс Спрингер и мадемуазель Бланш. Но мисс Ванситтарт... – Бельгиец на мгновение заколебался, посмотрел на мисс Булстроуд, которая сидела и слушала его. – Мисс Ванситтарт убила мисс Чедвик.

– Мисс Чедвик? – воскликнули в один голос директриса и полицейский.

Пуаро кивнул:

– Я в этом уверен.

– Но... почему?

– Я думаю, – ответил сыщик, – что мисс Чедвик слишком любила Мидоубэнк... – Его взгляд снова остановился на мисс Булстроуд.

– Понимаю, – сказала та. – Да, да, я понимаю... Мне следовало знать. – Она помолчала. – Вы хотите сказать, она...

– Я хочу сказать, что она начинала здесь вместе с вами, что она всегда считала Мидоубэнк вашим с ней совместным рискованным начинанием.

– В каком-то смысле так оно и было, – согласилась мисс Булстроуд.

– Совершенно верно, – сказал Пуаро. – Но это только финансовый аспект. Когда вы завели разговор об уходе на покой, она считала себя вашей преемницей.

– Но она слишком стара, – возразила мисс Булстроуд.

– Да, – ответил Пуаро, – она слишком стара и не подходит на роль директрисы. Но сама она так не считала. Мисс Чедвик думала, что, когда вы уйдете, она станет директрисой Мидоубэнка, что само собой разумеется. А потом она обнаружила, что это не так. Что вы рассматриваете другого человека, что вы остановились на Элинор Ванситтарт. А мисс Чедвик любила Мидоубэнк. Она любила школу и не любила Элинор Ванситтарт. Я думаю, под конец она ее возненавидела.

– Это возможно, – согласилась мисс Булстроуд. – Да, Элинор Ванситтарт была... как бы это сказать... она всегда была очень самодовольной, относилась ко всему с чувством превосходства. Это трудно вынести, если ты ревнуешь. Вы ведь это имеете в виду, правда? Чедди ревновала.

– Да, – ответил Пуаро. – Она ревновала Мидоубэнк, и ревновала его к мисс Ванситтарт. Ей невыносимо было думать о Мидоубэнке и мисс Ванситтарт как о едином целом. А затем, вероятно, что-то в вашем поведении навело ее на мысль, что вы собираетесь изменить свое решение...

– Я действительно собиралась, – ответила мисс Булстроуд. – Но не в ее пользу, как, возможно, считала Чедди. Собственно говоря, я стала думать о более молодой преемнице, чем мисс Ванситтарт... Я обдумала это, потом сказала: «Нет, она слишком молода...». Это произошло в присутствии Чедди, я помню.

– И она решила, что вы говорите о мисс Ванситтарт. Что вы считаете ее слишком молодой. Мисс Чедвик была полностью с вами согласна. Она думала, что ее опыт и мудрость, которой она обладает, гораздо важнее. Но потом в конце концов вы вернулись к своему первоначальному решению – выбрали Элинор Ванситтарт как верную кандидатуру и оставили ее руководить школой на эти выходные. Вот что, по-моему, произошло. В ту ночь воскресенья мисс Чедвик не спалось, она встала и увидела свет на теннисном корте. Она пошла туда, как и рассказывала. Только одно в ее истории отличается от реальных событий. Она взяла с собой не клюшку для гольфа. Она взяла один из мешков с песком из кучи в холле. Мисс Чедвик шла туда, готовясь к встрече с грабителем, с тем человеком, который во второй раз проник в спортивный павильон. Она держала наготове мешок с песком, чтобы защищаться, если он на нее нападет. И что она обнаружила? Она увидела Элинор Ванситтарт, стоящую на коленях перед шкафчиком, и подумала, возможно (ведь я, – заметил между прочим Пуаро, – хорошо умею проникать в мысли других людей), она подумала: если бы я была вором, грабителем, то подошла бы к ней сзади и ударила ее по голове. И когда эта мысль пришла ей в голову, почти не сознавая, что делает, она подняла мешок с песком и ударила. И вот Элинор Ванситтарт мертва, она убрала ее с дороги. Тогда, я думаю, мисс Чедвик пришла в ужас от своего поступка. И с тех пор это ее терзало, потому что она не была прирожденной убийцей. Ею руководили, как и некоторыми другими людьми, ревность и одержимость. Одержимость Мидоубэнком. Теперь, когда Элинор Ванситтарт умерла, она была совершенно уверена, что станет вашей преемницей в Мидоубэнке. Поэтому она не призналась. Она рассказала всё полицейским точно так, как это произошло, кроме одного существенного факта – что именно она нанесла удар. Но когда ее спросили о клюшке для гольфа, которую, наверное, взяла с собой мисс Ванситтарт, так как нервничала после всего, что случилось, мисс Чедвик быстро ответила, что это она принесла ее туда. Поскольку не хотела, чтобы вы хоть на секунду подумали, что это она держала в руках мешок с песком.

– Почему Энн Шапленд тоже выбрала мешок с песком для убийства мадемуазель Бланш? – спросила мисс Булстроуд.

– Во-первых, она не могла рисковать и стрелять из пистолета в здании школы, а во‑вторых, мисс Шапленд – очень умная молодая женщина. Она хотела связать это третье убийство со вторым, на время которого у нее было алиби.

– Я не совсем понимаю, что делала сама Элинор Ванситтарт в спортивном павильоне, – сказала мисс Булстроуд.

– Думаю, можно догадаться. Вероятно, ее гораздо больше встревожило исчезновение Шаисты, чем она позволяла себе показать. Она была так же расстроена, как и мисс Чедвик. В каком-то смысле для нее это было даже хуже, потому что вы оставили ее за старшую, и похищение произошло именно тогда, когда ответственность лежала на ней. Более того, она долго не хотела серьезно отнестись к нему из-за нежелания посмотреть в лицо фактам.

– Значит, за мощным фасадом скрывалась слабость, – задумчиво произнесла мисс Булстроуд. – Я иногда это замечала.

– Она тоже, я думаю, не могла уснуть. И, думаю, тайком пошла в спортивный павильон, чтобы осмотреть шкафчик Шаисты на всякий случай: вдруг там окажется какая-нибудь улика, относящаяся к исчезновению девочки?

– Кажется, у вас на все есть объяснение, мосье Пуаро.

– Это его особенность, – с легким злорадством заметил инспектор Келси.

– А какой смысл был заставлять Эйлин Рич рисовать портреты разных сотрудниц школы?

– Я хотел проверить способность Дженнифер узнавать лица людей. Вскоре я убедился, что девочка настолько полностью занята своими собственными делами, что удостаивает незнакомых людей лишь самого поверхностного взгляда, замечает только внешние детали. Она не узнала изображение мадемуазель Бланш с другой прической. Значит, очень возможно, она не узнала бы Энн Шапленд, которую как вашу секретаршу редко видела вблизи.

– Вы думаете, что той женщиной с ракеткой была сама Энн Шапленд?

– Да. Все это делала одна женщина. Вы помните тот день, когда хотели вызвать ее, чтобы послать за Джулией, но в конце концов, так как на звонок никто не ответил, вы послали девочку найти Джулию. Энн привыкла быстро менять внешность. Светлый парик, нарисованные карандашом другие брови, безвкусное платье и шляпка. Ей нужно было лишь отлучиться от своей пишущей машинки на двадцать минут. Глядя на умные рисунки мисс Рич, я понял, как легко женщине изменить свой облик чисто внешними средствами.

– Мисс Рич, интересно... – Вид у мисс Булстроуд был задумчивый.

Пуаро бросил взгляд на инспектора Келси, и инспектор сказал, что ему надо идти.

– Мисс Рич? – повторила мисс Булстроуд.

– Пошлите за ней, – посоветовал Пуаро. – Это лучше всего.

Эйлин Рич пришла. Вид у нее был бледный и немного вызывающий.

– Вы хотите узнать, – обратилась она к мисс Булстроуд, – что я делала в Рамате?

– Мне кажется, я имею об этом представление, – ответила мисс Булстроуд.

– Именно так, – сказал Пуаро. – Детям сегодня известны все факты жизни, но их глаза часто сохраняют невинность.

Он прибавил, что ему тоже пора уходить, и выскользнул из комнаты.

– В этом было дело, да? – спросила мисс Булстроуд, ее голос звучал отрывисто и деловито. – Дженнифер говорила просто «толстая». Она не поняла, что видела беременную женщину.

– Да, – ответила Эйлин Рич. – В этом. Я собиралась рожать ребенка. Я не хотела уходить с этой работы. Я продержалась всю осень, но потом беременность стала заметной. Я взяла у врача справку, что не могу продолжать работу, и сказалась больной. Потом уехала за границу, в отдаленное место, где, как мне казалось, я вряд ли встречу кого-то из знакомых. Потом вернулась в нашу страну, и родился ребенок – мертвый. В этом семестре я вернулась в школу и надеялась, что никто никогда не узнает... Но вы теперь понимаете, правда, почему я сказала, что мне придется отказаться от вашего предложения партнерства, если вы его сделаете? Только теперь, когда школа в таком катастрофическом положении, я подумала, что все же смогу его принять.

Она помолчала и прибавила равнодушным тоном:

– Вы хотите, чтобы я ушла сразу же? Или подождала до конца семестра?

– Вы останетесь до конца семестра, – ответила мисс Булстроуд, – а если здесь начнется новый семестр, на что я все еще надеюсь, вы вернетесь.

– Вернусь? – переспросила Эйлин Рич. – Вы хотите сказать, что я вам еще нужна?

– Конечно, нужны, – сказала мисс Булстроуд. – Вы никого не убили, правда? Вы не помешались на драгоценностях и не планировали убийство, чтобы заполучить их? Я вам скажу, что вы сделали. Вероятно, вы слишком долго не давали воли своим инстинктам. Появился мужчина, вы в него влюбились и родили ребенка. Полагаю, вы не могли вступить в брак.

– О браке никогда и речи не шло, – ответила Эйлин Рич. – Я это знала. Это не его вина.

– Тогда прекрасно, – сказала мисс Булстроуд. – У вас был роман и ребенок. Вы хотели иметь ребенка?

– Да, – ответила Эйлин Рич. – Я его хотела.

– Ничего не поделаешь, – заявила директриса. – А теперь я вам кое-что скажу. Я считаю, что, несмотря на ваш роман, ваше истинное призвание в жизни – преподавание. Думаю, ваша профессия значит для вас больше, чем значила бы обычная жизнь женщины с мужем и детьми.

– О да, я в этом уверена. Я всегда это знала. Это то, чем мне хочется заниматься, это настоящая страсть моей жизни.

– Так не делайте глупости, – сказала мисс Булстроуд. – Я вам делаю очень хорошее предложение. То есть если все наладится. Мы вместе с вами потратим два или три года на то, чтобы вернуть прежнее положение Мидоубэнку. У вас будут идеи, отличные от моих, насчет того, что следует предпринять. Я выслушаю их. Может быть, даже приму некоторые из них. Полагаю, вы хотите, чтобы в Мидоубэнке кое-что было другим?

– Да, кое-что, – призналась Эйлин Рич. – Не стану притворяться. Я хочу сделать больший упор на приеме тех девочек, которые действительно важны для школы.

– А! – сказала мисс Булстроуд. – Понимаю. Вам не нравится прослойка снобов?

– Да, – ответила Эйлин. – Мне кажется, она все портит.

– Вы не понимаете: небольшая часть снобов нужна для того, чтобы иметь в ученицах таких девочек, каких вы хотите. Знаете, их не так уж и много. Несколько детей иностранных правителей, несколько детей знаменитостей – и все, все глупые родители этой страны и других стран хотят отдать своих дочерей в Мидоубэнк. Из кожи вон лезут, чтобы их дочерей приняли сюда. А что в результате? Огромный список ожидающих своей очереди, и я смотрю на этих девочек, вижу их – и выбираю! Есть такая возможность, понимаете? Я выбираю своих девочек. Я выбираю их очень тщательно: некоторых – за характер, некоторых – за мозги, некоторых – за чисто научный склад ума. Некоторых – потому, что считаю, что у них не было возможностей, но из них можно сделать нечто стоящее. Вы молоды, Эйлин. У вас полно идеалов, для вас важно преподавание и его этическая сторона. Вы видите будущее совершенно правильно. Важны именно девочки, но если вы хотите преуспеть в чем-то, нужно также быть хорошим торговцем. Идеи ничем не отличаются от другого товара. Их нужно правильно продать. Нам придется в будущем проделать очень сложную работу, чтобы снова поднять Мидоубэнк. Мне надо будет подцепить на крючок нескольких человек, бывших учениц, надавить на них, упросить их, заставить отправить сюда своих дочерей. А потом придут и другие. Позвольте мне использовать свои уловки, а потом будете поступать по-своему. Мидоубэнк будет продолжать работу – и станет прекрасной школой.

– Он станет самой чудесной школой в Англии, – с энтузиазмом согласилась с ней мисс Рич.

– Хорошо, – сказала мисс Булстроуд. – И еще, Эйлин, я должна заставить вас сделать соответствующую стрижку и прическу. По-видимому, вы не справляетесь с этим пучком. А теперь, – произнесла она другим голосом, – я должна пойти к Чедди.

Директриса вошла и подошла к кровати. Мисс Чедвик лежала очень неподвижная и бледная. В ее лице не осталось ни кровинки. Казалось, сама жизнь вытекла из нее. Рядом сидел полицейский с блокнотом, а мисс Джонсон сидела по другую сторону от кровати. Она посмотрела на мисс Булстроуд и слегка покачала головой.

– Привет, Чедди, – сказала директриса и взяла ее безжизненную руку в свои ладони.

Мисс Чедвик открыла глаза.

– Я хотела сказать тебе, – произнесла она, – Элинор, это... это была я.

– Да, дорогая, я знаю, – ответила мисс Булстроуд.

– Я ревновала, – сказала Чедди. – Я хотела...

– Я знаю, – перебила ее директриса.

Слезы медленно покатились по щекам мисс Чедвик.

– Это так ужасно... я не хотела... не знаю, как я могла сделать такое!

– Не думай больше об этом, – ответила ей мисс Булстроуд.

– Но я не могу... ты никогда... я никогда себя не прощу...

– Послушай, дорогая, – сказала мисс Булстроуд. – Ты спасла мне жизнь, знаешь ли. Мне и этой милой женщине, миссис Апджон. Это чего-то стоит, не так ли?

– Я только хотела бы... – прошептала мисс Чедвик, – я могла бы отдать свою жизнь за вас обеих. Тогда все было бы в порядке...

Мисс Булстроуд смотрела на нее с глубокой жалостью. Мисс Чедвик глубоко вздохнула, улыбнулась, слегка повернула голову на бок – и умерла...

– Ты и отдала свою жизнь, моя дорогая, – мягко сказала мисс Булстроуд. – Надеюсь, ты это понимаешь – теперь.

– К вам пришел какой-то мистер Робинсон, сэр.

– А! – воскликнул Эркюль Пуаро, протянул руку, взял со стола лежащее перед ним письмо и задумчиво посмотрел на него. – Пригласите его, Жорж.

Письмо состояло всего из нескольких строчек:

Пуаро положил письмо и встал, когда мистер Робинсон вошел в комнату. Он поклонился, пожал ему руку и указал на кресло.

Мистер Робинсон сел, достал носовой платок, вытер свое большое желтое лицо и заметил, что день сегодня теплый.

– Надеюсь, вам не пришлось идти сюда пешком по такой жаре?

Казалось, Пуаро ужаснула сама мысль об этом. Повинуясь естественному ходу этой мысли, он поднял руку и потрогал усы, но тут же убедился, что они не потеряли форму.

Мистер Робинсон также пришел в ужас от этой мысли:

– Нет, нет, что вы! Я приехал в своем «Роллс-Ройсе». Но эти пробки... Иногда сидишь в них по полчаса.

Пуаро с сочувствием кивнул.

Наступила пауза, которая следует после одной части беседы перед началом второй части.

– Я с интересом услышал – разумеется, ходит много разных слухов, и большинство из них не соответствуют действительности, – что вы занимались происшествием в школе для девочек.

– А! – сказал Пуаро. – Это... – Он откинулся на спинку стула.

– Мидоубэнк, – задумчиво произнес мистер Робинсон. – Одна из самых лучших школ в Англии.

– Это прекрасная школа.

– Сейчас? Или была ею?

– Надеюсь на первое.

– Я тоже надеюсь, – согласился мистер Робинсон. – Боюсь, она висит на волоске. Ну, нужно делать то, что в твоих силах. Небольшая финансовая поддержка, чтобы пережить определенный неизбежный период упадка... Несколько тщательно отобранных новых учениц... Я пользуюсь некоторым влиянием в европейских кругах.

– Я тоже постарался использовать свой дар убеждения в определенных кругах. Может быть, как вы говорите, мы сможем пережить этот период. К счастью, у людей короткая память.

– Нужно на это надеяться. Но следует признать, что произошедшие там события могут стать потрясением для нервов любящих мам – и пап тоже. Учительница физкультуры, учительница французского, и еще одна учительница – все убиты.

– Да, вы правы.

– Я слышал – ведь ходит много слухов, – продолжал мистер Робинсон, – что у этой несчастной молодой женщины, которая их убила, была какая-то фобия, она с детства ненавидела школьных учительниц. Несчастливое школьное детство. Психиатры красочно распишут этот диагноз. По крайней мере, постараются добиться вердикта о неполной вменяемости, как это сейчас называется.

– Такая линия защиты представляется самой лучшей, – ответил Пуаро. – Вы меня простите, но буду надеяться, что она не принесет успеха.

– Я с вами полностью согласен. Абсолютно хладнокровная убийца. Но они сделают упор на ее отличные рекомендации, на ее работу секретаршей у разных известных людей, на ее военный послужной список – кажется, в контрразведке...

Мистер Робинсон произнес последние слова с некоторым нажимом, и в его голосе прозвучали вопросительные интонации.

– Она работала очень хорошо, по-моему, – произнес он более отрывистым тоном. – Такая молодая, но талантливая, и была очень полезна – обеим сторонам. Это было ее призвание, и ей следовало его придерживаться. Но я могу понять такое искушение – сыграть в одиночку и получить большой приз... – Он медленно прибавил: – Очень большой приз.

Бельгиец кивнул.

Мистер Робинсон наклонился вперед:

– Где они, мистер Пуаро?

– Я думаю, вы знаете, где они.

– Ну, откровенно говоря, да. Банки – такие полезные учреждения, не так ли?

Сыщик улыбнулся.

– Нам ни к чему говорить обиняками, не так ли? Что вы намерены с ними делать?

– Я ждал.

– Чего ждали?

– Скажем так – предложений.

– Да, понимаю.

– Поскольку они не принадлежат мне, я бы хотел вручить их тому, кому они принадлежат. Но это непросто, если я правильно оцениваю положение.

– Правительства всегда попадают в весьма сложное положение, – сказал мистер Робинсон. – Уязвимое, так сказать. Когда речь идет о нефти, стали, уране, кобальте и остальных природных ресурсах, международные отношения приобретают крайнюю деликатность. Лучше всего было бы иметь возможность заявить, что правительство Ее Величества не имеет совершенно никакой информации по этому вопросу.

– Но я не могу хранить этот важный вклад в своем банке бесконечно долго.

– Совершенно верно. Вот почему я приехал предложить вам передать его мне.

– Вот как! – произнес Пуаро. – Почему?

– Я приведу вам несколько отличных причин. Эти драгоценные камни – к счастью, мы не официальные лица и можем называть вещи своими именами – были, несомненно, личной собственностью принца Али Юсуфа.

– Я понимаю, что это правда.

– Его высочество вручил их командиру эскадрильи Роберту Ролинсону с определенными инструкциями. Их следовало вывезти из Рамата, и их должны были передать мне.

– У вас есть доказательства?

– Конечно.

Мистер Робинсон достал из кармана длинный конверт. Из него он вынул несколько документов и положил их на стол перед Пуаро. Тот склонился над ними и внимательно их прочел.

– По-видимому, все обстоит именно так.

– Ну, тогда?..

– Вы не возражаете, если я задам вопрос?

– Ничуть.

– Что лично вы получаете от этого?

Мистер Робинсон казался удивленным.

– Мой дорогой друг... Деньги, конечно. Довольно много денег.

Пуаро задумчиво смотрел на него.

– Это очень старая профессия, – сказал мистер Робинсон. – И прибыльная. Нас довольно много, наша сеть охватывает весь земной шар. Мы, как бы это выразиться, – те, кто устраивает дела за кулисами. Для королей, президентов, политиков – для всех тех, собственно говоря, кто стоит в беспощадном луче света, как сказал один поэт. Мы сотрудничаем друг с другом, и учтите: мы оправдываем доверие. Наши прибыли велики, но мы честны. Наши услуги стоят дорого, но мы их действительно оказываем.

– Понятно, – сказал Пуаро. – Eh bien![35] Я согласен удовлетворить вашу просьбу.

– Могу вас заверить, что такое решение устроит всех. – Глаза мистера Робинсона на мгновение остановились на письме полковника Пайкэвея, лежащего у правой ладони Пуаро.

– Только еще один маленький момент. Я – человек. И мне любопытно. Что вы собираетесь делать с этими драгоценностями?

Мистер Робинсон посмотрел на сыщика. Потом его большое желтое лицо расплылось в улыбке и покрылось морщинками. Он подался вперед.

– Я вам расскажу.

И он рассказал.

На улице играли дети, в воздухе носились их пронзительные вопли. Мистер Робинсон с трудом вылез из «Роллс-Ройса», и один из детей тут же на бегу врезался в него.

Мистер Робинсон вполне добродушно отстранил ребенка и посмотрел вверх на номер дома.

Номер 15. Правильно. Он распахнул калитку и поднялся по трем ступенькам к входной двери. Отметил опрятные белые занавески на окнах и начищенный бронзовый дверной молоток. Ничем не примечательный домик на ничем не примечательной улице в ничем не примечательной части Лондона, но он выглядел ухоженным и свидетельствовал о самоуважении.

Дверь открылась. Женщина лет двадцати пяти, приятной внешности, хорошенькая, как красивая коробка шоколадных конфет, приветствовала его улыбкой:

– Мистер Робинсон? Входите.

Она проводила его в маленькую гостиную. Телевизор, кретоны с рисунком времен короля Якова, небольшое пианино у стены. На ней была темная юбка и серый пуловер.

– Выпьете чаю? Я поставила чайник на огонь.

– Спасибо, нет. Я никогда не пью чай. И могу пробыть у вас очень недолго. Я пришел только для того, чтобы принести то, о чем писал вам.

– От Али?

– Да.

– Нет... не может быть... никакой надежды? Я хочу сказать... это правда, что он погиб? Не может быть никакой ошибки?

– Боюсь, ошибки быть не может, – мягко ответил мистер Робинсон.

– Да... да, наверное, не может. В любом случае я и не ожидала... Когда мы вернулись сюда, я не надеялась снова увидеть его. Я не хочу сказать, будто думала, что он погибнет или что там будет революция. Я просто хочу сказать, – ну, знаете, что ему придется продолжать свое дело, выполнять свой долг, как от него ожидают. Жениться на женщине из своего народа...

Мистер Робинсон достал пакет и положил его на стол.

– Откройте его, прошу вас.

Ее пальцы слегка дрожали, когда она разорвала обертку и потом сняла последнюю ткань.

И резко втянула воздух.

Красные, синие, зеленые, белые искры огня превратили маленькую комнатку в пещеру Аладдина...

Мистер Робинсон наблюдал за ней. Ему доводилось видеть так много женщин, смотрящих на драгоценные камни...

Наконец она сказала, слегка задыхаясь:

– Они... неужели они настоящие?

– Они настоящие.

– Но они должны стоить... они должны стоить...

У нее не хватило воображения.

Мистер Робинсон кивнул.

– Если вы захотите избавиться от них, то, наверное, сможете выручить по крайней мере полмиллиона фунтов.

– Нет... нет, это невозможно.

Внезапно она сгребла все камни в кучку и трясущимися руками снова завернула их в ткань.

– Мне страшно, – сказала она. – Они меня пугают. Что мне с ними делать?

Дверь распахнулась. Вбежал маленький мальчик.

– Мам, Билли дал мне классный танк. Он...

Он осекся, уставившись на мистера Робинсона.

Черноволосый мальчик с кожей оливкового цвета.

Его мать сказала:

– Иди на кухню, Аллен, твой чай готов. Есть молоко, и печенье, и кусочек имбирной коврижки.

– О, хорошо. – Он шумно удалился.

– Вы назвали его Алленом? – спросил мистер Робинсон.

Она покраснела.

– Это самое близкое к имени Али. Я не могла назвать его Али, ему с ним было бы слишком трудно – соседи и все такое...

Ее лицо снова затуманилось, и она спросила:

– Что мне делать?

– Прежде всего, у вас есть свидетельство о браке? Я должен быть уверен, что вы та, за кого себя выдаете.

Она пристально смотрела на него несколько мгновений, потом подошла к маленькому письменному столу, достала из одного ящика конверт, вынула из него документ и принесла ему.

– Гм... да... Журнал регистрации Эдмонстоу... Али Юсуф, студент... Элис Колдер, девица... Да, всё в порядке.

– О, все совершенно законно с этой стороны. Никто так и не узнал, кто он такой. Понимаете, здесь учится так много иностранных студентов-мусульман... Мы понимали, что это ничего не значит в действительности. Он был мусульманин и мог иметь не одну жену и понимал, что ему так и поступить, когда он вернется домой. Мы говорили об этом. Но, понимаете, должен был родиться Аллен, и он сказал, что сделает для него то, что правильно, и мы поженимся по всем правилам этой страны, и Аллен станет законным ребенком. Это лучшее, что он мог для меня сделать. Он меня действительно любил, понимаете? Он меня любил.

– Да, – согласился мистер Робинсон. – Я уверен, что так и было. – И продолжил деловым тоном: – Вот что: допустим, вы отдадите все в мои руки. Я позабочусь о продаже этих камней и дам вам адрес юриста, очень хорошего и надежного поверенного. Он посоветует вам, как я ожидаю, вложить бо́льшую часть денег в доверительный фонд. Будет и другое – образование для вашего сына и новая жизнь для вас. Вам понадобится социальное воспитание и руководство. Вы станете очень богатой женщиной, и за вами начнут охотиться все акулы, мошенники и им подобные. Ваша жизнь будет легкой только в смысле материальной обеспеченности. Богатым людям живется нелегко, могу вас заверить; я видел слишком многих богачей, питавших эту иллюзию. Но у вас есть характер. Я думаю, вы справитесь. И ваш мальчик, возможно, станет более счастливым человеком, чем когда-либо был его отец.

Он помолчал.

– Вы согласны?

– Да. Возьмите их. – Она придвинула к нему камни, потом неожиданно сказала: – Эта школьница, та, которая их нашла... мне бы хотелось, чтобы она получила один из камней. Как вы считаете, какой цвет ей понравится?

Мистер Робинсон подумал:

– Изумруд, я думаю. Зеленый цвет – цвет тайны... Это удачная идея. Она будет в восторге.

Он поднялся и произнес:

– Я возьму с вас плату за услуги, как вы понимаете. А мои услуги стоят очень дорого. Но я вас не обману.

Она пристально посмотрела на него.

– Да, думаю, вы не обманете. А мне нужен человек, разбирающийся в бизнесе, потому что сама я не разбираюсь.

– Вы мне кажетесь очень разумной женщиной, если я могу так выразиться. А теперь – мне их забрать? Вы не хотите оставить себе... скажем, хотя бы один камень?

Он с любопытством смотрел на нее. Уловил внезапный огонек возбуждения, алчности – а потом этот огонек погас.

– Нет, – ответила Элис. – Я не оставлю себе даже одного камешка. – Она покраснела. – О, смею сказать, это кажется вам глупым – не сохранить хотя бы один крупный рубин или изумруд, просто на память. Но, понимаете, мы с ним... он был мусульманином, но позволял мне читать иногда отрывки из Библии. И мы прочли этот отрывок о женщине, которая стоила дороже рубинов. И поэтому я не хочу никаких драгоценных камней. Лучше не надо...

«Очень необычная женщина», – сказал себе мистер Робинсон, шагая по дорожке и садясь в ожидающий его «Роллс-Ройс».

И повторил про себя:

«Очень необычная женщина...»

Девятое сентября ничем не отличалось от других дней. Никто из участников событий не мог впоследствии заявить о предчувствии несчастья. (Исключение составляла миссис Пэкер, проживающая на Уилбрэхем-Крезент,47 и специализирующаяся на предчувствиях, которая потом описывала в мельчайших подробностях одолевавшие ее дурные предзнаменования. Но миссис Пэкер из дома 47 находилась так далеко от дома 19 и имела настолько отдаленное отношение к случившемуся там, что едва ли нуждалась в каких-либо предчувствиях по этому поводу.)

В секретарском и машинописном бюро «Кавендиш», возглавляемом мисс К.Мартиндейл, девятое сентября началось как обычный, уныло текущий день. Звонил телефон, стучали машинки, количество работы было не большим и не меньшим, чем всегда. Ни одно из дел не представляло особого интереса. Короче говоря, до 14:35 девятое сентября протекало точно так же, как прочие дни.

В 14:35 раздался звонок телефона, соединявшего кабинет мисс Мартиндейл с наружным офисом. На звонок ответила Эдна Брент, как обычно говоря слегка в нос и передвигая языком ириску вдоль челюсти:

– Да, мисс Мартиндейл?

– Слушайте, Эдна, я ведь вам говорила, что так нельзя разговаривать по телефону. Задерживайте дыхание и четко произносите слова.

– Простите, мисс Мартиндейл.

– Вот теперь лучше. Когда стараетесь, вы можете говорить как надо. Пошлите ко мне Шейлу Уэбб.

– Она еще не вернулась с ланча, мисс Мартиндейл.

– Вот как? – Мисс Мартиндейл бросила взгляд на стоящие на столе часы. – 14:36. Опаздывает на шесть минут! В последнее время Шейла Уэбб стала небрежной. Пришлите ее ко мне, как только она вернется.

– Хорошо, мисс Мартиндейл.

Передвинув ириску в середину языка и с удовольствием ее посасывая, Эдна возобновила перепечатку «Обнаженной любви» Арманда Левина. Описанные во всех подробностях эротические сцены оставляли ее равнодушной, как и прочих читателей мистера Левина, несмотря на все его старания. Творчество этого автора являло собой наглядный пример того, что ничего не может быть скучнее унылой порнографии. Невзирая на броские обложки и интригующие названия, его книги продавались с каждым годом все хуже, а последний счет из машинописного бюро посылали ему уже три раза.

Дверь открылась, и вошла слегка запыхавшаяся Шейла Уэбб.

– Рыжая Кошка спрашивала тебя, – сообщила Эдна.

Шейла скорчила гримасу:

– Мне, как всегда, везет. Как раз в тот день, когда я опоздала!

Она пригладила волосы, взяла блокнот и карандаш и постучала в дверь начальницы.

Мисс Мартиндейл оторвала взгляд от стола. Это была женщина лет сорока с лишним, от которой буквально веяло деловитостью. Прическа «помпадур» из рыжеватых волос и имя Кэтрин способствовали награждению ее прозвищем Рыжая Кошка.

– Вы поздновато вернулись, мисс Уэбб.

– Простите, мисс Мартиндейл. Мой автобус попал в ужасную пробку.

– В это время автобусы всегда попадают в пробку. Вам следует это учитывать. – Она взглянула на запись в своем блокноте. – Звонила мисс Пебмарш. Ей нужна стенографистка в три часа. Она просила прислать именно вас. Вы уже работали у нее?

– Не припоминаю, мисс Мартиндейл. Во всяком случае, не в последнее время.

– Ее адрес – Уилбрэхем-Крезент,19. – Мисс Мартиндейл вопросительно посмотрела на собеседницу, но Шейла Уэбб покачала головой:

– Не помню, чтобы я ходила туда.

Мисс Мартиндейл снова взглянула на часы:

– В три часа. Вы легко сможете успеть. У вас на сегодня есть другие вызовы? Ах да. – Она устремила взгляд на журнал вызовов, лежащий перед ней. – Профессор Перди в отеле «Кроншнеп». В пять часов. Вы должны вернуться до этого времени. Если нет, я могу послать Джанет.

Мисс Мартиндейл кивнула, давая понять, что разговор окончен, и Шейла вышла в соседнюю комнату.

– Что-нибудь интересное, Шейла? – спросила Эдна.

– То же, что всегда. Какая-то старушенция на Уилбрэхем-Крезент. А в пять профессор Перди – снова эти жуткие археологические названия. Как бы мне хотелось, чтобы хоть иногда происходило что-нибудь интересное и захватывающее!

Дверь кабинета мисс Мартиндейл открылась.

– Забыла вас предупредить, Шейла. Если мисс Пебмарш не окажется дома, входите – дверь не будет заперта. Из холла пройдите в комнату направо и ждите там. Можете запомнить или мне все записать?

– Могу, мисс Мартиндейл.

Начальница вернулась в кабинет.

Эдна Брент украдкой пошарила под стулом, вытащила модную туфлю и отвалившийся каблук-шпильку.

– Как же я доберусь домой? – простонала она.

– Не волнуйся – что-нибудь придумаем, – успокоила ее одна из девушек, на момент оторвавшись от работы.

Эдна вздохнула и вставила в машинку чистый лист:

– Черт! – выругалась Эдна и, взяв ластик, стала исправлять в последнем слове «д» на «ф».

Уилбрэхем-Крезент была фантастическим созданием архитектора Викторианской эпохи, возникшим в 1880 году. Она представляла собой полумесяц из сдвоенных домов и садов, расположенных спиной друг к другу. Это создавало значительные трудности для незнакомых с местностью. Те, кто приходил на наружную сторону полумесяца, не мог обнаружить первых номеров, а попавших на внутреннюю сторону сбивало с толку отсутствие последних. Дома были аккуратными, красивыми и с изящными балконами. Все же модернизация коснулась и их. Кухни и ванные первыми испытывали на себе веяние времени.

В доме 19 не было ничего необычного – чистые, опрятные занавески и отполированная до блеска дверная ручка. С каждой стороны дорожки, ведущей к парадному входу, росли традиционные кусты роз.

Шейла Уэбб открыла калитку, подошла к двери и позвонила. Ответа не последовало, поэтому, подождав минуту-две, она решила действовать согласно полученным указаниям и повернула ручку. Дверь открылась, и девушка вошла внутрь. С правой стороны маленького холла дверь была приоткрыта. Шейла постучала, немного помедлила и вошла в уютную гостиную, с точки зрения современных вкусов чересчур обильно меблированную. Бросалось в глаза необычайное множество часов – высокие напольные часы, тикавшие в углу, часы из дрезденского фарфора на каминной полке, серебряные часы в форме кареты на письменном столе, маленькие, причудливые позолоченные часики на этажерке с безделушками у камина и, наконец, дорожные часы в полинявшем кожаном футляре с выцветшей позолоченной надписью «РОЗМАРИ» в углу.

Шейла Уэбб с некоторым удивлением посмотрела на часы, стоящие на письменном столе. Они показывали чуть больше десяти минут пятого. Ее взгляд переместился на каминную полку. Часы на ней показывали то же самое время.

Услышав шум наверху, Шейла вздрогнула. В висящих на стене деревянных часах открылась маленькая дверца, оттуда выпрыгнула кукушка и произнесла громко и отчетливо: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку!» Резкий звук казался почти угрожающим. Кукушка исчезла, и дверца захлопнулась за ней.

Улыбнувшись, Шейла обогнула угол дивана и застыла как вкопанная.

На полу лежал мужчина. Его невидящие глаза были полуоткрыты. На темном костюме расплылось влажное пятно. Почти машинально Шейла наклонилась и притронулась к его щеке, потом к руке – они были холодными как лед. Коснувшись темного пятна, девушка резко отдернула руку и в ужасе посмотрела на нее.

В этот момент Шейла услышала щелчок калитки снаружи. Повернувшись к окну, она увидела женскую фигуру, быстро шагающую по дорожке. Шейла судорожно сглотнула – у нее пересохло в горле. Она стояла, будучи не в силах оторвать взгляд от пятна, и не могла ни шевельнуться, ни крикнуть.

Дверь открылась, и вошла высокая пожилая женщина с хозяйственной сумкой в руке. У нее были вьющиеся седые волосы, зачесанные со лба назад, и большие голубые глаза. Их невидящий взгляд был устремлен вверх.

Шейла наконец смогла выдавить из себя слабый квакающий звук. Красивые голубые глаза переместились на нее, и женщина резко осведомилась:

– Здесь есть кто-нибудь?

– Да... я... – Девушка умолкла, так как женщина внезапно двинулась по направлению к ней. – Нет... Не надо!.. – закричала Шейла. – Вы наступите на него... А он мертв!

Пользуясь полицейской терминологией, девятого сентября в 14:59 я шел по Уилбрэхем-Крезент в западном направлении. Это было моим первым знакомством с Уилбрэхем-Крезент, и, говоря откровенно, место сбило меня с толку.

Упорство, с которым я следовал своей идее, усиливалось с каждым днем, в то время как шансы на то, что означенная идея себя оправдает, пропорционально уменьшались, но я ничего не мог поделать со своим характером.

Мне нужен был дом 61, но я никак не мог его найти. Добросовестно пройдя от первого до тридцать первого номера, я увидел, что Уилбрэхем-Крезент внезапно кончилась. Оживленная улица, носившая звучное название Олбани-роуд, преградила мне путь. Я повернул назад, но на северной стороне была только стена. За ней высились кварталы современных зданий, вход в которые, очевидно, находился на другой улице.

Я взглянул на номера домов, мимо которых проходил. 24, 23, 22, 21, дом с надписью «Дайана-Лодж» (по-видимому, номер 20, на крыше которого сидел и умывался рыжий кот), 19...

Внезапно дверь дома 19 открылась, и оттуда со скоростью падающей бомбы вылетела девушка. Сходство с бомбой усиливал пронзительный, абсолютно нечеловеческий визг, которым сопровождались ее действия. Выбежав за калитку, девушка налетела на меня с такой силой, что я чуть не упал на тротуар. Не ограничиваясь этим, она отчаянно вцепилась в меня.

– Успокойтесь, – сказал я, вновь обретая равновесие и слегка встряхнув девушку. – Сейчас же прекратите!

Девушка все еще цеплялась за меня, но перестала вопить. Теперь она всхлипывала, тяжело дыша.

Не могу сказать, что я с блеском реагировал на создавшуюся ситуацию. Я спросил, случилось ли что-нибудь, но, поняв, что мой вопрос неуместен, изменил его:

– Что случилось?

Девушка с шумом втянула в себя воздух.

– Там!.. – Она указала в сторону дома.

– Что?

– Там на полу человек... мертвый... Она чуть не наступила на него!

– Кто «она»? И почему?

– По-моему, потому, что она слепая. А на нем кровь. – Девушка посмотрела вниз и отпустила меня. – И на мне тоже!

– По-видимому, – согласился я, взглянув на испачканный кровью рукав моего пальто. – Так же, как и на мне. Лучше покажите место происшествия.

Девушка вздрогнула:

– Не могу! Я больше не пойду туда!

– Возможно, вы правы.

Я огляделся вокруг. Устроить удобно девушку, находящуюся в полуобморочном состоянии, здесь, очевидно, было негде. Я осторожно усадил ее на тротуар, прислонив спиной к железной ограде.

– Оставайтесь здесь, пока я не вернусь. Я не задержусь надолго. Все будет в порядке. Если почувствуете себя плохо, наклонитесь и опустите голову на колени.

– Я... Думаю, мне уже лучше.

Она была не слишком в этом уверена, но я не хотел продолжать дискуссию. Ободряюще похлопав девушку по плечу, я быстро зашагал по дорожке. Войдя в дом, я на момент задержался в прихожей, заглянул в дверь налево и, обнаружив там пустую столовую, пересек холл и вошел в гостиную напротив столовой.

Первое, что я увидел, была пожилая женщина с седыми волосами, сидящая в кресле. Когда я вошел, она резко повернула голову и спросила:

– Кто это?

Я сразу понял, что женщина слепая. Ее взгляд, устремленный на меня, сфокусировался на точке за моим левым ухом.

Я сразу же перешел к делу:

– Молодая женщина выбежала на улицу и заявила, что здесь лежит мертвец.

Я отлично понимал абсурдность моих слов. Казалось невозможным, чтобы мертвец находился в этой опрятной комнате, с женщиной, спокойно сидящей в кресле.

Но она сразу же ответила:

– За диваном.

Я двинулся в указанном направлении и увидел труп – раскинутые руки, остекленевшие глаза и лужа сгустившейся крови.

– Как это случилось? – резко осведомился я.

– Не знаю.

– Но... Да, разумеется. Кто он?

– Понятия не имею.

– Мы должны вызвать полицию. – Я быстро огляделся. – Где телефон?

– У меня нет телефона.

Женщина все больше интересовала меня.

– Вы живете здесь? Это ваш дом?

– Да.

– Можете рассказать мне, что произошло?

– Конечно. Я ходила за покупками.

Я заметил хозяйственную сумку на стуле около двери.

– А когда вернулась, сразу же поняла, что в комнате кто-то есть. Слепые всегда это чувствуют. Я спросила, кто здесь. Ответа не последовало – только звуки, похожие на тяжелое дыхание. Я пошла в направлении этих звуков, и тогда кто-то закричал, что здесь лежит мертвец и я могу наступить на него. Затем этот человек промчался мимо меня и с воплями выбежал из комнаты.

Я кивнул. Ее рассказ совпадал со словами девушки.

– И что же вы сделали?

– Осторожно пошла дальше, пока моя нога не наткнулась на препятствие.

– А потом?

– Я опустилась на колени и притронулась к чему-то. Это оказалось человеческой рукой. Она была холодной, и я не смогла нащупать пульс. Я встала, подошла сюда, села и стала ждать. Молодая женщина, кто бы она ни была, должна поднять тревогу. Я подумала, что мне лучше не выходить из дому.

Меня поражало спокойствие этой женщины. Она не визжала и не выбегала в панике на улицу, а только спокойно сидела и ждала. Конечно, ее поведение было благоразумным, но для этого требовались железные нервы.

– Кто вы такой? – спросила она.

– Меня зовут Колин Лэм. Я случайно проходил мимо.

– Где эта молодая женщина?

– Я усадил ее у калитки, так как у нее было шоковое состояние. Где здесь ближайший телефон?

– Телефон-автомат ярдах в пятидесяти, за углом.

– Да, я помню, как прошел мимо него. Пойду позвоню в полицию. А вы... – Я колебался, не зная, сказать ли мне: «А вы останетесь здесь?» или «А вы хорошо себя чувствуете?»

Женщина избавила меня от затруднений.

– Лучше приведите девушку в дом, – посоветовала она.

– Не знаю, согласится ли она, – с сомнением произнес я.

– Разумеется, не в эту комнату. Отведите ее в столовую, с другой стороны холла. Скажите ей, что я приготовлю чай.

Она встала и направилась ко мне.

– Но... как же вы сможете...

На ее лице мелькнула печальная усмешка.

– Молодой человек, я готовлю себе пищу с тех пор, как поселилась в этом доме четырнадцать лет назад. Быть слепой не обязательно означает быть беспомощной.

– Простите. Глупо с моей стороны. Могу ли я узнать ваше имя?

– Мисс Миллисент Пебмарш.

Я вышел и зашагал по дорожке. Увидев меня, девушка попыталась встать:

– Теперь я уже почти совсем пришла в себя.

– Вот и прекрасно! – весело отозвался я, помогая ей подняться.

– Там... действительно мертвец?

Я кивнул:

– Да. Я как раз собирался пойти к телефону-автомату и позвонить в полицию. На вашем месте я бы подождал в доме. – Я повысил голос, дабы пресечь протест. – Идите в столовую – за дверью налево. Мисс Пебмарш приготовит вам чашку чаю.

– Так это была мисс Пебмарш? И она слепая?

– Да. Конечно, для нее это тоже было потрясением, но она вела себя благоразумно. Пойдемте, я провожу вас. Чашка чаю укрепит ваши силы, пока вы будете дожидаться полиции.

Обняв девушку за плечи, я проводил ее в столовую, устроил поудобнее за столом и поспешил к телефону.

В трубке послышался бесстрастный голос:

– Полицейский участок Кроудина.

– Могу я поговорить с детективом-инспектором Хардкаслом?

– Не знаю, здесь ли он, – предусмотрительно отозвался голос. – А кто это говорит?

– Скажите ему, что его спрашивает Колин Лэм.

– Подождите, пожалуйста.

Я послушно стал ждать. Вскоре послышался голос Дика Хардкасла:

– Колин? Не ожидал тебя так рано. Где ты?

– В Кроудине. Точнее, на Уилбрэхем-Крезент. В доме №19 на полу лежит мертвец – по-видимому, его закололи приблизительно полчаса назад.

– Кто его обнаружил? Ты?

– Нет, я оказался в роли случайного прохожего. Из дома, как пробка из бутылки, вылетела девушка и чуть не сбила меня с ног. Она сказала, что на полу лежит труп и слепая женщина едва не наступила на него.

– Ты меня не разыгрываешь? – В голосе Дика звучало подозрение.

– Согласен, это кажется фантастичным. Но факты именно таковы. Слепая женщина – мисс Миллисент Пебмарш, хозяйка дома.

– И она собиралась наступить на мертвеца?

– Не в том смысле, какой ты имеешь в виду. Просто, будучи слепой, она не могла увидеть труп.

– Хорошо, приведу в движение полицейский аппарат. Что ты сделал с девушкой?

– Мисс Пебмарш готовит ей чашку чаю.

Дик заметил, что это звучит весьма утешительно.

Дом 19 по Уилбрэхем-Крезент поступил под контроль закона. Здесь уже находились полицейский врач, фотограф и дактилоскопист, быстро и эффективно выполняющие свою работу.

Наконец прибыл детектив-инспектор Хардкасл – высокий мужчина с бесстрастным лицом и густыми бровями. Оглядевшись вокруг, он убедился, что его распоряжения выполняются должным образом. Бросив взгляд на труп, инспектор обменялся несколькими словами с врачом и затем направился в столовую, где пили чай трое – мисс Пебмарш, Колин Лэм и стройная девушка с вьющимися каштановыми волосами и большими испуганными глазами. «Довольно хорошенькая», – подумал Хардкасл.

– Детектив-инспектор Хардкасл, – представился он мисс Пебмарш.

Инспектор немного знал о хозяйке дома, хотя никогда не сталкивался с ней на своем профессиональном поприще. Но он навел о ней справки и выяснил, что она бывшая школьная учительница, преподававшая чтение и письмо по системе Брайля в институте Ааронберга для детей-калек. Казалось невероятным, что в ее чистеньком, аккуратном домике могло произойти убийство, но невероятное случается гораздо чаще, чем принято считать.

– Произошло ужасное событие, мисс Пебмарш, – сказал инспектор. – Боюсь, это явилось для вас большим потрясением. Но мне придется получить от всех вас ясные и точные показания относительно случившегося. Насколько я понял, мисс... – он быстро заглянул в записную книжку, которую протянул ему констебль, – Шейла Уэбб обнаружила труп. Если вы разрешите воспользоваться вашей кухней, мисс Пебмарш, мы с мисс Уэбб пройдем туда, так как сможем там спокойно побеседовать.

Хардкасл открыл дверь в кухню и пропустил вперед девушку. Молодой детектив в штатском уже обосновался там за маленьким столиком и что-то писал.

– Этот стул выглядит удобным, – заметил инспектор, придвигая девушке модернизированный вариант виндзорского стула.

Шейла Уэбб села, испуганно глядя на него. Хардкаслу очень хотелось сказать: «Я не съем вас, дорогая моя», но он сдержался и промолвил:

– Не надо волноваться. Мы просто хотим восстановить правильную картину событий. Ваше имя Шейла Уэбб, а ваш адрес?

– Палмерстон-роуд,14 – за газовым заводом.

– Понятно. Полагаю, вы работаете?

– Да, машинисткой-стенографисткой в секретарском бюро мисс Мартиндейл.

– Его полное название – секретарское и машинописное бюро «Кавендиш», не так ли?

– Да.

– И давно вы работаете там?

– Около года. Точнее, десять месяцев.

– Ясно. Теперь расскажите мне все о вашем сегодняшнем визите на Уилбрэхем-Крезент,19.

– Дело было так. – Теперь Шейла говорила более спокойно. – Эта мисс Пебмарш позвонила сегодня в бюро и попросила прислать к ней стенографистку к трем часам. Поэтому, когда я вернулась с ланча, мисс Мартиндейл послала меня сюда.

– У вас такой порядок? Я имею в виду, подошла ваша очередь или как принято в вашем бюро?

– Нет, мисс Пебмарш вызвала именно меня.

– Вот как? – Брови Хардкасла взметнулись вверх. – Значит, вы работали у нее раньше?

– Я у нее никогда не работала, – быстро отозвалась Шейла.

– Вы в этом уверены?

– Да, конечно. Такую женщину нелегко забыть. Все это так странно...

– Весьма странно. Ладно, сейчас не будем вдаваться в это. Когда вы прибыли сюда?

– Должно быть, около трех, потому что часы с кукушкой... – Она внезапно умолкла. Ее глаза расширились. – Очень странно! Тогда я этого не заметила.

– Чего не заметили, мисс Уэбб?

– Ну... часы...

– Что вы имеете в виду?

– Часы с кукушкой пробили три, но все другие часы спешили примерно на час. Непонятно!

– В самом деле, – согласился инспектор. – А когда вы впервые заметили труп?

– Когда обошла диван. Он... там лежал. Это было ужасно!

– Безусловно. Скажите, вы узнали этого человека? Когда-нибудь видели его раньше?

– О нет!

– Вы вполне в этом уверены? Знаете, он мог выглядеть совсем не так, как при жизни. Подумайте хорошенько. Вы полностью убеждены, что никогда его не видели?

– Полностью.

– Хорошо. И что же вы сделали?

– Что сделала?

– Да.

– Ну... ничего. Я не могла...

– Понимаю. Вы совсем не притрагивались к нему?

– Нет, притрагивалась. Я хотела... ну, проверить... Но он был совсем холодный, а моя рука испачкалась в крови, такой густой и липкой... Это ужасно! – Она вздрогнула.

– Ну-ну, не надо, – ласково произнес Хардкасл. – Теперь все уже позади. Забудьте о крови. Продолжим. Что произошло дальше?

– Я не знаю. Ах да, она вернулась домой.

– Вы имеете в виду мисс Пебмарш?

– Да. Только тогда я не поняла, что это мисс Пебмарш. Она вошла с хозяйственной сумкой. – Шейла подчеркнула слова «хозяйственная сумка», словно нечто неуместное и несуразное.

– И что же вы сказали?

– Не думаю, чтобы я что-нибудь сказала. Я старалась, но не могла... Я чувствовала, что задыхаюсь от страха. – Она поднесла руку к горлу.

Инспектор кивнул.

– И тогда... тогда она спросила: «Кто здесь?» – и обошла вокруг дивана. Мне показалось, что она сейчас наступит на него, и я закричала... Я не могла остановиться и вылетела из комнаты...

– Как пробка из бутылки, – повторил инспектор описание Колина.

Шейла Уэбб жалобно посмотрела на него.

– Простите, – довольно неожиданно сказала она.

– Не за что. Вы очень хорошо изложили вашу историю. Больше вам незачем об этом думать. О, только одну минуту, почему вы вообще оказались в этой комнате?

– Почему?

– Да. Вы прибыли сюда, возможно, на несколько минут раньше и, очевидно, позвонили. Но если никто не отозвался, почему вы вошли?

– Ах вот оно что. Потому что она велела мне так сделать.

– Кто?

– Мисс Пебмарш.

– Но я думаю, что вы вовсе не говорили с ней.

– Так оно и есть. Мне сказала об этом мисс Мартиндейл. Я должна была войти и ждать в гостиной, справа от холла.

– Да-а, – задумчиво протянул Хардкасл.

– Это... это все? – робко спросила Шейла Уэбб.

– Думаю, да. Я бы хотел, чтобы вы подождали здесь еще минут десять. Если что-нибудь выяснится, возможно, мне понадобится расспросить вас об этом. Скажите, у вас есть семья?

– Мои родители умерли. Я живу с тетей.

– Как ее фамилия?

– Миссис Лоутон.

Инспектор встал и протянул руку.

– Большое спасибо, мисс Уэбб, – сказал он. – Постарайтесь хорошо отдохнуть и выспаться. После всего случившегося вы очень в этом нуждаетесь.

Девушка застенчиво улыбнулась и вышла в столовую.

– Проводи мисс Уэбб, Колин, – попросил инспектор. – Мисс Пебмарш, могу я пригласить вас сюда?

Хардкасл протянул руку, чтобы помочь мисс Пебмарш, но она уверенным шагом прошла мимо него, прикоснулась к стулу у стены, проверяя, на месте ли он, придвинула его ногой и села.

Хардкасл закрыл дверь. Прежде чем он успел заговорить, мисс Пебмарш резко осведомилась:

– Кто этот молодой человек?

– Его зовут Колин Лэм.

– Это он мне уже сообщил. Но кто он такой? Почему он пришел сюда?

Хардкасл посмотрел на нее с некоторым удивлением:

– Он случайно проходил мимо, когда мисс Уэбб выбежала из дома, крича, что произошло убийство. Войдя в дом и убедившись, что это действительно так, он позвонил нам, и мы попросили его подождать здесь.

– Но вы назвали его просто Колин.

– Вы очень наблюдательны, мисс Пебмарш. – «Наблюдательна» – не слишком удачный термин по отношению к слепой, но подобрать другой эпитет инспектор не успел. – Колин Лэм – мой друг, хотя мы давно не виделись. – Помолчав, Хардкасл добавил: – Он морской биолог.

– Понятно.

– Ну, мисс Пебмарш, я был бы рад, если бы вы сообщили мне что-нибудь об этом удивительном происшествии.

– Охотно. Но сообщать особенно нечего.

– Полагаю, вы проживаете здесь уже несколько лет?

– С пятидесятого года. Я по профессии учительница – вернее, была ею. Когда врачи сказали, что ничего не могут поделать с моим слабеющим зрением и что я скоро ослепну, я решила стать специалистом по системе Брайля и другим методам помощи слепым. Я работаю неподалеку – в институте Ааронберга для слепых и искалеченных детей.

– Благодарю вас. Перейдем к сегодняшним событиям. Вы ожидали гостя?

– Нет.

– Сейчас я прочитаю вам описание убитого, чтобы проверить, не напоминает ли он вам кого-нибудь. Рост – пять футов девять-десять дюймов, возраст – приблизительно шестьдесят лет, темные с проседью волосы, карие глаза, чисто выбрит, худое лицо, решительный подбородок. Довольно упитанный, но не толстый. Темно-серый костюм, холеные руки. Возможно, банковский клерк, адвокат или кто-нибудь в таком роде. Напоминает вам это описание кого-нибудь из знакомых?

Прежде чем ответить, Миллисент Пебмарш тщательно подумала.

– Как будто нет. Конечно, это только общее описание. Ему могут соответствовать многие. Возможно, я видела или случайно встречала этого человека, но он, безусловно, не принадлежит к числу моих близких знакомых.

– В последнее время вы не получали писем от кого-нибудь намеревавшегося посетить вас?

– Нет.

– Отлично. Скажите, вы звонили в секретарское бюро «Кавендиш» с просьбой прислать вам стенографистку для услуг и...

– Простите, – прервала она, – но я не делала ничего подобного.

– Вы не звонили в бюро «Кавендиш» и не просили... – Хардкасл изумленно уставился на нее.

– У меня в доме нет телефона.

– В конце улицы есть телефон-автомат, – заметил инспектор.

– Да, разумеется. Но я уверяю вас, инспектор Хардкасл, что не нуждалась в стенографистке и – повторяю – не звонила в это бюро ни с какими просьбами.

– И вы не просили прислать именно мисс Шейлу Уэбб?

– Я никогда раньше не слышала этого имени.

Хардкасл был сбит с толку.

– Вы оставили парадную дверь незапертой, – заметил он.

– Я часто делаю так в дневное время.

– Но любой мог войти в дом.

– Сегодня кто-то так и поступил, – сухо отозвалась женщина.

– Мисс Пебмарш, согласно показаниям врача, этот человек умер приблизительно между 13:30 и 14:45. Где вы находились в это время?

Мисс Пебмарш задумалась.

– В 13:30 я либо уже ушла, либо собиралась уйти из дому. Мне надо было купить кое-что.

– Можете точно описать ваш маршрут?

– Дайте вспомнить... Я зашла на почту на Олбани-роуд, отправила посылку и купила несколько марок, затем сделала хозяйственные покупки, приобрела «молнии» и булавки в магазине Филда и Рена, потом вернулась сюда. Могу точно сказать, сколько тогда было времени. Мои часы с кукушкой прокуковали три раза, когда я подошла к калитке. Я слышу их с улицы.

– А ваши другие часы?

– Прошу прощения?

– Все ваши другие часы вроде бы спешат на час.

– Спешат? Вы имеете в виду высокие напольные часы в углу?

– Не только их – все остальные часы в гостиной также спешат.

– Не понимаю, о каких «остальных часах» вы говорите. В гостиной больше нет никаких часов.

Хардкасл подскочил на стуле:

– То есть как это, мисс Пебмарш? А великолепные часы из дрезденского фарфора на каминной полке? А маленькие позолоченные французские часики? А серебряные часы в форме кареты и часы с надписью «Розмари» в углу?

Теперь пришла очередь мисс Пебмарш удивляться:

– Или вы, или я сошли с ума, инспектор. Уверяю вас, у меня нет ни часов из дрезденского фарфора, ни часов... как вы сказали... с надписью «Розмари», ни французских позолоченных часов, ни... что там еще?

– Серебряные часы в форме кареты, – машинально подсказал инспектор.

– Таких у меня тоже нет. Если вы мне не верите, можете расспросить женщину, которая приходит сюда убирать. Ее зовут миссис Кертин.

Детектив-инспектор Хардкасл был окончательно сбит с толку. Быстрые ответы и уверенный тон мисс Пебмарш казались весьма убедительными. Обдумав ситуацию, он поднялся:

– Не могли бы вы, мисс Пебмарш, пройти со мной в гостиную?

– Конечно. Откровенно говоря, мне бы хотелось самой увидеть эти часы.

– Увидеть? – вырвалось у Хардкасла.

– Было бы правильнее сказать «обследовать», – пояснила мисс Пебмарш. – Но слепые часто пользуются общепринятыми оборотами речи, которые не всегда соответствуют их возможностям. Когда я сказала «увидеть», я имела в виду, что хотела бы обследовать эти часы при помощи пальцев рук.

Следуя за мисс Пебмарш, Хардкасл вышел из кухни, пересек маленький холл и вошел в гостиную. Находившийся там дактилоскопист при виде инспектора поднял голову.

– Я здесь уже заканчиваю, сэр, – сказал он. – Можете трогать все, что хотите.

Кивнув, Хардкасл поднял маленькие дорожные часы с надписью «Розмари» в углу и передал их мисс Пебмарш. Она тщательно их ощупала.

– Вроде это обычные часы в кожаном футляре. Но они не мои, инспектор Хардкасл, и я могу поклясться, что их не было в этой комнате, когда я уходила в полвторого.

– Благодарю вас.

Инспектор поставил часы на место и осторожно взял с каминной полки маленькие часы из дрезденского фарфора.

– Будьте с ними поаккуратнее, – предупредил он, вручая часы мисс Пебмарш. – Они хрупкие.

Миллисент Пебмарш ощупала и эти часы своими чувствительными пальцами, потом покачала головой:

– Должно быть, очаровательные часики, но, к сожалению, тоже не мои. Где, говорите, они стояли?

– На правой стороне каминной полки.

– Там должен стоять один из пары китайских подсвечников, – сказала мисс Пебмарш.

– Да, – подтвердил Хардкасл, – подсвечник здесь, но его передвинули ближе к краю.

– Вы сказали, что здесь есть и другие часы?

– Еще две штуки.

Хардкасл вернул на место фарфоровые часики и протянул мисс Пебмарш французские позолоченные часы. Она быстро обследовала их и отдала инспектору.

– Нет. Это тоже не мои.

Хардкасл показал ей и серебряные часы, которые женщина также не признала своими.

– Кроме этих, в гостиной есть только высокие напольные часы в углу у окна...

– Совершенно верно.

– ...и часы с кукушкой на стене около двери.

Хардкасл не слишком твердо знал, что ему говорить дальше. Он испытующе взглянул на стоящую перед ним женщину, как бы желая еще раз убедиться, что она не в состоянии ответить на его взгляд. Мисс Пебмарш слегка нахмурилась – она выглядела растерянной.

– Просто не могу понять, – резко сказала она.

Мисс Пебмарш протянула руку, уточняя свое местонахождение, и опустилась на стул. Хардкасл посмотрел на стоящего у двери дактилоскописта.

– Вы проверили эти часы? – спросил он.

– Я все проверил, сэр. На позолоченных часах нет отпечатков, но на такой поверхности их и не могло быть. То же самое с фарфоровыми. Но на кожаных и серебряных часах отпечатки также отсутствуют, а это не вполне естественно. Между прочим, ни одни из этих часов не были заведены, и все стояли, показывая одно и то же время – тринадцать минут пятого.

– А остальные предметы в гостиной?

– На них имеются три-четыре различных типа отпечатков – по-моему, все женские. Содержимое карманов убитого лежит на столе. – Он кивнул, указывая на маленькую кучку предметов.

Хардкасл наклонился и осмотрел их. Бумажник с семью фунтами и десятью шиллингами, немного мелочи, шелковый носовой платок без меток, коробочка с желудочными таблетками и визитная карточка. Инспектор прочитал текст:

Хардкасл снова подошел к дивану, где сидела мисс Пебмарш:

– Вы ожидали визита из страховой компании?

– Разумеется, нет.

– Из Столичной и провинциальной страховой компании, – уточнил инспектор.

Мисс Пебмарш покачала головой:

– Никогда о ней не слышала.

– И вы не намеревались оформить в ближайшее время какую-нибудь страховку?

– Нет. Я застрахована от пожара и ограбления в страховой компании «Юпитер», которая имеет здесь филиал. Страховать жизнь я не сочла нужным, так как у меня нет ни семьи, ни близких родственников.

– Понятно. Скажите, вам что-нибудь говорит фамилия Карри – мистер Р.Х.Карри? – Хардкасл внимательно наблюдал за женщиной, но не заметил никакой реакции.

– Карри? – переспросила мисс Пебмарш и покачала головой. – Не слишком распространенная фамилия, верно? Нет, не думаю, чтобы я ее слышала. Это фамилия убитого?

– Вполне возможно, – ответил Хардкасл.

Немного поколебавшись, мисс Пебмарш неуверенно начала:

– Вы хотите, чтобы я... э-э... ощупала...

Инспектор быстро ее понял:

– Да, мисс Пебмарш, если вас это не очень затруднит. Я не особенно компетентен в таких вопросах, но, возможно, ваши пальцы дадут вам более правильное представление о внешности убитого, чем мое описание.

– Хорошо, – согласилась мисс Пебмарш. – Конечно, это малоприятная процедура, но, если вы думаете, что она в состоянии вам помочь, я охотно это сделаю.

– Благодарю вас. Если позволите вас проводить...

Взяв мисс Пебмарш под руку, инспектор обошел с ней вокруг дивана, помог ей опуститься на колени и мягко поднес ее руку к лицу мертвеца. Женщина держалась спокойно, не обнаруживая никаких эмоций. Ее пальцы скользнули по волосам, ушам, задержавшись на момент за левым ухом, ощупали линии носа, рта и подбородка. Затем она покачала головой и встала:

– Теперь я ясно представляю себе, как он выглядит, но абсолютно уверена, что не знала этого человека и никогда его не видела.

Дактилоскопист собрал свои инструменты и вышел, но тут же снова просунул голову в дверь.

– За ним приехали, – сообщил он, указывая на труп. – Его уже можно забирать?

– Да, – кивнул инспектор Хардкасл. – Вы пока присядьте, мисс Пебмарш.

Он усадил ее на стул в углу. В комнату вошли двое мужчин. Вынос тела покойного мистера Карри был произведен быстро и профессионально. Хардкасл проводил их до калитки, затем вернулся и сел рядом с хозяйкой дома.

– Это необычное дело, мисс Пебмарш, – сказал он. – Я бы хотел снова пробежаться с вами по основным пунктам и проверить, правильно ли я их понимаю. Поправьте меня, если я ошибусь. Вы не ожидали сегодня гостей, вы не делали никаких запросов насчет страховки, вы не получали никаких уведомлений о визите представителя страховой компании. Это верно?

– Абсолютно.

– Вы не нуждались в услугах машинистки-стенографистки, вы не звонили в бюро «Кавендиш» и не просили прислать сюда одну из сотрудниц к трем часам.

– Снова все верно.

– Когда вы ушли из дому, примерно в 13:30, в этой комнате находилось только двое часов – часы с кукушкой и высокие напольные часы. Других здесь не было.

– Если быть до конца точной, то я не могу подтвердить под присягой это заявление, – осторожно отозвалась мисс Пебмарш. – Будучи слепой, я могла не обратить внимания на отсутствие или присутствие в комнате чего-либо необычного. Последнее время, когда я могу с уверенностью судить об обстановке гостиной, – это раннее утро, когда я вытирала здесь пыль. Тогда все было на своих местах. Я обычно сама убираю эту комнату, так как уборщицы часто небрежны с безделушками.

– Вы выходили из дому сегодня утром?

– Да. В десять я, как всегда, пошла в институт Ааронберга. Я работаю там до четверти первого. Вернулась я примерно без четверти час, приготовила на кухне яичницу-болтунью и чашку чаю и снова ушла, как уже говорила, в половине второго. Кстати, я поела в кухне и в гостиную не входила.

– Ясно, – кивнул Хардкасл. – Итак, вы утверждаете, что сегодня в десять утра здесь еще не было не принадлежащих вам часов и, следовательно, они появились позже.

– Относительно этого можете справиться у моей уборщицы, миссис Кертин. Она приходит сюда около десяти и уходит примерно в двенадцать. Ее адрес – Диппер-стрит,17.

– Благодарю вас, мисс Пебмарш. Теперь я хотел бы, чтобы вы сообщили мне все предположения и подозрения, которые приходят вам в голову. Сегодня, в неизвестное время, сюда принесли четыре экземпляра не принадлежащих вам часов. Стрелки их были установлены на тринадцати минутах пятого. Это время говорит вам о чем-нибудь?

– Тринадцать минут пятого... – Мисс Пебмарш покачала головой. – Нет, ни о чем.

– Тогда перейдем к убитому. Кажется невероятным, что его впустила в дом и оставила здесь ваша уборщица, если только вы не предупредили ее, что ожидаете гостя, но об этом мы узнаем от нее. Предположим, этот человек пришел повидать вас по деловому или личному поводу. Между часом тридцатью и двумя сорока пятью его закололи. Возможно, он пришел навестить вас, но вы говорите, что ничего об этом не знаете. Может быть, он имел отношение к страхованию, но здесь вы снова не в силах нам помочь. Дверь была не заперта, поэтому он смог войти, устроиться в гостиной и поджидать здесь вас – но почему?

– С ума можно сойти! – раздраженно воскликнула мисс Пебмарш. – Значит, вы думаете, что этот... как его... Карри принес часы с собой?

– Но здесь нет никаких признаков тары, – заметил Хардкасл. – Едва ли он мог принести в карманах четыре экземпляра. Теперь, мисс Пебмарш, подумайте как следует. Вызывает ли у вас эта история какие-нибудь ассоциации или предположения, связанные, возможно, с часами или, скажем, со временем четыре тринадцать?

Женщина покачала головой:

– Я бы сказала, что это дело рук сумасшедшего или кого-то, пришедшего не по адресу. Но даже это не объясняет всего. Нет, инспектор, я не в силах вам помочь.

В комнату заглянул молодой констебль. Хардкасл вышел с ним в холл и оттуда к калитке, где поговорил с ожидающими там полицейскими.

– Можете отвезти молодую леди домой, – сказал он. – Ее адрес – Палмерстон-роуд,14.

Вернувшись в дом, Хардкасл снова прошел в гостиную. Через открытую дверь в кухню он слышал, как мисс Пебмарш хлопочет у раковины. Инспектор задумчиво остановился в дверном проеме:

– Я хотел бы взять с собой эти часы, мисс Пебмарш. Оставлю вам квитанцию.

– Конечно берите, инспектор, – они ведь мне не принадлежат.

Хардкасл повернулся к Шейле Уэбб:

– Можете отправляться домой, мисс Уэбб. Вас отвезут в полицейской машине.

Шейла и Колин поднялись.

– Проводи ее до автомобиля, Колин, – попросил Хардкасл, садясь за стол и начиная выписывать квитанцию.

Колин и Шейла вышли из дома и зашагали по дорожке. Внезапно Шейла остановилась:

– Я забыла перчатки!

– Сейчас принесу.

– Нет, я помню, куда я их положила. И ведь они уже унесли это.

Она вернулась в дом и вскоре присоединилась к нему.

– Простите – я вела себя глупо.

– На вашем месте каждый вел бы себя так же, – успокоил ее Колин.

Хардкасл догнал их, когда Шейла садилась в машину. Когда автомобиль скрылся из виду, он повернулся к констеблю:

– Упакуйте как следует часы в гостиной – все, кроме высоких напольных и часов с кукушкой на стене.

Дав несколько дополнительных указаний, Хардкасл обернулся к другу:

– Мне нужно кое-куда съездить. Хочешь со мной?

– С удовольствием, – ответил Колин.

– Куда мы поедем? – спросил я у Дика Хардкасла.

Он ответил, одновременно обращаясь к шоферу:

– В секретарское и машинописное бюро «Кавендиш». Это на Палас-стрит – вверх по Эспланаде и направо.

– Хорошо, сэр.

Автомобиль тронулся с места. На улице еще стояла небольшая толпа, жадно наблюдая за происходящим. Рыжий кот по-прежнему торчал на калитке «Дайаны-Лодж». Он уже не умывался, а сидел прямо, изредка помахивая хвостом и созерцая сверху толпу с тем полнейшим презрением к человечеству, которое присуще только кошкам и верблюдам.

– Сначала секретарское бюро, потом уборщица, – сказал Хардкасл, взглянув на часы. – Время идет – уже начало пятого. – Помолчав, он добавил: – Хорошенькая девушка, а?

– Весьма, – согласился я.

Хардкасл весело посмотрел на меня:

– Однако рассказала она довольно странную историю. Чем скорее мы ее проверим, тем лучше.

– Надеюсь, ты не думаешь, что она...

Он быстро прервал меня:

– Меня всегда интересуют люди, которые находят трупы.

– Но эта девушка почти обезумела от страха! Если бы ты слышал, как она визжала...

Хардкасл бросил на меня еще один лукавый взгляд и повторил, что Шейла Уэбб очень привлекательна.

– А чего ради ты сам околачивался на Уилбрэхем-Крезент, Колин? Восхищался изящной викторианской архитектурой? Или у тебя была какая-то цель?

– Да, была. Я искал дом 61 и никак не мог его найти. Возможно, он вообще не существует?

– Еще как существует. По-моему, здесь восемьдесят восемь номеров.

– Но послушай, Дик, когда я дошел до дома 28, Уилбрэхем-Крезент внезапно кончилась.

– Это всегда удивляет посторонних. Если бы ты свернул направо на Олбани-роуд, а потом еще раз направо, то очутился бы на другой половине Уилбрэхем-Крезент. Дело в том, что дома здесь построены спиной к спине, а садики примыкают к ним позади.

– Понятно, – сказал я, усвоив наконец эту своеобразную географию. – Как многие лондонские площадки и сады. Например, Онслоу-сквер или Кадоган. Идешь себе по одной стороне площади – и вдруг начинается парк. Даже таксистов это часто сбивает с толку. Как бы то ни было, дом 61 существует. Ты не знаешь, кто там живет?

