И повернулся он к стене, чтобы снова заснуть. И так как он лежал неподвижно, Джафар подошел к нему еще раз и сказал ему:

— О эмир правоверных, позволь рабу твоему выразить удивление по тому поводу, что господин его нарушает обыкновение свое и не встает на утреннюю молитву!

И по знаку Джафара музыкантши тотчас же заиграли на арфах, лютнях и гитарах, и раздался стройный хор певиц. Абул Гассан повернулся к певицам и сказал себе вслух:

— С каких это пор, йа Абул Гассан, спящие слышат то, что ты слышишь, и видят то, что ты видишь?

И сел он на постели, очарованный и в величайшем изумлении, но продолжая сомневаться в действительности всего происходящего. И сложил он руки трубкой перед глазами, чтобы лучше видеть и отдавать себе отчет в своих впечатлениях, и сказал себе: «О Аллах! Не странно ли это? Не изумительно ли? Где же ты, о Абул Гассан, сын своей матери? Грезишь ты или нет? С каких же пор ты сделался халифом? С каких пор у тебя этот дворец, эта постель, эти вельможи, евнухи, прелестные женщины, музыкантши, очаровательные певицы и все это?»

Но в эту минуту концерт прекратился, меченосец Масрур приблизился к постели, троекратно поцеловал землю и, поднявшись, сказал Абул Гассану:

— О эмир правоверных, позволь последнему из рабов твоих сказать тебе, что час утренней молитвы уже прошел и что время идти в диван заниматься делами царства!

Приходивший все в большее изумление Абул Гассан не знал, на что решиться, и наконец, бросив свирепый взгляд на Масрура, гневно спросил его:

— Кто ты такой? И кто я?

Масрур почтительно ответил:

— Ты господин наш, эмир правоверных, халиф Гарун аль-Рашид, пятый из племени Бани Аббас, потомок дяди пророка (мир и молитва над ним!). А говорящий с тобою — раб, бедный, презренный, ничего не значащий Масрур, почтённый великой обязанностью носить меч воли нашего господина.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что брезжит утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

О ты господин наш, эмир правоверных, халиф Гарун аль-Рашид, пятый из племени Бани Аббас, потомок дяди пророка (мир и молитва над ним!). А говорящий с тобою — раб, бедный, презренный, ничего не значащий Масрур, почтённый великой обязанностью носить меч воли нашего господина.

Услышав такие слова Масрура, Абул Гассан закричал ему:

— Ты лжешь, сын тысячи рогоносцев!

Но Масрур, нисколько не смутившись, ответил:

— О господин мой, конечно, если бы кто-нибудь другой услышал такие слова из уст халифа, он бы умер от огорчения. Но я, старый раб твой, столько лет прослуживший тебе и живущий под сенью твоих благодеяний и твоей доброты, я знаю, что наместник пророка говорит так со мною лишь для того, чтобы испытать мою верность! Умоляю же тебя, о господин мой, не продолжай этого испытания! Или же, если в эту ночь дурной сон смутил твой покой, прогони его и успокой трепещущего раба твоего!

Выслушав эту речь, Абул Гассан не выдержал и, разразившись громким хохотом, упал на подушки, завернулся в одеяло и корчился так, что ноги закидывались у него за голову. А за занавесом Гарун аль-Рашид надувал щеки, чтобы заглушить встряхивающий его смех.

Абул Гассан хохотал целый час, не меняя положения, потом немного успокоился и, сев на постели, знаком подозвал к себе маленького негра-невольника и спросил его:

— Скажи, узнаёшь ты меня? И можешь сказать, кто я?

Негритенок скромно опустил глаза и почтительно и ответил:

— Ты господин наш, эмир правоверных Гарун аль-Рашид, халиф пророка (да будет он благословен!) и земной наместник Господина земли и неба.

Но Абул Гассан закричал ему:

— Ты лжешь, черномазый, о сын тысячи сводников!

Тогда повернулся он к одной из молодых невольниц и, подозвав ее к себе рукой, протянул ей палец, говоря:

— Укуси этот палец! И я увижу: сплю я или нет!

И девушка, знавшая, что халиф видит и слышит все, сказала себе: «Вот мне случай показать эмиру, что я могу сделать для его развлечения».

И, стиснув зубы изо всей силы, она прокусила палец до кости. И Абул Гассан, закричав от боли, воскликнул:

— Ай! Ах! Теперь вижу, что не сплю! Да, конечно, это наяву!

И спросил он у девушки:

— Можешь ли сказать, что узнаёшь меня и что я тот, за кого меня здесь выдают?

И невольница ответила, вытянув руку вперед:

— Имя Аллаха на халифе и вокруг него! Ты господин мой, эмир правоверных Гарун аль-Рашид, наместник Аллаха!

При этих словах Абул Гассан воскликнул:

— Ну вот, в одну ночь ты сделался наместником Аллаха, о Абул Гассан, о сын своей матери! — Потом, подумав, он закричал девушке: — Ты лжешь, тряпка! Разве я не знаю, кто я такой?

Но в эту минуту старший евнух подошел к постели и, троекратно поцеловав землю, поднялся, перегнулся пополам и, обращаясь к Абул Гассану, сказал:

— Да простит меня господин наш! Но в этот час господин наш отправлялся обыкновенно в кабинет удобств!

И, взяв его под руку, он помог ему встать с постели. И как только встал он, вся комната и весь дворец задрожали от крика, которым приветствовали его присутствующие:

— Да дарует Аллах победу халифу!

Абул Гассан же думал в это время: «Клянусь Аллахом! Не дивное ли это дело? Вчера я был Абул Гассаном, а сегодня я халиф Гарун аль-Рашид!» А потом сказал себе: «Ну что ж, если пришло время пописать, пойдем пописать. Однако я не уверен, что это также время, когда я удовлетворяю и другие свои потребности».

Но размышления его были прерваны евнухом, который подал ему пару туфель, вышитых жемчугом и золотом; у них были высокие каблуки, и предназначались они специально для ношения в кабинете удобств. Абул Гассан в жизнь свою не видал подобной обуви и, думая, что ему подносят это как драгоценный подарок, спрятал туфли в широкий рукав своего платья.

Увидев это, присутствующие, которым до этой минуты удавалось сдерживать смех, не выдержали. Одни отворачивались, другие, делая вид, что целуют землю перед величием халифа, падали на ковер, корчась от смеха. А за занавесом халиф так смеялся беззвучным смехом, что лежал врастяжку на полу.

Между тем старший евнух, поддерживая Абул Гассана под плечо, отвел его в кабинет, вымощенный белым мрамором, тогда как полы всех остальных комнат дворца были покрыты богатыми коврами. Затем евнух снова привел его в спальню и поставил между выстроившимися в два ряда сановниками и дамами. И тотчас же подошли другие невольники, те, которым поручалось одевание, они сняли с него ночную одежду и подали наполненный розовой водой золотой таз для омовений. А когда он умылся, с наслаждением вдыхая ароматичную воду, они облекли его в царское одеяние, надели ему на голову диадему и вложили в руку скипетр.

При виде всего этого Абул Гассан спросил себя: «Так как же, Абул Гассан я или нет?»

И, подумав немного, он громким и решительным голосом закричал присутствующим:

— Я не Абул Гассан! Пусть посадят на кол того, кто говорит, что я Абул Гассан! Я сам Гарун аль-Рашид! — И, произнеся эти слова, Абул Гассан уверенным тоном, как будто родился на престоле, приказал: — Идите!

И сейчас же образовался кортеж; и Абул Гассан стал позади всех и следовал за шествием, которое привело его в тронную залу. И Масрур помог ему взойти на трон, и сел он на него при кликах всех присутствующих. И положил он скипетр на колени и посмотрел вокруг себя. И увидел он, что все выстроились в добром порядке в зале, где сорок дверей; и видел он стражу с блестящими мечами, визирей и эмиров, знатных людей, представителей всех народов царства и целую толпу еще других. И узнал он в молчаливой толпе хорошо известные ему лица: Джафара-визиря, Абу Нуваса, аль-Ижди, аль-Ракати, Ибдана, аль-Фиразадха, аль-Лауза, аль-Сакора, Омара аль-Тартиса, Абу Ишаха, аль-Кхамию и Жадима.

В то время как он переводил глаза с одного лица на другое, приблизился Джафар в сопровождении главных сановников, одетых в великолепные одеяния; подойдя к трону, они распростерлись перед ним и лежали на полу до тех пор, пока им не приказали встать. Тогда Джафар достал из-под плаща большую связку бумаг, развернул, достал из нее несколько листов и стал читать их одну за другой; то были обыкновенные прошения. Абул Гассан ни на минуту не затруднился ими, хотя и никогда не занимался подобными делами; о каждом деле он высказывался с таким тактом и чувством справедливости, что халиф, спрятавшийся за занавесом в тронной зале, был поражен и удивлен.

Когда Джафар закончил свой доклад, Абул Гассан спросил его:

— Где начальник стражи?

А Джафар указал пальцем на начальника стражи Ахмеда Коросту и сказал:

— Вот он, о эмир правоверных!

И начальник стражи, как только на него указали, подошел к трону и распростерся перед ним, пав ниц. И Абул Гассан, повелев ему встать, сказал:

— О начальник стражи, возьми с собою десять стражников и ступай сию же минуту в такой-то участок, на такую-то улицу, в такой-то дом. Там ты найдешь скверную свинью — шейх-аль-балада того участка и двух его товарищей, таких же гнусных каналий. Задержи их и, чтобы приучить их к тому, что им придется испытать, начни с того, что дай каждому из них по четыреста палок по подошвам.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Задержи их и, чтобы приучить их к тому, что им придется испытать, начни с того, что дай каждому из них по четыреста палок по подошвам. Затем ты посадишь их на шелудивого верблюда лицом к хвосту и проведешь по всему городу и глашатаю велишь кричать: «Вот начало наказания клеветников, обидчиков женщин, тех, кто смущает соседей и плюет на честных людей!»

Сделав это, ты посадишь на кол ртом шейх-аль-балада, ибо им он больше всего и грешил, а затем ты бросишь его гнилое тело собакам.

Потом возьмешь желтоглазого человека с безволосым лицом, гнуснейшего из двух, помогавших шейх-аль-баладу в его гнусных делах, и утопишь его в дерьме в выгребной яме, находящейся при доме соседа его Абул Гассана. Потом будет черед и другого помощника, того, что похож на толстого и смешного шута. Его накажешь только следующим образом: вели искусному столяру сделать стул и устроить его так, чтобы он разлетался на куски каждый раз, как этот человек на него сядет, и ты приговоришь его к тому, чтобы он всю жизнь свою садился на этот стул. Ступай и исполни мои приказания!

Выслушав эти слова, начальник стражи Ахмед Короста, получивший от Джафара предписание исполнять все приказания Абул Гассана, приложил руку к голове в знак того, что готов сам лишиться головы, если не исполнит в точности того, что ему приказано. Потом он вторично поцеловал землю между рук Абул Гассана и вышел из тронной залы.

Вот и все, что было с ним.

А халиф, видя, что Абул Гассан с такою серьезностью относится к преимуществам царской власти, был чрезвычайно доволен.

Абул Гассан же продолжал творить суд: назначать, увольнять, решать текущие дела до тех пор, пока не вернулся начальник стражи. И спросил его Абул Гассан:

— Исполнил ли ты мой приказ?

Начальник стражи распростерся по обычаю перед престолом, потом вынул из-за пазухи бумагу и подал ее Абул Гассану, который развернул ее и прочитал всю. То был именно протокол о приведении в исполнение приговора троим кумовьям, подписанный законными свидетелями и лицами, известными всему кварталу. И сказал Абул Гассан:

— Хорошо! Я доволен! Пусть и всегда так будут наказаны клеветники, обидчики женщин и все, вмешивающиеся в чужие дела!

Затем Абул Гассан подозвал главного казначея и сказал ему:

— Возьми немедленно в казначействе мешок с тысячей золотых динаров, иди в тот самый участок, куда я посылал начальника стражи, и спроси, где находится дом Абул Гассана, того, которого зовут Беспутным. А так как этот Абул Гассан далеко не беспутный, а скорее превосходный и хорошо воспитанный человек, которого все знают в околотке, то все и поспешат указать тебе его дом. Тогда ты войдешь и спросишь его уважаемую мать; и после приветствий и знаков внимания, которых заслуживает эта почтенная старуха, ты скажешь ей: «О мать Абул Гассана, вот мешок с тысячей динаров золотом, его посылает тебе господин наш халиф. Этот подарок ничтожен в сравнении с твоими достоинствами. Но в настоящее время казна пуста, и халиф сожалеет, что сегодня не может сделать для тебя больше!» — передашь ей мешок и вернешься дать отчет.

Главный казначей ответил, что слышит и повинуется, и поспешно ушел исполнять приказ.

После этого Абул Гассан знаком дал знать великому визирю Джафару, что пора закрыть заседание Совета. Джафар передал знак визирям, эмирам, старшим придворным и другим присутствующим, и все, распростершись у подножия престола, вышли в таком же порядке, как и вошли. При Абул Гассане остались только великий визирь Джафар и меченосец Масрур, которые приблизились к нему и помогли встать, взяв его один под правую, а другой под левую руку. И довели они его до дверей внутренних женских покоев, где был подан обед.

И дежурные дамы заменили тотчас же Джафара и Масрура и ввели его в залу пиршества.

Сейчас же раздались чарующие звуки лютен, теорб[9], гитар, флейт, гобоев и кларнетов, сопровождавших свежие голоса молодых девушек так мелодично и так стройно, что беспредельно восхищенный Абул Гассан не знал, на что решиться, и наконец сказал себе: «Теперь невозможно более сомневаться. Я действительно эмир правоверных Гарун аль-Рашид. Все это не может быть сном. Иначе как бы мог я слышать, чувствовать, ходить? Эта бумага, протокол приведения в исполнение приговора, у меня в руках; это пение, эти голоса — я их слышу; и все остальное, эти почести, это внимание, все для меня! Я халиф!»

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И все для меня! Я халиф!

Посмотрел он вправо, и посмотрел он влево; и то, что он увидел, еще более утвердило в нем уверенность в его царском достоинстве. Он находился среди великолепной залы, где золото блестело повсюду, где приятнейшие краски сплетались в разнообразные узоры на обивке стен и коврах и где привешенные к лазоревому потолку золотые люстры с семью шандалами проливали несравненный свет. А по самой середине залы на низких табуретках стояли большие подносы из массивного золота, покрытые дивными яствами, наполнявшими воздух ароматом амбры и пряностей. А вокруг этих подносов стояли, ожидая приказаний, семь девушек ослепительной красоты, одетые в платья разных цветов и покроев. И все они держали в руках опахала, готовые освежать воздух вокруг Абул Гассана.

Тогда Абул Гассан, ничего не евший со вчерашнего дня, сел перед подносами, и тотчас же все семь девушек вместе замахали опахалами.

Но так как он не привык, чтобы его так обмахивали во время еды, то посмотрел на девушек с любезной улыбкой и сказал им:

— Клянусь Аллахом, о юницы, мне кажется, что одного человека было бы довольно для махания. Садитесь же вокруг меня все, составьте мне компанию и скажите вон той негритянке, чтобы она помахала над нами.

И заставил он их сесть по правую, по левую руку и перед собою, так чтобы, куда бы он ни взглянул, повсюду было у него перед глазами приятное зрелище.

И начал он есть; но по прошествии нескольких минут он заметил, что девушки не смеют прикасаться к пище из уважения к нему; несколько раз просил он их не стесняться и даже собственноручно предлагал им отборные куски. Потом спросил каждую, как зовут ее, и они ответили:

— Нас зовут Зерно Мускуса, Алебастровая Шея, Розовый Лепесток, Сердце Граната, Коралловый Ротик, Мускатный Орех и Сахарный Тростник.

Услышав такие прелестные имена, он воскликнул:

— Клянусь Аллахом, эти имена подходят вам, так как вас можно сравнить и с мускусом, и с алебастром, и с розой, и с гранатом, и с кораллами, и с мускатным орехом, и вы ничего не потеряете от такого сравнения!

И продолжал он во все время трапезы говорить им такие любезности, что спрятавшийся за занавесом халиф, наблюдавший за ним с большим вниманием, не раз поздравил себя с тем, что устроил себе такое развлечение.

Когда трапеза была закончена, девушки позвали евнухов, которые тотчас же принесли все нужное для омовения рук. А девушки поспешили принять из рук евнухов золотой таз, кувшин, душистые утиральники и, став на колени перед Абул Гассаном, стали лить воду ему на руки. Потом помогли они ему подняться; евнухи отдернули широкий занавес — и открылась другая зала, где поданы были плоды на золотых подносах.

А девушки довели его до порога этой залы и удалились. Тогда, поддерживаемый двумя евнухами, Абул Гассан дошел да середины этой залы, которая была еще прекраснее и еще лучше украшена, чем предыдущая. И как только он сел, начался новый концерт, данный новым хором музыкантш и певиц, и дивны были эти звуки. Восхищенный Абул Гассан увидел на подносах десять рядов разнообразных редких и превосходнейших плодов; и было их всего семь подносов; и над каждым висела люстра; и перед каждым подносом стояла молодая девушка, одна другой прекраснее и наряднее; и эти также держали опахала. Абул Гассан рассмотрел их одну за другой и был восхищен их красотой. И пригласил он их сесть вокруг него; и чтобы заставить их есть, он сам подавал им, вместо того чтобы заставлять их услуживать ему. И осведомился он об их именах и сумел сказать каждой что-нибудь приятное, подавая то смокву, то гроздь винограда, то ломтик арбуза, то банан. Халиф же все слышал, и много забавлялся, и все более и более радовался, наблюдая Абул Гассана во всех проявлениях его нрава.

Когда Абул Гассан отведал всех плодов на подносах и угостил ими молодых девушек, он поднялся с места и, поддерживаемый евнухами, перешел в третью залу, которая была, несомненно, красивее двух первых.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Тут он поднялся с места и, поддерживаемый евнухами, перешел в третью залу, которая была, несомненно, красивее двух первых. Здесь подано было варенье. Стояло семь больших подносов, и над каждым висела люстра, и перед каждым стояла девушка; а на этих подносах в хрустальных банках и серебряных и позолоченных тазиках было превосходное варенье всех цветов и всех сортов. Было жидкое, и было сухое варенье, и слоеное пирожное, и все прочее.

Под звуки музыкальных инструментов и голосов певиц, сменивших прежних, Абул Гассан отведал понемногу ото всех ароматических сладостей и угостил ими девушек, которых опять-таки пригласил составить ему компанию. И каждой из них сумел он сказать приятное слово в ответ на спрошенное имя.

После этого его ввели в четвертую залу, где поданы были напитки, и это была самая удивительная и самая дивная изо всех зал. Под семью золотыми люстрами, спускавшимися с потолка, стояло семь подносов, на которых правильными рядами расставлены были флаконы всех видов и величин; слышалось пение и музыка, но музыканты и певицы были скрыты от глаз зрителя; а перед подносами стояло семь молодых девушек в легких шелковых одеяниях; и все они имели разный цвет кожи и не походили одна на другую: первая была темнокожая, вторая черная, третья белая, четвертая имела кожу золотистого цвета, пятая была полна, шестая худощава, у седьмой были рыжие волосы. Абул Гассану тем легче было рассматривать их, что формы их явственно выделялись под прозрачной, тонкой тканью. Он с чрезвычайным удовольствием пригласил их сесть вокруг него и налить ему вина. И у каждой спрашивал он ее имя, и каждая предлагала ему кубок. И, выпив кубок, он каждую или поцеловал, или куснул, или ущипнул.

Халиф же прятался за занавесом, следил за Абул Гассаном и молча радовался тому, что судьба послала на дорогу его такого человека.

Между тем одна из девушек, получившая от Джафара надлежащее указание, взяла один из кубков и ловко бросила в него щепоть сонного порошка, того самого, который употребил и халиф в предыдущую ночь для усыпления Абул Гассана. Потом она, смеясь, подала кубок и сказала:

— О эмир правоверных, умоляю тебя, выпей и этот кубок, он, может быть, еще более развеселит тебя!

Абул Гассан засмеялся и разом осушил кубок. Потом он повернулся к той, которая подавала его, хотел что-то сказать, но мог только открыть рот, пролепетал что-то невнятное и свалился на пол головою вперед.

Тогда халиф, которого все это чрезвычайно забавляло и который ждал только усыпления Абул Гассана, вышел из-за занавеса, едва держась на ногах от смеха. И, повернувшись к подбежавшим невольникам, он приказал снять с Абул Гассана царское одеяние, в которое облекли они его утром, и надеть на него его прежнее платье. Когда же это было исполнено, он позвал раба, унесшего Абул Гассана, приказал снова взвалить его на плечи, отнести домой и положить на кровать.

Халиф же сказал себе: «Если бы это продолжалось, то я или умер бы от смеха, или сошел бы с ума».

Раб, взвалив к себе на плечи Абул Гассана, вынес его из дворца через потайную дверь и поспешил отнести его на кровать в его дом, и на этот раз, уходя, он не забыл затворить дверь.

Что же касается Абул Гассана…

В эту минуту Шахерезада заметила, что забрезжил рассвет, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Но что касается Абул Гассана, то он проспал до полудня следующего дня и проснулся только тогда, когда совершенно рассеялось действие банжа на мозг его. Еще не открывая глаз, он подумал: «О, в конце концов, изо всех девушек я предпочитаю Сахарный Тростник, затем Коралловый Ротик и только на третье место ставлю Жемчужную Связку, белокурую, которая подавала мне последний кубок вчера!»

И громким голосом позвал он:

— Ну же, приходите, о молодые девицы! Сахарный Тростник, Коралловый Ротик, Жемчужная Связка, Утренняя Заря, Утренняя Звезда, Зерно Мускуса, Алебастровая Шея, Лик Луны, Сердце Граната, Цветок Яблони, Розовый Лепесток! Идите же сюда! Спешите! Вчера я был немного утомлен, но сегодня мой малыш чувствует себя бодряком!

И он подождал немного, но, так как никто не являлся на его зов, он рассердился, открыл глаза и сел на кровати. И увидел он себя в своей комнате, и уже не в великолепном дворце, в котором жил вчера и повелевал как властитель всей земли. И вообразил он себе, что грезит именно теперь, и, чтобы рассеять сон, закричал во все горло:

— Да где же вы, Джафар, собачий сын, Масрур, сын сводника?

На этот крик прибежала мать его и сказала ему:

— Что с тобою, сын мой? Имя Аллаха над тобой и вокруг тебя! Что приснилось тебе, сын мой Абул Гассан?

Абул Гассан, увидев старуху у своего изголовья, рассердился и закричал ей:

— Кто ты, старуха? И кто это Абул Гассан?

Она же сказала:

— О Аллах! Я мать твоя! А ты мой сын Абул Гассан, о дитя мое! Какие странные слова слышала я из уст твоих! Ты, кажется, не узнаешь меня?

Но Абул Гассан закричал ей:

— Ступай прочь, о проклятая старуха! Ты говоришь с эмиром правоверных Гаруном аль-Рашидом! Удались от лица наместника Аллаха на земле!

Услышав это, старуха стала бить себя по лицу и воскликнула:

— Имя Аллаха над тобой, дитя мое! Молю тебя, не кричи таких безумных слов! Соседи услышат — и мы пропали! Да снизойдет покой и ясность на твой рассудок!

Но Абул Гассан воскликнул:

— Говорю тебе, ступай прочь, противная старуха! Ты с ума сошла, если смешиваешь меня со своим сыном? Я — Гарун аль-Рашид, эмир правоверных, властитель Востока и Запада!

Она же била себя по лицу и говорила жалобным голосом:

— Да смутит Аллах лукавого! Милосердие Всевышнего да избавит тебя от наваждения, о дитя мое! Как такая безумная мысль могла проникнуть в твой ум? Разве не видишь, что эта комната вовсе не похожа на дворец халифа, разве не помнишь, что всегда жил в ней при своей старухе матери, любящей тебя, йа Абул Гассан? Послушай меня, отгони от себя эти пустые и опасные сны, которые привиделись тебе сегодня ночью, и выпей, чтобы успокоиться, немного воды из этого кувшина!

Тогда Абул Гассан взял кувшин из рук матери своей, выпил воды и сказал, несколько успокоившись:

— Может быть, и в самом деле я Абул Гассан!

И опустил он голову и, подперев щеку рукой, раздумывал с час и, не поднимая головы, сказал себе вслух, как человек, очнувшийся от глубокого сна:

— Да, клянусь Аллахом! Весьма возможно, что я Абул Гассан. Да, без сомнения, я Абул Гассан. Это моя комната. Валлахи![10] Узнаю ее теперь. А ты, ты мать моя, а я твой сын. Да, я Абул Гассан! — И прибавил он: — Но какими чарами влезли мне в голову все эти безумства?

При этих словах бедная старуха заплакала от радости, убедившись, что сын ее совершенно успокоился. И, осушив слезы, она собралась уже принести ему поесть и расспросить подробно о странном сне, как вдруг Абул Гассан, с минуту глядевший куда-то неподвижным взглядом, вскочил как бешеный, схватил бедную женщину за платье и принялся трясти ее и кричать:

— Ах ты, гнусная старуха, если ты не хочешь, чтобы я задушил тебя, говори сейчас же, какие враги лишили меня престола, и кто запер меня в эту тюрьму, и кто ты сама, держащая меня в этой жалкой норе?! О! Опасайся гнева моего, когда я возвращу себе престол! Бойся мести великого государя твоего, халифа Гаруна аль-Рашида, каким я и остаюсь!

И, встряхнув ее, он выпустил ее из рук. Она же упала на циновку, рыдая и жалуясь. Абул Гассан же, вне себя от бешенства, упал на кровать и, держась за голову обеими руками, предался вихрю своих мыслей.

Но спустя некоторое время старуха встала и, так как в сердце ее было много нежности к сыну, не колеблясь, хотя и дрожа всем телом, принесла ему немножко сиропа на розовой воде и заставила его выпить глоток, а чтобы придать другой оборот мыслям его, сказала:

— Слушай, сын мой, что расскажу тебе. Это, я уверена, доставит тебе большое удовольствие. Знай, что начальник стражи приходил вчера от имени халифа арестовать шейх-аль-балада и его двух помощников; им дали каждому по четыреста палок по подошвам и водили по городу на шелудивом верблюде лицом к хвосту, а женщины и дети плевали на них и свистали. После этого шейх-аль-балада посадили на кол ртом, бросили первого помощника в нашу выгребную яму, а второго приговорили к чрезвычайно сложному наказанию, которое заключается в том, что он всю жизнь должен сидеть на стуле, который все время будет подламываться под ним.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

К чрезвычайно сложному наказанию, которое заключается в том, что он всю жизнь должен сидеть на стуле, который все время будет подламываться под ним.

Когда Абул Гассан выслушал этот рассказ, который, по мнению доброй старухи, должен был успокоить взволнованную душу ее сына, он более, чем когда-либо, убедился в своем наследственном достоинстве эмира правоверных и халифа. И сказал он матери своей:

— О злосчастная старуха, твои слова не только не разубедили меня, но, напротив, только подтвердили мою уверенность в том, что я Гарун аль-Рашид, в чем, впрочем, я никогда и не сомневался. А чтобы и ты убедилась в этом, знай, что я сам дал приказ моему начальнику стражи Ахмеду Коросте наказать трех негодяев нашего участка. Перестань же уверять меня, что я брежу или что в меня вселился шайтан! Поклонись же моей славе, поцелуй землю между рук моих и проси у меня прощения за необдуманные слова и за то, что ты сомневалась!

После этих слов сына мать уже перестала сомневаться в том, что он сошел с ума, и сказала ему:

— Да ниспошлет Аллах росу благословения Своего на голову твою, о Абул Гассан, и да простит Он тебя, и да возвратит Он тебе разум милостью Своею! Но, умоляю тебя, сын мой, перестань произносить имя халифа и присваивать его себе, так как соседи могут услышать и передать слова твои вали, а он арестует и велит повесить тебя на дворцовых воротах.

Потом старуха, будучи не в силах подавить свое волнение, стала громко жаловаться и ударять себя в грудь от отчаяния.

При виде всего этого Абул Гассан не только не успокоился, но пришел в еще более раздраженное состояние; он встал на обе ноги, схватил палку и, не помня себя от бешенства, закричал ей громовым голосом:

— Запрещаю тебе, о проклятая, продолжать называть меня Абул Гассаном! Я сам Гарун аль-Рашид, а если ты еще сомневаешься в этом, то я вобью тебе в голову эту уверенность палкой!

И старуха при этих словах хотя и задрожала от страха и волнения, но не забыла, что Абул Гассан ее сын, и, взглянув на него, как мать смотрит на свое дитя, кротко сказала:

— О сын мой, я не думаю, чтобы закон Аллаха и пророка Его изгладился из твоей памяти до такой степени, что ты мог забыть уважение, которым сын обязан матери, девять месяцев носившей его под сердцем своим, кормившей его грудью и нежно лелеявшей его! Лучше дай мне сказать тебе в последний раз, что ты напрасно допускаешь рассудок свой погружаться в эти странные грезы и присваиваешь себе высочайший титул, принадлежащий лишь одному господину, эмиру правоверных Гаруну аль-Рашиду. А главное, ты оказываешься неблагодарным по отношению к халифу как раз на другой день после того, как он осыпал нас своими благодеяниями. Знай, что главный казначей дворца приходил вчера в наш дом по приказанию самого эмира правоверных и передал мне по его приказу мешок с тысячей динаров золотом, да еще извинялся, что сумма невелика, и обещал, что это не последний дар его щедрости.

Когда Абул Гассан услышал эти слова матери своей, у него исчезли последние сомнения, которые еще могли оставаться у него относительно прежнего звания его, и он окончательно убедился, что всегда был халифом, так как он сам послал мешок с золотом матери Абул Гассана. Он посмотрел на бедную женщину грозным взором и закричал:

— Так ты полагаешь, о несчастная старуха, что не я послал тебе мешок с золотом и что не по моему приказу принес его тебе вчера мой главный казначей?! И посмеешь ли ты после этого называть меня своим сыном и уверять, что я Абул Гассан Беспутный?!

А так как мать затыкала себе уши, чтобы не слышать переворачивавших ей душу слов, Абул Гассан, взбесившись до последней крайности, не мог уже более сдерживать себя, бросился на нее с палкой и принялся осыпать ее ударами.

Тогда бедная мать не могла уже подавить боль и негодование, и она завыла, призывая на помощь соседей, и закричала:

— О, беда моя! Скорей сюда, мусульмане!

Абул Гассан же, которого эти крики приводили только в еще сильнейшее раздражение, продолжал осыпать ударами старуху, приговаривая от времени до времени:

— Эмир правоверных я или нет?

Мать же, несмотря на удары, отвечала:

— Ты сын мой! Ты Абул Гассан Беспутный!

Между тем соседи, сбежавшись на крик и на шум…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Ты сын мой! Ты Абул Гассан Беспутный!

Между тем соседи, сбежавшись на крик и на шум, проникли в комнату, стали между матерью и сыном, отняли палку из рук Абул Гассана и, возмущенные его поведением, схватили его. Они держали крепко и спрашивали:

— Не с ума ли ты сошел, Абул Гассан, что поднял руку на мать свою, бедную старуху? Или забыл ты предписание святой книги?

Но Абул Гассан со сверкавшими от бешенства глазами закричал им:

— Это что еще за Абул Гассан? Кого зовете вы этим именем?

Такой вопрос привел соседей в большое затруднение, но наконец они спросили у него:

— Как?! Да разве ты не Абул Гассан по прозванию Беспутный?! А эта добрая старуха разве не мать твоя, воспитавшая и вскормившая тебя?!

Он ответил:

— Ах вы, собачьи дети, ступайте прочь! Я ваш господин, халиф Гарун аль-Рашид, эмир правоверных!

Услышав такие слова Абул Гассана, соседи окончательно убедились в его безумии, и, боясь оставить на свободе человека, которого видели в таком бешенстве, они связали ему руки и ноги и послали одного из соседей за привратником дома умалишенных. И через час привратник в сопровождении двух дюжих сторожей явился с целым снаряжением ручных и ножных цепей и с хлыстом из воловьих жил. А так как при виде всего этого Абул Гассан изо всех сил пытался освободиться от веревок и осыпал бранью присутствующих, то привратник стегнул его два-три раза своим хлыстом из воловьих жил. Потом, не обращая внимания на его сопротивление и на титулы, которые он себе давал, они надели ему цепи и повели в больницу для умалишенных среди большого скопления прохожих, из которых одни наделяли его ударами кулаком, а другие толкали его ногами и называли сумасшедшим.

В больнице его заперли в железную клетку, как дикого зверя, и угостили пятьюдесятью ударами воловьего хлыста для начала лечения. И с этого дня он ежедневно, раз утром и раз вечером, получал порцию в пятьдесят ударов, так что по прошествии десяти дней переменил кожу, как змея. Тогда он одумался и сказал себе: «Вот в каком я теперь положении. Должно быть, я неправ, или все считают меня сумасшедшим. Однако не сон же все, что случилось со мною во дворце?! Ну да все равно! Не стану более раздумывать об этом, а то и в самом деле лишусь рассудка. Впрочем, не одно это остается непонятным человеческому разумению, и я полагаюсь на волю Аллаха!»

И между тем как он предавался таким размышлениям, его мать, вся в слезах, пришла проведать его и узнать, опомнился ли он от своего заблуждения. И увидела она его таким исхудалым и изнуренным, что разразилась горькими рыданиями; она подавила, однако, свое горе и нежно поздоровалась с ним; и Абул Гассан ответил на ее привет спокойным голосом, как человек в полном разуме, и сказал:

— Спасение и милосердие Аллаха, благословение Его над тобою, о мать моя!

И мать была глубоко обрадована, когда услышала, что он называет ее матерью, и сказала ему:

— Имя Аллаха над тобою, о дитя мое! Благословен Аллах, возвративший тебе разум и восстановивший потрясенный мозг твой!