– Дай подумать... Да, должно быть, архитектор Блэнд.

– О боже! – вздохнул я. – Как скверно.

– Значит, тебе не нужен архитектор?

– Нет. Я даже не знал, что он там живет. А может, этот Блэнд недавно сюда приехал?

– По-моему, он тут родился. Блэнд, безусловно, местный житель и уже давно здесь работает.

– Какое разочарование!..

– Архитектор из него никудышный, – ободрил меня Хардкасл. – Он вечно пользуется негодными материалами. Его дома выглядят довольно прилично, пока в них не въезжают жильцы. Тогда все идет вкривь и вкось. Иногда у него бывают крупные неприятности, но этому мошеннику всегда удается выйти сухим из воды.

– Меня это ничуть не соблазняет, Дик. Человек, который мне нужен, – столп честности.

– Блэнд около года назад получил крупную сумму денег – вернее, его жена. Она канадка, приехала сюда во время войны и познакомилась с Блэндом. Ее семья была против их брака и порвала с ней. Но в прошлом году умер ее двоюродный дед, его единственный сын погиб в авиакатастрофе, остальных близких доконала война. В итоге миссис Блэнд осталась его единственной родственницей, и он завещал ей все деньги. Думаю, это спасло Блэнда от банкротства.

– Ты как будто все знаешь о мистере Блэнде.

– Видишь ли, налоговую инспекцию всегда интересует внезапно разбогатевший человек. Блэнда проверили, не накопил ли он денежки клиентов, но все оказалось в порядке.

– Меня, во всяком случае, не интересуют внезапно разбогатевшие, – сказал я. – Это не входит в сферу моей деятельности.

– Вот как? А раньше ты ведь как будто занимался чем-то в таком роде, не так ли?

Я кивнул.

– И что же? С этим покончено? Или еще нет?

– Это длинная история, – уклончиво ответил я. – Пообедаем вместе вечером, как собирались, или это дело заменит нам пищу?

– Не волнуйся, все в свое время. Самое главное – начать. Нам необходимо выяснить, кто такой мистер Карри. Если мы узнаем, кто он и чем занимался, то сможем придумать недурную идейку насчет того, кому понадобилось отправить его на тот свет. – Хардкасл посмотрел в окно. – Вот мы и приехали.

Секретарское и машинописное бюро «Кавендиш» находилось на оживленной улице с величественным названием Палас-стрит. Как и другие расположенные там учреждения, бюро помещалось в викторианском доме. На точно таком же доме справа красовалась вывеска: «Эдвин Глен. Фотограф-художник. Специалист по детским, свадебным фотографиям и т.д.». Доказательством служила витрина, полная фотоснимков детей всех возрастов – от новорожденных до шестилетних, приманка для любящих матерей. Представлены были и несколько пар молодоженов – робкие на вид парни и улыбающиеся девушки. С левой стороны находились старомодные лавчонки торговцев углем, а рядом, на месте снесенных старых домов, выросло великолепное здание с вывеской: «Кафе и ресторан «Ориент».

Мы с Хардкаслом поднялись на четыре ступеньки, прошли через открытую дверь и, подчиняясь надписи «Добро пожаловать» на двери справа, вошли в просторное помещение, где три молодые женщины усердно печатали на машинках. Две из них продолжали работать, не обращая внимания на посетителей. Третья, сидящая за столом с телефоном напротив двери, прекратила свое занятие и вопросительно посмотрела на нас. Мне показалось, что она сосет конфету. Придав ей удобное положение во рту, девушка осведомилась:

– Чем могу служить?

Судя по голосу, у нее были аденоиды.

– Нам нужна мисс Мартиндейл, – ответил Хардкасл.

– По-моему, она говорит по телефону... – В этот момент послышался щелчок, девушка подняла телефонную трубку, повернула переключатель и сообщила: – К вам два джентльмена, мисс Мартиндейл. – Обернувшись к нам, она спросила: – Могу я узнать ваши фамилии?

– Хардкасл, – представился Дик.

– Мистер Хардкасл, мисс Мартиндейл. – Девушка положила трубку и встала. – Сюда, пожалуйста. – Она подошла к двери с медной табличкой: «МИСС МАРТИНДЕЙЛ», открыла ее, объявила: «Мистер Хардкасл» – и закрыла за нами дверь.

При виде нас мисс Мартиндейл поднялась из-за стола. Это была деловая на вид женщина лет пятидесяти с прической «помпадур» из рыжеватых волос и быстрыми глазами, которые она переводила с Дика на меня.

– Мистер Хардкасл?

Дик вытащил одну из служебных карточек и протянул ей. Я держался на заднем плане, сев на стул у двери.

Мисс Мартиндейл с выражением удивления и некоторого недовольства приподняла рыжеватые брови:

– Детектив-инспектор Хардкасл? Чем могу быть вам полезна?

– Я пришел получить кое-какие сведения, мисс Мартиндейл. Думаю, вы сумеете помочь мне.

По голосу Дика я понял, что он собирается идти окольным путем и добиться успеха благодаря своему обаянию. Но я сильно сомневался, что это подействует на мисс Мартиндейл. Таких женщин французы метко именуют femme formidable[36].

Я окинул взглядом комнату. На стене, над столом мисс Мартиндейл, висела целая коллекция фотографий с подписями. На одной из них я узнал миссис Ариадну Оливер, автора детективных романов, с которой я был немного знаком. На карточке виднелась надпись, сделанная четким уверенным почерком: «Искренне ваша Ариадна Оливер». Надпись «Благодарный вам Гарри Грегсон» украшала фотографию автора триллеров, скончавшегося лет шестнадцать тому назад. Внизу фотоснимка Мириам Хогг, специализировавшейся на сентиментальных любовных историях, было написано: «Всегда ваша Мириам». Сексуальная литература была представлена фотографией лысеющего, робкого на вид мужчины, подписанной крошечными буквами: «С благодарностью. Арманд Левин». Большинство мужчин курили трубку и были облачены в твидовые костюмы, женщины выглядели преувеличенно серьезными и старательно кутались в меха.

Пока я осматривался, Хардкасл приступил к расспросам:

– Кажется, у вас работает девушка по имени Шейла Уэбб?

– Да. Но боюсь, ее сейчас нет. По крайней мере... – Нажав кнопку звонка, мисс Мартиндейл заговорила с девушкой в наружном офисе: – Эдна, Шейла Уэбб вернулась?

– Еще нет, мисс Мартиндейл.

Женщина положила трубку.

– Шейла ушла по вызову, – объяснила она. – Я подумала, что она уже могла вернуться. Возможно, Шейла пошла в отель «Кроншнеп» в конце Эспланады – у нее там вызов на пять часов.

– Понятно, – кивнул Хардкасл. – Можете ли вы рассказать мне что-нибудь о мисс Шейле Уэбб?

– Не слишком много, – ответила мисс Мартиндейл. – Она работает здесь... дайте вспомнить... по-моему, почти год. С работой справляется вполне удовлетворительно.

– А вы знаете, где она работала до того, как поступила к вам?

– Если необходимо, думаю, что могу узнать, инспектор Хардкасл. Насколько я помню, Шейла раньше работала в Лондоне, и ее прежние наниматели дали ей отличную рекомендацию. Кажется, она служила в какой-то деловой фирме, – возможно, в агентстве по продаже недвижимости, – хотя я в этом не уверена.

– Вы говорите, что она хорошо справляется с работой?

– Полностью отвечает всем требованиям, – ответила мисс Мартиндейл, не склонная расточать похвалы.

– Но не высший класс?

– Я бы так не сказала. Шейла довольно хорошо образована, работает достаточно быстро. Она внимательная и аккуратная машинистка.

– Вы знаете ее лично, не считая ваших служебных отношений?

– Нет. Кажется, она живет со своей тетей. – Мисс Мартиндейл внезапно забеспокоилась. – Могу я спросить, инспектор Хардкасл, почему вы задаете мне эти вопросы? Девушка попала в какую-то беду?

– Ну, не совсем так, мисс Мартиндейл. Вы знаете мисс Миллисент Пебмарш?

– Пебмарш... – повторила мисс Мартиндейл, наморщив рыжие брови. – Ну конечно! Ведь сегодня Шейла Уэбб ходила именно к мисс Пебмарш. Она должна была явиться к ней в три часа.

– Как был сделан вызов?

– По телефону. Мисс Пебмарш позвонила, сказала, что ей требуется машинистка-стенографистка, и просила прислать мисс Шейлу Уэбб.

– Именно Шейлу Уэбб?

– Да.

– В какое время происходил этот разговор?

Мисс Мартиндейл немного подумала.

– Звонили прямо ко мне. Значит, это было время ланча. По-моему, примерно без десяти два. Во всяком случае, до двух. Ах да, я же записала у себя в блокноте. Это было в 13:49.

– С вами говорила сама мисс Пебмарш?

Мисс Мартиндейл казалась слегка удивленной:

– Полагаю, что да.

– Но вы не узнали ее голос? Вы не были знакомы с ней лично?

– Нет, не была. Она представилась как мисс Миллисент Пебмарш, дала мне свой адрес на Уилбрэхем-Крезент и, как я уже говорила, попросила прислать к трем часам мисс Шейлу Уэбб, если та свободна.

Показания были ясными и четкими. Я подумал, что из мисс Мартиндейл вышел бы отличный свидетель.

– Может, вы будете любезны объяснить мне, что произошло? – с нетерпением спросила она.

– Понимаете, мисс Мартиндейл, мисс Пебмарш отрицает, что она вам звонила.

Мисс Мартиндейл удивленно посмотрела на него:

– В самом деле? Как странно!

– С одной стороны, вы говорите, что телефонный разговор имел место, но с другой – что не можете определить, звонила ли вам именно мисс Пебмарш.

– Конечно, утверждать это я не могу. Ведь я не знаю эту женщину. Но я не вижу причин для подобного обмана. Какая-нибудь нелепая мистификация?

– Нечто более серьезное, – ответил Хардкасл. – Объяснила ли мисс Пебмарш – или кто бы это ни был в действительности – причину, по которой она просила прислать именно Шейлу Уэбб?

Мисс Мартиндейл задумалась.

– По-моему, она сказала, что Шейла работала у нее и раньше.

– Так оно и было?

– Шейла заявила, что не помнит, чтобы когда-нибудь выполняла работу для мисс Пебмарш. Но это не обязательно так, инспектор. В конце концов, девушки настолько часто ходят к разным людям во все концы города, что было бы невероятным, если бы они помнили их спустя несколько месяцев. Шейла не так уж твердо на этом настаивала. Она просто не припоминала, чтобы когда-нибудь бывала там. Но право, инспектор, даже если это мистификация, я не могу понять, почему вы так ею интересуетесь.

– Я как раз к этому подхожу. Когда мисс Уэбб прибыла на Уилбрэхем-Крезент,19, она вошла в гостиную, так как, по ее словам, получила соответствующие указания.

– Совершенно верно, – подтвердила мисс Мартиндейл. – Мисс Пебмарш сказала, что может не успеть вернуться домой к трем и чтобы Шейла вошла в дом и подождала ее там.

– Когда мисс Уэбб вошла в гостиную, – продолжал Хардкасл, – она обнаружила мертвеца, лежащего на полу.

Мисс Мартиндейл уставилась на него, утратив на момент дар речи:

– Вы сказали «мертвеца», инспектор?

– Убитого человека, – кивнул Хардкасл. – Точнее, заколотого.

– Боже мой! – воскликнула мисс Мартиндейл. – Девушка, наверное, очень расстроилась.

Слово «расстроилась» наглядно характеризовало привычку мисс Мартиндейл к сдержанным высказываниям.

– Вам что-нибудь говорит фамилия Карри, мисс Мартиндейл? Мистер Р.Х.Карри?

– Вроде бы нет.

– Из Столичной и провинциальной страховой компании.

Мисс Мартиндейл снова покачала головой.

– Теперь вы понимаете, что я стою перед дилеммой, – сказал инспектор. – Вы говорите, что мисс Пебмарш звонила вам и просила прислать Шейлу Уэбб к трем часам. Мисс Пебмарш это отрицает. Шейла Уэбб пришла туда и нашла там труп. – Он выжидательно посмотрел на собеседницу.

Мисс Мартиндейл ответила ему беспомощным взглядом.

– Все это кажется абсолютно неправдоподобным, – неодобрительно промолвила она.

Дик Хардкасл вздохнул и поднялся.

– У вас здесь приятное помещение, – вежливо заметил он. – Вы уже давно тут работаете, не так ли?

– Пятнадцать лет. Дела идут отлично. Мы начали с малого, а теперь я наняла восемь девушек, и у всех есть постоянная работа.

– Вижу, ваша деятельность нередко связана с литературой. – Хардкасл посмотрел на фотографии на стенах.

– Да, вначале я специализировалась на писателях. Много лет я была секретарем у мистера Гарри Грегсона, знаменитого автора триллеров. Фактически я основала это бюро благодаря оставленному им наследству. Я знала многих писателей – друзей мистера Грегсона, они рекомендовали меня другим. Мое знакомство с писательскими требованиями оказалось очень полезным. Я часто помогаю авторам в поисках дат и цитат, в деталях полицейской и юридической процедуры, особенно когда речь идет об убийстве при помощи яда. К тому же нужно подбирать иностранные имена, адреса и названия ресторанов для тех, кто переносит действие своих романов за границу. Раньше публика не слишком заботилась об аккуратности и точности, но в наши дни читатели берут на себя труд писать авторам, указывая на их ошибки.

Мисс Мартиндейл умолкла, а Хардкасл любезно заметил:

– Уверен, что у вас есть все основания гордиться собой.

Мы двинулись к двери, которую я распахнул перед Хардкаслом.

В наружном офисе три девушки собирались уходить. На машинки уже надели крышки. Секретарша Эдна стояла с несчастным видом, держа в одной руке каблук-шпильку, а в другой – туфлю, от которой он отломился.

– Я только месяц их ношу, – причитала она. – А они очень дорогие. Во всем виновата проклятая решетка за углом у кондитерской – каблук угодил в нее и сломался. Идти дальше я не могла – пришлось мне снять обе туфли, купить булочки и возвращаться сюда. Не знаю, как я доберусь домой или даже до автобуса.

Заметив наше присутствие, Эдна поспешно спрятала туфли и бросила испуганный взгляд на мисс Мартиндейл, которую, безусловно, не приводили в восторг каблуки-шпильки. Сама она благоразумно носила кожаные туфли на низких каблуках.

– Благодарю вас, мисс Мартиндейл, – сказал Хардкасл. – Простите, что отнял у вас столько времени. Если вам что-нибудь придет в голову, то...

– Разумеется, – довольно бесцеремонно прервала его мисс Мартиндейл.

Когда мы сели в машину, я заметил:

– Итак, рассказ Шейлы Уэбб, несмотря на твои подозрения, выглядит правдивым.

– Пожалуй, – согласился Дик. – Ты выиграл.

– Мама! – окликнул Эрни Кертин, прекращая елозить по оконному стеклу маленькой металлической игрушкой. Этот процесс сопровождался гудением, которое должно было символизировать рев двигателей ракеты, бороздящей космос на пути к Венере.

Миссис Кертин, суровая на вид женщина, не обратила внимания на сына, так как была занята мытьем посуды.

– Мама, к нашему дому подъехала полицейская машина!

– Мне надоели твои выдумки, Эрни, – отозвалась миссис Кертин, со звоном опуская чашки и блюдца на сушилку для посуды. – У нас с тобой уже был разговор по этому поводу.

– Я не выдумываю, – с достоинством возразил Эрни. – Полицейская машина остановилась у нашего дома, и из нее вышли двое мужчин.

Миссис Кертин напустилась на своего отпрыска:

– Что ты теперь натворил? Ты нас просто позоришь!

– Но я ничего плохого не сделал, – оправдывался Эрни.

– Во всем виноваты Альф и его компания, – продолжала миссис Кертин. – Настоящие гангстеры! И я и отец говорили тебе, что неприлично водиться с хулиганами! Кончится тем, что ты попадешь под суд и тебя отправят в исправительный дом. Я этого не потерплю, слышишь?

– Они подходят к двери, – доложил Эрни.

Миссис Кертин отошла от раковины и присоединилась к сыну, стоящему у окна.

– Верно, – пробормотала она.

В этот момент раздался стук дверного молотка. Быстро вытерев руки, миссис Кертин вышла в коридор, приоткрыла дверь и с сомнением посмотрела на двух мужчин на крыльце.

– Миссис Кертин? – вежливо осведомился более высокий.

– Да, – ответила хозяйка.

– Могу я побеспокоить вас на несколько минут? Я детектив-инспектор Хардкасл.

Миссис Кертин неохотно распахнула дверь, приглашая инспектора войти. Маленькая аккуратная комната производила впечатление редко посещаемой гостями, что соответствовало действительности.

Эрни, движимый любопытством, выскочил из кухни в коридор и боком прислонился к двери.

– Ваш сын? – спросил Хардкасл.

– Да, – ответила миссис Кертин, добавив с воинственным видом: – Он хороший мальчик, что бы вы ни говорили!

– Я в этом уверен, – согласился инспектор.

Вызывающее выражение лица женщины несколько смягчилось.

– Я пришел задать вам несколько вопросов насчет дома 19 по Уилбрэхем-Крезент. Как я понял, вы там работаете?

– А я и не говорила, что нет, – отозвалась миссис Кертин, все еще не в силах избавиться от агрессивного тона.

– У мисс Миллисент Пебмарш?

– Да. Она очень славная леди.

– Слепая, – уточнил инспектор Хардкасл.

– Да, бедняжка слепая. Но по ней этого никогда не скажешь. Просто чудо, как она прикасается к чему-нибудь и сразу все находит. Она и улицу переходит сама – не кричит и не суетится, как некоторые.

– Вы работаете там по утрам?

– Да. Прихожу около половины десятого и ухожу, когда все сделаю, – обычно в двенадцать. – Внезапно миссис Кертин резко осведомилась: – Надеюсь, вы не хотите сказать, что там что-то украли?

– Совсем наоборот, – ответил инспектор, подумав о появлении четырех экземпляров часов.

Миссис Кертин непонимающе смотрела на него:

– Что же там произошло?

– В гостиной дома 19 по Уилбрэхем-Крезент сегодня обнаружен мертвец.

Женщина уставилась на инспектора. Эрни Кертин подпрыгнул в экстазе, открыл рот, чтобы издать восторженное восклицание, но, подумав, что неблагоразумно привлекать внимание к своему присутствию, снова его закрыл.

– Мертвец? – недоверчиво переспросила миссис Кертин и добавила с еще большим недоверием: – В гостиной?

– Да. Он был заколот.

– Вы хотите сказать, что это убийство?

– Вот именно.

– Кто же его убил? – спросила миссис Кертин.

– Боюсь, что пока еще нам это неизвестно, – ответил Хардкасл. – Мы думали, что вы, может быть, сумеете нам помочь.

– Я ничего об этом не знаю, – уверенно заявила миссис Кертин.

– Да, но нам необходимо кое-что выяснить. Например, сегодня утром какой-нибудь мужчина не входил в дом?

– По-моему, нет. А как выглядел убитый?

– Пожилой человек, около шестидесяти лет, в темном костюме. Возможно, он представился страховым агентом.

– Я бы его не впустила, – сказала миссис Кертин. – Ни страховых агентов, ни продавцов пылесосов или «Британской энциклопедии». Мисс Пебмарш эту публику не выносит, и я тоже.

– Согласно найденной у этого человека визитной карточке его звали мистер Карри. Вы когда-нибудь слышали эту фамилию?

– Карри? – Женщина покачала головой. – Фамилия похожа на индийскую, – с подозрением заметила она.

– Нет-нет, он не был индийцем.

– А кто его нашел? Мисс Пебмарш?

– Нет, одна молодая леди – машинистка-стенографистка, которая пришла туда, так как ей по недоразумению передали вызов по этому адресу. Труп обнаружила она. Мисс Пебмарш вернулась почти тогда же.

– Ну и ну! – воскликнула миссис Кертин.

– Возможно, придется попросить вас, – продолжал инспектор Хардкасл, – взглянуть на этого человека и сообщить нам, видели ли вы его когда-нибудь на Уилбрэхем-Крезент или в доме 19. Теперь я хотел бы выяснить еще кое-какие подробности. Не могли бы вы припомнить, сколько штук часов находится в гостиной?

Миссис Кертин ответила не задумываясь:

– Высокие напольные часы в углу и часы на стене. Оттуда выскакивает птичка и говорит: «Ку-ку». Иногда даже подпрыгиваешь от неожиданности. – Она поспешно добавила: – Я никогда не прикасалась ни к тем, ни к другим часам. Мисс Пебмарш сама любит их заводить.

– С ними не случилось ничего дурного, – заверил ее инспектор. – Вы уверены, что сегодня утром в гостиной были только эти часы?

– Конечно. Откуда там взяться другим?

– Там не было, например, квадратных серебряных часов в форме кареты, маленьких позолоченных часиков на каминной полке, фарфоровых часов с цветами или часов в кожаном футляре с надписью «Розмари»?

– Нет, ничего такого там не было.

– А вы бы их заметили, если бы они там были?

– Конечно, заметила бы.

– Каждые из этих часов показывали время примерно на час вперед по сравнению с часами с кукушкой и напольными часами.

– Должно быть, они иностранные, – предположила миссис Кертин. – Как-то я с моим стариком путешествовала на автобусе по Швейцарии и Италии, так там часы тоже показывали на час вперед. Во всем виноват этот Общий рынок. Ни я, ни мистер Кертин терпеть его не можем. Мне хватает Англии.

Инспектор Хардкасл уклонился от политической дискуссии:

– Можете сообщить мне точное время, когда вы покинули дом мисс Пебмарш?

– Ровно в четверть первого, – ответила миссис Кертин.

– И в это время мисс Пебмарш была дома?

– Нет, она еще не вернулась. Мисс Пебмарш обычно приходит между двенадцатью и половиной первого, но не всегда.

– А когда она ушла из дому?

– Еще до моего прихода – то есть до десяти.

– Благодарю вас, миссис Кертин.

– Странная история с этими часами, – заметила женщина. – Может, мисс Пебмарш купила их на распродаже. Судя по вашим словам, выглядят они довольно чуднó.

– А мисс Пебмарш часто посещает распродажи?

– Месяца четыре назад мисс Пебмарш купила на распродаже шерстяной ковер в очень хорошем состоянии. Она сказала мне, что он стоил дешево. Кроме того, мисс Пебмарш приобрела там несколько плюшевых занавесок. Конечно, их пришлось немного подрезать, но выглядели они как новые.

– Но мисс Пебмарш не покупала на распродажах всякие безделушки, картинки, фарфор и тому подобное?

Миссис Кертин покачала головой:

– Насколько я знаю, нет, хотя, конечно, на этих распродажах увлекаешься и хватаешь что попало, а когда вернешься домой, то думаешь: «Что я буду с этим делать?» Однажды я купила шесть банок джема. Если бы я сама его приготовила, это обошлось бы дешевле. А чашки и блюдца лучше покупать на рынке по средам. – Миссис Кертин уныло покачала головой.

Чувствуя, что больше из нее ничего не вытянешь, инспектор удалился. Эрни тотчас же внес свой вклад в обсуждавшуюся тему.

– Убийство! Вот здорово! – воскликнул он.

Освоение космоса полностью было вытеснено сегодняшним потрясающим событием.

– А мисс Пебмарш не могла сама его прикончить? – с энтузиазмом осведомился он.

– Не говори глупости, – ответила ему мать. Внезапная мысль мелькнула у нее в голове. – Интересно, должна ли я была ему рассказать...

– О чем рассказать, мама?

– Ладно, не важно, – махнула рукой миссис Кертин. – В конце концов, это не имеет никакого значения.

Когда мы съели два недожаренных бифштекса и запили их пивом, Дик Хардкасл с наслаждением вздохнул и заявил, что чувствует себя куда лучше.

– К черту мертвых страховых агентов, таинственные часы и истеричных девушек! Давай поговорим о тебе, Колин. Я думал, что ты покончил с делами в этой части света, и вдруг вижу тебя шатающимся по задворкам Кроудина. Уверяю тебя, что в Кроудине морскому биологу делать нечего.

– Не насмехайся над морской биологией, Дик. Это весьма полезная наука. Малейшее упоминание о ней так отпугивает собеседников, что они тут же прекращают говорить на эту тему и тебе не приходится давать дополнительных объяснений.

– И таким образом ты не боишься себя выдать?

– Ты забываешь, – холодно произнес я, – что я в самом деле морской биолог и получил ученую степень в Кембридже. Правда, не слишком высокую, но все-таки степень. Морская биология – очень интересная наука, и когда-нибудь я снова ею займусь.

– Ну, я-то знаю, чем ты занимаешься в действительности, – сказал Хардкасл. – И поздравляю тебя с успехом. Процесс Ларкина начнется через месяц, не так ли?

– Да.

– Удивительно, что он смог так долго сбывать товар. Ведь кто-то должен был его заподозрить.

– Это не так просто. Когда вбиваешь себе в голову, что твой знакомый – отличный парень, тебя нелегко будет переубедить.

– Наверное, он был очень умен, – заметил Дик.

Я покачал головой:

– Не думаю. По-моему, он только делал, что ему говорили. Ларкин имел доступ к очень важным документам. Он приносил их туда, где их фотографировали, а потом возвращал на место. Организовано это было недурно. Обычно Ларкин ходил на ланч каждый день в разные кафе. Мы предполагаем, что он вешал свое пальто рядом с точно таким же, – хотя владелец последнего не всегда оказывался тем, кто ему нужен. Потом оба пальто меняли местами, но человек, который это проделывал, никогда не говорил с Ларкином, а Ларкин никогда не говорил с ним. Нам бы хотелось побольше узнать о механике этого дела. Все было великолепно спланировано, с точным расчетом времени. Да, у кого-то неплохо работала голова.

– И поэтому ты все еще околачиваешься вокруг военно-морской базы в Портлбери?

– Да, кончики этой истории мы обнаружили и в Лондоне, и в Портлбери. Мы знаем, когда, где и как Ларкин получал свой гонорар. Но это не всё. Где-то находится мозг всего предприятия, оставляющий следы, которые семь или восемь раз сбивали нас с толку.

– А чего ради Ларкин этим занимался? – с любопытством спросил Хардкасл. – Он что – политикан-идеалист? Пытался самоутвердиться? Или просто загребал деньги?

– Ларкин отнюдь не был идеалистом, – ответил я. – По-моему, он делал это исключительно ради денег.

– Так почему вы не поймали его гораздо раньше? Он ведь тратил деньги, а не копил их.

– Нет, он только и делал, что швырялся деньгами. Откровенно говоря, мы арестовали его немного скорее, чем рассчитывали.

Хардкасл понимающе кивнул:

– Ага! Разоблачив Ларкина, вы начали его использовать?

– Более или менее. До того как мы напали на след Ларкина, ему удалось передать немало важной информации, поэтому мы позволили ему продать еще кое-какие сведения, на вид также достаточно ценные. На нашей работе часто приходится прикидываться дураками.

– Не думаю, чтобы твоя работа мне понравилась, – задумчиво промолвил Хардкасл.

– Да, она не такая захватывающая, как иногда считают, – сказал я. – В действительности это довольно скучноватое занятие. К тому же, находясь на секретной службе, особенно остро ощущаешь, что в наши дни никаких секретов вообще не существует. Мы знаем их секреты, и они знают наши. Очень часто наши агенты оказываются одновременно их людьми и наоборот. От этого постоянного двухстороннего надувательства в конце концов можно сойти с ума! Иногда мне кажется, что все осведомлены о секретах противника, но договорились притворяться, будто ничего не знают.

– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, – кивнул Хардкасл и с любопытством посмотрел на меня. – Мне ясно, почему ты до сих пор шатаешься в Портлбери. Но ведь Кроудин в добрых десяти милях оттуда.

– В данный момент я занимаюсь полумесяцами, – ответил я.

– Полумесяцами? – удивился Хардкасл.

– Да. А иногда лунами – новыми, восходящими – и тому подобным. Я начал свои поиски в Портлбери. Там есть пивная «Серп луны». Я потратил на нее немало времени, так как название звучит великолепно. Затем в местечке, именуемом Симид, я обнаружил «Луну и звезды», «Восходящую луну» и «Крест и полумесяц». Это ни к чему не привело, и я забросил луны, перейдя к полумесяцам. Несколько улиц с таким названием имелись в Портлбери – Лэнсбери-Крезент, Олдридж-Крезент, Ливермид-Крезент, Виктория-Крезент.

Я бросил взгляд на ошеломленную физиономию Дика и расхохотался:

– Не делай недоуменного лица, Дик. Я добыл кое-что, с чего можно начать.

Вытащив бумажник, я достал оттуда листок и протянул ему. Это был бланк гостиничной писчей бумаги, на котором был нацарапан рисунок:[37]

– Нашли в бумажнике у Хэнбери – отличного парня, солидно поработавшего по делу Ларкина. В Лондоне он попал под машину – номера никто не заметил. Видимо, Хэнбери набросал или скопировал этот рисунок, считая его важным. Быть может, ему в голову пришла какая-то идея или он видел или слышал что-то связанное с полумесяцем, числом 61 и инициалом «W»? После смерти Хэнбери я взял на себя его работу. Я все еще не знаю, что именно ищу, но уверен: тут есть что искать. Непонятно, что означает 61 и «W». Я начал действовать за пределами Портлбери. Три недели упорного и неблагодарного труда. Кроудин входит в мой маршрут. Честно говоря, Дик, я не ждал многого от этого места. Здесь только один полумесяц – Уилбрэхем-Крезент. Подходит к букве «W», верно? Я собирался пройтись по этой улице и заглянуть в дом 61, прежде чем получить от тебя информацию о его обитателях. Вот что я делал сегодня на Уилбрэхем-Крезент, хотя дом с таким номером так и не нашел.

– Как я тебе говорил, в доме 61 проживает местный архитектор.

– Да, но я ищу совсем не то. У него нет иностранной прислуги?

– Возможно, есть. В наши дни ее нанимают многие. Завтра я проверю, и, если у них иностранная служанка, мы ею займемся.

– Спасибо, Дик.

– Завтра я должен допросить обитателей двух домов, соседних с домом 19. Может быть, они видели, как кто-то туда входил. Думаю также проверить дома позади дома номер 19, чьи сады примыкают к нему. По-моему, дом 61 как раз находится за домом 19. Если хочешь, могу взять тебя с собой.

Я охотно принял предложение:

– Я буду твоим помощником, сержантом Лэмом, и возьму на себя стенографирование.

Мы условились, что я явлюсь в участок завтра в девять тридцать утра.

На следующее утро я прибыл точно в назначенное время и застал своего друга вне себя от ярости.

Когда Дик отпустил злополучного подчиненного, я деликатно осведомился, что произошло.

Несколько секунд Хардкасл, казалось, был не в силах произнести ни слова. Затем он выпалил:

– Эти чертовы часы!

– Снова часы? Что теперь с ними случилось?

– Одни часы исчезли.

– Исчезли? Какие именно?

– Часы в кожаном футляре с надписью «Розмари» в углу.

Я свистнул:

– Выглядит весьма странно. Как это произошло?

– Эти проклятые идиоты... Впрочем, я тоже принадлежу к их числу.

Дик всегда был честным парнем.

– Кто-то ведь должен за все отвечать. Вчера все часы благополучно стояли в гостиной. Я попросил мисс Пебмарш обследовать их и сообщить, если они покажутся ей знакомыми. Но она ничем не сумела помочь. Потом пришли забирать труп.

– Ну?

– Я вышел к калитке понаблюдать за процедурой, затем вернулся в дом, поговорил на кухне с мисс Пебмарш, предупредил, что мне придется забрать часы, и оставил ей квитанцию.

– Помню. Я слышал, как ты это говорил.

– Потом я предложил девушке отправить ее домой в одной из наших машин и попросил тебя проводить ее до автомобиля.

– Да.

– Я выдал мисс Пебмарш квитанцию, хотя она сказала, что в этом нет надобности, так как часы ей не принадлежат. Потом я присоединился к тебе. Перед уходом я приказал Эдвардсу тщательно упаковать часы, находящиеся в гостиной, кроме напольных и часов с кукушкой, и доставить сюда. И вот тут-то я допустил ошибку. Мне следовало сказать: «Всего четыре штуки». Эдвардс говорит, что сразу же выполнил приказ, но часов в гостиной было только трое, помимо двух штук, принадлежащих мисс Пебмарш.

– Прошло очень мало времени, – заметил я. – Следовательно...

– Это могла сделать старуха Пебмарш. Возможно, она схватила часы, когда я вышел из комнаты, и пошла с ними в кухню.

– Вполне вероятно. Но зачем?

– Ну, мы еще многого не знаем. А девушка могла это сделать?

– Вряд ли, – подумав, начал я, но внезапно умолк, вспомнив кое-что.

– Итак, это она, – промолвил Хардкасл. – Продолжай. Когда это произошло?

– Мы направлялись к полицейской машине, – неохотно ответил я. – Девушка забыла свои перчатки. Я предложил сходить за ними, но она сказала, что знает, где их оставила, и что теперь, когда труп унесли, не боится зайти в комнату. Но она отсутствовала только минуту.

– А когда девушка вернулась, на ней или у нее в руках были перчатки?

Я заколебался:

– Да... думаю, что были.

– Очевидно, нет, – усмехнулся Хардкасл. – Иначе ты не стал бы колебаться.

– Она могла спрятать их в сумочку.

– Беда в том, – тоном обвинения произнес Хардкасл, – что ты влюбился в нее.

Я начал энергично оправдываться:

– Не будь идиотом. Вчера я впервые ее увидел. И это вовсе не было таким уж романтическим знакомством.

– Я в этом не уверен, – возразил Дик. – Не каждый день тебе в объятия бросаются девушки, умоляя о помощи в добром старом викторианском стиле. При таких обстоятельствах мужчина начинает чувствовать себя доблестным рыцарем. Только тебе лучше об этом забыть, так как девушка имеет определенные шансы угодить на виселицу за убийство.

– По-твоему, эта худенькая девочка ударила человека ножом, проделав это так ловко, что никто из твоих сыщиков ее не заподозрил, а затем выбежала из дома и разыграла передо мной сцену истерии?

– На своем веку я повидал еще и не такое, – мрачно промолвил Хардкасл.

– Неужели ты не понимаешь, – возмущенно осведомился я, – что моя жизнь была полна встреч с красавицами шпионками всех национальностей и с такими фигурами, которые заставили бы любого американского частного детектива позабыть о бутылке виски в ящике для воротничков? Женские чары на меня не действуют.

– Каждого поджидает свое Ватерлоо, – философски заметил Хардкасл. – Все зависит от типа. А Шейла Уэбб как будто именно твой тип.

– Как бы то ни было, я не могу понять, почему ты так стараешься пришить ей это убийство.

– Я ничего ей не шью, – вздохнул Хардкасл. – Но надо же с чего-то начать. Труп был обнаружен в доме мисс Пебмарш, – следовательно, нужно обратить внимание на мисс Пебмарш. Тело найдено Шейлой Уэбб – вряд ли стоит напоминать тебе, как часто человек, который первым находит мертвеца, оказывается последним, кто видел его живым. Пока не выяснены новые факты, эти два приходится принимать за основу.

– Когда я вошел в комнату, было начало четвертого и этот человек был мертв по крайней мере полчаса, а может, и больше. Что ты на это скажешь?

– Шейла Уэбб отлучалась с работы на ланч с 13:30 до 14:30.

Я с раздражением посмотрел на него:

– Что ты узнал о Карри?

– Ничего, – с неожиданной горечью ответил Хардкасл.

– Что значит «ничего»?

– А то, что такого человека вообще не существует.

– Что тебе ответили в Столичной и провинциальной страховой компании?

– Ничего не ответили, потому что ее тоже не существует. Так же, как и дома 7 на Денверс-стрит, и вообще такой улицы.

– Интересно, – заметил я. – Ты имеешь в виду, что у него было несколько карточек с фальшивым именем, адресом и учреждением?

– По-видимому.

– А что, по-твоему, за этим кроется?

Хардкасл пожал плечами:

– Сейчас мы можем только догадываться. Возможно, убитый, пользуясь карточками, собирал страховые взносы. Или же это был способ заводить знакомства с людьми, чтобы потом выманивать у них деньги обманным путем. Он мог быть мошенником, вымогателем или частным детективом – мы этого не знаем.

– Но узнаете?

– Рано или поздно. Мы послали на проверку его отпечатки пальцев выяснить, не зарегистрированы ли они. Если да, то это уже шаг вперед. Если нет, то возникнут дополнительные трудности.

– Частный детектив, – задумчиво произнес я. – Надеюсь, он был именно им. Это открывает большие возможности.

– Пока что мы располагаем только возможностями.

– Когда дознание?

– Послезавтра. Это чистая формальность – оно наверняка будет отсрочено.

– А что сказано в медицинском заключении?

– Заколот острым орудием вроде кухонного ножа для овощей.

– Как будто это освобождает от подозрений мисс Пебмарш, – заметил я. – Вряд ли слепая женщина могла заколоть человека. Полагаю, она действительно слепая?

– Да, мы проверили. И все сведения, которые она сообщила о себе, вполне правдивы. Мисс Пебмарш преподавала математику в школе на севере Англии. Потеряв зрение лет шестнадцать назад, она занялась изучением системы Брайля и наконец стала работать в институте Ааронберга.

– А вдруг она не в норме психически?

– Помешалась на часах и страховых агентах?

– Звучит в самом деле фантастично, – был вынужден признать я. – Как в самых худших произведениях Ариадны Оливер или очередном шедевре Гарри Грегсона.

– Ну-ну, смейся! Ты ведь не несчастный детектив-инспектор и не должен отчитываться перед суперинтендантом и главным констеблем.

– Ладно, не злись. Может быть, мы узнаем что-нибудь полезное у соседей.

– Сомневаюсь, – мрачно отозвался Хардкасл. – Даже если двое мужчин в масках зарезали беднягу в саду, а потом внесли в дом, все равно никто не выглянул из окна и ничего не увидел. К сожалению, это не деревня. Уилбрэхем-Крезент – обычная городская улица. К часу дня приходящие уборщицы, которые могли бы что-нибудь заметить, возвращаются домой. Там нет даже женщин с колясками.

– А старых инвалидов, целыми днями торчащих у окна?

– Увы, их тоже нет.

– Что известно о домах 18 и 20?

– В доме 18 проживает мистер Уотерхаус, управляющий адвокатской фирмы Гейнсфорда и Светтенхема, и его сестра, которая управляет им самим. О доме 20 я знаю только то, что женщина, живущая там, держит около двадцати кошек. Должен признаться, что кошек я не люблю.

Я заметил, что у полицейских нелегкая жизнь, и мы отправились в дорогу.

Мистер Уотерхаус переминался с ноги на ногу, стоя на пороге дома 18 по Уилбрэхем-Крезент и нервно оглядываясь на свою сестру.

– Ты уверена, что с тобой все будет в порядке? – спросил он.

Мисс Уотерхаус возмущенно фыркнула:

– Не знаю, о чем ты, Джеймс.

Мистер Уотерхаус изобразил на лице виноватое выражение. Ему приходилось делать это столь часто, что оно стало для него наиболее характерным.

– Ну, дорогая, я просто подумал, что, учитывая случившееся вчера в соседнем доме...

Мистер Уотерхаус собирался отправиться в адвокатскую контору, где он работал. Это был опрятный седой старичок со слегка сутулыми плечами и лицом сероватого, хотя и не болезненного оттенка.

Мисс Уотерхаус была высокой костлявой особой, никогда не болтавшей чепухи и не терпевшей этого качества в других.

– Разве из того, что вчера по соседству кого-то убили, непременно следует, что сегодня убьют меня?

– Это во многом зависит от того, Эдит, кто совершил убийство, – заметил мистер Уотерхаус.

– Значит, ты думаешь, что кто-то шатается по Уилбрэхем-Крезент и выбирает жертву в каждом доме? Право, Джеймс, это почти богохульство.

– Богохульство, Эдит? – удивленно переспросил ее брат. Подобный аспект его замечания никак не приходил ему в голову.

– Это напоминает Пасхального агнца[38], – объяснила мисс Уотерхаус, – о котором, да будет тебе известно, говорится в Священном Писании.

– По-моему, Эдит, это немного притянуто за уши, – усомнился мистер Уотерхаус.

– Ничего, пусть кто-нибудь только попробует меня убить, – воинственно произнесла его сестра.

Мистер Уотерхаус подумал, что такая возможность крайне маловероятна. Если бы он сам выбирал жертву, то не остановил бы выбор на своей сестре. Любой, сделавший такую попытку, был бы немедленно нокаутирован кочергой или скалкой и доставлен в полицию в бессознательном состоянии и истекающим кровью.

– Я только имел в виду, – промямлил он, усилив виноватое выражение, – что вокруг бродит много... э-э... сомнительных личностей.

– Мы ведь еще толком не знаем, что произошло, – сказала мисс Уотерхаус. – Вся улица полна слухов. Миссис Хед рассказывала сегодня кое-что интересное.

– Конечно, – рассеянно произнес мистер Уотерхаус. Он не имел ни малейшего желания выслушивать сплетни, распространяемые не в меру болтливой прислугой. Его сестра наслаждалась этими историями, хотя и не переставала разоблачать полеты фантазии миссис Хед.

– Говорят, – продолжала она, – что убитый был казначеем или попечителем института Ааронберга. Там обнаружились неполадки в бухгалтерских отчетах, и он пришел к мисс Пебмарш расспросить о них.

– А она его убила? – Мистер Уотерхаус даже развеселился. – Слепая женщина? Ну, знаешь...

– Она накинула проволоку ему на шею и задушила его, – объяснила ему сестра. – Понимаешь, он не был настороже, так как не опасался слепой. Не то чтобы я в это верила, – добавила она. – Не сомневаюсь, что мисс Пебмарш – прекрасный человек. Если я кое в чем не схожусь с ней, то не потому, что считаю ее преступницей. Просто ее взгляды кажутся мне слишком нетерпимыми и экстравагантными. В конце концов, кроме образования, существуют и другие вещи. Все эти новомодные школы построены почти целиком из стекла. Можно подумать, что они предназначены для выращивания огурцов или помидоров. Уверена, что в летнее время это не слишком полезно для детей. Миссис Хед говорила мне, что ее Сьюзен не нравится их новая классная комната, потому что из-за такого количества окон просто невозможно в них не смотреть.

– Боже! – воскликнул мистер Уотерхаус, в который раз глядя на часы. – Боюсь, что я опаздываю. До свидания, дорогая. Будь осторожна. Может быть, лучше закрыть дверь на цепочку?

Мисс Уотерхаус снова фыркнула. Заперев дверь за своим братом, она начала подниматься наверх, но внезапно остановилась с задумчивым видом, подошла к сумке с принадлежностями для гольфа, вытащила клюшку и поместила ее около двери в стратегической позиции.

«Так-то лучше, – с удовлетворением подумала мисс Уотерхаус. – Конечно, Джеймс болтал вздор, но все же лучше быть готовой ко всему. В наши дни сумасшедших выпускают из лечебниц и убеждают вести нормальный образ жизни, вместо того чтобы изолировать их от общества».

Подобный способ лечения в ее глазах был чреват множеством опасностей для ни в чем не повинных людей.

Мисс Уотерхаус сидела у себя в спальне, когда на лестнице послышались торопливые шаги миссис Хед. Служанка была маленькой, круглой и очень похожей на резиновый мячик. Происходящее доставляло ей искреннее наслаждение.

– Двое джентльменов хотят вас видеть, – с энтузиазмом доложила она. – Вообще-то это не совсем джентльмены – они из полиции. – Миссис Хед протянула визитную карточку.

– Детектив-инспектор Хардкасл, – прочитала мисс Уотерхаус. – Вы проводили их в гостиную?

– Нет. Я оставила их в столовой. Я уже убрала со стола после завтрака и решила, что столовая – вполне подходящее место. Ведь они всего лишь полицейские.

Мисс Уотерхаус не вполне разделяла ее взгляды, но сказала:

– Хорошо, я сейчас спущусь.

– Наверное, они хотят расспросить вас о мисс Пебмарш, – продолжала миссис Хед, – и узнать, не заметили ли вы чего-нибудь странного в ее поведении. Говорят, мании иногда приходят внезапно и вначале почти никак не проявляются. Но все же безумие обычно можно распознать либо по манере разговора, либо по глазам. Хотя такой способ не подходит к слепым. – Она печально покачала головой.

Мисс Уотерхаус спустилась по лестнице и вошла в столовую, скрывая обуревавшее ее любопытство под маской обычного воинственного настроения.

– Детектив-инспектор Хардкасл?

– Доброе утро, мисс Уотерхаус.

Хардкасл поднялся со стула. Вместе с ним был высокий темноволосый молодой человек, которого мисс Уотерхаус не удосужилась приветствовать. Она не обратила никакого внимания на слабое бормотание «сержанта Лэма».

– Надеюсь, я пришел не слишком рано, – сказал Хардкасл. – Думаю, вы догадываетесь о причине моего визита. Вы слышали, что произошло вчера в доме 19?

– Убийство в соседнем доме обычно не проходит незамеченным, – ответила мисс Уотерхаус. – Мне даже пришлось выставить за дверь двух репортеров, которые пришли спрашивать, не видела ли я чего-нибудь.

– Вы выставили их за дверь?

– Разумеется.

– И были совершенно правы, – одобрил Хардкасл. – Конечно, они пролезут куда угодно, но я не сомневаюсь, что вы способны с ними справиться.

Мисс Уотерхаус в ответ на комплимент позволила себе нечто вроде улыбки.

– Надеюсь, вы не будете возражать, если мы зададим вам такие же вопросы? – осведомился инспектор. – Если вы видели что-нибудь, представляющее для нас интерес, и сообщите нам об этом, мы будем вам очень признательны. Насколько я понял, в то время вы были дома?

– Я не знаю, когда произошло убийство, – сказала мисс Уотерхаус.

– Мы думаем, что между половиной второго и половиной третьего.

– Тогда я действительно была дома.

– А ваш брат?

– Он не приходит домой к ланчу. А кто именно был убит? В местных утренних газетах об этом не говорится.

– Мы сами еще не вполне осведомлены о личности жертвы, – ответил Хардкасл.

– Кто-то посторонний?

– Возможно.

– И вы думаете, что мисс Пебмарш была с ним незнакома?

– Мисс Пебмарш уверяет нас, что никого к себе не ожидала и что понятия не имеет, кем является убитый.

– Она не может быть в этом уверена, – промолвила мисс Уотерхаус. – Ведь она слепая.

– Мы сообщили ей подробнейшее описание.

– А какой он из себя?

Хардкасл вынул из конверта фотографию и протянул ей.

– Взгляните, – сказал он. – Может, вы его знаете?

Мисс Уотерхаус посмотрела на снимок:

– Нет, я, безусловно, никогда его не видела. Выглядит он вполне респектабельно.

– В самом деле, – согласился инспектор. – Напоминает адвоката или бизнесмена.

– И на фотографии он не кажется мертвым. Как будто он заснул.

Хардкасл не стал объяснять, что из всех сделанных в полиции фотоснимков трупа был выбран именно этот, как наименее неприятный для зрителей.

– Смерть не всегда бывает мучительной, – отозвался он. – Не думаю, что этот человек хоть на момент осознал, что гибель близка.

– А что говорит об этом мисс Пебмарш? – осведомилась мисс Уотерхаус.

– Она в полном недоумении.

– Странно, – промолвила мисс Уотерхаус.

– Не могли бы вы как-нибудь помочь нам? Постарайтесь вспомнить вчерашние события. Может быть, вы смотрели в окно или находились в саду, скажем, между половиной первого и тремя?

Мисс Уотерхаус задумалась.

– Да, я была в саду... Дайте мне вспомнить... По-моему, это было незадолго до часу дня. Я вернулась в дом около без четверти час, помыла руки и села перекусить.

– Вы не видели мисс Пебмарш входящей в дом или выходящей оттуда?

– Как будто она входила в дом... Я слышала скрип калитки, кажется, чуть позже половины первого.

– Вы не разговаривали с ней?

– О нет. Только скрип заставил меня подумать, что это она. Это обычное время ее возвращения. Как раз тогда мисс Пебмарш заканчивает свои уроки. Вы, возможно, знаете, что она преподает в институте для детей-калек.

– Согласно ее заявлению, мисс Пебмарш ушла из дому около половины второго. Вы это подтверждаете?

– Ну, я не могу назвать точное время, но я видела, как мисс Пебмарш прошла мимо нашей калитки.

– Прошу прощения, мисс Уотерхаус. Вы сказали, прошла мимо калитки?

– Да. Я была в гостиной, окна которой выходят на улицу, – в столовой, как видите, они выходят на задний двор. После ланча я отнесла кофе в гостиную и села там в кресле у окна. Я как раз читала «Таймс» и, когда переворачивала страницу, заметила мисс Пебмарш, проходящую мимо калитки. Разве в этом есть что-то необычное, инспектор?

– Разумеется, нет, – улыбнулся Хардкасл. – Только, насколько я понял, мисс Пебмарш собиралась сделать кое-какие покупки и зайти на почту, а я считал, что ближайший путь к магазинам и почте – по другой стороне полумесяца.

– Это смотря какой магазин вам нужен, – объяснила мисс Уотерхаус. – Конечно, до Олбани-роуд ближе добираться тем путем...

– Возможно, мисс Пебмарш всегда проходила мимо вашей калитки в это время?

– Откровенно говоря, я не знаю, в какое время и в каком направлении мисс Пебмарш обычно уходит из дому. Я вообще не занимаюсь слежкой за соседями, инспектор. Я занятая женщина, и мне вполне хватает собственных дел. Конечно, некоторые проводят время глядя в окно и наблюдая, кто проходит мимо и кто к кому пришел. Но это занятие для инвалидов или для тех, кому больше нечего делать, кроме как размышлять и сплетничать о соседских делах.

Судя по искреннему возмущению в голосе мисс Уотерхаус, инспектор понял, что она имеет в виду какую-то конкретную особу.

– Совершенно верно, – поспешно согласился он. – Возможно, мисс Пебмарш шла мимо вашей калитки к телефону, не так ли? Здесь поблизости есть телефон-автомат?

– Да, напротив дома 15.

– Теперь я должен задать вам очень важный вопрос, мисс Уотерхаус. Не видели ли вы прибытие этого человека – таинственного незнакомца, как, по-видимому, его окрестили утренние газеты?

Женщина покачала головой:

– Нет, я не видела ни его, ни других посетителей.

– А что вы сами делали между половиной второго и тремя?

– Примерно полчаса я провела решая кроссворд в «Таймс», потом пошла на кухню и вымыла посуду после ланча. Что же дальше?.. Ага, я написала пару писем, выписала несколько чеков для счетов, затем поднялась наверх и рассортировала вещи, которые собиралась сдать в чистку. По-моему, я была в спальне, когда в соседнем доме начался переполох. Я отчетливо услышала, как кто-то визжит, поэтому, естественно, подошла к окну. У калитки стояли молодой человек и девушка. Он как будто обнимал ее.

Сержант Лэм подскочил на стуле, но мисс Уотерхаус не смотрела на него и не имела представления, что это тот самый молодой человек, о ком шла речь.

– Я могла разглядеть только затылок молодого джентльмена. Он, казалось, спорил с девушкой. Наконец он усадил ее у калитки – выглядело это довольно странно – и направился в дом.

– А вы не видели, как мисс Пебмарш вернулась домой за несколько минут до того?

Мисс Уотерхаус покачала головой:

– Нет. По-моему, я не выглядывала из окна, пока не услышала крик. Как бы то ни было, я не обратила на это внимания. Девушки и молодые люди вообще ведут себя странно – визжат, тискают друг друга, хихикают и издают разные нелепые звуки, – так что меня это не удивило. Только когда приехали несколько машин с полисменами, я поняла, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

– И что же вы сделали потом?

– Ну, разумеется, вышла из дома, постояла на крыльце и затем пошла на задний двор. Меня интересовало, что случилось, но оттуда ничего не было видно. Когда я вернулась, здесь уже собралась небольшая толпа. Кто-то объяснил мне, что в доме произошло убийство. Мне это показалось чрезвычайно странным, – закончила мисс Уотерхаус с видом величайшего неодобрения.

– Больше вы ничего не можете нам сообщить?

– Боюсь, что нет.

– В последнее время вы не получали писем с предложением застраховаться? Или, может быть, кто-нибудь приходил либо собирался прийти к вам насчет страховки?

– Нет, ничего такого не было. И я и Джеймс имеем полисы в Страховом обществе взаимопомощи. Конечно, все иногда получают письма с циркулярами или рекламными проспектами, но я не припомню, чтобы недавно их получала.

– И писем, подписанных фамилией Карри, вы тоже не получали?

– Карри? Конечно нет.

– Эта фамилия вообще ничего вам не говорит?

– Ничего. А почему она должна что-то мне говорить?

Хардкасл улыбнулся:

– Я и не думаю, что должна. Просто убитый так себя называл.

– Но это не была его настоящая фамилия?

– У нас есть некоторые причины так считать.

– Значит, он был мошенником? – допытывалась мисс Уотерхаус.

– Мы не можем это утверждать, пока не получим доказательств.

– Ну разумеется. Я знаю, что вы должны соблюдать осторожность, – промолвила женщина. – В отличие от наших соседей, которые болтают невесть что. Интересно, их никогда не привлекали за злословие?

– За клевету, – поправил сержант Лэм, заговорив в первый раз.

Мисс Уотерхаус с удивлением воззрилась на него, как будто не подозревала, что сержант является еще чем-то, кроме безмолвного придатка инспектора Хардкасла.

– Мне жаль, что я не в состоянии вам помочь, – сказала она.

– Мне тоже, – вздохнул Хардкасл. – Человек с вашим интеллектом, рассудительностью и способностью к наблюдениям был бы полезным свидетелем.

– Я бы хотела что-нибудь увидеть, – произнесла мисс Уотерхаус мечтательным, как у молодой девушки, тоном.

– А ваш брат, мистер Джеймс Уотерхаус?

– Джеймс никогда ничего не замечает, – с презрением ответила мисс Уотерхаус. – К тому же он был в конторе Гейнсфорда и Светтенхема на Хай-стрит. Нет, Джеймс ничем не сумел бы вам помочь. Как я уже говорила, он не приходит к ланчу.

– А где он обычно закусывает?

– Съедает сэндвич с кофе в «Трех перьях». Очень приличный ресторанчик – специально приспособлен для обслуживания занятых людей легкими закусками.

– Благодарю вас, мисс Уотерхаус. Ну, не станем больше вас задерживать.

Хардкасл поднялся и вышел в холл вместе с мисс Уотерхаус.

Колин Лэм поднял клюшку, стоявшую около двери.

– Отличная клюшка, – заметил он, взвесив ее в руке. – Вижу, мисс Уотерхаус, вы приготовились к любым случайностям.

Женщина смутилась.

– Право, не знаю, как эта клюшка сюда попала, – стала она оправдываться, забрав у Колина клюшку и вернув ее на прежнее место.

– Весьма разумная мера предосторожности, – одобрил Хардкасл.

Мисс Уотерхаус открыла дверь, и посетители удалились.

– Ну, – со вздохом промолвил Колин Лэм, – мы немногого добились, несмотря на то что ты все время к ней подлизывался. Это твой постоянный метод?

– С женщинами такого типа он дает недурные результаты. Самоуверенные люди всегда неравнодушны к лести.

– Она мурлыкала, как кошка, добравшаяся до блюдца со сливками, – усмехнулся Колин. – К сожалению, это не помогло нам выяснить ничего интересного.

– Разве? – возразил Хардкасл.

Колин бросил на него быстрый взгляд:

– Что ты имеешь в виду?

– Очень маленький и, возможно, незначительный момент. Мисс Пебмарш ходила на почту и в магазины, но вместо того, чтобы пойти направо, повернула налево. А телефонный разговор с бюро, по словам мисс Мартиндейл, состоялся примерно без десяти два.

Колин с любопытством посмотрел на инспектора:

– Ты все-таки считаешь, что туда звонила мисс Пебмарш, несмотря на все ее отрицания? Держалась она довольно уверенно.

– Да, – согласился Хардкасл. – Весьма уверенно. – В его голосе слышались странные нотки.

– Но если это сделала она, то зачем?

– В этом деле сплошное «зачем», – раздраженно отозвался Хардкасл. – Зачем весь этот вздор? Если звонила мисс Пебмарш, зачем она просила прислать именно эту девушку? Если звонил кто-то другой, зачем он хотел впутать в эту историю мисс Пебмарш? Мы по-прежнему ничего не знаем. Будь мисс Мартиндейл лично знакома с мисс Пебмарш, она могла бы сказать, был ли это ее голос или по крайней мере похожий на него. Да, в доме 18 мы немногого достигли. Посмотрим, не повезет ли нам больше в доме 20.

Дом 20 на Уилбрэхем-Крезент, помимо номера, имел название – «Дайана-Лодж». Ворота, снабженные изнутри проволочными заграждениями, служили надежным препятствием для непрошеных гостей. Меланхоличные неухоженные кусты лавра представляли собой очередной барьер для тех, кому удастся перелезть через калитку.

– Этот дом следовало бы назвать «Лавры», – заметил Колин Лэм. – Хотел бы я знать, почему он называется «Дайана-Лодж»?

Он огляделся вокруг. «Дайана-Лодж» отнюдь не блистал опрятностью. Повсюду рос неподстриженный кустарник; в воздухе резко пахло кошками. Сам дом был крайне ветхим; водосточные трубы явно нуждались в ремонте. Единственным знаком внимания жильцов к своему обиталищу служила свежевыкрашенная парадная дверь, чей ярко-голубой цвет делал особенно заметным запущенное состояние дома и сада. Электрический звонок заменяло некое подобие ручки, которую, по-видимому, следовало тянуть на себя. Инспектор так и сделал, после чего изнутри донесся слабый звон. Внезапно послышались какие-то странные звуки – не то разговор, не то монотонное пение.

– Что за черт... – начал Хардкасл.

Источник звуков приблизился к двери, и было можно различить слова:

– Сюда, миленькие мои! Сюда, мои хвостатенькие! Ша-Ша-Мими, Клеопатра!.. Ну вот, молодцы.

Послышалось хлопанье дверей, и наконец входная дверь открылась.

Перед ними стояла леди в бледно-зеленом, довольно потертом бархатном халате. Ее седеющие, льняного цвета волосы были тщательно уложены в прическу, очень модную лет тридцать назад. На шее красовалась горжетка из лисьего меха.

– Миссис Хемминг? – с сомнением осведомился инспектор Хардкасл.

– Да, я миссис Хемминг. Спокойно, солнышко мое!

То, что инспектор принял за горжетку, оказалось рыжим котом. Он был далеко не единственным. Еще три кошки носились по холлу, причем две из них громко мяукали. Угомонившись, они заняли позицию вокруг хозяйской юбки. В тот же момент специфический кошачий аромат ударил в нос обоим посетителям.

– Я детектив-инспектор Хардкасл.

– Надеюсь, вы пришли по поводу этого ужасного человека из общества защиты животных, – сказала миссис Хемминг. – Позор! Я уже все выложила ему в письме. Утверждать, будто мои кошечки содержатся в условиях, препятствующих их здоровью и счастью! Какой стыд! Я живу для моих кисок, инспектор. Они моя единственная радость в этом мире. Я все для них делаю. Ой, Ша-Ша-Мими, не лезь туда, дорогая!

Ша-Ша-Мими, не обратив никакого внимания на предупреждение хозяйки, вскочила на стол и начала умываться, внимательно разглядывая незнакомцев.

– Сюда, пожалуйста, – пригласила миссис Хемминг. – О нет, не в эту комнату! Я совсем забыла... – Она открыла дверь в комнату слева, где атмосфера была еще более пикантной. – Сюда, хорошие мои!

На всех столах и стульях валялись щетки и гребешки с кошачьей шерстью, а на грязных, полинявших подушках разлеглось не менее шести кошек.

– Я живу для моих дорогих, – снова констатировала миссис Хемминг. – Они понимают каждое мое слово.

Инспектор Хардкасл решительно шагнул вперед. К несчастью, у него была аллергия на кошек, которые, как обычно происходит в подобных случаях, тут же устремились к нему. Одна вскочила ему на колени, другая стала с нежностью тереться о его брюки. Но детектив-инспектор был мужественным человеком, поэтому он плотно сжал губы и решил терпеть до конца.

– Могу я задать вам несколько вопросов, миссис Хемминг, насчет...

– Сколько вам будет угодно, – прервала его женщина. – Мне нечего скрывать. Могу показать вам пищу, которую едят мои кисоньки, постель, где они спят, – пятеро в моей спальне, остальные семь здесь. Они питаются отборной рыбой, которую я сама готовлю.

– Мой визит не имеет отношения к кошкам, – повысил голос Хардкасл. – Я пришел поговорить с вами о таинственном происшествии в соседнем доме. Вы, конечно, слышали об этом.

– В соседнем доме? Вы имеете в виду собаку мистера Джошуа?

– Нет, – ответил Хардкасл. – Я имею в виду человека, которого вчера обнаружили убитым в доме 19.

– В самом деле? – не более чем с вежливым интересом переспросила миссис Хемминг, не сводя глаз со своих любимцев.

– Могу я узнать, были ли вы вчера дома, скажем, между половиной второго и половиной четвертого?

– О да, разумеется. Я обычно хожу за покупками очень рано и возвращаюсь домой, чтобы все приготовить к ланчу для моих кошечек. Потом я их причесываю и чищу им шерсть.

– И вы не заметили никакого переполоха в соседнем доме? Ни полицейских машин, ни кареты «Скорой помощи» – ничего?

– Боюсь, я не смотрела в окна. Я вышла на задний двор, потому что пропала моя дорогая Арабелла. Она еще совсем маленькая – залезла на дерево и не могла спуститься. Я пыталась соблазнить ее тарелкой с рыбой, но бедняжка боялась. Пришлось мне отказаться от попыток и вернуться в дом. Но хотите – верьте, хотите – нет, как только я подошла к двери, Арабелла спрыгнула с дерева и подбежала ко мне. – Она переводила взгляд с Хардкасла на Колина Лэма, словно испытывая силу их веры.

– Вообще-то я верю, – произнес Колин, будучи не в силах хранить молчание.

– Прошу прощения? – Миссис Хемминг слегка испуганно посмотрела на него.

– Я очень люблю кошек, – продолжал Колин, – и поэтому занимался изучением кошачьей натуры. Случай, рассказанный вами, служит наглядным примером кошачьих манер и правил поведения. Точно так же ваши кошки столпились возле моего друга, который, откровенно говоря, не питает к ним симпатии, а на меня не обращают никакого внимания, несмотря на все мои уговоры.

Если миссис Хемминг и пришло в голову, что монолог Колина едва ли подобает сержанту полиции, то это никак не отразилось на ее лице. Она только рассеянно пробормотала:

– Мои миленькие все понимают, верно?

Красивый серый персидский кот положил передние лапы на колени инспектора Хардкасла, уставясь на него в немом восхищении и молотя когтями по его брюкам с усердием хорошего тестомеса, словно инспектор был подушечкой для булавок. Потеряв терпение, Хардкасл вскочил на ноги.

– Простите, мадам, – сказал он, – могу я осмотреть ваш задний двор?

Колин усмехнулся про себя.

– Конечно! Осматривайте все, что вам нужно. – Миссис Хемминг тоже поднялась.

Рыжий кот все еще висел у нее на шее. С отсутствующим видом она заменила его серым персидским и вышла из комнаты. Хардкасл и Колин последовали за ней.

– С тобой мы уже встречались, – сказал Колин рыжему коту. – А ты – красавец, верно? – добавил он, обращаясь к еще одному серому персидскому коту, который сидел на столе под китайским фонариком, слегка помахивая хвостом. Колин почесал его за ухом, и кот снизошел до мурлыканья.

– Закройте, пожалуйста, за собой дверь, мистер... э-э... – крикнула из холла миссис Хемминг. – Сегодня сильный ветер, и я не хочу, чтобы кисоньки простудились. Кроме того, я боюсь, что они выбегут во двор, а там эти ужасные мальчишки...

Она прошла через холл и открыла боковую дверь.

– Какие ужасные мальчишки? – спросил Хардкасл.

– Два сына миссис Рэмзи. Они живут на южной стороне полумесяца, и наши палисадники в какой-то мере соприкасаются. Это форменные хулиганы! У них есть или была рогатка! Я настаивала на ее конфискации, но боюсь, что они ее спрятали и будут стрелять в моих кошечек из засады. А летом они кидаются в них яблоками.

– Безобразие, – поддакнул Колин.

Задний двор ничем не отличался от переднего. Здесь так же буйно росли трава и кустарник. По мнению Колина, они с Хардкаслом тут только даром теряли время. Сквозь заросли лавров было невозможно разглядеть, что делается в саду мисс Пебмарш. Фактически, «Дайана-Лодж» был совершенно изолирован. Для его обитателей соседей не существовало.

– Вы сказали, в доме 19? – спросила миссис Хемминг, нерешительно остановившись посредине двора. – Но я думала, что там живет только слепая женщина.

– Убитый не проживал в этом доме, – объяснил инспектор.

– О, понимаю, – все еще неуверенно произнесла миссис Хемминг. – Он пришел туда, чтобы его убили. Как странно...

«Весьма точное описание», – подумал Колин.

Проехав до конца Уилбрэхем-Крезент, они свернули направо на Олбани-роуд и после еще одного поворота направо очутились на другой стороне полумесяца.

– Как видишь, это не так уж сложно, – сказал Хардкасл.

– Да, когда знаешь расположение улиц, – отозвался Колин.

– Дом 61 находится как раз позади дома миссис Хемминг, но сад углом соприкасается с садом дома 19. Это даст тебе возможность взглянуть на мистера Блэнда. Кстати, у него нет иностранной прислуги.

– Очень жаль – хорошая теория идет прахом.

Машина остановилась, и двое мужчин вышли.

– Ну и ну! – воскликнул Колин. – Вот это сад!

Это и в самом деле была совершенная модель пригородного сада в уменьшенном виде. Клумбы с геранью и лобелиями, свежие бегонии были окружены кустами, ловко подстриженными в форме лягушек, грибов, комичных гномов и эльфов.

– Уверен, что мистер Блэнд окажется приятным и достойным человеком, – со вздохом промолвил Колин. – Иначе он не смог бы все это придумать. – Когда Хардкасл позвонил в дверь, он добавил: – Думаешь, хозяин сейчас дома?

– Я говорил с ним по телефону, – объяснил Хардкасл, – и спросил, сможет ли он принять нас в это время.

Внезапно мимо них промчался маленький фургончик и свернул в гараж, находящийся за домом. Из фургончика вышел мистер Джозайя Блэнд, захлопнул дверцу и двинулся им навстречу. Это был человек среднего роста, с лысой головой и маленькими голубыми глазками. Держался он сердечно и приветливо.

– Инспектор Хардкасл? Прошу вас.

Блэнд проводил посетителей в гостиную, обстановка которой свидетельствовала о процветании хозяина дома. Бросались в глаза дорогие, причудливой формы лампы, письменный стол в стиле ампир, сверкающая позолотой каминная решетка, инкрустированная горка, жардиньерка, полная цветов, на окне; роскошно обитые, но вполне современные по фасону кресла.

– Садитесь, – любезно предложил мистер Блэнд. – Курите? Или на службе не полагается?

– Нет, спасибо, – отказался Хардкасл.

– И пить, конечно, тоже не будете? – осведомился мистер Блэнд. – Ладно, как хотите. Чему обязан вашим визитом? Наверное, происшествию в доме 19? Углы наших садов соприкасаются, но дом виден от нас только из окон верхнего этажа. Дело вроде запутанное – по крайней мере, так пишут утренние газеты. Я очень обрадовался, узнав о вашем приходе. Ведь это возможность получить хоть какую-то настоящую информацию. Вы себе не представляете, какие здесь носятся слухи! Моя жена нервничает из-за того, что убийца бродит на свободе. Просто беда, что в наши дни этих психов отпускают из больниц домой под честное слово или как там еще. А потом они приканчивают кого-нибудь, и их снова приходится запирать. Если бы вы слышали сведения, которые нам поставляют уборщица и мальчишка, приносящий молоко и газеты, у вас бы голова кругом пошла. Одна говорит, что убитого задушили шнуром от картины, другой – что его зарезали. Кто-то еще сказал, будто ему проломили голову. В конце концов, действительно убили неизвестного мужчину, как сказано в газетах, а не эту старую деву?

Мистер Блэнд наконец умолк.

– Ну, он не совсем неизвестный, так как у него в кармане нашли карточку с адресом, – улыбаясь, возразил Хардкасл.

– Значит, газеты переврали, – сказал Блэнд. – Сами знаете, как люди сразу начинают выдумывать невесть что.

– Раз уж мы заговорили о жертве, – промолвил Хардкасл, – взгляните, пожалуйста, на это. – Он протянул ему фотографию.

– Так это и есть тот тип? – спросил Блэнд. – На вид совсем обычный, вроде нас с вами. Полагаю, мне не следует спрашивать, по какой причине его отправили на тот свет?

– Сейчас еще рано об этом говорить, – ответил Хардкасл. – Я хотел бы знать, мистер Блэнд, не видели ли вы когда-нибудь этого человека.

Блэнд покачал головой:

– Уверен, что нет. У меня хорошая память на лица.

– Он никогда не заходил к вам по какому-нибудь поводу – с предложением застраховаться либо купить пылесос или стиральную машину?

– Нет, не заходил.

– Нам придется расспросить и вашу жену, – предупредил Хардкасл. – Если убитый все-таки приходил к вам, он мог разговаривать с ней.

– Может, и так. Но понимаете, у Вэлери слабоватое здоровье, и я не хотел бы ее расстраивать. Ведь на снимке он мертвый, верно?

– Да, – кивнул Хардкасл. – Но эта фотография никак не может вызвать неприятных эмоций.

– Конечно, она отлично сделана. Парень как будто спит.

– Вы говорили обо мне, Джозайя?

Дверь в соседнюю комнату открылась, и в гостиную вошла женщина средних лет. Хардкасл не сомневался, что она подслушивала их разговор.

– А, вот и ты, дорогая! – воскликнул Блэнд. – Я думал, ты задремала. Моя жена – детектив-инспектор Хардкасл.

– Это ужасное убийство! – прошептала миссис Блэнд. – Когда я думаю о нем, то вся дрожу. – Она глубоко вздохнула и опустилась на диван.

– Положи ноги на диван, милая, – посоветовал ей муж.

Миссис Блэнд повиновалась. Это была рыжеволосая женщина, говорившая слабым, хнычущим голосом. Она выглядела анемичной и обладала всеми внешними признаками инвалида, которому доставляет удовольствие собственная беспомощность. С первого взгляда миссис Блэнд кого-то напомнила Хардкаслу. Он безуспешно пытался сообразить, кого именно.

– Я не совсем здорова, инспектор Хардкасл, поэтому муж старается оградить меня от беспокойств и огорчений. Дело в том, что я очень чувствительна. Вы только что говорили о фотографии... э-э... убитого человека. Боже, как ужасно это звучит! Не знаю, смогу ли я взглянуть на нее.

«Тем не менее ты умираешь от желания посмотреть на снимок», – подумал Хардкасл.

– Тогда я, пожалуй, не буду на этом настаивать, – не без ехидства сказал он. – Просто я думал, что вы сумеете нам помочь, если этот человек когда-либо приходил к вам домой.

– Что вы, я обязана исполнить свой долг. – Изобразив мужественную улыбку, миссис Блэнд протянула руку.

– Может, тебе не стоит волноваться, Вэл?

– Не говори глупости, Джозайя. Конечно, я должна это сделать. – Миссис Блэнд смотрела на фотографию с величайшим интересом и, как показалось инспектору, с некоторой долей разочарования. – А он совсем не похож на мертвеца, – заявила она. – Никогда не подумаешь, что его убили. Скажите, инспектор, его задушили?