Абул Гассан же с глубоким сокрушением ответил:

— Прошу прощения у Аллаха и у тебя, о мать моя! Воистину, не понимаю, как мог я держать такие безумные речи и позволить себе излишества, на которые способен только безумец. Верно, шайтан вселился в меня и подтолкнул меня на это. Без сомнения, другой человек совершил бы еще большие безумства. Но все это кончено, и я опомнился от своего заблуждения.

И при этих словах мать почувствовала, как слезы печали превращаются у нее в слезы радости, и воскликнула:

— О дитя мое, сердце мое возрадовалось так, как будто я во второй раз произвела тебя на свет! Да будет благословен Аллах во веки веков! — А потом прибавила…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

А потом прибавила:

— Конечно, ты ни в чем не виноват, о дитя мое; все злое, случившееся с нами, произошло от того иностранного купца, которого ты пригласил в ту ночь есть и пить с тобой и который ушел от нас утром, не заперев за собой дверь. А ты знаешь, что каждый раз, как дверь остается отворенной до восхода солнца, шайтан входит в дом и вселяется в его обитателей. И случается тогда то, что случается. Возблагодарим же Аллаха за то, что Он не допустил еще худших несчастий!

А Абул Гассан ответил:

— Ты права, о мать! Это дело шайтана! Что же до меня, то я предупреждал того купца из Мосула и просил его запереть дверь, чтобы шайтан не мог войти в наш дом; но он забыл это сделать и навлек на нас таким образом все эти неприятности. — И потом он прибавил: — Теперь, когда я чувствую, что мозг мой пришел в порядок и что безумства мои кончены, прошу тебя, о милая мать моя, скажи привратнику дома умалишенных, чтобы он избавил меня от этой клетки и от мучений, которые терплю здесь ежедневно!

И, не медля ни минуты, мать Абул Гассана поспешила предупредить привратника, что сын ее пришел в себя. И привратник пришел вместе с ней осмотреть и расспросить Абул Гассана. А так как Абул Гассан отвечал разумно на вопросы и признал себя Абул Гассаном, а не Гаруном аль-Рашидом, то привратник вывел его из клетки и освободил от цепей. Едва держась на ногах, Абул Гассан, поддерживаемый матерью, медленными шагами вернулся домой и пролежал несколько дней, пока не вернулись к нему силы и не зажили раны от полученных ударов.

Тогда он начал скучать в своем уединении и решился повести прежнюю жизнь; вечером перед заходом солнца он пошел на мост и сел на свое обычное место в ожидании чужеземного гостя, которого пошлет ему судьба.

Именно этот день был первым днем месяца, и халиф Гарун аль-Рашид, переодевавшийся купцом в первый день каждого месяца, тайно вышел из своего дворца в поисках какого-нибудь приключения, а также и для того, чтобы убедиться собственными глазами, что в городе господствует порядок, как он того желает. И подошел он к мосту, в конце которого сидел Абул Гассан. Абул Гассан, стороживший появление чужеземца, скоро заметил купца из Мосула, того самого, которого он уже принимал у себя и который, как и в первый раз, приближался к нему в сопровождении рослого раба.

Увидев их, Абул Гассан, потому ли, что считал этого купца главной причиной своих несчастий, или потому, что имел привычку не узнавать людей, которым уже раз оказал гостеприимство, поспешил отвернуться к реке, чтобы не кланяться своему бывшему гостю. Но халиф, узнавший через своих соглядатаев обо всем случившемся с Абул Гассаном и о том, что пришлось ему испытать в доме умалишенных, не желал упускать случая еще более позабавиться насчет такого странного человека. К тому же халиф, обладая великодушным и человеколюбивым сердцем, решил вознаградить, насколько то было в его власти, Абул Гассана за все, что он претерпел, и так или иначе отблагодарить его за удовольствие, испытанное в его обществе. Поэтому, как только он увидел Абул Гассана, подошел к нему и наклонился к его плечу, а так как Абул Гассан упорно отворачивал голову к реке, он посмотрел ему в глаза и сказал:

— Салам тебе, о друг мой Абул Гассан! Душа моя желает обнять тебя!

Но Абул Гассан не посмотрел на него, даже не пошевелился и ответил:

— Нет тебе салама от меня! Ступай! Я не знаю тебя!

Халиф же воскликнул:

— Как, Абул Гассан?! Ты не узнаешь гостя, которого ты угощал у себя целую ночь?!

Тот же ответил:

— Нет, клянусь Аллахом, я не узнаю тебя! Ступай своей дорогой!

Но Гарун аль-Рашид продолжал настаивать и сказал:

— Однако же я узнаю тебя и не могу поверить, чтобы ты совершенно забыл меня, когда не прошло и месяца после нашей последней встречи и приятного вечера, проведенного мною у тебя в доме и с тобою одним.

А так как Абул Гассан продолжал молчать и гнал его прочь, халиф обвил шею его руками и принялся целовать его, говоря:

— О брат мой Гассан, как нехорошо с твоей стороны так шутить со мною! Я же твердо решился не расставаться с тобой до тех пор, пока ты не поведешь меня вторично в дом твой и не расскажешь о причине твоей досады на меня. Вижу я, что ты имеешь что-то против меня, потому как ты отталкиваешь меня.

Абул Гассан воскликнул негодующим тоном:

— Чтобы я ввел тебя опять в мой дом, о зловещее лицо, после всего зла, которое твой приход причинил мне?! Ступай прочь и покажи мне ширину спины своей!

Но халиф еще раз обнял его и сказал ему:

— Ах, друг мой Абул Гассан, как ты жестоко обращаешься со мной! Если правда то, что мое присутствие было причиной несчастья для тебя, будь уверен, что я готов загладить невольно причиненный тебе ущерб. Расскажи же мне, что случилось и что пришлось тебе испытать, чтобы я мог помочь твоему горю!

И, не обращая внимания на сопротивление Абул Гассана, он присел около него на мосту, обнял его по-братски и стал ждать ответа.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И не обращая внимания на сопротивление Абул Гассана, он присел около него на мосту, обнял его по-братски и стал ждать ответа.

Тогда Абул Гассан, покоренный ласковым обращением, наконец сказал:

— Хорошо, я расскажу тебе о странных вещах, случившихся со мной после того вечера, и о несчастьях, затем последовавших. И все это случилось из-за того, что ты забыл запереть тогда дверь, а в нее и вошло наваждение…

И рассказал он обо всем, что видел в действительности, но что почитал внушением шайтана, а также и о тех мучениях, которые вытерпел в доме умалишенных, и о скандале, произведенном всем этим делом в квартале, и о дурной славе, упрочившейся за ним среди соседей. И не пропустил он ни одной подробности, и внес в рассказ свой такую горячность, и рассказал обо всем виденном во дворце с такою верой в то, что все это было наваждением от шайтана, что халиф не выдержал и громко расхохотался. Абул Гассан, не зная, чему именно приписать его смех, спросил его:

— Разве тебе нисколько не жаль меня, испытавшего все эти обрушившиеся на мою голову несчастья, что ты еще смеешься надо мною?! Или, быть может, ты думаешь, что я смеюсь над тобой, рассказывая тебе вымышленные происшествия?! Если так, то я сейчас уничтожу твои сомнения и представлю доказательства справедливости того, что рассказал. — И с этими словами он засучил рукава, обнажил плечи и спину и показал таким образом халифу рубцы и красноту своего тела, избитого ударами воловьих жил.

Увидев все это, халиф почувствовал действительное сострадание к несчастному Абул Гассану. С этой минуты ему уже не захотелось смеяться над ним и обнял он его на этот раз сердечно и дружески и сказал ему:

— Именем Аллаха, брат мой Абул Гассан, умоляю тебя, уведи меня в дом еще и на эту ночь, так как я желаю, чтобы душа моя радовалась твоему гостеприимству. И увидишь ты, что завтра Аллах вознаградит тебя сторицей за твое благодеяние!

И продолжал он говорить ему такие ласковые слова и так нежно обнимать его, что заставил его наконец согласиться, несмотря на то что Абул Гассан никогда не принимал у себя два раза одного и того же гостя. Но по дороге он сказал ему:

— Я уступил твоим настояниям, но весьма неохотно. Взамен я прошу только, чтобы ты не забыл запереть за собою дверь, когда будешь уходить утром.

Халиф, сдерживая смех, душивший его при мысли, что Абул Гассан продолжает верить тому, что шайтан вошел в открытую дверь его дома, клятвенно обещал, что не забудет запереть дверь.

И дошли они таким образом до дома.

Когда они вошли и немного отдохнули, невольник подал им ужин, а после ужина — напитки. И с кубком в руке они приятно беседовали о том о сем до тех пор, пока мозги их не оживились под влиянием винных паров. Тогда халиф ловко навел разговор на любовные темы и спросил своего хозяина, приходилось ли ему сильно влюбляться в женщин, женат ли он или остался холостым, и Абул Гассан отвечал:

— Я должен сказать тебе, о господин мой, что до сих пор я истинно любил только общество веселых товарищей, тонкие блюда, напитки и благовония; и ничего не знал я в жизни лучше беседы с друзьями и с кубком в руке. Но это не значит, что при случае я не сумел бы оценить достоинств женщины, в особенности же если она похожа на одну из тех чудных девушек, которую показал мне шайтан в одном из фантастических снов, от которых я едва не лишился рассудка; одну из тех, которые всегда веселы, умеют петь, играть на музыкальных инструментах, танцевать и успокаивать малыша, которого мы наследуем от своих отцов, и которые посвящают всю свою жизнь нашему удовольствию и изощряются в искусстве нравиться нам и развлекать нас. Разумеется, если я встретил бы такую девушку, я поспешил бы купить ее у отца ее, женился бы и глубоко привязался бы к ней. Но такого рода женщины встречаются лишь у эмира правоверных или разве только у великого визиря Джафара. Вот почему, о господин мой, вместо того чтобы жениться на девушке, которая могла бы испортить мне жизнь своим дурным характером и своими несовершенствами, я предпочитаю общество случайных друзей и вот этих бутылок старого вина. Таким образом, я живу спокойно, а если обеднею, то один буду есть черствый хлеб нужды.

И, сказав это, Абул Гассан залпом осушил кубок, который налил и подал ему халиф, и сейчас же свалился на ковер головою вперед. Халиф и на этот раз подмешал к вину немного критского сонного порошка. И тотчас же по знаку своего господина невольник взвалил к себе на спину Абул Гассана и вышел из дома; халиф шел позади и на этот раз не забыл тщательно притворить за собою дверь. И пришли они во дворец и бесшумно пробрались во внутренние покои через потайную дверь.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И пришли они во дворец и бесшумно пробрались во внутренние покои через потайную дверь.

Тогда халиф, как и в первый раз, повелел положить Абул Гассана на свою собственную кровать и велел переодеть его так же, как и тогда. И отдал он такие же, как и в прошедший раз, приказания, а Масруру велел разбудить себя рано утром до наступления часа молитвы.

И пошел он спать в соседнюю комнату.

На другое утро в назначенный час разбуженный Масруром халиф отправился в комнату, где еще спал Абул Гассан, и велел привести всех девушек, которые в тот раз находились в различных залах, по каким проходил Абул Гассан, а также всех музыкантов и всех певиц. И велел он им разместиться в стройном порядке и отдал им свои приказания. Потом, дав понюхать Абул Гассану немного уксуса, после чего тот чихнул и у него выскочило из носа немного мокроты, халиф спрятался за занавес и подал условный знак — и тотчас же голоса певиц слились со звуками арф, флейт и гобоев, и райские звуки и ангельское пение раздались в комнате. В эту минуту Абул Гассан очнулся и, еще не открывая глаз, услышал эту стройную музыку, которая и довершила его пробуждение. И открыл он глаза и увидел себя окруженным двадцатью восемью девушками, которых он видел тогда в различных залах, по семь в каждой; и в один миг узнал он их так же, как и комнату, обивку стен и убранство. И узнал также голоса, очаровавшие его в тот первый раз. И, широко открыв глаза, сел он на постели и несколько раз провел рукою по лицу, чтобы убедиться, что не спит.

В эту минуту музыка и пение прекратились, и глубокая тишина воцарилась в комнате. И все женщины скромно опустили глаза перед устремленными на них высочайшими взорами. Тогда остолбеневший от удивления Абул Гассан укусил себе пальцы и воскликнул среди царившего вокруг него молчания:

— Горе тебе, йа Абул Гассан, о сын матери своей! Опять это сонное видение, а завтра — воловьи жилы, цепи, больница для сумасшедших и железная клетка! — А затем он прокричал: — Ах ты, гнусный купец из Мосула, пусть задушит тебя шайтан, господин твой, в глубине ада! Это ты, наверное, забыл запереть дверь и впустил опять шайтана, а с ним и наваждение в дом мой. И вот теперь злой дух смутил ум мой и показывает мне всякую небывальщину. Да смутит тебя Аллах, о шайтан, со всеми твоими помощниками и всеми мосульскими купцами! И пусть разрушится весь город Мосул и раздавит под своими развалинами всех своих жителей! — Потом он зажмурился, затем снова открыл глаза, и так несколько раз под ряд, и воскликнул: — О бедный Абул Гассан, лучше всего для тебя было бы заснуть и проснуться лишь тогда, когда злой дух выйдет из твоего тела, а мозг придет в порядок. А то берегись, завтра ждет тебя, ты знаешь что! — И, сказав это, он снова лег, закрылся одеялом с головой и, чтобы уверить себя, что спит, принялся храпеть, как верблюд или как стадо буйволов, стоящее в воде.

Видя и слыша все это из-за занавеса, халиф едва не задохнулся от смеха.

Абул Гассану же не удалось уснуть, потому что Сахарный Тростник, так понравившаяся ему девушка, следуя полученным инструкциям, подошла к кровати, на которой он храпел, не засыпая, села на краю и милым голоском своим сказала ему:

— О эмир правоверных, предупреждаю твое высочество, что настал час утренней молитвы!

Но Абул Гассан закричал глухим голосом из-под одеяла:

— Да смутится лукавый! Прочь от меня, шайтан!

Нисколько не смутившись, Сахарный Тростник продолжала:

— Эмиру правоверных, без сомнения, приснился дурной сон! Не шайтан говорит с тобою, о господин мой, а маленькая Сахарный Тростник! Удались, лукавый! Я маленькая Сахарный Тростник, о эмир правоверных!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Удались, лукавый! Я маленькая Сахарный Тростник, о эмир правоверных!

При этих словах Абул Гассан отбросил одеяло и, открыв глаза, увидел, что на краю постели действительно сидит его любимица, Сахарный Тростник, а перед ним, выстроившись в три ряда, стоят и другие девушки, которых он и узнавал всех одну за другою: Розовый Лепесток, Алебастровая Шея, Жемчужная Связка, Утренняя Звезда, Утренняя Заря, Зерно Мускуса, Сердце Граната, Коралловый Ротик, Мускатный Орех, Сила Сердца и другие. И, увидев их всех, он протер глаза так, что едва не вдавил их себе в череп, и воскликнул:

— Кто вы? И кто я?

И все хором отвечали:

— Слава господину нашему, халифу Гаруну аль-Рашиду, эмиру правоверных, царю мира!

И, остолбенев от удивления, он спросил:

— Да разве я не Абул Гассан Беспутный?

И они отвечали все вместе разными голосами:

— Да удалится лукавый! Ты не Абул Гассан, а Абул Госн![11] Ты государь наш и венец головы нашей!

Абул Гассан же сказал себе: «Сейчас увижу, сплю я или нет».

И, обернувшись к Сахарному Тростнику, он сказал ей:

— Подойди сюда, милая!

Сахарный Тростник вытянула шею, а Абул Гассан сказал ей:

— Укуси меня за ухо!

И Сахарный Тростник впилась своими зубками в ушную мочку Абул Гассана и укусила его, но так жестоко, что он завыл ужаснейшим образом. А потом воскликнул:

— Да, разумеется, я эмир правоверных, сам Гарун аль-Рашид!

И тотчас же все музыкальные инструменты заиграли увлекательный танец, а певицы запели хором веселую песню. И все девушки, взявшись за руки, составили большой круг и легкими ногами заплясали вокруг постели, повторяя припев главной мелодии, и с таким безумным увлечением, что Абул Гассан, внезапно воодушевившись, отбросил одеяло, подушки, подбросил вверх свой ночной колпак, спрыгнул с кровати, сорвал с себя одежду и с зеббом впереди и голым задом сзади бросился в круг девушек и принялся отплясывать среди всеобщего смеха и шума, тряся животом, зеббом и извиваясь всей спиной. И так был он забавен, что стоявший за занавесом халиф уже не в силах был сдерживать смех и так захохотал, что заглушил своим хохотом и шум пляски, и гром баскских барабанов[12], и струнные, и духовые инструменты! А потом заикал, упал навзничь и едва не лишился чувств. Однако все-таки ему удалось подняться, и, раздвинув занавес, он закричал:

— Абул Гассан, йа Абул Гассан, да ты, верно, поклялся уморить меня смехом!

При виде халифа и при звуках его голоса пляска внезапно остановилась, девушки остались неподвижными на своих местах, и водворилась такая тишина, что можно бы услышать звук падающей на пол иголки.

И остолбеневший Абул Гассан остановился вместе с другими и повернул голову в ту сторону, откуда раздался голос. И, увидев халифа, тотчас же узнал в нем купца из Мосула. Тогда с быстротою сверкнувшей молнии понял он причину всего того, что случилось с ним. И разгадал он шутку. Но, не смутившись и не растерявшись, он сделал вид, что не узнает халифа, и, желая, в свою очередь, позабавиться, он подошел к халифу и закричал ему:

— Ха, ха, так вот ты где, о купец моей задницы! Погоди, я покажу тебе, как оставлять незапертыми двери честных людей!

Халиф же засмеялся во все горло и ответил:

— Клянусь моими святыми предками, о Абул Гассан, брат мой, я вознагражу тебя за все причиненные тебе неприятности и дарую тебе все, что пожелает душа твоя! И отныне ты будешь братом моим в этом дворце!

И обнял он его горячо и прижал к груди своей.

Затем он приказал девушкам надеть на брата его Абул Гассана одеяния, вынутые из особого шкафа, и выбрать все, что было там самого богатого и великолепного. И девушки поспешили исполнить приказание.

Когда же Абул Гассан был одет, халиф сказал ему:

— Теперь говори, Абул Гассан! Все, чего бы ни попросил ты, будет немедленно исполнено!

И Абул Гассан, поцеловав землю между рук халифа, ответил:

— Я хочу попросить у великодушного господина нашего только одной милости — позволить мне всю жизнь мою прожить под сенью халифа!

И чрезвычайно тронутый бескорыстием Абул Гассана халиф сказал ему:

— Я очень ценю твое бескорыстие, йа Абул Гассан. Поэтому я не только с этой минуты выбираю тебя своим товарищем и братом, но разрешаю тебе свободный вход и выход во всякий час дня и ночи, не спрашивая ни аудиенции, ни отпуска. Более того, я желаю, чтобы ты был допускаем даже в покои дочери моего дяди Сетт Зобейды, куда не допускаются другие. И когда я буду там, и ты будешь со мной, все равно в какой час дня и ночи!

В то же время халиф назначил Абул Гассану роскошное помещение во дворце и в виде первого жалованья выдал ему десять тысяч золотых динаров. И обещал ему, что сам будет заботиться о том, чтобы он ни в чем не нуждался. После этого халиф отправился в Совет заниматься делами государства.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Калиф отправился в Совет заниматься делами государства.

Тогда Абул Гассан не захотел более оставлять в неизвестности мать свою. И побежал он к ней и рассказал ей во всех подробностях о странных происшествиях от начала и до конца. Но повторять все это нет надобности.

И объяснил он ей, так как она сама не могла бы понять этого, что халиф сыграл с ним всю эту шутку просто так, для своего развлечения. И прибавил:

— Но так как все кончилось к моему благополучию, то да будет прославлен Благодетель наш Аллах!

Потом он поспешил расстаться с матерью, пообещав ей навещать ее каждый день, и направился снова во дворец, между тем как слух о его приключении с халифом и о перемене в его положении распространялся по всему кварталу, а оттуда и по всему Багдаду, а затем и по ближним и дальним областям царства.

Что же касается Абул Гассана, то, войдя в милость халифа, он не только не сделался дерзким и надменным, но стал еще более веселым человеком, неизменно находившимся в добром и радостном расположении духа. И не проходило дня, чтобы он не развлекал халифа и всех придворных, больших и малых, своими остроумными речами и шутками.

Халиф не расставался с ним и всюду водил его за собой, даже в особые покои супруги своей Сетт Зобейды, — такой милости не удостаивался никогда даже его великий визирь Джафар.

Сетт Зобейда же скоро заметила, что каждый раз, как Абул Гассан приходил с халифом в женское отделение дворца, он обращал особенное внимание на одну из ее служанок по имени Сахарный Тростник и что девушка при этом сильно краснела от удовольствия. Поэтому однажды Сетт Зобейда и сказала своему супругу:

— О эмир правоверных, ты, как и я, вероятно, заметил, что Абул Гассан и Сахарный Тростник обмениваются взглядами, в которых выражается несомненная любовь. Что думаешь ты о браке между ними?

Халиф же ответил:

— Это возможно. Не вижу к тому препятствий. Впрочем, я и сам давно должен был подумать об этом. Весьма досадую на это, так как я еще во второй вечер, проведенный в доме Абул Гассана, обещал приискать ему достойную супругу. Нам остается только спросить их обоих, желают ли они сочетаться браком.

И тотчас же призвали Абул Гассана и Сахарный Тростник и спросили их, желают ли они вступить в брак. Сахарный Тростник вместо всякого ответа сильно покраснела, бросилась к ногам Сетт Зобейды и поцеловала у нее край одежды в знак благодарности. Но Абул Гассан ответил:

— Без сомнения, о эмир правоверных, Абул Гассан утопает в твоих щедротах. Но прежде чем взять к себе в дом в качестве супруги эту очаровательную юницу, я с позволения твоего и с позволения госпожи нашей Сетт Зобейды хотел бы задать ей один вопрос.

Сетт Зобейда улыбнулась и сказала:

— Какой же это вопрос, Абул Гассан?

Он ответил:

— О госпожа моя, я хотел бы знать, любит ли моя супруга то, что люблю я сам. Я же, должен признаться тебе, о госпожа моя, ценю только следующие вещи: веселье, порождаемое вином, удовольствие, доставляемое яствами, и радость, которую дают пение и прекрасные стихи. Итак, если Сахарный Тростник любит все это и если, кроме того, она чувствительна и никогда не будет отказывать мне в ласках, то я согласен любить ее сильною любовью. Если же нет, то, клянусь Аллахом, я останусь холостяком!

При этих словах Сетт Зобейда обернулась к Сахарному Тростнику и спросила ее:

— Ты слышала? Что можешь ответить?

И Сахарный Тростник ответила, наклонив голову в знак согласия.

Тогда халиф велел немедленно позвать кади и свидетелей, которые и написали брачный договор. И по этому случаю во дворце даны были большие празднества, и веселились тридцать дней и тридцать ночей, а по окончании празднеств молодые супруги могли наслаждаться счастьем в полном спокойствии. И проводили они жизнь в еде, питье и веселом смехе, тратя деньги без счета. И блюда с кушаньями, плодами и пирожным никогда не были пусты у них в доме, в напитках никогда не было у них недостатка, а радость и наслаждение наполняли все минуты их жизни. Поэтому по прошествии некоторого времени, израсходовав свои деньги на пиры и развлечения, они истратили все, что имели. А так как халиф, занявшись государственными делами, забыл назначить Абул Гассану правильные сроки для получения им содержания, то молодые супруги проснулись в один прекрасный день и увидели, что им нечем платить отпускавшим им в долг поставщикам. И почувствовали они себя совсем несчастными и из скромности не решились идти просить о чем бы то ни было халифа или Сетт Зобейду. Тогда они опустили голову и принялись раздумывать о своем положении. Но Абул Гассан первый поднял голову и сказал:

— Без сомнения, мы были очень расточительны. И я не хочу идти просить, как какой-нибудь нищий. Не хочу, чтобы и ты шла просить денег у Сетт Зобейды. Я придумал, что остается нам сделать, о Сахарный Тростник!

А Сахарный Тростник отвечала со вздохом:

— Говори! Я готова помогать тебе в том, что ты придумал, потому что мы не можем попрошайничать, а с другой стороны, не можем и изменить наш образ жизни, уменьшить наши расходы, так как вследствие этого потеряли бы уважение окружающих!

Абул Гассан сказал:

— Я был уверен, о Сахарный Тростник, что ты никогда не откажешься помогать мне при всякого рода обстоятельствах, в которые поставит нас судьба. Так знай же, что нам остается только одно средство выпутаться из затруднения, о Сахарный Тростник!

Она же ответила:

— Говори скорее!

А он сказал:

— Это смерть.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

Шахерезада продолжила:

При этих словах испуганная Сахарный Тростник воскликнула:

— Нет, клянусь Аллахом, я не хочу умирать!

Это средство ты можешь употребить для себя одного! Абул Гассан, не волнуясь и не сердясь, сказал на это:

— Ах, дочь женщины, я знал, когда был холостяком, что нет ничего лучше одиночества! Слабость твоего суждения доказывает мне это лучше, чем когда-либо! Если бы вместо такого быстрого ответа ты потрудилась бы спросить у меня разъяснения, то до крайности обрадовалась бы смерти, которую я предложил и еще раз предлагаю тебе! Разве ты не понимаешь, что для того, чтобы иметь золото, которого хватило бы на весь остаток наших дней, нам стоит только умереть мнимою, а не настоящею смертью?

При этих словах Сахарный Тростник рассмеялась и спросила:

— А как же это сделать?

Он сказал:

— Слушай же! И не забудь ничего из того, что скажу тебе. Вот. Как только я умру или как только я притворюсь мертвым, так как я умру первым, ты возьмешь саван и завернешь меня. Затем ты поставишь меня посредине вот этой самой комнаты в предписанном для покойников положении, с тюрбаном на лице и с ногами, обращенными в сторону святой Каабы, в сторону Мекки. Потом ты начнешь издавать пронзительные крики, выть, проливать обычные и чрезвычайные слезы, раздирать на себе одежду и притворяться, что вырываешь у себя волосы. И когда ты приведешь себя в полный беспорядок, тогда, вся в слезах и с растрепанными волосами, иди к своей госпоже Сетт Зобейде и прерываемым рыданиями голосом расскажи ей в трогательных выражениях о моей смерти; и потом ты упадешь на пол, и останешься в таком положении целый час, и придешь в чувство после того, как тебя не преминут облить потоками розовой воды. И тогда увидишь ты, о Сахарный Тростник, каким путем войдет золото к нам в дом!

На это Сахарный Тростник ответила:

— Ну, на такую смерть можно согласиться. Я помогу тебе все это устроить, — а потом прибавила: — А я, когда и каким образом я должна умереть?

Он сказал:

— Начни с исполнения того, что я тебе сказал теперь. А затем нам поможет Аллах! — и прибавил: — Вот! Я умер! — И растянулся он посредине комнаты и притворился умершим.

Тогда Сахарный Тростник раздела его, завернула в саван, повернула его ногами по направлению к Мекке и положила тюрбан на лицо.

Потом она принялась исполнять все, что приказал Абул Гассан: кричала, выла диким голосом, плакала, заливаясь слезами, рвала на себе одежду, волосы и царапала щеки. И, приведя себя в полный беспорядок, с лицом желтым, как шафран, и с распущенными волосами, она отправилась к Сетт Зобейде, упала к ее ногам и так застонала, что могла растрогать каменную скалу.

При виде всего этого Сетт Зобейда, уже слышавшая из своих покоев пронзительные крики и погребальные завывания Сахарного Тростника, не усомнилась в том, что смерть похитила мужа у ее любимицы. Беспредельно огорчившись этим, она сама принялась ухаживать за ней, посадила ее к себе на колени и привела ее в чувство. Но Сахарный Тростник, вне себя от горя и заливаясь слезами, продолжала стонать, царапать себе лицо, дергать себя за волосы, вздыхать, рыдать и звать Абул Гассана. И наконец отрывистыми словами рассказала она, что муж ее умер ночью вследствие несварения желудка. И прибавила она, ударяя себя в грудь:

— Мне остается только и самой умереть. Но да продлит Аллах жизнь моей госпожи на весь срок, который мне предстояло прожить!

И еще раз упала к ногам Сетт Зобейды и лишилась чувств от горя.

Тогда все женщины стали стонать вокруг нее и оплакивать смерть Абул Гассана, который так развлекал их при жизни своими шутками и веселым нравом. И слезами, и вздохами своими выражали они свое участие Сахарному Тростнику, которая пришла в себя после того, как ее опрыскали розовой водой.

Что касается Сетт Зобейды, оплакивавшей вместе со своими прислужницами смерть Абул Гассана, то после всех обычных выражений соболезнования она велела позвать свою казначею и сказала ей:

— Ступай скорее, возьми из моих собственных денег десять тысяч золотых динаров и принеси их этой бедной, убитой горем женщине, чтобы она могла достойно похоронить мужа своего Абул Гассана!

И казначея поспешила исполнить приказание и велела нагрузить мешок с золотом на плечи одного из евнухов, который отнес его в покои Абул Гассана.

Затем Сетт Зобейда обняла свою служанку, сказала ей еще несколько ласковых слов, чтобы утешить ее, и проводила до дверей, говоря ей:

— Да утешит тебя Аллах, о Сахарный Тростник, да исцелит Он раны твои и продлит жизнь твою на все те годы, которые потерял покойный!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И пусть утешит тебя Аллах, о Сахарный Тростник, да исцелит Он раны твои и продлит жизнь твою на все те годы, которые потерял покойный!

И убитая горем Сахарный Тростник поцеловала руку у своей госпожи и, продолжая плакать, возвратилась в свои покои. Она вошла в ту комнату, где ждал ее Абул Гассан, продолжавший лежать в саване, как покойник, заперла за собою дверь и начала с того, что рассмеялась веселым смехом. И сказала она Абул Гассану:

— Вставай из мертвых, о отец хитрости, и помоги мне тащить этот мешок с золотом, плод твоей хитрости! Клянусь Аллахом, если мы и умрем с голоду, то не сегодня!

И при помощи жены Абул Гассан освободился от савана и, вскочив, подбежал к мешку с золотом, притащил его на середину комнаты и принялся плясать вокруг него на одной ноге. Потом обратился он к своей супруге, поздравил ее с успешным окончанием дела и сказал:

— Но это еще не все, о женщина! Теперь твоя очередь умирать по моему примеру, а моя — добывать второй мешок. Увидим, так ли хорошо сумею я действовать у халифа, как ты у Сетт Зобейды. Нужно же, чтобы халиф, так потешавшийся на мой счет раньше, узнал, что не ему одному удаются шутки! Но нечего терять время в бесполезной болтовне! Начинай! Ты умерла!

И Абул Гассан закутал жену в тот самый саван, в который она завертывала его самого, положил ее посредине комнаты, на то место, где только что лежал сам, повернул ее ноги в сторону Мекки и велел ей не подавать признаков жизни, что бы ни случилось. После этого он привел в беспорядок свою одежду, распустил наполовину свой тюрбан, натер себе глаза луком, чтобы заставить их плакать крупными слезами, и, раздирая одежды, дергая себя за бороду и ударяя себя в грудь кулаком, вбежал к халифу, который в эту минуту сидел в Совете, окруженный великим визирем Джафаром, Масруром и несколькими старшими придворными. Увидев всегда веселого и беззаботного Абул Гассана в таком огорчении и в такой растерянности, халиф сам чрезвычайно огорчился и удивился, и, прервав заседание Совета, он встал и поспешил навстречу Абул Гассану, требуя, чтобы тот рассказал ему о причине своего горя. Но Абул Гассан, прижав к глазам платок, ответил лишь удвоенными слезами и рыданиями и наконец, после многих вздохов и притворных обмороков, произнес имя Сахарного Тростника:

— Увы мне! О бедная Сахарный Тростник! О, нет для меня удачи! Что станется со мною без тебя?

При этих словах и этих вздохах халиф понял, что Абул Гассан пришел известить о смерти жены своей, и был чрезвычайно огорчен. И слезы навернулись у него на глаза, и сказал он Абул Гассану, положив руку свою ему на плечо:

— Да смилуется над нею Аллах! И да продлит Он дни твои на все отнятые у этой кроткой и прелестной невольницы годы жизни! Мы отдали ее тебе для того, чтобы она была для тебя источником радости, а вот теперь она сделалась для тебя причиной скорби! Бедная!

И халиф не мог удержаться от горючих слез. И вытер он глаза платком. И Джафар, и другие присутствующие также заплакали горючими слезами и так же утирали глаза свои платками, как это делал халиф.

Потом халифу пришла та же мысль, что и Сетт Зобейде, он велел позвать казначея и сказал ему:

— Выдай сейчас же десять тысяч динаров Абул Гассану на погребение умершей супруги его! И вели отнести мешок к дверям его помещения!

И казначей повиновался и поспешил исполнить приказание. Абул Гассан же принял еще более убитый вид, поцеловал руку у халифа и, рыдая, удалился.

Когда он пришел в комнату, где ждала его закутанная в саван Сахарный Тростник, он воскликнул:

— Не одна ты достала столько золотых, сколько пролила слез! Смотри! Вот мой мешок! — И притащил он мешок с золотом на середину комнаты и, освободив Сахарный Тростник от савана, сказал ей: — Да, но это еще не все, о женщина! Теперь остается нам сделать так, чтобы халиф и Сетт Зобейда не разгневались на нас, когда узнают о нашей плутне! Так вот что мы сделаем…

И принялся он наставлять жену и объяснять ей свои намерения.

Вот и все, что случилось с ними.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И халиф, сократив заседание Совета, взял с собою Масрура и отправился во дворец Сетт Зобейды, чтобы выразить ей свое соболезнование по поводу смерти любимой невольницы ее. Приотворив двери покоев супруги своей, он увидел, что она лежит на постели, окруженная служанками, осушавшими глаза ее и утешавшими ее. И подошел он к ней и сказал:

— О дочь моего дяди, да проживешь ты годы, утраченные бедной любимицей твоей Сахарный Тростник!

Услышав такие слова утешения, Сетт Зобейда, ожидавшая прихода халифа, чтобы сказать ему подобные же слова по поводу смерти Абул Гассана, чрезвычайно удивилась и, подумав, что халиф получил неверные известия, воскликнула:

— Да хранит Аллах жизнь любимицы моей Сахарный Тростник, о эмир правоверных! Скорее мне нужно выражать тебе соболезнование! Желаю тебе долгой жизни, чтобы ты на многие годы пережил товарища своего Абул Гассана! Если ты видишь меня такою огорченной, то это только по случаю смерти твоего друга, а не по причине смерти Сахарного Тростника, которая, да будет благословен Аллах, находится в добром здравии!

При этих словах халиф, имевший основание полагать, что он вполне хорошо осведомлен, не мог удержаться от улыбки и, обернувшись к Масруру, сказал ему:

— Клянусь Аллахом! О Масрур, что думаешь ты об этих словах своей госпожи? Она, обыкновенно столь разумная и рассудительная, потеряла голову совершенно так, как это бывает с прочими женщинами! До какой степени верно, что все женщины похожи одна на другую! Я прихожу утешать ее, а она пытается огорчить меня, объявляя заведомо ложное известие. Поговори с ней! И расскажи ей то, что видел и слышал сам. Быть может, она скажет тогда иное и не будет стараться ввести нас в обман.

И, повинуясь халифу, Масрур сказал его супруге:

— О госпожа моя, господин наш, эмир правоверных, прав. Абул Гассан жив и здоров, но он горько оплакивал смерть жены своей; Сахарный Тростник, любимица твоя, умерла сегодня ночью от несварения в желудке. Знай, что Абул Гассан только что вышел из Совета, куда приходил известить нас о смерти супруги своей. Он вернулся к себе огорченный и награжденный, благодаря щедротам господина нашего, мешком с десятью тысячами золотых динариев на похороны.

Эти слова Масрура не только не убедили Сетт Зобейду, но еще более утвердили ее в уверенности, что халиф желает шутить, и воскликнула она:

— Клянусь Аллахом, о эмир правоверных, сегодня не время заниматься шутками, по твоему обыкновению! Я знаю, что говорю; и моя казначея скажет тебе, во что обошлись мне похороны Абул Гассана. Мы должны бы оказать более участия к горю нашей невольницы, а не смеяться так бестактно и неуместно!

При таких словах халиф сильно разгневался и воскликнул:

— Что ты говоришь, дочь моего дяди? Клянусь Аллахом, да не лишилась ли ты рассудка, если говоришь такие вещи? Говорю же тебе, что умерла Сахарный Тростник. Впрочем, совершенно бесполезно спорить об этом. Я сейчас докажу тебе справедливость того, что утверждаю!

И сел он на диван и, обратившись к Масруру, сказал:

— Поспеши в покои Абул Гассана, чтобы узнать, хотя я и без того это знаю, кто из двух супругов скончался! И возвращайся скорее сказать нам, в чем дело!

Между тем как Масрур поспешил исполнять приказ, халиф обратился к Сетт Зобейде и сказал ей:

— О дочь моего дяди, мы увидим сейчас, кто из нас прав. Но коль скоро ты отрицаешь такую ясную вещь, я хочу побиться с тобою об заклад, на что бы ты ни пожелала!

Она ответила:

— Согласна! Если проиграю, отдам тебе то, чем дорожу больше всего на свете, а именно мой павильон с картинами, а если выиграю — ты дашь мне, что хочешь, как бы ничтожна ни была эта вещь!

Халиф сказал на это:

— Я предлагаю со своей стороны то, чем дорожу больше всего на свете, а именно мой увеселительный дворец. Думаю, что, таким образом, не обижу тебя! Мой дворец во многом превосходит и ценностью, и красотой твой павильон с картинами!

Сетт Зобейда жестоко обиделась и ответила:

— Теперь нечего спорить о том, что лучше: твой дворец или мой павильон. Чтобы решить это, тебе стоит только прислушаться к тому, что говорят у тебя за спиной. Освятим-ка лучше наш заклад. Да будет между нами Аль-Фатиха![13]

И халиф согласился:

— Да, пусть Аль-Фатиха Корана будет между нами!

И они прочли вместе первую главу святой книги, чтобы скрепить свой заклад.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

А чтобы скрепить свой заклад, прочли они вместе первую главу святой книги. И стали они ждать возвращения меченосца Масрура, молча и враждебно настроенные друг против друга.

Вот и все, что было с ними.

Что же до Абул Гассана, то он зорко следил и, еще издали увидав приближавшегося Масрура, понял, с какою целью тот идет к нему. И сказал он Сахарному Тростнику:

— О Сахарный Тростник, Масрур идет прямо к нашему дому! Его посылают к нам, без сомнения, вследствие спора, возникшего по поводу нас с тобой между халифом и Сетт Зобейдой. Начнем с того, что будет прав халиф, а Сетт Зобейда ошибется. Ложись скорей и притворяйся опять покойницей!

И Сахарный Тростник сейчас же притворилась умершей; а Абул Гассан завернул ее в саван и положил, как и в первый раз, сам же сел около нее в распущенном тюрбане, с длинным лицом и платком, прижатым к глазам.

В эту самую минуту вошел Масрур. И, увидав Сахарный Тростник, завернутую в саван и лежащую посредине комнаты, и Абул Гассана, погруженного в глубокое отчаяние, он сам испытал некоторое волнение и сказал:

— Нет Бога, кроме Аллаха! Очень сожалею о тебе, о бедная Сахарный Тростник, сестра наша, о ты, некогда такая кроткая и милая! Как огорчает нас всех судьба твоя! И как краток был твой земной путь, как скоро отозвал тебя к Себе Тот, Кто создал тебя! Да смилуется и пожалеет тебя Раздаватель щедрот!

Затем он обнял Абул Гассана и, опечаленный, поспешил проститься с ним, чтобы отдать отчет халифу в том, что видел. И не сожалел о том, что может доказать Сетт Зобейде, до какой степени она была упряма и неправа, противореча халифу. Он вошел к Сетт Зобейде и, поцеловав землю, сказал:

— Да продлит Аллах жизнь госпожи нашей! Усопшая лежит посредине комнаты, и тело ее уже вздувается под саваном, и от нее уже идет дурной запах. А что касается бедного Абул Гассана, то он, вероятно, не переживет своей супруги.

При этих словах Масрура халиф выразил полное удовольствие; потом, обернувшись к мгновенно пожелтевшей Сетт Зобейде, он сказал ей:

— О дочь моего дяди, что же не зовешь ты писца, который должен записать на мое имя павильон с картинами?

Но Сетт Зобейда принялась бранить Масрура и с беспредельным негодованием сказала халифу:

— Как можешь ты доверять этому евнуху, лжецу и сыну лжеца? Не видела ли я собственными глазами, не видели ли все служанки мои час тому назад любимицу мою Сахарный Тростник всю в слезах, оплакивающую смерть Абул Гассана?

И, возбужденная собственными словами, она бросила туфлю в голову Масрура и закричала ему:

— Прочь отсюда, о собачий сын!

И Масрур, более самого халифа оцепеневший от удивления, не захотел усиливать раздражения госпожи своей и, перегнувшись пополам, поспешил убраться, мотая головой.

Тогда разгневанная Сетт Зобейда обратилась к халифу и сказала ему:

— О эмир правоверных, никогда не думала я, чтобы ты когда-нибудь мог сговориться с этим евнухом, чтобы причинить мне такое огорчение и заставить меня поверить тому, чего нет. Не могу более сомневаться в том, что этот доклад был заранее условлен с Масруром, чтобы огорчить меня. Как бы то ни было, чтобы доказать, что права именно я, хочу, в свою очередь, послать кого-нибудь, чтобы узнать, кто из нас проиграл. И если ты прав, то это будет значить, что и я потеряла голову и все мои служанки обезумели вместе со своею госпожой! Если же, напротив, права я, то желаю, кроме того, что выиграю по нашему условию, получить еще и голову этого дерзкого негра!

Зная, до какой степени раздражительна его супруга, халиф немедленно согласился на ее требование.

А Сетт Зобейда сейчас же велела позвать воспитавшую ее кормилицу, пользовавшуюся ее полным доверием, и сказала ей:

— О кормилица, иди сейчас же в дом Абул Гассана, сотоварища господина нашего халифа, и посмотри только, кто умер там: Абул Гассан или супруга его Сахарный Тростник. И возвращайся скорее, чтобы доложить мне, что видела и узнала!

Кормилица ответила, что слушает и повинуется, и, несмотря на свои старые ноги, скорыми шагами направилась к дому Абул Гассана.

Абул Гассан же, внимательно наблюдавший за всеми проходившими взад и вперед мимо его дома, еще издали заметил старую кормилицу, подходившую, с трудом передвигая ноги; и понял он причину ее появления и со смехом сказал супруге своей:

— О Сахарный Тростник, я умер!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Я умер, о Сахарный Тростник!

А так как нельзя было терять времени, он завернулся в саван и растянулся на полу, обратив ноги в сторону Мекки. А Сахарный Тростник положила ему тюрбан на лицо; и, распустив волосы, она принялась бить себя по лицу и испускать погребальные вопли. Старая кормилица вошла и увидела то, что увидела.

И, сильно опечаленная, подошла она к рыдающей вдове и сказала ей:

— Да дарует тебе Аллах годы, утраченные покойником! Увы, дочь моя Сахарный Тростник, ты осталась одинокой вдовой во цвете лет! Что станет с тобой без Абул Гассана, о Сахарный Тростник?!

И поплакала она с ней некоторое время, а потом сказала:

— Увы, дочь моя, я должна покинуть тебя, хотя и жаль мне расставаться с тобою. Но я должна спешить к госпоже моей Сетт Зобейде, чтобы избавить ее от тревоги и печали, причиненной ей этим бессовестным лгуном, евнухом Масруром, уверявшим, что смерть похитила не супруга твоего, Абул Гассана, а тебя!

А Сахарный Тростник сказала жалобным голосом:

— О мать моя, дал бы Аллах, чтобы этот евнух сказал правду, не пришлось бы мне оплакивать мужа! Но это недолго будет продолжаться. Не дальше как завтра утром я умру от горя!

И, проговорив это, она удвоила свои слезы, вздохи и жалобы. Кормилица же, еще сильнее растроганная, обняла ее, вышла тихими шагами, чтобы не мешать ей, и заперла за собой дверь. И отправилась она к госпоже своей отдать отчет во всем, что видела и слышала. Когда же рассказала обо всем, у нее захватило дух от чрезмерного для ее преклонного возраста усилия.

Когда Сетт Зобейда выслушала доклад кормилицы своей, она высокомерно обратилась к халифу и сказала ему:

— Прежде всего следует повесить этого дерзкого евнуха, раба твоего Масрура!

Халиф же, беспредельно встревоженный, тотчас же велел позвать Масрура, гневно посмотрел на него и хотел упрекнуть его за ложь. Но Сетт Зобейда не дала ему этого сделать и, обернувшись к кормилице, сказала ей:

— Повтори, о кормилица, то, что ты сейчас сказала нам, чтобы слышал этот собачий сын.

И не успевшая еще отдышаться кормилица принуждена была повторить свой доклад перед Масруром. Раздраженный ее словами, Масрур закричал ей:

— Ах ты, беззубая старуха, как смеешь ты так нагло лгать и срамить свои седины? Не хочешь ли уверить меня, что я не видел собственными глазами мертвую и завернутую в саван Сахарный Тростник?

Задыхаясь от бешенства, кормилица вытянула шею и закричала ему:

— Ты один лжешь, черномазый негр! Не повесить тебя следовало бы, а изрезать твое тело на куски и заставить тебя есть твое собственное тело!

Масрур же возразил:

— Замолчи, старая врунья! Ступай рассказывать свои басни гаремным женщинам!

Но, возмущенная до последней крайности дерзостью Масрура, Сетт Зобейда вдруг разразилась рыданиями, и принялась швырять в него подушками, вазами, кувшинами, табуретами, плюнула ему в лицо и кончила тем, что в изнеможении бросилась на постель свою, обливаясь слезами.

Услышав и увидев все это, до крайности озадаченный халиф ударил одною рукою о другую и сказал:

— Клянусь Аллахом! Лжет не один только Масрур. Я тоже лжец, и кормилица — лгунья, и ты тоже лгунья, о дочь моего дяди!

Потом он опустил голову и замолчал. Но спустя час он поднял голову и сказал:

— Клянусь Аллахом, мы сейчас же должны узнать истину. Остается только идти в дом Абул Гассана и собственными глазами увидеть, кто из нас лжет, а кто говорит правду!

И встал он и попросил Сетт Зобейду сопровождать его; и вместе с Масруром, кормилицей и толпой женщин направился он к помещению Абул Гассана.

Увидав приближающееся шествие, Сахарный Тростник сильно встревожилась и взволновалась, хотя Абул Гассан и предупреждал ее, что это очень даже может случиться. И воскликнула она:

— Клянусь Аллахом! Не каждый раз, когда бросают кувшин, остается он целым!

Но Абул Гассан засмеялся и сказал:

— Умрем оба, о Сахарный Тростник!

И положил он жену свою на пол, завернул в саван, завернулся сам в кусок шелковой материи, вынутой из сундука, и лег рядом с ней, не забыв по обряду поставить тюрбан на лицо. И не успел он закончить все эти приготовления, как все общество вошло в залу.

Когда халиф и Сетт Зобейда увидели погребальное зрелище, они остались безмолвными и неподвижными. Потом вдруг Сетт Зобейда, потрясенная столькими волнениями за такое короткое время, сильно побледнела, изменилась в лице и упала без чувств на руки своих служанок. А придя в себя, она пролила поток слез и воскликнула:

— Увы, о Сахарный Тростник, ты не могла пережить супруга, и ты умерла от горя!

Но халиф, понимавший дело иначе и, со своей стороны, оплакивавший смерть друга своего Абул Гассана, повернулся к Сетт Зобейде и сказал:

— Нет, клянусь Аллахом! Не Сахарный Тростник умерла от огорчения, а бедный Абул Гассан не мог пережить супруги своей! Это несомненно!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что приближается утро, и с присущей ей скромностью замолчала.

А когда наступила

она сказала:

Когда Сетт Зобейда пришла в себя, она воскликнула: — Увы, о Сахарный Тростник, ты не могла пережить супруга, и ты умерла от горя!

Но халиф, понимавший дело иначе и, со своей стороны, оплакивавший смерть друга своего Абул Гассана, повернулся к Сетт Зобейде и сказал:

— Нет, клянусь Аллахом! Не Сахарный Тростник умерла от огорчения, а бедный Абул Гассан не мог пережить супруги своей! Это несомненно! — И прибавил он: — Да! Но ты плачешь и падаешь в обморок и потому считаешь себя правой!

Сетт Зобейда же ответила:

— А ты почитаешь себя правым в споре со мной, потому что этот проклятый раб солгал тебе! — И она прибавила: — Да! Но где же слуги Абул Гассана? Пусть скорее приведут их ко мне! Они сумеют ответить, кто из супругов умер первым и который умер от горя, так как ведь они же одевали своих господ в погребальные одежды!

Халиф ответил:

— Ты права, о дочь моего дяди! Я же, клянусь Аллахом, обещаю десять тысяч золотых динаров тому, кто принесет мне это известие!

Но не успел халиф произнести эти слова, как из-под савана, лежавшего с правой стороны тела, раздался голос, говоривший:

— Пусть отсчитают мне десять тысяч динаров. Объявляю господину нашему халифу, что я, Абул Гассан, умер вторым — от горя, разумеется!

Как только раздался этот голос, Сетт Зобейда и все женщины, объятые ужасом, громко вскрикнули, бросаясь к дверям, между тем как, напротив, халиф, сейчас же угадавший, какую шутку сыграл с ним Абул Гассан, разразился таким хохотом, что опрокинулся навзничь посредине залы и воскликнул:

— Клянусь Аллахом, йа Абул Гассан, теперь уж мне придется умереть от смеха!

Потом, когда халиф перестал смеяться, а Сетт Зобейда успокоилась, Абул Гассан и Сахарный Тростник вышли из своих саванов и среди всеобщей веселости решились рассказать о причине, заставившей их сыграть такую шутку. Абул Гассан бросился затем к ногам халифа, а Сахарный Тростник обняла колени госпожи своей, и оба с опечаленными лицами попросили прощения. И Абул Гассан прибавил:

— Пока я был холостым, о эмир правоверных, я ни во что не ставил деньги! Но эта Сахарный Тростник, которой я обязан твоему великодушию, обладает таким аппетитом, что так и поглощает мешки со всем их содержимым, и, клянусь Аллахом, она способна проглотить всю казну халифа, и с самим казначеем!

Халиф и Сетт Зобейда снова расхохотались. И даровали им обоим прощение и, сверх того, тут же велели выдать им десять тысяч динаров, выигранных ответом Абул Гассана, и еще другие десять тысяч по случаю избавления их от смерти.

После этого халиф, узнав вследствие этого маленького надувательства о тратах и нуждах Абул Гассана, уже не захотел, чтобы он терпел от неправильной выдачи ему жалованья. И приказал халиф казначею ежемесячно выдавать ему содержание, равное тому, которое получал великий визирь. И более, нежели когда-либо, пожелал халиф, чтобы Абул Гассан оставался его другом и сотрапезником.

И жили они все счастливейшей жизнью до той поры, когда явилась разлучница друзей, разрушительница дворцов и строительница гробниц, неумолимая и неизбежная — смерть.

И, закончив в эту ночь свой рассказ, Шахерезада сказала царю Шахрияру:

— Вот все, о царь, что знаю я о сне наяву. Но если позволишь, я расскажу тебе другую сказку, которая много и во всех отношениях превосходит ту, которую ты только что слышал!

Царь Шахрияр же сказал:

— Прежде всего, Шахерезада, ты должна сказать мне, как она называется!

Она же сказала:

— Это рассказ о любовных приключениях Зейн аль-Мавассиф!

Царь спросил:

— А что же это за неизвестный мне рассказ?

Шахерезада улыбнулась и сказала:

А когда наступила

она сказала:

Патриарх же Данис был очарован красотой Зейн аль-Мавассиф и воспылал к ней любовью, но не знал он, как ее выразить. И задумался он, как решить эту сложную задачу, и наконец придумал отправить к юнице самого красноречивого монаха из сорока монахов монастыря. И этот монах пришел к юнице, намереваясь говорить в пользу своего патриарха. Но, увидав эту прекрасную луну, он почувствовал, как язык его скручивается во рту в тысячу узлов, а низ живота его красноречиво говорит под его одеждой, поднимаясь, как хобот у слона. При виде этого Зейн аль-Мавассиф рассмеялась во все горло вместе с Губуб, Кутуб, Сукуб и Рукуб. Затем, видя, что монах, не говоря ни слова, стоит со своим поднявшимся инструментом, она подала знак своим служанкам, и они вытолкали его из комнаты.

Тогда патриарх Данис, заметив пристыженный вид возвратившегося к нему монаха, сказал себе: «Он, вероятно, не сумел уговорить ее». И послал он к ней другого монаха. И другой монах отправился к Зейн аль-Мавассиф, но и с ним случилось то же, что и с первым. И его прогнали, и повесив голову возвратился он к патриарху, который послал тогда третьего, четвертого, пятого и так далее, до сорокового. И каждый раз посланный для переговоров монах возвращался, ничего не добившись, не исполнив поручения своего патриарха и лишь обозначая свое присутствие поднятием отцовского наследия.

Когда патриарх убедился в этом, он вспомнил пословицу: «Если хочешь почесаться, чешись собственными ногтями, а если хочешь ходить, то ходи на своих ногах». И решил он действовать сам.

Тогда встал он и важными и размеренными шагами вошел в комнату, где находилась Зейн аль-Мавассиф. И вот с ним случилось то же, что и с монахами: и у него язык оказался завязанным в тысячу узлов, и его инструмент красноречиво поднялся. И, провожаемый смехом и шутками молодых женщин, вышел он из комнаты, а нос его вытянулся при этом до земли.

Как только он вышел, Зейн аль-Мавассиф встала и сказала своим спутницам:

— Клянусь Аллахом, нам следует убираться как можно скорее из этого монастыря; я очень боюсь, что эти ужасные монахи и их вонючий патриарх придут насиловать нас этой ночью и замарают нас в результате своих унизительных домогательств.

И под покровом ночи все пять женщин выскользнули из монастыря, сели на своих верблюдов и продолжили путь свой в родную страну.

Вот и все, что случилось с ними.

Что же касается патриарха и сорока монахов, то, когда они проснулись на следующее утро и заметили исчезновение Зейн аль-Мавассиф, они почувствовали, как скрутились кишки их. И они собрались в своей церкви, чтобы петь, как ослы, согласно их обычаю. Но вместо того чтобы петь свои антифоны[16] и читать обычные молитвы, вот что они импровизировали.

Первый монах запел:

Второй ответил такою песнью:

Третий монах запел:

Четвертый монах ответил:

Пятый монах пропел с рыданием в голосе:

Шестой монах продолжил:

Затем седьмой монах запел:

И так каждый из монахов импровизировал что-нибудь, пока не дошла очередь до их патриарха, который пропел рыдающим голосом:

Покончив с пением, монахи долго плакали, после чего они решили нарисовать по памяти портрет беглянки и поместить его на свой алтарь. Однако им не удалось исполнить намерения своего, потому что смерть застала их и положила предел их мучениям после того, как они сами вырыли себе могилы в монастыре.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Однако им не удалось исполнить намерения своего, потому что смерть застала их и положила предел их мучениям после того, как они сами вырыли себе могилы в монастыре.

Вот и все, что случилось с сорока монахами и их патриархом.

Что же касается каравана, то Аллах даровал ему благополучный путь, и после счастливого путешествия он прибыл в добром здравии в родной край. При помощи подруг Зейн аль-Мавассиф сошла с верблюда в своем саду. Она вошла в дом свой и тотчас же велела приготовить и надушить ложе драгоценной амброй, прежде нежели послать Губуб к возлюбленному своему Анису с известием о своем возвращении.

В это самое время Анис, продолжавший проводить дни и ночи в слезах, лежал на своей постели и видел во сне ясно и отчетливо вернувшуюся возлюбленную свою. А так как он верил снам, то встал взволнованный и тотчас же направился к дому Зейн аль-Мавассиф, чтобы убедиться, что сон его сбылся. И вошел он в сад и сейчас же почувствовал в воздухе аромат амбры и мускуса своей возлюбленной. И полетел он к ее жилищу и вошел в комнату, где Зейн аль-Мавассиф уже ждала его прихода. И упали они в объятия друг к другу и долго обнимались, расточая друг другу страстные выражения любви своей.

И чтобы не лишиться чувств от радости, они пили из кувшина, наполненного освежающим питьем из сахара, лимона и цветочной воды.

Потом принялись они рассказывать друг другу обо всем, что случилось с ними во время разлуки; и прерывали они свой рассказ лишь для нежных ласк и поцелуев. И одному Аллаху известно, сколько раз доказывали они свою любовь друг другу в эту ночь. А на другой день они послали Губуб за кади и свидетелями, которые немедленно написали их брачный договор.

И жили они счастливой жизнью до той поры, пока не пришла та, которая беспощадно косит и юношей, и молодых дев. Но слава и хвала Тому, Кто справедливо распределяет красоты и радости! Да пребудет мир и молитва над пророком Его Мухаммедом, предназначившим рай для своих правоверных!

Когда Шахерезада закончила таким образом этот рассказ, маленькая Доньязада воскликнула:

— О сестра моя, как сладки, прелестны, чисты и восхитительны слова твои!

Шахерезада же сказала:

— Но что все это в сравнении с тем, что я расскажу вам, если дозволит царь, о молодом лентяе!

А царь Шахрияр сказал:

— Да, Шахерезада, я еще позволю тебе рассказывать и в эту ночь, потому что остался доволен твоими словами и не знаю рассказа о молодом лентяе!

И Шахерезада сказала:

Тогда Мубарак, дав султану Зеину все нужные наставления, начал свои заклинания, курения, заговоры, заклятия и колдовство, не имевшие для Зеина никакого смысла. И тотчас вслед за тем солнце скрылось за тяжелыми черными тучами, и весь остров окутала густая тьма, и блеснула длинная молния, за которой последовал удар грома. И поднялся вдруг страшный ветер, дувший по направлению к ним; и они услышали ужасающий крик, который потряс воздух; и земля содрогнулась, как заставит ее содрогнуться ангел Исрафил[35]в день Страшного суда.

Когда Зеин увидел и услышал все это, то почувствовал, что его охватило сильное волнение, но он постарался не показать этого и подумал: «Клянусь Аллахом! Это весьма дурное предзнаменование».

Но Мубарак, угадывавший чувства его, улыбнулся и сказал ему:

— Не бойся, о господин мой! Знамения эти, напротив, должны успокоить нас. С помощью Аллаха все пока идет хорошо!

И действительно, в ту минуту, как он произносил эти слова…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И действительно, в ту минуту, как он произносил эти слова, старик с Трех Островов появился перед ними в образе Ибн-Адама почтенной наружности и столь прекрасный, что не было во всем свете никого, кто бы превосходил его совершенством, кроме Того, Кто один обладает великой красотой, добродетелью и славой (да будет прославлено имя Его!). И он приблизился к Зеину, улыбаясь ему, как отец улыбается своему ребенку. И Зеин поспешил подняться в его честь, не покидая, однако, середины ковра, и затем склонился перед ним и облобызал землю у ног его. И он не забыл высказать ему все приветствия и похвалы, которым научил его Мубарак. И тогда только он изложил ему цель своего прибытия на Три Острова.

Когда старик услышал слова Зеина и ясно понял их значение, то улыбнулся еще более ласковой улыбкой и сказал Зеину:

— О Зеин, это правда, что я любил отца твоего великой любовью; и всякий раз, как он навещал меня, я дарил ему алмазную деву и брал на свое попечение даже доставку их в Басру из опасения, чтобы проводники караванов не попортили их. Но не думай, что я менее расположен к тебе, Зеин, и знай, что это я сам по собственному своему побуждению обещал отцу твоему взять тебя под свое покровительство и побудил его написать те два сообщения и спрятать — один в шкафу для бумаг, а другой в шкатулке в подземелье. И теперь я готов отдать тебе алмазную деву, которая одна стоит всех других, вместе взятых, и еще тысячи других таких же. Но только, о Зеин, я смогу сделать тебе этот дивный подарок не иначе как в обмен за другой, о котором я попрошу тебя.

И Зеин ответил:

— Клянусь Аллахом! О повелитель мой, все, что принадлежит мне, — твоя собственность, и сам я в том числе принадлежу тебе!

И старик улыбнулся и ответил:

— Так, о Зеин, но требование мое будет очень трудно исполнить! И я не знаю, удастся ли тебе когда-либо удовлетворить мое желание?

Он спросил:

— Какое же это требование?

Он сказал:

— Дело в том, что ты должен отыскать и привести ко мне на Три Острова девушку пятнадцати лет, которая была бы в одно и то же время девственна и несравненная красавица!

И Зеин воскликнул:

— Если в этом все твое требование, о повелитель мой, то, клянусь Аллахом, мне будет очень легко удовлетворить тебя. Ибо ничто не встречается так часто в наших краях, как пятнадцатилетние девушки, одновременно и девственные и прекрасные!

При этих словах старик взглянул на Зеина и так расхохотался, что опрокинулся на спину. И когда он несколько успокоился, то спросил Зеина:

— Разве так легко найти то, чего я требую от тебя, о Зеин?

И Зеин ответил:

— О господин мой, я могу доставить тебе не то что одну, а десять девушек, таких, как ты желаешь! Что же до меня, я уже имел во дворце у себя значительное число такого рода девушек, и они были совершенно девственны, и я немало наслаждался!

Но старик, услышав слова эти, не мог удержаться, чтобы не расхохотаться вторично. Затем он сказал Зеину с жалостью в голосе:

— Знай, сын мой, то, что я требую от тебя — такая редкость, что никто до сегодняшнего дня не мог доставить мне этого. И если ты думаешь, что девушки, которыми ты обладал, были девственны, то заблуждаешься и обманываешь себя. Ибо ты не знаешь, что женщины имеют тысячи способов, чтобы заставить поверить девственной чистоте своей; и они ухитряются обманывать самых опытных в этом деле мужчин. Но так как я вижу по уверенности речей твоих, что ты ничего не знаешь о них, то дам тебе средство проверить, девственны они или нет, не прикасаясь к ним ни одним пальцем, не обнажая их и так, что они не будут даже подозревать об этом. Ибо раз я требую, чтобы ты доставил мне девственницу, то необходимо, чтобы ни один мужчина не касался ее и не видел собственными глазами ее интимные органы.

Когда юный Зеин услышал эти слова старика с Трех Островов, он сказал себе: «Клянусь Аллахом! Он, должно быть, сумасшедший.

Уж если, как он сам утверждает, настолько трудно узнать, чиста ли девушка, то как же хочет он, чтобы я нашел ему такую, не увидев ее и не прикоснувшись к ней?!»

И он подумал с минуту и вдруг воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Я теперь знаю как! Верно, запах ее подскажет мне это!

Старик улыбнулся и сказал:

— Девственность не имеет запаха!

— Так, верно, нужно пристально посмотреть ей в глаза!

— Девственность нельзя узнать по глазам.

— Но что же тогда должен я сделать, о господин мой?

— Это-то я и скажу тебе сейчас!

И он внезапно исчез из глаз их, но лишь для того, чтобы появиться вновь спустя мгновение; и в руках он держал зеркало. И, обратившись к Зеину, он сказал:

— Я должен сказать тебе, о Зеин, что невозможно сыну Адама узнать по лицу дочери Евы, девственна она или нет. Это знание принадлежит лишь Аллаху и избранникам Его. И так как я не могу положиться на тебя в этом отношении, то пришел, чтобы передать тебе зеркало, которое вернее, чем все людские уверения. Так вот, как только ты увидишь пятнадцатилетнюю девушку безупречной красоты, которая покажется тебе девственной или же которую будут выдавать за таковую, тебе нужно будет только заглянуть в это зеркало — и в нем тотчас же появится образ этой самой девушки. Ты же не бойся подробно рассматривать это изображение, ибо, глядя на изображение в зеркале, ты тем не посягнешь на чистоту тела ее, как это бывает, когда смотрят на само тело. Так вот если девушка окажется уже не девственной, то ты сейчас же увидишь ее «историю», которая покажется тебе глубокой и зияющей, как бездна, и ты увидишь также, что само зеркало как будто запотело и подернулось дымкой. Если же, напротив, Аллаху будет угодно, чтобы девушка эта оставалась девственницей, то ты увидишь, что ее «история» не больше миндального орешка, а поверхность зеркала останется при этом светлой, ясной и чистой.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

А если же, напротив, Аллаху будет угодно, чтобы девушка эта оставалась девственницей, то ты увидишь, что ее «история» не больше миндального орешка, а поверхность зеркала останется при этом светлой, ясной и чистой.

И, сказав это, старик с Трех Островов передал волшебное зеркало Зеину и прибавил:

— Желаю тебе, о Зеин, чтобы судьба послала тебе как можно скорее пятнадцатилетнюю девушку, которую я требую от тебя. И не забудь, что она должна быть при этом безупречной красоты! Ибо на что нужна невинность без красоты! И береги хорошенько это зеркало, ибо потеря его была бы для тебя невознаградимой утратой!

И Зеин, выслушав это, повиновался и, простившись со стариком с Трех Островов, направился вместе с Мубараком обратно к озеру. И лодочник с головой слона явился к ним со своей лодкой и привез их так же, как в первый раз. И гора снова расступилась, чтобы дать им пройти. И они поспешили отыскать своих невольников, которые стерегли лошадей, и возвратились наконец в Каир.

Султан Зеин согласился отдохнуть несколько дней во дворце Мубарака, чтобы прийти в себя после утомления и волнений путешествия.

И он думал: «Йа Аллах, как он наивен, этот старик с Трех Островов, что не колеблется отдать мне самую дивную алмазную деву в обмен за девственную дочь Адама! И он воображает, что род девственниц уже угас на земле!»

Затем, когда он нашел, что отдохнул достаточно, он призвал Му-барака и сказал ему:

— О Мубарак, поднимемся и поедем в Багдад и в Басру, где девственно-чистые девушки бесчисленны, как стрекозы. И мы выберем среди них самую прекрасную и отвезем ее старику с Трех Островов в обмен за алмазную деву!

Но Мубарак ответил:

— Зачем же, о повелитель мой, ехать так далеко за тем, что есть у нас под руками? Разве не находимся мы в Каире, городе из городов, любимом местопребывании прекраснейших людей, куда стекаются все красавицы мира? Не беспокойся же относительно этих поисков и предоставь мне действовать по своему разумению.

— А что же ты предпримешь?

— У меня есть среди прочих знакомств одна изворотливая старуха, весьма опытная в том, что касается девушек, которая доставит их нам даже больше, чем мы пожелаем. Так вот, я поручу ей привести сюда всех молодых девушек пятнадцати лет, какие только есть не только в Каире, но и во всем Египте. И я скажу ей, дабы облегчить нашу задачу, чтобы она сама сделала предварительный выбор и приводила сюда лишь тех, которых она сочтет достойными для подарка царям и султанам. И я пообещаю ей, чтобы разжечь ее усердие, богатый бакшиш[36], и тогда она не оставит в покое ни одной молодой девушки, сколько-нибудь представительной, не приведя ее к нам с ведома или без ведома ее родителей. Мы же остановим выбор свой на той, которая покажется нам самой прекрасной из числа египтянок, и купим ее, или же, если окажется, что она знатного рода, я посватаю ее за тебя, и ты обвенчаешься с ней для виду, ибо условлено, что ты не прикоснешься к ней. После чего мы поедем в Дамаск, затем в Багдад и в Басру и там произведем те же поиски. И в каждом городе будем мы покупать или приобретать посредством условного брака ту, которая наиболее поразит нас своей красотой, после того, разумеется, как мы убедимся в ее девственности при помощи зеркала. И тогда только мы соберем вместе всех этих девушек, которых приобретем уже указанным способом, и выберем из них ту, которая, без сомнения, будет самой восхитительной. И таким образом, господин мой, ты сдержишь свое слово, данное старику с Трех Островов, который, в свою очередь, исполнит свое обещание и в обмен за прекрасную пятнадцатилетнюю девушку отдаст тебе алмазную деву.