– Закололи, – ответил Хардкасл.

Женщина закрыла глаза и вздрогнула.

– О господи! – прошептала она. – Какой ужас!

– Вам не кажется, что вы когда-то видели этого человека, миссис Блэнд?

– Нет, – с явной неохотой ответила она. – А он что, был торговцем-разносчиком?

– Как будто он был страховым агентом, – с осторожностью ответил инспектор.

– О, понимаю. Нет, я уверена, что к нам не приходили никакие страховые агенты. Ведь я никогда не говорила тебе ни о чем подобном, правда, Джозайя?

– Верно, – подтвердил мистер Блэнд.

– Он был родственником мисс Пебмарш? – спросила его жена.

– Нет, – покачал головой инспектор. – Он ей вообще незнаком.

– Весьма странно, – заметил мистер Блэнд.

– А вы знакомы с мисс Пебмарш?

– Да. Я имею в виду, знакомы только как с соседкой. Она иногда спрашивает у моего мужа совета насчет сада.

– Вы, вероятно, завзятый садовод? – предположил инспектор.

– Не совсем, – улыбнулся Блэнд. – Просто времени на это не хватает. Конечно, я разбираюсь, что к чему. Но ко мне дважды в неделю приходит отличный парень и следит, чтобы сад содержался в порядке. Думаю, вам поблизости не найти сада лучше моего, но все же я не такой завзятый садовод, как мой сосед.

– Мистер Рэмзи? – с удивлением спросил Хардкасл.

– Нет, немного подальше. Мистер МакНотон из дома 63. Он живет исключительно ради своего сада. Торчит в нем целый день и удобряет землю компостом. На компосте он просто помешался, – впрочем, это вряд ли вас интересует.

– Пожалуй, – согласился инспектор. – Меня интересует, находился ли кто-нибудь, например вы или ваша жена, вчера в саду. Как вы сами сказали, ваш сад кое-где граничит с садом дома 19, поэтому есть шанс, что вы могли вчера увидеть или услышать что-то любопытное.

– А убийство произошло в полдень?

– По-видимому, между часом и тремя.

Блэнд покачал головой:

– Тогда я едва ли мог что-нибудь заметить. Мы с Вэлери сидели дома, за ланчем, а окна столовой выходят на дорогу, так что происходящего в саду мы не видели.

– В какое время у вас ланч?

– Около часу. Иногда в половине второго.

– А потом вы не выходили в сад?

Блэнд снова покачал головой:

– Как правило, моя жена после ланча идет отдыхать, а я тоже сажусь подремать в этом кресле, если не очень занят. Должно быть, вчера я вышел из дому без четверти три, но, к сожалению, вообще не заходил в сад.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул Хардкасл. – Мы, так или иначе, должны расспросить всех.

– Конечно. Я бы хотел оказаться более полезным.

– У вас здесь неплохо, – заметил инспектор. – Наверное, вы не жалели денег.

Блэнд весело рассмеялся:

– Нам нравится, когда вокруг все выглядит красиво, а у моей жены отличный вкус. Год назад на нас свалилась неожиданная удача. Жена получила наследство от двоюродного брата, которого не видела двадцать пять лет. Вот это был сюрприз! Признаюсь, это здорово изменило нашу жизнь. Мы смогли переоборудовать дом и сад, а в этом году собираемся отправиться в круиз, чтобы расширить кругозор. Говорят, на кораблях профессора читают лекции, а мы давно мечтали повидать Грецию. Конечно, я всем обязан самому себе, поэтому у меня всегда не хватало времени, но я очень интересуюсь такими вещами. Ведь тот парень, который раскопал Трою, был простым бакалейщиком. Да, все это очень романтично. Должен признаться, я вообще люблю зарубежные путешествия, хотя до сих пор ограничивался поездками в веселый Париж на уик-энд. Я даже подумываю все продать и переехать жить в Испанию, Португалию или Вест-Индию. В наши дни многие так поступают – экономят заодно подоходный налог. Но жена мою идею не одобряет.

– Я тоже люблю путешествовать, – сказала миссис Блэнд, – но мне не хочется уезжать из Англии. Здесь живет моя сестра и все наши друзья. А за границей мы будем чужими. К тому же здешний доктор прекрасно разбирается в моем здоровье. И я вовсе не хочу лечиться у врача-иностранца. Я бы не смогла ему доверять.

– Ладно. Посмотрим, – весело произнес ее супруг. – Вот поедем в круиз, и ты влюбишься в Греческий архипелаг.

Миссис Блэнд с сомнением покачала головой.

– Надеюсь, на борту будет приличный врач-англичанин, – заметила она.

– Должен быть, – заверил ее муж.

Он проводил Хардкасла и Колина до двери, рассыпаясь в сожалениях, что не сумел им помочь.

– Ну? – осведомился инспектор, когда они вышли из дома. – Ты что о нем думаешь?

– Я бы не поручил ему строить мой дом, – ответил Колин. – Но этот жуликоватый маленький архитектор – не тот, кого я ищу. Мой человек всецело предан своему делу, да и в твое убийство он никак не вписывается. Вот если бы Блэнд подсыпал своей жене мышьяк или столкнул ее во время круиза в Эгейское море, чтобы унаследовать ее деньги и жениться на шикарной блондинке...

– Этим преступлением мы займемся, когда оно случится, – прервал Хардкасл. – А пока что нам нужно разобраться в нашем убийстве.

В доме 62 миссис Рэмзи ободряюще твердила самой себе: «Еще только два дня».

Она откинула со лба влажную прядь волос. Из кухни послышался страшный грохот, но миссис Рэмзи не испытывала ни малейшего желания идти выяснять его причину. Она бы с удовольствием притворилась, что вообще ничего не слышала. Ну ладно, осталось всего два дня. Пройдя по холлу, она открыла дверь в кухню.

– Ну, что вы теперь натворили? – осведомилась миссис Рэмзи куда менее воинственным тоном, чем если бы она произнесла это три недели назад.

– Прости, мама, – отозвался ее сын Билл. – Мы просто играли в кегли консервными банками и каким-то образом угодили ими в открытый буфет.

– Мы вовсе не хотели туда попадать, – вежливо добавил его младший брат Тед.

– Ладно, поставьте все назад в буфет, подметите черепки и выбросьте их в ведро.

– О, мама, только не сейчас!

– Нет, именно сейчас.

– Ну, тогда пусть это сделает Тед.

– Как тебе это нравится? – воскликнул Тед. – Всё всегда должен делать я! Если ты не будешь убирать, то я тоже не буду.

– Спорим, будешь!

– Спорим, не буду!

– Я тебя заставлю!

– А-а-а!

Сцепившись в отчаянной схватке, мальчики покатились по полу. Тед оказался прижатым к кухонному столу, и миска с яйцами угрожающе покачнулась.

– Немедленно вон из кухни! – закричала миссис Рэмзи.

Вытолкав мальчиков за дверь, она начала собирать консервные банки и подметать осколки фарфора.

«Через два дня они вернутся в школу, – думала она. – Какое счастье!»

Миссис Рэмзи смутно припомнила меткое замечание одной фельетонистки: «У женщины в году только шесть счастливых дней – первые и последние дни школьных каникул». «Какая мудрая мысль!» – думала миссис Рэмзи, выметая остатки своего лучшего обеденного сервиза. С какой радостью она ожидала возвращения своих отпрысков пять недель назад! А теперь? «Послезавтра, – повторяла она себе, – послезавтра Билл и Тед вернутся в школу. Я даже представить не могу такое счастье!»

А как она была счастлива, встречая их на станции! Как радовалась, видя мальчиков бегающими по дому и саду! Какой великолепный пирог она испекла для них! Но теперь миссис Рэмзи могла думать только о предстоящих днях мира и покоя. Не будет ни постоянной готовки огромного количества пищи, ни непрерывной уборки. Миссис Рэмзи обожала своих детей и гордилась ими. Но при всех своих достоинствах мальчики невероятно утомительны. Их аппетит, энергия и шумливость способны довести до изнеможения!

В это время снова послышались вопли. Встревоженная миссис Рэмзи быстро обернулась. Но всё было в порядке – мальчики выбежали в сад. С одной стороны, это к лучшему, но они часто действовали на нервы соседям. Миссис Рэмзи искренне надеялась, что ее сыновья оставят в покое кошек миссис Хемминг не столько из-за любви к животным, сколько ради того, чтобы дети не рвали шорты о проволочные заграждения вокруг сада ее соседки. Миссис Рэмзи бросила взгляд на аптечку, стоящую на туалетном столике. Не то чтобы она чрезмерно беспокоилась из-за царапин, неизбежных в отроческом возрасте. В случае их появления она неизменно требовала: «Не пачкайте кровью гостиную! Идите в кухню – там я могу вытереть линолеум». Внезапно пронзительные крики смолкли, и наступило молчание, настолько глубокое, что миссис Рэмзи по-настоящему встревожилась. Тишина казалась ей неестественной. Не зная, что делать, она застыла с совком в руке. В этот момент дверь открылась, и в кухню ворвался Билл. На его лице был написан благоговейный восторг, не совсем обычный для одиннадцатилетнего парня.

– Мама! – воскликнул он. – Приехал детектив-инспектор и с ним еще один человек!

– Ох! – с облегчением вздохнула миссис Рэмзи. – Что ему нужно?

– Он спрашивает тебя, но думаю, что это из-за убийства, которое произошло вчера в доме мисс Пебмарш.

– Не понимаю, зачем ему я, – сердито произнесла миссис Рэмзи, которая как раз собиралась чистить картошку. – Ну ладно, придется выйти к нему.

Выбросив осколки в ведро под раковиной, миссис Рэмзи сполоснула руки, пригладила волосы и приготовилась следовать за Биллом, который дрожал от нетерпения.

– Ну пойдем же, мама!

В сопровождении Билла миссис Рэмзи вошла в гостиную, где стояли двое мужчин. Ее младший сын Тед внимательно наблюдал за ними.

– Миссис Рэмзи?

– Доброе утро.

– Надеюсь, эти молодые люди уведомили вас, что я – детектив-инспектор Хардкасл?

– Как это некстати! – вырвалось у миссис Рэмзи. – Сегодня утром у меня столько дел. Я вам нужна надолго?

– Вовсе нет, – заверил ее Хардкасл. – Вы позволите нам присесть?

– О, конечно! Пожалуйста, садитесь.

Опустившись на стул, миссис Рэмзи с нетерпением посмотрела на незваных гостей. Она вовсе не была уверена, что беседа скоро закончится.

– А вам незачем оставаться здесь, – обратился Хардкасл к мальчикам.

– Нет уж, мы не уйдем! – воскликнул Билл.

– Не уйдем, – точно эхо, откликнулся Тед.

– Мы хотим все услышать про эту историю, – заявил Билл.

– Вот именно, – подтвердил его брат.

– Там было много крови?

– Это работа грабителя?

– Успокойтесь, мальчики, – вмешалась миссис Рэмзи. – Разве вы не слышали? Инспек... мистер Хардкасл не хочет, чтобы вы торчали здесь.

– Все равно мы не уйдем, – уперся Билл. – Мы хотим послушать.

Хардкасл подошел к двери, распахнул ее и посмотрел на мальчиков.

– Прошу, – сказал он.

Это было всего лишь одно слово, притом произнесенное совершенно спокойно, но в нем ощущалась властность и сила воли. Без единого возражения Билл и Тед встали и, шаркая ногами, вышли из комнаты.

«Чудо! – с восторгом подумала миссис Рэмзи. – Почему я так не умею? Конечно, с матерями дети всегда ведут себя хуже, чем с чужими, – нам в этом отношении не везет. Впрочем, если дети дома спокойные и вежливые, а на улице превращаются в хулиганов, это, пожалуй, еще хуже».

Когда она пришла к этому выводу, инспектор вернулся и снова сел.

– Если вы по поводу случившегося в доме 19, – нервно начала миссис Рэмзи, – то, право, не знаю, чем могу вам помочь, инспектор. Мне даже неизвестно, кто там живет.

– В этом доме проживает мисс Пебмарш. Она слепая и работает в институте Ааронберга.

– Возможно, – сказала миссис Рэмзи, – но я вряд ли знаю кого-нибудь из живущих на другой стороне.

– Вы были дома вчера между половиной первого и тремя?

– Да, – ответила миссис Рэмзи. – Я готовила обед и ушла, по-моему, около трех – повела ребят в кино.

Инспектор вынул из кармана фотографию и протянул ей:

– Вы когда-нибудь видели этого человека?

Женщина взглянула на снимок с выражением пробудившегося интереса.

– По-моему, нет, – ответила она, – но я не уверена, что запомнила бы его, даже если бы встречала раньше.

– Он не приходил к вам домой, например с предложением страховки?

Миссис Рэмзи покачала головой с более уверенным видом:

– Нет, к нам он не приходил.

– Есть основания считать, что его фамилия Карри – мистер Р.Х.Карри.

Инспектор вопрошающе посмотрел на миссис Рэмзи, но та снова покачала головой.

– Видите ли, – виновато произнесла она, – во время школьных каникул у меня нет времени обращать внимание на окружающее.

– Да, трудные деньки, – согласился инспектор. – У вас славные мальчуганы – бойкие и веселые. Наверное, иногда даже чересчур?

– Да, – с улыбкой призналась миссис Рэмзи, – от них, конечно, устаешь, но они хорошие ребята.

– Не сомневаюсь, – заверил ее Хардкасл. – По-моему, они очень смышленые парни. Если не возражаете, я немного поболтаю с ними перед уходом. Мальчики часто замечают то, на что взрослые не обращают внимания.

– Не знаю, как они могли что-нибудь заметить, – с сомнением промолвила миссис Рэмзи. – Ведь мы живем не совсем рядом с домом 19.

– Но ваши сады соприкасаются.

– Это верно, – согласилась миссис Рэмзи. – Но они совершенно изолированы друг от друга.

– Вы знаете миссис Хемминг из дома 20?

– Вообще-то да. В основном благодаря кошкам.

– А вы любите кошек?

– О нет! – воскликнула миссис Рэмзи. – Из-за них вечные жалобы.

– Жалобы? А именно?

Женщина покраснела:

– Беда в том, что, когда люди держат четырнадцать кошек, они просто сходят с ума на этой почве. Вообще-то я ничего не имею против кошек. Мы тоже держали пестрого кота – отличного мышелова, но вся суета, которую устраивает миссис Хемминг, специальная пища и тому подобное... Бедным животным просто вздохнуть спокойно не дают. Конечно, кошки стараются удрать от такой жизни – я бы на их месте так и поступила. Мои мальчики никогда не станут мучить животных. По-моему, кошки отлично могут сами о себе позаботиться. Если с ними хорошо обращаются, то и они ведут себя благоразумно.

– Вы абсолютно правы, – согласился инспектор. – Должно быть, у вас занятая жизнь. Не знаю, как вам хватает времени все каникулы кормить и развлекать ваших сыновей. Когда они возвращаются в школу?

– Послезавтра, – ответила миссис Рэмзи.

– Надеюсь, тогда вы как следует отдохнете.

– Да, я намерена полностью бездельничать.

Миссис Рэмзи немного удивилась, услышав голос молодого человека, который до сих пор молча что-то записывал.

– Вы бы наняли одну из этих девушек-иностранок, – посоветовал он. – Au pair[39], как их называют. Они приходят помогать по хозяйству в обмен на обучение английскому языку.

– Иногда я об этом думала, – промолвила миссис Рэмзи, – хотя мне всегда казалось, что с иностранцами трудно поладить. Мой муж надо мной смеется. Конечно, он знает об этом больше меня – я ведь не так часто бываю за границей, как он.

– Ваш муж сейчас отсутствует, не так ли? – спросил Хардкасл.

– Да, ему пришлось отправиться в Швецию в начале августа. Мой муж – инженер-конструктор. Жаль, что он уехал как раз в начале каникул, – ему так нравится возиться с детьми. Он еще больше мальчиков любит играть с железной дорогой. Иногда они занимают рельсами целую комнату и холл в придачу. Я все время о них спотыкаюсь. – Женщина покачала головой. – Мужчины совсем как дети, – снисходительно добавила она.

– А когда мистер Рэмзи должен вернуться?

– Я никогда этого не знаю. – Она вздохнула. – Именно потому все так сложно... – Ее голос дрогнул.

Колин внимательно смотрел на нее:

– Ну, миссис Рэмзи, мы больше не станем отнимать у вас время.

Хардкасл поднялся со стула:

– Может быть, мальчики покажут нам ваш сад?

Билл и Тед, ожидавшие в холле, с энтузиазмом откликнулись на предложение.

– Конечно, наш сад не очень велик, – словно извиняясь, сказал Билл.

Было заметно, что сад дома 62 стараются содержать в порядке, правда не всегда успешно. С одной стороны его украшал газон из астр и георгинов. Рядом находилась лужайка с неровно скошенной травой. На дорожках, нуждавшихся в расчистке, валялись старые модели самолетов, космических кораблей и других образцов современной техники. В конце сада стояла яблоня с аппетитными на вид красными яблоками. Рядом росло грушевое дерево.

– Вот! – Тед указал на пространство между яблоней и грушей, где виднелась задняя стена дома мисс Пебмарш. – Это дом 19, где произошло убийство.

– Отсюда он отлично виден, – заметил инспектор. – Но ведь из окон наверху его видно еще лучше, верно?

– Верно, – согласился Билл. – Если бы мы вчера поднялись туда и посмотрели в окно, то, может, что-нибудь бы увидели.

– Но мы были в кино, – вставил Тед.

– А вы обнаружили отпечатки пальцев? – спросил Билл.

– Среди них нет ни одного, который мог бы навести на след. А вы вообще выходили вчера в сад?

– Да, много раз, – ответил Билл. – Правда, только утром. Но мы ничего не видели и не слышали.

– А если бы мы вышли в сад попозже, то могли бы услышать крики, – с тоской произнес Тед. – Говорят, там страшно кричали.

– Вы знаете в лицо мисс Пебмарш – леди, которой принадлежит этот дом?

Мальчики посмотрели друг на друга, потом кивнули.

– Она слепая, – сказал Билл, – но по саду расхаживает, как будто все видит. И ни палки у нее, ничего такого. Один раз она бросила нам назад мяч. Мы так удивились!

– А вчера вы ее видели?

Мальчики отрицательно замотали головами.

– Мы не могли ее видеть, так как по утрам она всегда уходит, – объяснил Билл. – В саду она бывает обычно после чая.

Колин изучал кишку для поливки, которая была присоединена к крану в доме. Она тянулась вдоль садовой дорожки и оканчивалась возле грушевого дерева.

– Никогда не знал, что груша нуждается в поливе, – заметил он.

– Ах это... – отозвался Билл. Выглядел он весьма смущенным.

– С другой стороны, если вы залезете на это дерево, – Колин посмотрел на обоих мальчуганов и внезапно улыбнулся, – вам будет очень легко поливать водой кошек в соседнем дворе, не так ли?

Мальчики шаркали ногами по гравию, глядя во все стороны, только не на Колина.

– Этим вы и занимаетесь, верно? – осведомился он.

– Понимаете, – начал Билл, – им от этого совсем не больно. Ведь это не рогатка.

– Думаю, вы иногда пользуетесь и рогаткой.

– Не очень ловко, – вздохнул Тед. – Мы никогда не попадаем в цель.

– Как бы то ни было, вы проделываете с этим шлангом немало забавных вещей, – резюмировал Колин, – а миссис Хемминг потом приходит и жалуется.

– Она вечно жалуется, – буркнул Билл.

– А вы когда-нибудь лазили к ней через забор?

– Только не через эту проволоку, – уклончиво ответил Тед.

– Но все-таки иногда забираетесь к ней в сад? Каким образом?

– Ну, можно перелезть через забор в сад мисс Пебмарш, а оттуда, через живую изгородь справа, в сад миссис Хемминг. В проволоке есть дыра...

– Может, ты заткнешься, дурак? – прервал его Билл.

– Признайтесь – после убийства вы занимались поисками улик? – спросил Хардкасл.

Мальчики поглядели друг на друга.

– Держу пари, что когда вы вернулись из кино и узнали о случившемся, то перелезли через забор в сад дома 19 и произвели там основательный обыск.

– Ну... – Билл предусмотрительно умолк.

– Вполне возможно, – серьезно продолжал инспектор, – что вы нашли кое-что не замеченное нами. Если у вас имеется... э-э... коллекция находок, мне бы очень хотелось на нее взглянуть.

Билл наконец решился.

– Сбегай за вещами, Тед, – приказал он.

Тед послушно удалился.

– Боюсь, что мы не нашли ничего стоящего, – признался Билл. – Так, всякая ерунда. – Он с тревогой посмотрел на Хардкасла.

– Ничего, – успокоил его инспектор. – Такова полицейская работа. Разочарований у нас немало.

Вскоре прибежал Тед. В руке он держал связанный узлом платок, в котором что-то позвякивало. Хардкасл развязал его и вместе с мальчиками стал рассматривать содержимое.

В платке находились ручка от чашки, осколок фарфора с китайским рисунком, сломанный садовый совок, ржавая вилка, монета, крючок от вешалки, кусочек радужного стекла и половинка ножниц.

– Весьма интересно, – серьезно промолвил инспектор. Взглянув на полные энтузиазма лица мальчиков, он подобрал стекло. – Я возьму этот осколок, – может, он имеет отношение к делу.

Колин в это время рассматривал монету.

– Она не английская, – сказал Тед.

– Да, – согласился Колин и бросил взгляд на Хардкасла. – Захватим и монету, – предложил он.

– Только никому ни слова, – тоном заговорщика предупредил инспектор.

Мальчики с удовольствием обещали молчать.

– Рэмзи, – задумчиво произнес Колин.

– Что тебя в нем заинтересовало?

– Просто хотелось бы побольше о нем разузнать. Заметь, он часто бывает за границей. Его жена сказала, что он инженер-конструктор, но как будто это все, что ей о нем известно.

– Приятная женщина, – заметил Хардкасл.

– Да, но, по-видимому, не очень счастливая.

– Просто утомленная. Дети ей житья не дают.

– Думаю, дело не только в этом.

– Мне кажется, что человек, которого ты разыскиваешь, вряд ли стал бы обременять себя женой и двумя детьми, – с усмешкой произнес инспектор.

– Никогда нельзя ни в чем быть уверенным, – возразил Колин. – Ты не представляешь, какие только способы камуфляжа не применяют эти типы. Иногда бывает очень выгодно прийти к соглашению с вдовой, которая имеет двоих детей и стеснена в средствах.

– Не думаю, что миссис Рэмзи – женщина такого сорта, – поморщился Хардкасл.

– Я не имел в виду жизнь во грехе, дружище. Просто она могла согласиться стать миссис Рэмзи и участвовать в его игре. Естественно, он наплел ей какую-нибудь историю – например, что занимается шпионажем на нашей стороне. Все высокопатриотично.

Хардкасл покачал головой.

– Ты живешь в странном мире, Колин, – сказал он.

– Пожалуй. Знаешь, я думаю, что когда-нибудь мне придется оставить эту работу. А то начинаешь забывать, что к чему и кто есть кто. Половина разведчиков работают на обе стороны и в конце концов сами не знают, с кем сотрудничают в данный момент... Ладно, продолжим.

– Нужно еще заглянуть к МакНотонам, – сказал Хардкасл, остановившись у ворот дома 63. – Угол их сада граничит с садом дома 19 – как и у Блэнда.

– А что ты знаешь об этих МакНотонах?

– Не очень много. Они приехали сюда около года назад. Пожилая пара. По-моему, он удалившийся от дел профессор. Занимается садоводством.

В саду перед домом росли кусты роз, а под окнами виднелась большая клумба с осенними крокусами.

Веселая молодая женщина в ярком цветастом халате открыла дверь и осведомилась на ломаном английском:

– Кого вы хотеть?

– Наконец-то прислуга-иностранка, – пробормотал инспектор и протянул ей карточку.

– Полиция! – воскликнула девушка, отступив на пару шагов и испуганно глядя на Хардкасла, словно это был дьявол во плоти.

– Нам нужна миссис МакНотон, – сказал инспектор.

Девушка проводила их в гостиную, окна которой выходили на задний двор. В ней никого не было.

– Она наверху, – объяснила служанка, уже не выглядевшая веселой. Она вышла в холл и позвала: – Миссис МакНотон!

Издалека послышался голос:

– Что там такое, Гретель?

– Полиция. Двое полицейских... Я отвела их в гостиную.

– Боже, в чем теперь дело?

Наверху началась возня, потом послышались шаги, и в комнату вошла миссис МакНотон. На ее лице было написано беспокойство, но Хардкасл вскоре понял, что это выражение свойственно ему при любых обстоятельствах.

– О боже! – снова воскликнула миссис МакНотон. – Вы инспектор... э-э... – Она взглянула на карточку. – Ах да, инспектор Хардкасл. Зачем вам понадобилось к нам приходить? Мы ничего об этом не знаем. Вы ведь явились по поводу вчерашнего убийства, не так ли? Надеюсь, ваш визит не связан с платой за телевизор?

Хардкасл успокоил хозяйку дома.

– Все это так необычно, правда? – продолжала она, сразу воспрянув духом. – Среди бела дня – необычное время для ограбления. В эти часы люди, как правило, сидят дома. Но в наши дни то и дело читаешь о таких ужасах. Однажды, когда наши друзья отсутствовали во время ланча, к их дому подъехал мебельный фургон, оттуда вышел человек, вошел в дом и вывез мебель. Вся улица это видела, но никому в голову не пришло, что тут что-то не так. Знаете, мне казалось, будто я вчера слышала, как кто-то кричит. Но Энгус сказал, что это ужасные дети миссис Рэмзи. Они носятся по саду и вопят, изображая космические корабли, ракеты или атомные бомбы. От этого с ума сойти можно.

Инспектор уже в который раз извлек из кармана фотографию:

– Вы когда-нибудь видели этого человека, миссис МакНотон?

Женщина впилась глазами в снимок:

– Я почти уверена, что видела его. Вот только где? Может, он приходил узнать, не куплю ли я новую энциклопедию в четырнадцати томах? Или это тот человек, который предлагал новую модель пылесоса? Я отказалась, и он пристал к моему мужу. Энгус сажал в саду какие-то луковицы и не хотел, чтобы ему мешали. Но тот человек продолжал рекламировать свои пылесосы, рассказывать, как ими можно чистить занавески, подушки и вообще что угодно. Наконец Энгус посмотрел на него и осведомился: «А эта штука может сажать луковицы?» К счастью, вопрос сбил этого типа с толку, и он тотчас же удалился.

– Вы в самом деле думаете, что это был человек, изображенный на фотографии?

– Ну, я, конечно, не вполне уверена, – призналась миссис МакНотон. – Теперь я припоминаю, что тот был гораздо моложе. Но тем не менее мне кажется, что я уже видела это лицо. Да. Чем больше я на него смотрю, тем сильнее убеждаюсь, что он приходил сюда и предлагал что-то купить.

– А может быть, застраховаться?

– Нет-нет, только не застраховаться. Мой муж всегда за этим следит, поэтому мы застраховали все, что только можно. Но все же чем больше я смотрю на фотографию...

Хардкасла отнюдь не ободряли эти заявления. На своем веку он достаточно повидал подобных женщин и знал по опыту, что миссис МакНотон очень хотелось видеть кого-то связанного с убийством. Глядя на фотографию, она убеждала себя в том, будто помнит этого человека.

Инспектор тяжело вздохнул.

– Кажется, это шофер хлебного фургона, – размышляла вслух миссис МакНотон. – Только не могу припомнить, когда же я его видела.

– Но не вчера, миссис МакНотон?

Лицо женщины слегка вытянулось. Она откинула со лба растрепанные седеющие волосы.

– Нет, не вчера. Может быть, муж вспомнит, – с надеждой добавила она.

– А он дома?

– Энгус в саду. – Миссис МакНотон указала на окно, выходящее в сад, где пожилой мужчина катил по дорожке тачку.

– Тогда давайте выйдем и побеседуем с ним.

– Конечно. Сюда, пожалуйста.

Они вышли в сад через боковую дверь. Мистер МакНотон был поглощен своим занятием.

– Эти джентльмены из полиции, Энгус, – сообщила ему жена. – Они пришли по поводу убийства в доме мисс Пебмарш. Мне показали фотографию убитого, и я уверена, что где-то его уже видела. Как ты думаешь, это не тот человек, который приходил на прошлой неделе и спрашивал, нет ли у нас каких-нибудь антикварных вещей для продажи?

– Сейчас посмотрим, – сказал мистер МакНотон. – Только держите фотокарточку сами, – обратился он к Хардкаслу, – а то у меня руки в земле. – Бросив быстрый взгляд на лицо убитого, он заявил: – Никогда в жизни не видел этого парня.

– Ваши соседи говорили мне, что вы увлекаетесь садоводством, – сказал Хардкасл.

– Кто вам это говорил? Миссис Рэмзи?

– Нет, мистер Блэнд.

Энгус МакНотон презрительно фыркнул:

– Блэнд ничего не смыслит в садоводстве. Он только и знает, что повсюду тыкать герань, бегонии и лобелии, как в общественном парке. По-моему, это не садоводство. Скажите, инспектор, вас интересуют кустарники? Конечно, сейчас неподходящий сезон, но мне удалось вырастить два кустарника, которые встречаются только в Девоне и Корнуолле.

– Боюсь, я не могу претендовать на глубокое знакомство с садоводством, – промолвил Хардкасл.

МакНотон посмотрел на него, как художник на человека, заявляющего, что он не понимает в живописи.

– К сожалению, я зашел к вам по менее приятному поводу, – продолжал инспектор.

– Ну разумеется. По поводу вчерашнего события. Я был в саду, когда это случилось.

– В самом деле?

– Я имею в виду, когда девушка подняла крик.

– И что вы предприняли?

– Откровенно говоря, ничего, – смущенно ответил МакНотон. – Понимаете, я подумал, что это кричат проклятые мальчишки миссис Рэмзи. Они постоянно орут, визжат и вообще поднимают шум.

– Но ведь этот крик доносился не совсем с той стороны.

– Да, но эти чертовы оболтусы не ограничиваются собственным двором. Они перелезают через ограду и гоняют несчастных кошек миссис Хемминг. Вся беда в том, что на них некому прикрикнуть – мать у них совсем безвольная. Конечно, когда в доме нет мужчины, дети отбиваются от рук.

– Насколько я понял, мистер Рэмзи подолгу бывает за границей?

– Он как будто инженер-конструктор, – не слишком уверенно произнес мистер МакНотон. – Все время куда-то ездит. По-моему, Рэмзи занимается плотинами. Я не могу ручаться, дорогая, – поспешно обратился он к жене, которая собиралась возразить. – Возможно, его работа связана с нефтепроводами или еще чем-то в таком роде. Я только знаю, что месяц назад ему пришлось срочно ехать в Швецию. Оба сорванца остались на попечении матери, которая вынуждена целыми днями кормить их и убирать за ними. Вот они и распустились. В общем, они неплохие мальчуганы, но не имеют понятия о дисциплине.

– И вы ничего не заметили – кроме крика, разумеется? Кстати, когда вы его услышали?

– Понятия не имею, – ответил МакНотон. – Я снимаю часы перед тем, как идти в сад. На днях я облил их из шланга, и потом была целая морока с починкой. Ты не знаешь, когда кричали, дорогая? Ведь ты тоже слышала.

– По крайней мере через полчаса после того, как мы закончили ланч, – должно быть, в половине третьего.

– Понятно. А когда у вас ланч?

– В половине второго, – отозвался мистер МакНотон, – если только повезет. Наша прислуга-иностранка не обладает чувством времени.

– А потом вы ложитесь вздремнуть?

– Иногда. Сегодня я этого не сделал, так как хотел закончить работу в саду. Нужно было убрать мусор и добавить компоста.

– Компост – чудесная штука, – заметил Хардкасл.

Мистер МакНотон сразу же просиял:

– Безусловно! Ничего не знаю лучше компоста. Я уже немало людей уговорил им пользоваться. Ведь применять химические удобрения – настоящее самоубийство. Позвольте, я вам покажу.

Он ухватил инспектора за руку и, не отпуская тачку, потащил его к забору, отделявшему его сад от сада дома 19, где красовалась куча компоста, прикрытая кустами сирени. Мистер МакНотон подкатил тачку к маленькому сараю позади кучи. Внутри аккуратно лежали инструменты.

– У вас все в идеальном порядке, – похвалил Хардкасл.

– Инструменты требуют ухода, – заметил МакНотон.

Хардкасл задумчиво посмотрел в сторону дома 19. За забором виднелась аллея, обсаженная кустами роз, которая вела к дому.

– Когда вы занимались вашим компостом, вы не заметили, чтобы кто-нибудь шел по саду или выглядывал из окна дома 19?

Мистер МакНотон покачал головой:

– Не видел ничего подобного. К сожалению, ничем не могу вам помочь, инспектор.

– Знаешь, Энгус, – вмешалась его жена, – мне кажется, что я видела какую-то фигуру в саду дома 19.

– Не думаю, чтобы ты ее видела, дорогая, – откровенно заявил МакНотон.

– Этой бабе непременно нужно было сказать, будто она что-то видела, – буркнул Хардкасл, когда они с Колином сели в машину.

– Ты не веришь, что она узнала фотографию?

– Сомневаюсь в этом. Ей просто очень хотелось думать, что она видела этого человека раньше. Я хорошо знаю такой тип свидетелей. Когда я припер ее к стенке, она сразу скисла.

– Да, верно.

– Конечно, она могла сидеть напротив него в автобусе. Я это допускаю. Но если хочешь знать мое мнение, то она просто сама себя убедила. Ты со мной согласен?

– Вполне.

– Да, многого мы не достигли, – вздохнул Хардкасл. – Правда, кое-что выглядит довольно странным. Например, кажется невозможным, чтобы эта миссис Хемминг, как бы она ни была поглощена своими кошками, так мало знала о своей соседке, мисс Пебмарш. К тому же она проявила полное равнодушие к убийству.

– Она вообще равнодушна ко всему, кроме кошек.

– Черт бы ее побрал! – выругался Хардкасл. – Рядом с такими растяпами могут происходить пожары, грабежи, убийства, а они ничего не заметят.

– Вокруг ее двора сплошная живая изгородь, а сквозь эти викторианские аллеи, обсаженные кустами, вообще трудно что-либо разглядеть.

Когда они подъехали к полицейскому участку, Хардкасл улыбнулся и сказал:

– Ну, сержант Лэм, вы свободны.

– Больше некому наносить визиты?

– Пока что да. Позже я загляну еще кое к кому, но без тебя.

– Спасибо за интересно проведенное утро. Можешь отпечатать мои записи? – Колин протянул их инспектору. – Значит, дознание послезавтра. А в какое время?

– В одиннадцать.

– Отлично. Я успею вернуться.

– Ты уезжаешь?

– Должен завтра съездить в Лондон – представить свой отчет.

– Догадываюсь кому.

– Оставь догадки при себе.

Хардкасл усмехнулся:

– Передай старику привет.

– Кроме того, я, возможно, зайду к одному специалисту.

– К специалисту? С тобой что-нибудь не так?

– Все в порядке, если не считать тупости. Я не имел в виду врача – это специалист в твоей области.

– Из Скотленд-Ярда?

– Нет, частный детектив – друг моего отца и мой. Эта фантастическая история как раз для него – такие дела его развлекают. А я думаю, что он нуждается в развлечении.

– Как его зовут?

– Эркюль Пуаро.

– Я слышал о нем, но думал, что он умер.

– Он не умер, но боюсь, что ему скучно, а это еще хуже.

Хардкасл с любопытством посмотрел на приятеля:

– Ты занятный парень, Колин. Заводишь себе таких чудных друзей.

– Включая тебя, – с усмешкой добавил Колин.

Расставшись с Колином, инспектор Хардкасл вынул записную книжку, взглянул на аккуратно написанный адрес и кивнул. Спрятав книжку в карман, он начал разбирать лежащие на столе бумаги.

Дел скопилось немало. Инспектор послал за кофе и сэндвичами и выслушал рапорт сержанта Крея, в котором не содержалось ничего обнадеживающего. Ни на вокзале, ни в автобусах не опознали фотографию мистера Карри. Данные из лаборатории относительно одежды также не принесли пользы. Костюм превосходно сшит, но имя портного уничтожено. Желание остаться неизвестным со стороны мистера Карри? Или со стороны его убийцы? Сведения о состоянии зубов жертвы были разосланы ко всем стоматологам. Эта нить выглядела наиболее надежной – уж она-то в конце концов должна привести к какому-то результату, если только мистер Карри не иностранец. Хардкасл задумался над этим. Возможно, убитый был французом – хотя его одежда, безусловно, не французского происхождения. Метки прачечной на ней отсутствовали.

Хардкасл не проявлял нетерпения. Идентификация личности бывает затяжной процедурой, но рано или поздно находится помощник – прачка, дантист, квартирная хозяйка. Фотографию убитого разошлют в полицейские участки, напечатают в газетах – и таинственного мистера Карри наконец опознают.

Инспектор работал без перерыва до половины шестого, причем не только по делу Карри. Взглянув на часы, он решил, что подошло время для последнего визита.

Сержант Крей сообщил, что Шейла Уэбб продолжает работать в бюро «Кавендиш», что в пять она должна быть у профессора Перди в отеле «Кроншнеп» и уйдет оттуда не ранее начала седьмого.

Как же фамилия ее тети?.. Лоутон, миссис Лоутон, Палмерстон-роуд,14. Инспектор решил пройтись пешком, так как идти было недалеко.

Палмерстон-роуд была мрачного вида улицей, знававшей, как говорится, лучшие времена. Дома, как заметил Хардкасл, были переоборудованы в многоквартирные. Когда он свернул за угол, девушка, идущая навстречу, внезапно остановилась. Инспектор подумал, что она собирается спросить у него дорогу, но, даже если так и было, девушка отказалась от своего намерения и прошла мимо. Лицо ее показалось ему знакомым. Почему-то при виде его инспектор вспомнил про какие-то туфли. Туфли... Или нет, одна туфля... Да, он недавно где-то видел эту девушку. Может быть, она его узнала и собиралась с ним заговорить?

Хардкасл немного подождал, глядя ей вслед. Девушка быстро удалялась. К сожалению, ее лицо принадлежало к тем, которые с трудом запоминаются, если на это нет особой причины. Голубые глаза, румяные щеки, полуоткрытый рот. Рот... Это напоминало ему что-то еще. Что же она делала со своим ртом? Говорила? Красила губы? Нет. Инспектор злился на себя – ведь он так гордился своей памятью на лица. Он никогда не забывал людей, занимавших скамьи подсудимых или место свидетелей. Но ведь существуют и другие места помимо зала суда. Вряд ли можно запомнить лицо каждой официантки или автобусной кондукторши. Инспектор перестал ломать себе голову и зашагал дальше.

Вскоре он добрался до дома 14. За приоткрытой дверью виднелись четыре кнопки звонка, под которыми находились таблички с фамилиями жильцов. Миссис Лоутон обитала на первом этаже. Инспектор вошел в холл и позвонил в дверь слева. Несколько секунд царило молчание. Наконец послышались шаги, и дверь открыла высокая худая женщина с растрепанными темными волосами и в грязноватом халате. Откуда-то, очевидно из кухни, доносился запах лука.

– Миссис Лоутон?

– Да. – В голосе женщины звучала досада и настороженность.

На вид миссис Лоутон было лет сорок пять. В чертах ее лица сквозило нечто цыганское.

– Что вам угодно?

– Я был бы вам признателен, если бы вы уделили мне несколько минут.

– Это еще зачем? Я сейчас очень занята. Надеюсь, вы не репортер?

– Конечно нет, – заверил ее Хардкасл и добавил сочувственным тоном: – Вам, наверное, репортеры уже успели надоесть?

– Еще как. Целый день стучат, звонят, задают идиотские вопросы.

– Да, удовольствия мало, – согласился инспектор. – Кстати, миссис Лоутон, я детектив-инспектор Хардкасл и занимаюсь расследованием дела, из-за которого вас беспокоят репортеры. Мы бы с радостью избавили вас от них, но тут мы бессильны. Пресса имеет свои права.

– Стыд и позор – так досаждать ни в чем не повинным людям только потому, что им, видите ли, нужны новости для публики, – фыркнула миссис Лоутон. – Все их новости – ложь от начала до конца. Ладно, входите.

Она впустила инспектора и захлопнула за ним дверь. На коврик упали три письма. Миссис Лоутон наклонилась, чтобы поднять их, но Хардкасл ее опередил. Вежливо протянув ей письма, он мимоходом взглянул на адреса.

– Благодарю вас. – Женщина положила письма на столик. – Может быть, побеседуем в гостиной? Пройдите, пожалуйста, в эту дверь. Только подождите меня – кажется, что-то кипит.

С быстротой молнии миссис Лоутон ринулась в кухню. Инспектор снова бросил взгляд на письма. Одно из них было адресовано миссис Лоутон, два других – мисс Р.Ш.Уэбб. Задумчиво кивнув, Хардкасл направился в указанную ему комнату. Это была маленькая гостиная, довольно беспорядочно и убого меблированная, однако кое-где бросалось в глаза несколько необычных предметов – причудливое, возможно, дорогое изделие абстрактной формы из матового венецианского стекла, две яркие бархатные подушки, глиняная тарелка с ракушками. «Да, – подумал инспектор, – либо тетя, либо племянница обладают довольно экстравагантным вкусом».

Вскоре вернулась запыхавшаяся миссис Лоутон.

– Думаю, теперь все будет в порядке, – не слишком уверенно сообщила она.

Инспектор снова начал извиняться:

– Простите, если я зашел не вовремя, но я случайно оказался поблизости и решил заглянуть, чтобы прояснить кое-какие моменты этого дела, в котором, к сожалению, замешана ваша племянница. Надеюсь, это никак на ней не отразится. Для любой девушки такая история – тяжелое потрясение.

– Да, конечно, – согласилась миссис Лоутон. – Шейла пришла домой в ужасном состоянии, но наутро проснулась как ни в чем не бывало и решила выйти на работу.

– Знаю, – кивнул инспектор. – Мне сообщили, что она отправилась печатать к клиенту, я не хотел ей мешать и подумал, что лучше побеседовать с ней дома. Но она еще не вернулась, не так ли?

– Сегодня Шейла, по-видимому, вернется поздно, – ответила миссис Лоутон. – Она сейчас работает у профессора Перди, а он, по ее словам, не имеет ни малейшего представления о времени. Всегда говорит: «Это займет не более десяти минут, так что мы сегодня успеем все закончить», а в результате они работают еще три четверти часа. Профессор очень симпатичный человек – он постоянно извиняется, а один раз даже заставил Шейлу остаться пообедать. Но эти задержки иногда раздражают. Могу я чем-нибудь помочь вам, инспектор, если Шейла застрянет надолго?

– Как вам сказать, – улыбнулся Хардкасл. – Конечно, вчера мы записали только самые основные сведения, и я не уверен, что даже это сделано как надо. Давайте посмотрим. – Он снова заглянул в записную книжку. – Мисс Шейла Уэбб – полное имя вашей племянницы? Знаете, такие вещи должны быть зафиксированы точно для протоколов дознания.

– Дознание состоится послезавтра? Шейла получила повестку.

– Да, но это не должно ее беспокоить. Ей будет нужно только рассказать, как она обнаружила труп.

– Вы все еще не знаете, кто этот человек?

– Нет, и боюсь, что скоро мы этого не узнаем. В его кармане нашли визитную карточку, поэтому сначала мы подумали, что он страховой агент. Но, по-видимому, ему кто-то дал эту карточку. Возможно, он сам собирался застраховаться.

– Понятно. – Миссис Лоутон выглядела заинтересованной.

– Вернемся к именам, – сказал инспектор. – У меня тут записано «мисс Шейла Р.Уэбб». Я только не могу вспомнить ее второе имя. Кажется, Розали?

– Розмари, – ответила миссис Лоутон. – Ее назвали Розмари Шейла, но имя Розмари казалось ей слишком претенциозным, и она всегда называла себя просто Шейлой.

– Ясно. – Хардкасл ничем не выдал своего удовлетворения по случаю того, что оправдалось одно из его предположений. Он лишь отметил, что имя Розмари не вызвало никакого беспокойства у миссис Лоутон. Для нее это было только имя племянницы, которым та не пользовалась. – Сейчас я запишу все как следует, – улыбаясь, сказал инспектор. – Насколько я понял, ваша племянница приехала из Лондона и устроилась на работу в бюро «Кавендиш» около десяти месяцев назад. Вы не помните точную дату?

– Боюсь, что нет. По-моему, это было в конце ноября прошлого года.

– Ладно, это не так уж важно. Она не жила с вами до поступления в бюро?

– Нет. До этого Шейла жила в Лондоне.

– У вас есть ее лондонский адрес?

– Где-то есть. – Миссис Лоутон беспомощно огляделась. – К сожалению, у меня скверная память. Кажется, Эллингтон-Гроув, – по-моему, это недалеко от Фулхэма. Она делила квартиру с двумя другими девушками. В Лондоне жилье страшно дорогое.

– Вы не помните названия фирмы, в которой она работала в Лондоне?

– Помню – «Хопгуд и Трент». Агенты по продаже недвижимости на Фулхэм-роуд.

– Благодарю вас. Пока все как будто ясно. Мисс Уэбб – сирота?

– Да, – ответила миссис Лоутон, слегка вздрогнув и устремив взгляд на дверь. – Вы не возражаете, если я еще раз сбегаю на кухню?

– Что вы, пожалуйста.

Инспектор вежливо открыл дверь, пропуская миссис Лоутон. Когда она вышла, он задумался. Действительно ли последний вопрос почему-то смутил женщину или ему это только показалось? До этого момента ее ответы были быстрыми и спокойными. Инспектор не переставал размышлять об этом до возвращения хозяйки.

– Простите, – извинилась она, – но вы ведь понимаете, что значит иметь дело с готовкой. Сейчас вроде бы все в порядке. У вас есть еще вопросы? Между прочим, я вспомнила лондонский адрес Шейлы – не Эллингтон-Гроув, а Кэррингтон-Гроув,17.

– Спасибо, – поблагодарил инспектор. – По-моему, я спросил, сирота ли мисс Уэбб.

– Да, круглая сирота. Ее родители умерли.

– Давно?

– Когда она была ребенком. – В ее голосе послышался вызов.

– Она дочь вашей сестры или брата?

– Сестры.

– Так. А кто был по профессии мистер Уэбб?

Последовала пауза. Миссис Лоутон закусила губу.

– Не знаю, – ответила она наконец.

– Не знаете?

– Я хотела сказать, не помню – ведь это было так давно.

Хардкасл молчал, не сомневаясь, что она заговорит снова. Так оно и вышло.

– Могу я узнать, какое это имеет отношение... я имею в виду, какая разница, кто были родители Шейлы, чем занимался ее отец, откуда он родом и так далее?

– С вашей точки зрения, это действительно не имеет никакого значения. Но видите ли, обстоятельства несколько необычны.

– В каком смысле?

– Ну, у нас есть причины считать, что мисс Уэбб вчера отправилась в тот дом, потому что кто-то позвонил в бюро «Кавендиш» и вызвал именно ее. Похоже, кто-то специально подстроил, чтобы она там оказалась. Возможно... – он замялся, – человек, питающий к ней злобу.

– Не могу представить, чтобы кто-то питал злобу к Шейле. Она такая ласковая, добрая девочка.

– Да, – мягко произнес Хардкасл. – Мне тоже так показалось.

– И мне не нравится, когда предполагают другое, – воинственно добавила миссис Лоутон.

– Разумеется. – Инспектор успокаивающе улыбнулся. – Но вы должны понять, миссис Лоутон, что все выглядит так, будто жертвой была избрана ваша племянница. Ее, как говорится, подставили под удар. Кто-то устроил так, чтобы она пришла в дом, где находился труп только что убитого человека. По-видимому, все это сделано преднамеренно.

– Вы имеете в виду, что кто-то старался представить дело так, будто его убила Шейла? Не могу в это поверить!

– Поверить трудновато, – согласился Хардкасл, – но мы должны во всем разобраться до конца. Например, возможно, что какой-то молодой человек был влюблен в вашу племянницу, а она не отвечала ему взаимностью. Иногда юноши могут совершить преступление из мести – особенно если они психически неуравновешенны.

Миссис Лоутон задумчиво нахмурилась:

– Едва ли такое могло случиться. Шейла дружила с одним или двумя мальчиками, но там не было ничего серьезного.

– А в Лондоне? – осведомился инспектор. – Ведь вы не можете все знать о ее тамошних друзьях.

– Да, конечно... Вы лучше спросите саму Шейлу, инспектор Хардкасл. Мне она про это ничего не рассказывала.

– Или, может быть, это, напротив, подстроила какая-то девушка, – продолжал Хардкасл. – Возможно, одна из тех девушек, с которыми мисс Уэбб жила в Лондоне, завидовала ей?

– Конечно, какая-нибудь девчонка могла постараться напакостить Шейле, – с сомнением промолвила миссис Лоутон. – Но только не при помощи убийства.

Это было толковое замечание, и Хардкасл подумал, что его собеседница отнюдь не глупа.

– Понимаю, что это звучит неправдоподобно, – сказал он, – но ведь вся история тоже малоправдоподобна.

– А может, это дело рук сумасшедшего? – предположила миссис Лоутон.

– Даже для поступков безумца существует объяснение – определенная навязчивая идея, – ответил Хардкасл. – Поэтому я и расспрашивал вас об отце и матери Шейлы Уэбб. Мотивы преступлений часто уходят корнями в далекое прошлое. Так как родители мисс Уэбб умерли, когда она была ребенком, ее, естественно, бесполезно спрашивать о них. Вот почему я обратился к вам.

– Да, понимаю, но... – В ее голосе вновь послышались неуверенность и беспокойство.

– Они погибли в одно и то же время в результате несчастного случая?

– Нет.

– Значит, оба умерли естественной смертью?

– Ну, как вам сказать... Я не знаю.

– Думаю, вы знаете больше, чем говорите, миссис Лоутон. Ладно, попробую догадаться сам. Может быть, они развелись?

– Нет, они не разводились.

– Объяснитесь, наконец, миссис Лоутон. Должны же вы знать, отчего умерла ваша сестра.

– Боже мой, все это так сложно... Так трудно растравлять старые раны. – В ее глазах мелькнуло смятение.

Хардкасл проницательно взглянул на женщину.

– Возможно, мисс Уэбб – незаконнорожденная? – мягко предположил он и тотчас же увидел на лице миссис Лоутон причудливую смесь испуга и облегчения.

– Шейла не моя дочь, – сказала она.

– Но она незаконнорожденная дочь вашей сестры?

– Да. Только Шейла ничего об этом не знает. Я никогда ей не рассказывала – просто говорила, что ее родители давно умерли. Поэтому... ну, вы понимаете...

– О да, понимаю, – кивнул инспектор, – и я уверяю вас, что если расследование в этом направлении ничего не даст, то нам не понадобится задавать мисс Уэбб вопросы на эту тему.

– Иными словами, вы ей не расскажете?..

– Нет, если только это не относится к делу, что, по-моему, маловероятно. Но я хочу услышать от вас все факты, миссис Лоутон, и обещаю сделать все возможное, чтобы наш разговор остался между нами.

– Об этом не особенно приятно рассказывать, – вздохнула женщина. – В свое время я очень огорчалась из-за этой истории. Моя сестра была самой умной в семье. Она работала школьной учительницей, всегда выглядела сдержанной и респектабельной. Это такой человек, о котором нельзя было такое подумать...

– Ну, такое случается сплошь и рядом, – тактично вставил инспектор. – Итак, она познакомилась с этим Уэббом...

– Я никогда не знала его фамилии, – прервала миссис Лоутон. – Я ведь ни разу не видела этого человека. Сестра пришла ко мне и рассказала о случившемся: что она ожидает ребенка и что этот мужчина не может или не хочет – этого я так и не узнала – жениться на ней. Если бы все выяснилось, сестре пришлось бы оставить работу, а она была честолюбива. Естественно, я обещала ей помочь.

– А где сейчас ваша сестра, миссис Лоутон?

– Понятия не имею.

– Но она жива?

– Думаю, что да.

– И вы не поддерживали с ней никаких контактов?

– Таково было ее желание. Сестра считала, что и для ребенка, и для нее будет лучше, если они никогда не встретятся. Мы обе имели небольшой доход от денег, оставленных матерью. Энн перевела свою долю на меня, с тем чтобы я содержала и воспитывала ее ребенка. Она сказала, что будет продолжать работать, но в других школах. По-моему, Энн подумывала о работе за границей – в Австралии или еще где-нибудь. Это все, что я знаю, инспектор Хардкасл.

Инспектор задумчиво посмотрел на нее. Действительно ли миссис Лоутон больше ничего не знает? На этот вопрос было нелегко ответить. Судя по ее словам, Хардкасл составил впечатление о матери Шейлы как о властной и резкой особе. Такие женщины предпочитают не портить себе карьеру из-за совершенной ими ошибки. Она трезво и хладнокровно обеспечила воспитание и содержание своего ребенка, а сама решила начать новую жизнь.

Допустим, она могла поступить так с дочерью. Ну а с сестрой?

– Кажется несколько странным, – заметил инспектор, – что ваша сестра даже не переписывалась с вами хотя бы для того, чтобы узнать, как растет ее дочь.

Миссис Лоутон покачала головой:

– Если бы вы знали Энн, то это не показалось бы вам странным. Свои решения сестра выполняла неукоснительно. К тому же мы с ней были не так уж близки. Я ведь на двенадцать лет младше ее.

– А как отнесся ваш муж к появлению в семье чужого ребенка?

– Тогда я уже была вдовой, – ответила миссис Лоутон. – Я вышла замуж очень рано, и мой муж погиб на войне. В то время я держала кондитерскую лавку.

– А где именно? Не в Кроудине?

– Нет. Тогда мы жили в Линкольншире. В Кроудин я однажды приехала в отпуск, и мне так здесь понравилось, что я продала лавку и переселилась сюда. Позже, когда пришла пора отправлять Шейлу в школу, я поступила на работу к Роско и Весту, здешним торговцам мануфактурой. Я все еще там работаю – они очень симпатичные люди.

Хардкасл поднялся:

– Большое спасибо за вашу откровенность, миссис Лоутон.

– А вы ничего не расскажете Шейле?

– Нет, если не возникнет особой необходимости, а она может появиться только в случае обнаружения связи между этими событиями и убийством на Уилбрэхем-Крезент,19. Но мне это кажется маловероятным. – Вытащив из кармана фотографию, которую он уже показывал стольким людям, инспектор предъявил ее миссис Лоутон. – Вы не знаете этого человека?

– Мне уже показывали снимок. – Взяв фотографию, женщина стала тщательно ее рассматривать. – Нет. Я абсолютно уверена, что никогда его не видела. Не думаю, чтобы он жил поблизости, иначе я бы его запомнила. – Миссис Лоутон поднесла фотографию ближе к глазам и неожиданно добавила: – У него приятное лицо. Должно быть, он джентльмен.

Для инспектора этот термин был несколько старомодным, но в устах миссис Лоутон он звучал вполне естественно. «Наверное, она выросла в деревне, – подумал Хардкасл. – Там до сих пор классифицируют людей подобным образом».

Взглянув на фотографию, он с удивлением констатировал, что еще ни разу не подумал об убитом с этой точки зрения. Был ли «мистер Карри» приятным человеком? Инспектор не сомневался в обратном, но, возможно, только потому, что у жертвы была визитная карточка с фальшивым именем и адресом. Однако объяснения, данные им миссис Лоутон, могли соответствовать действительности. Не исключено, что карточка принадлежала какому-то фиктивному страховому агенту, который подсунул ее убитому. Но такая версия еще сильнее запутывала дело. Хардкасл снова посмотрел на часы.

– Не стану больше отрывать вас от вашей стряпни, – сказал он. – Так как ваша племянница все еще не вернулась...

Миссис Лоутон бросила взгляд на часы, стоящие на каминной полке. «Слава богу, в этой комнате только одни часы», – подумал инспектор.

– Да, она запаздывает, – отозвалась миссис Лоутон. – Даже удивительно. Хорошо, что Эдна не стала ее дожидаться. – Заметив слегка недоуменное выражение лица Хардкасла, она пояснила: – Эдна – одна из девушек, работающих в бюро. Сегодня вечером она приходила повидать Шейлу, немного посидела, но потом сказала, что больше ждать не может, так как у нее с кем-то свидание, а с Шейлой она встретится завтра или когда-нибудь в другой раз.

На инспектора снизошло просветление. Девушка, которую он встретил на улице! Теперь ясно, почему при виде ее ему пришла в голову мысль о туфлях. Конечно, это была девушка, которая принимала его в бюро «Кавендиш», а когда он уходил, показывала туфлю с отломанным каблуком-шпилькой и жаловалась, что не знает, как ей добраться домой. Незаметная, не слишком привлекательная девица во время разговора постоянно сосала конфету. Она узнала его на улице, хотя он никак не мог вспомнить, где ее видел. Эдна колебалась, словно хотела с ним заговорить. Инспектора интересовало, что она собиралась ему сообщить. Хотела объяснить, почему заходила к Шейле Уэбб, или просто думала, что он чего-то от нее ожидает?

– Эдна – близкая подруга вашей племянницы? – спросил Хардкасл.

– Ну, не совсем, – ответила миссис Лоутон. – Они работают в одной конторе, но Эдна – глуповатая девушка. Они с Шейлой не особенно дружат. Меня даже удивило, чего это ей вдруг захотелось повидать Шейлу. Эдна сказала, что она чего-то не могла понять и думала, что Шейла ей объяснит.

– А она не говорила, чего именно не понимала?

– Нет, только сказала, что это не срочно и вообще не имеет особого значения.

– Понятно. Ну, мне пора.

– Странно, что Шейла не позвонила, – заметила миссис Лоутон. – Обычно она звонит, если задерживается, потому что иногда профессор просит ее остаться пообедать. Но она вернется с минуты на минуту. Просто на автобус сейчас очереди, а отель «Кроншнеп» отсюда далеко. Вы ничего не хотите ей передать?

– Пожалуй, нет. – Выходя, инспектор спросил: – Между прочим, кто выбрал для вашей племянницы имена Розмари и Шейла? Вы или ваша сестра?

– Шейлой звали нашу мать, а имя Розмари выбрала сестра. Забавные иногда придумывают имена. Какие-то причудливые и романтичные. А ведь Энн не была ни романтичной, ни сентиментальной.

– Ну, доброй ночи, миссис Лоутон.

Выйдя за ворота, инспектор подумал: «Розмари – хм... Розмарин для воспоминаний[40]. Романтических – или совсем других?»

Пройдя по Чаринг-Кросс-роуд, я свернул в лабиринт улиц, вьющихся между Нью-Оксфорд-стрит и «Ковент-Гарденом». Здесь вели торговлю магазины всех сортов – «Антиквариат», «Кукольная больница», «Балетные туфли», «Иностранные деликатесы».

Поборов соблазн зайти в «Кукольную больницу», я наконец добрался до места назначения. Это был маленький грязноватый книжный магазин в переулке неподалеку от Британского музея. Снаружи, как обычно, стояли лотки с книгами. Старинные романы, подержанные учебники, всевозможное барахло с ярлыками: «3 пенса», «6 пенсов», «1 шиллинг». У некоторых экземпляров каким-то образом сохранились почти все страницы, а иногда даже целый переплет.

Я осторожно проскользнул в дверь, стараясь не задеть кучи книг, громоздившиеся в проходе. Внутри становилось ясно, что магазин принадлежит книгам в значительно большей степени, чем наоборот. Книги плодились и размножались, захватывая все новые территории и явно нуждаясь в сильной руке, которая призвала бы их к порядку. Расстояние между полками было настолько узким, что пройти там можно было лишь с величайшими усилиями. На всех столах и полках высились горы книг. В углу сидел на табурете старик в шляпе с изогнутыми полями и с унылой физиономией. Весь его вид говорил об отказе от неравной борьбы. Вероятно, несчастный пытался справиться с книгами, но книги успешно справились с ним. Он походил на короля Канута, царствующего в мире книг и отступающего от книжного прилива. Это был мистер Соломон, владелец магазинчика. Узнав меня, он кивнул, и его рыбий взгляд немного смягчился.

– Есть что-нибудь по моей части? – спросил я.

– Поднимитесь и посмотрите, мистер Лэм. Вас все еще интересуют водоросли и тому подобное?

– Совершенно верно.

– Ну, вы знаете, где находятся эти книги. Морская биология, ископаемые, Антарктика – все это на третьем этаже. Позавчера я получил новую партию, начал распаковывать, но никак не могу разобраться в этом беспорядке. Вы найдете новые книги в углу.

Я кивнул и пролез боком к шаткой и грязной лестнице, берущей начало от задней стены. На втором этаже помещались книги по искусству, медицине, а также французские классики и ориенталистика. В помещении имелся скрытый за занавесом уголок, неизвестный широкой публике, но доступный специалистам, где хранились редкие тома. Пройдя мимо него, я поднялся на третий этаж.

Здесь были довольно неаккуратно рассортированы книги по археологии, естественной истории и другим почтенным наукам. Пробираясь сквозь копавшихся в них студентов, пожилых полковников и священников, обходя острые углы шкафов и наступая на лежащие на полу пачки книг, я внезапно обнаружил, что моему дальнейшему продвижению препятствует пара студентов разных полов, которые стояли крепко обнявшись, раскачиваясь взад-вперед и ничего не замечая вокруг.

Извинившись, я решительно отодвинул их в сторону, поднял занавес, скрывавший дверь, вынул из кармана ключ и повернул его в замке. Шагнув через порог, я оказался в вестибюле с чисто выбеленными стенами, на которых висели изображения стад на пастбищах горной Шотландии, и с дверью, где красовался отполированный до блеска молоток. Я осторожно постучал. Дверь открыла пожилая женщина с седыми волосами, в старомодной черной юбке и плохо сочетающемся с ней полосатом джемпере.

– А, это вы, – сказала она, не потрудившись даже поздороваться. – Он только вчера о вас спрашивал, причем недовольным голосом. – Женщина покачала головой, словно гувернантка, разговаривающая с непослушным ребенком.

– Да бросьте, няня, – отозвался я.

– И не называйте меня няней, – заявила пожилая леди. – Я уже говорила вам, что это дерзость.

– Сами виноваты, – ответил я. – Вы не должны разговаривать со мной как с маленьким мальчиком.

– Вам в самом деле пора повзрослеть.

Нажав кнопку, женщина сняла телефонную трубку и доложила:

– Пришел мистер Колин... Да, сейчас пошлю его к вам. – Она опустила трубку на рычаг и кивнула мне.

Через дверь в углу я прошел в соседнюю комнату, до того наполненную сигарным дымом, что в ней было почти невозможно что-либо разглядеть. Когда зрение наконец прояснилось, я увидел внушительную фигуру моего шефа, сидящую в допотопном кресле рядом со столь же старомодным вращающимся пюпитром.

Полковник Бек надел очки, отодвинул пюпитр с лежащим на нем толстенным томом и неодобрительно посмотрел на меня:

– Явились наконец!

– Да, сэр, – ответил я.

– Выяснили что-нибудь?

– Нет, сэр.

– Ну и ну! А как же ваши полумесяцы, Колин?

– Я все еще думаю...

– Отлично! Но мы не можем ждать, пока вы будете думать.

– Признаюсь, что это всего лишь догадка...

– Ну и что же? – тут же возразил полковник Бек, который был великим спорщиком. – Это еще полбеды. Почти все мои удачи основаны на догадках. Только ваша догадка, похоже, ни к чему не приведет. Вы уже покончили с пивными?

– Да, сэр. Как я уже говорил, я занимаюсь полумесяцами – домами на улицах в форме полумесяца.

– Не беспокойтесь, я не подумал, что вы говорите о булочных, где торгуют французскими рогаликами. Хотя почему бы и нет? Кое-где выпечка этих круассанов превратилась в настоящий фетишизм, даром что французское в них только название. Их продают настолько черствыми, что даже вкуса как следует не разберешь. Как, впрочем, у любой пищи в наши дни.

Я терпеливо ждал, пока старик кончит распространяться на излюбленную тему. Но, видя, что я не собираюсь спорить, он решил ее не развивать.

– Вы все проверили? – осведомился полковник.

– Почти. Осталось немного.

– И вам нужно еще немного времени, не так ли?

– Желательно, – ответил я. – Но сейчас я не собираюсь менять место действия. Произошло странное совпадение, которое, может быть – только может быть! – что-нибудь да значит.

– Не занимайтесь болтовней. Давайте мне факты.

– Объект расследования – Уилбрэхем-Крезент.

– И вы опять вытащили пустой номер? Или нет?

– Я не уверен.

– Выражайтесь яснее.

– Совпадение заключается в том, что на Уилбрэхем-Крезент убили человека.

– Кого именно?

– Это еще неизвестно. В кармане у него нашли визитную карточку с именем и адресом, но они оказались фальшивыми.

– Хм! Наводит на размышления. По-вашему, это убийство как-то связано с вашим делом?

– Пока я этого не обнаружил, сэр, но, по крайней мере...

– Знаю, знаю! «По крайней мере...» Ну и зачем вы сюда явились? Просить разрешения продолжать околачиваться вокруг Уилбрэхем-Крезент? Кстати, где находится улица с таким нелепым названием?

– В городке Кроудин, в десяти милях от Портлбери.

– Да, местность подходящая. Но все-таки, что вам здесь понадобилось? Вы ведь обычно не спрашиваете разрешения, а действуете по-своему, не так ли?

– Боюсь, что так, сэр.

– Тогда зачем вы пришли ко мне?

– Я хотел бы проверить кое-кого.

Полковник Бек со вздохом придвинул назад пюпитр, вынул из кармана шариковую ручку, подул на нее и уставился на меня:

– Ну?

– Дом 20 по Уилбрэхем-Крезент называется «Дайана-Лодж». Там живет женщина по имени миссис Хемминг и около восемнадцати кошек.

– Дайана! Хм! Диана – богиня Луны – и как раз на полумесяце! Ладно. Чем она занимается, эта ваша миссис Хемминг?

– Ничем, – ответил я. – Она поглощена своими кошками.

– Отличная маскировка, – одобрил полковник Бек. – Вполне возможно, что именно она нам и нужна. Это все?

– Нет. В доме 62 проживает некий Рэмзи. Говорят, он инженер-конструктор. Часто бывает за границей.

– Тоже неплохо, – заметил Бек. – Хотите побольше узнать о нем? Хорошо.

– У него есть жена, очень славная женщина, – продолжал я, – и два весьма беспокойных мальчугана.

– Ну, это еще ничего не значит. Такие случаи бывают. Помните Пендлтона? У него тоже была жена и ребенок. Жена была симпатичной, но глупее ее я никого не встречал. Она и мысли не допускала, что ее супруг является не только респектабельным специалистом по восточной литературе. Кроме нее, Пендлтон имел жену с двумя дочерьми в Германии и еще одну жену в Швейцарии. Не знаю, зачем ему было столько жен, – то ли из-за склонности к излишествам, то ли для камуфляжа. Он, разумеется, утверждал, что для камуфляжа. Ладно, наведем справки о мистере Рэмзи. Кто-нибудь еще?

– Как вам сказать... В доме 63 живет мистер МакНотон – пожилой шотландец, профессор на покое. Целыми днями возится в саду. Нет оснований предполагать, что с ним или с его женой что-то не так, но все же...

– Ясно. Проверим и их, если вам так хочется. Кстати, почему вы выбрали именно этих людей?

– Потому что их сады граничат или соприкасаются местами с садом дома, где произошло убийство.

– Звучит как упражнение во французском языке, – усмехнулся Бек. – Где труп моего дяди? В саду кузена моей тети. А что известно о самом доме 19?

– Там живет слепая женщина, бывшая школьная учительница. Сейчас она работает в институте для слепых. Местная полиция тщательно ее проверила.

– Она живет одна?

– Да.

– И какова же ваша теория относительно этих людей?

– Моя теория заключается в том, – ответил я, – что убийство совершил у себя дома один из живущих рядом с домом 19. Было очень легко, хотя и несколько рискованно, перетащить туда труп, выбрав подходящий момент. Конечно, это всего лишь предположение. А теперь я покажу вам кое-что. Смотрите. – Я протянул Беку испачканную землей монету.

– Чешский геллер? Где вы его нашли?

– Нашел его не я. Но монету обнаружили на заднем дворе дома 19.

– Интересно. Может, в вашем помешательстве на полумесяцах действительно что-то есть. – Помолчав, полковник задумчиво добавил: – На соседней улице имеется пивная под названием «Восходящая луна». Почему бы вам не сходить туда попытать счастья?

– Я уже там побывал.

– У вас на все готов ответ, – усмехнулся полковник. – Хотите сигару?

– Нет, спасибо. В это время я не курю.

– Собираетесь назад в Кроудин?

– Да. Хочу поприсутствовать на дознании.

– Оно, конечно, будет отложено. Надеюсь, в Кроудин вы торопитесь не из-за какой-нибудь девушки.

– Что вы, конечно нет! – возмутился я.

Полковник Бек неожиданно рассмеялся:

– Будьте осторожны, мой мальчик! Секс повсюду высовывает свою безобразную физиономию. Вы давно ее знаете?

– Ну, не то чтобы... э-э... я имею в виду... это просто девушка, которая обнаружила труп.

– Ага! И что же она сделала, обнаружив его?

– Завизжала.

– Великолепно, – ухмыльнулся полковник. – Она бросилась к вам, зарыдала у вас на плече и во всем призналась. Так?

– Не понимаю, о чем вы, – холодно произнес я. – Лучше взгляните на это. – Я протянул ему несколько полицейских фотографий.

– Кто это? – осведомился полковник Бек.

– Убитый.

– Десять против одного, что его прикончила та самая девушка, к которой вы питаете такой горячий интерес. Вообще, вся эта история внушает мне сомнения.

– Но вы ведь ее еще не слышали, – возразил я. – Я не успел вам рассказать.

– В этом нет надобности. – Полковник взмахнул сигарой. – Поезжайте на ваше дознание, мой мальчик, но остерегайтесь этой девушки. Кстати, ее имя тоже Диана, Артемида или еще какое-нибудь, имеющее отношение к луне и полумесяцу?

– Вовсе нет!

– Но не забывайте, могло быть и так.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз приходил в «Уайтхейвен-Меншенс». Несколько лет назад это был единственный в районе большой дом с современными квартирами. Теперь по обе его стороны возвышались целые кварталы ультрасовременных зданий. Внутри недавно сделали ремонт, перекрасив стены в желтый и зеленый цвета. Поднявшись на лифте, я нажал кнопку звонка квартиры 203. Дверь открыл как всегда респектабельный Джордж. При виде меня на его лице появилась радушная улыбка.

– Мистер Колин! Давненько вы у нас не были!

– В самом деле. Как поживаете, Джордж?

– Благодарю вас, сэр, отлично.

– А как он? – спросил я, понизив голос.

Джордж также перешел на шепот, хотя в этом не было необходимости – наша беседа с самого начала велась в сдержанных тонах.

– По-моему, сэр, он часто пребывает в угнетенном состоянии.

Я сочувственно кивнул.

– Лучше войдите, сэр. – Джордж взял у меня шляпу.

– Пожалуйста, доложите обо мне как о мистере Колине Лэме.

– Хорошо, сэр. – Открыв дверь, Джордж громко возвестил: – Мистер Колин Лэм хочет видеть вас, сэр.

Он шагнул в сторону, пропуская меня, и я вошел в комнату.

Мой друг Эркюль Пуаро сидел у камина в большом прямоугольном кресле. Я заметил, что электрическая решетка была накалена докрасна. Было начало сентября, и погода стояла теплая, но Пуаро раньше других начинал ощущать осенние холода и всегда принимал меры предосторожности. По обе стороны от него на полу стояли аккуратные стопки книг. Книги громоздились и на столе слева от Пуаро. Справа, на подлокотнике кресла, стояла чашка, от которой исходил густой пар. Я подозревал, что это какой-то питательный отвар, большим поклонником которых был Пуаро. Он постоянно предлагал их мне, но они обладали едким запахом и отвратительным вкусом.