И Зеин ответил:

— Мысль твоя, о Мубарак, превосходна! И язык твой произносит слова, полные мудрости и красноречия!

Тогда Мубарак пошел к упомянутой старухе, которая не имела себе равной в различных хитростях и проделках, ибо могла бы давать уроки плутовства, изобретательности и лукавства самому Иблису. И, вложив ей в руку для начала довольно значительный бакшиш, он сообщил ей о цели, приведшей его к ней, и прибавил:

— Ибо девушка эта, несравненной красоты и девственная, которую я поручаю тебе выбрать из всех пятнадцатилетних девушек Египта, предназначается сыну господина моего. И ты можешь быть уверена, что поиски и труды твои будут щедро вознаграждены. И ты не сможешь нахвалиться великодушием нашим!

И старуха ответила:

— О господин мой, успокой дух твой и осуши глаза твои, ибо я, клянусь Аллахом, посвящу себя тому, чтобы угодить тебе свыше твоего требования. Ибо знай, что у меня под рукой есть юные девственницы пятнадцатилетнего возраста, несравненной грации и красоты, и притом все дочери почтенных и именитых людей. И я приведу к тебе их всех одну за другой. И ты будешь в большом затруднении, когда придется тебе выбирать между этими лунами, которые все одна другой восхитительнее.

Так говорила старая плутовка. Но, несмотря на всю свою опытность и сметливость, она ничего не знала о зеркале. И потому-то она так уверенно вышла из дому и пошла бродить по городу, чтобы путем обычных своих уловок и приемов отыскать нужных ей молодых девушек.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И потому-то она так уверенно пошла бродить по городу, чтобы путем обычных приемов и уловок своих найти нужных ей молодых девушек.

И действительно, она не замедлила привести во дворец Мубарака первую, весьма значительную партию отобранных молодых девушек: все были пятнадцатилетнего возраста (но на вид казались несколько моложе) и безупречно чистые в отношении девственности. И она вводила их одну за другой, закутанных в покрывала, со скромно потупленными ниц глазами, в залу, где ожидал их султан Зеин, вооруженный волшебным зеркалом, и рядом с ним купец Мубарак. И право, глядя на все эти опущенные глаза, на эти невинные лица и скромные манеры, никто бы не мог усомниться в чистоте этих молоденьких девушек, которых вводила старуха. Но — вот ведь! — здесь было зеркало, и ничто не могло обмануть его: ни опущенные веки, ни невинные лица, ни целомудренная осанка. Ибо каждый раз, как в залу входила новая девушка, султан Зеин, не говоря ни слова, поворачивал зеркало к осматриваемой девушке и потом смотрел на него. И она появлялась в нем совершенно обнаженная, несмотря на окутывавшие ее многочисленные одежды; и ни одна часть тела ее не оставалась скрытой, и ее «история» отражалась со всеми подробностями, как если бы находилась в ящике из прозрачного хрусталя.

И каждый раз, как султан Зеин осматривал в зеркале нововведенную юницу, он был крайне далек от того, чтобы увидеть крошечную «историю» в форме ядрышка миндаля, и он был удивлен, в какую глубокую бездну он мог бездумно бросить себя или старика Трех Островов, если бы не было у него волшебного зеркала. И он отсылал после этого осмотра всех, которые приходили, не объясняя старухе причины своего отказа, ибо он не желал вредить этим девушкам, показывая то, что Аллах окутывал тайной, открывая то, что было скрыто. И он только обтирал каждый раз обшлагом своего рукава густой пот, покрывавший поверхность зеркала после каждого такого отражения. Но старуха, не отчаиваясь в успехе и поощряемая надеждой на вознаграждение, привела к нему вторую партию девушек, еще более значительную, чем первая, и третью, и четвертую, и пятую партию, но с таким же «успехом», как и в первый раз.

И таким образом, о Зеин, видел ты и египтянок, и копток, и нубиек, и абиссинок, и суданок, и магрибинок, и аравитянок, и бедуинок. И без сомнения, в числе их было несколько девушек бесподобной красоты и привлекательности. Но среди всех них не нашлось ни одной, которая была бы девственна, чиста, невинна.

И потому-то султан и Мубарак, не найдя в Египте ни среди дочерей знатных людей, ни среди дочерей простого народа девушку, которая бы удовлетворяла поставленным требованиям, решили, что им ничего более не остается, как покинуть эту страну, чтобы отправиться продолжать поиски свои, и прежде всего в Сирии. И они поехали в Дамаск и наняли там великолепный дворец в лучшей части города. И Мубарак вступил в сношение с различными старыми свахами и сводницами и сообщил им то, что следовало сообщить. И все они, выслушав его, поспешили повиноваться. И они вступили в переговоры с разными девушками, дочерьми великих и малых людей, как с мусульманками, так и с еврейками и христианками. И, не подозревая о свойствах волшебного зеркала, самое существование которого было им неизвестно, они приводили их поочередно в залу, предназначенную для смотрин. Но с уроженками Сирии случилось то же, что и с египтянками, и с другими, ибо, несмотря на скромные манеры и чистоту взоров их, все они оказались лишенными невинности.

А при таких условиях ни одна из них не могла быть взята. И все сводницы и другие старухи вынуждены были убраться восвояси с носом, вытянувшимся до земли.

Вот и все, что было с ними.

А что до султана Зеина и Мубарака, то с ними случилось вот что. Когда они убедились, что и Сирия, так же как Египет, совершенно лишена юных девственниц, то были весьма смущены; и Зеин подумал: «Это поразительно!»

И он сказал Мубараку:

— О Мубарак, мне кажется, нам нечего больше делать в этой стране, и мы должны искать в иных краях то, чего мы желаем. Ибо сердце мое и ум полны мыслей о седьмой алмазной деве, и я готов продолжать наши поиски, чтобы найти пятнадцатилетнюю девственницу, которая должна быть доставлена старику с Трех Островов в обмен за его подарок.

И Мубарак ответил:

— Слушаю и повинуюсь! — и прибавил: — По-моему, бесполезно ехать куда-либо, кроме как в Ирак, ибо только там можем мы надеяться, что найдем то, что ищем. Снарядим же наш караван и отправимся в Багдад, Город мира.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она продолжила:

По-моему, бесполезно ехать куда-либо, кроме как в Ирак, ибо только там можем мы надеяться, что найдем то, что ищем. Снарядим же наш караван и отправимся в Багдад, Город мира.

И Мубарак сделал нужные приготовления к отъезду, и, когда караван был снаряжен, он вместе с султаном Зеином двинулся через пустыню по дороге, которая ведет в Багдад. И Аллаху угодно было, чтобы они совершили путешествие свое благополучно; и ни разу не преградили им путь, и они прибыли в Город мира целыми и невредимыми.

Там, так же как и в Дамаске, они прежде всего наняли дворец, расположенный на берегу Тигра, с великолепным видом и с садом, подобным Саду Утех халифа Гаруна аль-Рашида. И они стали вести роскошный образ жизни, держа открытый стол и задавая неслыханные пиры. И каждый раз, когда все гости наедались и напивались досыта и пир был окончен, они приказывали раздавать оставшееся беднякам и дервишам. Но среди этих дервишей был один по имени Абу Бакр, который был противнейшим обжорой и негодяем, и он ненавидел всех богачей за одно то, что они были богаты, тогда как он был беден. Ибо нужда ожесточает сердце человека с низменной душою, тогда как человека с душой возвышенной она облагораживает. И так как он видел изобилие и блага Аллаха в жилище пришельцев, то ему этого было достаточно, чтобы их возненавидеть. И вот в один из дней он пришел в мечеть к послеполуденной молитве и, став посредине толпы молящихся, воскликнул:

— О правоверные, вы должны, конечно, знать, что в нашем околотке поселились с некоторых пор два чужестранца, которые тратят ежедневно огромнейшие суммы и выставляют на вид свое богатство единственно для того, чтобы пускать пыль в глаза таким беднякам, как мы. Но мы не знаем, что за люди эти чужестранцы, и не можем быть уверены, что это не мошенники, награбившие у себя на родине значительные богатства, чтобы приехать затем в Багдад проматывать мошеннически доставшиеся им деньги вдов и сирот. Заклинаю вас именем Аллаха и заслугами господина нашего Мухаммеда (да пребудет мир и молитва над ним!) остерегаться этих незнакомцев и ничего не принимать от щедрот их. К тому же если бы господин наш халиф узнал, что в нашем околотке находятся такого рода люди, то он признал бы всех нас ответственными за их проступки и наказал бы нас за то, что мы не сообщили ему об этом. Что же до меня, то я теперь же заявляю всем вам, что совершенно умываю руки в этом деле и не имею ничего общего с этими чужаками и с теми, которые принимают их приглашения и входят в дом к ним.

И все присутствующие ответили в один голос:

— Конечно, это так! Ты прав, о Абу Бакр. И мы поручаем тебе составить по этому поводу жалобу к халифу, дабы он велел разобрать это дело.

Затем все собравшиеся вышли из мечети. А Абу Бакр вернулся домой, чтобы подумать, как вернее навредить этим чужестранцам.

Между тем по велению судьбы Мубараку стало известно обо всем происшедшем в мечети; и он возымел серьезные опасения по поводу происков дервиша; и он подумал, что если слухи об этом распространятся, то он не сможет более внушать доверие разным сводницам и свахам. И потому, не теряя времени, он положил шестьсот золотых динаров в мешок и поспешил к дому дервиша. И он постучал в дверь, и дервиш открыл ему и, узнав его, спросил сердитым голосом:

— Кто ты? И что тебе нужно?

И он ответил:

— Я Мубарак, раб твой, о господин мой Абу Бакр. И пришел к тебе от имени эмира Зеина, который много слышал о мудрости твоей, познаниях и влиятельном положении твоем в этом городе; и он послал меня засвидетельствовать тебе его почтение и сказать, что он всецело в твоем распоряжении. И чтобы доказать свои добрые намерения, он поручил мне передать тебе как дар подчиненного повелителю своему этот кошелек с шестьюстами золотыми динарами, весьма извиняясь перед тобой, что подарок этот так мало соответствует громадным заслугам и достоинствам твоим. Но если Аллаху будет угодно, он не замедлит в ближайшие дни доказать тебе еще лучше, насколько он чувствует себя обязанным тебе и затерявшимся в беспредельной пустыне благодушия твоего!

Когда дервиш Абу Бакр увидел мешок с золотом и выложил содержимое его, то он стал очень нежен во взорах своих и весьма кроток в своих намерениях. И он ответил:

— О господин мой, я пламенно молю прощения у господина твоего эмира за все, что язык мой когда-либо необдуманно болтал о нем, и я раскаиваюсь, как только можно раскаиваться, что погрешил в своих обязанностях по отношению к нему! И я очень прошу тебя быть моим уполномоченным перед ним и выразить ему мое глубочайшее сожаление относительно прошедшего и мои лучшие намерения относительно будущего. Ибо я хочу сегодня же, если будет угодно Аллаху, загладить перед всеми все, в чем мог я легкомысленно погрешить перед ним, и заслужить таким образом милость эмира!

И Мубарак ответил:

— Хвала Аллаху, наполнившему сердце твое добрыми намерениями, о господин мой Абу Бакр. Но я умоляю тебя не забыть прийти после молитвы почтить дом наш своим присутствием и усладить дух наш обществом своим, ибо мы знаем, что благословение Аллаха проникает в жилище наше по следам святости твоей!

И, сказав это, он поцеловал руку дервиша и возвратился домой.

Что же касается Абу Бакра, то он не преминул пойти в мечеть в час молитвы и там, поднявшись среди собравшихся верующих, воскликнул:

— О правоверные, братья мои, вы знаете, что нет никого, кто бы не имел врагов, и знаете также, что зависть преследует больше всего тех, на кого снизошли благословение и милость Аллаха! И я спешу, чтобы облегчить совесть свою, сегодня же сказать вам, что те два чужестранца, о которых я необдуманно отзывался вчера, оказались людьми, полными благородства, такта и других бесценных достоинств. Сверх того, сведения, которые я собрал о них, дали мне возможность установить, что один из них — эмир высокого звания и с большими заслугами, и присутствие его может быть благодетельным для нашего околотка. Итак, вам следует выказывать ему почтение везде, где бы вы его ни встретили, и оказывать ему почести, подобающие его сану и доблести. Уассалам!

И дервиш Абу Бакр изгладил таким образом в уме своих слушателей впечатление от речи, произнесенной им накануне. И затем он оставил их, чтобы пойти домой переодеться и надеть совершенно новый кафтан, полы которого волочились по земле, а длиннущие рукава ниспадали до колен. И тогда он пошел навестить султана Зеина и вошел в залу, предназначенную для посетителей.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметала, что брезжит утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И тогда он пошел навестить султана Зеина и вошел в залу, предназначенную для посетителей. И он склонился до земли перед султаном, который ответил ему на его приветствие и, радушно встретив его, пригласил сесть рядом с собою на диван. Затем он велел подать ему кушаний и напитков и разделил трапезу с ним и Мубараком. И они принялись беседовать, как хорошие друзья. И дервиш, совершенно очарованный обхождением султана, спросил его:

— О повелитель мой Зеин, долго ли думаешь ты освещать город наш своим присутствием?

А Зеин, который, несмотря на юный возраст свой, был весьма опытен и умел извлекать выгоду из случайностей, которые посылала ему судьба, ответил:

— Да, о господин мой Абу Бакр. Я намерен оставаться в Багдаде до тех пор, пока цель моя не будет достигнута!

И Абу Бакр сказал:

— О господин мой эмир, какую же благородную цель ты преследуешь? Раб твой был бы весьма счастлив, если бы мог помочь тебе в чем-нибудь и от всего дружеского сердца отдался бы служению на пользу твою!

И султан Зеин ответил:

— Знай в таком случае, о почтенный Абу Бакр, что мечта моя — жениться. Но я желал бы найти и взять в жены себе молодую девушку пятнадцати лет, которая была бы в одно и то же время и необычайно прекрасна и девственна. И нужно, чтобы красота ее была совершенна, чтобы она не имела себе равных среди юных дев нашего времени и чтобы девственность ее была безупречна, — вот цель, которую я преследую, и причина, побудившая меня приехать в Багдад после того, как побывал я в Египте и в Сирии.

И дервиш ответил:

— Конечно, о господин мой, это вещь очень редкая, и очень трудно ее найти. И если бы Аллах не поставил меня на пути твоем, пребывание твое в Багдаде никогда бы не закончилось и все свахи понапрасну теряли бы время в поисках. Я же знаю, где ты сможешь найти эту редчайшую жемчужину, и я скажу тебе это, если только ты позволишь мне.

При этих словах Зеин и Мубарак не могли удержаться от улыбки.

И Зеин сказал ему:

— О святой дервиш, вполне ли ты уверен в девственности той, о которой говоришь? И если так, каким образом ты убедился в этом? Если ты сам осматривал эту девушку, то как же может она быть девственной? Ибо девственность не только в том, чтобы никто не касался тела ее, но и в том, чтобы никто его не видел!

И Абу Бакр ответил:

— Конечно, сам я не видел ее! Но я готов отрезать себе правую руку, если она не такова, как я говорю тебе! Да и притом сам ты, о господин мой, как можешь убедиться в этом до свадебной ночи?

И Зеин ответил:

— Очень просто: мне нужно видеть ее, совершенно одетую и закутанную в покрывало, лишь одно мгновение!

И дервиш из уважения к хозяину своему удержался от смеха и ответил только:

— Господин наш эмир, вероятно, хорошо умеет понимать выражение лиц, если может угадать таким образом, видя только одни глаза из-под покрывала, чиста ли стоящая перед ним девушка, которую он никогда раньше не знал!

И Зеин сказал:

— Да, это так. И ты должен только дать мне взглянуть на эту девушку, если думаешь, что дело это действительно может состояться. И будь уверен, что я сумею оценить твои услуги и с лихвою вознаградить тебя за них.

И дервиш ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И он тотчас же отправился разыскивать девушку, о которой шла речь.

Ибо Абу Бакр действительно знал одну молодую девушку, которая обладала нужными качествами и которая была не кто иная, как дочь старшины дервишей Багдада. И отец воспитал ее вдали от нескромных взоров в простоте, согласно божественным наставлениям священной книги. И она выросла дома, не зная зла, как растет цветок. Она была бела, и изящна, и прекрасного сложения, выйдя без малейшего изъяна из формы красоты. И восхитительна была соразмерность тела ее, и черные очи ее, и гладки, как частицы луны, нежные члены ее. И над широкими, округлыми бедрами ее возвышался тонкий стан, что же до прочих прелестей, то никто не смог бы описать их, ибо никто никогда не видел тела ее. И лишь в волшебном зеркале впервые отразилась красота ее — и лишь благодаря этому появилась возможность описать ее, если на то будет воля Аллаха!

И вот дервиш Абу Бакр явился в дом шейха дервишей и после обмена обычными приветствиями и любезностями произнес длиннейшую речь, подкрепленную различными выдержками из священной книги относительно необходимости замужества для молодых девушек, достигших зрелости; и под конец он сообщил ему во всех подробностях, как обстоит дело, и прибавил:

— И эмир этот столь благородный, столь богатый и столь великодушный, готов заплатить тебе какой угодно выкуп, какой только ты потребуешь за дочь свою; но за это он требует, чтобы ему позволили раз взглянуть на нее, в то время как она будет совершенно одета, скрыта и закутана в изар.

И старшина дервишей, отец молодой девушки, размышлял об этом в течение часа и потом ответил:

— Это возможно.

И он пошел к супруге своей, матери молодой девушки, и сказал ей…

В эту минуту Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Это возможно!

И он пошел к супруге своей, матери молодой девушки, и сказал ей:

— О мать Латифы, встань, возьми дочь нашу и следуй за сыном нашим, дервишем Абу Бакром, который отведет тебя во дворец, где судьба дочери нашей сегодня ожидает ее!

И супруга шейха дервишей тотчас же повиновалась и, укутавшись покрывалом своим, вошла в комнату дочери своей и сказала ей:

— О дочь моя Латифа, отец твой желает, чтобы сегодня ты впервые вышла из дому вместе со мною!

И, причесав и одев ее, она вышла вместе с ней и следовала в десяти шагах за дервишем Абу Бакром, который привел их во дворец, где, сидя на диване в приемной зале, ожидали их Зеин и Мубарак.

И ты вошла, о Латифа, с широко открытыми от изумления черными глазами, блестевшими из-под маленького личного покрывала, ибо во всю твою жизнь не видала ты другого мужского лица, кроме почтенного лица отца твоего, шейха дервишей! И ты не опустила глаз своих, ибо не ведала ни ложной скромности, ни лицемерной стыдливости — ничего из того, чему научают обыкновенно дочерей человеческих, чтобы пленять сердца!

Но ты смотрела на все вокруг своими чудными черными глазами дрожащей, робкой и очаровательной газели. И султан Зеин при твоем появлении почувствовал, что разум покидает его, ибо среди всех женщин во дворце своем и всех молодых девушек Египта и Сирии он не видел ни одной, которая могла бы хоть сколько-нибудь равняться в красоте с тобою. И ты отразилась в зеркале нагая. И он мог видеть, как голубок, примостившийся наверху колонны, твою чудную «историю», запечатанную неповрежденной печатью Сулеймана (мир и молитва над ним!), и он присмотрелся к ней повнимательнее и увидел, что твоя «история», о Латифа, во всех отношениях похожа на очищенный миндаль. Хвала Аллаху, сохраняющему сокровища и отдающему их верным Своим!

Когда же султан Зеин благодаря волшебному зеркалу нашел наконец девушку, которую искал, он поручил Мубараку немедленно пойти сватать ее. И Мубарак, сопровождаемый дервишем Абу Бакром, тотчас же пошел к шейху дервишей, чтобы передать ему предложение султана, и получил его согласие. И он проводил его во дворец; и тотчас вызвали кади и свидетелей и заключили брачный договор. И свадьба была отпразднована с необычайною пышностью. И Зеин дал несколько больших пиров и щедро одарил всех бедняков околотка. И когда все гости удалились, Зеин удержал у себя дервиша Абу Бакра и сказал ему:

— Знай, о Абу Бакр, что мы уезжаем сегодня же вечером в далекую страну. И в ожидании возвращения моего в Басру, родину мою, вот тебе десять тысяч золотых динаров в награду за твои ценные услуги. Но Аллах еще щедрей! И настанет день, когда я смогу лучше доказать тебе свою признательность.

И он дал ему десять тысяч динаров, решив про себя впоследствии, по возвращении в царство свое, назначить его первым придворным. И после того как дервиш поцеловал руки его, он дал знак трогаться в путь. И юная девственница была помещена в паланкин на спину верблюда. И Мубарак открывал шествие, а Зеин шел последним. И, сопровождаемые свитой своей, они вновь направились к Трем Островам.

Но Три Острова эти находились очень далеко от Багдада, и путешествие длилось целые месяцы, в течение которых Зеин чувствовал себя с каждым днем все более и более очарованным прелестью обворожительной невинной девушки, ставшей законной супругой его. И он полюбил ее в сердце своем за кротость, и прелесть, и приветливость, и достоинства, которые были в ней. И в первый раз испытал он силу настоящей любви, о которой до сих пор и не подозревал, и потому с большой горестью в сердце думал он о той минуте, когда нужно будет отдать ее старику с Трех Островов. И не раз соблазняла его мысль повернуть назад, возвратиться в Басру и увезти эту девушку к себе. Но он чувствовал себя связанным клятвой, данной старику с Трех Островов, и не мог не сдержать ее.

Между тем они вступили в запретную землю и тем же путем и теми же способами, что и прежде, достигли Трех Островов, где жил старик. И после приветствий и обмена любезностями Зеин представил ему девушку, закутанную в покрывало. И он вручил ему и зеркало. И старик с Трех Островов внимательно посмотрел на нее, не пользуясь зеркалом; и, казалось, глаза его были как два зеркала. И спустя несколько мгновений он подошел к Зеину и, бросившись ему на шею, горячо расцеловал его и сказал:

— Султан Зеин, я поистине весьма доволен твоим старанием угодить мне и плодом трудов твоих, ибо девушка, которую ты привез мне, именно такая, как я желал. Она очаровательно прекрасна и превосходит прелестью и совершенствами всех юных дев земли. Сверх того, она девственна, и девственность ее запечатлена печатью господина нашего Сулеймана ибн Дауда (да пребудет над ним мир и молитва!). Что же касается тебя, то тебе остается только возвратиться в государство твое; и когда ты войдешь во вторую залу, — из фаянса, где находятся шесть алмазных дев, — то ты найдешь там седьмую, которую я обещал тебе и которая одна стоит больше, чем тысяча других, вместе взятых. — И он прибавил: — Объясни теперь девушке, что ты оставляешь ее у меня и что она не имеет больше ничего общего с тобою.

При этих словах прелестная Латифа, которая, в свою очередь, также сильно привязалась к прекрасному султану Зеину, испустила глубокий вздох и заплакала. И, весьма опечаленный, он объяснил ей все, что было условлено между ним и стариком с Трех Островов, и сказал ей:

— Ты разведена!

И, рыдая, вышел он от старика с Трех Островов, в то время как Латифа от горя упала в обморок. И, поцеловав руку старика, он пустился вместе с Мубараком в обратный путь, в Басру. И в продолжение всего путешествия он не переставал думать об этой столь очаровательной и кроткой Латифе; и он горько упрекал себя в том, что обманул ее, дав ей поверить, что она стала супругой его; и он считал себя виновным в несчастье их обоих и не мог утешиться.

В этом-то горестном настроении прибыл он наконец в Басру, где все великие и малые, обрадованные его возвращением, встретили его ликованиями. Но султан Зеин, ставший очень печальным, не принимал никакого участия во всех этих празднествах и, несмотря на все настояния верного Мубарака, отказывался спуститься в подземелье, где должна была находиться алмазная дева, которую он так долго ждал и о которой так много мечтал. Наконец, уступая советам Мубарака, которого он назначил визирем тотчас по прибытии в Басру, он согласился сойти в подземелье. И он прошел через залу из хрусталя и фарфора, блиставшую золотыми монетами и золотым песком, и проник в залу из зеленого фаянса с золотыми жилками. И он увидел прежние шесть фигур на прежних местах и нехотя взглянул на седьмую золотую подставку.

И вот что он увидел.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Фигуры стояли на прежних местах, и нехотя взглянул султан Зеин на седьмую золотую подставку.

И вот что он увидел. На подставке во весь рост стояла, улыбаясь, нагая девушка, блиставшая ярче алмаза, в которой султан Зеин с величайшим волнением узнал ту, которую отвез на Три Острова. И, оцепенев, он мог только открыть рот, будучи не в состоянии произнести ни слова.

И Латифа сказала ему:

— Да, это я, Латифа, которую ты никак не ожидал здесь увидеть! Увы! Ты шел с надеждой найти здесь нечто более драгоценное, чем я!

И Зеин обрел наконец дар речи и воскликнул:

— Нет, клянусь Аллахом, о госпожа моя, я сошел сюда лишь против желания сердца моего, занятого лишь тобою! Да будет благословен Аллах, дозволивший нам соединиться!

И в то время как он произносил эти последние слова, раздался удар грома, от которого содрогнулось все подземелье, и в то же мгновение появился старик с Трех Островов. И он улыбался доброй улыбкой. И, приблизившись к Зеину, он взял руку его и вложил ее в руку девушки, говоря:

— О Зеин, знай, что с самого рождения твоего я взял тебя под свое покровительство. И я должен был упрочить твое счастье. Но я не мог сделать этого вернее, чем дав тебе единственное сокровище, которое поистине бесценно. И сокровище это, которое прекраснее всех алмазных статуй и всех драгоценных камней на свете, есть эта юная девственница. Ибо девственность в соединении с красотою тела и достоинством души есть противоядие, которое избавляет от всяких лекарств и заменяет все богатства!

И, сказав это, он поцеловал Зеина и исчез.

Султан Зеин и супруга его Латифа, будучи на вершине счастья, полюбили друг друга великой любовью и жили долгие годы жизнью самой изысканной и полной наслаждений до тех пор, пока не явилась к ним неизбежная разлучница друзей и сообществ — смерть. Слава Единому Хранителю жизни, не ведающему смерти!

Когда Шахерезада закончила эту историю, она умолкла. И царь Шахрияр сказал:

— Это зеркало девственниц, Шахерезада, чрезвычайно удивительно!

И Шахерезада улыбнулась и сказала:

— Да, о царь! Но может ли оно сравниться с волшебной лампой?

И царь Шахрияр спросил:

— Какая же это волшебная лампа, о которой я ничего не знаю?

И Шахерезада сказала:

— Это лампа Аладдина! И именно о ней я и буду рассказывать тебе!

И она сказала:

Когда царевна дошла до порога хаммама, она, не опасаясь уж более нескромных взоров, приподняла малое покрывало, скрывавшее лицо ее, и явилась в полном сиянии красоты своей. И Аладдин, увидев ее, сразу почувствовал, что кровь в три раза быстрее обращается в голове его.

И только теперь узнал он, не имевший никогда случая видеть открытое лицо женщины, что бывают женщины прекрасные и женщины безобразные и что не все они стары и похожи на его мать. И это открытие вместе с несравненною красотой царевны заставило его оцепенеть от восторга в уголке за дверью. А царевна давно уже вошла в хаммам, между тем как он продолжал стоять, озадаченный и дрожащий от волнения. И когда он немного опомнился и пришел в себя, он решился выскользнуть из своего угла и возвратиться домой, — но в каком потрясенном состоянии и какая перемена совершилась в нем! И думалось ему: «Клянусь Аллахом! Кто мог бы вообразить, что существует на земле такое прекрасное существо! Благословен Тот, Кто создал ее и наделил ее такими совершенствами!»

И, полный смутных и бурных мыслей, вошел он к матери и в изнеможении, с сердцем, охваченным любовью, упал на диван и долго оставался неподвижен.

Мать тотчас же заметила необыкновенное состояние его, подошла к нему и с тревогой стала расспрашивать. Но он отказывался от какого бы то ни было ответа. Тогда она принесла ему поднос с блюдами на завтрак, но он не захотел даже прикоснуться к ним. И спросила она его:

— Что с тобою, о дитя мое? Не болит ли у тебя что-нибудь? Скажи мне! Что же случилось с тобою?

И ответил он ей наконец:

— Оставь меня!

И стала она упрашивать, чтобы он съел что-нибудь, и так настаивала, что он согласился притронуться к кушаньям, но ел несравненно меньше, чем обыкновенно; и сидел он, опустив глаза, и молчал, не желая отвечать на вопросы встревоженной матери. И оставался он задумчивым, бледным и унылым до следующего дня.

Тогда мать Аладдина, доведенная до последней степени беспокойства, подошла к нему и со слезами на глазах сказала ему:

— О сын мой, Аллах да пребудет с тобою! Скажи мне, что ты чувствуешь, и не терзай более моего сердца молчанием своим! Если ты болен, не скрывай от меня своей болезни! Я сейчас же пойду за врачом. Как раз теперь в нашем городе находится проездом знаменитый врач из страны Аравийской, которого пригласил султан для совета. Теперь только и разговоров, что о его знаниях и чудодейственных лечебных средствах. Хочешь, я пойду за ним и приведу его к тебе?

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

О его знаниях и чудодейственных лечебных средствах теперь только и говорят. Хочешь, я пойду за ним и приведу его к тебе?

Тогда Аладдин поднял голову и печальным голосом ответил:

— Знай, о мать моя, что я здоров и никакой болезни во мне нет. И если ты видишь меня так сильно изменившимся, то это потому, что до сих пор я воображал, что все женщины похожи на тебя. И только вчера заметил я, что это совсем не так.

Мать же Аладдина подняла руки вверх и воскликнула:

— Да отойдет от нас лукавый! Что такое говоришь ты, Аладдин?! Он же ответил:

— Я хорошо знаю, что я говорю, будь покойна! Я действительно видел царевну Бадрульбудур, дочь султана, при входе в хаммам. И, взглянув на нее, я понял, что существует красота! И теперь я никуда не гожусь! Вот почему я успокоюсь и приду в себя только тогда, когда султан отдаст за меня дочь свою!

Услышав эти слова, мать Аладдина подумала, что сын ее сошел с ума, и сказала ему:

— Имя Аллаха над тобою, дитя мое! Приди в себя! Ах, бедный Аладдин, подумай о своем звании и брось безумные мысли!

Аладдин же ответил:

— О мать моя, мне нечего приходить в себя, так как я не принадлежу к числу безумцев. Слова же твои не заставят меня отказаться от мысли о женитьбе на Сетт Бадрульбудур, столь прекрасной дочери султана! И я твердо решился просить ее руки у отца ее!

Она сказала:

— О сын мой, заклинаю тебя жизнью твоей! Не произноси таких слов и остерегайся, чтобы не услышали их соседи и не передали их султану, который непременно велит тебя повесить! К тому же, если ты в самом деле принял такое безумное решение, неужели ты думаешь, что найдется человек, которому ты мог бы поручить такое дело?

Он ответил:

— Кому же я мог бы поручить такое щекотливое дело, когда ты здесь, о мать моя? И кому же могу я доверять так, как доверяю тебе? Да, конечно, ты и пойдешь к султану просить, чтобы он выдал за меня дочь свою!

А она воскликнула:

— Да сохрани меня Аллах от подобного предприятия, о сын мой! Я не дошла еще, подобно тебе, до пределов, где начинается безумие! Ах, вижу я теперь, что ты забываешь, что ты сын беднейшего и безвестнейшего портного в городе и что я, мать твоя, также не принадлежу к более знатному и более известному семейству. Как же осмелился ты думать о царевне, которую отец ее не выдаст и за сына могущественного царя и султана?!

Аладдин помолчал немного и ответил:

— Знай, о мать моя, что я уже думал и долго размышлял обо всем, что ты только что сказала мне, но это не помешало мне принять это решение, совсем напротив. Умоляю тебя, если я действительно сын твой и если ты любишь меня, сделай то, о чем прошу тебя! Иначе смерть будет для меня предпочтительнее жизни! И ты лишишься меня наверняка! Еще раз, о мать моя, не забывай, что я ведь сын твой Аладдин!

При этих словах сына своего мать разрыдалась и сказала сквозь слезы:

— О сын мой, да, конечно, я мать твоя, и ты мое единственное дитя, ядро сердца моего! И моим самым дорогим желанием всегда было видеть тебя женатым и порадоваться, глядя на твое счастье, перед моей смертью. Поэтому, если ты хочешь жениться, я поспешу приискать тебе жену среди людей нашего звания. И все-таки я должна знать, что мне ответить, когда они спросят о тебе, о ремесле твоем, о заработке и о том, какое у тебя имущество и есть ли у тебя земля. Это очень смущает меня. Но что будет, когда придется идти не к людям скромного звания, а к самому султану Китая[41] просить руки его единственной дочери Сетт Бадрульбудур. Послушай, сын мой, подумай об этом спокойно.

Я знаю, что наш султан полон благосклонности и что никогда не отпускает он от себя своего подданного, не оказав ему справедливости в его деле. И знаю я также, что он чрезвычайно щедр и никогда ни в чем не отказывает тому, кто заслужил его милость каким-нибудь военным деянием или малой или большой услугой. Но ты, скажи, чем ты прославился до сих пор и какие могут быть у тебя права на эту несравненную милость, о которой ты просишь? Да еще где же подарки, которые ты, как всякий просящий милости, должен поднести султану в знак уважения верноподданного к своему государю?

Он ответил:

— Вот именно! Если дело идет только о богатом подарке, для того чтобы добиться того, чего так желает душа моя, ну так я думаю, что ни один человек не может соперничать со мной в этом случае! Знай, о мать моя, что эти разноцветные плоды, которые я принес из подземного сада и которые я принимал за простые и ничего не стоящие стеклянные шарики, пригодные разве для детских игр, что эти плоды — драгоценные камни, и ни один султан в мире не обладает ничем подобным. Впрочем, ты сама сможешь судить об этом, несмотря на малую опытность свою в таких делах. Для этого тебе стоит только принести мне из кухни фарфоровое блюдо, в котором они могли бы поместиться, — и ты увидишь, какое это будет дивное зрелище.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она продолжила:

Принеси мне из кухни фарфоровое блюдо, в котором они могли бы поместиться, — и ты увидишь, какое это будет дивное зрелище.

И мать Аладдина, хотя и очень удивилась тому, что слышала, однако пошла в кухню, взяла большое и очень чистое белое фарфоровое блюдо и подала его сыну. Аладдин же уже принес плоды-самоцветы и принялся с большим искусством укладывать их на блюдо, принимая во внимание различный цвет их, форму и другие особенности. И когда закончил, показал матери, которая была совершенно ослеплена их блеском и красотой. И хотя она не привыкла видеть драгоценные камни, однако не могла удержаться от восклицания:

— Йа Аллах! Как это восхитительно!

И вынуждена она была даже закрыть минуту спустя глаза — так ослепил ее этот блеск. И сказала она наконец:

— Теперь вижу, что этот подарок может быть принят и султаном. Это правда. Но затруднение уже не в этом. Труден будет для меня этот шаг, чувствую, что не в силах буду выдержать величие присутствия султана и буду стоять неподвижно, с онемевшим языком, а может быть, и упаду в обморок от смущения и волнения. Но даже если предположить, что я совладаю с собой, чтобы удовлетворить твою душу, полную этого желания, и выскажу султану твою просьбу относительно дочери его Бадрульбудур, — что же случится? Да, что случится? Ну так вот, сын мой, или подумают, что я сумасшедшая и прогонят меня из дворца, или же султан, раздраженный нашей просьбой, накажет нас обоих страшным наказанием. Если же ты так не думаешь и уверен, что султан примет твою просьбу, то все-таки он станет спрашивать о твоем звании и положении. И скажет он мне: «Да, этот подарок великолепен, о женщина, но кто ты? И кто такой сын твой Аладдин? И чем он занимается? И кто отец его? И сколько у него дохода?» — да то, да се в том же духе. И тогда я должна буду сказать, что ты никаким ремеслом не занимаешься и что отец твой был бедным портным из базарных портных.

Но Аладдин возразил:

— О мать моя, не беспокойся! Султан не будет задавать тебе таких вопросов, когда увидит драгоценные камни, уложенные, как плоды, на фарфоре! Поэтому не бойся и не заботься о том, чего не может случиться. Встань и иди к нему с этим блюдом и проси выдать за меня замуж дочь его Бадрульбудур. И не смущайся таким простым делом. Да не забывай, если ты еще продолжаешь сомневаться в успехе, что у меня есть еще лампа, которая заменит мне всякие доходы и всякие ремесла.

И продолжал он говорить с матерью так горячо и с такою уверенностью, что в конце концов убедил ее совершенно. И просил он ее надеть самое лучшее платье; и подал он ей фарфоровое блюдо, которое она поспешила завязать в шелковый платок, чтобы нести в руке.

И вышла она из дома и направилась во дворец султана. И вошла она в приемную залу вместе с толпою просителей. И стала она в самом первом ряду, но стояла в смиренной позе среди присутствующих, скрестив руки на груди и с почтительно опущенными глазами.

И заседание Совета началось, когда вошел султан в сопровождении своих визирей, эмиров и стражи. И старший из секретарей султана стал вызывать просителей одного за другим, по порядку поданных прошений.

И тут же начали разбирать дела. И просители уходили, одни довольные исходом своего дела, другие с длинными лицами, а другие и вовсе не были вызваны за недостатком времени. И мать Аладдина была в числе этих последних.

Когда заседание было закончено и султан ушел в сопровождении визирей, она поняла, что и ей ничего не остается, как только уйти. И вышла она из дворца и возвратилась домой. Аладдин, нетерпеливо ждавший ее у дверей, увидел, что она возвращается, держа в руках фарфоровое блюдо; это взволновало и озаботило его, и, опасаясь несчастья или зловещего известия, он не захотел ни о чем спрашивать на улице и поспешил увести ее в дом, и там, с пожелтевшим лицом, он спросил ее глазами и знаками, так как от волнения не мог вымолвить ни слова. И бедная женщина рассказала ему о случившемся, прибавив:

— На этот раз надо простить твою мать, сын мой, потому что я не привыкла к дворцам; вид султана так смутил меня, что я не могла приблизиться, чтобы изложить ему мою просьбу. Но завтра я снова пойду во дворец и буду смелее.

И Аладдин, несмотря на все свое нетерпение, был все-таки счастлив, узнав, что не было более неприятной причины для возвращения фарфорового блюда в руках матери. И он был даже очень доволен тем, что самый трудный шаг был сделан без помех и без дурных последствий для матери и для него. И утешал он себя мыслью, что хотя дело и отложено, но все-таки будет исполнено.

Действительно, на другой день мать отправилась во дворец, держа за два уголка шелковый платок, в который был завязан драгоценный подарок.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И действительно, на другой день мать отправилась во дворец, держа за два уголка шелковый платок, в который был завязан драгоценный подарок. Она твердо решила преодолеть робость и изложить свою просьбу. И вошла она в залу Совета и стала в первом ряду перед султаном. Но как и в первый раз, она не могла ни шагнуть вперед, ни обратить на себя внимание секретарей каким-нибудь другим движением. И заседание Совета было закрыто без всякого для нее результата. И, понурив голову, пришла она сообщить Аладдину о своей неудаче, но пообещала, что все исполнит в следующий раз. И Аладдину пришлось копить новый запас терпения, упрекая мать за недостаток смелости и твердости. Но это ни к чему не привело, так как бедная женщина шесть дней подряд ходила во дворец с фарфоровым блюдом, каждый раз становилась перед султаном, но не с большей смелостью и с таким же успехом, как и в первый раз. И без сомнения, она приходила бы и сто раз так же бесполезно, и Аладдин умер бы от нетерпения и отчаянья, если бы сам султан, заметив ее наконец, так как она стояла в первом ряду на каждом заседании Совета, не полюбопытствовал осведомиться о ней и о том, зачем она приходит. Действительно, на седьмой день по окончании заседания Совета султан обратился к своему великому визирю и сказал ему:

— Взгляни на эту старуху, которая держит что-то в шелковом платке. Вот уже несколько дней приходит она на каждое заседание и стоит неподвижно, ни о чем не прося. Не можешь ли сказать мне, что она здесь делает и чего она хочет?

А великий визирь, не знавший матери Аладдина, не хотел показать, что ему нечего ответить, и сказал султану:

— О господин мой, это одна из тех старух, а таких много, которые приходят в Совет из-за каких-нибудь пустяков. А эта, вероятно, пришла жаловаться, например, на то, что ей продали гнилой ячмень, или на то, что ее обругала соседка, или же на то, что ее прибил муж.

Но султан не захотел удовольствоваться таким объяснением и сказал визирю:

— Все-таки я хочу спросить эту бедную женщину. Вели ей подойти!

Визирь ответил, что слушает и повинуется, и приложил руку ко лбу. Он сделал несколько шагов по направлению к матери Аладдина и, сделав знак рукою, приказал ей подойти. И бедная женщина, дрожа всем телом, приблизилась к самому подножию трона и не распростерлась, а скорее упала и поцеловала землю между рук султана, так как видела, что это делали другие присутствующие. И оставалась она в этом положении до тех пор, пока не подошел великий визирь. Он тронул ее за плечо и помог ей встать. И стояла она, изнемогая от волнения, и султан сказал ей:

— О женщина, вот уже несколько дней вижу, что ты приходишь в Совет и стоишь неподвижно, ни о чем не прося. Скажи же мне, что приводит тебя сюда и чего желаешь, чтобы я мог оказать тебе справедливость.

И мать Аладдина, немного ободренная приветливым голосом султана, ответила:

— Да снизойдет благословение Аллаха на главу господина нашего султана! Служанка же твоя, о царь времен, умоляет тебя, чтобы ты обещал ей безопасность, раньше нежели изложит она свою просьбу, так как иначе я боюсь оскорбить слух султана, ввиду того что просьба моя может показаться странной и необыкновенной!

Султан же, как человек добрый и человеколюбивый, поспешил обещать ей безопасность; он велел даже удалить из залы всех присутствующих, для того чтобы женщина могла говорить не стесняясь. И оставил он при себе только одного великого визиря. И обратился он к ней и сказал:

— Можешь говорить. Аллах дарует тебе безопасность, о женщина!

Но мать Аладдина, ободрившаяся вполне вследствие такого обращения султана, ответила:

— Я также прошу прощения у нашего султана за то, что найдет он неподходящим в моей просьбе, и за чрезвычайную дерзость слов моих!

А султан, все более и более подстрекаемый любопытством, сказал:

— Говори скорее и не стесняйся, о женщина! Аллах простит и помилует тебя во всем, что ты можешь сказать или потребовать!

Тогда мать Аладдина распростерлась еще раз перед троном и, призвав на султана благословение Всевышнего, принялась рассказывать все, что случилось с ее сыном с того дня, как он услышал глашатаев, объявлявших жителям приказ запереться в домах по тому случаю, что должна пройти со своею свитою Сетт Бадрульбудур. И не преминула она упомянуть, в каком состоянии находится Аладдин, грозивший, что убьет себя, если не выдадут за него замуж царевну. И рассказала она обо всем от начала и до конца. Но повторять это нет надобности. Потом, перестав говорить, она опустила голову в величайшем смущении и прибавила:

— И мне остается только, о царь времен, умолять твое величие не обвинять меня за безумие сына моего и простить меня, если материнская любовь побудила меня идти и передать тебе такую странную просьбу!

Когда султан, слушавший с большим вниманием, так как он был справедлив и доброжелателен, увидел, что мать Аладдина молчит, он не только не пришел в негодование, но добродушно засмеялся и сказал ей:

— Ах, бедняжка, а что у тебя в этом платке, который ты держишь за два уголка?

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Но султан добродушно засмеялся и сказал ей:

— Ах, бедняжка, а что у тебя в этом платке, который ты держишь за два уголка?

Тогда мать Аладдина молча развязала шелковый платок и, не говоря ни слова, поднесла султану фарфоровое блюдо, на котором были уложены плоды — драгоценные камни. И вся зала осветилась их сиянием и блеском лучше люстр и факелов. И султан был ослеплен этим светом и изумлен их красотою. Потом взял он блюдо из рук доброй женщины и рассмотрел, перебрав один за другим все эти дивные камни. И долго смотрел он на них и щупал их в бесконечном восхищении. И наконец воскликнул, обернувшись к своему великому визирю:

— Клянусь головою своей, о визирь, как все это прекрасно и как изумительны эти плоды! Видал ли ты когда-нибудь или хотя бы слыхал ли о существовании таких восхитительных вещей на поверхности земли? Что ты думаешь об этом? Скажи мне!

И визирь отвечал:

— Воистину, о царь времен, я никогда не видал и никогда не слыхал о таких дивных вещах. Без сомнения, эти драгоценные камни не имеют себе подобных. И самые ценные украшения из шкафа нашего султана не стоят самого мелкого из этих плодов-самоцветов! Нет, не стоят!

А султан сказал:

— И не правда ли, о визирь мой, молодой Аладдин, присылающий мне с матерью своей такой прекрасный подарок, несомненно, заслуживает, и более всякого царского сына, чтобы я принял его просьбу и выдал за него замуж дочь мою Бадрульбудур?

При таком совершенно неожиданном вопросе султана, визирь изменился в лице, язык его онемел, ибо очень сильно опечалил визиря этот вопрос. Дело в том, что султан уже давно обещал ему ни за кого не выдавать замуж дочь свою, кроме как за одного из его сыновей, с детства сгоравшего от любви к султанской дочери. Поэтому после долгого молчания взволнованный и озабоченный визирь ответил с печалью в голосе:

— Да, о царь времен. Но твоя светлость забывает, что ты обещал дочь свою моему сыну, рабу твоему! Прошу у тебя как милости, если этот подарок неизвестного так понравился тебе, дай мне три месяца, и по окончании этого срока я обязуюсь найти еще более прекрасный подарок, который сын мой поднесет нашему султану!

Султан же, большой знаток в драгоценных камнях и украшениях, знал, что никто в мире, будь он царем или султаном, не мог найти подарок, хоть сколько-нибудь приближающийся к этим единственным в своем роде дивным драгоценностям, но не желал огорчать своего старого визиря, отказывая ему в милости, о которой тот просил, как бы ни была она бесполезна, и ответил ему:

— Разумеется, о визирь мой, я согласен на этот срок. Но знай, что по прошествии трех месяцев, если тебе не удастся найти для сына твоего приданое, которое он мог бы предложить мне для моей дочери и которое превосходило бы или только равнялось бы тому, что предлагает мне эта добрая женщина от имени сына своего Аладдина, я уж ничего более не смогу сделать для твоего сына за твою добрую и верную службу!

Потом, обернувшись к матери Аладдина, он сказал ей с большой приветливостью:

— О мать Аладдина, ты можешь вернуться спокойно и радостно к сыну и сказать ему, что брак может состояться не ранее как через три месяца, потому что нужно время для приготовления приданого для моей дочери и приличного ее званию устройства свадьбы.

И взволнованная до крайности мать Аладдина подняла руки к небу и пожелала султану благоденствия и долгой жизни, а затем простилась с ним и, выйдя из дворца, на крыльях радости полетела в дом свой.

И как только она вошла, Аладдин заметил, что счастье сияет на лице ее, и подбежал к ней и, волнуясь, спросил:

— Так что же, о мать моя, жить мне или покончить с собою?

А бедная женщина прежде всего в изнеможении опустилась на диван и, сняв покрывало с лица своего, сказала:

— Я пришла с доброю вестью, о Аладдин! Дочь султана отныне обещана тебе! Как видишь, подарок твой принят с радостью и удовольствием. Но только брак твой с Бадрульбудур может состояться не ранее как через три месяца. И причиной тому великий визирь, эта зловещая борода; он что-то шептал султану и, не знаю почему, посоветовал ему отложить торжество. Иншаллах![42] Случится только хорошее! И твое желание исполнится превыше всех ожиданий, о дитя мое! — И она прибавила: — А что до этого визиря, о сын мой, да проклянет его Аллах и да пошлет ему все худое! Дело в том, что я очень озабочена тем, что он мог шепнуть султану. Если бы не он, брак мог бы, по-видимому, состояться сегодня же или завтра, до такой степени государь был восхищен самоцветными плодами на фарфоровом блюде.

Потом, не успев передохнуть, она рассказала сыну обо всем, что случилось с той минуты, как она вошла в залу Совета, и до самого ухода из залы, и закончила рассказ свой такими словами:

— Да хранит Аллах жизнь нашего славного султана и да сохранит Он тебя для ожидающего тебя счастья, о сын мой Аладдин!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И да хранит Аллах жизнь нашего славного султана и да сохранит Он тебя для ожидающего тебя счастья, о сын мой Аладдин!

И, услышав то, что только возвестила мать, Аладдин затрясся от радости и удовольствия и воскликнул:

— О мать моя, слава Аллаху, посылающему милости Свои в дом наш и дарующему тебе в невестки царевну, дочь величайшего из царских домов!

И поцеловал он у матери своей руку и много благодарил ее за все понесенные ею ради этого щекотливого дела труды. А мать нежно поцеловала его, пожелала ему всякого рода благополучия и заплакала при мысли о том, что мужа ее, портного, отца Аладдина, нет более в живых и что не увидит он счастья и дивной судьбы сына, прежнего негодника и сорванца.

И с этого дня с крайним нетерпением стали они считать часы, отделявшие их от счастья, которого ожидали, когда минет три месяца. И не переставали они говорить о своих планах, о празднествах и щедрых милостях, которыми осыплют бедняков, вспоминая, что еще так недавно сами жили в нищете, и думая, что в глазах Раздавателя щедрот самая большая заслуга заключается в щедрости.

Таким образом прошло два месяца. Мать Аладдина, выходившая ежедневно для покупок по случаю предстоящей свадьбы, отправилась однажды утром на базар и, заходя в лавки и лавочки, закупая множество вещей, заметила нечто, на что сперва, придя на базар, не обратила внимания. Она увидела, что все лавки украшены зеленью, фонариками и разноцветными полосками, тянувшимися с одного конца улицы до другого, и что все торговцы, покупатели, все находившиеся на базаре люди, как богатые, так и бедные, чему-то шумно радуются, и что все улицы переполнены придворными в богатых, праздничных, парчовых одеждах, и что едут они на великолепно убранных лошадях, и что повсюду необычайное оживление. Поэтому поспешила она спросить у торговца растительным маслом, у которого делала покупки, какой такой праздник справляет вся эта веселая толпа и что значат все эти приготовления. А торговец маслом чрезвычайно обиделся, услышав вопрос ее, покосился на нее и ответил:

— Клянусь Аллахом, можно подумать, что ты насмехаешься! Или, может быть, ты чужеземка и потому не знаешь, что дочь султана, царевна Бадрульбудур, выходит замуж за сына великого визиря? А теперь тот час, когда она выходит из хаммама. А все эти роскошно одетые в раззолоченные одежды всадники — стража, сопровождающая ее во дворец.

Когда мать Аладдина услышала эти слова торговца растительным маслом, она уже ничего не хотела более слушать и, обезумев от огорчения, побежала по базару, забыв покупки свои у купцов, и прибежала она домой, задыхаясь, и бросилась на диван, где и пролежала некоторое время, будучи не в силах вымолвить ни одного слова. А когда смогла наконец заговорить, сказала поспешившему подойти к ней Аладдину:

— Ах, дитя мое, судьба развернула перед тобою страницу бедствий в книге своей! И вот все пропало, и счастье, к которому ты шел, рассеялось раньше, нежели осуществилось!

Аладдин, встревоженный состоянием, в котором видел мать свою, а также ее словами, спросил:

— Что же случилось, о мать моя, какое несчастье? Говори скорее!

Она же сказала:

— Увы, сын мой, султан забыл о данном нам обещании! И именно сегодня выдает он дочь свою Бадрульбудур за сына великого визиря, человека со зловещим лицом, бедового, которого я так боялась! И весь город украшен по случаю свадьбы, как в дни больших праздников!

Услыхав это известие, Аладдин почувствовал, что вся кровь прилила к голове его и лихорадочно забилась в ушах. И стоял он с минуту в недоумении, как одурелый, и казалось, что он сейчас упадет и сразу умрет. Но он скоро овладел собой, вспомнив о волшебной лампе, которою обладал и которая была ему теперь более, чем когда-либо, необходима. И обернулся он к матери своей и сказал ей совершенно спокойным голосом:

— Клянусь твоею жизнью, о мать моя, я уверен, что сын визиря не будет наслаждаться сегодня ночью всем, что отнимает у меня! Не бойся же, вставай и приготовь нам поесть. А потом с помощью Всевышнего мы увидим, что нам делать!

Мать Аладдина встала и приготовила еду, которую Аладдин поел с большим аппетитом, а затем тотчас же удалился в свою комнату, говоря:

— Я желаю остаться один, и чтобы мне не мешали!

И запер он дверь свою на ключ и достал волшебную лампу из того места, куда он ее спрятал. И взял он ее и потер в том месте, которое было ему известно. И в тот же миг джинн — слуга лампы — явился перед ним и сказал:

— Раб твой здесь, между рук твоих! Говори, чего хочешь? Я слуга лампы и в воздухе, когда летаю, и на земле, когда ползаю!

Аладдин же сказал ему:

— Выслушай меня хорошенько, слуга лампы! Теперь дело идет не о том, чтобы принести мне еду или питье, а о том, чтобы послужить мне в несравненно более важном деле! Знай, что султан обещал выдать за меня свою чудную дочь Бадрульбудур, после того как получил от меня в подарок плоды — драгоценные каменья. И просил он у меня отсрочить свадьбу на три месяца. Теперь же он забыл о своем обещании и, не подумав даже о возвращении мне моего подарка, выдает замуж дочь свою за сына великого визиря. Но это не должно случиться! Прошу тебя помочь мне в исполнении моего намерения!

Джинн ответил:

— Говори, о господин мой Аладдин! И ты можешь не давать мне таких пространных объяснений! Приказывай — и я буду повиноваться!

И Аладдин сказал ему:

— Сегодня, как только новобрачные возлягут на брачное ложе, ты похитишь их вместе с этим ложем, перенесешь сюда, и тогда я увижу, что мне останется сделать!

Джинн же — слуга лампы — приложил руку ко лбу и ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Как только новобрачные возлягут на брачное ложе, ты похитишь их вместе с этим ложем, перенесешь сюда, и тогда я увижу, что мне останется сделать!

Джинн же — слуга лампы — приложил руку ко лбу и ответил:

— Слушаю и повинуюсь! — и исчез.

Аладдин же вернулся к матери, сел рядом с нею и стал спокойно беседовать о том о сем, не заботясь о свадьбе дочери султана, как будто ничего и не случилось.

Вечером он отпустил мать свою спать и снова заперся на ключ в своей комнате и стал ждать возвращения джинна.

Вот и все, что случилось с ними.

А о свадьбе сына великого визиря скажу вот что. Когда празднество, и пир, и церемонии, и приемы, и увеселения закончились, новобрачный, предшествуемый евнухами, вошел в спальню. Старший евнух поспешил удалиться и притворить за собою двери. А новобрачный, сняв одежду, приподнял полог и лег на ложе в ожидании царевны. Она не замедлила войти в сопровождении матери и женщин своей свиты, которые раздели ее, облачили в одну только простую шелковую рубашку и распустили ей волосы. Затем они сделали вид, что насильно укладывают ее в постель, между тем как она по обычаю новобрачных при таких обстоятельствах притворялась, что сопротивляется, и отбивалась от них всячески, стараясь не смотреть на уже лежавшего в постели сына визиря; и наконец они все вместе удалились, желая счастья новобрачным. Мать же ушла последней, затворила дверь комнаты и по обычаю громко вздохнула.

И вот когда новобрачные остались одни и не успели еще обменяться ни малейшей лаской, они вдруг почувствовали, что кровать приподнимается, и не могли понять, что с ними делается. И в один миг были они перенесены из дворца в неизвестное им место, а то было не что иное, как комната Аладдина. Они были сильно испуганы, а джинн распростерся перед Аладдином и сказал ему:

— Твое приказание исполнено, о господин мой! Я готов исполнить то, что еще пожелаешь приказать мне!

И Аладдин отвечал:

— Мне остается приказать тебе, чтобы ты схватил этого молодого сводника и запер его на всю ночь в кабинете удобств! Завтра же утром приходи сюда снова за моими приказаниями!

И дух лампы ответил, что слушает и повинуется, и поспешил повиноваться. Он грубо схватил сына визиря и запер его в кабинете удобств, ткнув его головою в зловонное отверстие. И подул он на него холодным и мерзким дыханием, которое сделало его неподвижным, как кусок дерева, в приданном ему положении.

Вот и все, что было с ним.

Аладдин же, оставшись наедине с дочерью султана Бадрульбудур, ни минуты не думал злоупотреблять своим положением, несмотря на свою сильную любовь к ней. Он начал с того, что склонился перед нею, приложив руку к сердцу, и голосом, дышавшим страстью, сказал ей:

— О царевна, знай, что здесь ты в большей безопасности, нежели в самом дворце отца твоего, султана! Если ты находишься здесь, в неизвестном тебе месте, то это лишь для того, чтобы не подвергаться ласкам этого глупца, сына визиря твоего отца! Я же, хотя обещали тебя мне в жены, не коснусь тебя до того времени, пока ты не станешь моей законной супругой согласно Корану и Сунне!

Царевна ничего не поняла из этих слов Аладдина, и потому что была сильно испугана, и потому что не знала о данном отцом ее обещании и обо всех подробностях этого дела. И, не зная, что сказать, она стала плакать. Аладдин же, чтобы показать ей, что не имеет никаких дурных намерений, и чтобы успокоить ее, не раздеваясь бросился на кровать, на то самое место, где лежал сын визиря, и положил между собою и ею обнаженную саблю, чтобы тем самым показать, что скорее убьет себя, чем прикоснется к царевне хотя бы концами пальцев. И он даже повернулся к ней спиной, чтобы нисколько не стеснять ее. И спокойно заснул он, так же мало заботясь о столь желанном для него присутствии Бадрульбудур, как если бы лежал один на своей холостяцкой постели.

Царевна же во всю ночь не могла сомкнуть глаз и вследствие волнения, причиненного ей таким странным приключением, и вследствие новизны положения, и от тревожных мыслей, волновавших ее, а также от ужаса и изумления. Но без сомнения, она далеко не настолько была достойна сожаления, как сын визиря, который находился в кабинете удобств, с головой, погруженной в отверстие, и не мог пошевелиться по причине ужасающего дуновения, которым обдал его джинн, чтобы придать ему неподвижность. Во всяком случае, участь обоих супругов в первую брачную ночь была весьма печальна и даже бедственна.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Во всяком случае, участь обоих супругов в первую брачную ночь была весьма печальна и даже бедственна.

На другое утро Аладдину не понадобилось снова тереть лампу, так как джинн, повинуясь данному ему приказанию, сам явился ждать пробуждения господина своего. А так как Аладдин долго не просыпался, джинн несколько раз подал голос, и это страшно испугало царевну, которая не имела власти видеть его. Аладдин открыл глаза и, как только узнал джинна, встал с постели и отошел поодаль, для того чтобы его слышал только джинн, и он сказал ему:

— Вытащи скорее сына визиря из кабинета удобств, положи его на кровать, на прежнее его место. Потом перенеси их обоих во дворец султана, на то самое место, откуда ты их взял. А главное, следи за ними хорошенько, чтобы они не ласкали друг друга и даже не прикасались один к другому!

И джинн — слуга лампы — повиновался и поспешил вытащить злополучного молодого человека из кабинета удобств и положить его на кровать, рядом с дочерью султана, а затем в мгновение ока перенес их в спальню, во дворец султана, а они не видели джинна и не понимали, что с ними происходит и каким образом они так быстро меняют местожительство. Впрочем, это было лучше всего для них, так как если бы они увидели ужасного духа — слугу лампы, — то, без сомнения, смертельно испугались бы.

Не успел джинн перенести новобрачных в дворцовую спальню, как султан и его супруга, нетерпеливо желавшие узнать, как провела их дочь, царевна, эту первую брачную ночь, и желавшие первыми поздравить ее и пожелать ей счастья и продолжения наслаждений, вошли к ней рано утром. И, взволнованные, подошли они к ложу дочери своей, нежно поцеловали ее между глаз и сказали:

— Благословен твой союз, о дочь нашего сердца! И да увидишь ты длинный ряд потомков, которые продолжат славу и благородство рода твоего! Ах, скажи нам, как провела ты эту первую ночь и как обращался с тобою супруг твой?

И, сказав это, оба умолкли в ожидании ответа. И вдруг увидели они вместо свежего и улыбающегося лица, что дочь их разразилась рыданиями и посмотрела на них печальными и полными слез глазами.

Тогда захотели они спросить супруга ее и посмотрели на то место, где думали, что он находится; но именно в то время, как входили они в комнату, он вышел, чтобы вымыть лицо и очистить его от покрывавших его нечистот. И они подумали, что он отправился в хаммам после первой брачной ночи. И снова обратились к дочери и с тоской и тревогой стали вопрошать ее и знаками, и взглядами, и словами. А так как она продолжала молчать, то они подумали, что стыдливость новобрачной не позволяет ей отвечать и что плачет она из приличия; и постояли они с минуту молча, не желая пока настаивать. Но так как такое положение грозило продлиться долго, а дочь плакала все сильнее и сильнее, султанша потеряла терпение и наконец с досадой сказала царевне:

— Ну же, дочь моя, будешь ты отвечать мне и отцу твоему? И долго ли ты будешь церемониться! Это и без того продолжается слишком долго! И я выходила замуж в свое время! Но имела настолько такта, что не так долго манерничала, наподобие обиженной курицы! Да и забываешь ты о должном к нам уважении, не отвечая на наши вопросы!

При таких словах оскорбленной матери бедная царевна, угнетаемая одновременно со всех сторон, вынуждена была прервать свое молчание, и, глубоко и печально вздохнув, она ответила:

— Да простит меня Аллах, ежели я нарушила уважение, которым обязана отцу и матери! Но извинением мне служит то, что я чрезвычайно взволнована, огорчена и изумлена всем, что случилось со мною сегодня ночью!

И стала она рассказывать обо всем случившемся с нею, но не так, как оно действительно было, а так, как могла она судить по тому, что видела своими глазами. Она сказала, как, едва успев лечь в постель рядом с супругом своим, сыном визиря, почувствовала, что кровать качается под нею; и как в мгновение ока перенесена была в спальню дома, которого до тех пор никогда не видала; и как супруг ее был разлучен с нею; и как не знала она, каким образом это случилось; и как принесен он был обратно; и как всю ночь на его месте находился прекрасный молодой человек, впрочем, весьма почтительный и внимательный, который положил между ними обоими обнаженную саблю и отвернулся лицом к стене; и как, наконец, утром супруг ее вернулся в постель, и как снова оба они были перенесены в свою спальню, во дворец, где он поспешил встать, чтобы бежать в хаммам и очистить лицо от ужаснейшей дряни, его облеплявшей.

И прибавила она:

— Вот в эту-то минуту вы и вошли, чтобы пожелать мне доброго дня и осведомиться обо мне! Увы! Мне остается только умереть!

И, произнеся эти слова, она зарылась головой в подушку и горько зарыдала.

Когда султан и султанша выслушали все, что сказала им их дочь Бадрульбудур, они остолбенели и переглянулись с выпученными от изумления глазами, а лица их вытянулись, и подумали они, что дочь их сошла с ума в эту первую ночь своего брака. И не хотели они верить ни одному ее слову, а мать сказала ей шепотом…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Но не хотели они верить ни одному ее слову, а мать сказала ей шепотом:

— Это всегда так бывает, дочь моя! Но никому не рассказывай об этом, потому что об этом никогда не следует говорить! И люди, если услышат от тебя об этом, примут тебя за сумасшедшую! Вставай же и не думай об этом да будь повеселее, чтобы не заметили твоего печального лица во время празднеств, которые даются сегодня во дворце в честь твоего бракосочетания и которые будут продолжаться сорок дней и сорок ночей не только в нашем городе, но и по всему царству. Будь же весела, дочь моя, и поскорее забудь все происшествия этой ночи!

Затем султанша позвала своих женщин и поручила им одевать царевну; и вышла она вместе с сильно озабоченным султаном, чтобы разыскать сына визиря, зятя своего. И встретили они его наконец при выходе из хаммама. Султанша же, чтобы проверить то, что говорила дочь, принялась расспрашивать злополучного молодого человека обо всем случившемся. Но он не захотел признаваться в том, что вытерпел, и умолчал о приключении из опасения, что его осмеют и отвергнут родители супруги его, и сказал он только:

— Клянусь Аллахом, что же такое случилось, что, расспрашивая меня, вы смотрите на меня так странно?!

Султанша же, все более и более убеждаясь в том, что все рассказанное ее дочерью есть дурной сон, рассудила, что не следует больше расспрашивать, и сказала зятю:

— Слава Аллаху, что все произошло благополучно! Советую тебе, сын мой, проявляй побольше мягкости в обращении с супругой твоей, так как она очень нежное и хрупкое создание!

И, сказав это, она ушла в свои покои, чтобы заняться празднествами и развлечениями того дня.

Вот и все, что случилось с нею и с новобрачными.

Что же касается Аладдина, предвидевшего все, что должно было произойти во дворце, то он провел день, упиваясь мыслью о славной шутке, которую сыграл с сыном визиря. Но и этого было ему мало, и он хотел до конца насладиться унижением соперника. Поэтому он решил не давать ему ни минуты покоя; как только наступила ночь, он взял лампу и потер ее. И дух явился к нему, произнося все те же слова.

Аладдин же сказал ему:

— О слуга лампы, ступай во дворец султана! И как только увидишь, что молодые легли спать, перенеси их вместе с кроватью сюда, как это сделал ты и в прошедшую ночь.

И дух поспешил исполнить приказание и не замедлил вернуться со своею ношей, которую поставил в комнате Аладдина, а сына визиря отнес в кабинет удобств и уткнул его головою в прежнее место.

Аладдин же снова занял пустое место около царевны так же скромно, как и в первый раз. И, положив между собою и царевной саблю, он отвернулся к стене и спокойно заснул. А на другой день все произошло совершенно так, как и накануне: джинн по приказанию Аладдина перенес злополучного супруга, положил рядом с Бадруль-будур и доставил обоих вместе с кроватью в их спальню, во дворец.

Султан, с нетерпением ожидавший известий о дочери после второй ночи, пришел в спальню именно в эту минуту, и на этот раз один, так как больше всего боялся дурного расположения духа султанши, супруги своей, и предпочитал сам расспросить дочь свою. И как только сын визиря, находившийся в самом жалком положении, услышал шаги султана, он спрыгнул с кровати и выбежал из спальни, чтобы смыть с себя нечистоты в хаммаме. А султан вошел, приблизился к ложу дочери своей и, поцеловав дочь, сказал ей:

— О дочь моя, надеюсь, ты не видела в нынешнюю ночь тот страшный сон, о котором рассказывала нам такие несообразности? Скажи мне, как провела ты эту ночь?

Но вместо всякого ответа царевна разразилась рыданиями и закрыла лицо руками, чтобы не видеть раздраженных взоров отца своего, ровно ничего не понимавшего. И ждал он довольно долго, чтобы дать ей успокоиться, но так как она не переставала плакать и всхлипывать, то и он разозлился, вытащил саблю из ножен и закричал:

— Клянусь жизнью своей, если ты сейчас же не скажешь мне правду, то голова слетит с плеч твоих!