– Не вставайте! – воскликнул я, но Пуаро уже вскочил на ноги и бросился ко мне с распростертыми объятиями:

– Неужели это вы, мой друг? Мой юный друг Колин! Но почему вы называете себя Лэм? Дайте подумать... Есть какая-то пословица – что-то насчет барана в одежде ягненка[41]. Нет, не то... Так говорят о пожилых леди, старающихся выглядеть моложе своих лет. А, вспомнил! Вы волк в овечьей шкуре. Верно?

– Не совсем, – ответил я. – Просто я считаю, что при такой профессии было бы ошибкой называть свою фамилию, так как она сразу же напомнила бы о моем старике. Отсюда Лэм. Коротко, ясно и легко запоминается. Притом смею надеяться, что такая фамилия соответствует моим личным качествам.

– Ну, в этом я не уверен, – заметил Пуаро. – А как поживает ваш отец и мой старинный друг?

– Превосходно. Поглощен своими штокрозами... или нет, хризантемами. Время летит так быстро, что я даже не могу сообразить, какие цветы сейчас цветут.

– Следовательно, он занялся садоводством?

– Под старость как будто все начинают им заниматься.

– Только не я, – заявил Эркюль Пуаро. – Однажды я уже пробовал выращивать кабачки – больше не рискну. Если вам нужны красивые цветы, почему бы не купить их в цветочном магазине? А я-то думал, что наш славный суперинтендант собирается писать мемуары.

– Он уже пробовал, – признался я, – но приходилось многое опускать, а все остальное показалось старику настолько тоскливым, что он решил отказаться от этой затеи.

– Да, приходится соблюдать осторожность, – вздохнул Пуаро. – Это весьма печально, потому что ваш отец мог бы поведать немало интересного. Я всегда восхищался им и его методами. Он действовал на редкость прямолинейно – расставлял ловушки настолько примитивные, что те, кого ему хотелось в них заманить, думали: «Это слишком примитивно – такого не может быть!» – и тут же попадались.

Я рассмеялся:

– Ну, в наши дни не принято, чтобы сыновья восхищались отцами. Большинство сыновей заправляют ручку порцией яда и с удовольствием записывают все проступки отцов, какие только могут вспомнить. Но лично я глубоко уважаю своего старика и надеюсь стать таким, как он. Конечно, у меня несколько иная профессия...

– Но тем не менее близкая к отцовской, – заметил Пуаро. – Хотя вы всегда работаете за сценой, чего наш суперинтендант никогда не делал. – Он деликатно кашлянул. – Кажется, вас можно поздравить с успехом? Я имею в виду affaire[42] Ларкина.

– К сожалению, для должного завершения этого дела требуется куда больше, чем мне бы хотелось, – вздохнул я. – И вообще, я пришел к вам не обсуждать мои успехи.

– Ну разумеется! – воскликнул Пуаро. Он указал мне на стул и предложил отвар, от которого я тут же отказался.

К счастью, в этот момент вошел Джордж и поставил передо мной графин виски, стакан и сифон.

– А что вы поделываете в эти дни? – спросил я у Пуаро и добавил, бросив взгляд на скопище книг: – Как будто занимаетесь научной работой?

Пуаро тяжело вздохнул:

– Ну что ж, можно назвать и так. Да, в некотором роде это правда. Последнее время я испытывал острую нужду в деятельности – безразлично, какой именно. Совсем как славный Шерлок Холмс, выяснявший, на какую глубину петрушка погружается в масло. Дайте мне любую проблему! Мне нужно тренировать не мускулы, а клетки мозга.

– То есть поддерживать форму?

– Вот именно, – подтвердил Пуаро. – Но проблему, mon cher[43], не так-то легко найти. Правда, в прошлый четверг мне кое-что подвернулось. Необъяснимое появление трех кусков засохшей апельсиновой кожуры в моей подставке для зонта. Как они там оказались? Я никогда не ем апельсины, а Джордж ни за что не выбросил бы кожуру в такое неподходящее место. Столь же маловероятно, чтобы ее принес какой-нибудь посетитель. Да, это была неплохая задачка.

– И вы ее решили?

– Да, решил, – ответил Пуаро, однако в его голосе было больше меланхолии, чем гордости. – Разгадка оказалась не слишком интересной. Произошла remplacement[44] уборщицы, и новая, вопреки всем правилам, привела с собой своего ребенка. Конечно, это не звучит вдохновляюще, но все же я приложил немало усилий, чтобы распутать сеть лжи. Да, мой успех принес мне удовлетворение, но...

– Вы разочарованы, – подсказал я.

– Enfin[45], – подтвердил Пуаро. – Я скромен. Но ведь никто не станет разрезать рапирой тесемку на свертке.

Я кивнул с серьезным видом.

– Последнее время, – продолжал Пуаро, – я занимался чтением о давно происшедших событиях, тайна которых до сих пор не разгадана, и пытался найти свое решение.

– Вы имеете в виду дела Браво, Аделаиды Бартлетт и тому подобные?

– Вот именно. Но это довольно простые случаи. Не может быть никаких сомнений, по крайней мере для меня, в том, кто убил Чарльза Браво. Возможно, компаньонка и была замешана, но она, безусловно, не являлась непосредственным убийцей. Затем дело этой несчастной девушки, Констанс Кент. Мотивы, побудившие ее задушить своего маленького брата, которого она, несомненно, любила, могли поставить в тупик кого угодно, но не меня. Как только я прочитал об этой истории, мне все стало ясно. Что же касается дела Лиззи Борден, то я уверен, что сразу бы его раскрыл, задав несколько вопросов людям, замешанным в эти события. Но, боюсь, они успели умереть.

Я в который раз отметил про себя, что скромность не принадлежит к добродетелям моего друга.

– Как вы думаете, чем я занялся в дальнейшем? – осведомился Пуаро.

Я понимал, что ему уже давно не представлялось возможности поболтать от души и сейчас он наслаждается звуками своего голоса.

– От реальности я перешел к вымыслу. Как вы уже, наверное, заметили, вокруг меня лежат различные образцы криминального жанра в литературе. Начал я издалека. Это, – Пуаро указал на книгу, которую отложил, когда я вошел, – это, мой дорогой Колин, «Дело Ливенворта». – Он протянул мне книгу.

– Да, далековато вы забрались, – заметил я. – Кажется, отец говорил, что читал этот роман в детстве. Я тоже его читал. Теперь он, наверное, выглядит старомодным.

– Что вы, он восхитителен, – возразил Пуаро. – Конечно, это мелодрама, но как здесь ощущается дух времени! А колоритные описания солнечной красоты Элинор и лунной красоты Мэри!

– Надо будет его перечитать, – сказал я. – А то я уже позабыл главы, где описываются эти девушки.

– А служанка Ханна – какой великолепный типаж! К тому же там отлично представлено психологическое раскрытие образа убийцы.

Я почувствовал, что попал на лекцию, и приготовился слушать.

– Теперь возьмем «Приключения Арсена Люпена», – продолжал Пуаро. – Как фантастично, как нереально! И все же сколько здесь силы, энергии, оптимизма! Несмотря на всю нелепость сюжета, в нем так и брызжет юмор!

Отложив «Арсена Люпена», Пуаро взял другую книгу:

– «Тайна желтой комнаты». Да, это настоящая классика! Одобряю ее с начала до конца. Какой изумительный логический подход! А ведь, помню, многие критики находили здесь ошибки. Но они были не правы, мой славный Колин. Нет, нет! Возможно, кое-где автор ходит по жердочке, но он знает меру, тщательно и хитроумно маскируя истину, которая должна выясниться в критический момент, на перекрестке трех коридоров. – Он с благоговением положил книгу на место. – Подлинный шедевр – и почти забыт в наши дни!

Перескочив лет двадцать, Пуаро перешел к произведениям более поздних авторов:

– Недавно я перечитал некоторые ранние опусы миссис Ариадны Оливер. Кстати, она моя приятельница и ваша, кажется, тоже. Должен заметить, что я не вполне одобряю ее сочинения. Их сюжеты весьма неправдоподобны. Совпадения эксплуатируются поистине нещадно. К тому же, будучи тогда молодой, она имела глупость сделать своего сыщика финном, безусловно ничего не зная ни о финнах, ни о Финляндии, кроме, может быть, музыки Сибелиуса. Все же иногда миссис Оливер делает проницательные выводы и за последние годы изучила многое, о чем раньше понятия не имела. Например, различные полицейские процедуры и типы огнестрельного оружия. Возможно, ей удалось раздобыть какого-нибудь стряпчего или адвоката, который объясняет ей юридические вопросы, в чем она всегда нуждалась.

Покончив с миссис Ариадной Оливер, Пуаро приступил к следующему автору:

– А вот мистер Сирил Квейн. О, это великий мастер алиби!

– Насколько мне помнится, он удручающе нудный писатель, – заметил я.

– Разумеется, в его книгах не происходит никаких бросающих в дрожь событий. Конечно, там имеется труп – иногда даже не один. Но в центре всегда находится алиби, расписания поездов, автобусные маршруты, схемы автомобильных дорог. Сознаюсь, что я нередко наслаждался тщательно разработанным и запутанным использованием алиби, стараясь разгадать замысел мистера Квейна.

– Полагаю, вам всегда это удавалось? – осведомился я.

– Не всегда, – честно признался Пуаро. – Нет, не всегда. Конечно, со временем понимаешь, что все его книги чудовищно однообразны, а алиби похожи друг на друга, если только вообще не одинаковы. Знаете, mon cher Колин, я иногда представляю себе этого Сирила Квейна сидящим в своей комнате с трубкой в зубах (каким его всегда воспроизводят на фотографиях), окруженным справочниками «Эй-би-си», континентальными «Брэдшоу», проспектами авиалиний, всевозможными расписаниями вплоть до океанских лайнеров. Хорошо то, что в его романах всегда присутствует порядок и метод.

Отложив в сторону мистера Квейна, Пуаро взял следующую книгу:

– А вот перед нами Гарри Грегсон, плодовитый автор триллеров. По-моему, он написал их не менее шестидесяти четырех. Мистер Грегсон – полная противоположность мистеру Квейну. Если романы последнего не слишком богаты событиями, то в книгах Гарри Грегсона их чересчур много, причем неправдоподобных и путаных. Конечно, таким произведениям нельзя отказать в увлекательности. Это мелодрамы вперемешку с ужасами. Кровь, трупы, улики, кошмары нагромождаются в невероятном количестве. Все это не имеет ничего общего с настоящей жизнью. Как вы бы сказали, это не моя чашка чаю. Фактически мистер Грегсон вообще не чашка чаю, а скорее один из этих жутких американских коктейлей, ингредиенты которых крайне подозрительны.

Сделав паузу, чтобы перевести дыхание, Пуаро продолжил лекцию:

– Теперь перейдем к Америке. – Он взял книгу из левой стопки. – Например, Флоренс Элкс. Здесь налицо порядок и метод, конечно в сочетании с обилием ярких событий, но они не бессмысленны, а полны радости жизни. Флоренс Элкс – смышленая леди, но, как у большинства американских писателей, в ее книгах слишком много пьют. Как вам известно, mon ami, я знаток вин. Если в романе описывается кларет или бургундское, даже с датой сбора винограда и указанием срока выдержки, я всегда этим наслаждаюсь. Но точное количество ржаного виски или бурбона, поглощаемое на каждой странице сыщиком из американского криминального романа, меня совершенно не интересует. По-моему, ни в коей мере не влияет на развитие сюжета, выпил ли он пинту или полпинты виски. Тема выпивки стала в американских детективах навязчивой идеей, как голова короля Карла для бедного мистера Дика, когда он пробовал писать мемуары. От нее невозможно отделаться!

– А что вы скажете о «крутой» школе? – спросил я.

Пуаро отмахнулся от «крутой» школы, как от назойливой мухи или москита:

– Насилие ради насилия! Разве это может заинтересовать? Я достаточно насмотрелся на насилие в бытность полицейским офицером. С таким же успехом можно читать учебник по медицине. Tout de même[46] я высоко ставлю американскую детективную прозу. По-моему, она более изобретательна и богаче фантазией, чем английская. А по сравнению с французскими авторами у американских значительно меньше скучных описаний. Возьмем, к примеру, Луизу О'Мэлли. – Он извлек очередную книгу. – Вот настоящий образец «ученой» литературы, но как она захватывает читателя! Эти нью-йоркские здания из коричневого камня – никогда не мог понять, что это за коричневый камень. Дорогие апартаменты, напыщенные снобы – и за всем этим преступление плетет свои невидимые нити. Что же – так зачастую и происходит в действительности. Эта Луиза О'Мэлли не так уж плоха.

Со вздохом Пуаро откинулся на спинку кресла и допил свой отвар.

– А вот здесь мои старые любимцы. – Он снова потянулся за книгой и благоговейно прошептал: – «Приключения Шерлока Холмса». Maître![47]

– Шерлок Холмс? – спросил я.

– Ах, non, non[48], не Шерлок Холмс, а автор – сэр Артур Конан Дойл. Рассказы о Шерлоке Холмсе изобилуют натяжками, а иногда и ошибками. Другое дело – их литературные качества, великолепный язык. А доктор Ватсон – какой изумительный образ! Да, это подлинный триумф! – Пуаро вздохнул и задумчиво покачал головой. – Ce cher[49] Гастингс, – промолвил он, следуя естественному процессу ассоциативного мышления. – Мой друг Гастингс, о котором я вам так часто рассказывал. Уже давно я не имел от него известий. Какая абсурдная идея – похоронить себя в Южной Америке, где постоянно устраивают революции.

– Такое происходит не только в Южной Америке, – заметил я. – В наши дни революции устраивают по всему миру.

– Только давайте не будем дискутировать об атомной бомбе, – взмолился Пуаро. – Если она необходима, пускай себе существует, но не надо ее обсуждать.

– Разумеется. Я пришел поговорить совсем о другом.

– Ага! Вы собираетесь жениться, не так ли? Очень рад, mon cher!

– Чего ради это взбрело вам в голову, Пуаро? Я и не думал о женитьбе.

– Но ведь это случается каждый день, – заметил Пуаро.

– Возможно, – резко отозвался я, – но не со мной. А к вам я пришел рассказать об одной маленькой проблеме, с которой я недавно столкнулся. Она связана с убийством.

– В самом деле? Маленькая проблема, связанная с убийством? И вы пришли из-за нее ко мне? Почему?

– Ну... – Я смутился. – Мне казалось, что это доставит вам удовольствие.

Пуаро задумчиво посмотрел на меня, с любовью поглаживая усы.

– Хозяин часто играет с собакой, бросая ей мяч, – промолвил он. – Но и собака способна делать хозяину добро. Убивая крысу или кролика, пес кладет их к ногам хозяина. И знаете, что он при этом делает? Виляет хвостом.

Я невольно рассмеялся:

– Значит, я виляю хвостом?

– По-моему, да, друг мой.

– Ладно, – согласился я. – Что же скажет хозяин? Захочет посмотреть на крысу и узнать о ней кое-что?

– Разумеется. Ведь это преступление, не так ли?

– Вся картина выглядит так, будто в ней нет никакого смысла.

– Это невозможно, – заявил Пуаро. – Смысл есть везде и во всем.

– Вот и постарайтесь его найти. Я не могу. Вообще-то история не имеет ко мне прямого отношения. Я впутался в нее случайно. Возможно, когда установят личность убитого, все окажется очень простым.

– В ваших словах полностью отсутствует порядок и метод, – строго заметил Пуаро. – Изложите все факты. Вы сказали, что это убийство?

– В этом нет никакого сомнения, – заверил я его. – Сейчас я вам все расскажу.

И я подробно описал ему события, происшедшие на Уилбрэхем-Крезент. Эркюль Пуаро слушал мое повествование откинувшись назад, закрыв глаза и постукивая указательным пальцем по подлокотнику кресла. Когда я закончил, он некоторое время хранил молчание, потом спросил, не открывая глаз:

– Sans blague?[50]

– Ну разумеется, – ответил я.

– Épatant![51] – воскликнул Эркюль Пуаро и повторил по слогам, как бы смакуя: – É-pa-tant! – После этого он снова умолк, барабаня пальцем по креслу и покачивая головой.

– Итак, – осведомился я, потеряв терпение, – что вы об этом скажете?

– А что вы хотите, чтобы я сказал?

– Я хочу, чтобы вы преподнесли мне решение. Вы ведь всегда говорили, что вам достаточно немного подумать, откинувшись в кресле, чтобы найти разгадку, и что вам незачем допрашивать свидетелей и рыскать в поисках улик.

– Я и теперь это утверждаю.

– Тогда слово за вами. Я вручаю вам факты и жду ответа.

– Вот как? Но ведь это далеко не все факты, а только начало – верно, mon ami?

– Тем не менее я жду, чтобы вы мне хоть что-нибудь разъяснили.

– Вижу. – Пуаро немного подумал. – Для меня ясно только одно. Это, несомненно, очень простое преступление.

– Простое? – удивленно переспросил я.

– Вот именно.

– Но почему?

– Потому что оно выглядит как сложное. А если преступление выглядит сложным, то оно должно быть простым. Понимаете?

– Не совсем.

– Странно, – задумчиво произнес Пуаро. – В вашем рассказе мне почудилось что-то знакомое. Но что именно... – Он умолк.

– Ваша память наверняка хранит множество преступлений, – заметил я. – Но ведь не можете же вы помнить все.

– К сожалению, не могу, – согласился Пуаро. – Но иногда воспоминания приносят пользу. Например, как-то один льежский мыловар отравил свою жену, чтобы жениться на блондинке секретарше. У этого преступления был свой определенный стиль. Поэтому, когда гораздо позже черты этого стиля повторились, я их узнал. На сей раз это было дело о похищенном пекинесе, но стиль был тот же самый. Я обнаружил эквиваленты мыловара и блондинки секретарши – voilà![52] В вашем рассказе я тоже чувствую что-то знакомое.

– Часы? – с надеждой предположил я. – Фиктивный страховой агент?

– Нет, нет, – Пуаро покачал головой.

– Слепая женщина?

– Нет, нет, нет! Не сбивайте меня с толку!

– Вы разочаровали меня, Пуаро, – сказал я. – Ведь я надеялся, что вы сразу дадите мне ответ.

– Но, друг мой, пока что вы охарактеризовали мне только стиль преступления. Предстоит еще многое выяснить. По-видимому, личность жертвы будет установлена. С этим полиция отлично справляется. У них заведены досье на большинство преступников, они могут поместить в газеты фотографию убитого, в их распоряжении списки исчезнувших лиц, данные лабораторных исследований одежды мертвеца и так далее. У них сотни различных путей. Несомненно, труп вскоре будет опознан.

– Следовательно, в данный момент больше делать нечего. Вы это имеете в виду?

– Всегда есть что делать, – строго заметил Пуаро.

– А именно?

Пуаро многозначительно поднял палец.

– Поговорите с соседями, – посоветовал он.

– Это я уже сделал, – ответил я. – Когда Хардкасл их расспрашивал, я его сопровождал. Они не смогли сообщить ничего полезного.

– Это вы так думаете. Но уверяю вас, что такого не может быть. Вы приходили к соседям и спрашивали: «Не видели ли вы чего-нибудь подозрительного?» Они отвечали, что не видели, и вы на этом успокаивались. Но я имел в виду другое, предлагая вам побеседовать с соседями. Дайте им возможность поболтать с вами, и в их болтовне вы всегда обнаружите что-то ценное. Они могут говорить о своих садах, домашних животных, портных, парикмахерах, друзьях, любимых блюдах – и где-нибудь мелькнет фраза, проливающая свет на тайну. Вы сказали, что соседи не сообщили ничего полезного. Я же ответил вам, что этого не может быть. Если бы вы повторили мне их показания слово в слово...

– Это я как раз могу сделать. Я стенографировал допросы, играя роль помощника инспектора. Тексты у меня с собой – расшифрованные и отпечатанные.

– О, да вы просто молодчина! Вы поступили абсолютно правильно. Je vous remercie infiniment[53]. Вы в самом деле славный мальчик.

– У вас есть какие-нибудь предложения? – спросил я, смутившись от стольких похвал.

– У меня всегда есть предложения. Побеседуйте с этой девушкой. Вы ведь друзья, не так ли? Когда она в ужасе выбежала из дома, вы заключили ее в объятия?

– Вы впадаете в мелодраматический стиль, начитавшись Гарри Грегсона, – упрекнул я его.

– Возможно, вы правы, – согласился Пуаро. – Обычно стиль читаемых произведений весьма заразителен.

– Что касается девушки... – начал я и тут же остановился.

Пуаро вопросительно взглянул на меня:

– Да?

– Ну... мне бы не хотелось...

– Ах вот оно что! Значит, в закоулках вашего ума кроется мысль, что она каким-то образом связана с преступлением?

– Этого не может быть. Ведь то, что она там оказалась, чистая случайность.

– Нет, нет, mon ami, это не чистая случайность, и вы хорошо это знаете. Вы же сами сказали мне, что ее вызвали туда по телефону. Причем просили прислать именно эту девушку.

– Но она не знает, почему так произошло.

– Разве вы можете быть в этом уверены? Вполне вероятно, что она знает, но скрывает правду.

– Не думаю, – упрямо возразил я.

– Возможно, вам удастся выяснить это, разговаривая с ней, даже если ей в самом деле ничего не известно.

– Но я не понимаю как... Ведь я едва с ней знаком.

Эркюль Пуаро снова закрыл глаза:

– На определенной стадии общения между лицами разного пола, даже ощущающими взаимную симпатию, это заявление может оказаться правдивым. Она привлекательная девушка?

– Ну... э-э... – замялся я. – Вообще-то да.

– Значит, так, – заговорил Пуаро тоном, не допускающим возражений. – Во-первых, вы побеседуете с ней. Во-вторых, вы под любым предлогом зайдете к этой слепой женщине и также поговорите с ней. В-третьих, вы пойдете в бюро «Кавендиш», скажем с просьбой отпечатать какую-нибудь рукопись, и заведете друзей среди юных леди, которые там работают. Выполнив все это, вы снова явитесь ко мне и передадите все, что они вам скажут.

– Пощадите! – взмолился я.

– Никакой пощады, – отрезал Пуаро. – Тем более что вам это доставит только удовольствие.

– Вы, кажется, не понимаете, что у меня есть работа.

– После такого развлечения вам будет легче работать, – заверил меня Пуаро.

Я встал и расхохотался:

– Вы прямо настоящий доктор. Какие у вас еще имеются мудрые советы? Что вы думаете о странной истории с часами?

Пуаро, успев снова откинуться в кресле и закрыть глаза, неожиданно продекламировал:

Он открыл глаза и кивнул:

– Поняли?

– Цитата из «Моржа и Плотника» – «Алиса в Зазеркалье»?

– Совершенно верно. И в данный момент это лучшее, что я могу вам предложить, mon cher. Поразмыслите над этим.

Дознание привлекло внимание многих. Потрясенные случившимся в их городе, жители Кроудина с надеждой ожидали сенсационных разоблачений. Процедура, однако, была сухой и малоинтересной. Шейле Уэбб было незачем бояться – испытание длилось всего пару минут.

Девушка рассказала о телефонном звонке в бюро «Кавендиш», вызвавшем ее на Уилбрэхем-Крезент,19. Она отправилась туда, войдя, как ей было велено, в гостиную. Обнаружив труп, она закричала и выбежала из дома, зовя на помощь. Показания Шейлы не требовали ни вопросов, ни уточнений. Мисс Мартиндейл справилась со своим сообщением за еще более короткий срок. Ей позвонила некто, назвавшаяся мисс Пебмарш, попросила прислать машинистку-стенографистку, желательно мисс Шейлу Уэбб, по адресу Уилбрэхем-Крезент,19 и дала несколько дополнительных указаний. Мисс Мартиндейл записала точное время телефонного звонка – 13:49. На этом ее показания закончились.

Мисс Пебмарш, вызванная следующей, категорически отрицала, что просила в тот день прислать какую бы то ни было машинистку из бюро «Кавендиш». Краткое, лишенное эмоций заявление детектива-инспектора Хардкасла заключалось в том, что он, получив сообщение по телефону, прибыл на Уилбрэхем-Крезент,19, где обнаружил труп.

– Вы смогли установить личность убитого? – спросил его коронер.

– Еще нет, сэр. По этой причине прошу отложить дознание.

Далее шли медицинские показания, которые давал доктор Ригг, полицейский врач, рассказавший о приезде на место преступления и обследовании тела.

– Можете ли вы назвать приблизительное время наступления смерти, доктор?

– Я осматривал труп в половине четвертого. По-моему, смерть наступила между часом тридцатью и двумя тридцатью.

– А не могли бы вы определить время более точно?

– Я предпочел бы этого не делать. Пожалуй, наиболее вероятное время – два часа или чуть раньше, но следует принимать в расчет много дополнительных факторов: возраст, состояние здоровья и так далее.

– Вы произвели вскрытие?

– Да.

– Какова причина смерти?

– Этого человека закололи тонким острым орудием – чем-то вроде французского кухонного ножа с сужающимся к концу лезвием. Место удара... – Доктор объяснил в сугубо профессиональных терминах, каким образом нож достиг сердца.

– Смерть последовала мгновенно?

– По-видимому. Во всяком случае, максимум через несколько минут.

– И убитый не мог ни кричать, ни защищаться?

– При данных обстоятельствах, безусловно, не мог.

– Объясните, доктор, что вы имеете в виду.

– Я обследовал кое-какие органы и сделал соответствующие анализы. По-моему, в момент убийства он находился в коматозном состоянии, вызванном приемом наркотика.

– А вы можете сказать, какого именно наркотика?

– Да. Это был хлоралгидрат.

– Вам удалось выяснить, каким образом он был принят?

– Я бы сказал, с каким-то алкогольным напитком. Действие хлоралгидрата начинается очень быстро.

– В определенных кругах его, кажется, именуют «Микки Финн», – заметил коронер.

– Совершенно верно, – подтвердил доктор Ригг. – Убитый, ни о чем не подозревая, выпил предложенный напиток, через несколько минут почувствовал головокружение и потерял сознание.

– Значит, по-вашему, он был заколот в бессознательном состоянии?

– Таково мое мнение. Оно подтверждается отсутствием следов борьбы и спокойным выражением лица жертвы.

– Через сколько же времени после потери сознания он был убит?

– На этот вопрос я не могу дать точный ответ. Все опять-таки зависит от индивидуальной идиосинкразии жертвы. Он должен был прийти в себя не раньше чем через полчаса, а может быть, гораздо позже.

– Благодарю вас, доктор Ригг. У вас есть какие-нибудь данные о том, когда этот человек в последний раз принимал пищу?

– Он не ел во время ланча, если вы это имели в виду. Последний раз он сытно поел по крайней мере за четыре часа до смерти.

– Спасибо, доктор. Думаю, это всё. – Коронер огляделся вокруг и заявил: – Дознание переносится на две недели, на двадцать восьмое сентября.

Процедура закончилась. Люди начали покидать зал суда. Эдна Брент, присутствовавшая здесь вместе с другими девушками из бюро «Кавендиш», поколебалась, прежде чем выйти. Сегодня утром бюро не работало.

– Ну что же ты, Эдна? – обратилась к ней одна из сослуживиц, Морин Вест. – Сходим на ланч в «Синюю птицу»? У нас уйма свободного времени – во всяком случае, у тебя.

– У меня времени ничуть не больше, чем у тебя, – обиженно отозвалась Эдна. – Рыжая Кошка сказала, чтобы я использовала для ланча первый перерыв. Вот зараза! А я-то надеялась на лишний свободный час для покупок.

– Это очень на нее похоже, – посочувствовала Морин. – Ну, ничего не поделаешь. Мы открываемся в два и к этому времени должны быть в бюро. Ты что, ищешь кого-то?

– Шейлу. Я не видела, как она выходила.

– Она ушла раньше, – объяснила Морин, – сразу после того, как дала показания. Пошла куда-то вместе с молодым джентльменом – не знаю, кто это. Ну как, ты идешь?

Эдна все еще нерешительно переминалась с ноги на ногу.

– Вы идите, – сказала она наконец, – а мне нужно кое-что купить.

Морин и остальные девушки вышли на улицу.

Эдна, набравшись смелости, обратилась к молодому белокурому полисмену, стоящему у входа:

– Могу я снова войти и поговорить с инспектором, который сегодня давал показания?

– С инспектором Хардкаслом?

– Да.

Полисмен заглянул в зал суда и увидел, что Хардкасл поглощен разговором с коронером и главным констеблем графства.

– Инспектор Хардкасл сейчас очень занят, мисс, – сказал он. – Зайдите в участок попозже или, если хотите, передайте через меня ваше сообщение. Это что-нибудь важное?

– О, вовсе нет, – ответила Эдна. – Просто мне непонятно, как то, что она сказала, может быть правдой. Ведь... – Девушка внезапно умолкла и пошла прочь.

Пройдя через рыночную площадь, Эдна свернула на Хай-стрит. Она шла, недоуменно нахмурив брови, и напряженно думала. В этом занятии Эдна никогда не была сильна. Чем больше она старалась привести в порядок свои мысли, тем сильнее запутывалась в них.

– Но ведь это не могло быть так, как она сказала, – произнесла девушка вслух.

Внезапно приняв какое-то решение, Эдна повернула на Олбани-роуд и двинулась в направлении Уилбрэхем-Крезент.

С того дня, как пресса сообщила об убийстве на Уилбрэхем-Крезент,19, перед ставшим знаменитым домом целыми днями толпился народ. Удивительно, как при определенных обстоятельствах обычное сооружение из кирпичей и извести может внезапно стать притягательным в глазах публики. В течение первых суток дежурному полисмену пришлось применять силу, чтобы разгонять толпы любопытных. С тех пор интерес к месту преступления несколько упал, но не исчез вовсе. Водители фургонов, доставляющих продукты на дом, сбавляли скорость, проезжая мимо; матери с колясками останавливались минут на пять на противоположной стороне улицы, сосредоточенно изучая жилище мисс Пебмарш; женщины, бегавшие за покупками, застывали на этом месте как вкопанные и обменивались друг с другом очередными сплетнями.

– Это тот самый дом...

– Труп был в гостиной... По-моему, она слева от входа.

– А бакалейщик говорил, что справа.

– Ну, может, и справа. Я как-то была в доме 10 и точно помню, что там столовая справа, а гостиная слева...

– По внешнему виду не скажешь, что здесь произошло убийство...

– Девушка выбежала оттуда, вопя благим матом...

– Говорят, она с тех пор не в своем уме. Конечно, это страшное потрясение...

– Я слышала, что убийца влез через заднее окно. Он как раз укладывал в сумку серебро, когда вошла эта девушка и застала его там...

– А ведь хозяйка дома слепая, бедняжка. Конечно, она не могла видеть, что происходит...

– Но ее тогда не было дома...

– А я думала, что она сидела наверху и услышала шум... О боже, я должна бежать в магазин!

Подобные разговоры почти непрерывно велись около дома 19. Место трагедии притягивало людей как магнит; все прохожие считали своим долгом остановиться и посмотреть на дом, после чего с удовлетворенным видом шли своей дорогой.

Здесь-то и очутилась все еще напряженно думающая Эдна Брент. Напротив стояла небольшая группа из пяти-шести человек, проводивших время в приятном созерцании места преступления.

Подчиняясь стадному инстинкту, Эдна тоже остановилась.

– Итак, это произошло здесь! А выглядит дом так мирно, на окнах чистые занавески. И все же в нем убили человека. Закололи обычным кухонным ножом, какой есть почти у всех...

Загипнотизированная окружающей обстановкой, Эдна уставилась на дом, прервав свои размышления.

Она почти забыла, что привело ее сюда.

Услышав голос, обращавшийся к ней, Эдна вздрогнула от неожиданности. Обернувшись, она с удивлением узнала...

Я заметил, что Шейла Уэбб потихоньку выскользнула из зала суда. Девушка очень толково давала показания. Выглядела она взволнованной, что было вполне естественно, но отнюдь не чрезмерно взволнованной. (Я представил себе, как Бек скептически произносит: «Да, неплохая актриса».)

С удивлением выслушав показания доктора Ригга (Дик Хардкасл ничего не рассказывал мне о хлоралгидрате, хотя наверняка знал об этом), я вышел вслед за Шейлой.

– Как видите, процедура оказалась не такой уж страшной, – сказал я, догнав ее.

– Да, в самом деле. Все прошло спокойно. Коронер был очень любезен. – Поколебавшись, Шейла спросила: – А что было потом?

– Коронер отложил дознание на две недели, надеясь, что за это время установят личность убитого.

– Думаете, полиции это удастся?

– Безусловно, – заверил я ее. – В этом нет никакого сомнения.

Шейла поежилась:

– Сегодня холодно.

Мне, напротив, казалось, что день довольно теплый, но я не стал спорить.

– Как насчет ланча? – предложил я. – Ведь вам не нужно возвращаться в ваше бюро?

– Нет. Оно закрыто до двух.

– Тогда пошли. Как вы относитесь к китайской кухне? Я заметил поблизости небольшой китайский ресторанчик.

Шейла выглядела нерешительной:

– Вообще-то я собиралась кое-что купить.

– Еще успеете.

– Вряд ли. Во многих магазинах перерыв с часу до двух.

– Хорошо, давайте встретимся здесь через полчаса.

Девушка кивнула.

Я пошел на пляж и сел под тентом. С моря дул ветер. Мне хотелось подумать. Конечно, любого приводит в бешенство, когда другие знают о нем больше, чем он сам. Но старина Бек, Эркюль Пуаро и Дик Хардкасл сразу поняли то, в чем я наконец решил признаться себе.

Я влюбился в Шейлу Уэбб – влюбился так, как еще никогда не влюблялся ни в одну девушку. Причиной являлась не ее красота или сексапильность – она была хорошенькой, но не более. Таких я не раз встречал и раньше. Просто я с первого взгляда понял, что эта девушка предназначена для меня. А ведь я практически ничего о ней не знал!

Только в начале третьего я пришел к Дику в участок. Я застал его сидящим за столом и копающимся в бумагах. Увидев меня, он спросил, как мне понравилось дознание.

– По-моему, это был отлично поставленный, вполне джентльменский спектакль. У нас в стране умеют проделывать такие вещи.

– А что ты думаешь о показаниях врача?

– Они меня ошарашили. Почему ты не рассказал мне об этом?

– Ты тогда был в Лондоне. Кстати, ты проконсультировался у своего специалиста?

– Да.

– Я его представляю себе довольно смутно. Помню только, что у него большие усы.

– Огромные, – подтвердил я, – и он страшно ими гордится.

– Должно быть, он уже очень стар.

– Стар, но отнюдь не впал в маразм.

– Зачем тебе понадобилось к нему ходить? Неужели только из дружеских чувств?

– У тебя типично полицейский ум. Ты во всем ищешь подвох. Да, в основном из дружеских чувств. Но признаюсь, меня интересовало, что он скажет об этой странной истории. Пуаро всегда хвастался, что может распутать дело, сидя в кресле, соединив кончики пальцев, закрыв глаза и как следует подумав. Мне хотелось поймать его на слове.

– Ну и он проделал для тебя этот фокус?

– Да.

– И что же он сказал? – допытывался Дик.

– Он сказал, – ответил я, – что это, несомненно, очень простое дело.

– Простое?! – воскликнул Хардкасл. – Но почему?

– Насколько я мог понять, потому что оно выглядит сложным.

Хардкасл покачал головой:

– Не понимаю! Это напоминает мне афоризмы, которыми щеголяют нынешние молодые умники в Челси, но для меня это уж слишком умно. И это все?

– Ну, Пуаро советовал мне поговорить с соседями. Я заверил его, что мы это уже сделали.

– Теперь, учитывая медицинские свидетельства, показания соседей становятся еще важнее. Предположим, ему дали наркотик где-то в другом месте и потом принесли его в дом 19, чтобы там убить?

В этих словах мне послышалось нечто знакомое.

– Что-то в таком роде сказала миссис... как ее... ну, та, у которой полно кошек. Тогда мне это показалось весьма интересным замечанием.

– Черт бы побрал этих кошек! – содрогнувшись, воскликнул Дик. – Между прочим, вчера мы нашли оружие.

– Неужели? Где именно?

– Как раз в саду с кошками. По-видимому, убийца подбросил его туда после преступления.

– Полагаю, на нем не было отпечатков пальцев?

– Нет, его тщательно вытерли. Это просто чей-то кухонный нож, который недавно наточили.

– Значит, ты считаешь, что после того, как убитому дали наркотик, его доставили в дом 19. Каким же образом? В машине?

– Или перенесли из соседнего дома, чей сад граничит с домом 19.

– Мне это кажется довольно рискованным.

– Конечно, это требует смелости, – согласился Хардкасл, – и внимательного изучения распорядка дня соседей. Но более вероятно, что его привезли в машине.

– Это тоже рискованно. Автомобиль могли заметить.

– Однако не заметили. Но убийца, конечно, не мог на это рассчитывать. Любой прохожий был в состоянии обратить внимание на машину, припаркованную в тот день у дома 19.

– Не обязательно, – возразил я. – Автомобилей всюду полно. Разве только он был каким-то необычным. Но в этом я сомневаюсь.

– К тому же тогда было время ланча. Вообще, теперь снова приходится включить мисс Пебмарш в число подозреваемых. Кажется невозможным, чтобы слепая женщина зарезала здорового мужчину, но если он был в обмороке...

– Иными словами, он «пришел туда, чтобы его убили», как предположила наша миссис Хемминг. Ничего не подозревающий человек явился в дом 19, выпил предложенный шерри или коктейль, «Микки Финн» подействовал, и мисс Пебмарш прикончила его. Потом она вымыла стакан, где был наркотик, аккуратно уложила труп на пол, выбросила нож в соседний сад и ушла из дому как ни в чем не бывало.

– Позвонив по дороге в секретарское бюро «Кавендиш».

– Да, но зачем ей понадобилось звонить туда и вызывать именно Шейлу Уэбб?

– Хотел бы я знать. – Хардкасл поглядел на меня: – А самой девушке это не известно?

– Она говорит, что нет.

– «Говорит, что нет»! – передразнил меня Хардкасл. – А ты-то что об этом думаешь?

Я ответил не сразу. В самом деле, что я об этом думаю? Мне было необходимо избрать дальнейший образ действий. Правда все равно выяснится рано или поздно, так что, если Шейла невиновна, это не причинит ей вреда.

Вынув из кармана почтовую открытку, я протянул ее Хардкаслу:

– Шейла получила это по почте.

Хардкасл начал разглядывать открытку. На ней было изображено здание Центрального уголовного суда в Лондоне. На другой стороне был аккуратно напечатан адрес: «Мисс Р.Ш.Уэбб, Сассекс, Кроудин, Палмерстон-роуд,14». Слева виднелось только одно слово «ПОМНИ!», также отпечатанное на машинке, а под ним цифры «4:13».

– Четыре тринадцать, – задумчиво произнес Хардкасл. – Именно это время показывали в тот день часы в гостиной. Это, безусловно, что-то означает.

– Шейла говорит, что не понимает, в чем тут дело. И я ей верю.

Хардкасл кивнул:

– Оставлю открытку у себя. Постараемся хоть что-то из нее выжать.

– Надеюсь, тебе это удастся.

Последовала неловкая пауза. Чтобы прервать ее, я спросил:

– Что у тебя на столе за куча макулатуры?

– Так, ерунда. Почти ничего интересного. Убитого нет в картотеке преступников, его отпечатки пальцев не зарегистрированы. Весь этот хлам – письма от людей, которые утверждают, что узнали его.

Хардкасл начал читать:

– И разумеется, многие женщины узнали на фотографии своих мужей. Можно подумать, будто они не знают, как выглядят их благоверные! Есть и письма от матерей, узнавших на снимке сыновей, которых не видели лет двадцать. А вот список исчезнувших лиц. В нем также нет ничего обнадеживающего. «Джордж Барлоу, шестьдесят пять лет, ушел из дому и не вернулся. Жена думает, что он мог потерять память». А внизу примечание: «Задолжал много денег. Был замечен в обществе рыжей вдовушки. Почти наверняка сбежал». Вот еще один. «Профессор Харгрейвз собирался читать лекцию в прошлый четверг. Не явился и не прислал ни слова извинения».

Хардкасл, по-видимому, не воспринимал всерьез исчезновение профессора Харгрейвза.

– Просто он думал, что лекция уже состоялась неделю назад или состоится на будущей неделе. А может быть, забыл сообщить экономке, куда идет. У нас немало подобных случаев.

На столе Хардкасла зазвонил телефон. Он поднял трубку:

– Да?.. Что?! Кто ее нашел?.. Она назвала свое имя?.. Понятно. Действуйте. – Дик положил трубку. Выражение его лица резко изменилось, став суровым – почти мстительным. – В телефонной будке на Уилбрэхем-Крезент найдена мертвая девушка, – сообщил он.

– Мертвая? – Я уставился на него. – Отчего она умерла?

– Задушена собственным шарфом.

Внезапно кровь похолодела у меня в жилах.

– Кто эта девушка? Это не...

Хардкасл устремил на меня холодный, испытующий взгляд, который мне не слишком понравился.

– Не твоя приятельница, если ты этого опасался, – ответил он. – Констебль, кажется, знает, кто она. Он говорит, что эта девушка работала в том же бюро, что и Шейла Уэбб. Ее звали Эдна Брент.

– Кто ее нашел? Констебль?

– Нет, мисс Уотерхаус, которая живет в доме 18. Она вроде бы вышла позвонить из автомата, так как ее телефон испортился, и обнаружила в будке скорчившийся труп девушки.

Дверь открылась, и полисмен доложил:

– Доктор Ригг звонил, что выезжает, сэр. Он встретится с вами на Уилбрэхем-Крезент.

Спустя полтора часа детектив-инспектор Хардкасл снова сидел за своим столом, подкрепляясь положенной чашкой чаю. Лицо его все еще хранило мрачное и сердитое выражение.

– Простите, сэр, Пирс хотел бы поговорить с вами.

Хардкасл вздрогнул:

– Пирс? Хорошо, пришлите его ко мне.

Вошел Пирс. Молодой констебль явно был взволнован.

– Извините, что помешал вам, сэр, но мне кажется, я должен об этом рассказать.

– О чем?

– Это произошло после дознания, сэр. Я дежурил у дверей. Девушка, которую убили... она заговорила со мной.

– Вот как? И что же она сказала?

– Она хотела повидать вас, сэр.

Хардкасл приподнялся, внезапно насторожившись:

– Повидать меня? Она объяснила зачем?

– Не совсем, сэр. Я предложил ей передать сообщение через меня или подойти в участок попозже. Видите ли, вы были очень заняты с главным констеблем и коронером, поэтому я подумал...

– Черт! – сквозь зубы выругался Хардкасл. – Неужели вы не могли попросить ее подождать, пока я освобожусь?

– Простите, сэр. – Молодой человек густо покраснел. – Если бы я знал, что она хочет сообщить что-то важное, я бы так и сделал. Но, по-моему, сама девушка не считала это важным. Она просто сказала, что ее что-то беспокоит.

– Беспокоит? – переспросил Хардкасл.

Несколько секунд он молчал, сопоставляя в уме определенные факты. Эдна Брент была той девушкой, мимо которой он прошел на улице, направляясь в дом миссис Лоутон. Она приходила повидать Шейлу Уэбб, узнала инспектора и на секунду заколебалась, как будто решая, остановить его или нет. Девушка, несомненно, хотела что-то ему рассказать. Да, он совершил ошибку. Поглощенный стремлением узнать побольше о происхождении Шейлы Уэбб, он упустил важный момент. Эдна была чем-то обеспокоена. Чем же? Теперь он, пожалуй, никогда этого не узнает.

– Продолжайте, Пирс, – вздохнул Хардкасл. – Расскажите все, что сможете вспомнить о вашем разговоре. – Так как инспектор был справедливым человеком, он счел нужным добавить: – Вы же не могли знать, что это так важно.

Хардкасл не собирался вымещать гнев и раздражение на этом парне. Ведь не мог он в самом деле знать, что это имеет такое большое значение. В обязанности констебля входило поддерживать дисциплину, следить, чтобы его начальников беспокоили только в положенное время и в положенном месте. Если бы девушка сказала, что дело срочное, тогда другой вопрос. Но, вспоминая первую встречу с Эдной Брент в бюро, инспектор не сомневался, что она этого не сделала. Девушка, безусловно, была тугодумом и, по-видимому, с недоверием относилась к своим умственным способностям.

– Можете ли вы точно вспомнить, Пирс, как происходила ваша беседа и что именно она вам сказала? – спросил инспектор.

Во взгляде Пирса светилась горячая благодарность.

– Ну, сэр, она подошла ко мне, когда все уже ушли, поколебалась немного, оглядываясь вокруг и словно кого-то разыскивая. По-моему, не вас, сэр, а кого-то другого. Потом она спросила, можно ли ей поговорить с полицейским офицером, который давал показания. Так как вы были заняты с главным констеблем, я предложил ей передать сообщение через меня или встретиться с вами позже. Кажется, она сказала, что так и сделает. Я спросил, хочет ли она сообщить что-то важное...

– Ну? – Хардкасл склонился вперед.

– Девушка ответила, что нет, что просто не понимает, каким образом это могло произойти так, как она говорила.

– Значит, мисс Брент не понимала, как могло произойти то, что говорила какая-то «она»? – переспросил Хардкасл.

– Совершенно верно, сэр. Конечно, я не помню слово в слово. Возможно, фраза звучала так: «Не понимаю, как то, что она сказала, может быть правдой». Девушка стояла, нахмурив брови и как будто о чем-то думая. Но когда я задал ей вопрос, она ответила, что это не важно.

«Не важно»! А через некоторое время ее нашли задушенной в телефонной будке...

– Был кто-нибудь рядом с вами во время вашего разговора? – спросил инспектор.

– Ну, в это время из зала выходило много народу, сэр. На дознание пришла куча людей. Из-за убийства и так поднялся переполох, а пресса только подлила масла в огонь.

– Но, может быть, вы припомните хотя бы, кто из людей, дававших показания, находился тогда рядом с вами?

– Боюсь, что я никого не запомнил, сэр.

– Ладно, – вздохнул Хардкасл. – На нет и суда нет. И все-таки, Пирс, если вы вспомните что-нибудь еще, сразу же сообщите мне.

Оставшись один, инспектор не без труда справился с охватившей его злостью на самого себя. Ведь эта несчастная робкая девушка что-то знала – а если не знала, то видела или слышала. Что-то ее беспокоило, и после дознания это беспокойство усилилось. Что же это было? Какая-то деталь в показаниях – возможно, в показаниях Шейлы Уэбб? Ведь Эдна два дня назад приходила к Шейле домой, хотя свободно могла побеседовать с ней в бюро. Почему же она хотела повидать Шейлу наедине? Быть может, Эдна знала о Шейле Уэбб нечто приводившее ее в недоумение и она решила потребовать у Шейлы объяснений – причем с глазу на глаз, а не при других девушках? Похоже, так оно и было.

Отпустив Пирса, инспектор дал несколько указаний сержанту Крею.

– Как вы думаете, зачем девушка пошла на Уилбрэхем-Крезент? – спросил его сержант.

– Меня самого это интересует, – ответил Хардкасл. – Возможно, она просто страдала от любопытства и хотела посмотреть на место трагедии. В этом нет ничего необычного – половина Кроудина испытывает такие же чувства.

– Еще бы, – ухмыльнулся сержант Крей.

– С другой стороны, – медленно произнес Хардкасл, – она могла пойти туда, чтобы повидать кого-то, кто там живет.

Когда сержант ушел, инспектор записал у себя в блокноте три номера домов – 20, 19 и 18, поставив напротив каждого вопросительный знак. Затем он добавил фамилии жильцов – Хемминг, Пебмарш, Уотерхаус. Дома 61, 62 и 63, находящиеся с наружной стороны полумесяца, в перечень не вошли, так как Эдне Брент, чтобы посетить один из них, было незачем идти по внутренней стороне.

Хардкасл принялся за изучение трех возможных объектов визита.

Начал он с дома 20. Нож, послуживший орудием этого загадочного убийства, был найден в саду этого дома. Конечно, казалось более вероятным, что его подбросили туда из сада дома 19, но нельзя поручиться, что это произошло именно так. Вполне возможно, что его швырнула в кусты сама хозяйка «Дайана-Лодж». Когда миссис Хемминг сообщили о находке, ее единственной реакцией было восклицание: «Какое безобразие – бросать этот ужасный нож прямо в моих кошечек!» Могла ли миссис Хемминг каким-то образом быть связанной с Эдной Брент? «Нет», – решил инспектор и перешел к мисс Пебмарш.

Пришла ли Эдна Брент на Уилбрэхем-Крезент с целью повидать мисс Пебмарш? Последняя давала показания на дознании. Быть может, что-то в этих показаниях вызвало у Эдны недоверие? Но ведь девушка была чем-то обеспокоена и до дознания. Возможно, она что-то знала о мисс Пебмарш – например, что между ней и Шейлой Уэбб существовала какая-то связь? В таком случае становятся понятными слова Эдны, обращенные к Пирсу: «То, что она сказала, не может быть правдой».

«Предположения – всюду предположения», – сердито подумал инспектор.

Наконец, дом 18. Мисс Уотерхаус обнаружила тело Эдны. Хардкасл испытывал профессиональное предубеждение против тех, кто находит трупы. Обнаружение трупа избавляет убийцу от многих трудностей – устройства алиби, уничтожения отпечатков пальцев. Правда, есть одна оговорка: у нашедшего труп преступника не должно иметься очевидного мотива. Не было его и у мисс Уотерхаус. Казалось, ей совершенно незачем убирать с дороги бедную Эдну Брент. Мисс Уотерхаус не давала показаний на дознании, хотя, конечно, могла там присутствовать. Может быть, у Эдны имелись какие-то причины считать, что это мисс Уотерхаус, выдавая себя за мисс Пебмарш, позвонила в бюро и попросила прислать машинистку-стенографистку в дом 19?

Еще одно предположение...

Конечно, остается сама Шейла Уэбб...

Хардкасл поднял телефонную трубку и позвонил в отель, где остановился Колин Лэм. Вскоре тот подошел к телефону.

– Алло, это Хардкасл. Слушай, в какое время ты закусывал сегодня с Шейлой Уэбб?

Ответу предшествовала пауза.

– А как ты узнал, что мы вместе закусывали?

– Просто догадался. Но ведь так и было?

– Я что, не могу сходить с ней на ланч?

– Разумеется, можешь. Просто я хочу уточнить время. Вы пошли на ланч сразу после дознания?

– Нет. Ей нужно было сделать кое-какие покупки. Мы встретились в китайском ресторанчике на Маркет-стрит в час дня.

– Понятно.

Хардкасл взглянул на часы. Эдна Брент умерла между половиной первого и часом.

– Хочешь узнать, что мы ели?

– Ну-ну, не злись. Меня интересовало только время.

– В таком случае теперь ты его знаешь.

Снова последовала пауза. Ее нарушил Хардкасл, стараясь ослабить напряжение:

– Если ты ничем не занят сегодня вечером...

– Я уезжаю, – прервал его Колин. – Как раз складываю вещи. В отеле меня ждала телеграмма. Я должен ехать за границу.

– А когда ты вернешься?

– Откуда я знаю? Самое раннее – через неделю, возможно, через месяц или еще позже, а может, и вовсе никогда.

– У тебя неприятности?

– Не уверен, – ответил Колин и положил трубку.

Хардкасл прибыл на Уилбрэхем-Крезент,19 как раз в тот момент, когда мисс Пебмарш выходила из дома.

– Уделите мне минуту, мисс Пебмарш.

– О... это детектив-инспектор Хардкасл?

– Да. Могу я поговорить с вами?

– Мне бы не хотелось опоздать в институт. Это займет много времени?

– Не более трех-четырех минут, уверяю вас.

Мисс Пебмарш вернулась в дом, инспектор последовал за ней.

– Вы слышали, что произошло сегодня? – спросил он.

– Случилось что-то еще?

– Я думал, вы уже знаете. В телефонной будке на этой улице убили девушку.

– Убили? Когда?

– Два и три четверти часа назад. – Хардкасл взглянул на высокие напольные часы.

– Я ничего об этом не слышала, – сказала мисс Пебмарш. В ее голосе звучали сердитые нотки – видимо, она досадовала, что не могла ничего замечать вокруг себя. – А что это за девушка?

– Ее звали Эдна Брент – она работала в секретарском бюро «Кавендиш».

– Еще одна девушка из этого бюро! Ее тоже вызвали по телефону, как эту Шейлу... как ее?

– Не думаю, – ответил инспектор. – Она не приходила повидать вас?

– Сюда? Разумеется, нет.

– А если бы она пришла к вам, то застала бы вас?

– Не уверена. Когда, говорите, это было?

– Приблизительно в половине первого или немного позже.

– Да, в это время я была дома, – кивнула мисс Пебмарш.

– Куда вы пошли после дознания?

– Прямо домой. – Помолчав, она спросила: – А почему вы думаете, что эта девушка могла прийти ко мне?

– Ну, утром она была на дознании, видела вас там, и, вероятно, у нее имелась какая-то причина для прихода на Уилбрэхем-Крезент. Насколько нам известно, она не была знакома ни с кем из живущих на этой улице.

– Но зачем ей приходить ко мне только потому, что она видела меня на дознании?

– Ну... – Инспектор улыбнулся и, поняв, что это останется незамеченным мисс Пебмарш, постарался говорить как можно более беспечным тоном: – Кто знает этих девушек? Может, ей просто хотелось взять у вас автограф.

– «Автограф»! – насмешливо повторила мисс Пебмарш. – Хотя, возможно, вы правы – такое нередко бывает. Тем не менее уверяю вас, инспектор Хардкасл, что ничего подобного не произошло. Никто не приходил сюда после того, как я вернулась с дознания.

– Ну, благодарю вас, мисс Пебмарш. Мы просто решили, что лучше проверить каждую возможность.

– Сколько ей было лет? – неожиданно спросила женщина.

– По-моему, девятнадцать.

– Девятнадцать? Совсем молоденькая... – Ее голос слегка дрогнул. – Бедное дитя. У кого могла подняться рука на такую девочку?

– Всякое случается, – вздохнул Хардкасл.

– Она была привлекательной? – допытывалась мисс Пебмарш.

– Нет, – ответил инспектор. – Мне кажется, она только старалась быть такой.

– Значит, причина в другом. – Мисс Пебмарш покачала головой. – Мне очень жаль, инспектор Хардкасл, что я не в состоянии вам помочь.

Простившись, Хардкасл вышел из дома. Мисс Пебмарш, как и в прошлый раз, произвела на него большое впечатление.

Мисс Уотерхаус также оказалась дома.

– А, это вы, – недовольно промолвила она, открыв дверь. – Право, я уже рассказала вашим людям все, что знаю.

– Уверен, что вы ответили на все вопросы, – отозвался Хардкасл. – Но ведь невозможно спросить обо всем за один раз. Нам нужно выяснить еще некоторые детали.

– Не понимаю какие. Вообще, вся эта история была для меня страшным потрясением, – заявила мисс Уотерхаус, осуждающе глядя на посетителя, как будто он был в этом повинен. – Входите. Не можете же вы целый день стоять на пороге. Садитесь и задавайте любые вопросы. Хотя не могу взять в толк, что еще вы хотите знать. Как я уже говорила, я вышла позвонить по телефону, открыла дверь будки и увидела там девушку. Никогда в жизни я не была так напугана! Я тут же позвала констебля, а потом вернулась домой и приняла лечебную дозу бренди. Лечебную! – подчеркнула она.

– Вы действовали очень разумно, мадам, – похвалил инспектор.

– Вот и всё, – закончила мисс Уотерхаус.

– Вы абсолютно уверены, что никогда не видели эту девушку раньше?

– Может быть, я видела ее сто раз, но не запомнила. Конечно, она могла обслуживать меня в магазине Вулворта, сидеть рядом со мной в автобусе или продавать мне билет в кино.

– Она работала машинисткой-стенографисткой в бюро «Кавендиш».

– Не думаю, чтобы я когда-нибудь пользовалась услугами машинистки-стенографистки. Может быть, она работала в конторе моего брата Гейнсфорда? Вы к этому клоните?

– Нет, нет, – ответил Хардкасл. – Такой связи пока не обнаружено. Просто меня интересует, не приходила ли она повидать вас сегодня утром, перед смертью.

– Повидать меня? Конечно нет! Чего ради ей это делать?

– Ну, этого мы не знаем, – сказал Хардкасл. – Следовательно, если кто-то видел, как она утром входила к вам во двор, он ошибся? – Инспектор с простодушным видом наблюдал за собеседницей.

– Кто-то видел, как она входила ко мне во двор? Чепуха! – заявила мисс Уотерхаус. – По крайней мере... – Она не окончила фразу.

– Да? – подсказал Хардкасл, насторожившись, но не подавая виду.

– Ну, я подумала, что она могла войти во двор и положить в почтовый ящик какой-нибудь листок. Сегодня я нашла один такой перед ланчем. Кажется, объявление о собрании по поводу ядерного разоружения. Нам их каждый день подсовывают. Но даже если так, я в этом не виновата.

– Разумеется. Теперь относительно вашего телефонного разговора. Вы утверждаете, что у вас не работал телефон. А на телефонной станции это отрицают.

– Они вам наговорят с три короба! Я набирала номер, но слышала только какие-то непонятные звуки, поэтому и пошла звонить из автомата.

Хардкасл поднялся:

– Простите, что побеспокоил вас, мисс Уотерхаус, но возникло предположение, что девушка приходила к кому-то проживающему на Уилбрэхем-Крезент неподалеку от вашего дома.

– И поэтому вы должны расспрашивать всю улицу? – фыркнула мисс Уотерхаус. – По-моему, она, вероятнее всего, приходила в соседний дом – к мисс Пебмарш.

– Почему вам так кажется?

– Вы ведь сказали, что девушка работала машинисткой-стенографисткой в бюро «Кавендиш». А мне говорили, что мисс Пебмарш в тот день, когда у нее нашли убитого, вызывала к себе машинистку.

– Такая версия была, но мисс Пебмарш это отрицает.

– Ну, если хотите знать мое мнение, то мисс Пебмарш немного не в своем уме. Может, она позвонила в бюро и попросила прислать машинистку, а потом об этом забыла.

– Но вы ведь не думаете, что она совершила убийство?

– Конечно нет. Я знаю, что в доме мисс Пебмарш убили человека, но никогда не считала, что она к этому причастна. Просто мне кажется, что у нее может быть какая-то навязчивая идея. Как-то я знала женщину, которая постоянно звонила в кондитерские и заказывала дюжину меренг, а когда ей их приносили, то заявляла, что ничего не просила. Вот так.

– Разумеется, все может быть, – согласился Хардкасл. Простившись с хозяйкой, он вышел из дома.

«Едва ли она искренне верит в свое последнее предположение, – думал он. – С другой стороны, если мисс Уотерхаус так легко поверила, что кто-то видел, как девушка входила к ней во двор, то, возможно, так оно и было. В таком случае версия, будто Эдна шла в дом 19, была ловкой выдумкой».

Взглянув на часы, Хардкасл решил, что у него еще есть время попытать счастья в секретарском бюро «Кавендиш». Инспектор знал, что сегодня оно открылось в два. Может быть, ему удастся выяснить что-нибудь полезное у машинисток и заодно побеседовать с мисс Уэбб.

Одна из девушек поднялась ему навстречу:

– Детектив-инспектор Хардкасл? Мисс Мартиндейл вас ожидает.

Она проводила инспектора в кабинет, где на него сразу же набросилась мисс Мартиндейл:

– Это позор, инспектор Хардкасл, стыд и позор! Вы должны наконец разобраться в этом деле! Причем не теряя времени и не мешкая. Задача полиции – защищать людей от преступников, и я требую защиты для своих служащих!

– Уверяю вас, мисс Мартиндейл, что...

– Надеюсь, вы не станете отрицать, что пострадали уже две мои девушки? Совершенно ясно, что это дело рук какого-то сумасшедшего, который помешался – или, как теперь говорят, у которого комплекс – на почве машинисток-стенографисток и секретарских бюро. Сначала этот бессовестный трюк с вызовом Шейлы Уэбб в дом с мертвым телом – нервную девушку так можно довести до безумия, – а теперь убийство Эдны Брент. Славную, безобидную девочку прикончили в телефонной будке! Вы должны в этом разобраться, инспектор!

– Именно это я и хочу сделать, мисс Мартиндейл. Поэтому я и пришел к вам узнать, не можете ли вы чем-нибудь мне помочь.

– Помочь! Чем? Неужели вы думаете, что если бы я что-то знала, то не побежала бы к вам сама? Вы должны выяснить, кто убил бедняжку Эдну и втянул Шейлу в эту безобразную историю! Конечно, я строго обращаюсь с моими девушками – не позволяю им бездельничать, опаздывать или расхаживать небрежно одетыми. Но я не желаю, чтобы их обманывали и убивали. Я намерена защищать своих служащих и хочу, чтобы те, кому за это платит государство, также их защищали. – Она свирепо уставилась на инспектора, всем своим видом походя на тигрицу в человеческом облике.

– Дайте нам время, мисс Мартиндейл... – осторожно начал Хардкасл.

– Время? Теперь, когда эта бедная девочка мертва, вы, наверное, считаете, что у вас вагон времени. А между тем скоро прикончат еще одну мою машинистку.

– Не думаю, чтобы вам следовало этого опасаться, мисс Мартиндейл.

– Полагаю, вы и не думали, что Эдну собираются убить, когда проснулись сегодня утром. Иначе вы бы все-таки приняли какие-нибудь меры предосторожности и следили бы за ней. А когда моих девушек убивают и ставят в компрометирующие ситуации, вы только руками разводите. Вся эта история – какое-то сплошное безумие. Конечно, если то, что пишут в газетах, правда. Например, эти часы. Кстати, я заметила, что о них не упоминали на дознании.

– Там вообще мало о чем упоминали, мисс Мартиндейл. Вы ведь знаете, что дознание перенесено.

– Как я уже сказала, – сверкнула глазами мисс Мартиндейл, – вы должны покончить с этим безобразием.

– И вам абсолютно нечего мне сообщить? Возможно, Эдна была чем-то обеспокоена и советовалась с вами?

– Не думаю, чтобы Эдна стала со мной советоваться, даже если она и была обеспокоена, – заметила мисс Мартиндейл. – А что могло ее беспокоить?

На этот вопрос инспектор также хотел бы получить ответ, но он понял, что добиться этого ответа от мисс Мартиндейл нет никакой надежды. Поэтому он сказал:

– Мне бы хотелось побеседовать с теми вашими девушками, которые сейчас присутствуют здесь. Я понимаю, что Эдна Брент вряд ли доверила бы вам свои беспокойства или страхи, но она могла поделиться ими с кем-нибудь из сослуживиц.

– Вполне возможно, – согласилась мисс Мартиндейл. – Эти девицы целыми днями сплетничают, а как только услышат мои шаги в коридоре, тут же начинают печатать. – Немного успокоившись, она добавила: – Сейчас в бюро только трое. Хотите поговорить с ними сразу же? Остальные ушли по вызовам, но я могу дать их имена и адреса, если они вам нужны.

– Благодарю вас, мисс Мартиндейл.

– Вы, наверное, предпочитаете разговаривать без меня, – продолжала она. – В моем присутствии девушки не смогут говорить свободно. Ведь им придется признаться, что они сплетничают и зря тратят время.

Мисс Мартиндейл встала и открыла дверь.

– Девушки, – объявила она, – детектив-инспектор Хардкасл хочет с вами поговорить. Постарайтесь рассказать ему все, что знаете, чтобы помочь ему найти убийцу Эдны.

Она вернулась к себе в кабинет и резко захлопнула дверь. На инспектора уставились три испуганные мордочки. Хардкасл также бросил на них быстрый взгляд, дабы составить представление о качестве материала, с которым придется иметь дело. Солидная на вид блондинка в очках. Наверное, заслуживает доверия, но не слишком сообразительна. Довольно развязная брюнетка, чья прическа выглядела так, будто она только что попала в снежный буран. По-видимому, наблюдательна, но на ее слова не стоит особенно полагаться – она будет говорить только то, что ей выгодно. Третья девушка – обычная хохотушка, которая согласится со всем, что скажут другие.

– Полагаю, вы все слышали, – спокойно и непринужденно заговорил инспектор, – что случилось с Эдной Брент, которая здесь работала.

Три головы кивнули.

– Между прочим, как вы об этом узнали?

Девушки посмотрели друг на друга, словно решая, кому отвечать. По безмолвному уговору докладчиком была избрана блондинка по имени Джанет.

– Эдна не пришла на работу к двум, как было условлено, – начала она.

– И Рыжая Кошка разозлилась... – подхватила темноволосая Морин, но тут же остановилась. – Я хотела сказать, мисс Мартиндейл.

Третья девушка хихикнула.

– Мы ее так прозвали, – объяснила она.

«Неплохая кличка», – подумал инспектор.

– Мисс Мартиндейл иногда до того выходит из себя, что просто бросается на нас, – продолжала Морин. – Она спросила, объяснила ли нам как-нибудь Эдна свое отсутствие, и сказала, что ей следовало хотя бы прислать оправдательную записку.

– Я ответила мисс Мартиндейл, – снова заговорила блондинка, – что Эдна была с нами на дознании, но после мы ее не видели и не знаем, куда она пошла.

– Вы в самом деле этого не знали? – осведомился Хардкасл.

– Я предложила ей пойти куда-нибудь закусить, – сказала Морин, – но у нее вроде было что-то на уме. Эдна ответила, что не пойдет в кафе, а купит что-нибудь и поест в бюро.

– Значит, она намеревалась пойти на работу?

– Да, конечно. Мы все должны были явиться к двум часам.

– Никто из вас не заметил чего-нибудь странного в поведении Эдны Брент за последние дни? Она не казалась вам задумчивой или чем-то обеспокоенной? Может быть, она поделилась с вами своими тревогами? Если вы что-нибудь знаете, я очень вас прошу сообщить мне об этом.

Девушки посмотрели друг на друга, но отнюдь не с видом заговорщиц. Они просто не знали, что ответить.

– Эдна вечно из-за чего-то беспокоилась, – сказала Морин. – Она всегда ошибалась и все путала. Вообще она довольно туго соображала.

– С ней то и дело что-нибудь случалось, – подтвердила хохотушка. – Помните, как у нее на днях сломался каблук?

– Припоминаю этот случай, – кивнул Хардкасл.

Ему представилась девушка, с унылым видом стоявшая в комнате, держа в руках туфлю.

– Знаете, я сразу почувствовала, что случилось что-то ужасное, когда Эдна не явилась к двум, – с глубокомысленным кивком сказала Джанет.

Хардкасл с неприязнью взглянул на нее. Ему никогда не нравились люди, крепкие задним умом. Он не сомневался, что в действительности девушка ни о чем подобном не думала. Скорее всего, она ограничилась фразой: «Эдне достанется от Рыжей Кошки, когда она придет».

– Как вы узнали о происшедшем? – еще раз спросил инспектор.

Девушки снова уставились друг на друга. Хохотушка виновато покраснела и покосилась на дверь кабинета мисс Мартиндейл.

– Ну, я... э-э... на минуту отлучилась, – начала она. – Хотела купить домой несколько пирожных, так как знала, что после работы они уже кончатся. А когда я вошла в магазин – он рядом на углу, и меня там хорошо знают, – продавщица сказала: «Эта бедняжка работала с вами, верно?» Я спросила: «О ком вы говорите?» – «О той девушке, которую нашли мертвой в телефонной будке». Ох, как же я испугалась! Я сразу же побежала назад, рассказала все девочкам, и только мы решили сообщить обо всем мисс Мартиндейл, как она выскочила из кабинета и говорит: «Чем вы тут занимаетесь? Я уже давно не слышу стука машинок».

Блондинка закончила повествование:

– А я ответила: «Мы не виноваты. Просто мы узнали ужасную новость об Эдне».

– И как же прореагировала на это мисс Мартиндейл?

– Ну, сначала она не поверила, – сказала брюнетка. – «Чепуха! – говорит. – Наверное, услышали какую-то дурацкую сплетню в магазине. Наверное, речь шла о другой девушке. Почему это обязательно должна быть Эдна?» Мисс Мартиндейл вернулась в кабинет, позвонила в полицейский участок и узнала, что это правда.

– Но я не понимаю, – почти мечтательно произнесла Джанет, – кому могло понадобиться убивать Эдну.

– У нее вроде бы и парня не было никогда, – заметила брюнетка.

Все трое с надеждой посмотрели на Хардкасла, как будто он мог дать им ответ. Инспектор вздохнул. Здесь ему ничего не удалось выяснить. Может быть, стоит поговорить с другими девушками? И где сейчас Шейла Уэбб?

– Шейла Уэбб и Эдна Брент были близкими подругами? – спросил он.

Девушки в который раз вопрошающе уставились друг на друга.

– По-моему, не особенно.

– Кстати, где сейчас мисс Уэбб?

Ему ответили, что Шейла в отеле «Кроншнеп» по вызову профессора Перди.

Прекратив диктовать, профессор Перди подошел к телефону.

– Кто?.. Что?.. – сердито закричал он в трубку. – Он сейчас здесь? Так скажите ему, чтобы пришел завтра... Что?.. Ну ладно, попросите его подняться.

– Просто покоя нет, – с раздражением проворчал профессор, положив трубку. – Разве можно заниматься серьезными делами, когда тебя постоянно отрывают? – Он посмотрел на Шейлу Уэбб: – Ну, дорогая, на чём мы остановились?

Шейла собиралась ответить, когда в дверь постучали. Профессор Перди с трудом вернулся к действительности из глубин трехтысячелетней давности.

– Да? – досадливо поморщился он. – Войдите. Хотя я специально предупреждал, чтобы меня сегодня не беспокоили.

– Ради бога, простите, сэр, но у меня очень важное дело. Добрый вечер, мисс Уэбб.

Шейла поднялась, отложив блокнот. Хардкаслу показалось, что в ее глазах мелькнул страх.

– Ну, что вам угодно? – резко осведомился профессор.

– Я детектив-инспектор Хардкасл, как может подтвердить мисс Уэбб.

– Допустим. Что из этого?

– Я хотел бы побеседовать с мисс Уэбб.

– Не могли бы вы подождать? Вы явились в весьма неподходящее время. У нас как раз критический момент. Через пятнадцать минут... ну, может быть, через полчаса мисс Уэбб освободится. О господи, уже шесть!

– Извините, профессор, но дело не терпит отлагательств, – решительно заявил Хардкасл.

– Ну хорошо. Наверное, вы опять по поводу нарушения правил уличного движения? Полисмены стали невероятно придирчивы. На днях один утверждал, будто я оставил машину на четыре часа в неположенном месте, а я уверен, что этого не могло быть.

– К сожалению, сэр, я пришел по более серьезной причине.

– Да, ведь у вас нет машины, дорогая? – Профессор рассеянно взглянул на Шейлу. – Ну конечно, вы же приезжаете сюда на автобусе. Итак, инспектор, в чем дело?

– Я по поводу девушки по имени Эдна Брент. – Инспектор повернулся к Шейле Уэбб: – Полагаю, вы уже знаете?

Она смотрела на него, широко открыв большие ярко-голубые глаза, которые ему кого-то напомнили.

– Вы сказали «Эдна Брент»? – Девушка приподняла брови. – Конечно, я ее знаю. А что с ней такое?

– Вижу, новости еще не дошли до вас. Где вы были во время ланча, мисс Уэбб?

Краска выступила на ее щеках.

– Ходила со своим другом в ресторанчик Хо-Тунга, если... если вас это в самом деле касается.

– Вы больше не возвращались в контору?

– Вы имеете в виду бюро «Кавендиш»? Я зашла туда, но мне сказали, что профессор Перди вызывает меня к половине третьего.

– Совершенно верно, – кивнул профессор. – К половине третьего. И мы до сих пор работаем. Боже мой, я даже не предложил вам чаю! Вам следовало мне напомнить.

– Это не имеет никакого значения, профессор Перди.

– Да, я чудовищно невнимателен, – вздохнул профессор. – Но не буду прерывать вашу беседу – ведь инспектор хочет задать вам несколько вопросов.

– Значит, вы не знаете, что случилось с Эдной Брент?

– «Случилось»? – испуганно переспросила Шейла. – Что вы имеете в виду? Она попала под машину?

– Превышение скорости чрезвычайно опасно, – вставил профессор.

– С ней произошло несчастье. – Хардкасл сделал паузу и резко произнес: – Около половины первого ее задушили в телефонной будке.

– В телефонной будке? – ошеломленно переспросил профессор.

Шейла Уэбб ничего не сказала. Она только слегка приоткрыла рот и уставилась на инспектора расширенными от ужаса глазами.

«Либо эта девушка в самом деле впервые об этом слышит, либо она великолепная актриса», – подумал Хардкасл.

– Боже мой! – продолжал переживать профессор. – Задушили в телефонной будке! Как странно! Если бы я намеревался кого-нибудь задушить, то ни за что не выбрал бы такое место. Бедная девушка, какой кошмар!

– Эдну убили? Но почему?

– Вы знаете, мисс Уэбб, что Эдна Брент позавчера очень хотела вас повидать, приходила к вашей тете и ждала вас там?

– Это снова моя вина, – признался профессор. – Позавчера я очень надолго задержал мисс Уэбб. До сих пор не могу себе простить. Вам следует всегда напоминать мне о времени, дорогая.

– Тетя говорила мне, – сказала Шейла, – но я не придала этому особого значения. Значит, Эдну что-то беспокоило? Что же?

– Этого мы не знаем, – ответил инспектор, – и, может быть, не узнаем никогда. Если вы не сможете нам объяснить.

– Я? Но откуда мне знать об этом?

– Возможно, у вас есть какое-нибудь предположение насчет того, почему Эдна Брент хотела с вами увидеться?

Шейла покачала головой:

– Нет.

– Может быть, она намекнула вам на что-нибудь или говорила с вами в бюро о том, что ее тревожит?

– Нет. Я ведь вчера вообще не была в бюро – весь день работала в Лэндис-Бей у одного писателя.

– Вам не показалось, что в последнее время мисс Брент из-за чего-то волновалась?

– Ну, Эдна всегда выглядела взволнованной или огорченной. Она никогда не была уверена, что поступает правильно. Однажды Эдна пропустила две страницы, печатая книгу Арманда Левина, и очень из-за этого беспокоилась, так как, когда она поняла свою ошибку, автору уже вернули текст.

– И она спрашивала у вас совета по этому поводу?

– Да. Я сказала ей, чтобы она поскорее отправила ему записку, потому что авторы не всегда корректируют машинописный текст сразу после получения, с сообщением о случившемся и просьбой не жаловаться мисс Мартиндейл. Но Эдна сказала, что такой выход из положения ей не слишком нравится.

– Мисс Брент всегда спрашивала у кого-нибудь совета, когда сталкивалась с подобными проблемами?

– Да... Правда, наши предложения ее не всегда устраивали, и тогда она снова начинала ломать себе голову.

– Следовательно, было бы вполне естественно, если бы она пришла за советом к одной из вас? Такое часто случалось?

– Да.

– А вы не думаете, что на сей раз Эдна приходила к вам по более серьезному поводу?

– Нет, не думаю. Какой у нее мог быть более серьезный повод?

«Интересно, – подумал инспектор, – насколько искренна та непринужденность, с которой Шейла Уэбб отвечает на вопросы».

– Не знаю, о чем Эдна хотела со мной поговорить, – быстро продолжала Шейла, – и не могу понять, почему она пришла к тете, решив повидать меня именно там.

– Возможно, ей не хотелось разговаривать с вами в бюро в присутствии других девушек. Быть может, Эдна Брент считала, что о предмете вашей беседы должны знать только вы и она.

– Мне это кажется маловероятным – даже вовсе невероятным, – заявила Шейла.

– Значит, вы не в состоянии помочь мне, мисс Уэбб?

– Боюсь, что нет. Мне очень жаль Эдну, но я не знаю ничего, что могло бы вам помочь.

– И ничего, что каким-то образом может быть связано с происшедшим девятого сентября?

– Вы имеете в виду... того человека на Уилбрэхем-Крезент?

– Совершенно верно.

– Но при чем тут та история? Что Эдна могла о ней знать?

– Может быть, ничего существенного, – ответил инспектор, – но что-то она наверняка знала. – Он сделал паузу. – Телефонная будка, в которой убили Эдну Брент, находится на Уилбрэхем-Крезент. Это что-нибудь вам говорит, мисс Уэбб?

– Абсолютно ничего.

– А вы сами были сегодня на Уилбрэхем-Крезент?

– Нет, не была, – взволнованно ответила девушка. – Больше я ни разу туда не ходила. Я начинаю чувствовать, что это какое-то проклятое место! Как бы я хотела не быть замешанной в эту историю! Почему в тот день туда вызвали именно меня? Почему Эдну убили на той же улице? Вы должны выяснить это, инспектор, должны!

– Это мы и намерены сделать, мисс Уэбб, – промолвил Хардкасл и добавил с угрожающей ноткой в голосе: – Уверяю вас, нам это удастся.

– Вы дрожите, дорогая, – заметил профессор Перди. – По-моему, вам не помешает стаканчик шерри.

Прибыв в Лондон, я сразу же отправился к Беку.

– Может быть, в вашей идиотской идее с полумесяцами и в самом деле что-то есть, – заявил он, махнув сигарой в мою сторону.

– Значит, я был прав?

– Ну, я бы этого не сказал, но такая возможность не исключена. С нашим инженером-конструктором мистером Рэмзи из дома 62 по Уилбрэхем-Крезент что-то нечисто. В последнее время он взялся за какие-то сомнительные поручения от нескольких фирм. Правда, фирмы эти существуют в действительности, но происхождение их довольно странное... Сейчас Рэмзи в отъезде. Он уже около пяти недель находится в Румынии.

– А его жена говорила, что он в Швеции.

– И тем не менее Рэмзи в Румынии. Неплохо бы разузнать о нем побольше. Короче говоря, мой мальчик, собирайтесь в дорогу. Я уже приготовил для вас все визы и отличный паспорт на имя Найджела Тренча. Кстати, вы ботаник, так что освежите ваши знания о редких растениях на Балканах.

– Будут какие-нибудь специальные инструкции?

– Никаких. Адреса явок получите, когда соберете вещи. Узнайте все, что сможете, о нашем мистере Рэмзи. – Полковник Бек внимательно посмотрел на меня сквозь сигарный дым. – Вы не выглядите особенно довольным.

– Что вы, всегда приятно, когда предположение оправдывается, – уклончиво отозвался я.

– Оправдывается, но не вполне. Правильный полумесяц, но неправильный номер. Дом 61 занимает архитектор, ведущий абсолютно безупречную жизнь. Разумеется, безупречную в нашем понимании. Да, бедняга Хэнбери ошибся с номером, но не намного.

– Вы проверили всех? Или только Рэмзи?

– «Дайана-Лодж» вроде бы так же непорочен, как сама Диана. Там заняты только кошками. МакНотон для нас более интересен. Как вам известно, он удалившийся от дел профессор и, кажется, блестящий математик. Покинул кафедру внезапно, по причине слабого здоровья. Может, это и правда, но, по-моему, он крепкий старик. Со старыми друзьями МакНотон порвал, что тоже довольно странно.

– Вся беда в том, – вздохнул я, – что нам теперь представляется подозрительным всё, что бы человек ни сделал.

– Это верно, – согласился полковник Бек. – Временами я подозреваю, что вы работаете не на нас, а на них. А иногда мне кажется, будто я сам перешел на их сторону, а потом опять переметнулся к нам. Веселенькая неразбериха, нечего сказать!

Так как мой самолет вылетал в десять вечера, я успевал зайти к Эркюлю Пуаро. Когда я вошел, он поглощал sirop de cassis (по-нашему – сироп из черной смородины) и предложил его мне. Я тут же отказался, и Джордж принес мне виски. Все шло как обычно.

– Вы выглядите расстроенным, – заметил Пуаро.

– Вовсе нет. Просто я уезжаю за границу.

Пуаро вопросительно посмотрел на меня, и я кивнул.

– Так вот оно что!

– Да, совершенно верно.

– Ну, желаю успеха.

– Спасибо. Кстати, Пуаро, как продвигается ваше домашнее задание?

– Pardon?[54]

– Кроудинское убийство с часами. Надеюсь, вы уже откинулись в кресле, закрыли глаза и нашли разгадку?

– Я с величайшим интересом прочитал оставленные вами записи, – сказал Пуаро.

– И там наверняка не оказалось ничего полезного. Я же говорил вам, что эти соседи никуда не годятся.

– Совсем наоборот. По крайней мере двое из них сделали замечания, которые многое разъясняют.

– Кто же именно? И какие замечания?

К моему раздражению, Пуаро посоветовал мне снова внимательно перечитать мои записки.

– Тогда вы сами поймете. Ведь это просто бросается в глаза. Сейчас необходимо поговорить с другими соседями.

– Других нет.

– Должны быть. Кто-то всегда что-то видит. Это аксиома.

– Может, и аксиома, но к данному случаю она неприменима. Да, у меня имеются для вас кое-какие дополнительные детали. Произошло еще одно убийство.

– В самом деле? Так скоро? Интересно! Пожалуйста, расскажите.

Я повиновался. Пуаро задавал мне вопросы, пока не узнал все подробности. Я сообщил ему и о почтовой открытке, которую передал Хардкасл.

– «Помни – 413» или «4:13», – повторил он. – Да это тот же стиль.

– Что вы имеете в виду?

Пуаро закрыл глаза:

– Этой открытке не хватает только одного – отпечатка пальца, испачканного кровью.

Я с сомнением взглянул на него:

– И все-таки, что вы думаете об этом деле?

– Оно проясняется все больше и больше. Убийца, как обычно, не может угомониться.

– Но кто убийца?

Пуаро предпочел не отвечать на этот вопрос:

– Вы позволите мне провести свое маленькое расследование, пока будете в отъезде?

– Какое именно?

– Завтра я попрошу мисс Лемон, во-первых, написать письмо моему старому другу, адвокату мистеру Эндерби, во-вторых, навести справки о кое-каких брачных свидетельствах в «Сомерсет-Хаус» и, в-третьих, отправить телеграмму за океан.

– Это нечестно, – запротестовал я. – Вы уже не только сидите и думаете.

– Но именно это я и делаю. Мисс Лемон всего лишь уточнит кое-какие вопросы, ответы на которые я уже знаю. Я прошу не информации, а подтверждения.

– Я не верю, что вы все знаете, Пуаро! Это блеф! Ведь пока даже никому не известно, кем был убитый.

– Мне известно.

– Как его имя?

– Понятия не имею. Его имя не имеет значения. Я знаю, кто он такой.

– Шантажист?

Пуаро закрыл глаза.

– Частный детектив?

Пуаро открыл глаза:

– Я отвечу вам маленькой цитатой, как всегда поступаю в последнее время, и больше ничего не скажу. – Он торжественно продекламировал: – «Дилли, дилли, дилли – пришел, чтобы его убили».

Детектив-инспектор Хардкасл бросил взгляд на календарь, стоящий на письменном столе. Двадцатое сентября. Прошло уже десять дней, а они почти не сдвинулись с места, и все из-за того, что личность убитого до сих пор не установлена. Эта процедура уже отняла куда больше времени, чем рассчитывал инспектор. Все возможные пути, казалось, были исчерпаны. Лабораторное исследование одежды не принесло никакой пользы. Костюм был хорошего качества, не новый, но в отличном состоянии. Не помогли ни прачечные, ни дантисты, ни уборщицы. Убитый оставался «таинственным незнакомцем». И все же Хардкасл чувствовал, что это не так. В нем не было ничего необычного или драматического – просто человек, которого никто не мог опознать. Инспектор вздохнул, подумав о телефонных звонках и письмах, посыпавшихся после публикации в прессе фотографии с подписью: «ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?» Множество людей были уверены, что они его знают, – дочери, которые давно разошлись с отцами; девяностолетние старухи, чьи сыновья покинули дом лет тридцать назад; бесчисленные жены, не сомневавшиеся, что на снимке изображен их пропавший муж. Только сестры почему-то были не столь убеждены, что нашли наконец исчезнувшего брата, – очевидно, сестры по натуре менее оптимистичны. И конечно, приходило множество писем от людей, видевших убитого в Линкольншире, Ньюкасле, Девоне, Лондоне, в метро, в автобусах, скрывающегося на пристани, зловеще озирающегося в темных переулках, прячущего лицо, выходя из кинотеатра. Однако при проверке все эти многообещающие сведения не дали ровным счетом ничего.

Но сегодня инспектор ощутил слабую надежду. Он снова посмотрел на лежащее перед ним письмо. Мерлина Риваль... Имя ему не слишком нравилось. Вряд ли человек, пребывающий в здравом уме, назовет свою дочь Мерлиной. Несомненно, причудливое имя придумала сама леди. Но Хардкаслу импонировал стиль письма. В нем не было почти ничего нелепого и самоуверенного. Женщина просто сообщала, что ей кажется, будто этот человек – ее муж, с которым она разошлась много лет назад. Сегодня утром она должна была явиться в участок. Инспектор нажал кнопку, и вошел сержант Крей.

– Миссис Риваль еще не прибыла?

– Прибыла только что, – ответил Крей. – Я как раз собрался вам звонить.

– Какая она из себя?

– Выглядит несколько театрально, – подумав, сказал Крей. – Много косметики невысокого качества. Но, по-моему, она заслуживает доверия.

– Она выглядит встревоженной?

– Вроде бы нет.

– Ну ладно, приведите ее, – велел Хардкасл.

Крей удалился. Вскоре он вернулся и доложил:

– Миссис Риваль, сэр.

Инспектор поднялся навстречу посетительнице, протянув руку и одновременно внимательно ее разглядывая. Очевидно, миссис Риваль около пятидесяти лет, но издалека ей можно дать тридцать. Вблизи же она, напротив, выглядела старше своего возраста из-за небрежно наложенного макияжа. Темные волосы щедро выкрашены хной. Среднего роста, без шляпы, в черных кофте и юбке и белой блузке. В руках большая клетчатая сумка. Носит браслеты и несколько колец. В общем, женщина как женщина. Возможно, не слишком щепетильная, но, наверное, не злая. С такими легко иметь дело. Вопрос в том, можно ли полагаться на ее сведения. Но так или иначе, нужно ее выслушать.

– Очень рад вас видеть, миссис Риваль, – заговорил Хардкасл. – Надеюсь, вы сумеете нам помочь.

– Вообще-то я не совсем уверена, – как бы извиняясь, начала миссис Риваль, – но он очень похож на Гарри. Конечно, я готова к тому, что это окажется не он, хотя не хочется без толку отнимать у вас время.

– Пусть это вас не волнует, – успокоил ее инспектор. – Нам сейчас очень нужна помощь.

– Понятно. Но видите ли, прошло много лет с тех пор, как я видела Гарри.

– Давайте начнем с фактов. Когда вы в последний раз видели вашего мужа?

– Пока я ехала в поезде, я все время старалась вспомнить поточнее, – отозвалась женщина. – Ужасно, что со временем все забываешь. По-моему, я указала в письме, что видела Гарри в последний раз лет десять назад, но думаю, это было гораздо раньше – около пятнадцати лет. Время бежит так быстро. Иногда мне кажется, будто люди стараются приблизить прошлое, чтобы чувствовать себя моложе. Как вы думаете?

– Вполне возможно, – согласился инспектор. – Значит, вы не виделись около пятнадцати лет. Когда вы поженились?

– Должно быть, еще тремя годами раньше.

– И где вы жили?

– В местечке Шиптон-Бойс, в Саффолке. Симпатичный торговый городок, хотя и захолустный.

– Кем работал ваш муж?

– Он был страховым агентом. По крайней мере... – женщина помедлила, – так он мне говорил.

Инспектор быстро взглянул на нее:

– И вы узнали, что это неправда?

– Ну, не то чтобы... Только потом я подумала, что это, возможно, не так. Понимаете, страховой агент – удобная отговорка.

– Для чего?

– Для того, чтобы не бывать дома.

– Значит, ваш муж подолгу отсутствовал?

– Да. Сначала я не обращала внимания...

– А потом?

Миссис Риваль ответила не сразу.

– Может, лучше сначала во всем разберемся, – наконец сказала она. – Ведь если это не Гарри...

Хардкаслу почудилось напряжение в ее голосе. Его интересовало, чем это вызвано.

– Насколько я понимаю, – промолвил он, – вы хотите поскорее с этим покончить. Ладно, поехали.

Они вышли к поджидавшему автомобилю. Когда они добрались до морга, женщина проявляла не больше волнения, чем другие, оказывающиеся в этом месте.

– Все будет хорошо, – на всякий случай успокоил ее Хардкасл. – Ничего страшного. Это займет не более двух минут.

Служитель поднял простыню. Некоторое время миссис Риваль молча смотрела на труп – ее дыхание заметно участилось. Наконец она отвернулась со слабым стоном:

– Да, это Гарри. Конечно, он сильно изменился и постарел, но это он.

Кивнув служителю, инспектор взял женщину под руку, проводил ее к машине, и они вернулись в участок. По дороге он не заговаривал с ней, давая ей возможность взять себя в руки. Войдя в кабинет, Хардкасл позвонил, и констебль сразу же принес чай.

– Ну, вот мы и прибыли, миссис Риваль. Выпейте чаю, это поможет вам успокоиться. А потом мы побеседуем.

– Спасибо.

Миссис Риваль положила в чашку изрядное количество сахару и жадно выпила чай.

– Теперь мне получше, – сказала она. – Конечно, не следовало так распускаться, но при таких обстоятельствах трудно сохранить спокойствие.

– Вы уверены, что этот человек действительно ваш муж?

– Да, уверена. Разумеется, он очень постарел, но его легко можно узнать. Гарри всегда выглядел... как вам сказать... очень аккуратно и респектабельно.

«Отличное описание, – подумал Хардкасл, – но, возможно, в действительности Гарри был куда менее респектабельным, чем старался выглядеть. Некоторые часто придают себе респектабельный облик в определенных целях...»

– Он всегда заботился об одежде, – продолжала миссис Риваль. – Поэтому они так легко попадались ему на удочку. Они никогда ни о чем не догадывались.

– Кто «они», миссис Риваль? – В голосе инспектора звучало сочувствие.

– Женщины, – ответила она. – Потому-то он и пропадал все время.

– Понятно. И вы узнали об этом?

– Сначала только подозревала. Гарри так долго отсутствовал, что я, зная мужчин, догадывалась, что у него время от времени бывали другие женщины. Но спрашивать мужей о таких вещах бессмысленно – они все равно солгут. Однако я не думала, что он может сделать из этого бизнес.

– А он сделал?

Миссис Риваль кивнула:

– По-видимому, да.

– Как вы об этом узнали?

Она пожала плечами:

– Однажды Гарри вернулся из поездки. По его словам, он был в Ньюкасле. Одним словом, приехав, Гарри заявил, что игра кончена и теперь ему придется быстро исчезнуть. Какая-то женщина, школьная учительница, попала из-за него в беду, и у него могут быть неприятности. Я стала задавать ему вопросы, и он без возражений отвечал. Возможно, Гарри считал, что я знаю больше, чем на самом деле. Как я говорила, девушки легко в него влюблялись. Он обручался с ними, дарил им кольца, а потом заявлял, что хочет куда-то вложить их деньги, которые они охотно ему давали.

– А он не пробовал проделать то же самое и с вами?

– Пробовал, только я ему ничего не дала.

– Почему? Вы уже тогда ему не доверяли?

– Ну, в этом смысле я никому не доверяла. У меня был достаточный опыт в отношении мужчин и темных сторон жизни. В общем, я не позволила Гарри распоряжаться моими деньгами. Свои сбережения я и сама могла вложить куда хочу. Всегда спокойнее держать деньги при себе. Я видела слишком много девушек и женщин, которых одурачивали подобным образом.

– А когда он хотел взять у вас деньги? До свадьбы или позже?

– Сначала до, но я отказалась, и он сразу перестал говорить об этом. Потом, когда мы уже были женаты, Гарри снова начал толковать о каких-то блестящих возможностях помещения денег, но я сказала: «Ни за что!» И не только потому, что я ему не доверяла, но и потому, что знала, как мужчин втягивают в разные заманчивые предприятия, а потом надувают.

– У вашего мужа когда-нибудь были неприятности с полицией?

– Едва ли, – ответила миссис Риваль. – Женщинам не нравится, когда весь мир узнает, что их обвели вокруг пальца. Но в тот раз, видимо, случилось нечто иное. Та девушка или женщина была образованной, и ее оказалось не так-то легко ввести в заблуждение.

– Она ожидала ребенка?

– Да.

– А такое бывало с вашим мужем и раньше?

– Думаю, что да. – Помолчав, она добавила: – Вообще-то я до сих пор не могу понять, почему Гарри этим занимался – только ради денег или ему были просто необходимы женщины и он не видел причин, чтобы они не оплачивали его развлечения. – В ее голосе послышались нотки горечи.

– Вы любили его, миссис Риваль? – мягко спросил Хардкасл.

– Право, не знаю. Думаю, что да, иначе я бы не вышла за него замуж.

– Вы были... простите... его законной женой?

– Даже этого я не знаю наверняка, – откровенно созналась миссис Риваль. – Конечно, мы обвенчались в церкви, как положено, но я не уверена, что он не проделывал этого и раньше – разумеется, под другими именами. Когда мы поженились, его фамилия была Каслтон. Но вряд ли она была настоящей.

– Значит, его звали Гарри Каслтон?

– Да.

– И сколько времени вы прожили как муж и жена в этом местечке – Шиптон-Бойс?

– Около двух лет. Раньше мы жили неподалеку от Донкастера. Не скажу, что я удивилась, когда Гарри в тот день рассказал мне обо всем. Я видела, что с ним уже некоторое время творится неладное. Конечно, в это было нелегко поверить, так как он всегда выглядел настоящим джентльменом.

– Что же произошло дальше?

– Гарри сказал, что ему нужно поскорее убираться отсюда, а я ответила: «Скатертью дорога!» – и дала ему десять фунтов – все, что было в доме. Он пожаловался, что у него плохо с деньгами... – Она задумчиво добавила: – С тех пор я его не видела до сегодняшнего дня – вернее, до того дня, когда увидела его фотографию в газете.

– У него не было каких-нибудь особых примет – шрамов, следов от операции?

Женщина покачала головой:

– По-моему, нет.

– Он когда-нибудь пользовался фамилией Карри?

– Карри? Нет как будто. По крайней мере, я об этом не знаю.

Хардкасл протянул ей визитную карточку:

– Это нашли у него в кармане.

– Гарри все еще выдавал себя за страхового агента, – усмехнулась она. – Думаю, он пользовался многими фамилиями.

– Вы говорите, что не видели своего мужа и ничего о нем не слышали в течение пятнадцати лет?

– Гарри не присылал мне открыток на Рождество, если вы это имеете в виду, – невесело пошутила миссис Риваль. – Не думаю, чтобы он знал, где я нахожусь. Вскоре после разрыва я вернулась на сцену, часто ездила в турне. От фамилии Каслтон я отказалась и снова стала Мерлиной Риваль.

– Простите, но Мерлина... э-э... по-видимому, тоже ненастоящее имя?

Она покачала головой; на ее губах мелькнула улыбка.

– Я придумала его – оно казалось мне таким необычным... По-настоящему меня зовут Флосси Гэпп. Думаю, меня крестили как Флоренс, но все называли меня Флосси или Фло. Не очень романтично, верно?

– А чем вы сейчас занимаетесь, миссис Риваль? Все еще на сцене?

– Иногда, – уклончиво ответила она. – Как говорится, мотаюсь туда-сюда.

– Понятно, – тактично произнес Хардкасл.

– Занимаюсь всякой случайной работой, – продолжала миссис Риваль. – Присутствую на вечеринках в качестве хозяйки и тому подобное. В общем, живу не так уж плохо. По крайней мере, встречаюсь с людьми.

– И после разрыва вы никогда не слышали о Гарри Каслтоне?

– Ни слова. Я думала, он уехал за границу или умер.

– Как по-вашему, миссис Риваль, что понадобилось Гарри Каслтону в этих местах?

– Понятия не имею. Ведь я не знаю, чем он занимался все эти годы.

– А может, он торговал фальшивыми страховыми полисами?

– Откуда мне знать? Хотя это не кажется вероятным. Гарри очень о себе заботился и не стал бы заниматься делами, за которые его могли бы отдать под суд. Скорее он продолжал вымогать деньги у женщин.

– А мог он при этом использовать шантаж?

– Как вам сказать... Возможно. Многие женщины не хотели, чтобы их ошибка всплыла наружу, так что с ними он чувствовал себя в безопасности. Хотя едва ли он вытянул у кого-то из них очень крупную сумму – скорее просто брал понемножку...

– Он нравился женщинам?

– Еще как! Они в него по уши влюблялись – по-моему, в основном из-за респектабельного вида. Женщины очень гордились, покорив такого мужчину, – с ним они могли не тревожиться за будущее. Я сама испытала то же самое, – откровенно добавила миссис Риваль.

– Ну, остался один маленький вопрос. – Хардкасл обратился к подчиненному: – Принесите эти часы.

Тот вошел и принес часы на подносе, покрытом тканью. Хардкасл снял покрывало и предложил миссис Риваль взглянуть на часы. Она рассматривала часы с интересом и явным удовольствием.

– Красивые вещички. Особенно эти. – Женщина указала на позолоченные часы.

– Вы никогда не видели какие-нибудь из них раньше? Они ни о чем вам не говорят?

– А о чем они должны мне говорить?

– Не напоминает ли вам имя Розмари что-нибудь связанное с вашим мужем?

– Розмари? Дайте подумать... Была одна рыжая... Нет, ее звали Розали. Боюсь, что не напоминает. Но я могла и не знать. Гарри держал в секрете свои похождения.

– А если бы вы увидели часы, показывающие четыре тринадцать... – Хардкасл сделал паузу.

Миссис Риваль весело улыбнулась:

– Я бы подумала, что подходит время пить чай.

Инспектор глубоко вздохнул:

– Ну, миссис Риваль, мы вам очень признательны. Повторное дознание, как я уже говорил, состоится послезавтра. Вы не возражаете дать на нем показания по поводу установления личности?

– Конечно нет. Мне ведь только понадобится сказать, кто он такой, а не вдаваться в подробности его жизни?

– В настоящее время в этом нет необходимости. Вы должны будете заявить, что этот человек Гарри Каслтон, который был вашим мужем. Точная дата бракосочетания наверняка имеется в «Сомерсет-Хаус». Вы не помните, где вы обвенчались?

– В городке Донбрук – кажется, в церкви Святого Михаила. Надеюсь, это было не более двадцати лет назад. А то я бы почувствовала себя стоящей одной ногой в могиле.

Миссис Риваль встала и протянула руку. Попрощавшись, Хардкасл снова сел за стол и начал задумчиво барабанить по нему карандашом. Вскоре вошел сержант Крей.

– Ну как – успешно? – спросил он.

– Как будто да, – ответил инспектор. – Имя убитого – Гарри Каслтон. Возможно, оно вымышленное. Попробуем что-нибудь о нем разузнать. Похоже, немало женщин с удовольствием бы ему отомстили.

– А на вид вполне приличный человек, – заметил Крей.

– Это, кажется, и было его главным козырем, – сказал Хардкасл.

Он снова подумал о часах с надписью «Розмари». Что это означает? Воспоминание?

– Итак, вы вернулись, – сказал Эркюль Пуаро.

Он аккуратно положил в книгу закладку. На столе рядом стояла чашка горячего шоколада. В области напитков Пуаро явно не блистал хорошим вкусом. К счастью, на сей раз он не предлагал мне разделить с ним это удовольствие.

– Как поживаете? – осведомился я.

– Так себе. Я очень расстроен. Во всем доме делают капитальный ремонт. Мою квартиру тоже не оставят в покое.

– Но разве она от этого не станет лучше?

Пуаро уставился на меня с оскорбленным видом:

– Может, и станет, но для меня это чревато массой неудобств! В комнатах будет пахнуть краской! – Покончив со своими огорчениями, он спросил: – Ну а вы добились успеха?

– Не знаю, – медленно ответил я.

– То есть?

– Я выяснил то, за чем меня посылали, но не нашел самого человека. Впрочем, я сам не знаю, на что рассчитывал – на информацию или, так сказать, на тело.

– Кстати, о телах. Я читал о повторном дознании в Кроудине. Вердикт – преднамеренное убийство, совершенное одним или несколькими неизвестными лицами. И наконец, ваш труп обрел имя.

Я кивнул:

– Вроде бы его звали Гарри Каслтон.

– Опознан своей женой. Вы уже были в Кроудине?

– Еще нет. Думаю поехать завтра.

– Значит, у вас есть свободное время?

– Нет, я все еще на службе. Именно потому я туда и еду. – После паузы я добавил: – Я не очень подробно осведомлен о событиях, происходивших там во время моего отсутствия, – разве только об опознании жертвы. Что вы об этом думаете?

Пуаро пожал плечами:

– Этого следовало ожидать.

– Да, полиция, как всегда, на высоте.

– А жены, как всегда, к ее услугам.

– Миссис Мерлина Риваль. Ну и имечко!

– Оно мне что-то напоминает, – заметил Пуаро. – Только не могу сообразить, что именно.

Он задумчиво посмотрел на меня, но я был не в состоянии ему помочь. Зная Пуаро, я понимал, что это могло напоминать ему все, что угодно.

– Визит к другу в загородный дом, – размышлял он вслух. – Нет, это было очень давно...

– Вернувшись в Лондон, я расскажу вам все, что узнаю от Хардкасла о Мерлине Риваль, – пообещал я.

– В этом нет необходимости, – махнул рукой Пуаро.

– Иными словами, вы и так все о ней знаете?

– Нет. Просто она меня не интересует.

– Не интересует? Но почему?

– Потому что я не могу заниматься мелочами. Лучше расскажите мне об этой девушке, Эдне, которую нашли в телефонной будке на Уилбрэхем-Крезент.

– Я не могу рассказать о ней больше, чем уже рассказал, так как я ничего о ней не знаю.

– Следовательно, ваши знания об Эдне Брент исчерпываются тем, – произнес Пуаро тоном обвинения, – что она была робкой, безобидной девушкой, которую вы один раз видели в машинописном бюро, где она стояла, держа в руке каблук, который отломался, застряв в какой-то решетке... – Внезапно он прервал словоизвержение и осведомился: – Кстати, где находится эта решетка?

– Право, Пуаро, откуда мне знать?

– Вы могли бы узнать, если бы спросили. Как вы вообще намерены получать любую информацию, не задавая соответствующих вопросов?

– Но какое имеет значение, где отломался каблук?

– Возможно, никакого. Но нам нужно знать, где была в тот день эта девушка и что или кого она могла там увидеть.

– Ваши доводы несколько притянуты за уши. Как бы то ни было, я знаю, что это произошло недалеко от бюро, так как Эдна сказала, что ей пришлось купить булочки и возвращаться на работу в одних чулках. Закончила она тем, что не знает, как ей теперь добраться домой.

– Ну и как же она добралась? – с интересом осведомился Пуаро.

Я уставился на него:

– Понятия не имею.

– Поразительно! Вы никогда не задаете нужных вопросов! В результате мы не знаем ничего существенного.

– А вы поезжайте в Кроудин и сами задавайте нужные вопросы, – ехидно посоветовал я.

– В настоящее время это невозможно. На будущей неделе должна состояться чрезвычайно интересная распродажа авторских рукописей.

– Вы все еще поглощены вашим хобби?

– Ну разумеется! – Его глаза заблестели. – Возьмем, к примеру, Джона Диксона Карра, или Картера Диксона, как он иногда себя именует...

Я спасся бегством, прежде чем он успел опомниться. У меня не было ни малейшего желания снова выслушивать лекцию о мастерах детективной литературы.

Следующим вечером я поджидал Дика Хардкасла, сидя на ступеньках перед входом в его дом.

– Это ты, Колин? – спросил он, когда я неожиданно возник из сумрака. – Прямо как с неба свалился!

– Сказав «из ада», ты был бы ближе к истине.

– И давно ты здесь торчишь?

– Всего полчаса.

– Жаль, что ты не мог войти в дом.

– Мог, и без всяких усилий, – с негодованием возразил я. – Ты еще не знаешь, чему учат на нашей работе.

– Тогда почему ты этого не сделал?

– Не хотел снижать твой престиж, – объяснил я. – Куда годится детектив-инспектор, у которого при всем честном народе взламывают дом?

Хардкасл вынул из кармана ключ и открыл дверь.

– Не болтай чепуху и заходи, – сказал он.

Мы вошли в гостиную, и Хардкасл тут же начал разливать напитки.

– Предупредишь, когда будет достаточно.

Я повиновался, правда, не слишком быстро, и мы сели за стол.

– Дело наконец сдвинулось с мертвой точки, – заметил Дик. – Мы установили личность убитого.

– Знаю – я просмотрел подшивки газет. Кто же такой этот Гарри Каслтон?

– Весьма респектабельный джентльмен, зарабатывавший деньги с помощью браков или помолвок с состоятельными и доверчивыми женщинами. Они вручали ему свои сбережения, так как он производил на них впечатление сведущего в финансовых вопросах, а через некоторое время Каслтон преспокойно исчезал.

– На вид он не походил на человека такого сорта, – сказал я, вспомнив внешность убитого.

– Респектабельный облик ему только помогал.

– И его никогда не привлекали к суду?

– Нет. Мы сделали запросы, но получить о нем информацию было нелегко. Он часто менял имена. И хотя в Скотленд-Ярде считают, что Гарри Каслтон, Рэймонд Блэр, Лоуренс Далтон и Роджер Байрон – одно и то же лицо, они не могут этого доказать. Как ты, конечно, понимаешь, женщины предпочитали терять деньги, чем признаваться в своей глупости. Этот тип менял имена как перчатки, появлялся тут и там, но был совершенно неуловим. Например, Роджер Байрон исчезал из Саутенда, а Лоуренс Далтон начинал действовать в Ньюкасле. Он избегал фотографироваться, хотя его возлюбленные страстно желали получить его изображение. Все это происходило очень давно, пятнадцать-двадцать лет назад. После этого Каслтон исчез – распространился слух о его смерти, но некоторые говорили, будто он за границей...

– Короче говоря, о нем ничего не знали до тех пор, пока его не нашли мертвым на ковре гостиной мисс Пебмарш, – резюмировал я.

– Вот именно.

– Это открывает новые возможности.

– Безусловно.

– Месть обманутой женщины? – предположил я.

– Не исключено. Некоторые женщины ничего не забывают.

– А если такая женщина вдобавок ослепла – одно несчастье за другим...

– Это только предположение, которое пока ничем не подтверждено.

– Хорошо еще, что вовремя подвернулась эта миссис... как ее... Мерлина Риваль. Язык сломаешь! Вряд ли это настоящее имя.

– Ее настоящее имя Флосси Гэпп. А Мерлину Риваль она просто выдумала – такое имя удобно для ее образа жизни.

– А кто она такая? Проститутка?

– Ну, не профессиональная...

– Выражаясь тактично, леди легкого поведения?

– Я бы сказал, что она добрая женщина, которая не любит отказывать друзьям. Себя она охарактеризовала как бывшую актрису, иногда подрабатывающую «хозяйкой» на вечеринках. Звучит вполне благопристойно.

– И ей можно верить?

– По-моему, да. Она опознала труп без колебаний.

– Прямо благословение божье.

– Конечно. Я уже начал отчаиваться. Если бы ты знал, сколько женщин заявляли, будто узнали на фотографии своего мужа! Теперь мне кажется, что для опознания собственного супруга требуются незаурядные умственные способности. Возможно, миссис Риваль знает о муже куда больше, чем говорит.

– А сама она не была замешана ни в каком преступлении?

– В полиции на нее нет никаких данных. Хотя думаю, что у нее были и, возможно, есть и теперь сомнительные друзья. А так – ничего серьезного.

– Как насчет часов?

– Миссис Риваль говорит, что ни разу их не видела. По-моему, это правда. Мы проследили их происхождение. Позолоченные и фарфоровые часы были проданы на рынке Портобелло какому-то американскому туристу – хозяин лотка говорит, что женщине, а его жена – что мужчине. Ни он, ни она не помнят, как выглядел покупатель. Ты же знаешь, что собой представляет Портобелло по субботам. Там полно народу, в том числе американцев. Серебряные часы прислал туда же серебряных дел мастер из Борнмута. Хозяйка говорит, что их купила какая-то женщина для своей маленькой дочки – она помнит только то, что женщина была высокая и в зеленой шляпе.

– А четвертые часы – те, которые исчезли?

– Нет комментариев, – ответил Хардкасл.

Я хорошо знал, что он имеет в виду.

Я остановился в грязном маленьком отеле около вокзала. Единственное, что можно было сказать в его защиту, – это что там подавали недурную жареную рыбу. Ну и конечно, что цена была не слишком высокой.

На следующее утро в десять часов я позвонил в секретарское бюро «Кавендиш» и сказал, что мне нужна машинистка-стенографистка для перепечатки делового контракта и стенографирования нескольких писем. Я назвался мистером Дугласом Везерби и сообщил, что остановился в отеле «Кларендон» (как правило, захудалые гостиницы имеют величественные названия). Выяснив, свободна ли мисс Шейла Уэбб, я попросил прислать ее, сказав, что мне очень рекомендовал эту девушку один мой друг.

Мне повезло – Шейла была свободна до полудня. Я заявил, что это меня устраивает, так как к тому времени мы успеем все закончить.

Спрятавшись за вращающимися дверями отеля, я поджидал Шейлу. Когда она появилась, я шагнул вперед и представился:

– Мистер Дуглас Везерби, к вашим услугам.

– Так это вы звонили?

– Совершенно верно.

– Как вы могли... – Шейла выглядела удрученной.

– А почему бы и нет? Я готов расплатиться с бюро «Кавендиш». Разве имеет значение, если мы потратим ваше дорогостоящее время, сидя в кафе «Лютик» на другой стороне улицы, а не диктуя и печатая тоскливые письма? Давайте лучше выпьем по чашке кофе.

Кафе «Лютик» было обязано своим названием царящему повсюду ядовито-желтому цвету. Столы, стулья, подушки, чашки и блюдца – все резало глаз своим канареечным оттенком.

Я заказал на двоих кофе с пшеничными лепешками. Благодаря раннему часу в кафе почти никого не было.

Официантка, приняв заказ, удалилась, и мы посмотрели друг на друга.

– У вас все в порядке, Шейла?

– Что вы имеете в виду?

Ее глаза с большими темными кругами внизу казались скорее фиолетовыми, чем голубыми.

– У вас были неприятности?

– Как вам сказать... Я думала, вы уехали.

– Так оно и было. Но я вернулся.

– Почему?

– Вы знаете почему.

Девушка потупила глаза.

– Я боюсь его, – сказала она после минутной паузы, показавшейся мне вечностью.

– Кого?

– Вашего друга – инспектора. Он думает... что я убила Эдну и этого человека.

– Это его обычная манера, – успокоил ее я. – Он всегда делает вид, что подозревает допрашиваемого.

– Нет, Колин, вы говорите так только для того, чтобы меня утешить. А он действительно считает, что я в этом замешана.

– Но, дорогая, против вас нет никаких улик. Только потому, что в тот день вас заманили на место преступления...

Шейла прервала меня:

– Он думает, что я нарочно это подстроила, а Эдна догадалась, так как узнала мой голос, когда я звонила в бюро и пыталась выдать себя за мисс Пебмарш.

– А это действительно были вы?

– Конечно нет! Я же говорила, что звонила не я!

– Послушайте, Шейла, что бы вы ни говорили другим, мне вы должны сказать правду.

– Значит, вы мне не верите?

– Да, не верю. Возможно, вы позвонили в бюро по совершенно невинной причине. Кто-то мог попросить вас сделать это, сказав, что это шутка, а вы потом испугались и солгали. Верно?

– Нет, нет, нет! Сколько раз мне нужно это повторять?

– И все-таки, Шейла, что-то вы утаили. Я хочу, чтобы вы мне доверяли. Если Хардкасл в самом деле в чем-то вас подозревает, хотя мне он об этом не говорил...

Шейла снова прервала меня:

– А вы ожидали, что он вам все станет рассказывать?

– Почему бы и нет? Ведь мы почти коллеги.

Официантка принесла заказ. Кофе имел такой же бледный оттенок, как мех норки модной расцветки.

– Я не знала, что вы связаны с полицией, – медленно произнесла Шейла, нервно помешивая кофе.

– Ну, не совсем с полицией. Вообще-то я работаю в несколько иной области. Но я хочу сказать, что Дик ничего не сообщил мне о вас, так как считает меня заинтересованным лицом. А я действительно заинтересованное лицо, и даже более того – я буду поддерживать вас, что бы вы ни сделали. В тот день вы выбежали из дома перепуганная до смерти, и я видел, что вы не притворяетесь. Вы не могли так хорошо играть роль.

– Конечно, я страшно испугалась.

– Только мертвеца или еще чего-нибудь?

– А чего еще я могла бояться?

Я решил играть в открытую:

– Почему вы украли часы с надписью «Розмари»?

– Что вы имеете в виду? Зачем мне красть часы?

– Это я у вас и спрашиваю.

– Я их не брала.

– Вы сказали, что возвращаетесь в гостиную, потому что забыли там перчатки. Но в тот теплый сентябрьский день на вас не было перчаток. Я до сих пор не замечаю, чтобы вы их носили. Значит, вы вернулись, чтобы взять часы. И не лгите мне больше – я знаю, что это сделали вы.

Шейла молча крошила в руках лепешку.

– Хорошо, – наконец заговорила она. – Да, это сделала я. Я взяла часы и спрятала их себе в сумку.

– Но зачем?

– Из-за надписи «Розмари». Это мое имя.

– Разве ваше имя Розмари, а не Шейла?

– И то и другое. Меня зовут Розмари Шейла.

– И это единственная причина? Вы взяли часы только потому, что на них было написано ваше имя?

Шейла чувствовала в моем голосе недоверие, но стояла на своем:

– Я же говорила вам, что испугалась.

Я задумчиво смотрел на нее. Шейла стала для меня дороже всего на свете, но я не строил в ее отношении никаких иллюзий. Она лгала, хотя, возможно, ее вынуждали обстоятельства. По-видимому, ложь была для нее способом борьбы за существование. Ничего не поделаешь, если я люблю Шейлу, то должен принимать ее такой, какая она есть, – должен всегда быть рядом с ней, чтобы поддержать ее в трудную минуту. В конце концов, недостатки есть у всех, и у меня тоже, хотя и не такие, как у Шейлы.

Собравшись с духом, я вновь повел атаку:

– Эти часы принадлежали вам, не так ли?

Шейла открыла рот от изумления:

– Как вы об этом узнали?

– Расскажите мне все.

Сбиваясь от волнения, девушка начала рассказывать. Часы с надписью были у нее с раннего детства и до недавних пор. До шести лет Шейлу именовали не иначе как Розмари, но она терпеть не могла это имя и настаивала, чтобы ее называли Шейлой. В последнее время часы стали барахлить, поэтому она взяла их с собой на работу, чтобы отнести в мастерскую неподалеку от бюро. Но, очевидно, Шейла забыла часы в автобусе или молочной лавке, куда ходила за сэндвичами во время ланча.

– И это произошло перед убийством на Уилбрэхем-Крезент?

– Примерно за неделю до него, – ответила Шейла. – Я не беспокоилась из-за часов, так как они были старые, работали плохо и я все равно вскоре купила бы новые. Когда я вошла в гостиную, – продолжала она, – то не сразу их заметила. Мое внимание было приковано к трупу. Я прикоснулась к нему, а когда выпрямилась, увидела, что мои часы стоят прямо передо мной на столе у камина. Взглянув на свои руки, я увидела кровь... Потом вошла эта женщина, и я от страха забыла обо всем, когда она чуть не наступила на мертвеца. И тогда... тогда я убежала. Мне хотелось только как можно скорее выбраться оттуда.

Я кивнул:

– А потом?

– Я начала думать. Мисс Пебмарш заявила, что не вызывала меня, – значит, кто-то специально заманил меня в этот дом и подсунул туда мои часы. Я сказала, что забыла в гостиной перчатки, вернулась и спрятала часы в сумку. Наверное... я поступила глупо.

– Куда уж глупее, – подтвердил я. – Вообще, Шейла, в некоторых отношениях у вас нет ни капли здравого смысла.

– Но ведь кто-то пытался втянуть меня в эту историю! А открытка? Должно быть, тот, кто ее послал, знает, что я взяла часы. И к тому же на карточке изображен Олд-Бейли. А вдруг мой отец был преступником?

– Что вы знаете о ваших родителях?

– И отец и мать погибли в автомобильной катастрофе, когда я была маленьким ребенком. Так мне говорила тетя. Но она никогда ничего не рассказывала о родителях. А когда я начинала спрашивать, иногда отвечала совсем не то, что говорила раньше. Поэтому мне всегда казалось, что тут что-то не так.

– Продолжайте.

– Я подумала, что, может быть, отец и мать были преступниками – возможно, даже убийцами. Ведь детям не говорят: «Твои родители умерли, и я ничего не могу о них рассказать», если только в их жизни не было чего-нибудь ужасного.

– И поэтому вы стали придумывать разные ужасы. А может быть, вы просто незаконнорожденная?

– Я думала и об этом. Люди часто скрывают такие вещи от детей. Это очень глупо. Гораздо лучше рассказать им всю правду. Какое это имеет значение в наши дни? Но я ведь до сих пор не знаю, что за всем этим кроется. Почему меня назвали Розмари? Ведь это не семейное имя. Розмарин – символ воспоминания, верно?

– Может быть, очень приятного воспоминания, – заметил я.

– Да, конечно... Но я чувствую, что это не так. Как бы то ни было, после того, как инспектор в тот день допрашивал меня, я начала думать. Почему кто-то хотел заманить меня в этот дом вместе с убитым? Или сам убитый заманил меня туда? Может, это был мой отец и он хотел, чтобы я что-нибудь для него сделала? А потом кто-то вошел и убил его, причем с самого начала собирался свалить убийство на меня? Я окончательно запуталась. Казалось, все направлено на то, чтобы обвинить меня в убийстве. Я оказалась рядом с трупом, и мои часы каким-то образом очутились там же. Одним словом, я запаниковала и наделала глупостей.

– Во всем виноваты многочисленные триллеры, которые вы перепечатывали, – сказал я. – А что вы думаете об Эдне? У вас есть какая-нибудь идея насчет того, что ей пришло в голову? Почему она пришла к вам домой, хотя каждый день могла спокойно побеседовать с вами в бюро?

– Понятия не имею. Не может быть, чтобы она думала, будто я как-то связана с убийством.

– Возможно, она что-то случайно подслушала и сделала ошибочный вывод?

– Уверяю вас, подслушивать было нечего.

Но я даже теперь не мог до конца поверить Шейле.

– У вас есть какие-то личные враги? Отвергнутые молодые люди или завистливые девушки, затаившие против вас злобу?

Я сам понимал, что мой вопрос звучит весьма неубедительно.

– Конечно нет, – ответила Шейла.

Я все еще не разобрался в фантастической истории с часами. Что означает число «413»? Почему его написали на открытке вместе со словом «ПОМНИ!», если это не имеет отношения к адресату?

Вздохнув, я оплатил счет и поднялся.

– Не беспокойтесь, – сказал я, понимая, что эти слова – самые бессмысленные на всех языках мира. – Частное сыскное агентство Колина Лэма идет по следу. Все кончится хорошо, мы поженимся и будем жить долго и счастливо практически без гроша в кармане. Между прочим, – спросил я, хотя знал: лучше было закончить речь на этой романтической ноте, но частное сыскное агентство Колина Лэма не давало мне покоя, – между прочим, что вы сделали с этими часами? Спрятали их в ящик для чулок?

После небольшой паузы Шейла ответила:

– Я выбросила их в мусорный ящик соседнего дома.

Я был удовлетворен. Просто и эффективно. Возможно, я недооценивал Шейлу.

Когда Шейла ушла, я вернулся в «Кларендон», упаковал свой чемодан и оставил его у портье. В таких отелях всегда стараются, чтобы вы освободили номер до полудня.

Затем я снова вышел на улицу. Мой маршрут проходил мимо полицейского участка, куда я вошел после минутного колебания. Я застал Хардкасла в тот момент, когда он, нахмурившись, разглядывал какое-то письмо.

– Сегодня вечером я снова уезжаю, Дик, – сообщил я. – Возвращаюсь в Лондон.

Он задумчиво посмотрел на меня:

– Хочешь, я дам тебе совет?

– Нет, – поспешно ответил я.

Но Хардкасл не обратил на это никакого внимания. Когда люди хотят давать советы, они не принимают в расчет возражений.

– На твоем месте я бы уехал и больше не возвращался. Так будет для тебя лучше всего.

– Никто не может знать, что для другого лучше всего.

– Сомневаюсь в этом.

– Я должен сказать тебе кое-что, Дик. Как только я выполню свое задание, я уйду с этой работы. По крайней мере, думаю, что уйду.

– Почему?

– Я похож на старомодного викторианского священника. У меня сомнения.

– Дай себе срок.

Я не совсем понял, что он имеет в виду, поэтому переменил тему, спросив Хардкасла, что он рассматривал с таким вниманием.

– Прочти это. – Дик протянул мне письмо, которое изучал.

– У нее красивый размашистый почерк, – заметил я, – хотя я терпеть не могу красные чернила. А у покойника был шрам?

– Да, и на том же месте, что она упоминает.

– Она не заметила его, когда ей показали труп?

Хардкасл покачал головой:

– Чтобы увидеть шрам, нужно слегка отогнуть ухо.

– Тогда все в порядке. Только лишняя подтверждающая деталь. Не пойму, что тебя мучает.

– Черт бы побрал это дело! – мрачно произнес Дик. – Послушай, ты не собираешься заглянуть к твоему французскому или бельгийскому приятелю, когда будешь в Лондоне?

– Возможно. А в чем дело?

– Я говорил о нем главному констеблю, и он сказал, что хорошо помнит его в связи с убийством девочки из скаутского отряда. Мне было велено оказать ему самое радушное гостеприимство, если он решит наведаться сюда.

– Можешь на это не рассчитывать, – отозвался я. – В последние дни Пуаро не двигается с места.

Было четверть первого, когда я позвонил в дверь дома 62 по улице Уилбрэхем-Крезент. Мне открыла миссис Рэмзи.

– Что вам угодно? – спросила она, почти не поднимая на меня глаз.

– Могу я с вами поговорить? Возможно, вы не помните, но я был здесь дней десять назад.

Женщина внимательно посмотрела на меня и слегка нахмурилась:

– Вы приходили с полицейским инспектором, не так ли?

– Совершенно верно, миссис Рэмзи. Вы позволите мне войти?

– Разумеется. Разве можно не впустить полицейского?

Миссис Рэмзи проводила меня в гостиную, указала на стул и села напротив. Несмотря на резкие нотки в голосе, в ее поведении ощущалась какая-то апатия, которую я не замечал ранее.

– Сегодня у вас спокойно, – сказал я. – Наверное, мальчики уже в школе?

– Да, поэтому в доме так тихо. Полагаю, вы хотите задать мне несколько вопросов по поводу очередного убийства? Девушки, задушенной в телефонной будке?

– Не совсем так. Видите ли, я вообще-то не связан с полицией.

Миссис Рэмзи казалась слегка удивленной:

– Но я думала, что вы сержант... э-э... Лэм, не так ли?

– Моя фамилия действительно Лэм, но я работаю в несколько иной области.

Безразличие женщины как рукой сняло. Она бросила на меня быстрый тревожный взгляд:

– Я вас слушаю.

– Ваш муж все еще за границей?

– Да.

– Он уехал уже давно и очень далеко, верно, миссис Рэмзи?

– Что вы об этом знаете?

– Короче говоря, ваш муж находится за железным занавесом?

Несколько секунд она молчала, потом ответила спокойно и равнодушно:

– Да, вы абсолютно правы.

– Вы знали, что он едет туда?

– Более-менее. – Помолчав, она добавила: – Он хотел, чтобы я приехала к нему.

– Он уже давно обдумывал этот план?

– Полагаю, что да. До последнего времени муж ничего мне не говорил.

– Но вы не разделяете его взгляды?

– Когда-то разделяла. Хотя вы, должно быть, сами все знаете. В таких случаях вы ведь всегда все тщательно проверяете – копаетесь в прошлом, выясняете, кто был членом партии, кто сочувствующим и так далее.

– Вы могли бы сообщить нам полезные сведения, – заметил я.

Миссис Рэмзи покачала головой:

– Я не могу этого сделать. Именно не могу, а не не хочу. Видите ли, муж никогда не говорил мне ничего определенного, да я и сама не хотела ничего знать. Я устала от такой жизни! Когда Майкл сказал, что хочет покинуть Англию и обосноваться в Москве, это меня не удивило. Но я должна была решить, что мне делать.

– И вы решили остаться здесь, потому что не вполне сочувствуете целям вашего мужа?

– Нет, дело не в том. Мое решение было вызвано сугубо личными мотивами. Я уверена, что ими руководствуются женщины во всем мире, если только они не фанатички. Да, я знаю, что женщина может быть очень фанатичной, но я не из таких. Мои взгляды никогда не выходили за пределы умеренно левых.

– Ваш муж был замешан в деле Ларкина?

– Не знаю. Может, и был. Он никогда мне об этом не рассказывал. – Внезапно миссис Рэмзи заговорила быстро и взволнованно: – Объяснимся начистоту, мистер Лэм, кто бы вы ни были на самом деле – пусть даже волк в овечьей шкуре. Я любила своего мужа – любила достаточно сильно, даже чтобы уехать с ним в Москву, независимо от того, разделяю я его политические убеждения или нет. Но он хотел, чтобы я взяла с собой мальчиков, и я отказалась. Я решила остаться с ними здесь. Не знаю, увижу ли я когда-нибудь Майкла. Он выбрал свою дорогу, а мне пришлось выбирать свою. Но одну вещь я знаю твердо. Я хочу, чтобы мои сыновья росли в своей стране. Они англичане и пусть воспитываются как обычные английские мальчики.

– Понятно.

– Думаю, мне больше нечего вам сообщить. – Миссис Рэмзи поднялась.

– Наверное, это был трудный выбор, – мягко сказал я. – Мне вас очень жаль.

Почувствовав симпатию в моем голосе, женщина печально улыбнулась:

– Возможно, вы в самом деле меня жалеете... Я понимаю – на вашей работе волей-неволей приходится действовать людям на нервы, стараясь узнать, что они чувствуют или думают. Конечно, для меня это был тяжелый удар, но худшее уже позади... Теперь надо решить, что делать, куда идти, оставаться в этом городе или нет... Я хочу устроиться на работу. Мне приходилось работать секретарем. Может, я начну ходить на курсы повышения квалификации в машинописи и стенографии.

– Только не идите в бюро «Кавендиш», – предупредил я.

– Почему?

– С девушками, которые там работают, происходят серьезные неприятности.

– Если вы думаете, что я что-то об этом знаю, то вы ошибаетесь.

Пожелав ей удачи, я откланялся. У миссис Рэмзи я не узнал ничего полезного, да я на это и не надеялся. Просто надо же когда-то свести концы с концами...

Выйдя за калитку, я едва не столкнулся с миссис МакНотон. Она несла в руке хозяйственную сумку и, казалось, едва держалась на ногах.

– Позвольте вам помочь, – предложил я и взял у нее сумку. Она вцепилась в нее мертвой хваткой, но, вглядевшись в меня, разжала руку.

– А, вы тот самый молодой человек из полиции, – сказала миссис МакНотон. – Я вас сразу не узнала.

Я тащил поклажу до ее дверей, а она, пошатываясь, тащилась за мной. Сумка была необычайно тяжелой. Интересно, чем она набита? Картошкой?

– Не звоните, – предупредила миссис МакНотон. – Дверь не заперта.

Очевидно, на Уилбрэхем-Крезент вообще было не принято запирать двери.

– Ну, как идут ваши дела? – осведомилась миссис МакНотон. – Кажется, он весьма неудачно женился.

Я не понял, о ком идет речь.

– Я имею в виду нашего таинственного незнакомца, – объяснила женщина. – Когда я ходила на дознание, то видела эту миссис Риваль. Выглядит как обыкновенная потаскушка. По-моему, смерть мужа ее не слишком огорчила.

– Миссис Риваль не видела его пятнадцать лет, – заметил я.

– Мы с Энгусом женаты уже двадцать. – Она вздохнула. – Это немалый срок. Энгус совсем помешался на садоводстве, когда бросил университет. Прямо не знаю, что с ним делать...

В это время из-за угла дома появился мистер МакНотон с лопатой в руке:

– А, ты уже вернулась, дорогая. Дай-ка мне сумку.

– Отнесите ее на кухню, – поспешно попросила меня миссис МакНотон, подтолкнув локтем. – Там корнфлекс, яйца и дыня, – сказала она, повернувшись к мужу и весело улыбаясь.

Когда я положил сумку на кухонный стол, в ней что-то звякнуло.

Корнфлекс, как же! Во мне мигом пробудились шпионские инстинкты. В сумке под желатином лежали три бутылки виски.

Теперь я понял, почему миссис МакНотон была так весела и нетвердо держалась на ногах. Возможно, по этой причине ее муж и бросил кафедру.

Очевидно, сегодняшнее утро было предназначено для свиданий с обитателями Уилбрэхем-Крезент. Идя в сторону Олбани-роуд, я встретил мистера Блэнда. Он также пребывал в хорошем настроении и сразу меня узнал.

– Как поживаете? Как ваше преступление? Наконец-то установили личность убитого. Кажется, он скверно обошелся с женой? Между прочим, простите за нескромный вопрос, но вы не из местных?

Я уклончиво ответил, что приехал из Лондона.

– Значит, этим делом заинтересовался Скотленд-Ярд?

– Как вам сказать, – замялся я.

– Понимаю. Не хотите выносить сор из избы. Кстати, вы были на дознании?

Я объяснил, что ездил за границу.

– Я тоже, мой мальчик! – И мистер Блэнд шутливо подмигнул.

– В веселый Париж? – осведомился я, подмигивая в ответ.

– Увы, нет. Ездил на денек в Булонь. – Он подтолкнул меня локтем, как ранее миссис МакНотон. – Поехал без жены – в компании очаровательной блондинки. Прекрасно провел время.

– Неплохое деловое путешествие, – заметил я, и мы оба рассмеялись, как подобает светским волокитам.

Мистер Блэнд направился к дому 61, а я зашагал в сторону Олбани-роуд.

Я был недоволен собой. Как говорил Пуаро, из соседей можно было вытянуть гораздо больше. То, что никто ничего не видел, выглядело просто неестественным. Может быть, Хардкасл задавал неверные вопросы. Но я не мог придумать лучшие. Свернув на Олбани-роуд, я составил в уме перечень вопросов, требующих немедленного разрешения. Выглядел он следующим образом:

Я снова свернул налево. Теперь я оказался как раз в том месте Уилбрэхем-Крезент, где проходил девятого сентября. Может быть, зайти к мисс Пебмарш? Позвонить и сказать... а собственно, что сказать?

Заглянуть к мисс Уотерхаус? Но с ней мне также не о чем говорить.

Тогда к миссис Хемминг? В данном случае вопрос о теме разговора не имеет значения – все равно она не станет слушать собеседника, а будет без умолку трещать сама. Но вдруг в ее болтовне, какой бы бессмысленной она ни была, скользнет нечто важное?

Я шагал по улице, считая номера домов. Может быть, покойный мистер Карри делал то же самое, пока не дошел до дома, куда намеревался нанести визит?

Еще никогда Уилбрэхем-Крезент не выглядела более чопорной. Мне хотелось воскликнуть: «Если бы эти камни могли говорить!» (Это была излюбленная цитата Викторианской эпохи.) Но ни кирпичи, ни известка, ни штукатурка не обладают даром речи. Уилбрэхем-Крезент хранила молчание. По-видимому, старомодной, захолустной и довольно обшарпанной улице не нравились путники, которые сами не знают, что ищут.

Уилбрэхем-Крезент была пуста. Лишь иногда попадались мальчишки на велосипедах и женщины с хозяйственными сумками. Домá можно было бальзамировать, как мумии, потому что в них не было заметно никаких признаков жизни. Я понимал причину этого безмолвия. Было около часу дня, а это священное время по английским традициям предназначалось для дневного приема пищи. Только изредка, в окнах без занавесок, я видел одного или двух человек, сидящих за обеденным столом. Либо окна были прикрыты нейлоновыми сетками, сменившими некогда популярные ноттингемские кружева, либо люди вкушали пищу в обставленной по-современному кухне, согласно моде шестидесятых годов.

Мне пришло в голову, что час дня – отличное время для убийства. Интересно, подумал ли об этом и наш убийца? Было ли это частью его плана? Наконец я дошел до дома 19.

Подобно всем умственно отсталым представителям местного населения, я остановился и уставился на него. Вокруг не было ни единого человеческого существа.

«Ни соседей, – уныло подумал я, – ни смышленых наблюдателей».

Внезапно я ощутил резкую боль в плече. Я ошибся. Здесь были соседи, которые могли бы принести пользу, умей они говорить. Тот самый рыжий кот, который сидел на воротах дома 20 девятого сентября, теперь находился на том же месте. Отодвинув когтистую лапу, вцепившуюся мне в плечо, я обратился к неожиданному собеседнику:

– Если бы кошки могли говорить!

Рыжий кот разинул пасть, издав звучное и мелодичное «мяу».

– Я знаю, дружище, что ты можешь говорить не хуже меня, – продолжал я. – Но мы не понимаем языка друг друга. Ты ведь сидел здесь в тот день. Не видел ли ты, как кто-нибудь вошел в этот дом или вышел из него? А может быть, киса, ты вообще все знаешь о происшедшем?

Коту, по-видимому, не понравилось мое фамильярное обращение, так как он повернулся ко мне задом и стал вращать хвостом.

– Простите, ваше величество, – извинился я.

Кот бросил на меня через плечо презрительный взгляд и начал усердно умываться.

«Сосед, нечего сказать!» – с досадой подумал я. Что и говорить, с соседями на Уилбрэхем-Крезент было из рук вон плохо. Нам с Хардкаслом подошли бы старые леди, которые постоянно сплетничали, подслушивали, подглядывали и проводили жизнь в надежде узнать какие-нибудь скандальные новости. Но, к сожалению, старые леди такого сорта вымерли, а оставшиеся в живых наслаждались комфортом в домах для престарелых или годами торчали в больницах, где не хватало коек для настоящих больных, вместо того чтобы сидеть дома под опекой верных слуг или бедных родственников. Да, это серьезная потеря для уголовного розыска.

Я бросил взгляд на другую сторону улицы. Но там не могло идти речи ни о каких соседях. Вместо аккуратного ряда домиков на меня смотрела оттуда серая бетонная стена. Однако эта мрачная громада являла собой человеческий улей, населенный рабочими пчелами, которые улетали на целые дни и лишь вечерами возвращались домой, чтобы искупать малышей или, подкрасившись, выйти на улицу, на сей раз для встреч с молодыми людьми. Глядя на унылое многоквартирное здание, я почти с теплым чувством подумал об увядающей викторианской элегантности Уилбрэхем-Крезент.

Внезапно я заметил вспышку, мелькнувшую где-то на уровне средних этажей. Это заинтересовало меня, и я начал наблюдать. Вспышка повторилась. В открытом окне я увидел человеческое лицо, чем-то частично прикрытое. Вспышка повторилась в третий раз. С решительным видом я сунул руку в карман, где всегда держу немало полезных вещей. Среди них маленький липкий пластырь, несколько безобидных на вид инструментов, которые способны открыть любую дверь, небольшая коробочка с серым порошком и этикеткой, отнюдь не соответствующей ее содержимому, аппарат для вдувания этого порошка и еще несколько вещиц, назначение которых большинству было бы совершенно непонятно. В их числе была и карманная подзорная труба для наблюдения за птицами, правда, небольшой мощности, но вполне пригодная в данной ситуации. Я вытащил ее и поднес к глазу.

В окне находилась маленькая девочка. Я разглядел даже длинную косу, свесившуюся через плечо. В руках она держала театральный бинокль и с лестным для меня вниманием наблюдала за мной. Хотя, возможно, она выбрала меня в силу отсутствия других, более интересных объектов.

В этот момент на улице появился старый, но все еще импозантный «Роллс-Ройс». За рулем сидел пожилой шофер. Выглядел он так же величественно, как и автомобиль, и так же был потрепан жизнью. Шофер проехал мимо меня с таким торжественным видом, словно возглавлял целую процессию автомашин. Я заметил, что моя маленькая наблюдательница направила бинокль на него. Созерцая эту сцену, я задумался.

Я всегда был убежден, что если ждать достаточно долго, то рано или поздно вам повезет. Что-то, чего вы до сих пор не принимали в расчет или вовсе не могли себе представить, обязательно случается. Возможно, именно это происходило сейчас со мной. Снова посмотрев на мрачное здание, я постарался запомнить местонахождение интересующего меня окна. Оно находилось на четвертом этаже. Я зашагал по улице, дойдя до широкой подъездной аллеи, окруженной газоном и клумбами.

Далее я действовал по намеченному плану: пошел по аллее к дому, внезапно остановился, с испуганным видом посмотрел наверх, потом наклонился над травой, притворяясь, будто что-то разыскиваю, и наконец выпрямился, сделав вид, что сунул в карман какой-то предмет. После этого я направился к подъезду.

В любое другое время можно было рассчитывать на лифтера, но в священный промежуток между часом и двумя холл был пуст. Правда, в глаза бросался звонок с надписью «ЛИФТЕР», но я им не воспользовался. Войдя в кабину, я нажал кнопку четвертого этажа. Оставалось найти место назначения.

Запомнить местоположение нужной комнаты снаружи достаточно просто, но найти ее же внутри дома не так легко. Однако у меня было немало опыта в подобного рода мероприятиях, поэтому я не сомневался, что нашел именно нужную мне дверь. На счастье или на беду, квартира имела номер 77.

«Семерки всегда к удаче, – решил я. – Вперед!» Я позвонил и стал ожидать дальнейших событий.

Через несколько секунд дверь открылась.

Высокая розовощекая блондинка скандинавского типа, одетая в яркое платье, вопрошающе смотрела на меня. По следам муки на руках и даже на носу я догадался, чем она занималась.

– Простите, – начал я, – но здесь, кажется, живет маленькая девочка. Она уронила из окна одну вещицу.

Девушка растерянно улыбалась. Она явно не была сильна в английском языке.

– Простите, что вы сказали?

– Здесь живет маленькая девочка?

– Да-да. – Блондинка кивнула.

– Она уронила кое-что из окна. – Свои слова я подкрепил выразительной жестикуляцией. – Я поднял это и принес сюда.

Я протянул ей серебряный фруктовый нож. Девушка с удивлением смотрела на него:

– Я никогда его не видела...

– Вероятно, вы заняты на кухне, – сочувственно заметил я.

– Да-да, я готовила... – Она энергично кивнула.

– Не хочу вам мешать, – продолжал я. – Только позвольте вернуть ножик девочке.

Казалось, девушка меня поняла. Она пересекла холл и открыла дверь. Я очутился в уютно меблированной гостиной. У окна стояла кушетка, на которой сидела девочка лет девяти-десяти с ногой в гипсе.

– Этот джентльмен... он сказал, что ты уронила... – начала девушка.

К счастью, в этот момент из кухни запахло горелым. Моя провожатая издала испуганный возглас:

– Простите, пожалуйста!..

– Вы идите, – искренне посоветовал я ей. – Я сам все улажу.

Девушка с готовностью удалилась. Я закрыл за собой дверь и подошел к кушетке.

– Привет, – весело поздоровался я.

– Здравствуйте, – ответила девочка, продолжая внимательно изучать меня, что, должен признаться, несколько действовало на нервы. Она была довольно некрасивым ребенком с гладкими, мышиного цвета волосами, заплетенными в две косички, выпуклым лбом, выдающимися скулами и парой смышленых серых глаз.

– Меня зовут Колин Лэм, – представился я. – А тебя?

Она тут же сообщила требуемую информацию:

– Джеральдина Мэри Александра Браун.

– Боже мой! – воскликнул я. – Сколько имен! Как тебя обычно называют?

– Джеральдина. Иногда Джерри, но мне это не нравится. И папа тоже не любит сокращений.

Я давно заметил, что с детьми иметь дело гораздо легче, чем со взрослыми. Любой взрослый человек сразу спросил бы, что мне нужно. Джеральдина была готова начать беседу, не задавая глупых вопросов. Она скучала в одиночестве, и появление любого посетителя было для нее приятной новостью. Покуда я не проявил себя скучным и неинтересным парнем, девочка не возражала болтать со мной.

– Твоего папы, наверное, сейчас нет дома? – спросил я.

Она ответила так же быстро и подробно, как на предыдущий вопрос:

– Папа работает на машиностроительном заводе Картингхейвена в Бивербридже. Это в пятнадцати милях отсюда.

– А твоя мама?

– Мама умерла, – сказала Джеральдина, не проявляя особого горя. – Она умерла, когда мне было только два месяца. Самолет, на котором мама летела из Франции, разбился, и все пассажиры погибли.

Джеральдина не без удовлетворения сообщила эти подробности. Дети всегда немного гордятся, если кто-нибудь из их родственников погиб в результате сокрушительной катастрофы.

– Понятно. А кто эта девушка? – Я покосился в сторону двери.

– Это Ингрид. Она приехала из Норвегии. У нас она живет только две недели. Я учу ее английскому, так как она его почти не знает.

– А Ингрид учит тебя норвежскому?

– Редко, – созналась Джеральдина.

– Тебе она нравится?

– Да, она хорошая. Правда, иногда Ингрид готовит довольно странные кушанья. Знаете, она любит сырую рыбу.

– Я тоже ел сырую рыбу, когда был в Норвегии, – сказал я. – Иногда это очень вкусно.

Судя по лицу Джеральдины, она сильно в этом сомневалась.

– Сегодня Ингрид пытается испечь пирог из патоки, – сообщила девочка.

– Неплохо.

– Вообще-то да. Я люблю пирог из патоки. – Она вежливо осведомилась: – Вы пришли к нам на ланч?

– Не совсем. Просто я шел по улице, и мне показалось, что ты уронила что-то из окна.

– Я?

– Да. – Я протянул ей серебряный фруктовый нож.

Джеральдина посмотрела на него сначала недоверчиво, потом одобрительно:

– Хорошая штука. Что это такое?

– Это фруктовый нож. – Я раскрыл его.

– Им что, снимают кожуру с яблок?

– Вот именно.

Джеральдина вздохнула:

– Это не мой. А почему вы подумали, что я его уронила?

– Ну, ты выглядывала из окна и...

– Я все время смотрю в окно, – сказала Джеральдина. – Я упала и сломала ногу.

– Вот беда!

– Да, верно. К тому же это было совсем не интересно. Я выходила из автобуса, а он вдруг поехал. Первые дни было очень больно, но теперь уже все прошло.

– Должно быть, тебе скучно целыми днями сидеть дома, – заметил я.

– Конечно. Но папа приносит мне всякие интересные вещи: пластилин, книжки, цветные карандаши, картинки-загадки. А когда они мне надоедают, я смотрю в окно в эту штуку. – Она с гордостью показала маленький театральный бинокль.