Тогда бедная царевна, вдвойне испуганная, вынуждена была перестать плакать и убитым голосом сказала:

— О возлюбленный отец мой! Не сердись на меня! Если бы ты захотел выслушать меня теперь, когда здесь нет матери и она не возбуждает тебя против меня, то, наверное, ты простил бы меня, и пожалел, и принял бы меры, чтобы помешать мне умереть от стыда и страха! И это потому, что если бы еще пришлось мне испытать те ужасы, которые испытала я в эту ночь, то ты нашел бы меня мертвою на этом ложе. Сжалься же надо мною, отец, и имей сострадание к моим горестям и волнениям!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Имей же сострадание к моим горестям и волнениям!

Султан, сердце которого было жалостливо и которого не раздражала теперь его супруга, наклонился к дочери, поцеловал, приласкал и успокоил свое дорогое дитя. А потом сказал:

— Теперь, дочь моя, успокойся и осуши глаза свои! И расскажи отцу своему откровенно и подробно о том, что так испугало и взволновало тебя!

И царевна, спрятав лицо свое на груди отца, рассказала ему, ничего не пропустив, обо всем, что случилось с нею неприятного в эти последние две ночи, и завершила рассказ свой, прибавив:

— А лучше всего, о возлюбленный отец мой, расспроси сына визиря, и он подтвердит мои слова.

Султан был сильно встревожен рассказом о странном приключении, проникся участием к дочери, и глаза его омочились слезами, так любил он ее. И сказал он ей:

— Без сомнения, дочь моя, я один виноват во всем, что случилось с тобою, так как я выдал тебя за этого грубияна и невежу, не умеющего защитить и оградить тебя от таких странных приключений. Но воистину, я желал тебе счастья, а не горестей и погибели! Клянусь Аллахом, сейчас призову я визиря и его сына-олуха и попрошу их объяснить все это! Но как бы там ни было, ты можешь быть совершенно спокойной, о дочь моя!

Потом оставил он ее, поручив женщинам, и возвратился в свои покои, сильно разгневанный. И тотчас же призвал он своего великого визиря и, как только тот явился между рук его, закричал ему:

— Где твой негодяй сын? И что говорит он обо всем случившемся за эти две ночи?

Изумленный визирь отвечал:

— Я не знаю, в чем дело, о царь времен! Сын мой ничего не сказал мне такого, что могло бы объяснить причину гнева нашего султана! Но если позволишь, я сейчас пойду и расспрошу его!

Султан же сказал:

— Ступай и принеси мне ответ!

И великий визирь повесив нос вышел и, согнув спину, пошел искать сына, которого нашел в хаммаме в то время, как он смывал с себя покрывавшие его нечистоты. И закричал он ему:

— О собачий сын, почему скрыл ты от меня истину? Если ты сейчас же не расскажешь мне все, что произошло за эти две ночи, то этот день — твой последний день!

Сын же опустил голову и сказал:

— Увы! Отец мой, только стыд помешал мне открыть тебе неприятнейшие приключения этих двух ночей и невыносимые унижения, которым я подвергся, не имея возможности им противиться или даже только узнать, какие враждебные силы причиняют нам все это!

И рассказал он отцу обо всем во всех подробностях, не пропустив ничего (но повторять все это нет надобности), и прибавил:

— Что до меня, отец, то я предпочитаю смерть такой жизни! И клянусь перед тобою трижды, что желаю окончательного развода с дочерью султана! Умоляю тебя, иди к султану и проси его признать недействительность моего брака с дочерью его Бадрульбудур. Это единственный способ избавиться от этих унижений и успокоиться! Я буду тогда иметь возможность уснуть на моей постели, вместо того чтобы проводить ночи в кабинетах удобств!

Выслушав сына, великий визирь сильно опечалился. Мечтой всей его жизни был брак сына с дочерью султана, и отказаться от такой большой чести дорого ему стоило. Хотя и сам он был убежден в необходимости развода ввиду таких условий, однако сказал сыну:

— Конечно, о сын мой! Невозможно долее терпеть такое унижение! Но подумай, чего лишил бы тебя этот развод! Не лучше ли потерпеть еще одну ночь, а мы постережем спальню, вооружив евнухов саблями и дубинами. Что скажешь на это, сын мой?

Сын ответил:

— Делай как знаешь, о отец мой, великий визирь! Я же твердо решил никогда не входить в эту грязную комнату!

Тогда визирь оставил сына и явился к султану. И стоял он перед ним, опустив голову. А султан спросил у него:

— Что имеешь сказать?

И визирь отвечал:

— Клянусь жизнью нашего господина, то, что рассказала тебе царевна Бадрульбудур, — истинная правда. Но сын мой не виноват. Во всяком случае, о царь времен, не следует подвергать царевну новым неприятностям из-за сына моего. И если позволишь, лучше было бы разлучить отныне супругов разводом!

Царь же сказал:

— Клянусь Аллахом, ты прав! Но если бы муж моей дочери не был твоим сыном, то я избавил бы от него мою дочь не иначе как его смертью! Хорошо, пусть разведут их!

И тотчас же царь велел прекратить общественные увеселения во дворце, и в городе, и во всем Китайском царстве; и велел он объявить о разводе дочери своей Бадрульбудур с сыном великого визиря, дав всем понять, что они и не принадлежали друг другу и что царевна не утратила своей девственности.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Тотчас повелел царь возвестить о разводе дочери своей Бадрульбудур с сыном великого визиря, дав всем понять, что супруги и не принадлежали друг другу и что царевна не утратила своей девственности. А что касается сына великого визиря, то султан из уважения к отцу его назначил его губернатором в отдаленной провинции Китая и приказал ему отправляться туда без промедления. Это и было исполнено.

Когда Аладдин вместе со всеми городскими жителями узнал о том, что глашатаи объявили о разводе Бадрульбудур, и о несостоявшемся союзе, и о том, что злополучный супруг выехал из города, он был на верху блаженства и сказал себе: «Благословенна эта волшебная лампа, причина всех моих благополучий! И хорошо, что развод совершился помимо более непосредственного участия духа, так как он, без сомнения, причинил бы непоправимый вред тому дураку».

И радовался он также тому, что месть его имела успех помимо чьего-либо ведома и что ни султан, ни великий визирь, ни даже мать ничего не знали о его участии в этом деле. И, не заботясь ни о чем, как будто бы ничего необычайного не случилось с того времени, как он просил руки царевны, он стал спокойно ждать истечения трехмесячного срока, назначенного султаном, чтобы на другой же день по прошествии этого срока послать во дворец мать свою, наряженную в лучшие одежды, с поручением напомнить султану о данном им обещании.

Когда же мать Аладдина вошла в залу Совета, султан, занимавшийся делами, взглянул в ее сторону и тотчас же узнал ее. И ей не пришлось даже говорить, так как он сам вспомнил о своем обещании и о назначенном им сроке. И обернулся он к своему великому визирю и сказал ему:

— Вот, о визирь, мать Аладдина! Это она принесла нам три месяца тому назад дивное блюдо, наполненное драгоценными каменьями. Теперь, по прошествии срока, она пришла, вероятно, просить об исполнении обещания, данного мною относительно моей дочери! Благословен Аллах, не допустивший женитьбы твоего сына, чтобы напомнить мне о данном мною слове, между тем как я из-за тебя забыл о взятом на себя обязательстве!

Визирь же, сильно досадовавший в душе своей обо всем случившемся, отвечал:

— Разумеется, о господин мой, султаны никогда не должны забывать о своих обещаниях. Но воистину, когда хочешь выдать замуж дочь свою, следует наводить справки о женихе. А наш господин не имеет никаких сведений об этом Аладдине и его семействе. Мне же известно, что это сын бедного портного, умершего в нищете, и был он самого низкого звания. Откуда же богатство у сына портного?

Султан сказал на это:

— Богатство дает Аллах, о визирь!

Тот сказал:

— Да, о султан! Но мы не знаем, так ли богат этот Аладдин, как можно было подумать по его подарку? А чтобы убедиться в этом, султану стоит только потребовать для царевны такое приданое, которое мог бы дать лишь сын какого-нибудь царя или султана. И таким образом султан будет знать, за кого выдает дочь свою, и не подвергнется еще раз риску выдать ее за супруга, не соответствующего ее достоинствам.

Султан сказал:

— Язык твой источает красноречие, о визирь! Вели же приблизиться этой женщине, чтобы я мог поговорить с ней!

Визирь дал знак начальнику стражи, который и подвел мать Аладдина к ступеням трона.

Тогда мать Аладдина распростерлась и три раза поцеловала землю между рук султана, который сказал ей:

— Знай, о тетушка, что я не забыл о своем обещании! Но до сих пор я еще не говорил тебе о приданом, которое потребую за дочь. Достоинства же дочери моей очень велики. Ты скажешь сыну своему, что брак его с эль-Сетт Бадрульбудур состоится, как только он принесет мне то, что требую в виде приданого, а именно: сорок больших блюд из литого золота, наполненных до краев такими же драгоценными камнями всех цветов и величин, какие он уже прислал мне на фарфоровом блюде; эти золотые блюда должны принести во дворец сорок молодых невольниц, прекрасных, как луны, а перед ними должны идти сорок молодых и крепких невольников; и все они должны быть великолепно одеты и составить шествие, которое и придет во дворец, чтобы поднести мне те сорок блюд с драгоценностями. И вот все, что я требую, добрая тетушка. Не хочу требовать больше с твоего сына, ввиду того что он уже прислал мне подарок.

Мать Аладдина, ошеломленная такими непомерными требованиями, вторично распростерлась перед троном и ушла отдавать сыну отчет в исполнении его поручения. И сказала ему:

— Ах, сын мой, я с самого начала советовала тебе не думать о браке с царевной Бадрульбудур!

И, беспрестанно вздыхая, рассказала она сыну о ласковом, впрочем, приеме царя и о тех условиях, на которых он соглашается выдать дочь свою. И прибавила она:

— Какое безумие с твоей стороны, дитя мое! Это еще ничего, что он требует золотые блюда и драгоценные камни! Ведь ты, конечно, будешь настолько неразумен, что опять пойдешь в подземелье и оборвешь там с деревьев все волшебные плоды! Но где же ты возьмешь сорок молодых невольниц и сорок молодых негров, скажи-ка! Ах, сын мой, если требование такое непомерное, это опять вина проклятого визиря. Я видела, как он наклонялся к уху царя и что-то шептал ему! Верь мне, Аладдин, откажись от этого намерения, оно приведет тебя к неминуемой гибели!

Но Аладдин только улыбнулся и сказал матери:

— Клянусь Аллахом, о мать моя, когда ты вошла с перекошенным лицом, я подумал, что ты принесла мне очень плохую весть! Но теперь вижу, ты всегда озабочиваешься такими вещами, о которых не стоит и думать! Осуши же глаза свои и успокойся! А со своей стороны, подумай только о том, чтобы приготовить нам поесть, так как я очень голоден. Мне же предоставь удовлетворить царя.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

А со своей стороны, подумай только о том, чтобы приготовить нам поесть, так как я очень голоден. Мне же предоставь удовлетворить царя.

И как только мать ушла на базар за необходимыми припасами, Аладдин поспешил запереться в своей комнате. И взял он лампу и потер в том месте, которое было ему известно. И в тот же миг явился дух, поклонился ему и сказал:

— Раб твой здесь, между рук твоих! Говори, чего хочешь? Я слуга лампы и в воздухе, когда летаю, и на земле, когда ползаю!

И Аладдин сказал ему:

— Знай, о джинн, что султан соглашается выдать за меня свою дочь, дивную красавицу Бадрульбудур, которую ты знаешь, но с условием, что я пришлю ему как можно скорее сорок блюд из литого золота самого высокого качества, наполненных до краев плодами-самоцветами, подобными тем, какие были на фарфоровом блюде и какие я нарвал с деревьев сада в том месте, где нашел лампу, которой ты служишь. Но это еще не все. Он требует, сверх того, чтобы эти блюда несли ему сорок невольниц, прекрасных, как луны, и чтобы вели их сорок молодых и здоровых негров в великолепных одеждах. Вот что и я требую от тебя! Поспеши же исполнить это в силу той власти, какую имею над тобою, как владелец лампы!

И дух ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И он исчез, но минуту спустя явился снова.

И за ним шли восемьдесят человек невольников, мужчин и женщин, которых он выстроил вдоль стены дома. И женщины несли на головах каждая по глубокому блюду из литого золота, до краев наполненному жемчугом, бриллиантами, рубинами, изумрудами, бирюзою и тысячей других драгоценных камней в виде плодов разных цветов и величин. И каждое блюдо было покрыто шелковыми газом, вышитым золотыми цветочками. И камни были намного великолепнее тех, что поднесены были султану на фарфоровом блюде. А дух, выстроив невольников, склонился перед Аладдином и спросил у него:

— Не потребуешь ли еще чего-нибудь, о господин мой, у слуги лампы?

Но Аладдин сказал ему:

— Нет, пока мне ничего не нужно!

И джинн тотчас же исчез.

Тут вошла мать Аладдина, нагруженная купленными на базаре припасами. И очень удивилась она, увидав такое нашествие; и подумала она в первую минуту, что султан прислал арестовать Аладдина за его дерзкую просьбу. Но Аладдин не замедлил разуверить ее, так как, не успела она еще снять покрывала с лица своего, сказал ей:

— Не теряй времени на снимание покрывала, о мать моя, потому что тебе придется сейчас же идти во дворец вместе с этими невольниками, которых ты видишь здесь, на дворе. Как ты можешь видеть, эти сорок невольниц несут приданое, которое потребовал султан за дочь свою. Прошу тебя, прежде нежели приготовить обед, окажи услугу и проводи этих людей к султану!

И тотчас же мать Аладдина поставила невольников одного за другим: перед каждой молодою невольницей стоял негр, и между каждой группой было расстояние в десять шагов. И когда последняя пара вышла из дверей, мать Аладдина пошла позади, замыкая шествие. И успокоенный Аладдин запер двери и ушел в свою комнату спокойно ждать возвращения матери своей.

Как только первая пара показалась на улице, стали собираться любопытные; когда же выступило все шествие, громадная толпа наводнила улицу, зашумела, выражая удивление. И весь базар сбежался, чтобы полюбоваться таким великолепным и изумительным зрелищем. Каждая пара уже представляла дивное зрелище. Наряды были роскошны и необыкновенно изящны; белолицая красавица невольница следовала за красавцем негром; они шли, стройные, прекрасные, ровным и мерным шагом на равном расстоянии один от другого; на головах невольниц сияли золотые блюда с драгоценными каменьями; у золотых поясов негров сверкали самоцветные камни, а на их головах искрились парчовые шапочки, с покачивающимися эгретками[43]. Все это представляло восхитительное, ни с чем не сравнимое зрелище, и народ ни минуты не сомневался, что во дворец должен прибыть какой-нибудь царский или султанский сын. И среди изумленной и ошеломленной толпы шествие дошло наконец до дворца. И как только стражники и привратники увидели первую пару, они были охвачены таким восторгом, прониклись таким уважением и изумлением, что внезапно выстроились шпалерами.

А начальник их при виде первого негра принял его за султана негритянского народа, прибывшего в гости к их султану, приблизился к нему, распростерся и хотел поцеловать край одежды его, но затем увидел всю следовавшую за ним дивную вереницу. И первый негр, получивший от джинна необходимое наставление, сказал, улыбаясь:

— Я и все мы лишь рабы того, кто появится, когда наступит для этого минута!

И, проговорив это, он вошел в ворота дворца, за ним последовала девушка с золотым блюдом и все стройное шествие. И все восемьдесят невольников и невольниц прошли через первый двор и выстроились в большом порядке во втором, на который выходили окна приемной залы, находившейся в нижнем ярусе дворца.

Как только занимавшийся в это время делами государства султан увидел во дворе этот великолепный кортеж, затмевавший своей роскошью все, чем обладал он во дворце, то приказал немедленно очистить залу и принять в ней новоприбывших. И вот они вошли мерным шагом и один за другим выстроились большим полумесяцем пред троном султана. И невольницы при помощи товарищей-негров поставили на ковер золотые блюда. Потом все восемьдесят распростерлись и поцеловали землю между рук султана, а затем тотчас же встали все вместе и одинаковым ловким движением открыли блюда, наполненные волшебными плодами. И, скрестив руки на груди, они стояли, выражая своими позами глубочайшее почтение.

Тогда только мать Аладдина, стоявшая позади, вышла на средину полумесяца, образуемого сорока перемежавшимися парами, и после обычных поклонов и взаимных приветствий сказала царю, онемевшему от изумления перед таким несравненным зрелищем:

— О царь времен, сын мой Аладдин, раб твой, посылает меня с приданым, которое ты требовал за Бадрульбудур, почитаемую дочь твою! Он поручил мне сказать тебе, что ты ошибся в оценке стоимости царевны и что все это много ниже ее достоинств. Но он надеется, что ты извинишь его за эту малость и примешь эту скромную дань в ожидании того, что он сделает в будущем.

Так говорила мать Аладдина. Но султан так озадачился, что был не в состоянии хорошенько понять то, что она сказала, и стоял, открыв рот и вытаращив глаза. И смотрел он попеременно на сорок золотых блюд, на то, что в них заключалось, на молодых невольниц, принесших блюда, и на молодых негров, сопровождавших этих разносчиц. И не знал он, чем ему больше любоваться: драгоценностями ли, подобных которым не было на всем свете, или невольницами, прекрасными, как луны, или невольниками-неграми, казавшимися царями? И стоял он так с час и не мог вымолвить ни слова и оторвать глаз от всех чудес, которые видел перед собою. И кончил он тем, что, вместо того чтобы обратиться к матери Аладдина и выразить ей свои чувства по поводу всего того, что она представила ему, он повернулся к своему великому визирю и сказал:

— Клянусь жизнью своею! Что значат богатства наши и мой дворец в сравнении с таким великолепием?! И что должны мы думать о человеке, могущем собрать и прислать нам все это в такой короткий срок, который едва достаточен для того, чтобы только выразить желание?! И чем становятся достоинства самой дочери моей перед лицом такого обилия красоты?!

И визирь, несмотря на всю досаду и неудовольствие, испытываемые им после всего случившегося с его сыном, сказал:

— Да, клянусь Аллахом! Все это прекрасно, но все-таки царевна Бадрульбудур — единственное сокровище и стоит больше всего этого!

А султан сказал:

— Клянусь Аллахом! Это стоит ее и даже много превышает ее стоимость! Вот почему я и не потерплю убытка, если выдам ее замуж за такого богатого, щедрого и великолепного человека, как властитель Аладдин, сын наш!

И, обернувшись к остальным визирям, эмирам и именитым людям, он вопросил их взглядом. И все ответили троекратным поклоном до земли в знак согласия своего с тем, что сказал султан.

Тогда султан уже перестал колебаться.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И все ответили троекратным поклоном до земли в знак согласия своего с тем, что сказал султан.

Тогда султан уже перестал колебаться. И, не заботясь уже о том, обладал ли Аладдин всеми остальными качествами и правами, которые требуются от жениха дочери султана, он повернулся к матери Аладдина и сказал ей: — О достоуважаемая мать Аладдина, прошу тебя передать сыну твоему, что с этой минуты он вошел в мой дом и в мою семью и я жду только его прихода, чтобы обнять его, как отец обнимает сына, и чтобы сочетать его браком с моей дочерью Бадрульбудур согласно Корану и Сунне!

И мать Аладдина после обоюдных приветствий поспешила удалиться и с быстротой ветра понеслась домой, чтобы сообщить сыну обо всем происшедшем. И торопила она его и говорила, чтобы он поспешил явиться к султану, ожидающему его с живейшим нетерпением. Аладдин же, узнав о том, что после столь долгого ожидания исполняются все его желания, не хотел показать, до какой степени опьянен он радостным известием, и спокойнейшим голосом и без всякой торопливости ответил:

— Это счастье послано мне Аллахом, твоими благословениями и твоим неутомимым усердием, о мать моя!

И поцеловал он у нее руки и попросил позволения удалиться в свою комнату, чтобы приготовиться к посещению султана.

Как только остался один, Аладдин взял волшебную лампу, оказавшую ему уже так много услуг, и потер ее, как делал это всегда.

И немедленно явился джинн и, склонившись перед ним, как обычно, спросил какая требуется от него услуга.

И Аладдин ответил:

— О джинн — слуга лампы, — я желаю идти в хаммам! А после хаммама хочу, чтобы ты принес мне такое платье, какого нет ни у одного из величайших царей мира, такое великолепное, чтобы знатоки могли оценить его по крайней мере в тысячу тысяч золотых динаров. Вот и все пока.

Тогда джинн — слуга лампы, — поклонившись в знак повиновения, согнул спину пополам и сказал Аладдину:

— Садись, обладатель лампы, ко мне на плечи!

И Аладдин влез на плечи к джинну, свесив ноги к нему на грудь, и джинн поднял его в воздух, сделав невидимым, подобно себе, и перенес в такой прекрасный хаммам, подобного которому не было ни у царей, ни у кесарей. И весь этот хаммам был построен из нефрита и прозрачного алебастра, и были в нем водоемы из розового сердолика и белого коралла, с изумрудными орнаментами очаровательного, нежного цвета. И глаза, и чувства могли насладиться вполне, потому что все было там стройно и в целом, и в подробностях. И пленительная свежесть господствовала там, и теплота стояла ровная, и жар был размерен. И ни один человеческий голос не нарушал тишины, царившей под белыми сводами. Но как только дух поставил Аладдина на помост первой залы, красивейший молодой джинн, подобный отроковице, но еще более пленительный, явился перед ним и помог раздеться, набросил ему на плечи ароматическую простыню и, поддерживая осторожно и кротко, привел его в прекраснейшую из зал, вымощенную разноцветными драгоценными камнями. И тотчас же другие молодые джинны, не менее пленительные и прекрасные, приняли Аладдина из рук первого, посадили поудобнее на мраморную скамью и принялись тереть и мыть его разными душистыми водами; и растирали они его с изумительным искусством и потом окатили водой из мускатных роз. И их умелыми стараниями цвет кожи его сделался подобным розовому лепестку, и белизна чередовалась с румянцем. И почувствовал он себя легким, как птичка, готовая улететь. А первый джинн пришел за ним и отвел на возвышение, где в качестве прохладительного предложил ему восхитительный шербет из серой амбры. И тут же стоял джинн — слуга лампы, — держа в руках одеяние, с великолепием которого ничто не могло сравниться. И при помощи молодого джинна с нежными руками он оделся и уподобился сыну царя из царей и был даже еще величественнее. И джинн — слуга лампы — снова посадил его к себе на плечи и принес в дом его, в комнату его без малейшего толчка.

Тогда Аладдин повернулся к джинну — слуге лампы — и сказал ему:

— А теперь знаешь ли, что остается тебе сделать?

Тот ответил:

— Нет, о владелец лампы! Но приказывай — и я буду повиноваться, летая ли в воздухе, ползая ли по земле!

И сказал ему Аладдин:

— Я желаю, чтобы ты привел мне чистокровную, бесподобную лошадь, такую, какой нет ни у султана, ни у могущественнейших государей во всем мире. И нужно, чтобы одна ее сбруя стоила по крайней мере тысячу тысяч золотых динаров. В то же время ты приведешь сорок восемь молодых, красивых, высоких и стройных невольников, опрятно, изящно и богато одетых, для того чтобы двадцать четыре из них, выстроенные по двенадцати в ряд, открывали передо мной шествие, а остальные, также по двенадцати в ряд, шли позади меня. Сверх того, не забудь приискать для моей матери двенадцать прекрасных, как луны, девушек, одетых с большим вкусом и великолепием, и каждая из них должна нести в руках по роскошному платью, такому, какое могла бы, не брезгая, надеть царская дочь. Наконец, ты дашь каждому из моих сорока восьми невольников по мешку с пятью тысячами золотых динаров, чтобы они повесили эти мешки себе на шею, а я мог иметь их под рукою, для того чтобы употреблять их, как мне вздумается. Вот все, чего хочу от тебя на сегодня.

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И употреблять их, как мне вздумается. Вот все, чего хочу от тебя на сегодня.

Не успел Аладдин произнести эти слова, как дух, ответив, что слушает и повинуется, исчез, но минуту спустя вернулся с лошадью, сорока восемью невольниками, двенадцатью молодыми девушками, сорока восемью мешками с золотом и двенадцатью платьями из тканей разного цвета. И все это было именно такое, как требовал Аладдин, если не лучше. И отпустил духа Аладдин, сказав ему:

— Я призову тебя, когда ты будешь мне нужен.

И, не теряя времени, он простился с матерью, еще раз поцеловав у нее руки, и предоставил в ее распоряжение двенадцать молодых невольниц, приказав им, что они должны всячески угождать госпоже своей, и показал ей, как следует одеваться в прекрасные платья, которые они принесли.

Затем Аладдин поспешно сел на лошадь и выехал со двора своего дома. И, несмотря на то что в первый раз в жизни садился на коня, он держался на нем с таким изяществом и твердостью, что ему могли бы позавидовать лучшие из наездников. И двинулся он по придуманному им плану кортежа, предшествуемый двадцатью четырьмя невольниками, выстроенными по двенадцать в ряд, с четырьмя другими по бокам, державшими шнуры чепрака, и сопровождаемый остальными.

Как только кортеж показался на улице, толпа, еще более громадная, нежели та, которая сбегалась навстречу первому кортежу, собралась со всех сторон; и на базарах, и в окнах, и на крышах домов столпились любопытные. И по приказанию Аладдина все сорок восемь невольников брали золото из мешков и бросали его горстями то направо, то налево народу, теснившемуся вдоль дороги. И по всему городу раздавались приветственные клики и по причине щедрости великолепного всадника, и по причине его красоты и роскошно одетых рабов. И в самом деле, было на что посмотреть, так как Аладдин на коне представлял собою дивное зрелище, а лицо его благодаря волшебным свойствам лампы сделалось еще прекраснее; держал же он себя по-царски, и бриллиантовая брошь качалась на его тюрбане. И так, сопровождаемый кликами народа и всеобщим восторгом, Аладдин прибыл во дворец, куда уже долетела весть о его приближении и где все уже было готово для почетного приема, подобающего жениху царевны Бадрульбудур.

Султан же ждал его наверху парадной лестницы, выходившей на второй двор. И как только Аладдин при помощи державшего у него стремя самого великого визиря ступил на землю, султан спустился в его честь на две ступени. Аладдин же поднялся к нему и хотел было распростереться между рук его, но султан не допустил и, восхищенный его осанкой, и красотой, и роскошью его одеяния, обнял его как родного сына. И в ту же минуту раздались приветственные клики эмиров, визирей, стражи и раздались звуки труб, кларнетов, гобоев и барабанов. И, обняв Аладдина, султан повел его в большую приемную залу, посадил рядом с собою на трон, еще раз обнял и сказал:

— Клянусь Аллахом, о сын мой Аладдин, весьма сожалею о том, что судьба не привела меня встретиться с тобой раньше и что я откладывал на трехмесячный срок твое бракосочетание с дочерью моею Бадрульбудур, рабой твоей!

Аладдин же ответил с такою чарующею находчивостью, что расположение к нему со стороны султана еще более усилилось.

И сказал ему султан:

— Без сомнения, Аладдин, какой царь не пожелал бы тебя в супруги своей дочери!

И принялся он дружелюбно беседовать с ним и задавать ему вопросы, восхищаясь его умными ответами и тонкостью речей его. И велел он приготовить роскошный стол в самой тронной зале и сел за него один с Аладдином, приказав великому визирю, нос которого становился все длиннее и длиннее, эмирам и другим сановникам прислуживать им.

После обеда султан, не желавший откладывать исполнения данного им слова, призвал кади и свидетелей и велел немедленно написать брачный договор Аладдина и царевны Бадрульбудур. И кади в присутствии свидетелей поспешил исполнить приказание и написать договор согласно предписаниям Корана и Сунны. А когда это было закончено, султан поцеловал Аладдина и сказал ему:

— О сын мой, желаешь ли в нынешнюю же ночь вступить в спальню супруги своей?

Аладдин же ответил:

— О царь времен, без сомнения! Если бы я повиновался великой любви, которую испытываю к супруге моей, я сегодня же вечером проник бы в брачную комнату для довершения союза. Но я желаю, чтобы это совершилось во дворце, достойном царевны и принадлежащем ей самой. Поэтому позволь мне отложить довершение моего счастья до тех пор, пока велю построить дворец, ей предназначаемый. Прошу тебя уступить мне обширную площадь, находящуюся против твоего дворца, чтобы супруга моя не жила слишком далеко от отца своего и чтобы я сам мог всегда быть около тебя и служить тебе. Я же, со своей стороны, берусь велеть построить этот дворец в самый короткий срок.

Султан ответил:

— Ах, сын мой, тебе нечего и спрашивать позволения. Бери против моего дворца какой хочешь участок. Но прошу тебя как можно скорее выстроить свой дворец; дело в том, что я желал бы перед смертью полюбоваться на потомство свое.

Аладдин же улыбнулся и сказал:

— Да успокоит султан ум свой! Дворец будет построен так быстро, как только можно пожелать.

И простился он с султаном, который нежно обнял его, и возвратился домой в сопровождении того же кортежа и среди приветственных кликов народа и пожеланий счастья и благоденствия.

Как только возвратился он домой, сейчас же сообщил матери обо всем происшедшем и поспешил удалиться в свою комнату. И взял он волшебную лампу и потер ее, как обыкновенно.

Но в эту минуту Шахерезада увидала, что наступает утро, и скромно прервала свой рассказ.

А когда наступила

она сказала:

И взял он волшебную лампу и потер ее, как обыкновенно. И джинн не замедлил явиться за приказаниями. Аладдин сказал ему:

— О джинн — слуга лампы, — прежде всего похвалю тебя за усердие, затем буду просить тебя сделать нечто более трудное, чем все, что ты до сих пор исполнял для меня, в силу власти, которую имеет над тобою госпожа твоя, эта лампа, находящаяся в моем владении. Вот в чем дело. Я хочу, чтобы в возможно короткий срок ты выстроил мне против султанского дворца другой дворец, достойный моей супруги эль-Сетт Бадрульбудур. Для этого я предоставляю твоему вкусу и твоим уже испытанным знаниям заботу обо всех подробностях украшений и выбор драгоценных материалов, каковы: нефрит, порфир, алебастр, агат, лазуревый камень, яшма, мрамор и гранит. Позаботься, чтобы посредине этого дворца возвышался большой хрустальный купол, опирающийся на колонны из литого золота, чередующегося с литым серебром, а в куполе должно быть девяносто девять окон, из них девяносто восемь — украшены бриллиантами, рубинами, изумрудами и другими самоцветными камнями, девяносто девятое же окно должно остаться неоконченным не в архитектурном строении, а по части орнамента, так как у меня есть особая мысль по этому поводу. И не забудь разбить прекрасный сад с водоемами и фонтанами и устроить обширные дворы. А главное, о джинн, припаси мне в подвале, место которого ты мне укажешь, богатую казну, наполненную золотыми динарами.

Во всем остальном — по части кухни, конюшен, прислуги — предоставляется тебе полная свобода, так как доверяю твоей рассудительности и усердию твоему. — И он прибавил: — Когда все будет готово, ты придешь известить меня!

Дух ответил:

— Слушаю и повинуюсь! — и исчез.

На другой же день, когда еще только начинало светать и Аладдин лежал еще в постели, явился к нему джинн — слуга лампы — и после обычных приветствий, сказал ему:

— О владелец лампы, приказание твое исполнено! Прошу тебя прийти и осмотреть!

Аладдин согласился, и джинн тотчас же перенес его в указанное место и показал ему против султанского дворца, среди великолепного сада, за двумя обширными мраморными дворами дворец, еще более прекрасный, нежели он сам ожидал. Дух заставил его полюбоваться архитектурой здания, общим видом и осмотреть его во всех подробностях. И Аладдин нашел, что все было исполнено с изумительною роскошью и великолепием; а в обширном подземном помещении он нашел казну, заключавшуюся в мешках с золотыми динарами, положенными один на другой, и занимавшими все пространство от земли до сводов. И обошел он также кухни, службы, кладовые с припасами, конюшни, и все было по его вкусу и содержалось в большой чистоте; и восхитился он лошадями, которые ели, стоя перед серебряными яслями, между тем как конюхи чистили их и перевязывали. И сделал он смотр рабам обоего пола и евнухам, выстроенным чинно в ряд и сообразно с важностью занимаемых ими должностей. А когда все осмотрел и внимательно рассмотрел, то обернулся к джинну, видимому только ему одному и всюду следовавшему за ним, и похвалил его за быстроту, хороший вкус и умение, которые он доказал этим в совершенстве исполненным делом. Затем прибавил:

— Ты забыл, о джинн, только одно — протянуть ковер от дверей моего дворца до дверей дворца султана, чтобы супруга моя не трудила ног, делая этот переход!

Дух ответил:

— О владелец лампы, ты прав. Но это сейчас будет исполнено!

И действительно, в мгновение ока великолепный бархатный ковер протянулся между двумя дворцами, и краски его восхитительно сочетались с тонами лужаек и цветников.

Тогда, в высшей степени удовлетворенный всем этим, Аладдин сказал джинну:

— Теперь все превосходно! Неси меня домой!

И джинн поднял и понес его в его комнату, между тем как во дворце султана слуги начинали отпирать двери и заниматься каждый своим делом.

Когда же двери были отперты, рабы и привратники остолбенели от удивления, увидев, что совершенно застроено то место, где еще накануне расстилалась обширная площадь для турниров и конских ристалищ. И прежде всего бросился им в глаза роскошный бархатный ковер, протянутый между свежею зеленью лужаек и сочетавший свои краски с естественными оттенками цветов и кустарников. И, следя глазами за этим ковром между лужайками чудесного сада, они заметили великолепный дворец, выстроенный из ценного камня, хрустальный купол которого сиял, как солнце. И, не зная, что и думать, они пошли доложить великому визирю, который, в свою очередь, взглянув на новый дворец, отправился доложить султану, говоря:

— Не может быть сомнения, о царь времен, супруг Сетт Бадруль-будур — знаменитый волшебник!