– Можно посмотреть? – попросил я.

Отрегулировав бинокль соответственно моему зрению, я выглянул в окно:

– Да, хорошая вещь.

Бинокль в самом деле был превосходный. Папа Джеральдины, если это он снабдил им дочь, не жалел денег. В бинокль можно было четко рассмотреть и дом 19, и все соседние дома. Я вернул его девочке.

– Отличная вещь, – снова похвалил я. – Высший класс.

– Еще бы, – отозвалась Джеральдина. – Это не какая-нибудь игрушка для маленьких. У меня еще кое-что есть. Смотрите. – Она показала мне маленькую книжицу. – Сюда я записываю разные вещи. Например, сколько машин проезжает мимо за день.

– Неплохое занятие, – одобрил я.

– Да. Но, к сожалению, иногда машин бывает так много, что я не успеваю все записать.

– Наверное, ты все знаешь о тех домах и о людях, которые там живут, – как бы мимоходом произнес я.

– Конечно знаю, – тотчас же ответила Джеральдина. – Правда, я не знаю, как их зовут, поэтому дала им прозвища.

– Очевидно, забавные, – предположил я.

– Вон там живет Маркиза Карабас, – показала девочка. – Вы читали «Кота в сапогах»? У нее сад весь зарос деревьями и полным-полно кошек.

– С одним котом я только что беседовал, – сообщил я.

– Знаю, я вас видела, – кивнула Джеральдина.

– У тебя, вероятно, превосходное зрение, – похвалил я. – Ты все замечаешь.

Девочка довольно улыбнулась. Дверь открылась, и в комнату вбежала запыхавшаяся Ингрид:

– Ну как, все в порядке?

– Да, в порядке, – решительно отозвалась Джеральдина. – Тебе незачем было беспокоиться, Ингрид. Продолжай печь пирог. – Девочка сделала выразительный жест рукой.

– Ладно, пойду на кухню. Как хорошо, что у тебя гость!

– Когда Ингрид готовит новое кушанье, она всегда нервничает, – объяснила Джеральдина. – Из-за этого мы часто едим гораздо позже, чем надо. Очень хорошо, что вы пришли и отвлекаете меня, – тогда я перестаю думать о еде.

– Расскажи мне что-нибудь о людях, живущих в тех домах, – попросил я. – Все, что тебе удалось там увидеть. Кто живет в том чистеньком домике?

– Там живет одна слепая женщина. Она совсем ничего не видит, а ходит как будто зрячая. Мне говорил про нее наш лифтер Гарри. Он очень славный, всегда рассказывает столько интересного. Гарри и про убийство мне рассказал.

– Про убийство? – переспросил я, притворяясь удивленным.

Джеральдина кивнула. Ее глаза блеснули при мысли, что сейчас она сообщит действительно важную новость.

– В том доме произошло убийство. Практически я его видела.

– Как интересно!

– Конечно! Я никогда раньше не видела убийства – вернее, места, где оно произошло.

– А что именно ты видела?

– Не так уж много. В это время дня на улице вообще мало народу. Самое интересное было, когда кто-то выбежал из дома, громко крича. Тогда я сразу поняла, что что-то случилось.

– А кто кричал?

– Девушка. Молодая и довольно красивая. В это время по улице проходил молодой человек. Она подбежала к нему и вцепилась в него – вот так. – Джеральдина сделала соответствующий жест и внезапно пристально на меня посмотрела. – Знаете, этот молодой человек очень похож на вас.

– Должно быть, у меня есть двойник, – пошутил я. – Что же случилось дальше? Все это очень увлекательно.

– Ну, он посадил девушку на землю, а сам побежал в дом. Тогда Император – рыжий кот, я всегда его так называю, потому что у него гордый вид, – перестал умываться и начал оглядываться по сторонам. Потом мисс Пика из дома 18 вышла на крыльцо и тоже начала осматриваться.

– Мисс Пика?

– Я называю ее так, потому что она прямая, как пика. У нее есть брат, и она все время к нему пристает.

– Продолжай, – с интересом сказал я.

– Ну, молодой человек опять вышел... А вы уверены, что это не были вы?

– У меня довольно обычная внешность, – скромно промолвил я. – Таких, как я, тысячи.

– Наверное, вы правы, – согласилась Джеральдина, не к чести для моего облика. – Значит, тот человек пошел к телефонной будке и позвонил. Вскоре приехала полиция. Очень много полицейских. – Глаза девочки возбужденно блеснули. – Они вынесли труп и положили его в санитарную машину. Конечно, там стояло и глазело полно народу. Гарри – наш лифтер – тоже был там. Он потом обо всем мне рассказал.

– А он рассказал тебе, кто был убит?

– Гарри говорил, что какой-то мужчина и что никто не знал его имени.

Я горячо молился, чтобы в этот момент не вошла Ингрид с пирогом из патоки или каким-нибудь другим деликатесом.

– Давай вернемся немного назад. Расскажи, что происходило раньше. Ты видела, как тот мужчина, которого убили, подошел или подъехал к этому дому?

– Нет, не видела. Думаю, он был там все время.

– Ты имеешь в виду, что он там жил?

– Нет, там никто не живет, кроме мисс Пебмарш.

– Так ты знаешь ее настоящее имя?

– Да, потому что оно было в газетных статьях об убийстве. А девушку, которая кричала, зовут Шейла Уэбб. Гарри рассказал мне, что убитого мужчину звали мистер Карри. Забавное имя, правда? Похоже на кушанье[55]. А потом произошло второе убийство! Не в тот же самый день – позже, в телефонной будке на этой же улице. Она видна из окна, если высунуться и повернуть голову вправо. Если бы я знала, что это случится, то обязательно бы высунулась. Но я, к сожалению, не знала, поэтому ничего не видела. В то утро, как и вообще в последние дни, толпа стояла и глазела на дом. По-моему, это глупо, верно?

– Да, – согласился я. – Очень глупо.

В это время в дверях появилась Ингрид.

– Я скоро приду, – сообщила она и снова удалилась.

– Ну ее, – недовольно сказала Джеральдина. – Вечно она опаздывает с едой. Хорошо, что папа вечером ходит в ресторан и приносит мне что-нибудь оттуда. Конечно, не настоящий обед – только рыбу или что-то вроде этого. – Ее голос стал тоскливым.

– А когда у тебя обычно ланч, Джеральдина?

– Вы хотите сказать, обед? Я ведь вечером не обедаю, а ужинаю. Ну, обед у меня в то время, когда Ингрид успевает его приготовить. Утром она успевает вовремя, потому что папа сердится из-за опозданий, но днем мы обедаем когда как. Ингрид говорит, что есть надо не в какое-нибудь определенное время, а когда еда готова.

– Ну что ж, это весьма удобно для нее, – улыбнулся я. – А когда ты обедала в день убийства?

– В двенадцать. Понимаете, Ингрид иногда ходит в кино или в парикмахерскую. Тогда миссис Перри приходит посидеть со мной. Вообще-то она ужасная женщина.

– Почему? – спросил я.

– Все время гладит меня по голове и говорит: «Дорогая моя девочка», а поболтать с ней не о чем. Но она приносит мне конфеты.

– Сколько тебе лет, Джеральдина?

– Десять и три месяца.

– Ты, кажется, хорошо ведешь умные разговоры, – заметил я.

– Это потому, что я часто разговариваю с папой, – серьезно сказала Джеральдина.

– Значит, в день убийства ты обедала рано?

– Да, чтобы Ингрид смогла вымыть посуду и сразу же уйти.

– А в тот день ты смотрела из окна на прохожих?

– Да, но не все время. Около десяти я решала кроссворд.

– А вдруг ты все-таки видела, как мистер Карри подошел к дому?

Джеральдина покачала головой:

– Нет, не видела. Конечно, это странно.

– Почему? Может быть, он пришел очень рано?

– Он не входил через парадный вход и не звонил в звонок. Иначе я бы его увидела.

– Возможно, он прошел через сад с другой стороны дома.

– Нет, – возразила Джеральдина. – Задний двор граничит с садами других домов, а людям не нравится, когда лезут через их сад.

– Да, пожалуй, ты права.

– Хотела бы я знать, как выглядел этот мистер Карри, – сказала девочка.

– Ну, он был уже старый – около шестидесяти лет, гладко выбритый и в темно-сером костюме.

Джеральдина покачала головой.

– Так выглядят многие, – с неодобрением промолвила она.

– Как бы то ни было, – заметил я, – тебе трудно запомнить, в какой день что происходит, когда ты все время лежишь и смотришь в окно.

– Вовсе нет, – поддалась на провокацию Джеральдина. – Я могу рассказать вам обо всем, что происходило в то утро. Я знаю, когда пришла миссис Краб и когда она ушла.

– Ты имеешь в виду уборщицу?

– Да. Она бегает боком, как краб. У нее есть маленький мальчик. Иногда она приводит его с собой, но в тот день его не было. А потом, около десяти, мисс Пебмарш уходит из дому. Она ходит учить детей в школе для слепых. Миссис Краб уходит около двенадцати. Иногда она держит в руках сверток – наверное, уносит масло и сыр, так как мисс Пебмарш ничего не видит. А тот день я особенно хорошо помню, потому что поссорилась с Ингрид и она перестала со мной разговаривать. Я учу ее английскому, и она спросила, как по-английски «до свидания», – Ингрид сказала это по-немецки, auf wiedersehen. Я поняла, так как была в Швейцарии и слышала, как они прощаются. И еще там говорят «Grüß Gott». Это очень грубо звучит по-английски.

– Ну так что же ты ответила Ингрид?

Джеральдина злорадно засмеялась и долго не могла остановиться.

– Я взяла и сказала ей, что по-английски это будет «убирайся к черту». Тогда Ингрид попрощалась так с нашей соседкой, миссис Булстроуд, а та пришла в бешенство. Ингрид все поняла и очень на меня рассердилась. Мы почти целый день были в ссоре.

Я терпеливо переносил поток информации.

– Значит, ты в тот день смотрела в бинокль?

Девочка кивнула:

– Да, и мистер Карри не входил через парадную дверь. Думаю, что он пришел ночью и спрятался на чердаке. Как по-вашему, это возможно?

– Вообще-то возможно, – ответил я, – но не слишком.

– Да, – согласилась Джеральдина. – Ведь он бы тогда проголодался и не смог бы попросить у мисс Пебмарш, чтобы она его накормила, если он прятался от нее.

– А больше никто не входил в дом? – допытывался я. – Может быть, какой-то торговец приезжал на машине?

– Бакалейщик приезжает по понедельникам и четвергам, – отозвалась Джеральдина, – а молоко привозят утром в полдевятого.

Ребенок был подлинной энциклопедией!

– Цветную капусту и другие овощи мисс Пебмарш покупает сама, – продолжала девочка. – Нет, никто не приезжал, кроме фургона из прачечной. Из новой прачечной, – добавила она.

– Из новой?

– Да, обычно приезжает фургон из прачечной «Южные холмы», а этот был из прачечной «Снежинка». Никогда раньше его не видела. Должно быть, эта прачечная только открылась.

Я старался ничем не проявить возросший интерес, так как не хотел поощрять ее фантазию.

– Этот фургон привез или забрал белье? – спросил я.

– Привез, – ответила Джеральдина. – В большой корзине – гораздо большей, чем обычно.

– И мисс Пебмарш получала белье сама?

– Конечно нет. Ведь она тогда уже ушла.

– А в какое время это было?

– Ровно в час тридцать пять – у меня записано. – Девочка с гордостью открыла записную книжку и ткнула довольно грязным пальцем в строку: «13:35. Приезжал фургон из прачечной в дом 19».

– Тебе надо бы работать в Скотленд-Ярде, – улыбнулся я.

– Женщиной-сыщиком? С удовольствием. Только не констеблем. Женщины в полицейской форме выглядят очень глупо.

– Ты еще не рассказала мне, что случилось, когда приехал фургон.

– Ничего не случилось. Водитель вышел, открыл дверцу, вытащил корзину и, шатаясь, пошел к черному ходу. Думаю, он не смог войти, так как мисс Пебмарш, наверное, заперла дверь. Видимо, он оставил корзину и уехал.

– Как он выглядел?

– Обыкновенно.

– Как я?

– Нет, он был гораздо старше вас, – сказала Джеральдина. – Я плохо его видела, потому что он подъехал оттуда. – Девочка указала направо. – Он остановился перед домом 19, хотя для этого ему пришлось ехать по правой стороне. Но на таких улицах это не имеет значения. А потом водитель прошел в калитку с корзиной в руках. Я могла видеть только его затылок, а выходя, он чесал лицо, так что я опять его не разглядела. Наверное, ему стало жарко и он устал, таская корзину.

– А потом он уехал?

– Да. Почему вас это так интересует?

– Ну, не знаю, – замялся я. – Просто я подумал, что он мог увидеть что-нибудь важное.

В открытую дверь ворвалась Ингрид. Она катила перед собой столик на колесиках.

– Сейчас мы будем обедать, – весело улыбнулась девушка.

– Наконец-то! – обрадовалась Джеральдина. – Я умираю с голоду.

Я поднялся:

– Ну, мне пора уходить. До свидания, Джеральдина.

– До свидания. А как быть с этим? – Девочка подобрала фруктовый ножик. – Ведь он, к сожалению, не мой. – Она тоскливо вздохнула.

– Получается, что он вообще ничей.

– Значит, он с неба свалился?

– Что-то вроде этого. Лучше оставь его себе, пока кто-нибудь за ним не придет. Но не думаю, чтобы это случилось, – честно добавил я.

– Дай мне яблоко, Ингрид, – попросила Джеральдина.

– Яблоко?

– Pomme! Apfel![56]

Джеральдина была явно сильна в лингвистике. Я еще раз простился и вышел.

Миссис Риваль открыла дверь «Павлиньего глаза» и слегка нетвердым шагом направилась к бару, что-то бормоча себе под нос. В этой захолустной гостинице ее хорошо знали.

– Как идут делишки, Фло? – осведомился бармен.

– Так себе, – ответила миссис Риваль. – А в общем, паршиво. Я знаю, что говорю, Фред. Все идет не так, как надо.

– Ну конечно, – успокаивающе произнес Фред. – Что тебе налить? То же, что всегда?

Миссис Риваль кивнула. Расплатившись, она стала потягивать напиток из стакана. Фред отошел к другому клиенту. Выпивка слегка развеселила миссис Риваль. Она продолжала бормотать, но с более жизнерадостным видом. Когда Фред вернулся, женщина обратилась к нему.

– Во всяком случае, я не собираюсь с этим мириться, – заявила она. – Есть только одна вещь, которую я не могу выносить, – ложь. Я всегда ненавидела вранье.

– Ну разумеется, – снова успокоил ее Фред, окидывая посетительницу наметанным взглядом. «Уже достаточно набралась, – подумал он, – но выдержит еще парочку порций. Интересно, что ее беспокоит?»

– Ложь, – продолжала миссис Риваль. – Сплошные увё... увё... ты знаешь, что я хочу сказать.

– Конечно, знаю – увёртки.

Фред повернулся, чтобы приветствовать очередного знакомого. Его внимание отвлекло скандальное поведение группы посетителей. Миссис Риваль все еще бормотала:

– Мне это не нравится, и я этого не потерплю. Никто не может так со мной обращаться. Ведь если ты сама себя не защитишь, то кто? Налей еще, приятель, – добавила она более громко.

Фред повиновался.

– На твоем месте я бы пошел домой, – посоветовал он.

Его очень интересовало, что так огорчает обычно спокойную и веселую Флосси.

– Это доведет меня до неприятностей, Фред, – не унималась она. – Когда люди просят вас о чем-то, они должны объяснить, для чего им это нужно. А эти – просто грязные лжецы!

– Отправляйся поскорее домой, – снова предложил Фред, заметив, что у нее глаза на мокром месте. – А то сейчас пойдет дождь и испортит твою хорошенькую шляпку.

Миссис Риваль слабо улыбнулась.

– Мне всегда нравились васильки, – вздохнула она. – О боже, просто не знаю, что делать.

– Иди домой и ложись спать.

– Да, но...

– Иди, а то пропала твоя шляпка.

– Это верно, – согласилась миссис Риваль. – Очень му... что я хотела сказать?

– Очевидно, похвалить меня за мудрый совет.

– Ага, спасибо, Фред.

– Не стоит благодарности.

Миссис Риваль соскользнула с табурета и, шатаясь, направилась к выходу.

– Кажется, что-то сегодня расстроило старушку Фло, – заметил один из посетителей.

– Да, она обычно такая веселая... А впрочем, у всех свои неприятности, – изрек другой клиент, весьма мрачная личность.

– Если бы мне сказали, – продолжал первый, – что Джерри Грейнджер придет пятым, после Королевы Каролины, то я бы не поверил. По-моему, в наши дни на скачках вообще процветает жульничество. Лошадям постоянно дают допинг...

Миссис Риваль вышла из «Павлиньего глаза» и рассеянно взглянула на небо. Да, по-видимому, собирается дождь. Она зашагала по улице, шатаясь из стороны в сторону, пока не дошла до весьма сомнительного на вид дома. Вытащив ключ, миссис Риваль двинулась к парадному входу, когда из угловой двери высунулась чья-то голова и послышался голос:

– Наверху вас поджидает джентльмен.

– Меня? – удивленно переспросила миссис Риваль.

– Конечно, если его можно назвать джентльменом. Одет прилично, но, в общем, не господин из высшего общества.

Миссис Риваль наконец удалось вставить ключ в замочную скважину и открыть дверь.

В доме пахло капустой, рыбой и эвкалиптом, причем последний запах присутствовал постоянно. Квартирная хозяйка миссис Риваль начиная с середины сентября заботилась, чтобы ее слабые легкие не простудились во время зимних холодов. Держась за перила, миссис Риваль поднялась по лестнице, пинком открыла дверь квартиры на втором этаже, шагнула через порог и застыла как вкопанная.

– О! – воскликнула она. – Это вы!

Детектив-инспектор Хардкасл поднялся со стула:

– Добрый вечер, миссис Риваль.

– Что вам от меня нужно? – осведомилась миссис Риваль, не сумев скрыть испуг.

– Ну, мне понадобилось съездить в Лондон по делам, – ответил Хардкасл. – Я решил заодно узнать у вас кое-что, поэтому заглянул к вам. Женщина внизу сказала, что вы скоро придете.

– Но я не понимаю... – начала миссис Риваль и умолкла в нерешительности.

Инспектор придвинул ей стул.

– Садитесь, – любезно предложил он.

Их позиции как бы поменялись местами: он стал хозяином, а она – гостьей. Миссис Риваль села, недружелюбно глядя на посетителя:

– Что вы хотели у меня узнать?

– Только несколько подробностей.

– О Гарри?

– Совершенно верно.

– Тогда вот что, – воинственно начала миссис Риваль, и Хардкасл почувствовал сильный аромат спиртного. – Больше я не желаю думать о Гарри. Разве я не откликнулась, когда увидела его фотографию в газете? Я пришла и рассказала вам о нем, хотя прошло много времени и мне не хотелось об этом вспоминать. Больше мне нечего вам сообщить. Я рассказала все, что смогла вспомнить, и теперь не хочу даже слышать об этой истории.

– Только одна маленькая деталь, – словно извиняясь, произнес инспектор.

– Ну ладно, – угрюмо согласилась женщина. – Что там у вас?

– Вы опознали в этом человеке вашего мужа, с которым поженились около пятнадцати лет назад. Это верно?

– Я думала, вы уже точно выяснили, сколько лет назад это было.

«Она умнее, чем я считал», – отметил про себя Хардкасл.

– Да, мы проверили – вы оказались правы. Вы поженились пятнадцатого мая 1948 года.

– Говорят, что майские невесты, как правило, несчастны, – печально молвила миссис Риваль. – Да, этот брак счастья мне не принес.

– И несмотря на то, что с тех пор прошло столько лет, вы легко смогли узнать вашего мужа?

Миссис Риваль беспокойно заерзала на стуле:

– Гарри не так уж постарел. Он всегда следил за собой.

– Вы даже дали нам дополнительное подтверждение, написав о шраме.

– Верно. У него был шрам за левым ухом – вот здесь. – Она указала рукой на соответствующее место.

– За левым ухом? – переспросил Хардкасл, сделав ударение на слове «левым».

– Ну... – Казалось, женщина колеблется. – По-моему, да. Конечно, трудно сразу вспомнить, за правым или за левым... Но шрам был здесь, на левой стороне шеи. – Она снова сделала жест рукой.

– Вы писали, что он порезался во время бритья.

– Да, верно. На него прыгнула собака. Тогда мы держали очень беспокойного пса. Он любил Гарри и всегда играл с ним. Вот и тогда он прыгнул на него, а у Гарри в руке была бритва. Потом началось сильное кровотечение. Рана зажила, но от шрама он так и не избавился. – Теперь она говорила более уверенно.

– Это очень важная деталь, миссис Риваль. В конце концов, все люди похожи друг на друга, особенно после стольких лет. Но когда у человека даже шрам на том же месте, это сильно упрощает дело.

– Рада, что вы довольны, – сказала миссис Риваль.

– А когда произошел этот несчастный случай с бритвой?

Женщина немного подумала.

– Должно быть, месяцев через шесть после нашей свадьбы. Да, именно так. Помню, что тем летом мы завели собаку.

– Значит, это случилось в октябре или ноябре 1948 года?

– Да.

– А после того, как муж покинул вас в 1951 году...

– Не столько он меня покинул, сколько я его выгнала, – с достоинством заметила миссис Риваль.

– Допустим. Называйте это как хотите. После того как вы выгнали вашего мужа в 1951 году, вы больше не видели его до появления фотографии в газетах?

– Да. Я уже вам говорила...

– А вы вполне в этом уверены, миссис Риваль?

– Конечно. Я больше никогда не видела живым Гарри Каслтона.

– Странно, – промолвил инспектор. – Даже очень странно.

– О чем вы?

– Об этом шраме. Конечно, для вас и для меня он мало что означает – шрам есть шрам. Но доктора могут поведать о нем немало. Они даже могут приблизительно определить, сколько времени у человека имеется этот шрам.

– Не знаю, к чему вы клоните.

– Но это очень просто, миссис Риваль. Согласно показаниям нашего полицейского врача и другого доктора, с которым мы консультировались, шрам за левым ухом вашего мужа остался от раны, нанесенной не ранее пяти-шести лет назад.

– Чепуха! – заявила миссис Риваль. – Я этому не верю. Никто не может знать такие вещи. И вообще...

– Следовательно, – спокойно продолжал Хардкасл, – если этот человек ваш муж, то у него не могло быть шрама до того, как вы расстались в 1951 году.

– Может, шрама и не было. И все-таки это Гарри.

– Но вы же ни разу не видели его с тех пор, миссис Риваль. Откуда же вы могли узнать, что у него пять или шесть лет назад появился шрам за ухом?

– Вы совсем сбили меня с толку, – пожаловалась женщина. – Может быть, он порезался не в сорок восьмом году, а позже. Разве можно запомнить такие вещи? Как бы то ни было, у Гарри имелся шрам, и я об этом знаю.

– Понятно. – Хардкасл встал. – Советую вам тщательно обдумать ваше заявление, миссис Риваль. Если вы не хотите неприятностей.

– Это еще почему?

– В связи со лжесвидетельством, – почти виновато объяснил Хардкасл.

– Что? Со лжесвидетельством?

– Да. Вы знаете, что это серьезное нарушение закона. У вас могут возникнуть неприятности, вы даже можете попасть в тюрьму. Конечно, на дознании вы давали показания не под присягой, но, возможно, вам придется выступить в суде. Поэтому прошу вас как следует подумать, миссис Риваль. Может быть, вам кто-то... э-э... предложил рассказать эту историю о шраме?

Женщина выпрямилась, сверкая глазами. В этот момент она казалась почти величественной.

– Никогда в жизни не слышала подобной ерунды! Совершеннейшая чушь! Я хотела исполнить свой долг, пришла и рассказала вам все, что смогла вспомнить. Если я ошиблась, это вполне естественно. Но в одном я уверена. Этот человек – Гарри, и у Гарри был шрам за левым ухом. А так как вы, инспектор Хардкасл, явились сюда только для того, чтобы внушать мне, будто я лгу, будьте любезны убраться отсюда!

Инспектор направился к двери.

– Спокойной ночи, миссис Риваль, – сказал он. – Еще раз советую вам хорошенько подумать.

Миссис Риваль гордо вскинула голову, и Хардкасл счел за благо удалиться. Как только он ушел, женщина сразу же изменила позу. Вызывающее выражение тотчас исчезло. Она выглядела испуганной и огорченной.

– Втянуть меня в такую историю, – бормотала она. – Не собираюсь больше этим заниматься! Я не собираюсь иметь неприятности из-за кого бы то ни было. Говорить мне всякую ерунду, лгать, обманывать! Это чудовищно – совершенно чудовищно!

Миссис Риваль, пошатываясь, бродила взад-вперед. Наконец она приняла решение, взяла зонт и вышла из дому. Дойдя до конца улицы, миссис Риваль неуверенно задержалась у телефона-автомата, потом повернулась и направилась к почте. Там она разменяла деньги, вошла в телефонную будку и заказала разговор. Вскоре в трубке послышался голос:

– Пожалуйста, говорите. Ваш абонент на линии.

– Алло, – заговорила миссис Риваль. – Это вы? У телефона Фло... Нет, я знаю, что вы мне запретили, но я была вынуждена позвонить. Вы не были честны со мной. Вы никогда не говорили, в чем мне придется участвовать, а только сказали, что, если того человека опознают, это будет неудобно для вас. Я и представить не могла, что впутаюсь в историю с убийством... Ну конечно, вы должны были предупредить... Да, мне кажется, что вы каким-то образом в этом замешаны... Больше я не намерена продолжать... Не хочу становиться со... со... как это называется... соучастником... Я-то думала, что это как-то связано с драгоценностями. Короче говоря, я боюсь... Вы меня уговорили написать им про шрам, а теперь оказалось, что у него этот шрам всего год или два, а мне придется повторять свои показания под присягой. Это лжесвидетельство, и я могу попасть в тюрьму. Очень плохо, что вы ввели меня в заблуждение... Нет... Да, знаю... Я знаю, что вы мне заплатили... Притом не слишком много... Ладно, я выслушаю вас, но учтите, что я не намерена... Хорошо, я уже успокоилась. Что вы говорите?.. Сколько?.. Но это куча денег! Откуда я знаю, где вы их взяли?.. Ну, тогда другое дело. Вы клянетесь, что не имеете к этому отношения?.. Я имею в виду убийство... Нет, я уверена, что не имеете... Конечно, понимаю... Если в этом замешано много народу и кто-нибудь заходит дальше вас, это не ваша вина... Да, вы всегда все описываете так благопристойно... Ладно, этого достаточно, но поскорее... Завтра?.. А когда?.. Хорошо, я приду, но никаких чеков. Они могут оказаться поддельными... Не знаю, стоит ли мне продолжать... Ну, если вы так считаете... Нет, я ничего такого не думаю... Хорошо, до свидания.

Миссис Риваль вышла из почты, покачиваясь из стороны в сторону и улыбаясь своим мыслям.

Она рискует только заиметь неприятности с полицией, но зато какие деньги! Она будет хорошо обеспечена. А риска, в общем, немного. Ей только придется сказать, что она кое-что позабыла. Многие женщины ничего не помнят после стольких лет. Она просто скажет, что спутала Гарри с другим человеком. О, она найдет что придумать.

Миссис Риваль была деятельной личностью. Ее настроение сразу же поднялось. Она уже напряженно думала о том, что купит в первую очередь на полученные деньги.

– Вы как будто немного вытянули из этой миссис Рэмзи? – недовольно осведомился полковник Бек.

– А там особенно и нечего было вытягивать.

– Вы в этом уверены?

– Да.

– Она не активный участник?

– Нет.

Бек окинул меня испытующим взглядом.

– Вы удовлетворены? – спросил он.

– Не совсем.

– Надеялись на большее?

– Не все пробелы еще заполнены.

– Да, придется поискать где-нибудь в другом месте. А с полумесяцами покончено?

– Да.

– Вы стали отвечать односложно. Небось с похмелья?

– Я не гожусь для этой работы, – медленно произнес я.

– Хотите, чтобы я погладил вас по головке и сказал: «Ну-ну, не плачьте?»

Я невольно рассмеялся.

– Так-то лучше, – заметил Бек. – Ну, так что все это значит? Наверное, опять девушка?

Я покачал головой:

– Я уже некоторое время думаю об этом.

– А я уже давно это заметил, – неожиданно заявил Бек. – В наши дни весь мир в смятении. Предметы разногласий не так ясны, как раньше. А когда начинаются сомнения – дело дрянь. Если так, вы для нас бесполезны. Но вы отлично поработали, мой мальчик. Утешайтесь этим, когда вернетесь к своим паршивым водорослям. Неужели вам действительно нравится эта гадость?

– Я нахожу эту науку весьма интересной.

– А я, напротив, омерзительной. Странные у людей бывают вкусы. Ну а как поживает ваше убийство? Держу пари, что виновата девушка.

– Вы проиграете, – сказал я.

Бек пригрозил мне пальцем:

– Я только скажу вам: «Будьте готовы», причем не имея в виду бойскаутский салют.

Глубоко задумавшись, я зашагал по Чаринг-Кросс-роуд.

Около станции метро я купил газету. Там я прочитал, что женщина, которой, как предполагают, стало плохо на вокзале Виктория, была доставлена в больницу. Но там выяснилось, что ее ударили ножом. Она умерла, не приходя в сознание.

Ее звали Мерлина Риваль...

Я позвонил Хардкаслу.

– Да, – ответил он на мой вопрос. – Все так, как там написано. – В его голосе слышался гнев и горечь. – Я ходил повидать ее вчера вечером и сказал ей, что шрам, о котором она писала, появился у убитого значительно позже. Забавно, как люди всегда перебарщивают. Кто-то заплатил этой женщине за то, что она опознает в убитом своего мужа, который бросил ее много лет назад. Проделала она это отлично. Я сразу ей поверил. Но затем инициатор этого блефа показал себя слишком умным. Если миссис Риваль впоследствии вспомнит о такой незначительной детали, как маленький шрам, это окончательно убедит всех в том, что труп опознан правильно. А если бы она бухнула это сразу, ее история звучала бы сомнительно.

– Значит, Мерлина Риваль была соучастницей убийства?

– Знаешь, я в этом сомневаюсь. Предположим, старый друг или знакомый подходит к ней и говорит: «Слушай, у меня неприятности. Убили парня, с которым у меня были кое-какие делишки. Если его опознают и выяснятся наши махинации, это будет настоящая катастрофа. Но если ты пойдешь и скажешь, что это твой муж Гарри Каслтон, который исчез много лет назад, то дело заглохнет».

– Уверен, что Мерлина Риваль сначала колебалась и говорила, что это слишком рискованно.

– Если так, то этот человек сказал бы ей: «А в чем риск? В худшем случае ты скажешь, что ошиблась. Каждая женщина может ошибиться спустя пятнадцать лет». И возможно, в этот момент он предложил ей неплохую сумму денег. Миссис Риваль решила рискнуть и сделала это.

– Ни о чем не подозревая?

– А она не была подозрительной женщиной. Ведь каждый раз, когда мы ловим убийцу, находятся люди, хорошо знающие его, которые не могут поверить, что он совершил такое преступление.

– Что же случилось, когда ты пришел к ней?

– Я хорошенько напугал ее. А после моего ухода она сделала именно то, чего я ожидал, – постаралась войти в контакт со своим нанимателем. Я, конечно, приставил человека следить за ней. Но я думал, она позвонит из автомата в конце улицы, а она пошла на почту и позвонила оттуда. Должно быть, Мерлина Риваль добилась своего, так как она вышла из почты с довольным видом. Ее держали под наблюдением, но до вчерашнего вечера ничего интересного не произошло. Она поехала на вокзал Виктория и взяла билет до Кроудина. Было половина седьмого, час пик, она ни о чем не подозревала, так как думала, что встретится со своим сообщником в Кроудине. Но коварный дьявол обманул ее. Нет ничего легче, чем увязаться за кем-нибудь в толпе и пырнуть его ножом. Не думаю, что она даже поняла, что с ней произошло. Помнишь случай с Бартоном из дела о шайке Левитти? Он шел по улице перед тем, как упасть замертво. Ты чувствуешь только внезапную резкую боль – и затем думаешь, что все прошло. А через минуту – конец. Черт бы побрал всю эту историю! – закончил он повествование.

– Вы уже проверили... кого-нибудь?

Я должен был спросить об этом. Промолчать я не мог.

Ответ последовал немедленно:

– Мисс Пебмарш вчера была в Лондоне с какими-то поручениями от института и вернулась в Кроудин поездом в семь сорок. – Хардкасл сделал паузу. – А Шейла Уэбб печатала материал для иностранного писателя, который остановился в Лондоне по пути в Нью-Йорк. Она покинула отель «Ритц» приблизительно в половине шестого и пошла в кино – одна – перед возвращением в Кроудин.

– Послушай, Дик, – начал я, – у меня есть кое-что для тебя. Один свидетель сообщил мне, что девятого сентября к дому 19 на Уилбрэхем-Крезент подъехал фургон из прачечной. Водитель отнес большую корзину к черному ходу.

– А из какой прачечной приезжал этот фургон?

– Из прачечной «Снежинка». Знаешь такую?

– Не уверен. Должно быть, она недавно открылась. Название типичное для прачечной.

– Ты все-таки проверь. Водитель был мужчина и внес корзину в дом.

– А ты не выдумал все это, Колин? – с подозрением спросил Хардкасл.

– Нет. Я же тебе говорю, что у меня есть свидетель. Обязательно проверь это, Дик.

Я повесил трубку, прежде чем он успел сказать мне очередную колкость.

Выйдя из будки, я взглянул на часы. Мне еще предстояло многое сделать, и я хотел быть во время этого вне пределов досягаемости Хардкасла. Я должен был устроить свое будущее.

Пять дней спустя, в одиннадцать ночи, я прибыл в Кроудин, отправился в отель «Кларендон», получил номер и лег спать. Так как я очень устал, работая прошлую ночь, то проспал до без четверти десять.

Проснувшись, я послал за кофе с тостами и утренней газетой. Их принесли вместе с большим квадратным конвертом, адресованным мне, с надписью «В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ» в верхнем левом углу.

Я обследовал его с некоторым удивлением, так как не ожидал подобного послания. Бумага была дорогая и плотная, адрес аккуратно напечатан на машинке.

Повертев конверт в руках, я наконец вскрыл его.

Внутри находился листок бумаги, на котором прописными буквами было напечатано следующее:

Я уставился на письмо, недоумевая, что все это значит.

Я обратил внимание, что номер комнаты – 413 – соответствовал времени, которое показывали таинственные часы. Совпадение? Или нет?

Сначала я хотел позвонить в отель «Кроншнеп». Потом решил позвонить Дику Хардкаслу. Кончилось тем, что я не позвонил ни туда, ни сюда.

Мою сонливость как рукой сняло. Я встал с кровати, побрился, умылся, оделся и отправился прямиком в отель «Кроншнеп», поспев как раз к назначенному времени.

Я не стал расспрашивать портье, а сразу поднялся на лифте на четвертый этаж и зашагал по коридору к номеру 413.

Постояв у двери несколько секунд, я наконец постучал три раза, чувствуя себя полным идиотом.

– Войдите, – произнес чей-то голос.

Я повернул ручку (дверь была не заперта), вошел в комнату и застыл как вкопанный.

Напротив меня сидел Эркюль Пуаро и весело улыбался.

– Une petite surprise, n'est-ce pas?[57] – заметил он. – Но, надеюсь, приятный.

– Пуаро, старая вы лиса! – воскликнул я. – Как вы здесь очутились?

– Приехал в чрезвычайно комфортабельном лимузине «Даймлер».

– Но что вы здесь делаете?

– Причина в том, что они настаивали на ремонте в моей квартире. Это ужасно! Вообразите мое положение. Что мне было делать? Куда идти?

– В множество мест, – холодно отозвался я.

– Возможно, но мой врач сказал, что морской воздух пойдет мне на пользу.

– Ваш врач – один из тех услужливых докторов, которые выясняют, куда их пациенты хотят поехать, и рекомендуют им отправляться именно туда! Вы мне это прислали? – Я взмахнул конвертом.

– Ну разумеется. А кто же еще?

– А то, что у вас комната под номером 413, это совпадение?

– Это не совпадение. Я специально ее заказал.

– Почему?

Пуаро склонил голову набок и подмигнул мне:

– Потому что это подходит к данной ситуации.

– А зачем надо было стучать три раза?

– Я не мог устоять против этого. Конечно, было бы еще лучше вложить в конверт веточку розмарина. Я хотел даже порезать себе палец и поставить на двери окровавленный отпечаток, но побоялся внести инфекцию.

– По-моему, вы просто впали в детство, – сухо заметил я. – Сегодня же куплю вам воздушный шар и плюшевого кролика.

– Кажется, вам не понравился мой сюрприз? Вы не выражаете никакого восторга при виде меня.

– А вы на это рассчитывали?

– Pourquoi pas?[58] Ну ладно, довольно дурачиться – будем вести себя серьезно. Я надеюсь на вашу помощь. Недавно я звонил главному констеблю, который был чрезвычайно любезен, и в настоящее время я жду вашего друга, детектива-инспектора Хардкасла.

– И что же вы собираетесь ему сказать?

– Я рассчитывал, что мы трое сможем немного побеседовать.

Взглянув на него, я рассмеялся. Он мог называть это беседой, но я отлично знал, что говорить будет один Эркюль Пуаро!

Вскоре прибыл Хардкасл. После всех представлений и приветствий мы наконец уселись, причем Дик исподтишка кидал на Пуаро взгляды, как на диковинного заморского зверя, только что привезенного в зоопарк. Действительно, едва ли он когда-либо видел такого человека, как Эркюль Пуаро!

Закончив обмен любезностями, Хардкасл прочистил горло и сказал:

– Полагаю, мосье Пуаро, вы хотите... ну, увидеть все своими глазами. Должен предупредить, что это нелегко. – Он замялся. – Главный констебль просил сделать для вас все, что я смогу. Но вы должны понимать, что могут возникнуть непредвиденные трудности, возражения, протесты. Все же, так как вы приехали сюда специально для того, чтобы...

Пуаро прервал его.

– Я приехал сюда, – холодно произнес он, – из-за ремонта в моей лондонской квартире.

Я издал сдавленный смешок, а Пуаро метнул на меня укоризненный взгляд.

– Мосье Пуаро незачем самому все осматривать, – сказал я. – Он всегда утверждал, что может распутать дело сидя в кресле. Но ведь это не совсем так, Пуаро? Иначе почему вы здесь?

– Я говорил, – с достоинством ответил Пуаро, – что мне нет нужды превращаться в гончую или ищейку, бегающую туда-сюда, пока не почует след. Но я допускаю, друг мой, что для охоты необходима хорошая собака.

Он повернулся к инспектору, гордо покручивая ус:

– Должен сказать, что я не похож на англичан, помешанных на собаках. Лично я могу обойтись без них. Но тем не менее я признаю ваш идеал собаки. Да, человек любит и уважает свою собаку. Он балует ее, хвастается перед друзьями ее умом и проницательностью. Но противоположное встречается не менее часто. Собака тоже любит и балует хозяина! Она тоже гордится его умом и проницательностью. И как хозяин выводит своего пса на прогулку – часто против своего желания, а только потому, что собаки любят гулять, – так и пес старается выполнить любое желание хозяина.

Это и произошло с моим юным другом Колином. Он приехал ко мне, просто чтобы навестить меня. Он не хотел просить меня помочь решить его задачу, так как был уверен, что разберется в ней сам, – насколько я понимаю, так он и сделал. Но Колин чувствовал, что я ничем не занят и страдаю от одиночества, поэтому предложил мне проблему, зная, что она заинтересует меня и даст мне стимул к работе. Колин бросил мне вызов – пускай я проделаю то, о чем так часто ему говорил: разберусь в этой проблеме сидя в кресле. Конечно, в этом была некоторая доля коварства. Он хотел доказать мне, что это вовсе не так просто. Mais oui, mon ami[59], это правда. Вы хотели немного посмеяться надо мной. Я не упрекаю вас – я просто хочу вам сказать, что вы не знаете Эркюля Пуаро. – Он выпятил грудь и подкрутил усы.

Я смотрел на него, добродушно усмехаясь:

– Если вам известно решение этой задачи, Пуаро, то сообщите нам его.

– Разумеется, известно.

Хардкасл недоверчиво взглянул на него:

– Вы говорите, что знаете, кто убил человека в доме 19 на Уилбрэхем-Крезент?

– Безусловно.

– И того, кто убил Эдну Брент?

– Разумеется.

– И знаете личность первой жертвы?

– Я знаю, кем он должен быть.

Лицо Хардкасла выражало сильное сомнение. Помня об указаниях главного констебля, он сохранял вежливость, но в его голосе звучало недоверие:

– Следовательно, мосье Пуаро, вы утверждаете, что вам известно, кто, как и почему убил трех человек?

– Да.

– Значит, вам ясно все дело, от начала до конца?

– Ну, не совсем.

– Так вы имеете в виду, что ваше решение построено на догадках? – ехидно осведомился я.

– Я не стану препираться с вами из-за слов, mon cher Колин. Все, что я скажу, – это «я знаю».

Хардкасл вздохнул:

– Но, видите ли, мосье Пуаро, мне бы хотелось иметь доказательства.

– Разумеется, но, имея в распоряжении такие полномочия и ресурсы, вы сможете добыть эти доказательства.

– Я в этом не уверен.

– Но послушайте, инспектор, ведь, если вы знаете виновного, вам ничего не стоит, отталкиваясь от своих знаний, доказать его вину.

– Не всегда, – со вздохом возразил Хардкасл. – На свободе ходит немало людей, которым место в тюрьме. Мы их отлично знаем, но ничего не можем поделать.

– Но ведь таких случаев очень немного, и они...

– Ладно, – прервал я. – Вы все знаете очень хорошо. Так поделитесь с нами вашими знаниями.

– Я чувствую, что вы все еще скептически настроены. Но будьте уверены, что, когда вы узнаете решение, все станет на свои места. Вы поймете, что это могло произойти только так!

– Ради бога, перейдем к делу! – взмолился я. – Ручаюсь, что вы уже дали нам все руководящие указания.

Пуаро поудобнее устроился в кресле и вновь наполнил бокал инспектора.

– Начнем с того, mes amis[60], что решить задачу можно, только имея факты. Для этого нужна охотничья собака, которая приносит добычу кусок за куском и кладет ее...

– К ногам хозяина, – закончил я. – Продолжайте.

– Невозможно, решая задачу в кресле, узнавать эти факты только из газет. Ибо факты точны, а газеты редко соблюдают точность, если вообще когда-нибудь это делают. Они сообщают, что такое-то событие имело место в четыре часа, когда на самом деле оно произошло в четверть пятого. Они сообщают, что у такого-то человека есть сестра по имени Элизабет, когда в действительности у него есть свояченица, которую зовут Александра. И так далее. Но в лице присутствующего здесь Колина я располагал собакой, обладающей замечательным даром, который поможет ему сделать карьеру, – великолепной памятью. Он может слово в слово передать вам какой-нибудь разговор, даже если он происходил несколько дней назад. Он может точно повторить содержание, не меняя слова, как делает большинство из нас. Он не скажет: «В двадцать минут двенадцатого пришла почта», а точно опишет, как постучали в дверь и в комнату вошел человек с письмом в руках. Все это очень важно. Ведь он слышал и видел то, что бы слышал и видел я, если бы находился в том же месте.

– Только бедный пес не умеет делать нужных выводов, верно? – вставил я.

– Итак, насколько это возможно, я располагал фактами, – пользуясь вашей терминологией, я имел перед глазами правильную картину событий. Должен сознаться, что, когда Колин сообщил мне всю историю, она показалась мне совершенно фантастичной. Четверо часов, показывающих время приблизительно на час вперед и появившихся в доме без ведома хозяйки, по крайней мере по ее словам. Ибо мы никогда не должны верить до конца ничьим заявлениям без тщательной проверки.

– Ваша мысль работает в том же направлении, что и моя, – одобрительно заметил Хардкасл.

– На полу лежит мертвец – пожилой мужчина респектабельной внешности. Никто не знает, кто он (снова, конечно, если верить показаниям свидетелей). В его кармане визитная карточка, на которой написано: «М-р Р.Х.Карри, Столичная и провинциальная страховая компания, Денверс-стрит,7». Но не существует ни столичной страховой компании, ни Денверс-стрит, ни как будто самого мистера Карри. Это негативный факт, но все-таки факт. Пойдем дальше. По-видимому, около без десяти два в секретарском агентстве раздается телефонный звонок, и мисс Миллисент Пебмарш просит прислать стенографистку, причем желательно мисс Шейлу Уэбб, на Уилбрэхем-Крезент,19, к трем часам. Мисс Шейла Уэбб послана по указанному адресу. Она приходит туда без нескольких минут три, входит, согласно инструкциям, в гостиную, находит труп на полу, с криком выбегает из дома и падает в объятия молодого человека.

Пуаро сделал паузу и поглядел на меня. Я кивнул и произнес:

– На сцене появляется юный герой.

– Вот видите, – заметил Пуаро. – Даже вы, говоря об этом, не можете избавиться от нелепого мелодраматического тона. Все дело фантастично, мелодраматично и совершенно нереально. Такое может произойти только в романах Гарри Грегсона и ему подобных авторов. Должен заметить, что, когда ко мне пришел мой юный друг, я как раз занимался изучением творчества авторов детективной литературы, демонстрирующих свое искусство на протяжении последних шестидесяти лет. Это очень интересно! Многое в действительной жизни напоминает сюжеты этих романов. Например, если я вижу собаку, которая должна лаять и не лает, я говорю себе: «Ха! Это случай в духе Шерлока Холмса!» Если находят труп в запечатанной комнате, естественно, я говорю: «Ха! Это преступление в стиле Диксона Карра!» Ну а если говорить о произведениях моей приятельницы миссис Оливер... Но хватит об этом. Вы следите за ходом моих размышлений? Дело в том, что если наше преступление описать в романе, то каждый сразу скажет: «Эта книга неправдоподобна. Так в жизни не бывает. Это нереально». Но, увы, это произошло в жизни. Это оказалось реальным. Такое положение заставляет как следует подумать, верно?

Хардкасл, возможно, и не стал бы излагать все это таким образом, но он был полностью согласен с Пуаро и энергично кивнул.

– Все это совершенно противоположно Честертону, – продолжал Пуаро. – «Где бы вы спрятали лист? В лесу. Где бы вы спрятали камешек? На морском берегу». А здесь перед нами избыток фантазии и мелодраматизма. Когда я говорю себе, имитируя Честертона: «Где женщина средних лет прячет свою вянущую красоту?» – я не отвечаю: «Среди таких же увядших лиц женщин средних лет». Вовсе нет. Она прячет ее под слоем косметики, под румянами и краской для бровей, под красивыми мехами и драгоценностями. Вы следите за мной?

– Да, – солгал инспектор.

– Потому что люди посмотрят на меха и драгоценности, на coiffure[61] и haute couture[62], и не заметят, как выглядит сама женщина. Поэтому я сказал себе и моему другу Колину: так как в этом убийстве такое количество отвлекающих фантастических подробностей, оно должно быть очень простым. Говорил я вам это или нет?

– Говорили, – подтвердил я. – Но я все еще не знаю, насколько это соответствует действительности.

– Подождите и узнаете. Итак, мы покончили с внешним оформлением преступления и переходим к его сущности. Человек был убит. Почему? И кто он такой? Ответ на первый вопрос, очевидно, зависит от ответа на второй. И пока мы не получим ответа на эти два вопроса, мы не сможем продвинуться дальше. Убитый мог быть шантажистом, мошенником, чьим-нибудь мужем, чье существование неприятно или опасно для жены. Он мог быть кем угодно. Но всё как будто сходилось в одном: он выглядел обыкновенным, состоятельным, почтенным пожилым человеком. И внезапно я подумал: «Если преступление и в самом деле очень простое, так будем исходить из этого». Допустим, что убитый действительно был таким, каким казался, – состоятельным, респектабельным пожилым человеком. – Пуаро посмотрел на инспектора: – Вы меня понимаете?

– Ну... – неопределенно протянул Хардкасл и вежливо умолк.

– Итак, перед нами обыкновенный, симпатичный пожилой человек, которого, однако, кому-то понадобилось устранить. Кому же? И здесь наконец мы сможем немного сузить поле деятельности. Нам известно о мисс Пебмарш и ее образе жизни, о секретарском бюро «Кавендиш», о девушке по имени Шейла Уэбб, которая там работает. И тогда я сказал своему другу Колину: «Соседи! Поговорите с ними. Узнайте об их личной жизни. Выясните о них всё. Но главным образом, вовлеките их в беседу. Потому что в беседе, помимо обычных ответов на вопросы, проскальзывает многое. Люди всегда настороже, когда тема разговора опасна для них, но обычная болтовня ослабляет напряжение; они с облегчением говорят правду, потому что это гораздо проще, чем лгать. В результате становится известным маленький факт, который незаметно для них меняет всю картину».

– Восхитительное описание, – усмехнулся я. – К сожалению, в нашем деле так не произошло.

– Нет, mon cher, произошло. Была сказана одна чрезвычайно важная фраза.

– Какая же? – осведомился я. – Кто ее произнес и когда?

– Всему свое время, mon cher.

– На чем вы остановились, мосье Пуаро? – Инспектор вежливо вернул Пуаро к теме разговора.

– Если вы заключите в круг дом 19, любой внутри его может оказаться убийцей мистера Карри. Миссис Хемминг, Блэнды, МакНотоны, мисс Уотерхаус. Но более вероятные кандидаты – те, кто уже появились на сцене. Мисс Пебмарш, которая могла убить его перед тем, как она вышла из дому в 13:35 или около того, и мисс Уэбб, которая могла устроить встречу с ним там и убить его перед тем, как выскочила на улицу и подняла тревогу.

– Вот теперь вы добрались до сути дела, – заметил Хардкасл.

– И конечно, – продолжал Пуаро, повернувшись ко мне, – вы, мой дорогой Колин. Вы также были на месте преступления, разыскивая один из последних номеров домов на Уилбрэхем-Крезент с той стороны, где находились первые.

– Ну и ну! – с возмущением воскликнул я. – Что вы еще скажете? Значит, я, убийца, сам пришел и передал дело в ваши руки?

– Убийцы часто самонадеянны, – заметил Пуаро. – Кроме того, вам могло казаться забавным подшутить надо мной подобным образом.

– Еще немного, и вы, пожалуй, убедите меня, – сказал я. Мне уже стало не по себе.

Пуаро снова повернулся к инспектору Хардкаслу:

– Итак, я решил, что это преступление должно быть, в сущности, очень простым. Присутствие загадочных часов, показывающих время на час вперед, умышленно созданные условия для обнаружения трупа – все это следует на какое-то время отбросить. Все это, как сказано в вашей бессмертной «Алисе», – «башмаки, сургуч, капуста и короли». Существенный момент заключается в том, что обыкновенный пожилой человек мертв и кому-то понадобилось его убить. Если мы узнаем, кто он такой, то мы получим ключ и к его убийце. Если он был знаменитым шантажистом, значит, мы должны искать человека, которого он шантажировал. Если он был сыщиком, значит, нужно искать человека, у которого есть какая-то преступная тайна. Если он был богачом, надо заняться его наследниками. Но если мы не знаем, кто этот человек, то нам предстоит значительно более сложная задача – искать в пределах очерченного круга лицо, которое имело причину для убийства.

Оставив в стороне мисс Пебмарш и Шейлу Уэбб, рассмотрим, мог ли кто-нибудь из соседей быть в действительности не тем, кем он казался. Ответ весьма разочаровывающий. За исключением мистера Рэмзи, кто, как я понял, не тот, кем кажется, – здесь Пуаро вопросительно посмотрел на меня, и я кивнул, – bona fides[63] всех остальных не подлежит сомнению. Блэнд – известный местный архитектор, МакНотон имел кафедру в Кембридже, миссис Хемминг – вдова местного аукциониста, Уотерхаусы – уважаемые здешние старожилы. Давайте снова вернемся к мистеру Карри. Откуда он прибыл? Что привело его на Уилбрэхем-Крезент,19? По этому поводу одна из соседок – миссис Хемминг – сделала чрезвычайно ценное замечание. Когда ей сообщили, что убитый не проживал в доме 19, она сказала: «О, понимаю! Он просто пришел туда, чтобы его убили. Как странно!» Миссис Хемминг обладала даром, часто присущим тем, кто постоянно находится наедине со своими мыслями. Такие люди, говоря о какой-нибудь проблеме, всегда попадают в ее центр. Она дала исчерпывающую характеристику всему преступлению. Мистер Карри пришел на Уилбрэхем-Крезент,19, чтобы его убили. Не правда ли, предельно просто?

– Эта фраза сразу же произвела на меня впечатление, – вставил я.

Пуаро не обратил на меня внимания:

– «Дилли, дилли, дилли – пришел, чтобы его убили». Мистер Карри пришел туда – и был убит. Но это еще не все. Важно, чтобы его личность не была установлена. У него не было ни бумажника, ни документов. Портновские метки на его одежде уничтожены. Но даже этого оказалось недостаточно. Визитная карточка на имя страхового агента Карри – только временная мера. Чтобы личность убитого навсегда осталась неизвестной, нужен лжесвидетель, который бы его опознал. Я не сомневался, что рано или поздно такой лжесвидетель появится в роли брата, сестры или жены. Это оказалась жена, миссис Риваль, одно имя уже могло навести на подозрения. В Сомерсете есть деревня под названием Карри-Риваль – я как-то останавливался там с друзьями. Разумеется, эти две фамилии – мистер Карри и миссис Риваль – были выбраны просто подсознательно.

До сих пор план преступления абсолютно ясен. Но меня озадачивало, почему наш убийца не сомневался, что труп не будет опознан по-настоящему. Если даже у этого человека не было семьи, то могли оказаться квартирные хозяйки, слуги, деловые знакомые. Это привело меня к следующему предположению: исчезновение этого человека не было обнаружено, а значит, он, по-видимому, не житель Англии, а просто приехал в эту страну. Поэтому ни один из английских дантистов не смог опознать его по состоянию зубов, несмотря на то что они подвергались лечению.

Передо мной начали вырисовываться неясные очертания жертвы и убийцы, но не более того. Преступление было тонко спланировано и мастерски осуществлено – но тут убийцу поджидала неудача, которую он не смог предвидеть.

– А именно? – спросил Хардкасл.

Неожиданно Пуаро откашлялся и с театральным видом продекламировал:

Он склонился вперед:

– Очень много людей могли убить мистера Карри. Но только одно лицо могло иметь причину для убийства девушки по имени Эдна Брент.

Мы оба уставились на него.

– Давайте займемся секретарским бюро «Кавендиш». Там работают восемь девушек. Девятого сентября четверо из них отправились по вызовам на небольшие расстояния – по-видимому, ланчем их обеспечили клиенты. Таким образом, эти четыре девушки имели время для ланча с 12:30 до 13:30. Остальные четверо – Шейла Уэбб, Эдна Брент и еще две девушки, Джанет и Морин, – располагали для ланча перерывом с 13:30 до 14:30. Но в тот день с Эдной Брент случилось неприятное происшествие. Вскоре после того, как она вышла из бюро, Эдна попала туфлей в решетку, и каблук отломился. Поэтому ей пришлось купить булочек и вернуться в бюро.

Пуаро погрозил нам пальцем:

– Нам известно, что Эдну Брент что-то беспокоило. Она хотела повидаться с Шейлой Уэбб у нее дома, но потерпела неудачу. Предполагалось, что причина ее волнения как-то связана с Шейлой Уэбб, но это не подтверждено никакими доказательствами. Она могла просто хотеть посоветоваться с подругой о чем-то, что ее тревожило. Но ясно одно – Эдна Брент хотела переговорить с Шейлой Уэбб вне стен бюро.

Ее беседа с констеблем после дознания – единственный ключ к причине ее волнения. Она сказала нечто вроде следующего: «Я не понимаю, как то, что она говорила, может быть правдой». На дознании давали показания три женщины. Эдна могла иметь в виду и мисс Пебмарш, и Шейлу Уэбб, как уже предполагалось. Но есть и третья возможность: она могла иметь в виду мисс Мартиндейл!

– Мисс Мартиндейл? Но ее показания продолжались всего несколько минут.

– Совершенно верно. Она только сообщила о телефонном звонке человека, назвавшегося мисс Пебмарш.

– Вы имеете в виду, что Эдна знала, что это не была мисс Пебмарш?

– Думаю, все гораздо проще. По-моему, никакого телефонного звонка не было вовсе. Эдна сломала каблук, – продолжал Пуаро. – Решетка, послужившая тому причиной, находится рядом с бюро, поэтому она вернулась туда. Но сидящая в своем кабинете мисс Мартиндейл не знала о том, что Эдна вернулась. Она не сомневалась, что в бюро нет никого, кроме нее. Ей оставалось только сказать, что в 13:49 позвонили по телефону. Сначала Эдна не сознавала всей важности своих знаний. Мисс Мартиндейл вызвала Шейлу и послала ее по вызову. Как и когда было назначено это свидание, при мисс Эдне не упоминалось. Узнав об убийстве, девушка понемногу начала размышлять. Мисс Пебмарш звонила и просила прислать к ней Шейлу Уэбб. Но сама мисс Пебмарш это отрицает. Мисс Мартиндейл сказала, что телефонный звонок состоялся без десяти два. Но Эдна знает, что это не может быть правдой. В это время не было телефонных звонков. Значит, мисс Мартиндейл ошиблась – но ведь она никогда не ошибается. Чем больше Эдна думает об этом, тем сильнее это ее озадачивает. Она решает посоветоваться с Шейлой – та ей все объяснит.

Затем происходит дознание. Все девушки из бюро там присутствуют. И на дознании мисс Мартиндейл повторяет свою историю о телефонном звонке. Теперь Эдна твердо знает, что показания, которые мисс Мартиндейл дает с такой четкостью и уверенностью, ложны. Она спрашивает у констебля разрешения поговорить с инспектором. Я думаю, что мисс Мартиндейл, выходя из зала суда в толпе народа, подслушала этот разговор. Возможно, она и раньше слышала, как девушки подшучивают над Эдной из-за ее несчастья с каблуком, но тогда она не осознала, что это означает. Как бы то ни было, мисс Мартиндейл последовала за девушкой на Уилбрэхем-Крезент. Интересно, зачем Эдна пошла туда?

– По-моему, просто посмотреть на место трагедии, – со вздохом произнес Хардкасл. – Многие так поступают.

– Да, возможно. По-видимому, мисс Мартиндейл заговорила там с девушкой, прошлась с ней по улице, и Эдна стала задавать ей вопросы. Мисс Мартиндейл действует быстро. Они как раз проходят мимо телефонной будки. «Это очень важно, – говорит она девушке. – Вы должны сразу же позвонить в полицию. Номер полицейского участка такой-то. Позвоните и скажите, что мы обе сейчас туда придем». Эдна привыкла делать, что ей говорят. Она входит в будку и снимает трубку; мисс Мартиндейл входит за ней, набрасывает ей на шею шарф и душит ее.

– И никто этого не заметил?

Пуаро пожал плечами:

– Могли заметить, но не заметили. Ведь было как раз час дня – время ланча. А все люди, находившиеся на Уилбрэхем-Крезент, были заняты созерцанием дома 19. Конечно, эта смелая и бессовестная женщина шла на определенный риск.

Хардкасл с сомнением покачал головой:

– Мисс Мартиндейл? Не понимаю, какое отношение она могла иметь к этой истории.

– Да, в этом нелегко разобраться. Но так как нет сомнения, что именно мисс Мартиндейл убила Эдну, значит, она должна иметь к этому какое-то отношение. И я начал подозревать, что в лице мисс Мартиндейл мы имеем леди Макбет этого преступления – женщину безжалостную и лишенную воображения.

– Лишенную воображения? – удивленно переспросил Хардкасл.

– О да, полностью. Но деловую и толковую.

– Но почему? Где же мотив?

Эркюль Пуаро взглянул на меня и погрозил мне пальцем:

– Значит, беседы с соседями не пошли вам на пользу? А я нашел в них одну фразу, которая многое объясняет. Вы помните, что после разговора о жизни за границей миссис Блэнд заметила, что ей нравится жить в Кроудине, потому что здесь у нее сестра. Но ведь она не должна иметь сестру. Миссис Блэнд год назад унаследовала большое состояние от двоюродного деда, жившего в Канаде, потому что она была единственным остававшимся в живых членом семьи.

Хардкасл встревоженно приподнялся:

– Значит, вы думаете...

Пуаро откинулся назад в кресле, соединил кончики пальцев, прищурил глаза и мечтательно произнес:

– Предположим, что вы обыкновенный, но не слишком разборчивый в средствах человек, испытывающий финансовые затруднения. В один прекрасный день к вам приходит письмо из юридической фирмы, в котором говорится, что ваша жена унаследовала большое состояние от канадского двоюродного деда. Письмо адресовано миссис Блэнд, но дело в том, что миссис Блэнд, которая его получила, – это не та миссис Блэнд, она вторая жена! Какое огорчение! Но затем в голову приходит идея. Кто знает, что это не та миссис Блэнд? Никому в Кроудине не известно, что Блэнд был женат и раньше. Его первый брак состоялся много лет назад, во время войны, когда он был за границей. По-видимому, его первая жена вскоре умерла, и он почти сразу же женился вторично. У него есть первое брачное свидетельство, фотографии ныне умерших канадских родственников, все должно пойти как по маслу. Наконец юридические формальности окончены, Блэнды теперь богаты, и их финансовые трудности позади.

Но через год что-то случается. Что же? Думаю, что из Канады приехал какой-то человек, который знал первую миссис Блэнд достаточно хорошо, чтобы не быть обманутым самозванкой. Наверное, он был одним из старых семейных адвокатов или близким другом семьи – одним словом, он способен разоблачить обман. Возможно, сначала они думали уклониться от встречи с ним. Миссис Блэнд могла притвориться больной или уехать за границу, но эти уловки только возбудили бы подозрения визитера, и он начал бы настаивать на встрече с женщиной, из-за которой приехал в Англию.

– И его решили убить?

– Да. И здесь, по-видимому, сестра миссис Блэнд взяла на себя инициативу. Она придумала целый план.

– Значит, вы полагаете, что мисс Мартиндейл и миссис Блэнд – сестры?

– Это единственно возможное объяснение.

– Когда я впервые увидел миссис Блэнд, она напомнила мне кого-то, – сказал Хардкасл. – Конечно, манеры совершенно иные, но сходство, бесспорно, есть. Однако как они могли рассчитывать выйти сухими из воды? Когда человек исчезает, начинается расследование...

– Если человек уезжает за границу – и, возможно, для удовольствия, а не по делу, – вряд ли у него будет точный график. Письмо из одного города, открытка из другого – прошло бы некоторое время, прежде чем в Канаде заинтересовались бы его исчезновением. Но к тому времени кто бы стал связывать человека, похороненного как Гарри Каслтон, с богатым приезжим из Канады, которого даже не видели в этих местах? Если бы я был убийцей, я бы съездил на день во Францию или в Бельгию и оставил бы паспорт убитого в поезде или в трамвае. Тогда бы расследование было перенесено в другую страну.

Я невольно вздрогнул, и взгляд Пуаро устремился на меня.

– Да? – спросил он.

– Блэнд говорил мне, что он недавно ездил на день в Булонь с одной блондинкой.

– Это вполне естественно. Несомненно, он неравнодушен к прекрасному полу.

– Но это всего лишь догадки, – запротестовал Хардкасл.

– Которые можно проверить, – отозвался Пуаро. Он взял бланк отеля с адресом и протянул его Хардкаслу. – Если вы напишете мистеру Эндерби по адресу: Южный Уэльс, Эннисмор-Гарденс,10, то получите результат запросов, которые он сделал по моей просьбе в Канаде. Мистер Эндерби – известный международный юрист.

– А как вы объясните историю с часами?

– О, часы – эти знаменитые часы! – Пуаро улыбнулся. – Думаю, вы убедитесь, что мисс Мартиндейл в ответе и за них. Я уже говорил, что, так как преступление было очень простым, ему придали для маскировки фантастические очертания. Часы с надписью «Розмари» Шейла Уэбб взяла, чтобы отнести в починку, но потеряла их. По-видимому, она забыла часы в бюро, а мисс Мартиндейл их нашла. Отчасти благодаря им она и выбрала Шейлу в качестве человека, который обнаружит труп.

– А вы еще говорите, что эта женщина лишена воображения! – взорвался Хардкасл. – После того, как она состряпала такую историю!

– Но это придумала не она – вот что самое интересное! Все это мисс Мартиндейл получила в готовом виде. С самого начала я обнаружил хорошо знакомый мне стиль. Знакомый, потому что я только что читал нечто в таком роде. Мне просто повезло. Как может подтвердить присутствующий здесь Колин, я посещал на этой неделе распродажу авторских рукописей. Среди них несколько принадлежали перу Гарри Грегсона. Надежда была очень слабой, но меня ждала удача. Вот! – Словно фокусник, Пуаро извлек из ящика стола две потертые тетради рукописей. – Здесь сюжеты книг, которые Грегсон намеревался создать. Он не дожил до этого, но мисс Мартиндейл, которая работала у него секретарем, знала все эти сюжеты и использовала один из них в своих целях.

– Но я полагаю, что у Гарри Грегсона часы означали нечто определенное.

– О да. У него одни часы показывали одну минуту шестого, другие – четыре минуты шестого, а третьи – семь минут шестого. В сумме эти цифры – 515457 – означали комбинацию сейфа, который был спрятан за репродукцией «Моны Лизы». Внутри сейфа, – с видимым отвращением продолжал Пуаро, – содержались коронные драгоценности русской царской семьи. Un tas de bêtises[64] и, конечно, плюс ко всему, семейная драма – преследуемая девушка. Да, это как раз подошло мисс Мартиндейл. Ей осталось только выбрать действующих лиц среди местных жителей и инсценировать сюжет. Куда мог привести этот пышный букет вещественных доказательств? Никуда! Да, находчивая особа. Интересно, оставил ли ей наследство Гарри Грегсон? Любопытно было бы узнать, отчего он умер.

Но Хардкасл отказался от экскурса в прошлое. Он сунул в карман тетради с рукописями и взял у меня из рук листок бумаги, который я машинально вертел последние две минуты. Хардкасл начал выцарапывать на нем адрес Эндерби, не удосужившись даже правильно повернуть листок. Таким образом, адрес отеля получился написанным вверх ногами в нижнем левом углу.

Глядя на этот листок бумаги, я внезапно понял, каким был дураком.

– Ну, благодарю вас, мосье Пуаро, – заговорил наконец Хардкасл. – Вы, бесспорно, указали нам версию, над которой следует подумать. Не знаю, что из этого выйдет...

– Очень рад, если мне удалось чем-нибудь вам помочь, – скромно произнес Пуаро.

– Мне придется многое проверить.

– Ну разумеется. Это вполне естественно.

Простившись, Хардкасл удалился.

Пуаро сразу же перенес внимание на меня:

– Eh bien, могу я спросить, что же вас мучит? Вы выглядите как человек, увидевший привидение.

– Я просто увидел, насколько я был глуп!

– Ага! Ну, это случается со многими из нас.

Но, конечно, никак не с Эркюлем Пуаро!

Я повел контратаку:

– Скажите только одно, Пуаро. Если вы, как утверждали, могли все это проделать сидя в кресле в Лондоне и попросить меня и Дика Хардкасла приехать к вам, почему же вы вместо этого приехали сюда сами?

– Я же объяснил вам: из-за ремонта в моей квартире.

– Вам бы предоставили другую квартиру. Или вы могли поселиться в «Ритце» – там значительно больше комфорта, чем в отеле «Кроншнеп».

– Несомненно, – согласился Пуаро. – К тому же, mon dieu[65], кофе здесь просто омерзительный.

– Ну тогда почему?

Эркюль Пуаро пришел в ярость:

– Eh bien, если вы настолько глупы, что не можете догадаться, я вам объясню. Я ведь человек, не так ли? Конечно, если это необходимо, я могу быть машиной. Я могу откинуться в кресле, подумать и решить таким образом любую проблему. Но я все-таки человек, а все проблемы имеют отношение к человеческим жизням.

– И что же?

– Объяснение так же просто, как убийство. Я приехал из-за обыкновенного человеческого любопытства, – с достоинством произнес Эркюль Пуаро.

Я снова шагал по Уилбрэхем-Крезент в западном направлении, пока не дошел до дома 19. На этот раз оттуда никто не выбежал с дикими воплями. Все дышало миром и покоем.

Я подошел к двери и позвонил. Мне открыла мисс Миллисент Пебмарш.

– Это Колин Лэм, – доложил я. – Могу я войти и поговорить с вами?

– Конечно.

Она проводила меня в гостиную.

– Вы как будто проводите здесь очень много времени, мистер Лэм. Насколько я поняла, вы ведь не связаны с местной полицией?

– Вы поняли правильно. Думаю, вы точно знали, кто я такой, с первого дня, когда заговорили со мной.

– Мне не вполне ясно, что вы имеете в виду.

– Я был круглым дураком, мисс Пебмарш. Ведь я приехал сюда, чтобы найти вас, и нашел в первый же день моего пребывания здесь, но не осознавал этого!

– Возможно, убийство сбило вас с толку.

– По-видимому, так, иначе мне бы пришло в голову взглянуть на некий листок бумаги, перевернув его.

– Ну и что из этого?

– Только то, что игра окончена, мисс Пебмарш. Я нашел штаб-квартиру, где замышлялись все планы. Все документы были записаны вами по микроточечной системе Брайля. Информация, которую Ларкин добывал в Портлбери, отсылалась к вам, а от вас переходила к Рэмзи, который доставлял ее по месту назначения. В случае необходимости он приходил к вам в дом по ночам, пробираясь через сад. Во время одного из таких походов он обронил у вас в саду чешскую монету.

– Весьма неосторожно с его стороны.

– Мы все иногда бываем неосторожны. Ваша маскировка великолепна. Вы слепая, работаете в институте для детей-калек и, вполне естественно, храните в доме детские книжки, написанные по системе Брайля. Да, вы поистине женщина выдающегося ума и необычайной силы характера. Не знаю, что вас побуждало заниматься этим.

– Я просто предана своим идеалам. Вас устраивает такой ответ?

– Да. Думаю, так оно и есть.

– Я только не понимаю, зачем вы говорите мне все это?

Я взглянул на часы:

– В вашем распоряжении два часа, мисс Пебмарш. Через два часа сюда явятся сотрудники Особого отдела.

– И все-таки я вас не понимаю. Почему вы пришли сюда раньше ваших людей, чтобы предупредить меня? Иначе я не могу расценить ваше поведение.

– Это и есть предупреждение. Я пришел сюда и останусь здесь до прибытия моих людей проследить, чтобы из этого дома ничего не исчезло, кроме одного – вас самой. Если вы предпочитаете бежать, у вас есть два часа.

– Но почему?

– Потому, – медленно произнес я, – что у меня есть некоторый шанс в скором времени стать вашим зятем. Может быть, я и ошибаюсь.

Последовало молчание.

Мисс Пебмарш встала и подошла к окну. Я не спускал с нее глаз. Я не питал иллюзий в отношении Миллисент Пебмарш и не доверял ей ни на грош. Она была слепая, но даже слепой может поймать вас в ловушку, если вы не настороже. Слепота не мешает ей разрядить пистолет мне в спину.

– Я не стану говорить, правы вы или нет, – спокойно сказала мисс Пебмарш. – Но что заставило вас прийти к такому выводу?

– Глаза.

– Но мы не похожи по характеру.

– К счастью.

– Я сделала для нее все, что могла, – почти вызывающе заявила она.

– Это зависит от точки зрения. Для вас дело – прежде всего.

– Так и должно быть.

– Я с этим не согласен.

Снова наступило молчание. Затем я спросил:

– Вы знали, кто она такая... в тот день?

– Нет, пока не услышала ее имя. Я все время получала о ней сведения.

– Вы вовсе не так бесчувственны, какой хотите казаться.

– Не говорите глупостей.

Я снова посмотрел на часы:

– Время идет.

Мисс Пебмарш подошла к столу:

– У меня здесь есть ее фотография в детском возрасте.

Я неслышно встал за ее спиной, когда она открыла ящик. Там оказался не пистолет, а маленький, очень острый нож.

Моя рука поймала ее руку и вырвала нож.

– Я, может быть, и мягок, но не глуп, – заметил я.

Мисс Пебмарш опустилась в кресло, не обнаруживая никаких эмоций:

– Я не воспользуюсь преимуществами вашего предложения. Что в этом толку? Я останусь здесь, пока они не придут. Везде есть удобные возможности – даже в тюрьме.

– Вы имеете в виду возможности внушения идей?

– Да, если хотите.

Мы сидели, испытывая друг к другу одновременно вражду и понимание.

– Я ухожу из разведки, – сообщил я, – и возвращаюсь к моей профессии – морской биологии. В Австралийском университете есть вакантная должность.

– Думаю, что вы поступите правильно. Вы не годитесь для этой работы. Вы совсем как отец Розмари. Он тоже не мог понять изречения Ленина: «Прочь мягкость!»

– Я предпочитаю быть человечным, – ответил я, вспомнив слова Эркюля Пуаро.

Мы погрузились в молчание, и каждый был убежден в собственной правоте.

Письмо детектива-инспектора Хардкасла мосье Эркюлю Пуаро:

Дополнительное сообщение от Р.Х. – Э.П.

Эркюль Пуаро завтракал. Подле его правой руки дымилась чашка шоколада. Сладкое всегда было его слабостью. Шоколадом он запивал brioche[66]. Сочетались они очень недурно. Он одобрительно кивнул. Ему пришлось обойти несколько магазинов, и только в четвертом он наконец купил эту превосходную сдобу. Правда, pâtisserie[67] была датская, однако так называемая французская по соседству уступала ей во всех отношениях. Чистейшая подделка.

Он испытывал гастрономическое удовлетворение. Его желудок пребывал в состоянии безмятежного спокойствия. И мозг тоже, но, пожалуй, слишком уж безмятежного. Он завершил свой великий труд – анализ творчества прославленных светочей детективного жанра. Он не побоялся отозваться об Эдгаре По весьма уничижительно, он поскорбел об отсутствии метода и логики в романтических нагромождениях Уилки Коллинза, превознес до небес двух практически неизвестных американцев, щедро воздал должное тем, кто это заслужил, и был надлежаще строг там, где похвалить оказалось нечего. Он проследил, как печаталась его книга, внимательно ознакомился с конечным результатом и, если не считать поистине астрономического числа опечаток, остался доволен. Над созданием своего шедевра он трудился с большим удовольствием: предварительно с большим удовольствием прочел множество книг, с большим удовольствием негодующе фыркал и швырял на пол очередной оскорбительно глупый роман (но затем непременно вставал, поднимал книжку с пола и аккуратно водворял ее в мусорную корзинку) и получал большое удовольствие, восхищенно кивая в тех редчайших случаях, где восхищение было уместно.

Но что дальше? Естественно, после таких интеллектуальных усилий необходимо было расслабиться и отдохнуть. Однако нельзя же отдыхать без конца, пора браться за дело. К несчастью, он совершенно не представлял себе, за какое именно дело. Еще один литературный шедевр? Пожалуй, нет. Достигнув успеха, надо уметь вовремя остановиться. Таков был его жизненный принцип. Беда заключалась в том, что он уже скучал. Напряженная умственная деятельность, которой он с таким наслаждением предавался, оказалась слишком уж интенсивной. Она привила ему дурные привычки, оставила после себя томительную пустоту.

Досадно! Он покачал головой и отхлебнул шоколад.

Дверь отворилась, и вошел его вымуштрованный слуга Джордж. Вид у него был почтительный и слегка виноватый. Кашлянув, он произнес вполголоса:

– Э... – Пауза. – Э... вас спрашивает барышня.

Пуаро посмотрел на него удивленно и чуть брюзгливо.

– В этот час я никого не принимаю, – сказал он с упреком.

– Да, сэр, – подтвердил Джордж.

Господин и слуга посмотрели друг на друга. Общение между ними напоминало скачки с препятствиями. Тоном, интонацией или особым выбором слов Джордж давал понять, что в ответ на правильно заданный вопрос можно услышать нечто важное. Пуаро взвесил, каким должен быть правильный вопрос в данном случае.

– Она красива, эта барышня? – осведомился он.

– На мой взгляд, нет, сэр, но вкусы бывают разные.

Пуаро взвесил ответ. Он вспомнил маленькую паузу перед словом «барышня». Джордж был чувствительнейшим социальным барометром. Следовательно, он не уверен в статусе посетительницы, но истолковал сомнение в ее пользу.

– По вашему мнению, она барышня, а не, скажем, молодая особа?

– Мне кажется, что да, сэр, хотя нынче различать бывает трудно, – ответил Джордж с прискорбием.

– Причину своего желания увидеть меня она объяснила?

– Она сказала... – Джордж цедил слова неохотно, словно заранее прося извинения, – что хотела бы посоветоваться с вами об убийстве, которое, кажется, совершила.

Эркюль Пуаро пристально посмотрел на Джорджа. Его брови поднялись.

– Кажется? Разве она не знает твердо?

– Так она сказала, сэр.

– Неясно, но, может быть, интересно, – заметил Пуаро.

– А если это шутка, сэр? – с сомнением произнес Джордж.

– Исключить, разумеется, ничего нельзя, – согласился Пуаро, – но все-таки трудно предположить... – Он поднес чашку к губам. – Проводите ее сюда через пять минут.

– Слушаюсь, сэр. – И Джордж удалился.

Пуаро допил шоколад, отодвинул чашку, встал из-за стола и, подойдя к зеркалу над каминной полкой, тщательно поправил усы. Удовлетворенный результатом, он снова опустился в кресло и приготовился встретить свою посетительницу. Он не вполне представлял себе, чего ждать...

Быть может, чего-то близкого к его понятиям о женской привлекательности? В голову ему пришло банальнейшее клише «удрученная красавица», и, когда Джордж распахнул дверь перед посетительницей, он с разочарованием мысленно покачал головой и вздохнул. Во всяком случае, не красавица, да и удручения не заметно. Легкая растерянность, не больше.

«Фу, – подумал Пуаро брезгливо, – нынешние девицы! Неужели они даже не пытаются следить за собой? Умелый макияж, костюм к лицу, прическа, сделанная хорошим парикмахером, – и она, пожалуй, была бы недурна. Но в этом своем виде!»

Посетительнице было лет двадцать с небольшим. Длинные неопределенного цвета патлатые волосы падали на плечи. Большие зеленовато-голубые глаза смотрели смутно. Одежда на ней, видимо, была последним криком моды ее поколения: черные кожаные сапожки, белые ажурные чулки сомнительной чистоты, обкорнанная юбочка и длинный обвисающий шерстяной свитер плотной вязки. У любого мужчины одного с Пуаро возраста и среды при виде ее могло возникнуть лишь одно-единственное желание – поскорее загнать ее в ванну. Когда он ходил по улицам, то желание это возникало у него постоянно. Сотни молоденьких девушек выглядели точно так же – они выглядели замарашками. Впрочем, у этой вдобавок вид был такой, точно ее сверх всего недавно извлекли бездыханной из речки. Пожалуй, решил про себя Пуаро, подобные девушки на самом деле вовсе не грязнухи, а только придают себе такой облик ценой огромных усилий и стараний.

С обычной своей галантностью он встал и придвинул ей стул.

– Вы хотели меня видеть, мадемуазель? Садитесь, прошу вас.

– А! – произнесла девушка, словно у нее перехватило дыхание, и уставилась на него.

– Eh bien? – сказал Пуаро.

Она замялась.

– Я бы... лучше я постою. – Большие глаза продолжали смотреть на него с сомнением.

– Как угодно. – Пуаро опустился в кресло и выжидающе поглядел на нее.

Девушка переминалась с ноги на ногу. Взглянула вниз на сапожки, потом опять подняла глаза на Пуаро.

– Вы... вы... Эркюль Пуаро?

– Разумеется. Чем я могу быть вам полезен?

– Ну-у, это довольно трудно. То есть...

Пуаро почувствовал, что ей следует немного помочь, и подсказал:

– Мой слуга сказал мне, что вам бы хотелось посоветоваться со мной, потому что вы «кажется, совершили убийство». Это верно?

Девушка кивнула.

– Да.

– Но какие тут могут быть сомнения? Кому, как не вам, знать, совершили вы убийство или нет.

– Ну-у, трудно объяснить. То есть...

– Успокойтесь, – сказал Пуаро ласково. – Сядьте, расслабьте мышцы и расскажите мне, как все было.

– Но я не думаю... я не знаю, как... Видите ли, это так трудно. Я не хочу быть грубой, но... Лучше я уйду.

– Успокойтесь. Соберитесь с духом.

– Нет, не могу. Я подумала, что приду и... и спрошу у вас, спрошу, как мне следует поступить... но, понимаете, я не могу. Я ожидала совсем другого...

– Чем что?

– Прошу у вас извинения, и я вовсе не хотела быть грубой, но... – Она судорожно вздохнула, посмотрела на Пуаро, отвела взгляд и вдруг выпалила: – Вы такой старый! Мне не сказали, что вы такой старый. Я не хочу быть грубой, но... это же так. Вы слишком стары. Извините меня, пожалуйста, извините!

Она резко повернулась и вышла, как-то слепо пошатываясь, точно ночная бабочка, мечущаяся в свете лампы.

У Пуаро открылся рот. Он услышал, как хлопнула входная дверь, и воскликнул:

– Nom d'un nom d'un nom...[68]

Зазвонил телефон.

Эркюль Пуаро словно бы не заметил этого.

Телефон звонил пронзительно и требовательно.

В комнату вошел Джордж и остановился у аппарата, вопросительно глядя на Пуаро.

Тот качнул головой.

– Оставьте, – сказал он.

Джордж послушно вышел из комнаты. А телефон не унимался. Пронзительный, визгливый звон не стихал. Затем вдруг оборвался. Но через минуту-другую возобновился с прежней настойчивостью.

– А, sapristi![69] Наверное, женщина. Вне всяких сомнений, женщина.

Он вздохнул, встал и направился к телефону.

– Алло! – сказал он, сняв трубку.

– Это вы... это мосье Пуаро?

– Да, это я.

– Говорит миссис Оливер, у вас голос какой-то не такой. Я даже не узнала.

– Bonjour[70], мадам, надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

– Я? Прекрасно! – Голос Ариадны Оливер звучал по-обычному бодро. Известная писательница детективных романов и Эркюль Пуаро были в самых дружеских отношениях. – Конечно, я звоню слишком рано, но я хочу попросить вас об одолжении.

– Каком же?

– Да ежегодный банкет в нашем клубе детективных писателей. Вы не согласились бы выступить на нем как наш почетный гость этого года?

– Когда?

– В следующем месяце. Двадцать третьего числа.

В трубке раздался горький вздох.

– Увы, я слишком стар.

– Слишком стар? О чем вы говорите? Нисколько вы не стары.

– Вы полагаете, что нет?

– Разумеется, нет. И будете замечательным гостем. Расскажете нам много чудесных историй о настоящих преступлениях.

– Но кто захочет их слушать?

– Все захотят. Они... Мосье Пуаро, что-нибудь случилось?

– Да, я расстроен. Мои чувства... э, неважно!

– Но расскажите мне!

– С какой стати придавать значение...

– Но почему бы и нет? Обязательно приезжайте и всё мне об этом расскажите. Приедете? Сегодня же. Я напою вас чаем.

– Днем я чай не пью.

– Ну так кофе.

– В такое время дня я обычно кофе не пью.

– Шоколад? Со взбитыми сливками? Или отвар? Вы так любите прихлебывать ячменный отвар. Лимонад? Оранжад? А если вы предпочитаете кофе без кофеина, то я попробую достать...

– Ah ça, non, par example![71] Это надругательство.

– Так какой-нибудь ваш любимый сироп. А, знаю! У меня где-то в шкафу есть бутылка рибены.

– Что такое рибена?

– Витаминизированный напиток из сока черной смородины.

– Право, не уступить вашим настояниям невозможно. Вы предлагаете столько соблазнов, мадам! Я тронут вашим участием и с удовольствием приеду к вам днем выпить чашку шоколада.

– Отлично. И расскажете мне подробно, что вас так расстроило.

Она повесила трубку.

Пуаро задумался на несколько секунд. Потом набрал номер и сказал:

– Мистер Гоби? Говорит Эркюль Пуаро. Вы сейчас очень заняты?

– Порядком, – ответил мистер Гоби. – Порядком-таки. Но для вас, мосье Пуаро, если вы торопитесь, как всегда... Ну, не стану утверждать, будто мои молодые люди не сумеют самостоятельно справиться с большинством дел, которые у нас в текущее время на руках. Хотя, конечно, хороших ребят подбирать теперь стало куда труднее, чем бывало. Слишком много они о себе понимать начали. Воображают, будто все уже умеют, ничему не поучившись толком. Но что поделать! Старую голову к молодым плечам не приставишь. Буду рад услужить вам, мосье Пуаро. Может быть, кое-что удастся поручить двум-трем ребятам из лучших. Наверное, как всегда, информация?

Пока Пуаро подробно излагал, что именно ему требуется, мистер Гоби слушал и кивал. Кончив разговаривать с мистером Гоби, Пуаро позвонил в Скотленд-Ярд и после положенных переключений услышал голос своего друга, который, в свою очередь выслушав Пуаро, заметил:

– Сущий пустяк, верно? Любое убийство, в любом месте. Время, место, жертва неизвестны. Если хотите знать мое мнение, старина, чистое гадание на кофейной гуще. – И добавил с неодобрением: – Ведь вы же ничего не знаете. Ну совершенно ничего!

В тот же день в 4 часа 15 минут дня Пуаро сидел в гостиной миссис Оливер и с удовольствием прихлебывал шоколад из большой чашки, увенчанной воздушной шапкой взбитых сливок, которую его хозяйка минуту назад поставила на столик у него под рукой, вместе с вазочкой, полной печенья langue de chats[72].

– Chère[73] мадам, вы так любезны!

Над краем чашки он с легким удивлением посматривал на прическу миссис Оливер, а также на обои. И то и другое он созерцал впервые. В последний раз, когда он видел миссис Оливер, она была причесана просто и строго. А нынче ее волосы были уложены пышными буклями и локонами от затылка до лба. Пышность эта, он подозревал, была во многом заимствованной. И задумался над тем, сколько этих буклей и локонов может вдруг отвалиться, если миссис Оливер придет в возбуждение, что с ней случалось часто. Ну а обои...

– Эти вишни, они ведь новые? – Он указал чайной ложкой, испытывая ощущение, что они сидят в вишневом саду.

– По-вашему, их слишком много? – спросила миссис Оливер. – С обоями так трудно угадать наперед. По-вашему, прежние были лучше?

Пуаро напряг память, и в ней всплыло смутное воспоминание о множестве пестрейших тропических птиц в тропическом же лесу. Он чуть было не сказал: «Plus ça change, plus c'est la même chose»[74], но удержался.

– Ну а теперь, – произнесла миссис Оливер, когда ее гость поставил чашку и с удовлетворенным вздохом откинулся в кресле, стирая с усов капельки взбитых сливок, – расскажите, что, собственно, произошло?

– О, это просто. Нынче утром ко мне явилась девушка. Я предложил назначить ей более удобный для меня час. Ведь распорядок дня есть распорядок дня, вы понимаете. Она попросила передать мне, что хочет поговорить со мной безотлагательно, так как она, кажется, совершила убийство.

– Как странно! Она разве не знала?

– Вот именно! C'est inouï![75] А потому я сказал Джорджу, чтобы он проводил ее в гостиную. Она встала передо мной. Она отказалась сесть. Она стояла и просто ела меня глазами. Что-то в ней было не вполне нормальное. Я попытался ее ободрить. Тут она вдруг сказала, что передумала. Она сказала, что не хочет быть грубой, но что... как вам это покажется?.. что я слишком стар!

Миссис Оливер поспешила его разуверить:

– Что вы хотите! Если человеку больше тридцати пяти, молоденькие девчонки уже считают его полутрупом. Они же все дурочки, поймите.

– Меня это огорчило, – сказал Эркюль Пуаро.

– На вашем месте я бы и внимания не обратила. Хотя, конечно, она позволила себе большую грубость.

– Это неважно. И дело не в моих чувствах. Меня тревожит совсем другое. Да, я встревожен.

– На вашем месте я бы выбросила все это из головы, – дружески посоветовала миссис Оливер.

– Вы не поняли. Меня тревожит эта девочка. Она пришла ко мне за помощью. А потом решила, что я слишком стар. Слишком стар, чтобы ждать от меня помощи. Конечно, она ошибалась, это само собой разумеется, но она убежала. А этой девочке нужна помощь, поверьте.

– Скорее всего, нет, – заверила его миссис Оливер. – Девочки имеют обыкновение делать слонов из мух.

– Нет. Вы ошибаетесь. Ей нужна помощь.

– Не думаете же вы, что она и правда кого-то убила?

– Отчего же? Она сама сказала, что совершила убийство.

– Да, но... – Миссис Оливер помолчала. – Она ведь сказала «кажется, совершила», – медленно произнесла писательница. – Что, собственно, могла она иметь в виду?

– Вот именно. Это бессмысленно.

– Кого она убила? Или думает, что убила?

Пуаро пожал плечами.

– И зачем ей понадобилось кого-то убивать?

Пуаро снова пожал плечами.

– Ну, конечно, тут может быть всякое. – Миссис Оливер оживилась, давая волю своему плодоносному воображению. – Она сбила кого-нибудь и не остановила машину. Или на обрыве на нее кто-то напал, и, отбиваясь, она столкнула его вниз. Или дала кому-нибудь по ошибке не то лекарство. Или на вечеринке с наркотиками напала в бреду на кого-нибудь. Пришла в себя и увидела, что пырнула кого-то ножом. Или...

– Assez[76], мадам, assez!

Но миссис Оливер закусила удила.

– Скажем, она хирургическая сестра и что-то напутала, давая анестезию, или... – Внезапно она умолкла и потребовала дополнительных сведений. – А как она выглядела?

Пуаро, подумав, ответил:

– Как Офелия, лишенная привлекательности.

– Удивительно! – сказала миссис Оливер. – Едва вы это сказали, я словно бы увидела ее перед собой. Как странно!

– Она беспомощна, – сказал Пуаро. – Вот какой вижу ее я. Она не из тех, кто умеет справляться с трудностями. Она не из тех, кто заранее предвидит неизбежные опасности. Она из тех, на кого другие смотрят и говорят: «Нам нужна жертва. Вот эта подойдет».

Но миссис Оливер его уже не слушала. Она обеими руками вцепилась в свои букли и локоны жестом, давно знакомым Пуаро.

– Погодите! – вскричала она страдальчески. – Погодите!

Пуаро умолк, подняв брови.

– Вы не упомянули ее имени, – сказала миссис Оливер.

– Она никак не назвалась. О чем можно только пожалеть, согласен с вами.

– Погодите же! – взмолилась миссис Оливер еще более страдальческим тоном. Она отняла руки от головы и испустила глубокий вздох. Избавленные от своих уз волосы рассыпались по ее плечам, а великолепнейший локон отделился от остальных и упал на пол. Пуаро подобрал его и украдкой положил на стол.

– Ну, вот, – сказала миссис Оливер, внезапно обретя спокойствие. Она вогнала на место шпильку-другую и задумалась, кивая головой. – Кто говорил с этой девочкой о вас, мосье Пуаро?

– Насколько мне известно, никто. Естественно, она обо мне слышала. Как же иначе?

Миссис Оливер подумала, что «естественно» в таком контексте – не совсем то слово. Естественным было, что сам Пуаро твердо верил, будто нет человека, который о нем не слышал бы. В действительности же многие и многие люди посмотрели бы на вас с недоумением, если бы вы упомянули имя Эркюля Пуаро, особенно те, кто принадлежал к младшему поколению. «Но как ему это объяснить, – думала миссис Оливер, – чтобы не огорчить его?»

– Мне кажется, вы ошибаетесь, – сказала она. – Нынешние девочки... ну, и мальчики тоже, о сыщиках и тому подобном думают мало. У них другие интересы, и они вряд ли слышали...

– Об Эркюле Пуаро, несомненно, слышали все, – произнес Пуаро с великолепным апломбом. Это было его кредо.

– Но они нынче такие невежественные, – вздохнула миссис Оливер. – Нет, правда. Они знают имена своих певцов, или поп-групп, или диск-жокеев – все в таком же роде. А если понадобится специалист, доктор, скажем, или сыщик, или зубной врач, тогда наводятся справки, спрашивают подругу, к кому лучше обратиться? А она отвечает: «Дорогая моя, только к кудеснику на Квин-Энн-стрит: перекрутит тебе ноги вокруг головы три раза, и ты здорова». Либо: «У меня украли все мои брильянты, и Генри взбесился бы, а потому я не могла обратиться в полицию, но есть один просто невероятный сыщик, умеющий молчать, и он отыскал их, а Генри так ничего и не узнал». Вот как это делается. И вашу девочку кто-то к вам направил.

– Очень сомневаюсь.

– Но откуда вам знать? А ведь так оно и есть. Меня только сейчас осенило. Девочку к вам направила я.

Пуаро посмотрел на нее с изумлением.

– Вы? Но почему вы сразу так не сказали?

– Потому что я только сейчас сообразила. Вы ведь упомянули Офелию. Длинные, словно мокрые волосы и довольно некрасивая. Точно вы описали девушку, которую я видела. Причем недавно. И вдруг я все про нее вспомнила.

– Кто она?

– Собственно, ее имени я не знаю, но могу узнать без всякого труда. Разговор зашел о частных сыщиках здесь и в Америке, и я упомянула вас и некоторые поразительные ваши результаты.

– И дали ей мой адрес?

– Ну конечно нет. Мне и в голову не пришло, что ей нужен сыщик или что с ней вообще что-то не так. Я думала, мы просто болтаем. Но я ссылалась на вас не один раз, и, конечно, найти ваш адрес в телефонной книге ей никакого труда не составило.

– Вы разговаривали об убийствах?

– Насколько помню, нет. Я даже не знаю, как мы перешли на сыщиков, разве что... да, пожалуй, на них разговор перевела она...

– Так скажите же мне, скажите все, что сможете, пусть вы и не знаете ее имени, скажите мне все, что вам о ней известно!

– Ну, было это в прошлую субботу. Я гостила у Лорримеров. Они тут ни при чем. Просто взяли меня с собой к каким-то своим знакомым на коктейли. Народу там было довольно много, и я чувствовала себя не очень ловко – вы же знаете, я не пью, и для меня приходится подыскивать что-нибудь безалкогольное, а это лишние хлопоты. И люди отпускают мне комплименты – ну, вы понимаете, – как им нравятся мои романы да как они мечтали познакомиться со мной, а меня в жар бросает. От смущения я совсем глупею. Но более или менее справляюсь. И они говорят, как им нравится мой жуткий сыщик Свен Гьерсон. Знали бы они, до чего я его ненавижу! Но мой издатель настаивает, чтобы я ни в коем случае об этом не упоминала. Видимо, отсюда мы перешли на случаи из жизни, и я рассказала про вас, а эта девочка стояла рядом и слушала. Когда вы назвали ее непривлекательной Офелией, у меня что-то зашевелилось в памяти, и я подумала: «Кого это мне напоминает?» И тут же вспомнила: «Ну конечно же! Девочка лорримеровских знакомых в субботу». По-моему, так, если только я ее с кем-нибудь не путаю.

Пуаро вздохнул. Имея дело с миссис Оливер, следовало запастись терпением.

– А кто эти знакомые ваших знакомых?

– Трефьюзисы, по-моему, если не Триерны. Что-то в этом роде. Он набоб. Неслыханно богат. Что-то там в Сити, но он почти всю свою жизнь провел в Южной Африке...

– У него есть жена?

– Да. Очень красивая женщина. Заметно моложе его. Масса золотых волос. Его вторая жена. Девочка – дочь первой жены. И еще дядюшка, совсем древний старик. Весьма именитый. Всяких званий хоть отбавляй. Не то адмирал, не то маршал авиации, не то еще кто-то. А вдобавок астроном, если не ошибаюсь. Во всяком случае, у него из крыши торчит огромный телескоп. Хотя, наверное, это просто увлечение. Потом вроде бы приставленная к старичку иностранная девица. Ездит с ним в Лондон, по-моему, и следит, чтобы он не попал под машину. Очень хорошенькая.

Пуаро рассортировал информацию, полученную от миссис Оливер, ощущая себя двуногим компьютером.

– Значит, в доме живут мистер и миссис Трефьюзис...

– Не Трефьюзис. Я вспомнила – Рестарик.

– Но это же совсем разные фамилии?

– Вовсе нет. Обе корнуолльские, ведь так?

– Значит, там живут мистер и миссис Рестарик, именитый престарелый дядюшка. Его фамилия тоже Рестарик?

– Сэр Родерик, а дальше не помню.

– Иностранная прислуга по обмену – или кто она там? – и дочь. А еще дети у них есть?

– По-моему, нет, но точно не скажу. Дочка, кстати, там не живет. Приехала на субботу-воскресенье. Видимо, не очень ладит с мачехой. У нее какая-то работа в Лондоне, и она завела приятеля, который им, насколько я поняла, не слишком нравится.

– Вы, кажется, знаете о них порядочно.

– Ну, как-то одно к другому подбирается. Лорримеры большие любители поговорить. Все время обсуждают то одних, то других. Ну и обогащаешься сплетнями о всех их знакомых. Но только иногда начинаешь в них путаться. Может быть, и на этот раз. Жаль, я забыла имя девочки. Что-то связанное с песней... Тора? «Заговори со мною, Тора!» Тора... Тора. Что-то похожее... Или Майра? «О Майра, любовь моя лишь для тебя». Что-то похожее. «Мне снились мраморные залы». Норма? Или все-таки Маритана? Норма... Норма Рестарик. Именно так, я уверена. Она третья, – неожиданно добавила миссис Оливер.

– Но вы, кажется, сказали, что она единственная дочь?

– Да. Во всяком случае, так мне кажется.

– Но в таком случае почему вы назвали ее третьей?

– Боже милостивый, вы не знаете, что значит третья? Третья девушка? Неужели вы не читаете «Таймс»?

– Читаю объявления о рождениях, кончинах и браках. А кроме того, интересующие меня статьи.

– Я имею в виду объявления на первой странице. Только теперь их помещают не на первой странице, а где-то внутри. И я подумываю выписать другую газету. Но лучше сами поглядите.

Она подошла к журнальному столику, схватила «Таймс», нашла нужную страницу и вернулась к нему.

– Вот смотрите: «ТРЕТЬЯ ДЕВУШКА для удобной квартиры на третьем этаже, отдельная комната, центральное отопление, Эрлс-Корт». «Требуется третья девушка, квартплата пять гиней в неделю, собственная комната». «Требуется четвертая девушка. Риджентс-Парк. Собственная комната». Вот так теперь любят жить девушки. Удобнее, чем пансион или общежитие. Главная девушка снимает меблированную квартиру и подыскивает, с кем разделить квартирную плату. Вторая девушка обычно приятельница первой, а потом они подбирают третью по объявлению, если не находят желающую среди знакомых. И, как видите, очень часто они умудряются втиснуть в квартиру еще и четвертую. Первая девушка берет лучшую комнату, вторая платит заметно меньше, третья еще меньше, и ее запихивают в чулан. Они договариваются между собой, на какой вечер квартира предоставляется в полное распоряжение одной из них, ну и так далее. Обычно получается неплохо.

– А где именно эта девушка, которую, возможно, зовут Нормой, живет в Лондоне?

– Как я вам уже говорила, я ничего по-настоящему о ней не знаю.

– Но могли бы узнать?

– Конечно. Думаю, без всякого труда.

– Вы уверены, что в разговоре не была упомянута чья-нибудь внезапная смерть?

– Вы имеете в виду смерть в Лондоне? Или в доме Рестариков?

– И там и там.

– По-моему, нет. Попробовать раскопать что-нибудь?

Глаза миссис Оливер возбужденно заблестели. Она уже увлеклась.

– Вы очень любезны.

– Я позвоню Лорримерам. Время как раз самое подходящее. – Она направилась к телефону. – Мне не нужно будет подыскивать причины, всякие обстоятельства, так, может быть, сочинить что-нибудь?

Она с некоторым сомнением посмотрела на Пуаро.

– О, естественно. Само собой разумеется. Вы женщина с воображением, вам это будет легко. Но... но только не слишком бурно. В пределах умеренности.

Миссис Оливер ответила ему умудренным взглядом.

Она набрала номер и, повернув голову, зашептала:

– У вас есть карандаш и бумага или блокнот, чтобы записывать фамилии и адреса и всякое такое?

Пуаро ободряюще ей улыбнулся, уже положив перед собой записную книжку.

Миссис Оливер повернулась и заговорила в трубку. Пуаро внимательно слушал этот односторонний телефонный разговор.

– Алло! Можно... А, это вы, Наоми. Говорит Ариадна Оливер. О да... ну, так много народа... Ах, вы про старичка? Нет, знаете, я не... Совсем слеп?.. А я подумала, он едет в Лондон с этой иностраночкой... Да, конечно, не волноваться они не могут, но она как будто умеет с ним обходиться... Да, кстати, вы не дадите мне ее адреса?.. Нет-нет, дочери, имела я в виду – где-то в Кенсингтоне, верно? Или в Найтсбридже? Я обещала ей книгу и записала адрес, но, разумеется, потеряла, как обычно. Я даже имени ее толком не запомнила. Тора или Норма?.. Да-да, Норма, я так и думала... Одну минуточку, только возьму карандаш... Слушаю... Бородин-Меншенс,67... Знаю-знаю, такие мрачные корпуса по квадрату, смахивают на тюрьму, на Уормвуд-Скрабс... Да, квартиры как будто очень удобные, с центральным отоплением и всем прочим... А кто ее сожительницы?.. Подруги или по объявлению?.. Клодия Рис-Холланд... Ее отец в парламенте, верно? А вторая кто?.. Да, естественно, вы не знаете, но, полагаю, тоже из порядочной семьи... Чем они все занимаются? Теперь ведь все подряд секретарши, не правда ли?.. А та, вторая, оформляет интерьеры... или сотрудница художественной галереи?.. Нет, что вы, Наоми, я просто так... Любопытно, чем нынче занимаются девушки. Мне полезно для моих книг. Не хочется отставать от времени... Вы упомянули про какого-то приятеля... Да, но ведь сделать ничего нельзя? То есть я хочу сказать, нынешние девушки вытворяют, что хотят... Очень страхолюдный? Из этих, из небритых и грязных?.. А-а, из тех!.. Парчовый жилет и каштановые кудри... До плеч, конечно... Вы совершенно правы, и не разберешь, мальчики они или девочки, не правда ли?.. Да, конечно, в них есть что-то ван-дейковское, если они недурны собой... Что-что? Эндрю Рестарик его просто ненавидит?.. Да, отцы часто... Мэри Рестарик?.. Что же, ссоры с мачехой, это же естественно. Полагаю, она была очень рада, когда девочка нашла работу в Лондоне... То есть как – люди говорят?.. Неужели они не могли выяснить, что с ней?.. Кто сказал?.. Да, но что замяли?.. О! Сиделка? Рассказывала гувернантке Дженнерсов? Ее муж? А-а!.. Врачи не могли установить... Да, но люди так злы. Абсолютно с вами согласна. Обычно такие сплетни – одна сплошная ложь... О, что-то желудочное?.. Какая нелепость! То есть утверждают, будто... как его? Эндрю... Вы хотите сказать, что со всеми этими гербицидами очень легко... Да, но почему?.. Ведь не то чтобы он ее ненавидел многие годы, она же его вторая жена, гораздо его моложе, красавица... Да, пожалуй, это возможно, но почему вдруг иностраночке вздумалось бы?.. То есть, по-вашему, она могла обидеться на то, что ей наговорила миссис Рестарик... Очень привлекательная девочка, Эндрю мог заинтересоваться... О, конечно, ничего серьезного, но Мэри могло быть неприятно, и она начала придираться к девочке, а та...

Краешком глаза миссис Оливер заметила, что Пуаро делает ей отчаянные знаки.

– Минуточку, дорогая моя, – сказала миссис Оливер в трубку. – Пришел булочник. (Пуаро принял оскорбленный вид.) Не вешайте трубку!

Она положила трубку на столик, перебежала через комнату и оттеснила Пуаро в закуток для завтраков на кухне.

– Что? – спросила она, запыхавшись.

– Булочник! – презрительно произнес Пуаро. – Я булочник!

– Но мне пришлось придумывать с места в карьер. А почему вы мне махали? Вы поняли, о чем она...

– Расскажете потом, – перебил ее Пуаро. – В целом я понял. Но мне надо, чтобы вы воспользовались своим импровизаторским даром и сочинили правдоподобный предлог, под которым я мог бы посетить Рестариков, как ваш старый друг, случайно оказавшийся в окрестностях. Пожалуйста, скажите...

– Предоставьте это мне. Я что-нибудь придумаю. Фамилию назвать вымышленную?

– Ни в коем случае. Не надо никаких лишних осложнений.

Миссис Оливер кивнула и бросилась назад к телефону.

– Наоми? Я забыла, на чем мы остановились. Ну почему, едва устроишься уютно поболтать, кто-то обязательно помешает? Я даже не помню, зачем я, собственно, вам позвонила... А-а, да! Адрес этой девочки. Торы... да-да, Нормы, я оговорилась. И вы мне его дали, я помню. Но я хотела спросить о чем-то еще... Вспомнила! Один мой старый друг. Удивительно интересный человек. Ах, я же про него рассказывала, когда мы были там! Его зовут Эркюль Пуаро. Он будет гостить где-то совсем рядом с Рестариками и просто мечтает познакомиться с сэром Родериком. Он наслышан о нем и всячески им восхищается, и его замечательным открытием во время войны... Ну, что-то там научное... И страшно хочет «нанести ему визит и выразить свое почтение», как он выражается. Как вы считаете, можно? Вы их предупредите? Да, скорее всего, он как с неба свалится. Посоветуйте им настоять, чтобы он рассказал им всякие удивительные шпионские истории... Он... что? О, пришли подстригать газон? Ну, разумеется, разумеется. До свидания.

Она положила трубку на рычаг и упала в кресло.

– Господи, до чего же утомительно! Ну как?

– Неплохо, – сказал Пуаро.

– Я решила зацепиться за старичка. Тогда вы увидите и всех остальных, что, полагаю, вам и нужно. А женщина, если дело идет о науке, обязательно что-то да напутает, так что, когда приедете к ним, можете придумать что-нибудь более подходящее и убедительное. Ну а теперь хотите послушать, что она говорила?

– Насколько я понял, какие-то сплетни. Что-то о здоровье миссис Рестарик?

– Совершенно верно. Видимо, у нее было какое-то таинственное недомогание – что-то с желудком, и врачи так ничего и не определили. Ее положили в больницу, и она поправилась, но причину не нашли. Она вернулась домой, и все началось сначала, и опять врачи не могли ничего определить. И тут пошли разговоры. Легкомысленная сиделка что-то сболтнула своей сестре, та сообщила соседке, а та отправилась на работу и сообщила кому-то еще, мол, как странно! И тут пошли разговоры, что, наверное, муж хочет ее отравить. Обычные при таких обстоятельствах сплетни, и уж в данном случае – абсолютно нелепые. Ну, тут мы с Наоми подумали, что, может быть, иностранная прислуга. Только она, собственно, не прислуга, а что-то вроде секретарши-чтицы при старичке – но, собственно, невозможно придумать причины, с какой стати она начала бы угощать миссис Рестарик гербицидами.

– По-моему, вы отыскали их несколько.

– Ну, всегда можно найти что-то...

– Убийство требуемое... – задумчиво произнес Пуаро. – Но пока еще не совершенное.

Миссис Оливер въехала во внутренний двор Бородин-Меншенс. На шестиместной автостоянке не было свободного места. Но пока миссис Оливер колебалась, не зная, на что решиться, одна из машин, развернувшись задним ходом, укатила, и она ловко въехала на освободившийся прямоугольник.

Миссис Оливер выбралась из машины, захлопнула дверцу и остановилась, поглядывая на небо. Полый квадрат этого дома был построен относительно недавно на пустыре, оставленном бомбой во время последней войны. Его, подумала миссис Оливер, словно перенесли сюда целиком из какого-то американского предместья, убрали с него рекламную надпись вроде «БРИТВЕННЫЕ ЛЕЗВИЯ «ПЕРЫШКО ЖАВОРОНКА» и поставили тут в качестве многоквартирного дома. Вид у него был строго функциональный, и тот, кто его воздвиг, безусловно, презирал любые архитектурные украшения.

Был час пик. Кончался рабочий день, машины и люди покидали двор или, наоборот, въезжали и входили в него.

Миссис Оливер взглянула на свои часы. Без десяти семь. Самое время, решила она. Тот час, когда работающие девушки, предположительно, успели вернуться домой, чтобы либо привести в порядок макияж, облачиться в тугие брючки в обтяжку или во что-нибудь еще по своему вкусу и отправиться провести вечер где-то еще, либо заняться домашними делами: простирнуть белье и чулки. Во всяком случае, наиболее удобное время для задуманного визита. Восточный и западный корпус были абсолютно одинаковы с большими, открывающимися в обе стороны дверями точно в центре. Миссис Оливер двинулась налево, но тут же убедилась в своей ошибке. Номера на этой стороне были от сотого до двухсотого. Ей пришлось повернуть обратно.

Квартира №67 была на шестом этаже. Миссис Оливер нажала на кнопку лифта. Дверцы разъехались с угрожающим лязгом, и миссис Оливер, зажмурившись, нырнула в зияющую пасть. Современные лифты ее пугали.

Бум! Дверцы сомкнулись. Лифт взлетел и тут же остановился (это тоже было очень страшно!). Миссис Оливер метнулась наружу, как перепуганный кролик.

Поглядев на стену, она направилась по коридору вправо, пока не увидела дверь с металлическими цифрами «67» в центре. При ее приближении семерка отвалилась и упала прямо ей на ногу.

– Этому дому я не нравлюсь! – сказала миссис Оливер, морщась от боли, осторожно подняла семерку и водворила ее на место, нажав на шпенёк. Потом надавила на кнопку звонка. Может быть, никого нет дома?

Однако дверь открылась почти сразу.

Миссис Оливер увидела высокую красивую девушку в темном элегантном костюме с очень короткой юбкой, в белой шелковой блузке и элегантных туфлях. Ее темные волосы были зачесаны кверху, лицо подкрашено очень умеренно, но почему-то миссис Оливер ее чуть-чуть испугалась.

– О! – сказала миссис Оливер, понукая себя произнести наиболее верные слова. – Мисс Рестарик случайно не у себя?

– Нет. К сожалению, ее нет дома. Что-нибудь ей передать?

Миссис Оливер еще раз произнесла «О!» и только потом продолжила свою игру, предъявив довольно неряшливый пакет из оберточной бумаги.

– Я обещала ей книгу, – сказала она. – Одну из моих, которую она не читала. Надеюсь, я не перепутала. А она скоро вернется?

– Право, не могу сказать. Я не знаю, что она делает сегодня вечером.

– О! Вы мисс Рис-Холланд?

Девушка как будто немного удивилась.

– Да.

– Я знакома с вашим отцом, – пояснила миссис Оливер и продолжала: – Я миссис Оливер. Я пишу книги, – добавила она виноватым тоном, которым всегда делала это признание.

– Вы не войдете?

Миссис Оливер приняла приглашение, и Клодия Рис-Холланд проводила ее в гостиную. Обои везде в квартире были одинаковые – с узором под некрашеные доски. Жильцам предоставлялось право вешать на них свои сверхсовременные картины или украшать их как им заблагорассудится. Современная встроенная мебель: шкаф, книжные полки и прочее, большой диван и раздвижной стол. Жильцы имели право добавлять свое. Гостиная могла похвастать и индивидуальными штрихами: на одну стену был наклеен колоссальный Арлекин, на другой среди пальмовых листьев качались обезьяны.

– Норма, конечно, будет в восторге от вашей книги, миссис Оливер. Можно предложить вам что-нибудь выпить? Херес? Джин?

Миссис Оливер отказалась.

– Какой у вас тут великолепный вид, – заметила она, поворачиваясь к окну, и замигала, ослепленная лучами заходящего солнца.

– Да. Но когда ломается лифт, подниматься сюда не так уж весело.

– Неужели подобный лифт позволяет себе ломаться? Он такой... такой роботообразный.

– Установлен недавно, но на пользу ему это не пошло, – сказала Клодия. – Его то надо регулировать, то еще что-нибудь.

В комнату вошла девушка, говоря на ходу:

– Клодия, не знаешь, куда я сунула...

Она умолкла, глядя на миссис Оливер.

Клодия быстро представила их друг другу:

– Фрэнсис Кэри – миссис Оливер. Миссис Ариадна Оливер.

– Как замечательно, – сказала Фрэнсис.

Она была высокой, тоненькой и гибкой, с длинными черными волосами и очень сильно накрашена: смертельно-бледное лицо, брови и уголки глаз подведены кверху. Эффект довершала густая тушь на ресницах. Тугие вельветовые брючки и толстый свитер подчеркивали и прятали ее фигуру. Она выглядела полной противоположностью энергичной, подтянутой Клодии.

– Я завезла книгу, которую обещала Норме Рестарик, – сказала миссис Оливер.

– О! Как жаль, что она еще гостит у родителей.

– Так она не вернулась?

Наступила явная пауза. Миссис Оливер почудилось, что девушки переглянулись.

– А мне казалось, она работает в Лондоне, – сказала миссис Оливер, старательно изображая невинное удивление.

– Да-да, – сказала Клодия. – В бюро оформления интерьеров. Иногда ее посылают с рисунками за город. – Она улыбнулась. – Мы живем каждая сама по себе, – объяснила она. – Приходим, уходим, как нам нужно, и обычно не трудимся предупреждать. Но я не забуду отдать ей вашу книгу, когда она вернется.

Ничего не могло быть естественнее и непринужденнее этого объяснения.

Миссис Оливер поднялась.

– Я очень вам благодарна.

Клодия проводила ее до дверей.

– Обязательно расскажу отцу, что познакомилась с вами, – сказала она. – Он очень любит детективы.

Закрыв дверь, она вернулась в гостиную.

Фрэнсис прислонилась к оконной раме.

– Прошу прощения, – сказала она. – Кажется, я дала маху?

– Я как раз сказала, что Норма куда-то ушла.

Фрэнсис пожала плечами.

– Так я же не знала. Клодия, а где она? Почему не вернулась в понедельник? Куда она девалась?

– Понятия не имею.

– Может, осталась у своих? Она к ним поехала?

– Нет. Собственно говоря, я звонила туда узнать.

– Наверное, пустяки... И тем не менее она ведь... что-то есть в ней странное.

– Не больше, чем в других. – Но голос Клодии прозвучал неуверенно.

– Ну, нет, – сказала Фрэнсис. – Иногда меня от нее дрожь берет. Она ненормальна, и не спорь.

Внезапно Фрэнсис засмеялась.

– Норма ненормальна! И ты это знаешь, Клодия, хотя вслух и не говоришь. Лояльность по отношению к шефу, а?

Эркюль Пуаро шел по главной улице Лонг-Бейсинга. То есть если можно назвать главной практически единственную улицу селения, как дело обстояло в Лонг-Бейсинге, принадлежавшем к тем деревушкам, которые имеют тенденцию разрастаться в длину, а не в ширину. В нем имелась внушительная церковь с высокой колокольней, величественным в своей древности тисом на кладбище, а кроме того, полный набор деревенских лавочек, в том числе две антикварные. Одна предлагала главным образом украшения на каминные полки из сосновых чурок, в другой громоздились кипы старинных карт, стоял фарфор, почти весь щербатый, под полками со стеклом и викторианским серебром ютились три-четыре старых, источенных жучком дубовых ларя – и все это заметно проигрывало от тесноты. Дальше по улице располагались два кафе, оба не слишком привлекательные, и восхитительная булочная с большим выбором сдобы домашней выпечки. Затем следовала почта, объединенная с зеленнóй лавкой, и магазин тканей, предлагавший также готовую одежду, детскую обувь и всевозможные галантерейные товары. В канцелярском магазинчике можно было купить еще и газеты, табачные изделия, а также сласти. В лавке, торговавшей шерстью, безусловно самой аристократичной среди местных торговых заведений, две седовласые строгие дамы заведовали множеством полок с мотками ниток для вязания всех расцветок и сортов и с разнообразнейшими выкройками и альбомами фасонов для вязаных изделий. Отдельный прилавок был отведен под ручную вышивку. В недавнем прошлом бакалейная лавка ныне величала себя «супермаркетом», подтверждая право на это пирамидами проволочных корзин и ослепительных картонных коробок со всяческими хлопьями к завтраку или стиральными порошками. По стеклу маленькой витрины маленького ателье кудрявыми буквами было написано «Лилла», а выставка мод за стеклом ограничивалась одной французской блузкой с ярлыком «последний крик», синей юбкой и джемпером в лиловую полоску с ярлыками «не в ансамбле», словно брошенными туда небрежной рукой.

Все это Пуаро рассматривал с отвлеченным интересом. Улица включала также выходящие на нее фасадом небольшие особняки, от которых веяло архитектурной стариной. Некоторые сохранили в чистоте стиль второй половины XVIII века, но большинство щеголяло викторианскими усовершенствованиями – верандой, эркером или крохотной оранжереей. Два-три подверглись косметической операции, делая вид, что они совсем новые и горды этим. С ними соседствовали прелестные деревенские домики, хранившие дух старины, хотя одни и приписывали себе лет на сто больше своего реального возраста, зато другие были абсолютно подлинными, и более поздние удобства, вроде водопровода и прочего, тщательно маскировались.

Пуаро неторопливо шествовал по улице, переваривая все увиденное. Если бы его нетерпеливая приятельница миссис Оливер увидела его, она бы тут же потребовала объяснения, почему он мешкает, когда дом, куда он направляется, расположен в четверти мили от деревушки. Пуаро ответил бы ей, что проникается местной атмосферой, что подобные вещи иногда оказываются крайне важными. Улица кончилась, и пейзаж сразу изменился. Вдоль одной стороны шоссе, несколько отступив от него, тянулся ряд новых муниципальных домов – перед каждым зеленел газон, и у каждого дверь была выкрашена в свой цвет, дабы внести веселую ноту в их единообразие. За ними в свои права вновь вступали поля и луга, расчерченные живыми изгородями, среди которых кое-где виднелись «загородные резиденции», как они значились в списках агентов по продаже недвижимости, окруженные собственными деревьями и садами, хранящие вид сдержанной обособленности. Впереди по шоссе Пуаро углядел здание, верхний этаж которого, вопреки обычному стандарту, нес на себе странное полушарие, видимо надстроенное не так давно. Без сомнения, это была Мекка, к которой он устремлял свои стопы. У калитки красовалась табличка с названием «Лабиринт». Он оглядел дом. Самый обычный, построенный, видимо, в начале века, не поражающий ни красотой, ни безобразностью. Заурядный – такой эпитет, пожалуй, подходил ему больше всего. Сад радовал взгляд больше дома и, несомненно, в свое время служил предметом неусыпных забот и внимания, хотя теперь и носил следы некоторого запустения. Впрочем, газоны все еще были аккуратно подстрижены, клумбы пестрели цветами, а купы кустов сохраняли эффект, ради которого были посажены. Все это содержалось в полном порядке – за садом, несомненно, следит садовник, заключил Пуаро. Но как будто в него вкладывался и личный интерес – над клумбой у угла дома наклонялась женщина, видимо подвязывая георгины, решил он. Голова ее в таком ракурсе представлялась венцом из чистого золота. Она была высокой, худощавой, но широкоплечей. Пуаро открыл калитку, вошел в нее и зашагал к дому. Женщина обернулась, выпрямилась и вопросительно посмотрела на него.

Она молча стояла, ожидая, чтобы он заговорил. В левой руке она держала моток шпагата, на ее лице он прочел недоумение.

– Да? – сказала она наконец.

Пуаро, иностранец до кончиков ногтей, почтительно снял шляпу и поклонился. Она уставилась на его усы, словно завороженная.

– Миссис Рестарик?

– Да. Но я...

– Надеюсь, я не расстраиваю вас, мадам?

Ее губы тронула улыбка.

– Нет-нет. А вы...

– Я позволил себе удостоиться визита к вам. Мой добрый друг миссис Ариадна Оливер...

– Да, конечно! Я знаю, кто вы. Мосье Пуаре.

– Мосье Пуаро, – поправил он, подчеркивая последний слог. – Эркюль Пуаро к вашим услугам. Я оказался в окрестностях и дерзнул явиться к вам в надежде, что мне будет позволено засвидетельствовать мое почтение сэру Родерику Хорсфилду.

– Да, Наоми Лорример предупредила, что вы можете заглянуть к нам.

– Надеюсь, я не причиню неудобства?

– Ну какие же неудобства! Ариадна Оливер была у нас в прошлую субботу. Приехала с Лорримерами. Ее книги очень увлекательны, не правда ли? Но, может быть, вы не увлекаетесь детективными романами? Вы ведь сами сыщик, я не ошибаюсь? Настоящий?

– Самый настоящий из всех настоящих, – ответил Пуаро.

Он заметил, что она подавила улыбку, и вгляделся в нее внимательнее. Она была красива, но несколько искусственной красотой. Золотые волосы были тщательно уложены в замысловатую прическу. Он подумал, что она, возможно, в глубине души чувствует себя неуверенно и усердно играет роль английской владелицы поместья, культивирующей свой сад. И попробовал прикинуть, кем были ее родители.

– У вас чудесный сад, – сказал он.

– Вы любите сады?

– Не так, как их любят англичане. У вас в Англии особый талант на сады. Они для вас означают что-то особое. А для нас не так.

– Вы хотите сказать, для французов?

– Я не француз. Я бельгиец.

– Ах да! По-моему, миссис Оливер упомянула, что вы когда-то служили в бельгийской полиции.

– Совершенно верно. Я – старый бельгийский полицейский пес. – Он вежливо усмехнулся и взмахнул руками. – Вашими садами, садами англичан, я восхищаюсь. Я сижу у ваших ног! Латинские расы предпочитают правильно разбитые сады – перед шато, так сказать, Версаль в миниатюре, и, кроме того, разумеется, они придумали potager[77]. Он очень важен – potager. Здесь в Англии у вас есть potager, но вы заимствовали его из Франции, и вы не любите potager столь сильно, как любите свои цветы. Hein?[78] Не так ли?

– Да, мне кажется, вы правы, – сказала Мэри Рестарик. – Пожалуйста, пойдемте в дом. Вы же приехали к моему дяде.

– Как вы и сказали, я приехал принести дань уважения сэру Родерику, но я воздаю ее и вам, мадам. Я всегда приношу дань почтения красоте, когда ее вижу. – Он поклонился.

Она засмеялась с некоторым смущением.

– Ну к чему такие комплименты!

Вслед за ней он направился к открытой стеклянной двери.

– Я встречался с вашим дядей в сорок четвертом году.

– Он, бедненький, очень одряхлел. И, боюсь, совсем оглох.

– О, со времени наших встреч прошел такой срок! Вполне возможно, он успел меня забыть. Встреч, связанных со шпионажем и научным развитием некоего изобретения. Этим изобретением мы обязаны талантам сэра Родерика. Надеюсь, он захочет меня увидеть.

– Не сомневаюсь, он будет очень доволен, – сказала миссис Рестарик. – Теперь ему в некоторых отношениях живется скучновато. Мне часто приходится уезжать в Лондон – мы подыскиваем там подходящий дом. – Она вздохнула. – Пожилые люди иногда бывают так трудны!

– О, я знаю, – сказал Пуаро. – Нередко и я сам бываю трудным.

Она засмеялась.

– Ну, нет, мосье Пуаро, не делайте вида, будто вы стары.

– Иногда мне говорят именно это, – сказал Пуаро и вздохнул. – Юные девушки, – добавил он скорбно.

– Очень невежливо с их стороны. Совсем в духе нашей дочери.

– О, у вас есть дочь?

– Да. То есть мне она падчерица.

– Мне будет очень приятно познакомиться с ней, – сказал Пуаро учтиво.

– Да, но боюсь, ее здесь нет. Она в Лондоне. Она там работает.

– Молоденькие девушки, они в наши дни все работают.

– Работать следует всем, – сказала миссис Рестарик неопределенно. – Даже когда они выходят замуж, их уговаривают вернуться на производство и в школу учительницами.

– А вас, мадам, убедили куда-нибудь вернуться?

– Нет. Я выросла в Южной Африке. И приехала сюда с мужем совсем недавно. Все это... еще очень для меня... непривычно.

Она посмотрела вокруг без всякого энтузиазма, как заключил Пуаро. Комната была обставлена прекрасно, но шаблонно. В ней ощущалась какая-то безликость, которую нарушали только два больших портрета на стене. На одном была изображена тонкогубая дама в вечернем платье из серого бархата. С противоположной стены на нее смотрел мужчина лет тридцати с небольшим, лучащийся сдерживаемой энергией.

– Вашей дочери, я полагаю, жизнь за городом кажется скучной?

– Да, ей гораздо лучше жить в Лондоне. Тут ей не нравится. – Она вдруг умолкла, но затем договорила, словно слова из нее вытягивали клещами: – И ей не нравлюсь я.

– Это невозможно! – воскликнул Пуаро с галльской любезностью.

– Вполне возможно. Что же, наверное, так часто бывает. Девушке непросто свыкнуться с мачехой.

– А ваша дочь очень любила свою родную мать?

– Ну, наверное. Она трудная девочка. Думаю, в этом она не исключение.

Пуаро сказал со вздохом:

– Теперь у отцов и матерей нет над дочерьми почти никакой власти. Не то что в добрые старые времена.

– Да, никакой.

– Об этом не принято говорить, мадам, но должен признаться, я очень сожалею, что они столь неразборчивы в выборе... как это сказать?.. своих дружков?

– Да, в этом отношении Норма доставляет своему отцу массу тревог. Но, думаю, жалобами делу не поможешь. Все экспериментируют по-своему. Однако я должна проводить вас наверх к дяде Родди. Его комнаты на втором этаже.

Она направилась к двери. Пуаро оглянулся через плечо. Скучная комната, безликая комната – если исключить два портрета. По фасону серого платья Пуаро заключил, что написаны они были довольно давно. Если это первая миссис Рестарик, подумал Пуаро, она бы ему не понравилась.

Он сказал вслух:

– Прекрасные портреты, мадам.

– Да. Написаны Лансбергером.

Это была фамилия знаменитого и очень дорогого портретиста, гремевшего двадцать лет назад. Его педантичный натурализм успел совершенно выйти из моды, и после его смерти о нем забыли. Тех, кого он писал, иногда презрительно называли «портновскими манекенами», но Пуаро придерживался иного мнения. Он подозревал умело скрытую насмешку в зализанности лиц и фигур, с такой легкостью выходивших из-под кисти Лансбергера.

Поднимаясь по лестнице впереди него, Мэри Рестарик сказала:

– Они только что повешены. Хранились в подвале, и их пришлось отреставрировать...

Она внезапно умолкла и резко остановилась, держась одной рукой за перила.

Выше на площадке появилась фигура и начала спускаться им навстречу. В ней было что-то странно неуместное. Словно кто-то надел маскарадный костюм, кто-то безусловно чуждый этому дому.

Впрочем, вид этой фигуры был для Пуаро привычным, хотя и в другой обстановке – на лондонских улицах, даже на званых вечерах. Представитель современной молодежи: черный пиджак, вышитый бархатный жилет, тесные тугие брюки, ниспадающие на плечи каштановые кудри. Выглядел он живописно, по-женственному красивым, и требовалось несколько секунд, чтобы распознать в нем мужчину.

– Дэвид! – резко сказала Мэри Рестарик. – Что вы тут делаете?

Молодой человек ничуть не смутился.

– Я вас напугал? – спросил он. – Прошу прощения.

– Что вы здесь делаете? Тут, в доме? Вы... вы приехали с Нормой?

– С Нормой? Нет. Я рассчитывал найти ее здесь.

– Найти здесь? Как так? Она в Лондоне.

– Но, моя дорогая, ее там нет. Во всяком случае, ее нет в квартире шестьдесят семь в Бородин-Меншенс.

– Как так – нет?

– Ну, поскольку она не вернулась в воскресенье, я решил, что, может быть, она все еще у вас. И приехал узнать, что ей пришло в голову.

– Она уехала вечером в воскресенье, как обычно. – Голос ее стал гневным. – Почему вы не позвонили в дверь и не подождали, пока вам откроют? Почему вы бродите по дому?

– Право, милая моя, вы как будто подозреваете, что я подбираюсь к серебряным ложкам и так далее. Что противоестественного в том, чтобы войти в дом в разгар дня? Что тут такого?

– Ну, мы старомодны, и нам это не нравится.

– Боже, боже! – вздохнул Дэвид. – Придавать пустякам такое значение. Ну, если, дорогая моя, надеяться на радушный прием мне более нельзя, а вы как будто знать не знаете, где ваша падчерица, то мне, пожалуй, лучше удалиться. Не угодно ли, я выверну карманы?

– Не говорите глупостей, Дэвид.

– В таком случае пока! – Молодой человек прошел мимо них, приветливо помахал рукой, спустился с лестницы и вышел в открытую входную дверь.

– Отвратительный тип! – сказала Мэри Рестарик с такой ядовитой злобой, что Пуаро чуть не вздрогнул. – Я его не выношу. Ну, почему Англия теперь просто кишит такими, как он?

– О, мадам, не расстраивайтесь! Это только мода. А моды были во все века. В деревне вы сталкиваетесь с такими реже, но ведь в Лондоне встречаете их в изобилии.

– Ужасно, – сказала Мэри. – Просто ужасно. Эта их женоподобность. Такая безвкусица.

– И в то же время что-то от ван-дейковских портретов, вы не находите, мадам? В золоченой раме, с кружевным воротником на плечах он не показался бы вам ни женоподобным, ни безвкусным.

– Посмел пробраться сюда! Эндрю был бы вне себя. Он так встревожен. От дочерей можно с ума сойти. А ведь Эндрю вовсе не близок с Нормой. Он уехал из Англии, когда она была совсем маленькой. И предоставил матери воспитывать ее, а теперь она ставит его в полный тупик. И меня тоже. Она кажется мне очень странной. На нынешних девушек нет никакой узды. И нравятся им самые невозможные молодые люди. Этот Дэвид Бейкер совсем ее заворожил. Ничто не помогает. Эндрю запретил ему бывать здесь, и поглядите: входит в дом, как хозяин. Пожалуй... я лучше не скажу Эндрю. Он и так уже страшно тревожится. Не сомневаюсь, она встречается с ним в Лондоне, да и не только с ним. Ведь есть даже хуже его. Те, которые не моются, не бреются – козлиные бородки, засаленная одежда.

Пуаро сказал сочувственно:

– Ах, мадам, не нужно так огорчаться. Безумства молодости преходящи.

– Хотелось бы верить. Норма очень трудная девочка. Иногда мне кажется, что у нее не все дома. Она такая странная. Правда, иногда невольно кажется, что она не в себе. Невозможно понять, почему она вдруг проникается к людям страшной неприязнью.

– Неприязнью?

– Она ненавидит меня. По-настоящему ненавидит. И я не могу понять, зачем ей это. Наверное, она очень любила свою мать, но, в конце концов, что такого необычного, если ее отец женился во второй раз?

– Вы полагаете, что она вас действительно ненавидит?

– Да, ненавидит, я знаю. Доказательств у меня больше, чем надо. Невозможно выразить, как рада я была, когда она уехала в Лондон. Мне не хотелось стать причиной... – Она умолкла, словно только сейчас осознав, что говорит с посторонним человеком.

Пуаро обладал способностью вызывать людей на откровенность. Казалось, они переставали замечать, с кем разговаривают. Мэри Рестарик усмехнулась.

– Бог мой! – сказала она. – Не понимаю, зачем я вам рассказываю все это. В любой семье, наверное, есть свои беды. А нам, злополучным мачехам, приходится особенно нелегко... Вот мы и пришли.

Она остановилась перед дверью и постучала.

– Входите! Входите! – донесся изнутри хриплый рев.

– К вам гость, дядя, – сказала Мэри Рестарик, входя.

По комнате расхаживал широкоплечий краснощекий старик с тяжелым подбородком, видимо очень раздражительный. Он тяжело шагнул им навстречу. За столом у него за спиной сидела девушка и разбирала письма и документы, низко наклоняя голову – темноволосую, гладко причесанную голову.

– Дядя Родди, это мосье Эркюль Пуаро, – сказала Мэри Рестарик.

Пуаро непринужденно сделал шаг вперед и заговорил еще более непринужденно:

– Сэр Родерик! С тех пор как я имел удовольствие познакомиться с вами, прошло немало лет, увы, немало. Нам придется возвратиться к дням последней войны. Последний раз, если не ошибаюсь, в Нормандии. Я помню прекрасно. Там были полковник Рейс, генерал Аберкромби и, да, маршал авиации сэр Эдмунд Коллингсби. Какие решения должны были мы принимать! И как сложно было обеспечивать военную тайну. Что же, теперь необходимость в секретности отпала. Мне вспоминается разоблачение вражеского шпиона, который так долго и искусно маскировался – вы, конечно, помните капитана Хендерсона.

– А, да, капитан Хендерсон, как же, как же! Проклятый мерзавец! Но его разоблачили.

– Меня вы, конечно, не помните. Эркюль Пуаро.

– Нет, нет! Разумеется, я вас помню. Да, риск был велик, очень велик. Вы ведь были представителем французов? С кем-то из них невозможно было ладить. Как бишь его фамилия? Но садитесь же, садитесь! Всегда приятно потолковать о старых временах.

– Я очень боялся, что вы не вспомните меня и моего коллегу мосье Жиро.

– Как же, как же! Прекрасно помню вас обоих. Да, это были дни, это были дни!

Девушка вышла из-за стола и вежливо придвинула кресло для Пуаро.

– Отлично, Соня, отлично, – сказал сэр Родерик. – Позвольте познакомить вас, – продолжал он, – с моей очаровательной малюткой-секретаршей. Благодаря ей все пошло как по маслу. Помогает мне, знаете ли. Приводит в порядок мои труды. Не понимаю, как я обходился без нее.

Пуаро галантно поклонился.

– Enchanté[79], мадемуазель, – прожурчал он.

Девушка пробормотала что-то невнятное. Она была миниатюрным созданием с коротко подстриженными черными волосами. И выглядела застенчивой. Ее синие глаза чаще оставались скромно потупленными, но теперь она улыбнулась своему нанимателю с робкой благодарностью, и он ласково потрепал ее по плечу.

– Просто не знаю, что бы я без нее делал, – сказал он. – Да, не знаю.

– Ну что вы! – возразила девушка. – От меня так мало толку! Я даже печатаю медленно.

– Вы, дорогая моя, печатаете достаточно быстро. И ведь вы моя память. Мои глаза, мои уши. И не только!

Она снова ему улыбнулась.

– Невольно вспоминаешь, – прожурчал Пуаро, – замечательные истории, ходившие тогда. Не знаю, содержали они преувеличения или нет. Вот, например, тот день, когда у вас украли автомобиль... – И он пустился в подробности.

Сэр Родерик пришел в восторг.

– Ха-ха-ха! Как же, как же! Да, пожалуй, кое-что и преувеличено. Но в целом так оно и было. Да-да, подумать только, что вы это помните, хотя столько воды утекло! Но я могу вам рассказать кое-что получше! – И он в свою очередь пустился в воспоминания.

Пуаро слушал, не скупясь на одобрительные восклицания, а под конец посмотрел на часы.

– Не смею больше отнимать у вас время, – сказал он. – Как вижу, вы заняты чем-то важным. Однако, оказавшись по соседству, я не мог удержаться, чтобы не засвидетельствовать вам мое почтение. Годы идут, но вы, как вижу, ни на йоту не утратили своей энергии, своей жизнерадостности.

– Пожалуй, что и так, пожалуй, что и так. Но вы слишком щедры на комплименты... А почему бы вам не остаться и не выпить чаю? Конечно, Мэри напоит вас чаем... – Он огляделся. – А! Она вышла. Приятная девочка.

– О да! И настоящая красавица. Вероятно, она уже многие годы служит вам утешением.

– Да нет, они поженились совсем недавно. Она – вторая жена моего племянника. Буду с вами откровенен. Я никогда не был высокого мнения об этом моем племяннике, об Эндрю, – ненадежная личность. Все время его куда-то тянуло. Нет, я предпочитал Саймона, его старшего брата. Не то чтобы я знал его много лучше. Ну а Эндрю, он обошелся со своей первой женой очень скверно. Уехал, понимаете? Бросил ее. Уехал с редкой дрянью. Про нее всем было известно. А он втюрился. Через год-другой всё, конечно, пошло прахом. Глупый мальчишка. Ну а эта девочка, на которой он теперь женился, как будто всем хороша. Ничего дурного мне про нее не известно. Вот Саймон был положительным человеком, чертовски, впрочем, скучным. Не скажу, что я очень обрадовался, когда моя сестрица породнила меня с этой семейкой. Вышла замуж за торговца, если называть вещи своими именами. За богатство, не спорю, но деньги еще не всё – в нашем роду невест и женихов искали в военных семьях. А с Рестариками я мало общался.

– У них ведь есть дочь? Моя добрая знакомая беседовала с ней на прошлой неделе.

– А, Норма. Глупая девчонка. Одевается премерзко и связалась с премерзким молодчиком. Ну, что же, они теперь все одинаковы. Длинноволосые мальчишки, битники, битлы – уж не знаю, какие клички они себе выдумывают. Мне за ними не угнаться. Разговаривают будто на каком-то иностранном языке. Но да кому интересно слушать старика! Что тут поделаешь? Даже Мэри... Я-то думал, что она хорошая девочка, разумная, но оказывается, и она по некоторым поводам способна впадать в истерику, главным образом из-за своего самочувствия. Вдруг принялась настаивать, что ей надо лечь в больницу на обследование. Не хотите выпить? Виски? Нет? Но, может быть, все-таки чаю выпьете?

– Благодарю вас, но я гощу у друзей.

– Ну, должен сказать, что наш разговор доставил мне большое удовольствие. Приятно повспоминать старые дни. Соня, голубушка, вы не проводите мосье... простите, я опять запамятовал вашу фамилию... а, да, Пуаро. Проводите его вниз к Мэри, хорошо?

– Нет-нет! – Пуаро поспешил отклонить эту любезность. – Я ни в коем случае не хочу снова беспокоить мадам. И не надо меня провожать. Разумеется, не надо. Я прекрасно сам найду дорогу. Был счастлив вновь увидеться с вами.

Он вышел из комнаты.

– Ни малейшего представления не имею, кто он такой, – объявил сэр Родерик, когда Пуаро удалился.

– Вы не знаете, кто он такой? – повторила Соня растерянно.

– Из тех, кто нынче приезжает повидать меня, я и половины не помню. Но, конечно, и вида не подаю, тут есть свои приемы, знаете ли. То же самое и в гостях. Подходит к тебе субъект и говорит: «Возможно, вы меня не помните. Последний раз мы виделись в тридцать девятом». Конечно, я отвечаю: «Что вы! Прекрасно помню», а сам ни малейшего понятия не имею, кто это. Слепота и глухота – большая помеха. К концу войны мы много якшались с французишками вроде этого. Я и половины из них не помню. Да нет, этот там был, несомненно. Он знал меня, и я знавал многих, про кого он здесь разговаривал. История про меня и украденный автомобиль – все так и было. Слегка преувеличено, конечно, но тогда она большим успехом пользовалась. Что же, он, по-моему, не догадался, что я его не вспомнил. Неглуп, должен сказать, но уж такой французишка, а? И семенит, и пританцовывает, и кланяется, и шаркает! Так на чем мы остановились?

Соня взяла со стола письмо и подала ему. Затем тактично протянула ему очки, но он отмахнулся.

– Мне эта проклятая штука не требуется. Я все прекрасно вижу.

Он прищурился и поднес письмо к самым глазам. Но затем сдался и сунул его ей.

– Пожалуй, прочитайте-ка его мне вы.

И она начала читать приятным звонким голосом.

Эркюль Пуаро несколько секунд постоял на площадке, чуть наклонив голову набок и прислушиваясь. Внизу царила тишина. Он подошел к окну и выглянул наружу. Мэри Рестарик вновь наклонялась над клумбой у террасы. Пуаро удовлетворенно кивнул и, мягко ступая, пошел по коридору. Одну за другой он открывал все двери. Ванная. Стенной шкаф с бельем. Комната для гостей с двумя кроватями. Обитаемая спальня с одной кроватью. Женская спальня с двуспальной кроватью (Мэри Рестарик?). Следующая дверь вела в смежную комнату – Эндрю Рестарика, как он догадался. Он повернулся и перешел через площадку. За первой дверью, которую он открыл, оказалась спальня с одной кроватью. Он решил, что сейчас в ней никто не спит, но, видимо, ею пользуются в субботу и воскресенье. На туалетном столике лежали щетки. Внимательно прислушавшись, он на цыпочках вошел внутрь и открыл гардероб. Да, там висела одежда – в основном для деревенских прогулок и развлечений.

На письменном столе ничего не лежало. Он осторожно открыл ящики. Всякая мелочь, два-три письма, но самые банальные – и датированные довольно давно. Он задвинул ящики, спустился вниз и, выйдя на террасу, попрощался с хозяйкой дома. Он отказался от предложения выпить чаю, объяснив, что обещал вернуться к своим друзьям пораньше, так как сегодня же он должен уехать в Лондон.

– Так, может быть, вызвать такси? Или я могу отвезти вас на машине.

– Нет, нет, мадам, я не стану злоупотреблять вашей любезностью.

Пуаро вернулся в деревню и, свернув на дорогу за церковью, перешел по мостику через ручей. В укромном месте под буком стоял большой лимузин. Шофер распахнул дверцу, Пуаро забрался внутрь, удобно расположился на сиденье и со вздохом облегчения снял лакированные туфли.

– Едем назад в Лондон, – сказал он.

Шофер захлопнул дверцу, сел за руль, и машина, замурлыкав мотором, плавно тронулась. В том, что на обочине шоссе стоял молодой человек, отчаянно сигналя, не было ничего необычного. И взгляд Пуаро равнодушно скользнул по очередному члену братства путешествующих на чужих машинах – пестро одетому, с длинными волнистыми волосами. На таких он успел наглядеться в Лондоне. Но когда машина почти поравнялась с ним, Пуаро внезапно выпрямился и сказал шоферу:

– Будьте добры, остановитесь. Да, и, если можно, подайте немного назад... Он просит, чтобы его подвезли.

Шофер изумленно посмотрел через плечо. Подобного распоряжения он никак не ожидал. Однако Пуаро слегка кивнул, и шофер повиновался.

Молодой человек по имени Дэвид нагнулся к дверце.

– Я уж думал, вы проедете мимо, – сказал он весело. – Большое спасибо.

Он влез, снял с плеч рюкзачок, спустил его на пол и пригладил каштановые кудри, отливавшие медью.

– Значит, вы меня узнали? – сказал он.

– Ваш костюм несколько бросается в глаза.

– Неужели? Но не могу с вами согласиться. Я всего лишь один из легиона единомышленников.

– Ван-дейковская школа. Весьма живописно.

– Хм. Это мне в голову не приходило. Да, пожалуй, в чем-то вы правы.