Но султан ответил:

— Ты очень удивляешь меня, о визирь, желая внушить, что дворец, о котором ты мне докладываешь, — дело волшебства! Тебе известно, однако же, что человек, который поднес мне такие дивные подарки, должен обладать несметным богатством и, располагая значительным количеством рабочих, в состоянии выстроить дворец и в одну ночь! Не ослепляет ли тебя зависть, не она ли побуждает тебя к злословию по отношению к зятю моему Аладдину?

И визирь, поняв из этих слов, что султан полюбил Аладдина, не посмел настаивать, боясь повредить себе, и благоразумно умолк.

Вот и все, что было с ним.

Что же касается Аладдина…

В эту минуту Шахерезада заметила, что занимается заря, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Что же касается Аладдина, то, когда джинн перенес его обратно в старый дом его, он приказал одной из невольниц разбудить мать и велел им всем надеть на нее одно из принесенных ими красивых платьев и убрать ее как можно лучше. И когда мать его была одета, как он того желал, он сказал ей, что наступила минута идти во дворец султана, чтобы взять новобрачную и отвести ее в построенный им дворец. И мать Аладдина, получив от него все необходимые указания, вышла из дома в сопровождении своих двенадцати невольниц, а за нею скоро последовал и Аладдин верхом на коне и сопровождаемый своим кортежем. Но на некотором расстоянии от дворца они расстались: Аладдин отправился в свой новый дворец, а мать его — к султану.

Когда же султанские стражники увидели мать Аладдина среди двенадцати молодых девушек ее свиты, они побежали предупредить султана, который поспешил выйти ей навстречу. И принял он ее со всеми знаками уважения и внимания, подобающими ее новому званию.

И приказал он старшему евнуху ввести ее в гарем к Сетт Бадрульбудур. И как только увидела ее царевна и узнала, что она мать супруга ее Аладдина, тотчас встала она и поцеловала ее. Потом посадила она ее рядом с собою и угощала различным вареньем и другими лакомствами, а служанки довершили ее убранство, украсив ее самыми драгоценными украшениями, подаренными ей супругом ее Аладдином. И скоро после этого вошел султан и в первый раз благодаря новому родству увидел открытым лицо матери Аладдина. И заметил он по тонкости черт, что она должна была иметь очень приятную наружность в молодости и что теперь, в своем богатом наряде и одетая к лицу, она казалась более величественной, чем многие царевны и супруги визирей и эмиров. И много лестного сказал он ей по этому поводу; это глубоко тронуло сердце бедной вдовы портного Мустафы, так долго бывшей несчастной, и глаза ее наполнились слезами.

Затем все трое стали дружелюбно беседовать, знакомясь друг с другом, пока не появилась султанша, мать Бадрульбудур. Старая султанша была недовольна браком дочери своей с сыном каких-то неизвестных людей; она держала сторону великого визиря, который продолжал тайно досадовать на то, что дело принимало невыгодный для него оборот. Однако, несмотря на все свое желание, она не посмела слишком сухо встретить мать Аладдина; и после обоюдных приветствий она села рядом с остальными, не принимая участия в разговоре.

Когда же наступила минута прощания, царевна Бадрульбудур встала и с большой нежностью поцеловала отца и мать и поплакала, как того требовало приличие. Затем, поддерживаемая с левой стороны матерью Аладдина, предшествуемая десятью евнухами в нарядных одеждах и сопровождаемая сотней молодых невольниц, роскошные одежды которых делали их похожими на шестикрылых мотыльков, Бадрульбудур направилась к новому дворцу между двумя шпалерами из четырехсот молодых невольников, причем черные и белые чередовались, и каждый из них держал золотой подсвечник, в котором горела большая свеча из амбры и белой камфоры. И медленно шла царевна посреди своей свиты по бархатному ковру, между тем как во время ее шествия раздавалась дивная музыка в аллеях сада и на террасах Аладдинова дворца. А вдали весь народ, сбежавшийся и столпившийся вокруг двух дворцов, приветствовал новобрачных громким ликованием, и радостный гул сливался со всем этим торжеством и великолепием. И наконец царевна дошла до входа в новый дворец, где ожидал ее Аладдин. И с улыбкой на лице вышел он ей навстречу; и была она очарована, увидев его таким красивым и блистательным. И вместе с ним вошла она в залу пиршеств, под большой купол с окнами, украшенными драгоценными камнями. И все трое сели перед золотыми подносами, которые позаботился приготовить джинн — слуга лампы; и Аладдин сидел посредине, имея по правую руку свою супругу, а по левую — мать. И приступили они к трапезе под звуки невидимого оркестра, состоявшего из джиннов обоего пола.

А Бадрульбудур, восхищенная всем, что видела и слышала, говорила себе: «Никогда не воображала я, что могут существовать такие чудеса!»

Она даже перестала есть, чтобы лучше слышать музыку и пение джиннов. Аладдин же и мать его не переставали услуживать ей и подливать напитки, без которых, впрочем, она могла бы обойтись, так как и без них опьянела — от восторга. И это был для них счастливый и несравненный день, подобного которому не переживали и в дни Искандера и Сулеймана.

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Несомненно, это был для них счастливый и несравненный день, подобного которому не переживали и во дни Искандера и Сулеймана.

А когда наступила ночь, угощение было убрано и тотчас же вошла в залу под куполом целая толпа танцовщиц. Она состояла из четырехсот молодых девушек, дочерей джиннов — маридов и ифритов, — одетых, как цветы, и легких, как птички. И под звуки воздушной музыки они стали танцевать разные танцы, которые можно видеть только в райских садах. Тогда Аладдин встал и, взяв за руку супругу свою, мерным шагом направился с ней в брачную комнату. И молодые невольницы, возглавляемые матерью Аладдина, последовали за молодыми в стройном порядке. И сняли одежды с Бадрульбудур, и оставили на ней ровно столько, сколько нужно на ночь. И в таком виде была она подобна распускающемуся нарциссу. И, пожелав им счастья и радости, оставили их одних в опочивальне. И наконец Аладдин мог соединиться с Бадрульбудур, дочерью султана. И ночь их, как и день, не имела себе подобной даже в дни Искандера и Сулеймана.

А на другой день после ночи, полной наслаждений, Аладдин покинул объятия супруги своей Бадрульбудур, оделся в еще более роскошные, нежели накануне, одеяния и собрался ехать к султану. И велел он подать себе великолепную лошадь из конюшни, устроенной джинном, сел на нее и направился во дворец отца супруги своей посреди почетного конвоя. Султан же встретил его с живейшею радостью, обнял и осведомился о его здоровье и о здоровье Бадрульбудур. И Аладдин ответил на это, как следовало ответить, и сказал ему:

— Я поспешил к тебе, о царь времен, чтобы просить тебя озарить своим присутствием мое жилище и разделить с нами первую трапезу после нашей свадьбы! Прошу тебя привести с собой, чтобы посетить дворец твоей дочери, великого визиря и эмиров!

Султан же, чтобы лучше доказать ему свое уважение и расположение, без всяких отговорок принял приглашение, тотчас же поднялся и в сопровождении великого визиря и эмиров вышел вместе с Аладдином.

По мере того как султан приближался к дворцу дочери своей, восхищение его росло, а восклицания его становились более живыми, выразительными и учащенными. И все это было еще до входа его во дворец. Но когда вошел, — какое очарование! — повсюду видел он роскошь, великолепие, богатство, вкус и гармонию! Окончательно же ослепила его зала под хрустальным куполом, и он не мог оторвать глаз от ее воздушной архитектуры и украшений. И захотел он сосчитать число окон, украшенных драгоценными каменьями, и нашел, что окон было ровно девяносто девять. И удивился он чрезвычайно. Но вместе с тем султан заметил, что девяносто девятое окно осталось недоконченным и не имело никаких украшений; удивленный, обратился он к Аладдину и сказал ему:

— О сын мой Аладдин, вот, без сомнения, самый дивный из дворцов, когда-либо существовавших на земле! Я восхищен всем, что вижу! Но не можешь ли сказать мне, по какой причине ты не успел доделать это окно, которое своим несовершенством нарушает красоту остальных?

Аладдин же улыбнулся и ответил:

— О царь времен, прошу тебя, не думай, что я оставил окно в таком виде по забывчивости, или из расчетливости, или из простой небрежности; я оставил его таким с особым намерением. Я хотел, чтобы твое величество закончило этот труд, чтобы таким образом запечатлеть на камне этого дворца твое славное имя и память о твоем царствовании, — вот почему умоляю тебя освятить своим согласием это жилище, которое хотя и прилично, но остается недостойным твоей дочери!

Султан, чрезвычайно польщенный таким деликатным вниманием Аладдина, поблагодарил его и пожелал, чтобы работы начались немедленно. Для этого он приказал стражникам, чтобы они сейчас же привели во дворец самых искусных и самых богатых драгоценными камнями ювелиров, чтобы завершить инкрустацию окна. А в ожидании их прихода он пошел проведать дочь свою и спросить ее, как провела она первую ночь своего брака.

И уже по ее улыбке и по ее довольному виду увидел он, что излишне было бы настаивать на ответе. И обнял он Аладдина, много раз поздравил его и ушел с ним в залу, где уже приготовлен был обед со всем подобающим великолепием. И отведал он всего и нашел, что никогда не ел ничего такого превосходного, и что подано все несравненно лучше, нежели у него во дворце, и что серебро и все принадлежности восхитительны.

Между тем пришли ювелиры и золотых и серебряных дел мастера, которых стражники собирали по всей столице…

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

^{И велел он подать себе великолепную лошадь из конюшни, устроенной джинном, сел на нее и направился во дворец отца супруги своей посредипочетного конвоя.}

А когда наступила

СЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

Тем временем пришли ювелиры и золотых и серебряных дел мастера, которых стражники собирали по всей столице; и доложили о них султану, который тотчас же поднялся под купол с девяноста девятью окнами. И показал он им недоделанное окно и сказал мастерам:

— Нужно, чтобы в самый короткий срок вы сработали все, что требуется для этого окна по части инкрустации из жемчуга и разноцветных драгоценных камней!

И мастера ответили, что слушают и повинуются, и принялись во всех подробностях рассматривать работу и инкрустацию остальных окон и переглядываться круглыми от удивления глазами. И, посоветовавшись между собою, они пришли к султану и, после того как распростерлись перед ним по обычаю, сказали ему:

— О царь времен, в наших лавках не найдется и сотой доли драгоценных камней, нужных для украшения этого окна!

А царь сказал:

— Я доставлю вам все, что требуется!

И велел он принести плоды из драгоценных камней, поднесенные ему в подарок Аладдином, и сказал им:

— Возьмите, сколько потребуется, и возвратите мне остальное!

И ювелиры вымерили и высчитали, проверили несколько раз свои расчеты и ответили:

— О царь времен, все, что ты нам даешь, и все, что мы сами имеем, — всего этого недостаточно для того, чтобы украсить и десятую часть окна.

Султан обернулся к своим стражникам и сказал им:

— Ступайте в дома моих великих и малых визирей, эмиров и всех богатых людей моего царства и возьмите у них добровольно или насильно все имеющиеся у них драгоценные камни!

И стражники поспешили отправиться исполнять приказ.

В ожидании их возвращения Аладдин, заметивший несомненное беспокойство султана, начинавшего сомневаться в благоприятном исходе предприятия, и чрезвычайно радовавшийся этому в душе своей, захотел развлечь султана музыкой. И подал он знак одному из рабов своих, молодому ифриту, который тотчас же ввел в залу толпу певиц, и были они так хороши собою, что могли сказать луне: «Сойди со своего места, и я займу его!» А голоса у них были так очаровательны, что они могли сказать соловью: «Замолчи и слушай, как я пою!»

И действительно, им удалось немного развлечь султана своим стройным пением. Но как только возвратилась стража, султан передал ювелирам и золотых и серебряных дел мастерам все, что собрала она у богатых людей, и сказал им:

— Ну, что скажете вы теперь?

Они же ответили:

— Клянемся Аллахом, о господин наш, и этого еще далеко не достаточно! Нам требуется материала в восемь раз более этого, что имеем теперь! Сверх того, нам требуется три месяца на это дело, если даже будем работать денно и нощно!

При этих словах султан чрезвычайно огорчился, встревожился и почувствовал, что нос его удлиняется до самой земли от стыда перед бессилием при таких тягостных для султанского самолюбия о б стоятельствах.

Тогда Аладдин, не желая продолжать испытание, которому подверг султана, и вполне удовлетворенный, обратился к мастерам и сказал им:

— Возьмите то, что принадлежит вам, и уходите!

А страже сказал:

— Возвратите драгоценные камни их владельцам!

Султану же сказал:

— О царь времен, не пристало мне брать у тебя то, что раз подарено мною! Поэтому прошу позволить мне возвратить тебе эти плоды из драгоценных камней, а также позволить мне заменить тебя в деле украшения этого окна! Но подожди меня в покоях супруги моей Бадрульбудур, потому что я не могу работать и распоряжаться, когда на меня смотрят!

И чтобы не стеснять Аладдина, султан удалился к дочери своей Бадрульбудур.

Тогда Аладдин вынул из перламутрового шкафа волшебную лампу, которую постарался не забыть, переезжая во дворец из своего старого дома, и потер лампу, как делал это всегда. И тотчас же появился джинн и склонился перед Аладдином в ожидании его приказаний, и сказал ему Аладдин:

— О джинн, я вызвал тебя для того, чтобы ты сделал девяносто девятое окно подобным во всем остальным окнам купола!

И не успел он произнести эти слова, как джинн исчез.

И услышал Аладдин как будто стук великого множества молотков и визг пил на том окне — и (прошло меньше времени, чем нужно жаждущему, чтобы выпить стакан воды) были закончены все состоявшие из самоцветных камней орнаменты окна. И не мог Аладдин отличить его от других. И пошел он за султаном и пригласил его в залу под куполом.

Когда же султан стал напротив окна, которое видел недоконченным несколько минут тому назад, он не узнал окно и подумал, что ошибся, и стал на другую сторону залы. Но, обойдя несколько раз вокруг купола и убедившись, что работа была закончена в такой короткий срок, между тем как все ювелиры и золотых и серебряных дел мастера потребовали для нее три месяца, султан пришел в неописуемое восхищение, поцеловал Аладдина между глаз и сказал ему:

— Ах, сын мой Аладдин, чем более тебя узнаю, тем более восхищаюсь тобою!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Поцеловал Аладдина между глаз и сказал ему:

— Ах, сын мой Аладдин, чем более тебя узнаю, тем более восхищаюсь тобою!

И послал он за великим визирем и, указывая пальцем на приводившее его самого в восторг чудо, сказал ему с насмешкой:

— Ну-ка, скажи, визирь, что думаешь об этом?

Визирь же, не забывавший о своей неудаче, все более и более убеждался в том, что Аладдин — колдун, еретик и алхимик. Но не сказал он ничего об этом султану, видя, как привязался он к своему зятю, и, не споря с ним, предоставил ему восхищаться и ограничился только таким ответом:

— Аллах мудрее всех!

С того дня султан каждый вечер по окончании дел в диване приходил проводить несколько часов в обществе зятя своего Аладдина и дочери своей Бадрульбудур, чтобы полюбоваться на чудеса дворца, где каждый раз находил новые предметы, одни восхитительнее других, и все это приводило его в восторг.

Аладдин же нисколько не зазнался и не изнежился в своей новой жизни; он посвящал те часы, которые не проводил с супругою своею Бадрульбудур, добрым делам и собирал справки о бедняках, чтобы облегчать их положение. И это потому, что он не забывал о своем прежнем звании и о той нужде, в которой жил с матерью в годы своего детства. И сверх того, каждый раз, как выезжал он верхом, приказывал идти за собой нескольким невольникам, которые всегда бросали горстями золото сбегавшемуся на протяжении всего пути народу. И каждый день после полуденной трапезы и после ужина по его приказу раздавались бедным остатки с его стола, которыми кормилось более пяти тысяч человек.

Его щедрость, доброта и скромность расположили к нему весь народ, и все благословляли его. Имя его и жизнь его были священны для всех. Но завоевала для него все сердца и довершила его славу большая победа, одержанная им над взбунтовавшимися против султана племенами, причем он выказал чудеса храбрости и воинскую доблесть, оставившую далеко позади все подвиги знаменитейших героев. И Бадрульбудур еще сильнее полюбила его за это и все более и более радовалась своей судьбе, давшей ей в мужья единственного достойного ее человека. И так прожил Аладдин несколько лет в полном счастье между женою и матерью, окруженный любовью и преданностью великих и малых, более любимый и более уважаемый, нежели сам султан, который, впрочем, продолжал превозносить его и беспредельно восхищаться им.

Вот и все, что было с Аладдином.

А что касается чародея из Магриба, ставшего причиной всех этих событий и невольно доставившего Аладдину все его благополучие, так о нем скажу вот что. После того как он оставил Аладдина умирать от голода и жажды в подземелье, он возвратился к себе на родину, в далекий Магриб.

И все это время печалился он неудачным исходом своего путешествия и сожалел о трудах и усталости, которым напрасно подвергал себя из-за волшебной лампы. И не проходило дня, чтобы он не вспоминал с горечью в сердце обо всем этом и не проклинал и Аладдина, и ту минуту, когда встретил его. И однажды, когда досада давала о себе знать особенно упорно, ему захотелось наконец узнать подробности смерти Аладдина. А для этого, так как он был весьма искусен в землегадании, взял он свой столик с песком, вытащив его из шкафа, сел на квадратную циновку, очертил красный круг, разровнял песок, расставил значки — мужские, женские, матерей и детей, — пробормотал землегадательные слова и сказал:

— Песок, песок, скажи мне, что сталось с волшебной лампой? И какой смертью умер этот сын сводника, негодяй по имени Аладдин?

И, сказав это, он потряс песок, как следовало по обряду. И вот составились фигуры, и образовался гороскоп. И беспредельно изумленный человек из Магриба после подробного изучения фигур гороскопа узнал достовернейшим образом, что Аладдин не умер, что он жив и здоров, что он владеет волшебной лампой, что живет он в роскоши и почете, что женился он на дочери царя Китая, царевне Бадрульбудур, которую любит и которая отвечает ему тем же, и, наконец, что по всему Китаю и до края света все называют его не иначе как эмиром Аладдином!

Когда чародей узнал таким образом, при помощи колдовства и землегадания, то, чего никак не ожидал, он пришел в бешенство и стал плевать на землю и в воздух, приговаривая:

— Плюю на твое лицо, о сын ублюдков! Мочусь на твою голову, о сводник Аладдин, собака, собачий сын, висельник, чумазое лицо!

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Плюю на твое лицо, о сын ублюдков! Мочусь на твою голову, о сводник Аладдин, о собака, собачий сын, висельник, чумазое лицо!

И он оплевывал, топтал ногами и осыпал жестокими ругательствами и самыми разнообразными оскорблениями воображаемого Аладдина до тех пор, пока не успокоился немного. И тогда он решился во что бы то ни стало отомстить Аладдину и заставить его искупить все блага, которыми тот пользовался в ущерб ему самому и благодаря волшебной лампе, которая стоила ему, волшебнику, стольких напрасных трудов и усилий. И, ни минуты не колеблясь, пустился в путь, отправился он в Китай. А так как злость и желание мести окрыляли его, то он ехал безостановочно, все время обдумывая, как лучше всего справиться с Аладдином; и не замедлил он прибыть в столицу Китайского царства. И остановился он в хане, где нанял помещение. И на другой же день после своего приезда стал посещать все общественные и самые многолюдные места; повсюду только и говорили, что об эмире Аладдине, о красоте эмира Аладдина, о щедрости эмира Аладдина, о роскоши у эмира Аладдина. И сказал он себе: «Клянусь светом и огнем! Скоро это имя будет произноситься лишь по случаю смертного приговора!»

Таким образом дошел он до дворца Аладдина и, увидев величественное здание, воскликнул:

— А! А! Так вот где живет теперь сын портного Мустафы, тот, у которого не было и куска хлеба после дневной работы! Ах, Аладдин, ты увидишь и очень скоро, что моя судьба одержит верх над твоей, и заставлю я твою мать по-прежнему прясть шерсть, чтобы не умереть с голоду, и своими руками выкопаю я могилу, на которую будет она приходить и плакать!

Затем подошел он к главным воротам дворца и, поговорив с привратником, успел узнать от него, что Аладдин уехал на несколько дней на охоту. И подумал он: «Вот и начало падения Аладдина! В его отсутствие мне будет еще удобнее действовать. Но прежде всего мне нужно узнать, взял ли Аладдин с собою лампу или же оставил ее во дворце».

И поспешил он вернуться в свою комнату в хане, где взял столик для гадания и спросил его. И гороскоп открыл ему: лампа оставлена Аладдином во дворце.

Тогда человек из Магриба, опьянев от радости, отправился на базар котельщиков, вошел в лавку продавца фонарей и медных ламп и сказал ему:

— О господин мой, мне нужна дюжина медных ламп, совершенно новых и отполированных!

И продавец ответил:

— У меня есть такие!

И выставил ему двенадцать блестящих ламп и спросил за них цену, на которую волшебник согласился, не торгуясь. И взял он лампы и положил их в корзину, купленную им у корзинщика. Затем ушел с базара и стал ходить по улицам с этой корзиной в руке я кричать:

— Новые лампы! Новые лампы! Меняю новые лампы на старые! Кто желает получить новую лампу?

И таким образом направился он к дворцу Аладдина. Как только дети, игравшие на улице, услышали такой необычайный крик разносчика и заметили широкий тюрбан человека из Магриба, тотчас же бросили они свою игру и сбежались целою толпою.

И принялись они скакать за спиною у магрибинца, свистеть и кричать хором:

— Ха! Дурак! Ха! Дурак!

Он же, не обращая ни малейшего внимания на их шалости, продолжал кричать, заглушая их свист:

— Новые лампы! Новые лампы! Меняю новые лампы на старые! Кто желает новую лампу, иди и получай!

И, сопровождаемый кричавшими и вопившими детьми, дошел он до площади, на которой находился дворец, и стал ходить по ней из конца в конец, продолжая без устали все более и более громко кричать о своем товаре. И наконец сама Бадрульбудур, находившаяся в это время в зале о девяноста девяти окнах, услышала необычный шум и выглянула на площадь. И увидела она скакавших и вопивших детей и услышала странный крик магрибинца. И рассмеялась. И служанки ее услышали этот крик и тоже засмеялись. А одна из них сказала ей:

— О госпожа, я как раз заметила, убирая комнату господина нашего Аладдина, старую медную лампу на одном из табуретов. Позволь же мне взять ее и показать этому старому магрибинцу, чтобы узнать, в самом ли деле он так глуп, как можно думать по его крику, и согласится ли он дать нам новую лампу вместо старой!

А старая лампа, о которой говорила невольница, и была волшебной лампой Аладдина. Ведь по несчастной для себя случайности он забыл запереть ее в перламутровый шкафчик и оставил на табурете! Но возможно ли бороться с решением судьбы?

Бадрульбудур ничего не знала о существовании этой лампы и о ее чудесных свойствах, поэтому она ничего не имела против обмена, предложенного невольницей, и ответила:

— Да, разумеется! Возьми эту лампу и передай ее аге[44] наших евнухов, чтобы он променял ее на новую, а мы посмеемся над этим дурачком!

Тогда молодая невольница пошла в комнату Аладдина, взяла с табурета волшебную лампу и передала ее аге евнухов. Ага же немедленно спустился на площадь, позвал магрибинца, показал ему старую лампу и сказал:

— Моя госпожа желает поменять эту лампу на одну из тех, которые ты несешь в этой корзине!

Увидев лампу, волшебник сейчас же узнал ее и задрожал от волнения.

А евнух сказал ему:

— Что с тобою? Может быть, ты находишь, что эта лампа слишком стара и не хочешь брать ее?

Но волшебник, успевший между тем справиться со своим волнением, протянул руку с быстротою коршуна, нападающего на голубку, схватил лампу, которую предлагал ему евнух, и спрятал к себе за пазуху. Потом, подставив евнуху корзину, он сказал:

— Возьми любую!

И евнух выбрал самую блестящую и лучше всего отполированную и поспешил отнести ее госпоже своей Бадрульбудур, покатываясь со смеху и насмехаясь над глупостью магрибинца.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И евнух выбрал самую блестящую лампу и поспешил отнести ее своей госпоже Бадрульбудур, покатываясь со смеху и насмехаясь над глупостью магрибинца.

Вот и все об аге евнухов и об обмене волшебной лампы в отсутствие Аладдина.

Что до волшебника, то он пустился бежать, швырнув свою корзину со всем ее содержимым в толпу мальчишек, продолжавших издеваться над ним, и таким образом помешал им следовать за ним.

Освободившись от корзины, он пробежал по дворам и садам дворцов и исчез в переулке, всячески стараясь, чтобы не напали на его след те, кто вздумал бы гнаться за ним. А когда добрался он до пустынного квартала, то вынул лампу из-за пазухи и потер ее. И джинн лампы, отвечая на призыв, тотчас же явился перед ним и сказал:

— Раб твой между рук твоих! Говори, чего хочешь? Я остаюсь слугою лампы, летаю ли по воздуху, ползаю ли по земле!

Джинн повиновался, не различая, всякому обладателю этой лампы, хотя бы тот, подобно волшебнику, шел путем злодейства и погибели.

Тогда магрибинец сказал ему:

— О джинн — слуга лампы, — приказываю тебе взять дворец, построенный тобою для Аладдина, и перенести его со всеми существами и вещами, которые в нем находятся, в известный тебе край мой, в далекий Магриб среди садов! И меня самого перенесешь ты туда вместе с дворцом!

И джинн — слуга лампы — ответил:

— Слушаю и повинуюсь! Закрой глаз и открой его — и ты увидишь себя в стране твоей и во дворце Аладдина!

И действительно, в мгновение ока дело было сделано. А магрибинец перенесен был вместе с Аладдиновым дворцом в африканский Магриб.

Вот и все, что случилось с ним.

Что же касается султана, отца Бадрульбудур, то, проснувшись на другой день, он, по обыкновению, вышел из дворца своего, чтобы посетить любимую дочь. И увидел он на том месте, где возвышался чудесный дворец, лишь одну широкую площадь, изрытую ямами из-под фундамента. И, встревоженный до крайности, испугался он при мысли, что теряет рассудок; и стал он протирать глаза, желая дать себе отчет в том, что увидел. И при блеске восходящего солнца и среди прозрачного утреннего воздуха, убедился он, что дворец исчез. Но, желая еще более убедиться в этой потрясающей действительности, он поднялся в верхний ярус дворца своего и открыл окно с той стороны, которая находилась против помещения его дочери. И отсюда не видно было ни дворца, ни каких-либо следов его, ни садов, ни каких-либо следов их — ничего не было, кроме широкой площади, где всадники могли бы свободно гарцевать, если бы не ямы.

Тогда раздираемый тоской, несчастный отец стал бить себя по рукам и рвать бороду свою, и плакать, хотя еще не сознавал всей глубины своего несчастья и его настоящего свойства. И в то время как он упал в таком состоянии на диван, великий визирь вошел, по обыкновению, чтобы возвестить об открытии заседания Совета. И, увидев его в таком положении, не знал, что и подумать.

А султан сказал ему:

— Подойди сюда!

Визирь подошел.

А султан сказал ему:

— Что сталось с дворцом моей дочери?

Тот ответил:

— Да хранит султана Аллах! Но я не понимаю, что ты хочешь этим сказать?!

Султан же продолжал:

— Ты, о визирь, кажется, не знаешь о несчастье?

Визирь же ответил:

— Ничего не знаю, о господин мой, клянусь Аллахом! Я ровно ничего не знаю!

Султан сказал:

— Так, значит, ты не смотрел в ту сторону, где был дворец Аладдина?!

Визирь же ответил:

— Вчера вечером я гулял в садах, окружающих дворец, и не заметил ничего особенного, разве что главные ворота были заперты по случаю отсутствия эмира Аладдина.

А султан сказал:

— В таком случае, о визирь, посмотри вот в это окно и скажи, не заметишь ли чего странного в этом дворце, у которого, как ты видел вчера, были заперты главные ворота.

Визирь выглянул в окно, но тотчас же поднял руки к небу, восклицая:

— Да бежит нас лукавый! Дворец исчез!

Потом, обращаясь к султану, он сказал ему:

— А теперь, о господин мой, неужели не поверишь, что дворец, архитектурой и украшениями которого ты так любовался, был не чем иным, как делом искуснейшего колдовства?

Султан опустил голову и думал с час. Затем он поднял голову, и на лице его отразилось страшное бешенство. И закричал он:

— Где он, этот злодей, этот проходимец, этот колдун, обманщик, сын тысячи собак, имя которому Аладдин?

А визирь, торжествуя и ликуя, ответил:

— Его нет, он на охоте! Но он велел ждать себя сегодня до полуденной молитвы! И если желаешь, я берусь сам осведомиться у него о том, куда исчез дворец и все, что в нем было.

Султан же не захотел и сказал:

— Нет, клянусь Аллахом! С ним должно поступить, как с вором и лжецом! Пусть стража приведет его ко мне, закованного в цепи!

В эту минуту Шахерезада заметила, что наступает утро, и, по обыкновению своему, скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Нет, клянусь Аллахом! С ним должно поступить, как с вором и лжецом! Пусть стража приведет его ко мне, закованного в цепи!

И великий визирь тотчас же вышел, чтобы передать приказ султана начальнику стражи, и научил его, как следует взяться, чтобы Аладдину не удалось ускользнуть. И начальник стражи с сотней всадников выехал из города на ту дорогу, по которой должен был возвращаться Аладдин, и встретился с ним в пяти парасангах от городских ворот. И сейчас же приказал он всадникам окружить его и сказал ему:

— Эмир Аладдин, о господин наш, сделай милость, прости нас! Но султан (а мы рабы его) приказал нам арестовать тебя и привести между рук его закованным в цепи, как преступника! Мы не можем ослушаться султанского приказа! Еще раз прости, что поступаем так с тобой, осыпавшим нас своими щедротами!

При этих словах начальника стражи Аладдин опешил от волнения и изумления. Но наконец он обрел дар речи и сказал:

— Знаете ли, по крайней мере, добрые люди, по какой причине султан отдал вам такой приказ, тогда как я не совершил никакого преступления ни против него, ни против государства?

А начальник стражи ответил:

— Клянусь Аллахом, мы ничего не знаем!

Тогда Аладдин слез с лошади и сказал:

— Делайте со мною то, что приказал вам султан, потому что приказ султана дороже глаза и головы!

И стражники схватили Аладдина, хотя и сожалели о том, связали ему руки, надели ему на шею толстую и тяжелую цепь, которой окружили и его пояс, и потащили его в город за эту цепь, заставив его идти пешком, между тем как сами продолжали путь свой верхом.

Когда стража доехала до первых предместий города, прохожие, увидав Аладдина в таком положении, не сомневались, что султан по неизвестной им причине велит отрубить ему голову. А так как Аладдин своей добротой и своею щедростью приобрел всеобщее расположение, то, увидав его, прохожие поспешили идти за ним следом, и одни вооружились саблями, другие — дубинами, третьи — палками и камнями. И число их росло, по мере того как стража приближалась к дворцу, так что, когда прибыли на дворцовую площадь, сопровождавших Аладдина жителей было уже тысяча тысяч. И все кричали и протестовали, грозили своим оружием страже, которой лишь с величайшим трудом удалось сдержать толпу и проникнуть во дворец. И в то время как толпа продолжала вопить, кричать и ругаться на площади, требуя, чтобы ей отдали целым и невредимым господина ее Аладдина, стражники ввели его, закованного в цепи, в залу, где ждал его тоскующий и разгневанный султан.

Как только Аладдин предстал пред лицо его, султан в невообразимом бешенстве, не спросив даже, что сталось с дворцом и дочерью его Бадрульбудур, закричал меченосцу:

— Руби сейчас голову этому проклятому обманщику!

И не захотел он ни слушать его, ни смотреть на него ни одной минуты. И меченосец увел Аладдина на террасу, господствовавшую над площадью, где собралась бурная толпа, велел ему стать на колени на кусок окрашенной в красный цвет кожи, завязал ему глаза, снял цепь с его шеи и с тела и сказал ему:

— Исповедуй свою веру перед смертью!

И, обойдя вокруг него три раза, он взмахнул саблей и уже готов был нанести удар. Но именно в эту минуту толпа, заметив, что меченосец сейчас казнит Аладдина, приняла свои меры и с грозным криком стала карабкаться на стены дворца и ломиться в двери.

И султан увидел это и сильно испугался, опасаясь какого-нибудь прискорбного события. И обернулся он к меченосцу и сказал ему:

— Повремени и не руби голову этому преступнику!

А начальнику стражи сказал:

— Вели объявить народу, что я дарую помилование этому проклятому человеку!

И когда тотчас же прокричали с террас этот приказ, возмутившаяся толпа успокоилась, и те, кто лез на террасы, и те, кто ломился в двери, отказались от своих намерений.

Тогда Аладдин, которому озаботились развязать глаза на виду у толпы и освободить руки, скрученные за спиной, поднялся с кожаного ковра, на котором совершались казни, и, подняв голову, посмотрел на султана с полными слез глазами и спросил:

— О царь времен, умоляю твое величие сказать мне только, какое же преступление я мог совершить, что заслужил гнев твой и такую немилость?

А султан, у которого лицо сильно пожелтело, сказал ему, сдерживая гнев:

— Какое преступление, несчастный?! Так ты не знаешь?! Но ты перестанешь притворяться, когда я заставлю тебя увидеть его твоими собственными глазами! — И закричал ему: — Ступай за мной!

И пошел султан впереди и повел его на другой конец дворца, в ту сторону, где возвышался прежде дворец Бадрульбудур, окруженный садами, и сказал султан:

— Посмотри в это окно и скажи мне, так как ты должен это знать, что сталось с дворцом, в котором жила дочь моя?

И Аладдин посмотрел в окно.