– Вам следует носить широкополую шляпу со страусовым пером, – сказал Пуаро, – и кружевной воротник на плечах.

– Ну, так далеко мы все-таки вряд ли зайдем. – Молодой человек рассмеялся. – Миссис Рестарик даже не пытается скрывать отвращения, которое в ней вызывает один только мой вид. Впрочем, я плачу ей тем же. И Рестарик мне не слишком нравится. Есть что-то на редкость непривлекательное в преуспевающих миллионерах, вы не находите?

– Все зависит от точки зрения. Насколько я понял, вы строите куры дочке.

– Какой прелестный оборот речи! – сказал Дэвид. – Строите куры дочке. Пожалуй, можно сказать и так. Но учтите, тут ведь полное равенство. Она и сама строит мне куры.

– А где мадемуазель сейчас?

Дэвид резко повернулся к нему.

– Почему вас это интересует?

– Мне хотелось бы с ней познакомиться, – пожал плечами Пуаро.

– По-моему, она не больше в вашем вкусе, чем я. Норма в Лондоне.

– Но вы сказали ее мачехе...

– О, мы мачехам всего не говорим.

– А в Лондоне она где?

– Работает в бюро по оформлению интерьеров где-то на Кингз-роуд в Челси. Фамилию владелицы я позабыл... Ах да, Сьюзен Фелпс, если не ошибаюсь.

– Но, полагаю, живет она не там? У вас есть ее адрес?

– Конечно. Огромные многоквартирные корпуса. Но почему вас это так интересует, я не понимаю.

– На свете есть столько интересного!

– Я что-то не улавливаю.

– Что привело вас сегодня в этот дом?.. Как он называется? О, «Лабиринт»!.. Что привело вас туда сегодня? Тайно привело в дом и вверх по лестнице?

– Я вошел через заднюю дверь, не отрицаю.

– Что вы искали наверху?

– Это мое дело. Не хочу быть грубым, но не кажется ли вам, что вы что-то слишком любопытны?

– Да, я проявляю любопытство. Мне бы хотелось узнать точно, где сейчас мадемуазель.

– А-а! Милый Эндрю и милая Мэри (Господи сгнои их!) вас наняли? Они пробуют ее отыскать?

– Мне кажется, – сказал Пуаро, – пока они даже не знают, что она пропала.

– Но кто-то же вас нанял!

– Вы крайне проницательны, – сказал Пуаро и откинулся на спинку.

– Я как раз гадал, что у вас на уме, – сказал Дэвид. – Потому и махал вам. Надеялся, что вы остановитесь и введете меня в курс. Она моя девочка. Полагаю, вам это известно?

– Насколько я понимаю, так оно считается, – неопределенно ответил Пуаро. – Но если так, вы должны знать, где она. Не правда ли, мистер... извините, по-моему, мне известно только ваше имя – Дэвид, но фамилия...

– Бейкер.

– Может быть, мистер Бейкер, вы поссорились?

– Нет, мы не ссорились. А почему вы так решили?

– Мисс Норма Рестарик уехала из «Лабиринта» вечером в воскресенье или утром в понедельник?

– Не исключено. Есть утренний автобус. В Лондон на нем можно добраться в начале одиннадцатого. Она немного опоздала бы на работу... но совсем немного. Обычно она уезжает вечером в воскресенье.

– Она уехала в воскресенье вечером, но в Бородин-Меншенс не приехала.

– Видимо, нет. Так говорит Клодия.

– Но мисс Рис-Холланд... это ведь ее фамилия?.. была удивлена или встревожена?

– Господи, нет, конечно. С какой стати? Они друг за другом не следят.

– Но вы думали, что она вернется туда?

– Она и на работу не вышла. В бюро на стенку лезут, можете мне поверить.

– А вы тревожитесь, мистер Бейкер?

– Нет. Естественно... то есть я... черт побери, сам не знаю. Не вижу причин тревожиться, но, бесспорно, время идет. У нас что сегодня? Четверг?

– Она с вами не поссорилась?

– Нет. Мы не ссорились.

– Но вы встревожены, мистер Бейкер?

– Вам-то какое дело?

– Никакого, но, насколько я понял, у нее дома неприятности. Ей не нравится ее мачеха.

– И с полным на то основанием. Стерва баба. Твердокаменная. Ей Норма тоже не нравится.

– Она ведь болела? Ей пришлось лечь в больницу.

– О ком вы говорите? О Норме?

– Нет, я говорю о Мэри Рестарик. Я говорю о миссис Рестарик.

– Да, кажется, она побывала в клинике. Неизвестно зачем. Сильна, как лошадь.

– А мисс Рестарик ненавидит мачеху.

– Она не всегда ведет себя уравновешенно, то есть Норма. Ну, понимаете, срывается. Девушки всегда ненавидят мачех, я же сказал.

– И мачехи всегда из-за этого заболевают? Настолько, чтобы ложиться в больницу?

– На что вы, черт дери, намекаете?

– На работу в саду. Может быть, на гербициды.

– При чем тут гербициды? Вы что, намекаете, что Норма... что она способна... что...

– Люди ведь не молчат, – сказал Пуаро. – Начинают ходить слухи.

– Вы утверждаете, что кто-то сказал, будто Норма пыталась отравить свою мачеху? Полная нелепость. Абсурд!

– Весьма маловероятно, я согласен, – сказал Пуаро. – Собственно, никто этого не утверждал.

– А-а! Извините. Я не понял. Но... что вы все-таки имели в виду?

– Дорогой мой юноша, – сказал Пуаро, – поймите же, ходят слухи, и почти всегда вызывает их один человек. Муж.

– Как? Бедняга Эндрю? По-моему, крайне маловероятно.

– Да. Да, и мне это тоже представляется маловероятным.

– Так зачем же вы туда приезжали? Вы ведь сыщик?

– Да.

– Ну, так зачем?

– Мы говорим о разном, – сказал Пуаро. – Я приезжал туда не для того, чтобы расследовать сомнительное или возможное отравление. Вы должны меня простить, но ответить на ваши вопросы я не могу. Крайне секретно, вы понимаете?

– О чем вы?

– Я приехал туда, – сказал Пуаро, – к сэру Родерику Хорсфилду.

– К старикану? Но он же в маразме, разве нет?

– Он человек, – сказал Пуаро, – который хранит много секретов. Я вовсе не говорю, что он и сейчас в чем-то активно участвует, но знает он немало. Во время последней войны он был причастен ко многому и многому. Имел личное дело кое с кем.

– Так ведь это когда было!

– Да-да, его роль в подобных вещах давно в прошлом. Но неужели вы не понимаете, что некоторые сведения не утрачивают ценности?

– Какого рода сведения?

– Лица, – сказал Пуаро. – Например, знакомое лицо, которое сэр Родерик может узнать. Лицо или привычный жест, интонацию, походку. Такие вещи люди помнят. Старые люди. Они помнят не то, что случилось на прошлой неделе, в прошлом месяце или в прошлом году, но они помнят случившееся двадцать лет назад, например. И могут вспомнить кого-то, кто не хочет, чтобы его вспоминали. И они могут рассказать что-то о каком-либо мужчине, или какой-либо женщине, или о каких-то делах, участниками которых были... Я говорю вообще, вы понимаете? И я приезжал к нему за сведениями.

– За сведениями? К этому старикану! Маразматику! И получили их?

– Скажем, я вполне удовлетворен.

Дэвид смотрел на него все так же пристально.

– Не могу решить, – сказал он, – навещали вы старенького маразматика или миленькую девочку, а? Хотели узнать, чем она занимается в этом доме? Я и сам раза два задумывался. По-вашему, она поступила на это место, чтобы выжать из старикана кое-какие сведения?

– Не думаю, – сказал Пуаро, – что обсуждать все это имеет смысл. Она как будто очень внимательная и услужливая... как бы ее назвать?.. секретарша.

– Помесь сиделки, секретарши, иностранной прислуги, дядюшкиной помощницы? Да, для нее можно подобрать немало определений, верно? Он от нее млеет, вы заметили?

– Ничего странного в подобных обстоятельствах, – чопорно сказал Пуаро.

– Хотите, скажу, кому она очень не нравится? Нашей Мэри.

– Возможно, что и Мэри Рестарик ей не по душе.

– А, так вот что вы думаете! – сказал Дэвид. – Что Соне не по душе Мэри Рестарик. И не додумались ли вы до того, что она могла навести справки, где хранятся гербициды? Пф! – добавил он. – Все это одно нелепее другого. Ну, хорошо. Спасибо, что подвезли. Пожалуй, я выйду здесь.

– Ага! Дальше вы ехать не хотите? До Лондона еще семь миль.

– Нет, я выйду здесь. Всего хорошего, мосье Пуаро.

– Всего хорошего.

Дэвид захлопнул дверцу, а Пуаро откинулся на спинку.

Миссис Оливер рыскала по своей гостиной. Она не находила себе места. Час назад она упаковала рукопись, которую считывала после машинки. Теперь предстояло отослать ее издателю, который изнывал от нетерпения и каждые два-три дня звонил и поторапливал миссис Оливер.

– Получайте! – заявила миссис Оливер, мысленно рисуя в воздухе образ издателя. – Получайте, и, надеюсь, вам понравится. А мне вот не нравится. По-моему, дрянь ужасная! И не верю, что вы способны разобраться, хорошо я пишу или плохо. И вообще, я вас предупреждала. Я вам сказала, что это ужасно. А вы ответили: «О, нет-нет! Не верю!»

– Вот погодите! – мстительно добавила миссис Оливер уже вслух. – Вот погодите!

Она открыла дверь, позвала Эдит, свою горничную, и вручила ей пакет, распорядившись, чтобы он немедленно был доставлен на почту.

– А теперь, – спросила миссис Оливер, – чем бы мне заняться?

Она вновь принялась расхаживать по комнате. «Да, – думала она, – и зачем только я променяла тропических птиц и все прочее на эти дурацкие вишни! Раньше я себя чувствовала чем-то тропическим. Львом, там, тигром, леопардом или гепардом. А чем прикажете чувствовать себя в вишневом саду? Пугалом?»

Она снова взглянула вокруг.

– Мне бы чирикать птичкой, – провозгласила она мрачно. – Поклевывать вишни... Жаль, что сейчас не сезон. Я бы поела вишен. А что, если...

Она подошла к телефону. «Сейчас узнаю, сударыня», – произнес голос Джорджа в ответ на ее вопрос. Почти сразу же другой голос сказал:

– Эркюль Пуаро к вашим услугам, мадам.

– Где вы пропадали? – спросила миссис Оливер. – Вас весь день не было дома. Ездили посмотреть на Рестариков? Верно? Видели сэра Родерика? А что вы нашли?

– Ничего, – ответил Эркюль Пуаро.

– Как скучно! – сказала миссис Оливер.

– Нет, мне не кажется, что это так уж скучно. Тому, что я ничего не нашел, скорее следует удивляться.

– Почему удивляться? Я не понимаю.

– А потому, – сказал Пуаро, – что этому есть только два истолкования: либо находить было нечего, а это, позвольте вам заметить, не согласуется с фактами, либо что-то очень искусно скрывалось. Последнее же, согласитесь, очень интересно. Миссис Рестарик, кстати, не знала, что девочка исчезла.

– То есть, вы полагаете, она к этому никакого отношения не имеет?

– По-видимому. Я познакомился с пресловутым молодым человеком.

– С сомнительным молодым человеком, который никому не нравится?

– Совершенно верно. С сомнительным молодым человеком.

– Вы сочли его сомнительным?

– С чьей точки зрения?

– Ну, полагаю, не с точки зрения девочки.

– Девочка, которая приходила ко мне, пришла бы от него в восторг, не сомневаюсь.

– Выглядит он очень страхолюдным?

– Он выглядит очень красивым.

– Красивым? – переспросила миссис Оливер. – Не люблю красивых молодых людей.

– Но девушки их любят, – сказал Пуаро.

– Вы совершенно правы. Им нравятся смазливые молодые люди. То есть не молодые люди, которые выглядят мужественно красивыми, или элегантными, или подтянутыми, или умытыми. А либо молодые люди, которые выглядят так, словно играют в комедии времен Реставрации, либо очень грязные молодые люди, которые выглядят как бродяги, подрядившиеся выполнить какую-то очень черную работу.

– Видимо, и он не знает, где сейчас девочка...

– Или предпочел скрыть.

– Возможно. Но он приезжал туда. Почему? Он был внутри дома. И позаботился войти так, чтобы его никто не видел. Опять-таки – почему? По какой причине? Искал девочку? Или искал еще что-то?

– Вы считаете, что он искал еще что-то?

– Да, еще что-то в спальне девочки.

– Откуда вы знаете? Вы его там видели?

– Нет. Видел только, как он спускался с лестницы, но в комнате Нормы оказался прелестный кусочек сырой глины, который вполне мог отвалиться от его каблука. Не исключено, что она сама попросила его привезти ей что-то. Возможностей хоть отбавляй. В доме есть еще одна девочка – очень хорошенькая, кстати. Он мог приехать к ней. Да, тут много всяких вариантов.

– Что вы намерены делать теперь? – с надеждой спросила миссис Оливер.

– Ничего, – ответил Пуаро.

– Как скучно! – неодобрительно сказала миссис Оливер.

– Я должен получить кое-какие сведения от тех, кому поручил их собрать. Хотя вполне вероятно, что не получу ничего.

– Но разве вы ничего не предпримете?

– Только когда настанет время, – ответил Пуаро.

– А я не стану откладывать, – заявила миссис Оливер.

– Прошу вас, будьте очень осторожны! – сказал он умоляюще.

– Какая чепуха! Ну что может со мной случиться?

– Когда речь идет об убийстве, случиться может что угодно. Это я вам говорю. Я, Эркюль Пуаро.

Мистер Гоби съежился в кресле. Маленький плюгавый человечек, настолько заурядной внешности, что казался невидимым.

Он внимательно разглядывал лапу с когтями, завершавшую ножку антикварного столика, которой и адресовал все свои слова. Он никогда прямо ни к кому не обращался.

– Рад, что вы узнали для меня фамилии, мистер Пуаро, – говорил он. – Не то бы много времени ушло впустую, сами понимаете. Ну а так, главные факты я собрал, ну и заодно кое-какие сплетни... Всегда полезно. Начну с Бородин-Меншенс, так?

Пуаро вежливо наклонил голову.

– Полно швейцаров, – сообщил мистер Гоби часам на каминной полке. – Начал я так: подпустил парочку молодых людей по очереди. Дорого, но себя оправдывает. Не хотел, чтобы кто-то один наводил такие вот справки. Могли заметить! Называть полностью или инициалами?

– В этих стенах вы можете называть любые имена, – сказал Пуаро.

– О мисс Клодии Рис-Холланд отзываются как об очень порядочной барышне. Отец – член парламента. С большим прицелом. Не упускает случая показаться на публике. Она его единственный ребенок. Работает секретаршей. Серьезная девушка. Ни оргий, ни алкоголя, ни битников. Делит квартиру с двумя другими. Номер два работает в Веддербернской галерее на Бонд-стрит. При искусстве состоит. Водится с челсийской компанией. Много разъезжает – организует выставки и всякое такое. Третья – ваша. Поселилась с ними недавно. По общему мнению, немного не в себе. Не все дома. Но больше по слухам. А конкретно ничего. Один швейцар любитель поболтать. Поставьте ему рюмку-другую, и он вам такого наговорит! Кто пьет, а кто колется, кто увиливает от подоходного налога, а кто держит наличность за бачком. Конечно, всему верить не стоит. Однако что-то такое говорилось про револьверный выстрел однажды вечером.

– Револьверный выстрел? Кого-то ранило?

– Касательно этого есть сомнения. Он рассказал, что как-то поздно вечером услышал выстрел, выскочил и видит: стоит эта девушка – ваша девушка – с револьвером в руке. И вид у нее одурманенный. И тут прибегает одна из двух других, а вернее, обе они. И мисс Кэри (та, которая при искусстве) говорит: «Норма, что ты наделала?» А мисс Рис-Холланд прямо-таки на нее прикрикнула: «Фрэнсис, замолчи! Не будь дурой!» И забирает револьвер у вашей девушки. Говорит: «Дай мне!» – и засовывает к себе в сумочку, а потом видит Микки, ну, этого, подходит к нему и спрашивает вроде бы с сомнением: «Очень вы напугались?» А Микки отвечает, что у него прямо сердце оборвалось, и она говорит: «Не беспокойтесь. По правде сказать, мы даже не думали, что эта штука заряжена. Просто баловались». И еще она говорит: «Ну а если вас кто-нибудь станет расспрашивать, скажите, что все в порядке». И еще говорит: «Идем, Норма!» Берет ее под руку и уводит к лифту, и все трое уезжают к себе наверх. Но Микки сказал, что у него сомнения остались, он вышел во двор и хорошенько там все осмотрел.

Мистер Гоби опустил глаза и начал читать свои записи.

– «И что вы думаете, я кое-что нашел, право слово! Мокрые пятна нашел, право слово. Где кровь капала. Я пальцем потрогал. И вот что я думаю: кого-то подстрелили. Мужчину какого-то, когда он убегал... Я поднялся на их этаж и спрашиваю, можно мне поговорить с мисс Холланд, и прямо ей говорю: «Сдается мне, мисс, кого-то подстрелили, мисс, – говорю ей. – Во дворе кровью накапано». А она: «Да не может быть, – говорит. – Какая нелепость. Неужели вы не поняли, – говорит. – Просто голубь, должно быть». И еще сказала: «Мне очень жаль, что вы так беспокоились. Забудьте», – говорит. И сует мне пятифунтовую бумажку. Пять фунтов, право слово! Ну, я, конечно, после этого язык держал за зубами».

После новой рюмки он еще кое-что выложил: «Хотите знать мое мнение, так она пульнула в проходимца, который к ней шляется. По-моему, они сцепились, и она постаралась его пристрелить. Вот что я думаю. Ну да молчание – золото, вот я и помалкиваю. Спроси меня кто-нибудь, а я скажу, что понятия не имею, о чем они».

Мистер Гоби умолк.

– Интересно! – сказал Пуаро.

– Так-то так, но ведь все это может быть сплошным враньем. Больше никто вроде бы ничего про это не знает. Поговаривают про шайку малолетних хулиганов – забрались ночью во двор и устроили драку. Ножи там и все прочее.

– Ах так! – сказал Пуаро. – Еще один возможный источник крови во дворе.

– Может, девушка и поскандалила со своим дружком, пригрозила пристрелить его. А Микки услышал, и у него все перепуталось. Особенно если в ту минуту где-то рядом глушитель выстрелил.

– Да, – сказал Пуаро и вздохнул, – вполне правдоподобное объяснение.

Мистер Гоби перевернул страницу своей записной книжки и взглянул вокруг в поисках наперсника. Теперь его выбор пал на электрокамин.

– «Джошуа Рестарик лимитед». Семейная фирма. Существует более ста лет. В Сити о ней хорошего мнения. Солидная, надежная. Никаких рискованных спекуляций. Основана Джошуа Рестариком в 1850 году. После Первой мировой войны большие капиталовложения за границей. Главным образом в Южной Африке и в Австралии. Саймон и Эндрю Рестарики – последние в роду. Саймон, старший брат, умер около года назад. Потомства не оставил. Его жена умерла за несколько лет до него. Эндрю Рестарику никогда на месте не сиделось. Настоящих стараний он к делу не прилагал, хотя все говорят, что был очень способным. В конце концов сбежал с какой-то женщиной, бросил жену и пятилетнюю дочь. Уехал в Южную Африку, побывал в Кении и еще во всяких местах. Развода не было. Его жена умерла два года назад. Перед этим долго болела. А он много путешествовал и всюду словно бы наживал деньги. Концессии на полезные ископаемые. За что бы ни брался, все приносило прибыль. После смерти брата, видимо, подумал, что пора остепениться. Женился во второй раз и решил поступить порядочно – вернуться, чтобы у дочери была семья. Сейчас они живут у его дяди, сэра Родерика Хорсфилда. Но временно. Его супруга ищет подходящий дом по всему Лондону. За любую цену. Они в деньгах купаются.

Пуаро вздохнул.

– Да, я знаю, – сказал он. – Но вы мне рассказали историю непрерывных успехов. У всех есть деньги. Все принадлежат к почтенным семьям и пользуются общим уважением. Именитые родственники. Прекрасная репутация в деловых кругах. И лишь одна туча в ясном небе. Девушка, у которой «не все дома», девушка, которая завела сомнительного дружка, неоднократно получавшего условные сроки. Девушка, которая, вполне возможно, пыталась отравить свою мачеху и либо страдает галлюцинациями, либо совершила преступление! Нет, тут ничто не согласуется с историей непрерывных успехов, с которой вы меня познакомили.

Мистер Гоби скорбно покачал головой и сказал неопределенно:

– Во всякой семье найдется.

– Нынешняя миссис Рестарик еще молода. Полагаю, бежал он не с ней?

– Нет-нет. То недолго тянулось. Судя по всему, мерзавка была редкая, а к тому же скандалистка. Он был дурак, что вообще с ней связался. – Мистер Гоби закрыл записную книжку и вопросительно взглянул на Пуаро. – Еще что-нибудь от меня требуется?

– Да. Мне хотелось бы побольше узнать про покойную миссис Эндрю Рестарик. Она долго болела и постоянно лечилась в больницах. Каких больницах? Психиатрических?

– Я понял, мистер Пуаро.

– И не было ли в роду наследственных душевных болезней. С обеих сторон.

– Проверим, мистер Пуаро. – Мистер Гоби встал. – Ну, так я пойду, сэр. Доброй ночи.

После ухода мистера Гоби Пуаро некоторое время сидел задумавшись. Несколько раз он поднимал брови. Что, если?.. Что, если?..

Потом он позвонил миссис Оливер.

– Я уже говорил вам, чтобы вы были осторожны, – сказал он. – Так вот я повторяю: будьте очень осторожны.

– С чем я должна быть осторожна? – спросила миссис Оливер.

– С собой. Мне кажется, не исключена опасность. Опасность для всех, кто вздумает копаться в неположенном месте. В воздухе пахнет убийством, и я не хочу, чтобы убили вас.

– А вы получили сведения, о которых говорили?

– Да, – сказал Пуаро, – кое-какие получил. Почти только слухи и сплетни, но, видимо, в Бородин-Меншенс что-то произошло.

– Что именно?

– Кровь во дворе, – ответил Пуаро.

– Неужели? – воскликнула миссис Оливер. – Прямо-таки заглавие старомодного детективного романа. «Пятно на лестнице». Теперь ведь приходится придумывать что-нибудь вроде «Она напросилась на смерть».

– Возможно, никакой крови во дворе не было. Возможно, это плод живого воображения швейцара-ирландца.

– Скорее всего, расплескавшееся молоко, – заметила миссис Оливер. – Как он мог разглядеть в темноте? Но что все-таки произошло?

Пуаро уклонился от прямого ответа.

– Девочка думает, что «кажется, совершила убийство». Это убийство?

– Вы думаете, она кого-то застрелила?

– Можно предположить, что она в кого-то стреляла, но практически промахнулась. Несколько капель крови, и только. Никакого трупа.

– Ах, – вздохнула миссис Оливер, – до чего же все запутано! Ведь если кто-то убежал, вы бы ведь не подумали, будто его убили, правда?

– C'est difficile[80], – сказал Пуаро и повесил трубку.

– Я немножко беспокоюсь, – сказала Клодия Рис-Холланд.

Она налила себе еще кофе из кофеварки. Фрэнсис Кэри широко зевнула. Они завтракали на кухоньке своей квартиры. Клодия была одета и готова начать деловой день. Фрэнсис все еще пребывала в халате, накинутом поверх пижамы. Черные волосы падали ей на лицо, закрывая один глаз.

– Из-за Нормы, – продолжала Клодия.

Фрэнсис опять зевнула.

– С какой стати? Рано или поздно она позвонит или просто вернется.

– Ты думаешь? Знаешь, Фрэн, мне как-то не по себе: что, если...

– Не вижу почему, – сказала Фрэнсис, налила себе еще кофе и отхлебнула его с некоторым сомнением. – Понимаешь, ведь, в конце концов, мы за Норму не отвечаем, верно? Понимаешь, мы же не обязаны приглядывать за ней, кормить ее с ложечки и все прочее. Она просто квартирует с нами. Откуда такая материнская тревога? Нет, я беспокоиться не стану.

– Меня это не удивит. Ты ведь никогда ни из-за чего не беспокоишься. Только мое положение немножко не такое, как твое.

– Что значит – не такое? Из-за того, что квартиру снимаешь ты?

– Ну, оно у меня, если хочешь, несколько особое.

Фрэнсис в третий раз зевнула так, что у нее затрещало за ушами.

– Вчера я легла уж не знаю когда. Вечеринка у Бэзила. Жутко себя чувствую. Ну, авось черный кофе поможет. Налей себе еще, пока я весь не выпила. Бэзил не успокоился, пока мы не попробовали новые таблетки – «Изумрудные грезы». Только, по-моему, все это чепуха и не стоит того.

– Смотри, опоздаешь в свою галерею.

– А, ладно. Обойдутся. Никому и дела нет. Вчера я видела Дэвида, – добавила она. – Разодет в пух и прах и, нельзя отрицать, выглядит очень и очень.

– Неужели и ты не устояла, Фрэн? Он же невозможен.

– Да, я знаю, ты так считаешь. Ты ведь у нас пай-девочка, Клодия.

– Вовсе нет. Но твои друзья-художники мне не слишком нравятся. Пробуют наркотик за наркотиком и либо валяются без сознания, либо готовы лезть в драку с поводом и без повода.

– Я ведь не наркоманка, деточка, – сказала Фрэнсис, посмеиваясь. – Мне просто интересно на себе попробовать, что это такое. И многие там вовсе не так уж плохи. Дэвид пишет по-настоящему, когда хочет. Поверь мне.

– Только хочет Дэвид писать очень редко, так ведь?

– Ты все время точишь на него нож, Клодия. Тебе очень не нравится, что он приходит сюда к Норме. Да, кстати о ножах...

– Ну? Что о ножах?

– Просто не знаю, – медленно произнесла Фрэнсис, – говорить тебе или нет.

Клодия взглянула на свои часы.

– У меня нет времени. Скажешь вечером, если тебе надо мне что-то сказать. И сейчас мне не до того. – Она вздохнула. – Просто не знаю, как поступить.

– Ты о Норме?

– Да. Может, все-таки сообщить ее родителям, что мы не знаем, где она?

– Это было бы очень не по-дружески. Бедная Норма, почему ей нельзя сбежать куда-то, если у нее есть такое желание?

– Но ведь Норма не совсем... – Клодия умолкла.

– Да, действительно не совсем. Non compos mentis[81]. Ты ведь об этом. В эту жуть, где она работает, ты звонила? «Домашние птички», так, кажется? Ах да, конечно, звонила. У меня совсем из головы выпало.

– Так где же она? – жестко спросила Клодия. – Дэвид вчера ничего не говорил?

– Дэвид как будто ничего не знает. И вообще, Клодия, какое это имеет значение?

– Для меня имеет, – сказала Клодия, – потому что мой шеф приходится ей отцом. Рано или поздно, если с ней что-нибудь случится, у меня спросят, почему я не сочла нужным упомянуть, что она не вернулась домой.

– Да, пожалуй, они к тебе могут предъявить претензии. И все-таки с какой, собственно, стати Норма должна докладывать нам, что она куда-то собралась на день-два? Или даже на две-три ночи? Ведь она же здесь не в гостях. И тебе никто не поручал ее опекать.

– Да, но мистер Рестарик счел нужным упомянуть, как он рад, что она живет тут с нами.

– А потому ты обязана бежать и ябедничать на нее всякий раз, когда она куда-нибудь исчезнет без позволения? Наверняка влюбилась по уши в кого-то нового.

– По уши она влюблена в Дэвида, – сказала Клодия. – А ты уверена, что она не прячется у него в квартире?

– Не думаю. Ты же знаешь, у него на самом деле ничего к ней нет.

– Тешишь себя надеждой? – заметила Клодия. – Ты ведь к Дэвиду сама неравнодушна.

– Вовсе нет! – возразила Фрэнсис резко. – Ничего похожего.

– Тем не менее Дэвид крепко зацепился, – сказала Клодия. – Не то зачем бы он заходил узнать, здесь ли она?

– Ну, ты быстро его выпроводила, – сказала Фрэнсис. – А я думаю, – добавила она, вставая и разглядывая свое лицо в кухонном, довольно безжалостном зеркальце, – я думаю, на самом-то деле он приходил ко мне.

– Нет, ты просто идиотка! Он искал Норму.

– Она чокнутая, – отрезала Фрэнсис.

– Иногда и мне так кажется.

– Тебе кажется, а я знаю. Вот что, Клодия, я тебе кое-что скажу. Тебе надо это знать. На той неделе у меня лопнула бретелька бюстгальтера, а я торопилась. Я знаю, ты не любишь, когда в твоих вещах роются...

– Безусловно, не люблю, – вставила Клодия.

– ...А Норма ничего против не имеет или просто не замечает. Ну, я пошла к ней в комнату, порылась в ящике и... ну... нашла. Нож нашла.

– Нож! – удивленно повторила Клодия. – Какой нож?

– Помнишь, во дворе у нас была драка? Уличные хулиганы разбирались между собой – ножи с пружинными лезвиями и все прочее? А Норма вернулась сразу же после.

– Да-да. Я помню.

– Одного из ребят пырнули, мне один репортер рассказывал, и он сбежал. Ну, так нож у Нормы в ящике как раз такой. И на лезвии пятно. Похоже на запекшуюся кровь.

– Фрэнсис, у тебя страсть к драматизации.

– Может быть. Только я уверена, что нож тот самый. И почему он спрятан у Нормы в ящике, хотела бы я знать?

– Наверное... она его подобрала.

– В качестве сувенира? А потом спрятала и ничего нам не сказала?

– А ты что с ним сделала?

– Положила назад, – медленно произнесла Фрэнсис. – Я... я не знала, как мне поступить... И все решала, сказать тебе или нет. А вчера опять заглянула в ящик и не нашла ножа, Клодия. Нет его, словно и не было.

– Ты думаешь, она присылала за ним Дэвида?

– Ну, может быть... Знаешь, Клодия, я теперь буду на ночь запирать свою дверь.

Миссис Оливер проснулась и приуныла. Впереди ее ждал пустой день. Считанная рукопись была отправлена с добродетельным чувством исполненного долга, работа завершилась. Вновь, как много раз прежде, ей следовало расслабиться, искать развлечений, наслаждаться жизнью, пока снова в ней не проснется потребность творить. Она бесцельно бродила по квартире, трогала то одно, то другое, брала в руки, ставила на место, заглядывала в ящики бюро, вновь убеждалась, что надо бы ответить на многие и многие письма, – но слишком свежо было ее недавнее свершение, чтобы браться теперь за выполнение столь скучной обязанности. Ей хотелось заняться чем-нибудь интересным. Ей хотелось... чего, собственно, ей хотелось?

Она вспомнила свой последний разговор с Эркюлем Пуаро, его настойчивое предупреждение. Чушь! Почему бы ей и не принять активное участие в решении этой загадки, к которой она имеет такое же отношение, как и Пуаро? Он пусть сидит в кресле, складывает кончики пальцев и запускает на полную мощность серые клеточки мозга, пока его тело наслаждается комфортом в четырех стенах. Но Ариадне Оливер это не подходит. Она громко и категорически объявила, что возьмется за дело сама. Узнает побольше про эту таинственную девочку. Где сейчас Норма Рестарик? Чем занимается? Что еще она, Ариадна Оливер, может выяснить про нее?

Миссис Оливер рыскала по квартире, погружаясь во все большее уныние. Что предпринять? Решить было не так просто. Отправиться куда-нибудь и порасспрашивать? В Лонг-Бейсинг? Но Пуаро уже побывал там и, надо думать, узнал все, что можно было там узнать. Да и под каким предлогом удалось бы ей получить доступ в дом сэра Родерика Хорсфилда?

Или еще раз навестить Бородин-Меншенс? Вдруг там удастся раскопать еще что-то? Для такого визита необходимо придумать какой-то повод. Но вот какой? С другой стороны, только там еще есть надежда узнать что-то новое. Который час? Десять утра. А почему бы и нет?..

По дороге она состряпала повод. Не слишком оригинальный. По правде говоря, миссис Оливер предпочла бы что-нибудь поэкзотичнее, но, пожалуй, благоразумно решила она, даже лучше не выходить из границ правдоподобия и будничности. Она добралась до величественных, хотя и угрюмых корпусов Бородин-Меншенс и медленно обошла двор, внимательно оглядываясь.

Швейцар беседовал с водителем мебельного фургона. Молочник, толкая перед собой тележку с бутылками, остановился перед грузовым лифтом возле миссис Оливер. Он позвякивал бутылками и бодро насвистывал, а миссис Оливер рассеянно смотрела на мебельный фургон.

– Номер семьдесят шестой съезжает, – объяснил молочник, ошибочно решив, что миссис Оливер интересует фургон, и, ухватив ящик с бутылками, перенес его в лифт. – Хотя она, так сказать, уже съехала, – добавил он, вновь направляясь к тележке. Это был веселый молочник. Он ткнул большим пальцем вверх. – Выбросилась из окна – с седьмого этажа – всего неделю назад. В пять утра. Время какое смешное выбрала.

Миссис Оливер ничего смешного тут не нашла.

– Но почему?

– Почему бросилась? Никто не знает. Нарушение психического равновесия или что-то такое.

– Она была... молодой?

– Не-а. Грымза старая. Пятьдесят, не меньше.

Двое грузчиков засовывали в фургон комод красного дерева. Он накренился, два ящика вывалились на землю. Листок бумаги спланировал в сторону миссис Оливер, и она поймала его на лету.

– Эй, Чарли, смотри не переломай всего! – назидательно сказал веселый молочник и скрылся в лифте со своими бутылками.

Грузчики сердито пререкались. Миссис Оливер протянула им листок, но они только отмахнулись.

Миссис Оливер решилась, вошла в подъезд и через минуту уже стояла перед дверью с номером 67. Изнутри донесся металлический звук, и секунду спустя дверь открыла пожилая женщина со шваброй в руке, явно занимавшаяся уборкой квартиры.

– О! – сказала миссис Оливер, употребив свое любимое междометие. – Доброе утро. Я... э... кто-нибудь дома?

– Боюсь, что нет, сударыня. Их никого нет. На работу ушли.

– Да, конечно... Дело в том, что я, когда была тут в последний раз, оставила записную книжечку. Очень досадно. Она где-нибудь в гостиной.

– Ничего такого я вроде бы не подбирала. А может, просто не знала, что она ваша. Вы не зайдете? – Она гостеприимно распахнула дверь, поставила в угол швабру, которой терла пол на кухне, и проводила миссис Оливер в гостиную.

– А-а! – сказала миссис Оливер, твердо решив завязать дружеские отношения. – Вот книга, которую я оставила для мисс Рестарик, для мисс Нормы. А она уже вернулась в город?

– По-моему, она тут сейчас не живет. Кровать как стояла застеленная, так и стоит. Может, еще гостит у своих в деревне. Она в ту пятницу к ним собиралась.

– Наверное, так оно и есть, – согласилась миссис Оливер. – А эта книга, которую я ей завезла, одна из моих книг.

Одна из книг миссис Оливер не пробудила в уборщице ни малейшего интереса.

– Я сидела вот тут, – продолжала миссис Оливер, похлопывая по спинке кресла. – То есть так мне кажется. А потом перешла к окну, а потом, если не ошибаюсь, села на диван.

Она просунула ладонь между сиденьем и спинкой. Уборщица любезно принялась шарить между диванными подушками.

– Вы представить себе не можете, какой это ужас – потерять записную книжку, – словоохотливо продолжала миссис Оливер. – Там ведь записано, с кем ты встречаешься, когда и где. Я вот ясно помню, что сегодня завтракаю с кем-то очень важным, а вот с кем и где, не знаю. Хотя, конечно, может быть, не сегодня, а завтра. Но в таком случае завтракаю совсем не с тем. Ужасно.

– Да, сударыня, неудачно у вас получилось, – с сочувствием сказала уборщица.

– А квартиры тут очень симпатичные, – заметила миссис Оливер, осматриваясь.

– Высоковато только.

– Зато вид прекрасный, верно?

– Так-то так, но если окна на восток выходят, зимой ветром их насквозь продувает. Рамы-то металлические. Некоторые вторые рамы вставляют. Нет уж, зимой в такой квартире жить я не хотела бы! Ничего лучше первого этажа нет. А уж с детьми куда удобнее. Коляски там и прочее. Нет, я всегда за первый этаж. Про пожар и говорить нечего.

– Да, конечно, пожар на верхних этажах – это ужасно, – согласилась миссис Оливер. – Но ведь, наверное, есть пожарные лестницы?

– Так на них же не всегда выберешься! Я пожаров до смерти боюсь. С самого детства. Ну, и они очень дорогие, квартиры эти то есть. Вы не поверите, какую плату за них берут! Вот почему мисс Холланд подселила к себе еще двоих.

– Да-да. По-моему, я с ними обеими знакома. Мисс Кэри – художница, ведь верно?

– Работает в картинной галерее. Только не очень надрывается. Немножко сама рисует: коровы там, деревья, только вот ни за что не разобрать, что это такое. И неряха порядочная. Вы не поверите, в каком виде у нее комната! А вот у мисс Холланд всегда все в порядке, все аккуратно. Одно время она была секретаршей в Угольном управлении, а теперь личная секретарша в Сити. Говорит, это ей больше по вкусу. Она секретарша у очень богатого джентльмена, совсем недавно приехал из Южной Америки или откуда-то там. Он отец мисс Нормы и попросил мисс Холланд взять ее в жилицы, когда предыдущая барышня переехала, потому что вышла замуж, и она упомянула, что подыскивает кого-нибудь на ее комнату. Ну, ей неудобно было отказаться, верно ведь? Раз он ее хозяин.

– А она хотела бы отказаться?

Уборщица хмыкнула.

– Уж наверное, если бы заранее знала.

– Что знала?

Вопрос был слишком в лоб.

– Не люблю я этого, в чужие дела нос совать.

Миссис Оливер продолжала смотреть на нее с кротким любопытством, и миссис Швабра не устояла.

– Ну, не то чтобы она какая-нибудь не такая. Ветер в голове, так они, нынешние, все такие. Но только, по-моему, ей бы доктору показаться. Бывает, она как будто толком не понимает, где она и что делает. Даже жуть берет. И вид у нее прямо как у мужниного племянника после припадка (а припадки у него страшные, вы не поверите!). Только за ней я никаких припадков не замечала. Может, принимает что, у них это в ходу.

– Кажется, есть какой-то молодой человек, которого ее родители не одобряют?

– Я тоже слышала. Он сюда раза два к ней приходил, правда, я-то его не видела. Из этих, из длинноволосых, говорят. Мисс Холланд он не нравится, только чего вы хотите? Девушки нынче все по-своему вытворяют.

– Из-за нынешних девушек иногда просто в ужас приходишь, – сказала миссис Оливер, стараясь придать себе солидный и ответственный вид.

– Плохо их воспитывали, вот что я скажу.

– Боюсь, что так. Боюсь. Девушкам вроде Нормы лучше бы остаться дома, а не переезжать в Лондон, чтобы жить одной и работать в бюро интерьеров.

– Дома ей не нравится.

– Неужели?

– Мачеха у нее. А девушки с мачехами не уживаются. Мачеха, как я слышала, делала для нее, что могла: старалась привести ее в себя, старалась не допускать в дом этих ряженых молодчиков, ну, и еще всякое. Она знает, свяжется девушка с таким вот, и дело кончится бедой. Иногда... (голос уборщицы обрел торжественность)... иногда я Бога благодарю, что дочки у меня так и не родилось.

– У вас есть сыновья?

– Двое мальчиков. Один в школе, и у него там все хорошо идет, а другой в типографии, и у него тоже все хорошо. Да, неплохие они оба. Хотя, что говорить, и с мальчиками забот хватает. Только с девочками, по-моему, их больше. Так вот и кажется, что надо бы их в чувство привести, помочь им.

– Да, – задумчиво произнесла миссис Оливер, – действительно.

Она заметила, что уборщице не терпится вернуться к уборке.

– Жаль, что моя книжечка не нашлась, – сказала она. – Во всяком случае, большое спасибо и извините, что отняла у вас столько времени.

– Ну, да, может, она все-таки отыщется, – сочувственно ответила ее собеседница.

Миссис Оливер вышла из квартиры, прикидывая, что ей следует предпринять дальше. Но на ближайшее время ничего не придумала, зато в голове у нее уже складывался план на завтра.

Вернувшись домой, миссис Оливер с важностью достала записную книжку и занесла в нее всякие разности под заголовком «Установленные мною факты». В целом фактов набралось негусто, но миссис Оливер, верная своему призванию, сумела извлечь из них все возможное и даже больше. Пожалуй, наиболее многообещающим был тот факт, что Клодия Рис-Холланд служила у отца Нормы. Этого она не знала и была убеждена, что Пуаро тоже пребывает в неведении. Она совсем уж собралась позвонить ему и сообщить, что ей удалось узнать, но передумала из-за своего плана на завтра. По правде говоря, миссис Оливер чувствовала себя не столько автором детективных романов, сколько идущей по следу усердной ищейкой – нос прижат к земле, ноздри чутко ловят воздух, и завтра утром... Вот завтра утром и увидим!

Строго придерживаясь этого плана, миссис Оливер встала рано, откушала две чашки чая с яйцом всмятку и отправилась выполнять возложенную на себя миссию. Вновь она направила свой путь к Бородин-Меншенс, но, решив, что могла уже там примелькаться, во двор не вошла, а затаивалась то возле одного входа в него, то возле другого, впиваясь глазами в жильцов, выходивших под утреннюю изморось и припускавших рысью. По большей части это были девушки, и выглядели они обманчиво одинаковыми. До чего же удивительными и странными кажутся люди, когда они вот так деловито выходят из этих огромных домов – вылитых муравейников, решила миссис Оливер. «Но что мы знаем о муравейниках?» – спросила она себя. Ковырнешь его ногой или палкой, и начинается словно бы бессмысленная суета. Мурашки мечутся, таща травинки, движутся целыми потоками хлопотливо, взбудораженно, беспокойно, и впечатление такое, будто они бесцельно кружат, хотя на деле они, наверное, организованы не хуже всех этих людей. Вот, скажем, мужчина, который проскочил мимо нее, что-то бормоча себе под нос. «Хотела бы я знать, что тревожит тебя!» – подумала миссис Оливер. Она еще раз прошлась по тротуару и внезапно попятилась. Из подъезда энергичной деловой походкой вышла Клодия Рис-Холланд, выглядя, как всегда, подтянутой и элегантной. Миссис Оливер поспешно стала к ней спиной, опасаясь быть узнанной. Дав время Клодии отойти на достаточное расстояние, она быстро повернулась и пошла следом.

На углу Клодия Рис-Холланд свернула вправо на магистраль, дошла до автобусной остановки и присоединилась к ожидающим. Миссис Оливер, продолжая ее преследовать, встревожилась. А что, если Клодия обернется, увидит ее, узнает? Миссис Оливер не придумала ничего лучше, как несколько раз хлопнуть себя по носу, бесшумно, но чувствительно. Впрочем, Клодия Рис-Холланд, казалось, была полностью поглощена своими мыслями. Она не удостоила ни единым взглядом соожидателей автобуса. Миссис Оливер встала за ней в очередь четвертой. Наконец подошел нужный автобус, и очередь рванулась к нему. Клодия немедленно поднялась наверх. Миссис Оливер удалось сесть внизу возле двери, хотя не слишком удобно – третьей на сиденье. Когда подошел кондуктор, миссис Оливер, не скупясь, вложила ему в руку полтора шиллинга. Ведь она понятия не имела ни о маршруте автобуса, ни о расстоянии до «одного из этих новых домин возле Святого Павла», как несколько неопределенно выразилась уборщица. Когда впереди наконец замаячил осененный веками купол, миссис Оливер была начеку и в полной готовности. «Вот сейчас, сейчас!» – думала она, внимательно вглядываясь в спускающихся по крутой лесенке. А-а, вот и Клодия, такая элегантная и представительная в своем строгом дорогом костюме. Она сошла. Миссис Оливер, пропустив вперед себя несколько человек, тоже сошла и последовала за ней на точно рассчитанном расстоянии.

«До чего интересно! – думала миссис Оливер. – Я на самом деле веду слежку! Прямо как в моих книгах. И, видимо, получается это у меня очень недурно: ведь она ничего не заметила».

Клодия Рис-Холланд действительно, казалось, была поглощена своими мыслями. «Очень энергичная и практичная девушка, судя по виду, – подумала миссис Оливер не в первый раз. – Если бы я взялась отгадывать, кто убийца, практичный, деловитый убийца, я выбрала бы кого-нибудь вроде нее».

К несчастью, пока еще никто не был убит – разве что Норма не ошиблась в своем предположении, что она кого-то убила.

Этот район Лондона за последние годы, казалось, сильно пострадал – или очень выиграл – из-за новостроек. К небу тянулись гигантские небоскребы, на взгляд миссис Оливер, удивительно уродливые, точно поставленные стоймя спичечные коробки.

Клодия вошла в подъезд. «Вот теперь я все узнаю точно», – подумала миссис Оливер, следуя за ней. Четыре лифта с бешеной скоростью взмывали вверх или спускались вниз. «Все, оказывается, не так просто!» – подумала миссис Оливер. Однако лифты были огромными, и, в последнюю минуту юркнув в тот, в который вошла Клодия, миссис Оливер укрылась от нее за стеной из высоких мужчин. Как тут же выяснилось, целью Клодии был пятый этаж. Она пошла по коридору, а миссис Оливер, прячась за двумя высокими мужчинами, заметила, в какую дверь она свернула. Четвертую от конца коридора. Миссис Оливер, выждав необходимое время, достигла этой двери и получила возможность прочесть надпись на табличке: «Джошуа Рестарик лимитед».

Совершив все это, миссис Оливер почувствовала, что не знает, чем заняться дальше. Она обнаружила контору отца Нормы, место, где работала Клодия, но теперь с легким разочарованием спросила себя, так ли уж велико это открытие. Откровенно говоря, есть ли от него толк? Скорее всего – ни малейшего. Она выждала несколько минут, прохаживаясь из конца в конец коридора, поглядывая, не войдет ли кто-нибудь еще в дверь, где вершились дела фирмы «Джошуа Рестарик», – кто-нибудь, представляющий собой хоть какой-то интерес. Вошли две-три девушки, но ничего интересного они собой не представляли. Миссис Оливер спустилась в лифте и, заметно поупав духом, вышла из подъезда. Она попросту не знала, что предпринять дальше, и, бредя по улице, взвешивала, не зайти ли в собор Св. Павла.

«Можно подняться в галерею Шепота и пошептать, – думала миссис Оливер. – Интересно, подошла бы галерея Шепота для убийства?

«Нет, – решила она затем. – Боюсь, отдает кощунством. Что-то не совсем пристойное». Она задумчиво направилась к театру «Русалка», который, пожалуй, предлагал больше возможностей.

Затем повернула обратно в сторону различных новых зданий. И тут, ощутив потребность в более солидном завтраке, чем чай и яйцо всмятку, зашла в скромное кафе, где многие столики были в этот час заняты людьми, которые либо поздно завтракали, либо рано полдничали. Миссис Оливер, рассеянно высматривая место, вдруг ахнула: за столиком у стены сидела Норма, а напротив нее – молодой человек с пышными каштановыми локонами до лопаток и в алом бархатном жилете под чем-то слишком уж фантастичным, чтобы скромно называться пиджаком.

– Дэвид! – прошептала миссис Оливер. – Конечно, Дэвид!

Молодой человек и Норма что-то возбужденно обсуждали.

Миссис Оливер обдумала план кампании, выбрала стратегию, удовлетворенно кивнула и прошла через кафе к скромной двери с табличкой «Дамы».

Решить, узнает ли ее Норма или нет, было трудно: отнюдь не всегда рассеянные на вид люди оказываются рассеянными на деле. Правда, в эту минуту Норма как будто была способна видеть только одного Дэвида, но где гарантия?

«Но, наверное, я сумею сделать что-нибудь такое», – подумала миссис Оливер, смотрясь в засиженное мухами зеркало, которое администрация кафе повесила тут из угождения клиентам, и сосредотачивая внимание на том, что, по ее мнению, определяло внешность женщины, – на волосах. И кому было это знать, как не миссис Оливер с ее манерой без конца менять прическу, так что даже близкие друзья не всегда ее узнавали. Оглядев свою голову придирчивым взглядом, она принялась за дело – вытаскивала шпильки, снимала локон за локоном и заворачивала их в носовой платок, который затем засунула в сумочку, а оставшиеся волосы расчесала на прямой пробор и затянула в скромный узел на затылке. Затем достала очки и водрузила их на нос. Вид у нее теперь был очень серьезный – «почти интеллектуальный», – одобрительно подумала миссис Оливер. С помощью губной помады она изменила форму рта и вернулась в зал, двигаясь очень осторожно, поскольку очки предназначались для чтения и все вокруг выглядело неясным и зыбким. Она прошла через кафе к пустому столику рядом со столиком Нормы и Дэвида. Села она так, чтобы быть лицом к Дэвиду и видеть спину Нормы, которая в такой позиции могла бы заметить ее, только повернув голову на сто восемьдесят градусов.

К миссис Оливер подплыла официантка, она заказала кофе со сдобной булочкой и постаралась стать как можно незаметнее.

Ни Дэвид, ни Норма не обратили на нее ни малейшего внимания; они были поглощены своим разговором. Миссис Оливер понадобилась минута-другая, чтобы настроиться на них.

– ...Все это тебе только мерещится, – говорил Дэвид. – Одно воображение. Чистейшая, чистейшая чепуха, дорогая моя.

– Не знаю. Не могу разобраться. – Голос Нормы был странно беззвучным. А миссис Оливер и так с трудом разбирала ее слова, потому что девушка сидела к ней спиной, но этот глуховатый монотонный голос неприятно ее поразил. «Что-то тут не так, – подумала она. – Очень и очень не так». Ей вспомнились слова Пуаро, когда он рассказывал ей о своей странной посетительнице: ей кажется, что она совершила убийство. Что с этой девочкой? Галлюцинации? Действительно ли у нее неладно с психикой или это была чистая правда? Глубоко ее травмировавшая?

– Если хочешь знать мое мнение, то во всем виновата Мэри с ее вздорными выдумками. Она на редкость глупая женщина и так носится со своим здоровьем, что постоянно придумывает себе болезни.

– Ей правда было плохо.

– Ну, ладно, ей было плохо. Любая разумная женщина обратилась бы к врачу, чтобы он выписал ей какой-нибудь антибиотик, а не подняла бы бучу.

– Она думает, что это я подстроила. И отец тоже так думает.

– Повторяю, Норма: ты все это сочиняешь.

– Это ты говоришь, Дэвид. Говоришь, чтобы меня подбодрить. А если я и правда подлила ей что-то?

– Как это «а если и правда»? Ты ведь должна знать, подливала или не подливала. Норма, это же идиотизм.

– Но я не знаю.

– Только это ты и говоришь. Возвращаешься к теме и повторяешь «я не знаю», «я не знаю».

– Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что такое ненависть. Я ее возненавидела с первого взгляда.

– Я знаю. Ты мне это уже говорила.

– В том-то и дело. Я тебе уже это говорила, но совершенно ничего не помню. Понимаешь? Довольно часто я... я что-то говорю людям. О том, что хочу сделать, или уже сделала, или собираюсь сделать. Но я не помню, когда я это говорила и говорила ли вообще. Как будто я держу все это в уме, и вдруг оно вырывается наружу, и я что-то кому-то говорю. Тебе же сказала, ведь так?

– Ну... то есть... знаешь, может быть, хватит?

– Но я же говорила тебе это? Говорила?

– Ладно, пусть говорила. Бывает, с языка срывается: «Я ее ненавижу и хочу убить. Я ее отравлю!» Но это просто детская злость, понимаешь, о чем я? Словно ты еще маленькая девочка. Дети постоянно грозятся: «Ненавижу его. Я отрублю ему голову!» И в школе то же самое: невзлюбят учителя или учительницу и шепчут что-нибудь такое.

– Только и всего, по-твоему? Но... но получается, будто я и не повзрослела вовсе.

– В некоторых отношениях так оно и есть. Возьми себя в руки, пойми, как это глупо. Ну, ты ее ненавидишь, так что? Ты уехала из дома и не живешь с ней.

– Но почему я не должна жить в своем родном доме, с моим отцом? – сказала Норма. – Это нечестно! Нечестно! Сначала он уехал, бросил маму, а теперь, когда решил вернуться ко мне, взял и женился на Мэри. Конечно, я ее ненавижу, а она ненавидит меня. Я думала о том, чтобы убить ее. Придумывала всякие способы, как это сделать. И мне нравилось строить такие планы. Но потом... когда ей правда стало плохо...

– Уж не воображаешь ли ты себя ведьмой? – с некоторой тревогой спросил Дэвид. – Ты случайно не лепила восковые фигурки и не втыкала в них булавки?

– Конечно, нет. Это же глупо. То, что я делала, было реальным. Абсолютно реальным.

– Послушай, Норма, что значит – реальным?

– Бутылка же лежала у меня в ящике. Я его открыла, а она там.

– Какая еще бутылка?

– «Истребитель драконов. Селективный гербицид». Так написано на этикетке. Темно-зеленая бутылка. Растения полагается опрыскивать. И еще этикетка: «Осторожно! Ядовито!»

– Ты ее купила или только нашла?

– Я не знаю, где я ее взяла, но она лежала у меня в ящике. Наполовину пустая.

– И тогда ты... ты вспомнила?

– Да, – сказала Норма. – Да-а... – Ее голос был глуховатым, почти сонным. – Да-а... по-моему, тогда я все вспомнила. И ты так думаешь, правда, Дэвид?

– Я тебя не понимаю, Норма. Я серьезно. Мне кажется, в какой-то мере ты все это выдумываешь. Внушаешь себе.

– Но ее положили в больницу – для наблюдения, сказали врачи. Они встали в тупик. А потом объявили, что ничего не нашли, и она вернулась домой... И ей снова стало плохо, и тут я испугалась. Папа как-то странно на меня поглядывал, а потом приехал доктор, и они о чем-то говорили, запершись у папы в кабинете. Я подкралась к окну снаружи и хотела подслушать. Мне надо было знать, о чем они говорят. А они обсуждали, как отправить меня куда-то, где меня запрут! Где я «пройду курс лечения»... Ну, что-то в этом роде. Понимаешь, они думали, что я сумасшедшая, и я перепугалась... Потому что... потому что не знала, что я делала, а чего нет...

– Тогда ты и убежала?

– Нет... это было позднее...

– Расскажи мне.

– Я больше не хочу об этом говорить.

– Тебе же придется рано или поздно сообщить им, когда ты...

– Ни за что! Я их ненавижу! И отца ненавижу не меньше, чем Мэри. Хоть бы они умерли! Хоть бы они оба умерли! Тогда... тогда, мне кажется, я опять смогу быть счастливой.

– Перестань городить чушь! Послушай, Норма. – Он неловко замолчал. – Я не очень-то настроен на брак и все такое прочее... То есть я вообще ни о чем таком не думал... Разве что через много лет. Не хочется себя связывать... Но, по-моему, это наилучший выход. Давай поженимся. В бюро регистрации. Тебе придется сказать, что тебе уже двадцать один год. Зачеши волосы кверху, надень очки или еще что-нибудь. Только придай себе вид повзрослее. Когда мы поженимся, твой отец уже ничего сделать не сможет! И не отошлет тебя «куда-то», как ты выражаешься. Он будет бессилен.

– Я его ненавижу.

– По-моему, ты всех ненавидишь.

– Нет, только папу и Мэри.

– Но, в конце-то концов, мужчине жениться во второй раз только естественно.

– А что он с мамой сделал, это ничего?

– Но ведь это когда было!

– Да, я была совсем маленькой, но я помню. Он уехал, бросил нас. Присылал мне подарки на Рождество, а сам ни разу не приехал. Да встреть я его на улице, когда он вернулся, я бы его не узнала. Он перестал для меня существовать. По-моему, он и маму запирал. Когда она заболевала, то уезжала, а куда, я не знаю. Не знаю, чем она была больна. Иногда мне кажется... мне кажется, Дэвид... Знаешь, по-моему, у меня что-то с головой, что-то в ней не так, и оно заставит меня сделать какую-нибудь непоправимую вещь. Вот как нож.

– Какой еще нож?

– Неважно. Просто нож.

– Но ведь ты можешь объяснить, о чем ты говоришь?

– По-моему, на нем была кровь. Он лежал там... под чулками.

– Ты помнишь, как ты его там прятала?

– Кажется, да. Но совсем не помню, что я с ним делала перед тем. Не помню, где была... Из вечера выпал целый час. Целый час я была не знаю где. Но где-то была и что-то сделала.

– Ш-ш-ш! – прошипел он, увидев приближающуюся официантку. – Все будет хорошо. Я о тебе позабочусь. Дайте-ка нам что-нибудь еще, – добавил он громко, обращаясь к официантке, и взял меню. – Тушеную фасоль на поджаренном хлебе.

Эркюль Пуаро диктовал своей секретарше мисс Лемон:

– Я весьма ценю честь, которую вы мне оказали, но вынужден с сожалением сообщить вам, что...

Зазвонил телефон. Мисс Лемон протянула руку и взяла трубку.

– Да? Кто, вы сказали? – Она загородила рот ладонью и шепнула Пуаро: – Миссис Оливер.

– А, миссис Оливер, – сказал Пуаро. Ему не понравилось, что его отвлекают в такую минуту, но он взял трубку у мисс Лемон. – Алло, – сказал он. – Эркюль Пуаро слушает.

– О, мосье Пуаро! Я так рада, что застала вас. Я отыскала ее для вас.

– Прошу прощения?

– Я отыскала ее для вас. Вашу девочку! Ну, ту, которая совершила убийство или думает, будто совершила. И она говорит про это. Чуть ли не все время. По-моему, она не в своем уме. Хотите приехать за ней?

– Где вы, chère мадам?

– Где-то между Святым Павлом и театром «Русалка», где-то тут... На Колтроп-стрит! – внезапно заключила миссис Оливер, выглянув из телефонной будки. – Вы успеете? Они в кафе.

– Они?

– О, она и, видимо, неподходящий молодой человек. На самом-то деле он довольно милый и как будто очень к ней привязан. Не понимаю почему. Людей не поймешь. Ну, я не стану больше разговаривать, потому что хочу вернуться туда. Видите ли, я их выследила: вошла в кафе, а они сидят там.

– А-а! Вы проявили большую проницательность, мадам.

– Да нет, вовсе нет. Чистая случайность. Я просто зашла в маленькое кафе и увидела ее за столиком.

– О, ну, значит, вас любит удача. Что не менее важно.

– И я сижу за соседним столиком, но у нее за спиной. Впрочем, не думаю, что она меня узнала бы. Я изменила прическу. И в любом случае они разговаривают так, словно в мире никого, кроме них, нет, и когда они сделали еще заказ... запеченную фасоль... (Терпеть ее не могу и всегда удивляюсь, что кто-то способен есть...)

– Пока оставим фасоль. Но продолжайте. Вы вышли позвонить, а они еще сидят в кафе?

– Да. Запеченная фасоль дала мне передышку. И сейчас я вернусь. Или лучше остаться снаружи? Но вы все равно поторопитесь.

– Как называется кафе?

– «Веселый трилистник». Хотя ничего веселого в нем нет. Наоборот, вид у него достаточно убогий. Кофе, впрочем, недурной.

– Я все понял. Возвращайтесь. Я приеду.

– Превосходно, – сказала миссис Оливер и повесила трубку.

Мисс Лемон, воплощение компетентности, вышла на улицу раньше его и уже ждала рядом с такси. Она не задавала вопросов, не проявляла любопытства. И не сказала Пуаро, чем займется до его возвращения. В этом не было нужды. Она всегда знала, что ей надо сделать, и все делала как надо.

Такси Пуаро остановил на углу Колтроп-стрит, вылез, заплатил и посмотрел по сторонам. Увидел «Веселый трилистник», но возле него – ни единой фигуры, которая хотя бы отдаленно напоминала миссис Оливер, пусть даже искусно изменившую свою внешность. Он прошел до конца улицы и назад, но миссис Оливер не обнаружил. Либо интересовавшая их пара покинула кафе и миссис Оливер продолжила слежку, либо... Проверяя это «либо», он направился к кафе. Заглянуть внутрь не удалось, потому что стекла запотели, а потому он тихо отворил дверь и вошел. Его взгляд скользнул по залу. Он сразу же увидел девушку, которая приходила к нему, когда он завтракал. Она сидела одна за столиком у стены и курила сигарету, глядя прямо перед собой в глубокой задумчивости. Нет, подумал Пуаро, не то. Она ни о чем не думает, а погружена в транс. Она не здесь, а где-то далеко отсюда.

Он неторопливо пересек зал и опустился на стул напротив нее. Она подняла глаза, и он был доволен, заметив, что она его узнала.

– Вот мы и встретились снова, мадемуазель, – сказал он галантно. – Я вижу, вы меня узнали.

– Да-да.

– Всегда приятно, когда тебя узнает милая барышня, знакомство с которой ограничилось одной короткой встречей.

Она молча смотрела на него.

– Могу ли спросить, как вы меня узнали? Что вам напомнило, что это я?

– Ваши усы, – тотчас ответила Норма. – Это могли быть только вы.

Его самолюбие было польщено, он погладил усы с тщеславной гордостью, как за ним водилось в подобных случаях.

– Да, справедливо. Таких усов, как мои, не так уж много. Великолепные, а?

– Да... ну да... Наверное.

– Может быть, вы не знаток усов, но, мисс Рестарик – мисс Норма Рестарик, не так ли? – заверяю вас, это великолепные усы.

Он нарочно дважды повторил ее фамилию. Она все еще, казалось, воспринимала окружающее, оставаясь в своем неведомом далеке, и он подумал, что она, возможно, не заметит этого. Но она заметила. И испугалась.

– Откуда вы знаете мою фамилию? – спросила она.

– Совершенно верно, моему слуге вы ее не назвали, когда пришли в то утро.

– Так как же вы ее узнали? Как вы сумели ее узнать? Кто вам сказал?

Он уловил тревогу, почти ужас.

– Мне сказали, – ответил он. – Иметь друзей всегда полезно.

– Но кто? Кто?

– Мадемуазель, вам угодно хранить от меня свои маленькие секреты. Вот и я предпочитаю хранить мои маленькие секреты от вас.

– Не понимаю, как вы могли узнать, кто я.

– Я – Эркюль Пуаро, – произнес Пуаро с обычным своим величием. Затем он предоставил инициативу ей, откинувшись на стуле с мягкой улыбкой.

– Я... – начала она и запнулась. – Мне бы... – и умолкла.

– В то утро, я знаю, наша беседа быстро оборвалась, – сказал Пуаро. – На том, что, по вашим словам, вы совершили убийство.

– Ах это!

– Да, мадемуазель. Это.

– Но... я же, конечно, говорила несерьезно. Ничего такого я не подразумевала. Ну, просто шутка.

– Vraiment?[82] Вы являетесь ко мне рано утром, еще во время завтрака. Вы говорите, что дело не терпит отлагательств. Не терпит, потому что вы, кажется, совершили убийство. По-вашему, это шутка?

Официантка, которая уже некоторое время внимательно поглядывала на Пуаро, внезапно подошла к нему, протягивая что-то вроде бумажной лодочки, которую сложили для малыша, чтобы он пускал ее в ванне.

– Это вам? – спросила она. – Мистер Порритт? Одна дама оставила.

– Ах да, – сказал Пуаро. – А как вы меня узнали?

– Дама сказала, что у вас усы. Сказала, что я таких усов еще никогда не видела. Так оно и есть, – добавила она, разглядывая их.

– Благодарю вас.

Пуаро взял лодочку, развернул ее, разгладил и прочел в спешке нацарапанные карандашом слова: «Он уходит. Она остается, и я предоставляю ее вам и иду за ним». Подписана записка была «Ариадна».

– Ах да, – сказал Пуаро, складывая записку и пряча ее в карман. – На чем мы остановились? По-моему, на вашем чувстве юмора, мисс Рестарик.

– Вы знаете только мою фамилию или... или вы все про меня знаете?

– Я знаю о вас кое-что. Вы мисс Норма Рестарик. Ваш лондонский адрес: квартира шестьдесят семь в Бородин-Меншенс. Ваш домашний адрес: «Лабиринт», Лонг-Бейсинг. Вы живете там с отцом, мачехой, двоюродным дедом и... ах да... – девушкой-иностранкой. Как видите, я хорошо осведомлен.

– Вы устроили за мной слежку.

– Нет, нет, – сказал Пуаро. – Ничего подобного. Даю вам слово чести.

– Но вы ведь не служите в полиции? Вы ничего про это не говорили.

– В полиции я не служу, нет.

Ее подозрения и воинственность вдруг исчезли.

– Я не знаю, что делать, – сказала она.

– Я вовсе не убеждаю вас воспользоваться моими услугами, – сказал Пуаро. – Ведь, как вы указали, я слишком стар. Может быть, вы правы. Но раз уж я знаю, кто вы, и знаю о вас кое-что, то почему бы нам по-дружески не обсудить ваши беды. Не забывайте, старики, хотя их и считают неспособными к энергичным действиям, тем не менее обладают обширным опытом.

Норма продолжала смотреть на него с сомнением – этот пристальный взгляд широко открытых глаз уже встревожил его во время их первой встречи. Но она в каком-то смысле была в ловушке, и Пуаро чувствовал, что ей хочется выговориться. А по какой-то причине людям, которым хотелось излить душу, говорить с Пуаро всегда бывало легко и просто.

– Они думают, что я помешанная, – сказала она без обиняков. – И... и мне тоже кажется, что я помешанная. Сумасшедшая.

– Как интересно! – весело сказал Эркюль Пуаро. – У подобных вещей есть множество названий. Очень звучных названий, которые с таким вкусом произносятся психиатрами, психологами и прочими. Но «помешанная» очень точно передает представления, возникающие у обычных людей. Eh bien, вы помешаны, или кажетесь помешанной, или считаете себя помешанной, и не исключено, что вы и в самом деле помешаны. Но последнее еще не означает, что положение так уж серьезно. С людьми подобное случается постоянно и обычно без труда излечивается. Такое состояние возникает, когда люди испытывают слишком большое умственное или душевное напряжение, слишком усердно занимаются перед экзаменами, слишком много поддаются своим эмоциям, слишком уж религиозны, слишком не религиозны или имеют веские причины ненавидеть своих отцов, своих матерей. Или, разумеется, причина совсем проста: несчастная любовь.

– У меня есть мачеха. Я ее ненавижу и, мне кажется, ненавижу отца. Не так уж мало, правда?

– Чаще ненавидят кого-нибудь одного, – заметил Пуаро. – Видимо, вы очень любили вашу мать. Она разведена или скончалась?

– Да. Она умерла около трех лет назад.

– И она была вам очень дорога?

– Да, наверное. То есть конечно. Она постоянно болела и надолго ложилась в больницу.

– А ваш отец?

– Он очень давно уехал за море. В Южную Америку, когда мне было лет пять-шесть. По-моему, он хотел, чтобы мама с ним развелась, но она отказалась. Он уехал в Южную Америку, занялся там рудниками или еще чем-то. Во всяком случае, он писал мне на Рождество и присылал подарки или поручал кому-нибудь прислать. Только и всего. Поэтому он был для меня чем-то не вполне реальным. Вернулся он примерно год назад, чтобы привести в порядок дела моего дяди после его смерти. Всякие там финансовые вопросы. И когда он вернулся домой, то... то привез с собой эту свою новую жену.

– А вы были против?

– Да.

– Но ведь ваша матушка умерла. И в том, что человек женится второй раз, ничего необычного нет. Тем более если он и его первая жена много лет уже были чужими. А эта его жена... он на ней хотел жениться, когда просил вашу мать о разводе?

– Нет, нет. Она же совсем молодая. И очень красива, и ведет себя так, словно папа принадлежит ей! – После паузы она продолжала другим, каким-то детским голосом: – Я думала, может быть, когда он вернется, то будет любить меня, заботиться обо мне, но она ему не позволяет. Она мой враг. Она меня вытесняет.

– Но в вашем возрасте это же никакого значения не имеет. Так даже лучше. Вам вовсе не нужно, чтобы о вас заботились. Вы стоите на собственных ногах, вы можете радоваться жизни, выбирать собственных друзей...

– Вы бы этого не сказали, если бы видели, как они к этому относятся! Ну, друзей себе я все-таки буду выбирать сама.

– В наши дни большинству девушек приходится терпеть критику в адрес своих друзей, – сказал Пуаро.

– Все так изменилось, – сказала Норма. – Мой отец совсем не тот, каким я его помнила с пяти лет. Тогда он все время играл со мной и был такой веселый! А теперь он совсем не веселый, а встревоженный и... ну, сердитый. Совсем другой.

– Прошло ведь пятнадцать лет, если не ошибаюсь. Люди меняются.

– Но ведь необязательно так сильно?

– Он изменился внешне?

– Нет, нет, нет. Совсем нет. Сравните его с портретом, который висит над его креслом, он совсем такой же, каким был тогда, в молодости. Но только все оказалось совсем другим, чем я помню.

– Видите ли, моя дорогая, – мягко сказал Пуаро, – люди никогда не бывают совсем такими, какими вы их помните. С течением времени вы все больше рисуете их такими, какими хотели бы их видеть, и вам кажется, что именно такими они вам запомнились. Если вам нравится вспоминать их замечательными, веселыми, красивыми, то вы приписываете им и то, чего никогда не было.

– Вы так считаете? Вы правда так считаете? – Она умолкла, а потом сказала внезапно: – Но почему, по-вашему, мне хочется убивать?

Вопрос был задан с абсолютной естественностью. Но он был задан, и Пуаро почувствовал, что настал критический момент их разговора.

– Вопрос, возможно, очень интересный, – сказал он, – как и сама причина. А ответ, скорее всего, вы могли бы получить от врача. От знающего врача.

Она среагировала мгновенно.

– Ни к какому врачу я не пойду! Ни за что! Они хотели отослать меня к врачу, чтобы меня заперли в психушку. Заперли бы навсегда. Ни за что! – Она сделала движение, словно собираясь выскочить из-за столика.

– Но я ведь не могу отправить вас к врачу против вашей воли. Вам незачем пугаться. Но почему бы вам самой не обратиться к врачу? Вы бы могли все ему рассказать. То, что рассказали мне, и спросить его о причине, и, вероятно, он объяснил бы вам почему.

– Дэвид говорит то же самое. Дэвид говорит, что мне обязательно надо это сделать, но, по-моему... по-моему, он не понимает. Ведь я должна буду сказать доктору, что я... что я, кажется, на самом деле пыталась...

– Но отчего вы думаете, что пытались?

– Потому что я не всегда помню, что я перед этим делала... или где была. У меня вдруг провал на час, на два часа, и я ничего не помню. Один раз я очутилась в коридоре... в коридоре перед ее дверью. И у меня что-то было в руке... я не знаю откуда. Она шла, и шла навстречу мне... Но когда подошла, лицо у нее вдруг изменилось. Это была вовсе не она. Она превратилась в другую.

– Видимо, вам приснился кошмар. В бреду люди вдруг превращаются в кого-то еще.

– Это не был кошмар. Я же подобрала с полу револьвер... Он лежал у моих ног...

– В коридоре?

– Нет, во дворе. Она подошла и взяла его у меня.

– Кто она?

– Клодия. Отвела меня наверх и дала выпить чего-то горького.

– А где была ваша мачеха?

– Тоже там... Нет, ее не было. Она была в «Лабиринте». Или в больнице. Это там установили, что она отравлена... и что это все я.