И не увидел он ни дворца, ни садов, ни каких-либо следов их, но лишь пустынную площадь, такую, какою она была в тот день, когда он приказал джинну — слуге лампы — построить на ней чудесное зрелище. И это так потрясло его, изумило и огорчило, что он едва не лишился чувств. И не в силах был он вымолвить ни слова.

А султан закричал:

— Ну что, проклятый обманщик, где дворец, где моя дочь, ядро моего сердца, мое единственное дитя?

Аладдин глубоко вздохнул и залился слезами, а потом сказал:

— О царь времен, я не знаю этого!

Султан же сказал:

— Слушай! Я не прошу тебя восстановить твой проклятый дворец, но приказываю тебе возвратить мне дочь мою! И если ты этого не сделаешь сейчас же или не скажешь мне, что с ней сталось, клянусь головою своею, я велю казнить тебя!

Бесконечно взволнованный, Аладдин опустил глаза и думал с час. Потом, подняв голову, он сказал:

— О царь времен, никто не избегнет судьбы своей. И если судьбе угодно, чтобы голова моя была отрублена за преступление, которого я не совершал, никакая сила в мире не сможет спасти меня. Я прошу у тебя только перед смертью сорок дней отсрочки, чтобы разыскать возлюбленную супругу мою, исчезнувшую вместе с дворцом, в то время как я был на охоте; не знаю, каким образом это случилось, и клянусь тебе в том истинностью нашей веры и достоинствами господина нашего Мухаммеда (мир и молитва над ним!).

Султан отвечал:

— Пусть так, я согласен. Но знай, что по прошествии этого срока ничто не спасет тебя от рук моих, если ты не возвратишь мне дочь! И в каком бы месте земли ты ни спрятался, я сумею настигнуть тебя и покарать!

После таких слов султана Аладдин вышел, понурив голову, прошел по дворцу среди придворных, которые едва узнавали его, до такой степени внезапно изменился он от печали и волнения. И вышел он из дворца и очутился в толпе, и с блуждающими взорами спрашивал себя: «Где мой дворец? Где супруга моя?»

И все видевшие и слышавшие его говорили про себя: «Бедный! Он сошел с ума! Это оттого, что впал в немилость у султана, и оттого, что был на волосок от смерти!»

Аладдин же, заметив, что теперь он для всех лишь предмет жалости, удалился быстрыми шагами, и никто не решился пойти за ним. И вышел он из города, и долго бродил он по окрестностям, сам не зная, что делает.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Никто не решился пойти за ним. И вышел он из города, и долго бродил он по окрестностям, сам не зная, что делает. И таким образом дошел он до большой реки, предаваясь отчаянию и говоря себе: «Где будешь искать свой дворец, Аладдин, где будешь искать супругу свою Бадрульбудур, о несчастный? В какую незнакомую страну пойдешь ты искать ее, да и в живых ли она? Да ты даже не знаешь, как она исчезла».

С отуманенной такими мыслями душой и видя перед собою один мрак и печаль, он хотел броситься в воду и утопить в ней свою жизнь и свою скорбь. Но в эту минуту он вспомнил, что он верующий мусульманин, исповедующий чистую веру. И исповедал он единство Аллаха и милосердие Его пророка.

И, подкрепленный этим и покорностью воле Всевышнего, он, вместо того чтобы броситься в воду, совершил омовения, требуемые перед вечерней молитвой. И, сев на корточки на берегу реки, он взял воды в ладонь и стал тереть ею себе пальцы, руки и ноги. И вот при этих движениях он потер и кольцо, данное ему в подземелье человеком из Магриба. И тотчас же явился джинн — слуга кольца — и распростерся перед ним, говоря:

— Раб твой между рук твоих! Говори, чего хочешь? Я слуга кольца на земле, на воде и в воздухе!

И по безобразной наружности, и по громовому голосу Аладдин сейчас же узнал джинна, когда-то освободившего его из подземелья. И, приятно удивленный его появлением, которого никак не ожидал в том жалком положении, в котором находился, он прервал свои омовения, встал на обе ноги и сказал джинну:

— О джинн — слуга кольца, — о спаситель, о добрейший! Да благословит тебя и да будет милостив к тебе Аллах! Поспеши возвратить мне мой дворец и супругу мою Бадрульбудур, дочь султана!

Однако джинн — слуга кольца — отвечал:

— О господин кольца, не в моей власти то, о чем просишь, потому что и на земле, и на воде, и в воздухе я только слуга кольца! Мне очень досадно, что не могу исполнить желание твое, так как дело касается той области, которая во власти лампы! Для этого тебе стоит только обратиться к джинну — слуге лампы, — и он удовлетворит тебя!

Тогда, сильно озабоченный, Аладдин сказал ему:

— В таком случае, о джинн — слуга кольца, — так как ты не можешь вмешиваться в то, что тебя не касается — возвратить мне дворец и супругу, — приказываю тебе в силу свойства кольца, которому служишь, перенести меня самого в то место, где находится мой дворец, и поставить меня под окном Бадрульбудур, супруги моей!

Как только Аладдин высказал это требование, джинн — слуга кольца — ответил, что слушает и повинуется, и в мгновение ока перенес его в далекий Магриб, в дивный сад, где возвышался во всей красоте своей дворец Бадрульбудур, и с величайшей осторожностью поставил он его под ее окнами, а сам исчез.

Тогда при виде дворца своего Аладдин почувствовал, как радостно забилось у него сердце, как успокоилась душа его и осушились глаза его. И вместе с радостью проснулась в нем и надежда. И, подобно человеку, приносящему продавцу вареных голов голову животного и во время варки заботливо бодрствующему, Аладдин, несмотря на утомление и огорчение, не захотел отдыхать. Он вознесся душою к Творцу и благодарил Его за милости Его, признавая, что намерения Его непостижимы для ограниченного ума. После этого он поднялся и стал под окнами супруги своей Бадрульбудур, так чтобы она могла его заметить.

С тех пор как волшебник похитил дочь султана вместе с ее дворцом, она пребывала в глубокой горести от разлуки с отцом и супругом и от постоянных покушений на нее со стороны проклятого магрибинца, которому, однако, не уступала, и привыкла вставать с постели с первыми лучами зари, а ночью плакала и не могла уснуть, предаваясь своим печальным мыслям. И не спала она, не ела и не пила. В этот же вечер волею судьбы к ней вошла служанка, чтобы попытаться развлечь ее. И открыла она одно из окон хрустальной залы и, выглянув в это окно, сказала:

— О госпожа моя, посмотри, как хороши деревья сегодня вечером и какой прелестный воздух! — Потом она вдруг громко вскрикнула: — Йа ситти, йа ситти![45] Вот Аладдин, господин наш! Вот Аладдин, господин наш! Он стоит под окнами дворца!

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Йа ситти, йа ситти! Вот Аладдин, господин наш! Вот Аладдин, господин наш! Он стоит под окнами дворца!

При этих словах служанки Бадрульбудур бросилась к окну и увидела Аладдина, а он увидел ее. И сердца их едва не улетели от радости. Бадрульбудур заговорила первая и крикнула Аладдину:

— О милый мой, приходи скорей! Приходи скорей! Служанка моя сейчас отворит тебе потайную дверь! Ты можешь подняться сюда, ничего не опасаясь. Проклятый волшебник теперь в отсутствии!

И когда служанка отворила ему потайную дверь, Аладдин поднялся в комнату супруги своей и принял ее в свои объятия. И обнимались они, пьянея от радости, плача и смеясь в одно и то же время. А когда немного успокоились, то сели рядом, и Аладдин сказал супруге своей:

— О Бадрульбудур, прежде всего хочу спросить тебя, что сталось с медной лампой, которую оставил я в своей комнате, на табурете, перед тем как уехал на охоту?

А Бадрульбудур воскликнула:

— Ах, милый мой, именно эта лампа и есть причина нашего несчастья! Но все произошло только по моей вине!

И рассказала она Аладдину обо всем, что случилось во дворце во время его отсутствия, и как, желая посмеяться над глупостью продавца ламп, она променяла стоявшую на табурете лампу на новую, и рассказала она все, что затем последовало, и не забыла ни одной мелочи. Но повторять все это нет надобности. И закончила она свой рассказ, говоря:

— И только после перенесения моего сюда вместе с дворцом проклятый колдун открыл мне, что силою колдовства и при помощи свойств лампы, которую я променяла на новую, ему удалось отнять меня у тебя, чтобы самому обладать мною. И сказал он мне, что он магрибинец и что мы в его крае, в Магрибе.

Тогда, не сделав ей ни малейшего упрека, Аладдин спросил у нее:

— А чего же хочет от тебя этот проклятый?

Она сказала:

— Каждый день, и не более одного раза в день, он приходит ко мне и всячески старается соблазнить меня. А так как он необыкновенно хитрый, то, чтобы побороть мой отпор, он не переставал уверять, что султан велел отрубить тебе голову, как обманщику, и что ты сын бедняков, сын жалкого портного по имени Мустафа, и что ты обязан ему, колдуну, и своим богатством, и всеми почестями, которых добился. Но до сих пор он видел от меня одно презрение, и постоянно отворачивала я от него лицо свое. И каждый раз уходил он от меня повесив нос. И каждый раз боялась я, что он прибегнет к насилию. Но ты здесь, слава Аллаху!

Аладдин же сказал ей:

— Скажи мне, о Бадрульбудур, не знаешь ли, в каком месте дворца спрятана лампа, которую удалось похитить у меня этому проклятому магрибинцу?

Она ответила:

— Он никогда не оставляет ее во дворце, но всегда держит ее у себя за пазухой. Сколько раз он вынимал ее при мне, чтобы похвалиться своей победой!

Тогда Аладдин сказал ей:

— Хорошо. Но клянусь твоею жизнью, не долго будет он ее показывать! — А потом прибавил: — Я знаю, каким способом может быть наказан наш коварный враг. С этою целью я попрошу тебя оставить меня на минуту одного в этой комнате. Я позову тебя, когда придет время.

Бадрульбудур вышла из залы и присоединилась к своим служанкам.

Тогда Аладдин потер волшебное кольцо, которое носил на пальце, и сказал явившемуся джинну:

— О джинн — слуга кольца, — известны ли тебе сорта сонных порошков?

Тот ответил:

— Именно это я знаю лучше всего!

Аладдин оказал:

— Если так, приказываю тебе принести мне унцию критского банжа, один прием которого способен свалить слона!

Джинн исчез, но минуту спустя он вернулся, держа в руке маленький футляр, который вручил Аладдину, говоря:

— Вот, о господин кольца, критский банж самого высокого качества! — и исчез.

Тогда Аладдин позвал жену свою Бадрульбудур и сказал ей:

— О госпожа моя Бадрульбудур, если хочешь, чтобы мы одержали верх над этим проклятым магрибинцем, тебе стоит только последовать моему совету. Время не терпит, так как, по твоим словам, магрибинец должен скоро прийти сюда, и он будет стараться соблазнить тебя. И вот что тебе придется сделать. Ты сделаешь то-то и то-то и скажешь ему то-то и то-то.

И долго учил он ее, как должна она поступать с волшебником. И прибавил:

— Я спрячусь вот в этот шкаф. Выйду же из него, когда наступит для того час!

И отдал он ей коробочку с банжем, говоря:

— Не забудь о способе, о котором я тебе говорил!

И расстался он с ней и заперся в шкафу.

Тогда Бадрульбудур, несмотря на отвращение, которое внушала предстоявшая ей роль, не захотела упускать случая отомстить чародею и принялась исполнять наставления супруга своего Аладдина. Она приказала служанкам своим причесать себя самым подходящим к ее лучезарному лицу образом и велела подать себе прекраснейшее из платьев своего гардероба. Затем стянула она свой стан золотым, украшенным бриллиантами поясом, украсила шею ожерельем из благородных и одинаковой величины жемчужин, из которых только одна была больше остальных (величиною с грецкий орех) и находилась в середине; на руки и на ноги она надела золотые браслеты, драгоценные камни которых дивно сочетались своими цветами с красками остального наряда. И, обрызганная духами, подобная прекраснейшей из гурий и блистающая больше самой блестящей из цариц и султанш, она с умилением посмотрела на себя в зеркало, между тем как служанки громко восхищались ее красотой и дивились ей. И в небрежной позе легла она на подушки в ожидании волшебника.

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМИДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И легла в небрежной позе на подушки в ожидании волшебника.

В назначенный час он не замедлил явиться. Против своего обыкновения, дочь султана встала в знак уважения к нему и с улыбкой пригласила его сесть возле нее на софу. Взволнованный таким приемом, магрибинец, ослепленный блеском глядевших на него прекрасных глаз и дивной красотой, из вежливости и почтительности сел только на край софы. А красавица, продолжая улыбаться, сказала ему:

— О господин мой, не удивляйся такой перемене во мне; я по природе своей нисколько не склонна к печали, и мой веселый нрав в конце концов взял верх над моей тревогой и грустью. К тому же я размышляла о словах твоих относительно супруга моего Аладдина и теперь совершенно уверена, что вследствие гнева отца моего Аладдина уже нет в живых. Что предначертано, то должно свершиться! Ни слезы мои, ни мое сожаление не могут возвратить к жизни мертвеца. Вот почему я решила осушить слезы свои, забыть печаль и не отвергать более твоего внимания и расположения ко мне. Такова причина перемены в моем расположении духа! — А затем она прибавила: — Но я еще не предлагала тебе прохладительные напитки в знак дружбы!

И встала она во всем сиянии ослепительной красоты своей и направилась к большому табурету, на котором стоял поднос с винами и шербетами, и, позвав одну из прислужниц, чтобы она подала поднос, сама ловким движением бросила щепоть критского банжа в золотой кубок, стоявший на подносе. И магрибинец не знал, уж как и благодарить ее за такие милости. И когда служанка подала поднос со шербетом, он взял кубок и сказал Бадрульбудур:

— О царевна, как бы ни был прелестен этот напиток, он не мог бы освежить меня так, как улыбка глаз твоих!

И, произнеся эти слова, он приблизил кубок к губам своим и сразу осушил его. Но в тот же миг покатился он к ногам Бадрульбудур головой вперед.

Услыхав шум от его падения, Аладдин издал громкий крик торжества, вышел из шкафа и подбежал к недвижимому телу врага своего. И бросился он на него и, распахнув верхнюю часть его одежды, вынул спрятанную там лампу. И обратился он к Бадрульбудур, которая с беспредельной радостью подбежала обнять его, и сказал ей:

— Прошу тебя еще раз оставить меня одного! Нужно, чтобы все было кончено сегодня же!

И когда Бадрульбудур удалилась, он потер лампу в хорошо известном ему месте — и тотчас же явился джинн, который после обычной формулы стал ждать приказаний. Аладдин же сказал ему:

— О джинн — слуга лампы, — приказываю тебе в силу свойств лампы перенести этот дворец со всем в нем заключающимся в столицу Китайского царства, и именно в то место, с которого ты похитил его и принес сюда! И сделай так, чтобы это перенесение совершилось без малейших препятствий и толчков!

А дух ответил:

— Слышать — значит и повиноваться! — и исчез.

И в мгновение ока совершилось перенесение, так что никто и не почувствовал; дворец только слегка покачнулся два раза: один при отбытии, а другой — когда прибыл на место.

Тогда Аладдин, убедившись, что дворец действительно прибыл и поставлен против дворца султана, на том месте, где и раньше стоял, пошел к супруге своей Бадрульбудур, много целовал ее и сказал:

— Вот мы и приехали в город отца твоего! Но так как теперь уже ночь, то лучше объявить султану о нашем возвращении завтра утром. Теперь же будем думать только о нашем торжестве и радоваться ему и нашему свиданию, о Бадрульбудур!

А так как Аладдин со вчерашнего дня ничего не ел, то они велели слугам подать себе сытный ужин в зале с девяноста девятью окнами. Затем в наслаждениях счастливо провели они вместе эту ночь.

На другое утро султан, по обыкновению, вышел из дворца, чтобы идти оплакивать дочь свою на то место, где думал найти одни ямы из-под фундамента ее дворца. Печально взглянул он в ту сторону и остолбенел от удивления, увидев, что на площади снова стоит великолепный дворец и нет больше пустыря. И подумалось ему сперва, что это мираж или призрак, вызванный его встревоженным умом, и несколько раз протер он себе глаза. Но так как видение не исчезало, он перестал сомневаться в его действительности, и, забыв о своем султанском достоинстве, побежал, размахивая руками, крича от радости, толкая стражников и привратников, и взбежал одним духом на алебастровую лестницу, несмотря на свои преклонные лета, и вбежал в залу под хрустальным куполом и с девяноста девятью окнами, где, улыбаясь, ждали его Аладдин и Бадрульбудур. И, увидев его, они оба поднялись и побежали ему навстречу. И обнял султан дочь свою, проливая слезы радости, с бесконечным умилением; и она также.

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И обнял султан дочь свою, проливая слезы радости, с бесконечным умилением; и она также. И когда наконец в состоянии был открыть рот и заговорить, он сказал:

— О дочь моя, с удивлением вижу, что лицо твое нисколько не изменилось и не пожелтело с того дня, как я видел тебя в последний раз. Но, о дочь моего сердца, ты ведь должна была сильно страдать во время разлуки нашей, и, вероятно, ты была страшно напугана и встревожена, когда тебя вместе со всем дворцом перенесли в другое место?! Я сам при мысли об этом дрожу от страха!

Поспеши же, о дочь моя, объяснить причину, почему так мало изменилось лицо твое, и расскажи, ничего не скрывая, обо всем от начала и до конца!

И Бадрульбудур ответила:

— О отец мой, знай, что если я так мало изменилась в лице и так мало пожелтела кожа моя, то это потому, что я успела восстановить то, что потеряла во время разлуки моей с тобою и супругом моим Аладдином. Радость свидания с вами обоими возвратила свежесть лицу моему. Но я много страдала и много плакала как потому, что была лишена вашей ласки, так и потому, что подпала под власть этого проклятого магрибского волшебника, который был причиной всего, что случилось со мною, говорил не нравившиеся мне речи и, похитив меня, желал еще и соблазнить меня. Но всему виной моя опрометчивость, побудившая меня уступить другому то, что мне не принадлежало.

И рассказала она отцу без перерыва все свое приключение, не пропуская и не забывая ни одной подробности. Но повторять все это нет надобности. И когда она закончила, Аладдин, не открывавший до сих пор рта, повернулся к султану, повергнутому в величайшее изумление, и указал ему на лежавшее за занавесом бездыханное тело волшебника, лицо которого совершенно почернело от приема сильной дозы банжа, и сказал он султану:

— Вот обманщик и настоящий виновник наших бывших несчастий и моей опалы! Но Аллах наказал его!

При виде этого султан вполне убедился в невиновности Аладдина, обнял его с большою нежностью, прижал к груди своей и сказал ему:

— О сын мой Аладдин, не осуждай меня слишком строго за мое отношение к тебе и прости меня за дурное обращение с тобой! Я немножко заслуживаю прощения твоего по причине привязанности моей к единственной дочери моей Бадрульбудур и потому, что ты знаешь, как полно нежности сердце отца; я же предпочел бы потерять все мое царство, лишь бы не упал волос с головы моей возлюбленной дочери!

И Аладдин ответил:

— Это правда, о отец Бадрульбудур, ты заслуживаешь прощения! Только любовь к дочери, которую ты почитал погибшей по моей вине, заставила тебя поторопиться с моим наказанием. Я не имею права упрекать тебя в чем бы то ни было. Я сам должен был предупредить коварные замыслы гнусного волшебника и оградить себя от них. Ты только тогда оценишь вполне его злобу, когда я в свободную минуту расскажу тебе всю историю моего знакомства с ним.

Султан еще раз обнял Аладдина и сказал ему:

— Конечно! О Аладдин, ты непременно и поскорее должен найти время и рассказать мне все! А пока мы должны прежде всего избавиться от вида проклятого тела, лежащего бездыханным у ног наших, и вместе порадоваться твоей победе!

Аладдин приказал своим молодым джиннам унести тело магрибинца и сжечь его посреди площади на подстилке из навоза, а прах бросить в яму для нечистот. Все это было исполнено в точности в присутствии жителей целого города, радовавшихся заслуженной каре и возвращению Аладдину милости султана.

После этого султан велел глашатаям, сопровождаемым музыкантами, игравшими на кларнетах, кимвалах и барабанах, объявить, что дает свободу заключенным в знак всеобщей радости; и велел он раздать много денег бедным и нуждающимся. А вечером приказал осветить весь город, а также дворец Аладдина и Бадрульбудур.

Таким образом Аладдин благодаря пребывавшему на нем благословению вторично избежал смерти. И это благословение должно было и в третий раз спасти его, как мы то увидим, о слушатели мои!

Действительно, уже несколько месяцев прошло со времени возвращения Аладдина, и жил он со своею супругой под зорким и нежным наблюдением матери своей, которая превратилась в почтенную и величественную даму, но совершенно лишенную надменности и высокомерия. И жили они счастливой и безмятежною жизнью. Но вот однажды, когда супруга Аладдина вошла в залу с хрустальным куполом, где он обыкновенно сидел, чтобы любоваться садами, он заметил, что лицо ее печально и бледно. И подошла она к нему и сказала:

— О господин мой! Аллах, осыпавший нас обоих дарами Своими, до сих пор отказывает нам в утешении иметь ребенка. Мы уже давно женаты, а в моих внутренностях не зарождается новая жизнь. Я пришла умолять тебя, чтобы ты позволил мне призвать во дворец святую старуху по имени Фатьма, прибывшую в город несколько дней тому назад; все почитают ее за удивительные исцеления и умение лечить, а также за то, что одним прикосновением рук своих избавляет она женщин от бесплодия!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Я пришла умолять тебя, чтобы ты позволил мне призвать во дворец святую старуху по имени Фатьма, прибывшую в город несколько дней тому назад; все почитают ее за удивительные исцеления и умение лечить, а также за то, что одним прикосновением рук своих избавляет она женщин от бесплодия!

Аладдин, не желая противиться супруге своей Бадрульбудур, охотно согласился исполнить ее просьбу и приказал четырем евнухам идти в город разыскать святую старуху и привести ее во дворец. Евнухи исполнили приказание и не замедлили возвратиться вместе со святой старухой, лицо которой было густо завешено покрывалом, а вокруг шеи в три ряда обмотаны были четки, длинные концы которых свисали до пояса. В руке держала она длинную палку, на которую опиралась, как человек, удрученный годами и подвижническою жизнью. Как только увидела ее Бадрульбудур, сейчас же поспешила ей навстречу, набожно поцеловала у нее руку и попросила благословения. И старуха проникновенным голосом призвала на нее благословение Аллаха и милость Его, и молилась она за нее долгой молитвой, прося Аллаха продлить и увеличить ее счастье и благоденствие и исполнить малейшие ее желания. И Бадрульбудур пригласила ее сесть на почетное место, на софу, и сказала ей:

— О святая Аллаха, благодарю тебя за твои молитвы и пожелания! А так как я знаю, что Аллах ни в чем тебе не откажет, то надеюсь при твоем ходатайстве получить от Его милости то, что составляет самое заветное желание души моей!

И святая ответила:

— Я смиреннейшее из созданий Аллаха! Но Он всемогущ и многомилостив! Не бойся же, о госпожа моя Бадрульбудур, выразить то, чего желает душа твоя!

Бадрульбудур сильно покраснела и, понизив голос, горячо сказала:

— О святая Аллаха, я прошу Его даровать мне ребенка! Скажи, что должна я для этого сделать, какие добрые дела, какие благодеяния совершить, чтобы заслужить такую милость! Я готова на все, лишь бы получить благо, которое для меня дороже жизни! И чтобы отблагодарить тебя, я дам тебе все, чего ты могла бы пожелать, не для себя, так как я знаю, что ты, мать наша, не нуждаешься в том, что нужно слабым созданиям, а для бедных и несчастных!

При этих словах глаза святой, остававшиеся до этих пор опущенными, открылись и засверкали необычайным светом сквозь покрывало, и все лицо ее как будто осветилось изнутри, а все черты ее выразили восторг и ликование. Она посмотрела с минуту на Бадрульбудур, не произнося ни единого слова; потом протянула руки и возложила их на ее голову, шевеля губами, словно молясь про себя, и наконец сказала:

— О дочь моя, о госпожа моя Бадрульбудур, святые Аллаха только что указали мне несомненный способ к тому, чтобы зародилась новая жизнь в твоих внутренностях! Но мне кажется, о дочь моя, что этот способ труден и даже невозможен, так как требует сверхъестественной силы и храбрости!

Тогда Бадрульбудур, услышав эти слова, уже не в силах была более сдерживать свое волнение, бросилась к ногам старухи и, обнимая ее колени, сказала:

— Молю тебя, о мать наша, укажи мне способ, каков бы он ни был! Нет ничего невозможного для супруга моего, эмира Аладдина! Говори, или я умру у ног твоих от подавленного желания!

Тогда святая подняла вверх указательный палец и сказала:

— Дочь моя, для того чтобы ты избавилась от бесплодия, необходимо привесить к хрустальному куполу этой залы яйцо птицы Рух, живущей на высочайшей из вершин Кавказа. И по мере того как ты будешь смотреть на это яйцо (так долго, как только можешь, целыми днями), внутреннее устройство твоего тела видоизменится и оживит в тебе материнство! Вот что я имела сказать тебе, дочь моя!

Бадрульбудур воскликнула на это:

— Клянусь жизнью, о мать моя, я не знаю, что это за птица Рух, и я никогда не видала ее яиц, но я уверена, что Аладдин может достать их, хотя бы гнездо с ними находилось на высочайшей вершине Кавказа!

Потом захотела она задержать старуху, собиравшуюся уже уходить, но та сказала ей:

— Нет, дочь моя, отпусти меня теперь, так как я должна идти облегчать несчастья и печали еще более тяжкие, чем твоя печаль. Но завтра — иншаллах! — я сама приду к тебе осведомиться о твоем здоровье, которое для меня драгоценно!

И, несмотря на все усилия и мольбы преисполненной благодарности Бадрульбудур, желавшей подарить ей несколько дорогих ожерелий и других драгоценностей, старуха не захотела оставаться во дворце ни минуты долее и ушла так же, как и пришла, отказавшись от подарков.

Спустя несколько минут после ухода святой Аладдин вернулся к своей супруге и нежно обнял ее, как это всегда делал после того, как отлучался хотя бы и на самое короткое время; но она показалась ему рассеянной и чем-то озабоченной, и с тревогой в душе спросил он ее о причине.

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

Но она показалась ему рассеянной и чем-то озабоченной, и с тревогой в душе спросил он ее о причине.

Тогда Сетт Бадрульбудур, не переводя дух, сказала ему:

— Я непременно умру, если не получу как можно скорее яйца птицы Рух, живущей на самой высокой из вершин Кавказа!

Аладдин рассмеялся на это и сказал:

— Клянусь Аллахом, о госпожа моя Бадрульбудур, если только это требуется, чтобы помешать тебе умереть, то осуши глаза свои! Но скажи мне, чтобы я знал, на что тебе нужно яйцо этой птицы?

И Бадрульбудур отвечала:

— Это посоветовала мне святая старуха как самое действенное средство от бесплодия женщин. И я хочу иметь такое яйцо, чтобы привесить его к хрустальному своду залы с девяноста девятью окнами!

Аладдин ответил:

— Клянусь головой и глазами моими, о госпожа моя Бадрульбудур, у тебя сейчас же будет яйцо птицы Рух!

И ушел он от жены и заперся в своей комнате. И вытащил он из-за пазухи волшебную лампу, которую постоянно держал при себе со времени ужасной опасности, которой подвергся из-за своей неосмотрительности. И в тот же миг явился к нему за приказаниями джинн.

Аладдин же сказал ему:

— О добрейший джинн, повинующийся мне благодаря свойствам лампы, прошу тебя принести мне сейчас же, чтобы привесить к хрустальному своду купола, гигантское яйцо птицы Рух, обитающей на высочайшей из вершин Кавказа!

Не успел Аладдин произнести эти слова, как джинн — слуга лампы — весь скорчился в страшной судороге, глаза его засверкали, и крикнул он Аладдину таким ужасным голосом, что весь дворец потрясен был до самого основания, а Аладдин полетел, как камень из пращи, и ударился об стену так, что свету невзвидел. Джинн громовым голосом закричал ему:

— Презренный сын Адама, что осмелился ты требовать? О неблагодарнейший из людей низкого звания, после всех оказанных тебе мною услуг, после всего выказанного мной усердия и послушания ты не постыдился приказать мне идти за сыном моего высочайшего главы и господина Руха, чтобы привесить его к своду твоего дворца! Разве не знаешь ты, безрассудный, что и я, и лампа, и духи — слуги лампы — все мы рабы великого Руха, отца яиц? Счастлив ты, что тебя ограждает моя госпожа, лампа, и что носишь на пальце кольцо, преисполненное благодатных свойств! Иначе пропал бы ты совсем!

Аладдин стоял ошеломленный и отупевший, прижавшись к стене, и сказал он:

— О джинн — слуга лампы, — клянусь Аллахом! Не от меня исходит это требование, оно внушено супруге моей Бадрульбудур святой старухой, матерью плодородия и целительницею бесплодия!

Тогда джинн внезапно успокоился, заговорил своим обычным голосом и сказал ему:

— Ах, я не знал этого! Так вот как?! Значит, от этого существа исходит покушение! Счастлив ты, Аладдин, что не участвуешь в этом! Знай, что этим способом хотели твоей гибели, гибели жены твоей и разрушения твоего дворца! Особа, которую ты называешь святой старухой, не святая и не старуха, а переодетый женщиной мужчина. И человек этот — не кто иной, как родной брат магрибинца, твоего уничтоженного врага. И похож он на своего брата, как одна половинка боба на другую. И справедлива пословица: «Меньшой щенок сквернее старшего», так как собачий род чем дальше, тем больше вырождается! И этот новый неизвестный тебе враг еще искуснее в деле колдовства и еще коварнее своего старшего брата. Когда он узнал при помощи землегадания, что ты убил его брата и сжег труп его по приказанию султана, отца жены твоей Бадрульбудур, он решил отомстить вам всем и пришел сюда из Магриба переодетый святой старухой, чтобы проникнуть в этот дворец. И удалось ему пробраться сюда и внушить жене твоей это зловредное требование, являющееся опаснейшим покушением на моего главного господина, Руха! Предупреждаю тебя о его коварных планах для того, чтобы ты мог оградить себя. Уассалам!

И, проговорив все это, джинн исчез.

Тогда Аладдин, вне себя от гнева, поспешил в залу с девяноста девятью окнами, к супруге своей Бадрульбудур. И, ничего не открывая ей из того, что только что сообщил ему джинн, сказал ей:

— О Бадрульбудур, глазок мой! Прежде нежели принесут сюда яйцо Руха, мне необходимо выслушать своими ушами святую старуху, которая посоветовала тебе это средство. Поэтому прошу тебя послать за ней как можно скорее, и, в то время как я буду стоять за занавесом, вели ей повторить ее совет под предлогом, что ты плохо запомнила его.

Бадрульбудур ответила:

— Клянусь головою и глазами!

И сейчас же послала она за старухой.

И вот когда она пришла в залу под хрустальным куполом и, не снимая покрывала своего, подошла к Бадрульбудур…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Когда она подошла к Бадрульбудур, Аладдин выскочил из того места, где спрятался, бросился на нее и, прежде чем успела она сказать: «Бем!», одним ударом снес ей голову с плеч!

При виде этого Бадрульбудур в страшнейшем испуге воскликнула:

— О господин мой, какой ужас!

Но Аладдин только улыбнулся и вместо всякого ответа нагнулся, взял за чуб отрубленную голову и показал ее Бадрульбудур. И, остолбенев от удивления, увидела она, что голова вся обрита, как у мужчины, за исключением чуба посредине, а лицо обросло большой бородой. И, желая поскорее успокоить ее, Аладдин рассказал ей всю правду о мнимой Фатьме, мнимой святой и мнимой старухе. И сказал в заключение:

— О Бадрульбудур, возблагодарим Аллаха, навсегда избавившего нас от врагов наших!

И бросились они в объятия друг к другу, благодаря Аллаха за милости Его.

И с тех пор жили они счастливо вместе с доброй старухой, матерью Аладдина, и султаном, отцом Бадрульбудур. И родились у них дети, прекрасные, как луны. И после смерти султана Аладдин вступил на престол Китайского царства. И ничто не нарушало их счастья до неизбежного появления разрушительницы наслаждений и разлучницы друзей — смерти.

И, рассказав эту историю, Шахерезада сказала:

— Вот все, благословенный царь, что знаю я об Аладдине и волшебной лампе! Но Аллаху все лучше известно!

А царь Шахрияр сказал:

— Этот рассказ восхитителен, Шахерезада. Но он весьма удивляет меня своею скромностью.

Шахерезада же сказала:

— В таком случае, о царь, позволь рабе твоей Шахерезаде рассказать тебе о Камаре и сведущей Халиме.

А царь Шахрияр воскликнул:

— Разумеется, Шахерезада!

Но она улыбнулась и ответила:

— Да, о царь! Но прежде всего, чтобы открыть тебе значение дивной добродетели, именуемой терпением, и заставить тебя ждать, не гневаясь на слугу твою, блаженной участи, предназначенной Аллахом твоему роду и при моем посредстве, я сейчас расскажу тебе о том, что передали нам наши отцы, древние, — о способе приобрести истинное знание жизни.

Царь же сказал:

— О дочь визиря моего, поспеши указать мне способ такого приобретения. Но, о Шахерезада, какую же участь предназначает мне Аллах через твое посредство, коль скоро я не имею потомства?

А Шахерезада ответила:

— Позволь, о царь, слуге твоей ничего пока не говорить тебе о том, что таинственно совершилось в те двадцать ночей молчания, которые ты милостиво даровал мне, чтобы я могла отдохнуть по случаю моего нездоровья, и во время которых служанка твоя узнала о готовящейся для тебя блестящей судьбе!

И, ничего не прибавив по этому поводу, дочь визиря Шахерезада сказала:

^{И с тех пор жили они счастливо вместе с доброй старухой, матерью Аладдина, и султаном, отцом Бадрульбудур. И родились у них дети, прекрасные, как луны.}